Роберт Чамберс

Король в Желтом

Перевод с английского К. В. Воронцовой

В оформлении обложки использована иллюстрация Роберта Чамберса

Серия «Horror Story: Библиотека Лавкрафта»

© Воронцова К. В., перевод на русский язык, послесловие, 2021

© Алексей Лотерман, вступительная статья, 2021

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

* * *

Под маской Короля

Камилла: Вы, господин, должны снять маску.

Незнакомец: В самом деле?

Кассильда: В самом деле, пришло время…

«Король в Желтом». Акт 1, Сцена 2.

Роберт Уильям Чамберс (Robert William Chambers) родился 26 мая 1865 года в Бруклине, в семье юриста Уильяма Чамберса и Кэролайн Смит Боутон, происходившей из потомков Роджера Уильямса, изгнанного за ересь из штата Массачусетс и основавшего город Провиденс. Он получил образование в бруклинском Политехническом институте, но, проявляя сильную тягу к искусству, вступил в Лигу студентов-художников Нью-Йорка, а затем в 1886 году отправился во Францию, где поселился в Латинском квартале Парижа, продолжив обучение в Школе изящных искусств и Академии Жюлиана. Работы молодого художника имели определенный успех и выставлялись на престижном парижском Салоне 1889 года, принеся ему некоторую известность. После возвращения на родину в 1893 году Чамберс открыл небольшую студию и продолжил заниматься живописью, продавая свои иллюстрации еженедельникам «Vogue», «Truth» и «Life», а затем и вовсе устроился корреспондентом в одну из нью-йоркских газет.

Но уже в следующем 1894 году Чамберс издал свой дебютный мелодраматический роман «В квартале» («In the Quarter»), основанный на его воспоминаниях о студенческих деньках и посвященный жизни художников Латинского квартала, их взлетам и падениям, отношениям и судьбам. Опубликованный анонимно, роман не принес ни известности, ни денег, но был встречен читателями и критиками довольно тепло, что воодушевило начинающего автора, и из-под его пера начали выходить уже целые сборники рассказов, наиболее примечательные из которых: «Создатель Лун» («The Maker of Moons», 1896), «Тайна выбора» («The Mystery of Choice», 1897), «В поисках неизвестного» («In Search of the Unknown», 1904), «Искатель потерянных людей» («The Tracer of Lost Persons», 1906), «Небесное древо» (The Tree of Heaven, 1907), «Полиция!!!» («Police!!!», 1915), «Темная звезда» («The Dark Star», 1917), «Губитель душ» («Slayer of Souls», 1920) и многие другие.

Чамберс публиковал по одной, а то и несколько книг в год. Он работал каждый день и писал о том, что было интересно ему и его читателям, – в общем, на темы, волновавшие часть общества. Он наполнял свои истории элементами романтики, юмора, приключений, детектива, фантастики и истории, добавляя яркие описания природы Бретани и лесов штата Нью-Йорк, охоты и рыбалки, беззаботной жизни молодых аристократов и влюбленных в них хорошеньких девушек – всего того, что так любил и чем жил. После рождения сына в 1899 году Чамберс обратился к детской литературе, издав в период в 1902–1907 годов шесть сборников рассказов, а погрузившись с головой в светскую суету, он принялся сочинять пресловутые светские романы. В то же время Чамберс пробовал свои силы в драматургии, начав с либретто «Ведьма Эллангована» («The Witch of Elliangowan») по роману Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг, или Астролог» («Guy Mannering or The Astrologer», 1815) для постановки на сцене бродвейского «Театра Дейлис» в 1897 году. Пьеса имела успех у публики, и, воодушевленный открывшимися перспективами, Чамберс продолжил работу, но его начавшуюся карьеру прервала смерть директора театра Джона Августина Дейли. Бросив драматургию, он вернулся к ней лишь в 1913 году с либретто для оперы «Иола» («Iole») по своему одноименному роману 1905 года, а в 1918 году занялся работой в кинематографе и спустя пару лет совместно с продюсером Мессмором Кендаллом основал киностудию.

На протяжении всей своей жизни Чамберс оставался одним из самых известных авторов Америки, его новые книги выходили по нескольку раз в год и разлетались с полок магазинов столь стремительно, что вызывали зависть менее популярных писателей и раздражение литературных критиков. Рассказы Чамберса публиковались в журналах целыми сериями, а некоторые романы становились бестселлерами и издавались сотнями тысяч экземпляров; в конечном счете его библиография составила более восьми десятков томов. Роберт Чамберс скончался на 68-м году жизни 16 декабря 1933 года и был погребен под старым дубом возле семейного поместья в Броадальбин, а затем перезахоронен на Мейфилдском кладбище, где покоились его родители, а после упокоились и жена Элси Вон Моллер с единственным сыном Робертом Хастедом. Оставшийся так и не законченным последний роман «Дым битвы» («Smoke ofBattle», 1934) был доработан Рупертом Хьюзом, близким другом, редактором, критиком и в какой-то мере единственным биографом Чамберса.

Но как ни парадоксально, столь плодотворный писатель мог быть совершенно забыт, если бы не его первый сборник рассказов «Король в Желтом» («The King in Yellow»), изданный в 1895 году. Именно эта книга, посвященная любви и безумию, принесла Чамберсу не столько прижизненную, сколько посмертную известность, оказавшись настоящей ранней жемчужиной его творчества. Из вошедших в нее десяти историй, четыре последние продолжили мотивы «В квартале», повествуя о жизни художников и связывая их судьбы с той или иной улицей Парижа: «Улица Четырех Ветров» («The Street ofthe Four Winds») – о художнике, в чью студию приходит кошка, которая затем приводит его к своей хозяйке; «Улица Первого Снаряда» («The Street of the First Shell») – о студентах Латинского квартала, пытающихся пережить осаду Парижа франко-прусскими войсками; «Улица Богоматери Полей» («The Street of Our Lady of the Fields») – о настоящей любви, побеждающей общественные предрассудки; «Рю Баррэ» («Rue Barree») – о загадочной и неприступной девушке с вечно перекрытой улицы. Им предшествуют небольшая мистическая баллада «Мадемуазель д’Ис» («The Demoiselle d’Ys»), о путешественнике, заблудившемся в бретонских пустошах и во времени, и стихотворения в прозе «Рай пророков» («The Prophets’ Paradise») – аллегорические сценки по мотивам остальных текстов, вошедших в сборник.

Но только четыре первых рассказа «Короля в Желтом» объединены темой загадочной и сводящей с ума пьесы, давшей название самому сборнику: «Реставратор репутаций» («The Repairer of Reputations»), рассказывающий о человеке, убежденном, что является наследником Короля в Желтом; «Маска» («The Mask») – о любовном треугольнике между художником, натурщицей и скульптором, открывшим химический состав, способный превращать живую материю в мрамор; «Во дворе Дракона» («In the Court ofthe Dragon») – об архитекторе, преследуемом церковным органистом и своим прошлым; «Желтый Знак» («The Yellow Sign») – о художнике и его натурщице, мучающихся кошмарами, в которых присутствует жуткий, похожий на раздувшегося могильного червя церковный сторож. Именно в этих историях Чамберс упоминает город-призрак Каркозу, звезды Гиад и Альдебаран, имена Алара, Хали и Хастура: это последнее в одном случае выступает в качестве титула или имени человека, в другом – как топоним, а в третьем – как название некоего небесного тела. Все эти имена и названия Чамберс заимствует из творчества великого американского писателя Амброза Бирса, в частности, из рассказов «Житель Каркозы» («An Inhabitant Of Carcosa», 1886), повествующем о населенных призраками прошлого руинах когда-то величественного города, и «Пастух Гаита» («HaÏta. The Shepherd», 1891) – о юном пастушке, который ежедневно возносит смиренные молитвы богу Хастуру, дарящему ему свое покровительство и мимолетное мгновение счастья. Но Чамберс не просто заимствовал эти образы, мотивы, имена и названия: он создал с их помощью невероятно сильную атмосферу тайны; здесь решаются судьбы его персонажей. Используя литературный прием «ненадежного рассказчика», усиленный моментом недосказанности, Чамберсу удалось мастерски размыть грань между действительностью и фантастическими видениями, порожденными болезненным сознанием, позволяя самому читателю ощутить то тяготящее состояние, которое возникает у героев сборника после прочтения проклятой пьесы.

В «отрывках» самой пьесы, которые Чамберс приводит в сборнике, можно заметить сильное влияние мотивов и символов рассказа Эдгара По «Маска Красной Смерти» («The Masque ofthe Red Death»), написанного в 1842 году. Облик Короля в желтых изорванных одеяниях и бледной маске, несомненно, берет свое начало в образе Красной Смерти, предстающей перед принцем Просперо в виде закутанного в кровавый саван мертвеца, что предвещает неминуемую погибель всему живому. Чамберс лишь изменил цвет (который он прекрасно чувствовал как художник) – с красного на желтый, цвет королей, солнца и золота, обозначавший болезненность, безумие и упадок, а также олицетворявший «желтые девяностые», как называли во французском искусстве и литературе 1890-х годов эпоху расцвета декадентства.

Во время своей учебы во Франции Чамберс был хорошо знаком с парижскими декадентами, и это отразилось на его первых пробах пера, а также на образе вымышленной пьесы. Особое влияние на него оказало творчество таких известных поэтов и драматургов, как бросившее вызов общественной морали собрания стихотворений Шарля Бодлера «Цветы зла» («Les Fleurs du mal», 1857, с доп. 1868) и «Парижский сплин» («Le Spleen de Paris», 1869); рассказы «Сумасшедший» («Un fou», 1885) и «Письмо безумца» («Lettre d’un fou», 1885), а также повесть «Орля» («Le Horla», 1886, с доп. 1887), написанные Ги де Мопассаном в период, когда им стало овладевать сумасшествие; сатирическая пьеса «Король Убю» («Ubu Roi», 1896) Альфреда Жарри, изложенная по-юношески простым и весьма резким языком и впервые поставленная во второй половине 1890-х; рассказ Марселя Швоба «Король в золотой маске» («Le Roi au masque d’or») из одноименного сборника 1892 года; а также, вероятно, некоторые из «Историй пьющего эфир» («Contes d’un buveur d’ether») опубликованных Жаном Лорреном в 1895 году. Всех этих авторов связывали общее знакомство и реакция публики на их произведения: нападки критиков и запреты на публикацию.

Еще одной знаковой фигурой, оказавшей несомненное влияние на Чамберса, был печально известный эстет и прославленный поэт Оскар Уайльд, сочинивший в 1891 году пьесу «Саломея» («Salomé», 1983). Ее лондонское издание (пьеса была переведена с французского на английский язык) 1894 года, содержащее эротизированные иллюстрации Обри Бердсли, вызвало настоящий скандал и запрет на постановку в театре из-за трактовки Уайльдом библейской истории; автор не просто наделил иудейскую царевну чертами femme fatale, но и сделал ее самостоятельным персонажем и главным действующим лицом пьесы. В истории нападок на «Саломею» сложно не заметить параллелей с тем, как Чамберс описывал запреты и преследования «Короля в Желтом» в своем «Реставраторе репутаций». А в образе вероятного автора проклятой пьесы (все из того же рассказа), вынужденного скрываться под явно вымышленным именем Мистер Уайльд, прослеживается намек на имя и судьбу самого Оскара Уайльда, проведшего последние годы жизни в изгнании, безвестности и бедности под именем Себастьян Мельмот, взятым им из романа Чарльза Метьюрина «Мельмот Скиталец» («Melmoth the Wanderer», 1820).

В разговоре о «Короле в Желтом» следует упомянуть Говарда Лавкрафта, который высоко отзывался о сборнике Чамберса в своем литературоведческом эссе «Сверхъестественный ужас в литературе» («Supernatural Horror in Literature», 1927). Особенно он отметил рассказ «Желтый Знак», который в одном из писем назвал «самым захватывающим произведением Чамберса и вообще одной из величайших странных историй, когда-либо написанных». В другом своем эссе того же года «История „Некрономикона“» («The History ofthe Necronomicon») Лавкрафт связал свой легендарный манускрипт «Некрономикон» и пьесу «Король в Желтом». Для него было очевидно, что образы двух запретных книг, несущих ужас, безумие и даже смерть, имеют общую природу и, пусть этих книг и не существует в действительности, они затрагивают в душе читателей одни и те же тонкие струны страха перед неведомым, истоки которого лежат в глубине человеческого сознания.

Этих небольших упоминаний о Чамберсе в работах Лавкрафта оказалось вполне достаточно, чтобы обеспечить циклу рассказов неугасающее внимание на десятилетия вперед и подлинное бессмертие. «Король в Желтом» оказал определенное влияние как на позднее творчество самого Лавкрафта, так и на произведения множества других известных авторов, среди которых были Мэрион Зиммер Брэдли, Джордж Р. Р. Мартин, Терри Пратчетт и Нил Гейман, Стивен Кинг, Саймон Грин, Кливленд Моффет, Эллен Глазгоу, Рэймонд Чандлер, Сидни Леветт-Йейтс, Гастон Леру, Томас Пинчон и даже Хорхе Луис Борхес. Наконец сборник Чамберса породил целое направление в жанре «странных историй» (weird tales), получивших названия «Цикл Каркозы» («Carcosa Cycle») и «Желтые Мифы» («Yellow Mythos»). В его развитие внесли свой вклад такие писатели, как Август Дерлет, Лин Картер, Джеймс Блиш и Карл Эдвард Вагнер, чьи произведения вошли в «Цикл Хастура» («The Hastur Cycle», 1993) Роберта Прайса: эта книга стала первой в ряду сборников, которые в разное время составляли и издавали Питер Уорти, Д. Дж. Тайрер, Тим Каррэн, Джеймс Чамберс и, в особенности, Джозеф Пульвер. Они собирали сочинения разных авторов, продолживших традиции «Короля в Желтом», – сочинения о всевозможных несчастных, беспечно прочитавших проклятую пьесу и навсегда утративших покой, погрузившись в пучины безумия. Вместе с тем Блиш и Картер, а также другие авторы, среди которых Саймон Бухер-Джонс, Том Ринг, Раймонд Лефебр и прочие писатели-любители, даже попытались воссоздать текст пьесы. Но ни одна из таких реконструкций все же не способна оказать на читателя эффекта, которого удалось добиться Чамберсу окутывающей пьесу атмосферой таинственности и неопределенности.

Литературную и общекультурную значимость «Короля в Желтом», ныне культового произведения, сложно переоценить. Но, несмотря на это, созданный в 90-е годы XIX века цикл рассказов оставался terra incognita для русскоязычной публики вплоть до 90-х годов последующего столетия; только в это время стали появляться первые переводы отдельных рассказов. И вот, наконец, в руках отечественного читателя находится полное издание «Короля в Желтом» на русском языке… Рискнет ли он погрузиться в самые сокровенные глубины декадентского безумия, сокрытого под бледной маской?

Алексей Лотерман

«Король в Желтом»

Посвящается моему брату

Реставратор репутаций

Где в берег мгла волною бьет,

Два солнца тонут, бездна ждет,

Растут лишь тени

В снах Каркозы.

Ткут звезды черные лучи

В круженьи диких лун в ночи,

Страшат сильнее

Сны Каркозы.

Где ветр, сомкнув уста Гиад,

Кричит в лохмотьях Короля,

И смерть немеет

Пред Каркозой.

Пеан души, мой голос мертв,

Неспетый, не исторгнешь слез

Из глаз, ослепших

В снах Каркозы.

Песнь Кассильды. «Король в Желтом».

Акт 1. Сцена 2.

I

«Ne raillons par les fous; leur folie dure plus longtemps que la nôtre… Voilà toute la différence»[1].

К концу 1920 года правительство Соединенных Штатов Америки практически завершило программу, принятую в последние месяцы правления президента Уинтропа. Страна была совершенно спокойна. Каждый знал, как решились вопросы тарифов и занятости. Война с Германией и захват ею островов Самоа не оставили республике видимых шрамов, а временная оккупация Норфолка армией неприятеля забылась вследствие непрестанных морских побед и последующего нелепого положения сил генерала фон Гартенлаубе в штате Нью-Джерси. Кубинские и гавайские капиталовложения окупились на сто процентов, а территория Самоа оправдала затраченные усилия в качестве угольного порта. Страна была превосходно защищена. Каждый прибрежный город имел отличные фортификационные сооружения, армия, организованная по прусской системе, под отеческим взглядом генерального штаба увеличилась до трехсот тысяч человек с территориальным резервом в миллион. Шесть прекрасных эскадр крейсеров и линкоров патрулировали судоходные моря с шести военно-морских баз, оставив столько паровых машин, сколько требовалось для поддержания порядка в домашних водах. Джентльмены с Запада были вынуждены наконец признать, что колледж для дипломатов так же необходим, как и правовые кафедры для юристов, поэтому за границей нас больше не представляли невежественные патриоты. Нация процветала. Чикаго, на миг парализованный после второго великого пожара, восстал из пепла, светлый и царственный, еще прекрасней, чем тот белый, словно игрушечный город, который был построен в 1893-м. Повсюду хорошая архитектура сменила дурную, и даже в Нью-Йорке внезапная тяга к благопристойности смела прочь огромное количество некогда имевших место ужасов. По указу городских властей улицы были расширены, должным образом вымощены и освещены; во множестве сажали деревья и разбивали скверы; почти все эстакады были уничтожены, их заменяли подземные дороги. Здания и казармы нового правительства являли собой прекрасные образцы архитектуры, а длинные каменные набережные, полностью окружавшие остров, превратились в парки, ставшие благословением для горожан. Средства, выделенные на городской театр и оперу, окупились. Национальная Академия дизайна США во многом была похожа на аналогичные европейские институты. Никто не завидовал министру искусств, ни его положению, ни должности. Министру лесного хозяйства и охраны дикой природы стало гораздо легче жить и работать: спасибо новому устройству национальной конной полиции! Последние соглашения с Францией и Англией здорово обогатили нас, а изгнание рожденных за границей евреев стало мерой самосохранения. Контроль иммиграции, учреждение нового независимого негритянского штата Суани, новые законы, касающиеся натурализации, и постепенное усиление исполнительной власти – все это способствовало покою и процветанию народа. Когда правительство решило проблему индейцев и эскадроны их конных разведчиков в национальных костюмах были расформированы на мелкие группы, присоединенные к остаткам полков бывшим военным министром, нация вздохнула с облегчением. Когда после грандиозного конгресса религий фанатизм и нетерпимость были повержены в прах, а доброта и благотворительность стали сближать прежде непримиримые секты, многие думали, что настал золотой век, по крайней мере в Новом Свете, который, как известно, сам по себе есть целый мир.

Но самосохранение – первый закон, и Соединенным Штатам пришлось с бессильной скорбью смотреть, как Германия, Италия, Испания и Бельгия корчились в муках анархии, пока Россия, взирая с Кавказа, унижала и захватывала их, одну за другой.

Лето 1899 года в Нью-Йорке было ознаменовано демонтажем железных дорог на эстакадах. Надолго останется в памяти горожан и лето 1900-го – в том году убрали статую Доджа, а зимой началась агитация за отмену законов, запрещающих самоубийство. Она принесла плоды к апрелю 1920-го, когда первый Правительственный Дворец Смерти открылся на Вашингтон-Сквер.

В тот день я спускался по Мэдисон-авеню от дома доктора Арчера, которого посещал из пустой формальности. После падения с лошади четыре года назад меня время от времени беспокоили боли в затылке и шее, но сейчас их не было уже несколько месяцев, и доктор отослал меня прочь, сказав, что я здоров и больше лечить нечего. Его слова едва ли стоили гонорара: все это я знал и сам, но, несмотря ни на что, не жалел для него денег. Мне вспомнилась ошибка, которую он совершил в первую нашу встречу. Когда меня подняли с мостовой, на которой я лежал без сознания, и кто-то милостиво пустил пулю в голову моей лошади, меня перенесли к доктору Арчеру. Он, провозгласив, что мой мозг поврежден, поместил меня в собственную частную клинику, где я был вынужден лечиться от помешательства. Наконец, он решил, что со мной все в порядке, а я, зная, что мой рассудок так же здрав, как и его, если не более, «оплатил обучение», как он шутливо это называл, и отбыл. Я сказал ему, улыбаясь, что рассчитаюсь с ним за ошибку, а он сердечно рассмеялся и попросил заходить время от времени. Я так и сделал, в надежде свести с ним счеты, но он не дал мне шанса, и я сказал, что подожду.

Падение с лошади, к счастью, не принесло мне вреда. Напротив, оно изменило мой характер к лучшему. Прежде лентяй и прожигатель жизни, я стал активным, энергичным, сдержанным и, помимо прочего – всего прочего, – амбициозным. Лишь одна вещь беспокоила меня. Я смеялся над собственной тревогой, но она не исчезала.

Во время моего выздоровления я купил и впервые прочел «Короля в Желтом». Помню, после первого акта мне стало ясно, что лучше остановиться. Я вскочил и швырнул книгу в камин. Том ударился о каминную решетку и, открывшись, упал на плиту перед ней, застыв в отсветах пламени. Не взгляни я на эпиграф второго акта, я никогда не вернулся бы к «Королю в Желтом», но стоило мне наклониться за ним, как мой взор приковала открытая страница, и с криком ужаса или восторга, столь острого, что он отдавался в каждом нерве, я выхватил книгу из пышущих жаром углей и, дрожа, прокрался в свою спальню, где читал и перечитывал ее, и смеялся, и трясся от ужаса, который и по сей день терзает меня. Вот – источник моей тревоги, ибо я не могу забыть Каркозу, где в небесах висят черные звезды, тени людских мыслей растут в сумерках, а два солнца – два близнеца – тонут в озере Хали. Мой разум навек отравлен воспоминанием о Бледной Маске. Я молю Бога проклясть писателя, как тот проклял наш мир своим прекрасным и дивным творением, ужасающим в своей простоте и неопровержимым в своей истинности – мир, который теперь дрожит перед Королем в Желтом. Когда французское правительство конфисковало тираж перевода, только что прибывшего в Париж, Лондон, конечно, тотчас же захотел его прочесть. Хорошо известно – книга распространялась как лихорадка, из города в город, с континента на континент, запрещенная здесь, конфискованная там, заклейменная прессой и проповедниками, порицаемая даже литературными анархистами. Эти нечестивые страницы не нарушали никаких конкретных законов, не пропагандировали никакой доктрины, не содержали нападок и обвинений. Их нельзя было осудить, согласно любым известным стандартам, но, признавая совершенство «Короля в Желтом», все чувствовали: услышав музыку его сфер, душа не способна ни вынести напряжения, ни насладиться игрой слов, ибо в них таится чистейший яд. Простота и невинность первого акта лишь усиливали грядущий удар, делая его еще ужасней.

На дворе стоял 1920 год, 13 апреля; именно в этот день, насколько я помню, первый правительственный Дворец Смерти открыли на южной стороне Вашингтон-Сквер, между Вустер-стрит и Пятой авеню. Квартал, прежде состоявший из кучки ветхих домишек – кафе и ресторанчиков для иностранцев, – был куплен правительством зимой 1898-го. Французские и итальянские забегаловки были снесены, весь район окружен позолоченной железной оградой и превращен в милый сад с лужайками, цветами и фонтанами. В его центре стояло маленькое белое здание, выполненное в строгом классическом стиле и утопающее в цветах. Шесть ионических колонн поддерживали крышу, входом служила единственная бронзовая дверь. У входа стояли «Мойры» – великолепная мраморная группа, работа молодого американского скульптора Бориса Ивэйна, умершего в Париже в возрасте всего лишь двадцати трех лет.

Открытие было в самом разгаре, когда я пересек Юниверсити Плейс и оказался на площади. Я шел сквозь притихшую толпу, пока на Четвертой улице путь мне не преградил полицейский кордон. Полк американских улан выстроился в каре вокруг Дворца Смерти. На высокой трибуне, обращенной к парку Вашингтона, стоял губернатор Нью-Йорка, за ним – одной большой группой – мэр Нью-Йорка и Бруклина, генеральный инспектор полиции, главнокомандующий войск США полковник Ливингстон, военный помощник президента Соединенных Штатов генерал Блаунт, управляющий островом Говернорс генерал-майор Гамильтон, командующий гарнизоном Нью-Йорка и Бруклина адмирал флота Норт-ривер Блаффби, начальник медицинского управления армии генерал Лэнсфорд, сотрудники национального социального госпиталя, нью-йоркские сенаторы Уайс и Франклин и инспектор общественных работ. Трибуну окружал эскадрон гусар национальной гвардии.

Губернатор отвечал на краткую речь Лэнсфорда. Я слышал его слова:

– Законы, запрещающие суицид и предусматривающие наказание за любую попытку саморазрушения, отменены. Правительство признало право человека на прекращение жизни, которая может стать нестерпимой из-за физических страданий или душевных мук. Мы верим, что общество только выиграет, избавившись от таких людей. С момента принятия этого закона количество самоубийств в Соединенных Штатах не возросло. Ныне правительство постановило открыть Дворцы Смерти во всех городах страны, больших и малых, равно и в сельской местности. Теперь посмотрим, как создания, чьи мрачные ряды день за днем покидают жертвы собственного отчаянья, примут предложенную им руку помощи.

Он помедлил и повернулся к белому зданию. Стояла полная тишина.

– Всякого, кто устал от печалей жизни, здесь ждет безболезненная смерть. Если гибель желанна человеку, он найдет ее за этой дверью. – Затем, резко развернувшись к военному помощнику президента, губернатор сказал: – Объявляю Дворец Смерти открытым. – И, вновь обращаясь к огромной толпе, отчетливо провозгласил: – Жители Нью-Йорка и Соединенных Штатов Америки, как представитель правительства я объявляю Дворец Смерти открытым!

Торжественную тишину прервал резкий выкрик – по команде эскадрон гусар последовал за экипажем губернатора, уланы, растянувшись цепью по Пятой авеню, ждали командующего гарнизоном, конная полиция выстроилась за ними. Я оставил толпу, глазеющую на беломраморный Дворец Смерти, пересек Пятую авеню и зашагал по западной стороне оживленной улицы к Бликер-стрит. Повернув направо, я остановился у грязной лавочки с вывеской:

Хауберк, Оружейник

Я заглянул внутрь и увидел Хауберка, возившегося с чем-то в дальнем уголке маленькой залы. Он поднял глаза и, заметив меня, закричал низким, душевным голосом:

– Входите, мистер Кастейн!

Констанция, его дочь, поднялась мне навстречу, едва я переступил порог, и протянула свою изящную руку, но я видел румянец досады на ее щеках и знал, что она ждала другого Кастейна, моего кузена Луиса. Я улыбнулся ее смущению и похвалил вышивку – знамя, которое она копировала с цветного нагрудника. Старый Хауберк латал помятые поножи каких-то древних доспехов, и тинь, тинь, тинь его молоточка мелодичным звоном разносилось по необычной лавке. Вдруг он отложил инструмент и с секунду возился с гаечным ключом. Мягкий лязг брони отдавался во мне дрожью наслаждения. Я любил музыку, рождавшуюся, когда сталь била о сталь, приглушенные удары деревянного молотка по набедренникам и звон кольчуги. Это была единственная причина, по которой я навещал Хауберка. Он никогда не интересовал меня сам по себе, как и Констанция, исключая тот факт, что они с Луисом любили друг друга. Их связь занимала меня, порой настолько, что я не мог уснуть. Но в глубине души я был уверен: все пройдет должным образом, надо только позаботиться об их будущем так же, как я собирался устроить будущее моего доброго доктора, Джона Арчера. Впрочем, в тот день я ни за что не стал бы утруждать себя визитом к Хауберкам, если бы, напомню, звон молотка не имел надо мной странной власти. Я часами мог сидеть у них и слушать, слушать… Вид одинокого солнечного луча, упавшего на инкрустированную сталь, потрясал меня. Взгляд останавливался, зрачки расширялись от удовольствия, столь сильного, что нервы едва не рвались от напряжения, пока старый оружейник не менял позы, закрывая собой золотое пятно. Тогда, все еще полный тайного трепета, я откидывался назад и вновь слушал, как тряпка – шурх, шурх – стирает ржавчину с заклепок.

Констанция вышивала с пяльцами на коленях, останавливаясь снова и снова, чтобы получше рассмотреть узор на цветном нагруднике из музея Метрополитен.

– Для кого это? – спросил я.

Хауберк объяснил, что помимо ухода за прекрасными доспехами музея – его непосредственной работы – он следит за состоянием нескольких коллекций, принадлежащих богатым любителям. Это – пропавший наголенник знаменитого доспеха, который его клиент нашел в маленькой лавочке в Париже на набережной Орсэ. Он, Хауберк, заключил договор и починил его. Теперь латы собраны полностью. Он отложил молоточек и рассказал мне историю доспеха, менявшего хозяев с 1450 года и наконец приобретенного Томасом Стейнбриджем. Когда его превосходная коллекция была продана, клиент Хауберка купил доспех, и с той поры они искали пропавший наголенник, пока, почти случайно, не обнаружили его в Париже.

– Вы продолжали поиски так настойчиво, не имея ни малейшей уверенности, что этот наголенник еще существует? – с жаром спросил я.

– Конечно, – спокойно отвечал Хауберк.

Только теперь он заинтересовал меня как личность.

– Это принесло вам деньги? – настаивал я.

– Нет, – сказал Хауберк, смеясь, – мне было достаточно удовольствия от самого поиска.

– Вы не стремитесь разбогатеть? – спросил я, улыбаясь.

– Единственное, к чему я стремлюсь, – стать лучшим оружейником в мире, – ответил он вполне серьезно.

Констанция спросила, видел ли я открытие Дворца Смерти. Сама она заметила конницу, поднимавшуюся по Бродвею утром, и мечтала посетить торжество, но ее отец хотел, чтобы она закончила знамя, и ей пришлось остаться дома.

– Вы видели там вашего кузена, мистер Кастейн? – спросила она с едва заметным трепетом нежных ресниц.

– Нет, – беззаботно ответил я. – Полк Луиса сейчас на маневрах в округе Уэстчестер.

Я поднялся, взял шляпу и трость.

– Вы собираетесь подняться наверх и снова навестить этого безумца? – засмеялся старый Хауберк. Если бы он знал, как ненавижу я это слово, то никогда не стал бы использовать его в моем присутствии. Оно пробуждает во мне определенные чувства, о которых я не хочу говорить. Как бы то ни было, я ответил ему тихо:

– Думаю заскочить к мистеру Уайльду на пару секунд.

– Несчастный, – сказала Констанция, качая головой. – Должно быть, трудно жить в одиночестве, год за годом, бедному, искалеченному, почти помешанному. Вы очень добры, мистер Кастейн, что навещаете его так часто.

– Я считаю, он отвратителен, – заметил Хауберк, принимаясь вновь стучать молоточком.

Я слушал золотой звон по пластинкам наголенника, а когда он закончил, ответил:

– Нет. Он не отвратителен и ни в коем случае не безумен. Его разум – дивный дворец, откуда он извлекает сокровища, которые нам придется искать годами.

Хауберк засмеялся.

Я продолжал, немного нетерпеливо:

– Он знает историю как никто другой. Любая мелочь, даже совершенный пустяк, не ускользнет от его взора, его память абсолютна и настолько точна в деталях, что если бы ньюйоркцы знали о существовании подобного человека, то едва ли смогли бы воздать ему должную хвалу.

– Чушь, – пробормотал Хауберк, шаря по полу в поисках упавшей заклепки.

– Неужели? – спросил я, пытаясь справиться с охватившими меня чувствами. – Неужели чушь, когда он говорит, что бедренные щитки и набедренник эмалированных доспехов, известных всему миру как «Гербовые латы Принца», можно найти среди ржавого театрального реквизита, разбитых печей и мусора, которым погнушался бы старьевщик, на чердаке на Пелл-стрит?

Молоточек Хауберка упал на пол, но он поднял его и с полным спокойствием спросил, откуда мне известно, что бедренные щитки и левый набедренник пропали из «Гербовых лат Принца».

– Я не знал ничего, пока мистер Уайльд не упомянул об этом вчера. Он сказал, они на чердаке дома девятьсот девяносто восемь по Пелл-стрит.

– Чушь! – закричал Хауберк, но я заметил, как дрожит его рука под кожаным фартуком.

– А это тоже чушь? – мягко спросил я. – Чушь, если мистер Уайльд постоянно называет вас маркизом Эйвонширом, а мисс Констанцию…

Я не закончил, ибо Констанция вскочила на ноги, ужас отразился в каждой ее черте. Хауберк посмотрел на меня и медленно разгладил кожаный фартук. – Это невозможно, – заметил он. – Мистер Уайльд может знать многое…

– О доспехах, например, и «Гербовых латах Принца», – вставил я, улыбаясь.

– Да, – медленно продолжал он. – О доспехах, возможно, но он ошибается насчет маркиза Эйвоншира. Тот, насколько я знаю, много лет назад убил негодяя, погубившего его жену, и отправился в Австралию, где ненамного ее пережил.

– Мистер Уайльд ошибается, – прошептала Констанция. Ее губы побелели, но голос остался мягким и ровным.

– Давайте согласимся, если угодно, что в этом конкретном случае мистер Уайльд ошибается, – сказал я.

II

Я поднялся по трем полуразрушенными пролетам лестницы, которой так часто пользовался прежде, и постучал в маленькую дверь в конце коридора. Мистер Уайльд открыл мне, и я вошел.

Заперев дверь на два оборота и придвинув к ней тяжелый сундук, он приблизился и сел рядом, изучая мое лицо маленькими светлыми глазками. Полдюжины новых царапин покрывали его нос и щеки, а серебряная проволока, поддерживающая искусственные уши, сместилась. Я подумал, что никогда прежде не видел его столь гадким и притягательным одновременно. У него не было ушей. Искусственные, что ныне топорщились под углом из-за тонкой проволоки, являлись его единственным слабым местом – вылепленные из воска и окрашенные в нежно-розовый, тогда как лицо было желтым. Лучше бы он позволил себе роскошь вроде искусственных пальцев на левой руке, полностью их лишенной, но это, по-видимому, не причиняло ему неудобств. Восковые уши его устраивали. Он был почти карлик, не выше десятилетнего ребенка, впрочем, с превосходно развитыми руками, а его мощным бедрам позавидовал бы любой атлет. Но самым удивительным в мистере Уайльде, человеке невероятного ума и познаний, казалась голова – вытянутая и остроконечная, как у тех несчастных, которых запирали в лечебницы из-за слабоумия. Многие называли его помешанным, но мне было понятно: он так же здоров, как и я.

Впрочем, не отрицаю его эксцентричности. Маниакальное желание держать дома кошку и дразнить ее, пока она не кинется ему в лицо словно фурия, без сомнения, было крайне странным. Я никогда не мог понять, почему он терпел ее и что за удовольствие находил, запираясь в комнате с этой угрюмой, злобной тварью. Помню, однажды, оторвавшись от рукописи, которую изучал при свете каких-то сальных огарков, я увидел мистера Уайльда, застывшего на корточках в своем высоком кресле. Его глаза горели от возбуждения, пока кошка, поднявшаяся со своего места у печки, подбиралась, стелясь по полу, прямиком к нему. Прежде чем я смог пошевелиться, она распласталась на ковре, напружилась, задрожала и прыгнула ему на лицо. Воя и исходя слюной, они катались по полу, царапая и кусая друг друга, пока кошка с воплем не юркнула под шкаф. Мистер Уайльд перевернулся на спину, его конечности подергивались и сжимались, как лапки умирающего паука. Он и в самом деле был эксцентричен.

Мистер Уайльд забрался в свое высокое кресло, а затем, пристально рассмотрев меня, достал гроссбух с загнутыми страницами и раскрыл его.

– Генри Б. Мэттьюс, – прочел он. – Бухгалтер в «Уисот, Уисот и Ко», продажа церковной утвари. Заходил третьего апреля. Репутация испорчена на скачках. Известен неуплатой долгов. Репутацию надо восстановить к первому августа. Гонорар пять долларов.

Он перевернул страницу и пробежал костяшками беспалой руки по исписанным мелким почерком колонкам.

– П. Грин Дьюзенбери, священник, Фэйрбич, Нью-Джерси. Репутация испорчена в Боуэри. Должна быть восстановлена как можно скорей. Гонорар сто долларов. – Он кашлянул и добавил: – Заходил шестого апреля.

– Значит, вы не нуждаетесь в деньгах, мистер Уайльд? – поинтересовался я.

– Слушайте… – Он закашлялся снова. – Миссис К. Гамильтон Честер, из Честер-парк, Нью-Йорк. Заходила седьмого апреля. Репутация испорчена в Дьеппе, Франция. Должна быть восстановлена к первому октября. Гонорар пятьсот долларов. Заметка: «К. Гамильтон Честер, капитан корабля „Лавина“, приказ вернуться домой из эскадры южных морей первого октября».

– Что ж, – сказал я, – реставрация репутаций оказалась прибыльным делом.

Его бесцветные глаза встретились с моими.

– Я всего лишь хотел доказать, что был прав. Вы говорили, преуспеть в качестве реставратора репутаций невозможно и, даже если я достигну успеха в некоторых делах, расходы превысят доходы. Сегодня в моем распоряжении пятьсот человек, я плачу им немного, но они работают с энтузиазмом, который способен породить лишь страх. Эти люди принадлежат ко всем слоям и классам общества, некоторые являются столпами наших самых тайных и привилегированных организаций, другие – опора и гордость финансового мира, прочие имеют непререкаемое влияние в мире талантов и моды. Я выбрал их на досуге из тех, кто откликнулся на мои объявления. Это легко, все они – трусы. Я мог бы утроить их число в двадцать дней, если бы пожелал. Теперь вы видите: те, кто хранит репутации наших сограждан, у меня в кармане.

– Они могут взбунтоваться, – заметил я.

Он потер большим пальцем обрубки ушей и поправил восковые протезы.

– Пожалуй, нет, – прошептал он задумчиво. – Я редко берусь за кнут, и лишь один раз. Кроме того, плата им по душе.

– Как же вы беретесь за кнут? – настаивал я.

На миг на реставратора стало страшно смотреть. Его глаза сузились до пары зеленых искр.

– Я приглашаю их к себе для маленькой беседы, – мягко проговорил он.

Стук в дверь прервал его, и на лице мистера Уайльда вновь появилось любезное выражение.

– Кто там? – спросил он.

– Мистер Стейлетт, – раздалось из-за двери.

– Приходите завтра, – бросил мистер Уайльд.

– Невозможно, – начал визитер, но смолк, услышав рычание мистера Уайльда.

– Приходите завтра, – повторил тот.

– Кто это был? – спросил я.

– Арнольд Стейлетт, владелец и главный редактор великого «Нью-Йоркского ежедневника». – Он побарабанил по гроссбуху костяшками беспалой руки и добавил: – Я плачу ему не особо щедро, но он думает – это хорошая сделка.

– Арнольд Стейлетт! – пораженно повторил я.

– Да, – сказал мистер Уайльд, самодовольно покашливая.

Кошка, вошедшая в комнату, пока он говорил, застыла на месте и, глядя на него, зашипела. Он спустился с кресла, взял животное на руки и приласкал. Она прекратила шипеть и начала громко мурлыкать. Звук становился все более утробным по мере того, как мистер Уайльд гладил ее.

– Где записи? – спросил я.

Он указал на стол, и в сотый раз я взял стопку рукописей, озаглавленных:

«Императорская династия Америки»

Одну за другой изучал я ветхие страницы, ставшие таковыми исключительно из-за моего регулярного к ним обращения – и, несмотря на то что знал весь текст наизусть, от «Когда из Каркозы, Гиад, Хастура и Альдебарана» до «Кастейн Луис да Кальвадос, рожденный 19 декабря 1877», читал их с жадным, неослабевающим вниманием, останавливаясь, чтобы повторить некоторые части вслух, и специально задерживаясь на «Хилдред де Кальвадос, единственный сын Хилдреда Кастейна и Эдит Лэндс Кастейн, первый в ряду наследников», и т. д., и т. п.

Когда я закончил, мистер Уайльд кивнул и кашлянул. – Говоря о ваших законных притязаниях… – сказал он. – Как поживают Луис и Констанция?

– Она любит его, – просто ответил я.

Кошка у него на коленях резко подскочила, пытаясь выцарапать ему глаза. Мистер Уайльд отшвырнул ее и забрался в кресло напротив меня.

– И доктор Арчер! Но это вы можете устроить, когда пожелаете, – добавил он.

– Да, – сказал я. – Доктор Арчер может подождать, но самое время увидеться с моим кузеном Луисом.

– Самое время, – повторил он.

Потом взял другой гроссбух со стола и быстро пролистал его.

– Сейчас на нашей стороне десять тысяч человек, – раздалось его бормотание. – Мы можем рассчитывать на сотню тысяч в течение первых двадцати восьми часов, а через сорок восемь поднимется весь штат. Страна последует за ним, а те земли, что откажутся, я имею в виду Калифорнию и Северо-Запад, лучше бы были необитаемы. Мне не стоит посылать им Желтый Знак.

Кровь ударила мне в голову, но я ответил лишь:

– Новая метла чисто метет.

– Амбиции Цезаря и Наполеона меркнут пред тем, кто не знал покоя, пока не захватил умы людей, овладев даже их нерожденными мыслями, – сказал мистер Уайльд.

– Вы говорите о Короле в Желтом, – простонал я, дрожа.

– Он – Король, которому служили императоры.

– Я готов служить ему, – ответил я.

Мистер Уайльд сидел, потирая уши искалеченной рукой.

– Возможно, Констанция не любит его, – предположил он.

Я хотел было ответить, но внезапный грохот военного оркестра, долетевший до нас с улицы, заглушил мои слова. Двадцатый драгунский полк, располагавшийся гарнизоном на горе Св. Винсента, возвращался с маневров в округе Уэстчестер в новые казармы на Ист-Вашингтон-сквер. Это был полк моего кузена – множество бравых парней в бледно-голубых тесных куртках, украшенных кружевом, фуражках и белых панталонах с желтыми двойными лампасами, в которых их ноги казались литыми. Прочие эскадроны имели копья, на их металлических наконечниках трепетали золотые и белые флажки. Они прогарцевали под звуки полкового марша, следом ехали полковник и штаб. Лошади сталкивались и не могли разойтись, их морды качались в унисон, флажки дрожали на копьях. Драгуны, отличавшиеся прекрасной английской посадкой, загорели на полях этой бескровной кампании и были похожи на переспелые ягоды. Звон их сабель, бьющих по стременам, позвякивание шпор и карабинов радовали мой слух. Я нашел Луиса, ехавшего вместе со своим эскадроном. Он был самым красивым офицером, какого мне только доводилось встречать. Мистер Уайльд, придвинувший кресло к окну, тоже увидел его, но ничего не сказал. Проезжая мимо, Луис повернулся и посмотрел прямо на магазин Хауберка, и я заметил румянец на его бронзовых щеках. Должно быть, Констанция стояла у окна. Когда последние драгуны с лязгом пронеслись по улице и последний флажок исчез на Пятой авеню, мистер Уайльд выбрался из кресла и отодвинул сундук от двери.

– Да, – сказал он, – самое время вам встретиться с вашим кузеном Луисом.

Он отпер дверь, и я, взяв шляпу и трость, шагнул в коридор. На лестнице было темно. Спускаясь вслепую, я наступил на что-то мягкое. Раздалось шипение, и я размахнулся, чтобы нанести кошке смертельный удар, но моя трость разлетелась в щепки, сломавшись о перила, а тварь прошмыгнула в комнату мистера Уайльда.

Проходя мимо двери Хауберка, я увидел, что он все еще занят доспехом, но решил не останавливаться и, оказавшись на Бликер-стрит, прошел по ней до Вустер-стрит, обогнул Дворец Смерти, пересек парк Вашингтона и отправился прямиком в свою квартиру на Бенедик. Там я спокойно позавтракал, прочел «Геральд» и «Метеор» и, наконец, добравшись до стального сейфа в спальне, установил нужное время. Эти четыре без четверти минуты – именно столько надо было ждать, чтобы замок открылся, – казались мне лучшими в жизни. С запуска часового механизма и до секунды, когда я брался за ручки, распахивая тяжелые стальные дверцы, я жил предвкушением. Так, должно быть, пролетают мгновенья в раю. Я знаю, что именно найду по окончании срока. Знаю, что за вещь хранит массивный сейф, хранит для меня одного, и утонченное удовольствие от ожидания едва ли возрастает, когда он открывается и я поднимаю с бархатного возвышения корону из чистого золота, сверкающую бриллиантами. Я делаю так каждый день, и все же радость от предвкушения и прикосновения к ней только усиливается. Ее красота достойна короля королей, императора императоров. Пусть этот головной убор и вызывает презрение у Короля в Желтом: он украсит чело его преданного слуги!

Я держал корону в руках, пока не прозвенел сигнал сейфа, а затем осторожно, с гордостью возвратил ее на место и закрыл стальные дверцы. Медленно вернулся в кабинет с видом на Вашингтон-парк и облокотился на подоконник. Вечерний свет сочился сквозь стекла, а ветерок играл ветвями парковых вязов и кленов, одевшихся почками и нежной листвой. Стайка голубей кружила над башней Мемориальной церкви, время от времени садясь на пурпурную черепицу крыши или опускаясь к фонтану с лотосами напротив мраморной арки. Садовники разбивали вокруг него клумбы, и свежевскопанная земля пахла сладко и остро. Газонокосилка, которую тянула толстая белая лошадь, стрекотала по зелени парка. Цистерна для поливки улиц осыпала асфальт тучей брызг. Вокруг статуи Питера Стейвесанта, которой в 1897 году заменили урода, предположительно изображавшего Гарибальди, в лучах весеннего солнца играли дети, а молодые няньки катили усовершенствованные коляски, совсем забыв о пухленьких пассажирах, видимо, по вине нескольких красавцев-драгун, томно развалившихся на скамейках. Сквозь листву серебром поблескивала вашингтонская Мемориальная арка, а вдали, на восточном краю площади, возвышались серые каменные казармы драгун и белые гранитные конюшни артиллерии, полные света и движения.

Я посмотрел в другую сторону – туда, где стоял Дворец Смерти. Кучка зевак еще медлила у позолоченной ограды, но на дорожках никого не было. Я глядел, как искрится и переливается в фонтанах вода. Воробьи уже обнаружили новый уголок для купания – маленькие пыльные комочки перьев облепили каменные чаши. Два или три белых павлина ходили по лужайкам, а серый голубь так неподвижно сидел на руке одной из мойр, что казался частью скульптурной группы.

Умиротворенный видом, я уже хотел отвернуться, когда мое внимание привлекло легкое волнение в толпе у ворот. Внутрь ступил юноша и быстро, неверными шагами двинулся по песчаной дорожке, ведущей к бронзовым дверям Дворца Смерти. Стоило ему на секунду остановиться перед мойрами и едва поднять голову, чтобы посмотреть в их загадочные лица, как голубь сорвался со своего скульптурного насеста и, сделав круг, полетел на восток. Молодой человек прижал ладони к лицу, а затем со странным жестом взбежал по мраморным ступеням, и бронзовые двери закрылись за ним. Через полчаса любопытные разбрелись, и испуганный голубь вернулся на руку мойры.

Я надел шляпу и отправился в парк немного прогуляться перед обедом. Когда я шел по центральному проспекту, меня обогнала группа офицеров. Один из них сказал:

– Здравствуй, Хилдред! – И вернулся, чтобы пожать мне руку.

Это был мой кузен Луис. Он стоял передо мной, улыбаясь и постукивая кончиком хлыста по шпорам.

– Я только что из Уэстчестера, – сказал он. – Вел сельскую жизнь: молоко, творог, знаешь ли, и молочницы в летних шляпках; говорят «прювет» и «я так не думаю», если говоришь, что они прелестны. Я просто умираю – так хочу набить брюхо в Дельмонико. Какие новости?

– Никаких, – мягко ответил я. – Я видел прибытие твоего полка этим утром.

– Правда? Я тебя не заметил. Где ты стоял?

– У окна мистера Уайльда.

– Проклятье! – с жаром начал он. – Этот человек полностью помешан! Не знаю, зачем ты…

Тут Луис увидел, как я раздосадован его вспышкой, и попросил прощения.

– Правда, старина, – сказал он. – Мне не хотелось бы плохо говорить о твоем друге, но я никак не могу понять, какого дьявола ты нашел в мистере Уайльде. Его манеры оставляют желать лучшего, если честно. Он отвратительно изуродован. Его голова – голова психопата. Сам знаешь, он был в лечебнице…

– Я тоже, – тихо прервал я.

Луис на миг застыл, пораженный и смущенный, но быстро оправился и хлопнул меня по плечу.

– Тебя полностью вылечили, – начал он, но я снова остановил его:

– Думаю, ты хотел сказать: просто все поняли, что я никогда не болел.

– Конечно, я об этом и говорил. – Он засмеялся.

Мне не понравился его смех: очевидно, неискренний, но, весело кивнув, я спросил, куда они направляются. Луис взглянул на собратьев-офицеров, которые к тому времени почти достигли Бродвея.

– Мы хотели продегустировать коктейль «Брансвик», но, сказать по правде, я ищу повода навестить Хауберка. Пойдем, будешь моим оправданием.

Мы застали старого оружейника одетым в новый весенний костюм. Он стоял в дверях лавочки и нюхал воздух.

– Я только что решил прогуляться с Констанцией перед ужином, – отвечал он на шквал вопросов Луиса. – Мы думали пройтись в парке вдоль Нортривер.

В этот момент на улицу вышла Констанция и, сперва побледнев, зарделась, стоило Луису склониться над ее затянутой в перчатку ручкой. Я попытался уйти, сославшись на встречу на окраине города, но Луис и Констанция не слушали, и мне стало ясно: предполагалось, что я останусь и развлеку Хауберка. Между прочим, это отличный шанс присмотреться к Луису, подумалось мне, и, когда они окликнули конку на Спринг-стрит, я последовал за ними и сел рядом с оружейником.

Прекрасная линия парков и гранитных террас над пристанями Норт-ривер, возводимая с 1910-го по осень 1917-го, стала одним из самых популярных мест для прогулок в городе. Она простиралась от батареи до 190-й улицы, вздымаясь над славной рекой, предлагая чудесный вид на побережье Джерси и горы напротив. Среди деревьев были разбросаны кафе и рестораны, и дважды в неделю оркестры гарнизона играли на открытых эстрадах у парапета.

Мы сели на залитую солнцем скамейку у подножия конной статуи генерала Шеридана. Констанция наклонила зонтик, чтобы защитить глаза, и они с Луисом начали тихий разговор, который невозможно было разобрать. Старый Хауберк, опершись на трость с набалдашником из слоновой кости, закурил превосходную сигару, предложил мне такую же, но я вежливо отказался. Он рассеянно улыбнулся. Солнце низко висело над лесами Статен-Айленда, и на поверхности залива играли золотые блики, отражавшиеся от нагретых солнцем парусов, которые заполонили гавань.

Бриги, шхуны, яхты, неповоротливые паромы с кучей народа на борту, баржи, на палубах которых выстроились рядами коричневые, синие и белые товарные вагоны, важно гудящие пароходы, устаревшие сухогрузы, каботажные и устричные суда, шаланды, а меж ними наглые маленькие буксиры, раздражающие всех свистом и пыхтением, – вот, сколько хватало глаз, корабли, вспенивавшие воды, переливавшиеся на солнце. Противопоставляя покой сумятице парусников и пароходов, на середине реки застыл белый военный флот.

Смех Констанции отвлек меня от грез.

– На что вы смотрите? – поинтересовалась она.

– Так… на корабли. – Я улыбнулся.

Тогда Луис назвал нам каждое судно, избрав в качестве ориентира старый Красный Форт на Говернорсе.

– Эта игрушка в форме сигары – торпедоносец, – объяснял он. – Рядом еще четыре: «Тарпон», «Сокол», «Морская лисица» и «Осьминог». Канонерские лодки чуть выше – «Принстон», «Шамплейн», «Тихие воды» и «Эри». Еще выше – крейсеры «Фарагут» и «Лос-Анджелес», за ними линкоры «Калифорния» и «Дакота» и наш флагман «Вашингтон». Те два металлических бочонка, что стоят на якоре у замка Уильям, – двухбашенные мониторы «Ужасный» и «Великолепный», между ними – таранное судно «Оцеола».

Констанция посмотрела на Луиса; ее прекрасные глаза сияли от восхищения.

– Как вы умны для солдата, – сказала она, и мы дружно рассмеялись.

Вскоре Луис поднялся и, кивнув нам, предложил руку Констанции. Они медленно пошли по дамбе. Хауберк с секунду смотрел им вслед, а затем повернулся ко мне.

– Мистер Уайльд был прав, – сказал он. – Я нашел пропавшие бедренные щитки и левый набедренник «Гербовых лат Принца» на мерзком, полном отбросов чердаке на Пелл-стрит.

– Дом девятьсот девяносто восемь? – поинтересовался я с улыбкой.

– Да.

– Мистер Уайльд очень умен, – заметил я.

– Я хочу признать его заслуги в обнаружении этого сокровища, – продолжал Хауберк. – Да будет всем известно, что именно он заслуживает почестей.

– Не ждите от него благодарности, – ответил я резко. – Пожалуйста, молчите об этом.

– Вы знаете, сколько стоит эта находка? – спросил оружейник.

– Нет. Пятьдесят долларов?

– Примерно пятьсот, но владелец «Гербовых лат Принца» отдаст две тысячи тому, кто соберет доспехи. Эта награда также принадлежит мистеру Уайльду.

– Она ему не нужна! Он отказывается! – разъяренно ответил я. – Что вы знаете о мистере Уайльде? Деньги его не интересуют. Он уже богат или станет богаче всех на свете, исключая меня. И что мы будем делать с нашими деньгами… что мы будем делать, он и я, когда… когда…

– Когда что? – настаивал потрясенный Хауберк.

– Увидите, – пообещал я, взяв себя в руки.

Он пристально посмотрел на меня, как часто делал доктор Арчер. Я знал: ему кажется, что я болен. На его счастье, в тот миг он не назвал меня безумцем. – Нет, – ответил я на невысказанный вопрос, – я не помешался и мыслю так же здраво, как мистер Уайльд. Не хочу раскрывать свои карты, но мой план принесет мне не только золото, серебро и драгоценные камни. Он послужит благу и процветанию всего континента, даже полушария!

– О, – только и сказал Хауберк.

– В конце концов, – продолжал я чуть тише, – он осчастливит весь мир.

– И, между прочим, вас с мистером Уайльдом?

– Именно. – Я улыбался, хотя за тон, с которым он задал этот вопрос, мне хотелось удушить его.

Некоторое время он молча смотрел на меня, а потом сказал очень мягко:

– Почему бы вам не отложить книги и занятия, мистер Кастейн, и не побродить по горам? Помнится, вам нравилось рыбачить. Поймайте пару форелей в Рэнгли.

– Рыбалка меня больше не интересует, – ответил я без тени раздражения в голосе.

– Раньше вы интересовались всем на свете, – продолжал он, – атлетикой, парусным спортом, стрельбой, верховой ездой…

– Я не езжу верхом со времен моего падения, – тихо сказал я.

– Ах да, ваше падение, – повторил он, отводя взгляд.

Я подумал, что болтовня зашла слишком далеко, и вернул разговор к мистеру Уайльду, но старик вновь принялся изучать мое лицо в манере чрезвычайно для меня оскорбительной.

– Мистер Уайльд, – повторил он. – Знаете, что он сделал этим вечером? Спустился и приколотил вывеску над входной дверью, рядом с моей. Она гласит:

Мистер Уайльд,

Реставратор репутаций.

Третий звонок.

Вы знаете, что это значит?

– Да, – ответил я, подавляя вспыхнувшую во мне ярость.

– О, – вновь сказал он.

Луис и Констанция медленно подошли к нам и спросили, не присоединимся ли мы к их прогулке. Хауберк посмотрел на часы. В этот момент облако дыма вырвалось из глубин замка Уильяма, и эхо залпа при спуске флага пронеслось по волнам, отразившись от гор напротив. Флаг съезжал по древку, на белых палубах военных кораблей заиграл горн, и первые электрические огни засияли на побережье Джерси.

Возвращаясь с Хауберком в город, я слышал, как Констанция что-то шептала Луису, но не разобрал слов. Впрочем, Луис так же тихо ответил: «Моя дорогая», и вновь, шагая с Хауберком впереди, я уловил еле слышное «милая» и «моя Констанция» и понял, что время для важного разговора с моим кузеном Луисом почти пришло.

III

Однажды майским утром я стоял в своей спальне перед стальным сейфом, примеряя золотую, украшенную драгоценностями корону. Бриллианты вспыхнули, стоило мне повернуться к зеркалу, и тяжелое золото засияло над моей головой огненным нимбом. Я вспомнил отчаянный крик Камиллы и ужасные слова, прокатившиеся эхом по туманным улицам Каркозы. То были последние строки первого акта, и я не смел думать, что последует за ними, не смел даже в лучах весеннего солнца, в своей комнате, в привычной обстановке, успокоенный уличным шумом и голосами слуг в передней, ибо те отравленные слова запали мне в душу – так смертный пот медленно пропитывает простыни в постели обреченного. Дрожа, я снял корону с головы, отер чело и подумал о Хастуре и моих законных правах. Мне вспомнился мистер Уайльд, каким я оставил его: кровавое лицо, исцарапанное когтями адской твари, и его обещания… ах, его обещания. Резкий звон вырвался из глубины сейфа, и я понял – время истекло, но не внял ему и, вновь надев сверкающую корону, дерзко повернулся к зеркалу. Долго я стоял неподвижно, поглощенный меняющимся выражением собственных глаз. Зеркало отражало лицо, похожее на мое, но настолько бледное и истощенное, что его обладателя трудно было узнать. Все это время я повторял сквозь сжатые зубы: «День настал! День настал!», пока сигнал в сейфе звенел, не смолкая, а бриллианты искрились и пламенели над моим челом. Я слышал, как открылась дверь, но спохватился лишь, когда увидел в зеркале два лица, когда другой встал за моим плечом и чужие глаза встретились с моими. Резко развернувшись, я схватил с туалетного столика длинный нож. Мой кузен, белый как снег, отпрыгнул в сторону, крича:

– Хилдред! Ради бога! – Затем, когда я опустил руку, он сказал: – Это же я, Луис, разве ты не узнаешь меня?

Я замер – я не смог бы заговорить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Он подошел и забрал у меня нож.

– Что все это значит? – мягко спросил он. – Ты болен?

– Нет, – ответил я.

Впрочем, сомневаюсь, что Луис меня услышал.

– Пошевеливайся, старина, – гудел он, – снимай эту медную безделушку, и пойдем в кабинет. Ты собираешься на маскарад? Зачем тебе эта мишура?

К счастью, он решил, что корона сделана из меди и стекляшек, что, впрочем, было даже к лучшему. Я дал ему подержать убор, зная, что это вполне его успокоит. Луис подбросил роскошный венец в воздух и, поймав, с улыбкой повернулся ко мне.

– Ерунда за пятьдесят центов, – провозгласил он. – Зачем она тебе?

Я не ответил, но забрал корону у него из рук и, поместив ее в сейф, закрыл тяжелые стальные дверцы. Адский звон сразу оборвался. Кузен с любопытством наблюдал за мной, но, кажется, не заметил внезапного отключения сигнализации. Впрочем, он уподобил сейф коробке из-под бисквитов. Опасаясь, как бы Луис не подглядел секретный код, я повел его в кабинет. Луис упал на софу и начал бить мух хлыстом, с которым не расставался. Он был в драгунской форме – украшенной лентами куртке и фуражке с кружевом, – и я заметил, что его сапоги сплошь забрызганы красной грязью.

– Где ты был? – поинтересовался я.

– Скакал по разлившимся ручьям в Джерси, – ответил он. – Решил не переодеваться, так хотел увидеть тебя. Не угостишь ли стаканчиком? Я смертельно устал: провел сутки в седле.

Я налил ему бренди из моих медицинских запасов. Луис выпил его, гримасничая.

– Отвратительно, – заключил он. – Я дам тебе адрес, где продают настоящий бренди.

– Мне сгодится и этот, – безразлично ответил я. – Я растираю им грудь.

Он прищурился и убил еще одну муху.

– Послушай, старина, – начал он. – Я должен тебе кое-что сказать. Уже четыре года ты сидишь здесь один как сыч, никуда не выходишь, не занимаешься спортом, ни черта не делаешь, только слепнешь из-за этих книг над камином.

Луис оглядел полки.

– Наполеон, Наполеон, Наполеон, – повторял он. – Ради всего святого! У тебя что, нет других книг?

– Хотелось бы мне, чтобы эти были оправлены в золото, – ответил я. – Но постой, у меня есть еще одна книга, «Король в Желтом».

Я смотрел ему прямо в глаза.

– Ты никогда не читал ее? – поинтересовался я.

– Читал? Слава богу, нет! Я не хочу сделаться сумасшедшим.

Было ясно, он пожалел о своих словах, едва их произнес. Есть лишь одно слово, которое я ненавижу больше, чем «безумец», и слово это – «сумасшедший». Но я сохранил спокойствие и спросил его, почему он думает, что «Король в Желтом» опасен.

– Ох, даже не знаю, – поспешно ответил Луис. – Просто помню шумиху вокруг книги, как ее осуждали духовенство и пресса. Автор, породивший эту мерзость, застрелился, разве не так?

– Как я понимаю, он все еще жив, – заметил я.

– Может, ты и прав, – пробормотал он. – Пулей дьявола не возьмешь.

– Это книга великих откровений, – сказал я.

– Да, – ответил Луис, – «откровений», которые сводят людей с ума и разрушают их жизни. Говорят, «Король в Желтом» – непревзойденный шедевр, но мне плевать на это. Создать такую книгу – преступление, и я, например, никогда ее не открою.

– Ты пришел, чтобы сообщить мне об этом? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил он. – Чтобы сказать, что собираюсь жениться.

На миг мне показалось, что мое сердце перестало биться. Я не сводил глаз с его лица.

– Да, – продолжал он, радостно улыбаясь, – жениться на самой прелестной девушке на свете.

– На Констанции Хауберк, – механически произнес я.

– Откуда ты знаешь? – потрясенно вскричал он. – Ведь я и сам не знал о том – до того апрельского вечера, когда мы гуляли по набережной.

– Когда же будет свадьба? – спросил я.

– Предполагалось, что в сентябре, но час назад пришла депеша: наш полк перебрасывают в Пресидио, Сан-Франциско. Мы отправляемся завтра в полдень. Завтра, – повторил он, – только подумай, Хилдред, завтра я буду самым счастливым человеком из всех когда-либо рожденных в нашем радостном мире, ведь Констанция поедет со мной.

Я протянул ему руку, чтобы поздравить, и Луис пожал ее, крепко как добросердечный дурак, каковым он и был или притворялся.

– В честь свадьбы я получу эскадрон, – трещал он. – Капитан и миссис Луис Кастейн, а, Хилдред?

Затем он сказал мне, где это случится и кто приглашен, а также заставил меня пообещать, что я приду и буду шафером. Сжав зубы, я слушал его ребяческую болтовню, не выдавая охвативших меня чувств, но… мое терпение таяло, и, когда он вскочил, щелкнув шпорами так, что они зазвенели, и заметил, что ему пора, я не стал его задерживать.

– Хочу попросить тебя только об одном, – тихо сказал я.

– Выкладывай, все сделаю, – засмеялся он.

– Нам нужно встретиться сегодня минут на двадцать, поговорить.

– Конечно, раз ты этого хочешь, – ответил он, удивляясь. – Где?

– Где угодно, хотя бы в парке.

– Когда, Хилдред?

– В полночь.

– Что, во имя… – начал было Луис, но пересилил себя и со смехом согласился.

Я наблюдал, как он спускается по лестнице и спешит прочь – сабля звенит на каждом шагу. Кузен повернул на Бликер-стрит, и мне стало ясно, он решил навестить Констанцию. Я дал ему десять минут форы и последовал за ним, прихватив с собой украшенную драгоценностями корону и шелковую мантию с вышитым на ней Желтым Знаком. Свернув на Бликер-стрит, я вошел в дом под вывеской:

Мистер Уайльд,

Реставратор репутаций.

Третий звонок.

Я видел старого Хауберка, суетившегося в лавке, и будто бы различил голос Констанции в прихожей, но, избегая встречи с ними, бросился по шаткой лестнице в квартиру мистера Уайльда и, постучав, вошел без всяких церемоний. Мистер Уайльд лежал на полу и стонал: лицо окровавлено, одежда изодрана в клочья. Пятна крови усеивали ковер, который превратился в лохмотья, также пострадав в недавней битве.

– Всему виной проклятая кошка, – сказал реставратор, сдерживая стоны и обратив ко мне бесцветный взгляд. – Набросилась, пока я спал. Думаю, она еще убьет меня.

Это было уже слишком, так что я отправился на кухню и, взяв из кладовой топор, принялся искать адскую тварь, дабы прикончить ее на месте. Поиски были тщетными, и некоторое время спустя я вернулся к мистеру Уайльду, который уже горбился в своем высоком кресле у стола. Он умылся и переоделся. Страшные царапины, оставленные на лице кошачьими когтями, реставратор заполнил коллодием, какая-то тряпка скрывала рану на горле. Я сказал ему, что убью кошку, как только найду, но он лишь покачал головой и обратился к распахнутому перед ним гроссбуху. Одно за другим, мистер Уайльд читал имена людей, приходивших к нему из-за репутаций. Собранные суммы потрясали воображение.

– Я подкручиваю гайки время от времени, – объяснил он.

– Однажды кто-нибудь из этих людей убьет вас, – настаивал я.

– Вы так думаете? – спросил он, потирая свои изувеченные уши.

Спорить с ним было бесполезно, и я взялся за рукопись, озаглавленную «Императорская династия Америки», понимая, что изучаю ее в кабинете мистера Уайльда в последний раз. Я читал, волнуясь и дрожа от наслаждения. Когда я закончил, мистер Уайльд забрал рукопись и, повернувшись к темному коридору, соединявшему спальню и кабинет, громко позвал:

– Вэнс!

Тогда я впервые заметил человека, скорчившегося среди теней. Ума не приложу, как смог проглядеть его, пока искал кошку.

– Подойди, Вэнс! – закричал мистер Уайльд.

Тень поднялась и, пресмыкаясь, двинулась к нам. Я никогда не забуду лица, которое разглядел в дневном свете.

– Вэнс, это мистер Кастейн, – сказал мистер Уайльд.

Не успел он договорить, как человек бросился на пол перед столом, крича и задыхаясь:

– О боже! О боже мой! Помогите мне! Простите меня! О мистер Кастейн, держите этого человека подальше. Вы не можете, не можете этого желать! Вы – другой, спасите меня! Я сломлен… был в лечебнице и теперь… когда все стало налаживаться… когда я забыл Короля… Короля в Желтом… но я снова схожу с ума… схожу с ума…

Его голос оборвался приглушенным хрипом, ибо мистер Уайльд прыгнул ему на спину, обхватив горло бедняги правой рукой. Когда Вэнс сполз на пол бесформенной кучей, реставратор вновь проворно вскарабкался в свое кресло и, растирая изувеченные уши костяшками пальцев, повернулся ко мне и попросил передать гроссбух. Я снял книгу с полки, и он открыл ее. Мгновенно пролистав исписанные каллиграфическим почерком страницы, мистер Уайльд самодовольно кашлянул и указал на нужное имя.

– Вэнс, – громко читал он, – Осгуд Освальд Вэнс.

Услышав это, человек на полу поднял голову и повернул к реставратору подергивающееся лицо. Его глаза налились кровью, губы распухли.

– Заходил двадцать восьмого апреля, – продолжал мистер Уайльд. – Профессия – кассир в Национальном Сифортском банке, отбывал срок за подделку денег в тюрьме Синг-Синг, откуда переведен в лечебницу для душевнобольных преступников. Амнистирован губернатором Нью-Йорка и освобожден из лечебницы девятнадцатого января тысяча девятьсот восемнадцатого года. Репутация испорчена в Шипсхед-Бэй. Ходят слухи, что он живет не по средствам. Репутация должна быть восстановлена немедленно. Гонорар тысяча пятьсот долларов. Заметка: растратил примерно тридцать тысяч долларов с двадцатого марта тысяча девятьсот девятнадцатого года, прекрасная семья и, благодаря влиянию дяди безоблачное настоящее. Отец – президент Сифортского банка.

Я взглянул на простертого на полу человека.

– Поднимайся, Вэнс, – мягко проговорил мистер Уайльд, и тот встал словно сомнамбула. – Он сделает, как мы скажем, – заметил реставратор и, открыв рукопись, прочел всю историю Императорской династии Америки.

Затем ласковым шепотом повторил самое главное застывшему перед ним бедняге: его глаза были совершенно пусты, и я вообразил, будто он окончательно помешался, о чем и сказал мистеру Уайльду, услышав в ответ, что это уже не важно. Чрезвычайно терпеливо мы объясняли Вэнсу, в чем состоит его вклад в общее дело, и некоторое время спустя он, кажется, понял. Мистер Уайльд рассуждал о рукописи, обращаясь к ряду трудов по геральдике, чтобы подтвердить результаты своих исследований. Он упомянул возникновение династии в Каркозе, озера, соединившие Хастур, Альдебаран и тайну Гиад. Говорил о Кассильде и Камилле и коснулся туманных бездн Демхе и вод озера Хали.

– Лохмотья Короля, лентами реющие на ветру, должны скрывать Ихтилл вечно, – прошептал он, но я не был уверен, что Вэнс услышал его.

Шаг за шагом реставратор вел его разветвлениями геральдического древа императорской семьи к Уоту и Талю, от Наотальбы и Призрака Правды к Альдону и затем, отбросив рукопись и заметки, начал дивную историю о Последнем Короле. В сильном волнении, во власти неведомых чар я наблюдал за ним. Он вскинул голову, его длинные руки распахнулись в жесте, исполненном величия и силы, в глубине глаз будто вспыхнули два изумруда. Вэнс ошеломленно внимал. Когда же мистер Уайльд закончил рассказ и, указав на меня, выкрикнул: «Вот – кузен Короля!», я почувствовал головокружение от восторга.

Прилагая нечеловеческие усилия, дабы оставаться спокойным, я объяснял Вэнсу, почему я один достоин короны, а моему кузену суждено отправиться в изгнание или умереть. Я удостоверился, что он понял: Луис никогда не должен жениться, даже отказавшись от престола, тем более на дочери маркиза Эйвоншира. Это стало бы катастрофой для Англии. Я показал ему список из тысячи имен, подготовленный мистером Уайльдом. Каждый человек в списке получил Желтый Знак, которым не смеет пренебречь ни одна живая душа. Город, штат, весь мир были готовы восстать, трепеща перед Бледной Маской.

Время пришло, люди должны узнать сына Хастура, а земля – склониться пред черными звездами, висящими в небе над Каркозой.

Вэнс облокотился на стол, сжав голову руками. Мистер Уайльд набрасывал что-то огрызком карандаша на краешке вчерашней «Геральд». Это был план комнат Хауберка. Потом он написал приказ и приложил к бумаге печать. Трясясь от волнения, как эпилептик, я поставил имя и титул – «ХилдредRex»[2] под первым изъявлением своей королевской воли. Мистер Уайльд проворно спустился на пол и, отперев шкаф, достал с первой полки большую квадратную коробку, положил ее на стол и открыл. Новый нож покоился в оберточной бумаге, я взял его и протянул Вэнсу вместе с приказом и планом комнат Хауберка. Потом мистер Уайльд разрешил ему уйти, и он поплелся, волоча ноги, будто пьяница из трущоб.

Некоторое время я сидел, глядя, как гаснет день за квадратной башней Мемориальной церкви Джадстона, но наконец, взяв рукопись, заметки и шляпу, направился к двери.

Реставратор молча смотрел мне вслед. В коридоре я обернулся. Мистер Уайльд все еще сверлил меня взглядом. За его спиной медленно сгущались тени. Я закрыл дверь и вышел на сумеречные улицы.

Я ничего не ел с самого утра, но мне и не хотелось. Какой-то жалкий, полумертвый от голода бродяга, стоявший на углу и взиравший на Дворец Смерти, заметил меня и подошел, чтобы рассказать о своих бедствиях. Я дал ему денег, сам не знаю отчего, и он отошел, не поблагодарив. Через час рядом появился еще один нищий и промямлил свою историю. В моем кармане оставался клочок бумаги с выведенным на нем Желтым Знаком, и я отдал его бедняге. Несколько мгновений он тупо смотрел на листок, а затем, наградив меня странным взглядом, чрезвычайно бережно свернул его и спрятал в нагрудном кармане.

Электрические огни мерцали среди деревьев, над Дворцом Смерти сияла молодая луна. Ждать на площади было утомительно, и, прогулявшись от Мраморной арки до артиллерийских конюшен, я вернулся назад, к фонтану с лотосами. Запах цветов и трав тревожил меня. Струя фонтана серебрилась в лунном свете, нежный плеск капель напоминал звон кольчуги в лавке Хауберка. Впрочем, этот звук не пленял меня, а бледный луч, скользивший по воде, не рождал в душе того дивного наслаждения, с которым я глядел, как солнце играет на полированной стали на коленях у Хауберка. Я следил за кружением летучих мышей над лотосами в чаше фонтана, но их быстрые, судорожные движения действовали мне на нервы, и я вновь принялся бесцельно бродить среди деревьев.

В артиллерийских конюшнях царила ночь, но в казармах кавалерии сияли офицерские окна, а в воротах то и дело появлялись затянутые в форму драгуны – с охапками соломы, сбруей или корзинами, полными жестяной посуды.

Пока я гулял по асфальтовой дорожке, конный караул сменился дважды. Я посмотрел на часы. Время почти пришло. Огни в казармах гасли один за другим, решетка на воротах опустилась, и каждую минуту или две какой-нибудь офицер, выходя из боковой калитки, наполнял ночь звоном шпор и бряцаньем сабли. На площади стало очень тихо. Последних бродяг разогнал одетый в серое парковый полисмен, автомобильные дорожки вдоль Вустер-стрит опустели, и тишину нарушали только поступь лошади часового и лязг его сабли о луку седла. Комнаты офицеров еще были освещены, и военнослужащие сновали под эркерами. Полуночный звон полетел от нового шпиля Св. Франциска Ксавье, и с последним ударом скорбно звучавшего колокола из калитки у зарешеченных ворот вышел человек, отсалютовал часовому, перешел улицу и, оказавшись на площади, направился к многоквартирному дому Бенедик.

– Луис! – позвал я.

Он повернулся на каблуках со шпорами и подошел ко мне:

– Это ты, Хилдред?

– Да, ты вовремя.

Он подал мне руку, и мы побрели в строну Дворца Смерти.

Он без умолку тарахтел о своей свадьбе, прелестях Констанции и планах на будущее, хвастался капитанскими погонами и тройной золотой арабеской на рукаве и фуражке. Кажется, мелодичный звон его шпор и бряцанье сабли занимали меня больше, чем эта ребяческая болтовня. Наконец мы остановились под вязами на углу Четвертой улицы, напротив Дворца Смерти. Тогда он рассмеялся и спросил, в чем, собственно, дело. Я предложил ему сесть на скамейку под фонарем и сам опустился рядом. Он посмотрел на меня с любопытством, наградив тем самым пристальным, ненавистным мне взглядом, которого я так боялся у докторов. Он оскорбил меня, но не понял этого, и я тщательно скрыл свои чувства.

– Итак, старина, – настаивал он, – что я могу для тебя сделать?

Я достал из кармана рукопись и заметки об Императорской Династии Америки и, глядя ему в глаза, проговорил:

– Сейчас скажу. Дай мне слово солдата, что прочтешь эту рукопись от начала до конца, ни о чем не спросив. Обещай прочитать и эти заметки и выслушать то, что я тебе открою, не перебивая.

– Хорошо, если ты этого хочешь, – любезно согласился он. – Давай мне бумаги, Хилдред.

Он принялся за документ, иронично приподняв брови. Меня затрясло от еле сдерживаемого гнева. По мере чтения он нахмурился, а на губах застыло слово «чушь».

Луис заскучал, но продолжал читать ради меня, с трудом изображая интерес. Он остановился, увидев на плотно исписанных страницах собственное имя, а дойдя до моего, опустил бумаги и с секунду пристально смотрел на меня, но все же сдержал слово, и я позволил едва не заданному вопросу умереть у него на губах. Наконец, взглянув на подпись мистера Уайльда, он аккуратно сложил рукопись и вернул ее мне. Я протянул ему заметки, и Луис откинулся на спинку скамейки, сдвинув на лоб фуражку ребяческим жестом, который я отлично помнил по школе. Я следил за его лицом, пока он читал, и, стоило ему закончить, взял заметки и рукопись и убрал их в карман. Затем я развернул свиток с изображением Желтого Знака. Луис видел его, но, похоже, не узнал, и я потребовал присмотреться получше.

– Да, – сказал он, – я вижу. Что это?

– Желтый Знак! – гневно произнес я.

– А, так вот он какой, – сказал Луис ласковым голосом, каким обычно обращался ко мне доктор Арчер – и так и продолжал бы, не рассчитайся я с ним.

Подавив гнев, я спросил так спокойно, как только мог:

– Луис, ты ведь сдержишь слово?

– Я слушаю, старина, – мягко ответил он.

Я начал говорить, очень тихо:

– Доктор Арчер неким образом проник в тайну имперского престолонаследия и пытался лишить меня прав, утверждая, что из-за падения с лошади четыре года назад я помешался. Он хотел оставить меня в своем доме грез – свести с ума или отравить. Я этого не забыл. Прошлой ночью я навестил его, и эта наша встреча была последней.

Луис страшно побледнел, но не шелохнулся.

Торжествуя, я продолжал:

– Во имя наших с мистером Уайльдом интересов необходимо побеседовать еще с тремя людьми: моим кузеном Луисом, мистером Хауберком и его дочерью, Констанцией.

Луис вскочил на ноги, я – тоже, выронив листок с Желтым Знаком.

– О, я не должен объяснять тебе мой приказ, – вскричал я с ликующим смехом. – Откажись от короны, отдай ее мне, ты слышишь, мне!

Луис взглянул на меня со страхом, но собрался и ласково сказал:

– Конечно, я отказываюсь от… от чего я должен отказаться?

– От короны! – гневно произнес я.

– Конечно, – ответил он, – я отказываюсь от нее. Пойдем, старина, я провожу тебя до дома.

– Не надо этих докторских штучек! – вскричал я, дрожа от ярости. – Не обращайся со мной как с больным.

– Не говори ерунды, – ответил он. – Пойдем, уже поздно, Хилдред.

– Нет! – закричал я. – Слушай меня! Тебе нельзя жениться, я запрещаю это! Ты слышишь? Запрещаю! Откажись от короны – и наградой тебе будет изгнание, воспротивься – и умрешь!

Он все еще пытался меня успокоить. Вне себя от ярости я вытащил длинный нож и преградил ему путь, а затем рассказал, каким найдут доктора Арчера – в подвале, с перерезанным горлом, – и, памятуя о Вэнсе, его ноже и подписанном мной приговоре, рассмеялся кузену в лицо.

– Да, ты – Король! – кричал я. – Но скоро я стану Королем! Кто ты такой, чтобы мешать мне править миром живых?! Я рожден кузеном Короля, но я буду Королем!

Луис стоял передо мной, бледен и недвижим. И тут по Четвертой улице пронесся какой-то человек, распахнул ворота Дворца Смерти, ринулся по дорожке к бронзовым дверям и с безумным криком исчез внутри. И я рассмеялся, я смеялся до слез, ибо узнал Вэнса, и понял, что Хауберк и его дочь больше не стоят у меня на пути.

– Уйди! – приказал я теперь Луису. – Ты перестал быть угрозой. Ты никогда не женишься на Констанции. Найдешь другую – в изгнании, и я навещу вас, как навестил доктора прошлой ночью. Мистер Уайльд позаботится о тебе завтра.

Я развернулся и бросился бежать по Пятой авеню. С криком ужаса Луис сбросил ремень и саблю и помчался за мной. Я слышал, как он нагоняет меня на углу Бликер-стрит, и метнулся под арку с вывеской Хауберка.

Луис заорал:

– Стой или буду стрелять! – Но, увидев, что я взлетел вверх по лестнице, прекратил погоню.

Я слышал, как он колотит в двери Хауберков и кричит, как будто это могло разбудить мертвых.

Дверь мистера Уайльда была открыта, и я вошел, провозгласив: «Свершилось! Свершилось! Пусть народы восстанут и узрят своего Короля!», но, не увидев реставратора, отправился в кабинет и достал из футляра роскошную корону. Затем облачился в белую шелковую мантию с вышитым на ней Желтым Знаком и водрузил корону на голову. Наконец-то я стал Королем, Королем именем Хастура, Королем, – ибо узнал тайну Гиад, а мой разум измерил бездны озера Хали. Я был Королем! В серых предрассветных сумерках поднимется буря, которая потрясет оба полушария. И вот, когда мои нервы звенели от напряжения, а голова кружилась от размаха и великолепия дум, из глубины темного коридора донесся стон.

Я схватил сальный огарок и прыгнул к двери. Кошка пронеслась мимо меня будто демон, и свечка погасла, но мой нож был проворнее этой твари. Раздался визг. Я понял, что не промахнулся, и слушал, как она дергается и бьется во тьме. Через несколько секунд агония прекратилась. Я зажег лампу и поднял ее над головой. Мистер Уайльд лежал на полу с разорванным горлом. Едва я решил, что он мертв, как зеленые искры вспыхнули во впалых глазах, изувеченные руки дернулись, судорога растянула рот от уха до уха. На миг на смену отчаянью и ужасу пришла надежда, но, едва я склонился к мистеру Уайльду, глаза его закатились, и он умер. И пока я стоял во власти гнева и скорби, созерцая мою корону, империю, амбиции и мечты – всю мою жизнь, поверженную во прах вместе с мертвым учителем, они набросились на меня сзади и связали так крепко, что мои жилы вздулись как веревки. Я охрип от неистовых криков, но все еще боролся, разъяренный, истекающий кровью, и несколько полицейских выяснили, насколько остры мои зубы.

Затем, когда я уже не мог сопротивляться, они приблизились. Я видел Хауберка, а за его плечом – искаженное ужасом лицо моего кузена Луиса, и еще дальше, в углу комнаты, тихо плачущую девушку – Констанцию.

– А! Теперь ясно! – вскричал я. – Вы захватили трон и империю. Горе! Горе вам, увенчанным короной Короля в Желтом!

[Примечание редактора. Мистер Кастейн умер вчера в лечебнице для душевнобольных преступников.]

Маска

Камилла. Вы, господин, должны снять маску.

Незнакомец. В самом деле?

Кассильда. В самом деле, пришло время… Все сбросили их, все, кроме вас.

Незнакомец. На мне нет маски.

Камилла (в ужасе к Кассильде): Нет маски? Нет маски!

«Король в Желтом». Акт 1. Сцена 2.

I

Я слушал его завороженно, хотя и совсем не знал химии. Он взял белую лилию, которую Женевьева принесла в то утро из Нотр-Дама, и бросил ее в чашу. Жидкость тут же утратила свою кристальную чистоту. Лилию окутала молочно-белая пена и, опав, придала раствору жемчужный блеск. Оранжево-алые переливы играли на поверхности, пока луч, яркий, как солнце, не ударил со дна, оттуда, где находился цветок. На мгновение он погрузил руку внутрь и достал лилию.

– Это не опасно, – объяснил он, – если выбрать нужный момент. Золотой луч служит сигналом.

Он положил цветок мне на ладонь. Тот превратился в камень, в белейший мрамор.

– Посмотри, – сказал он. – Само совершенство. Какой скульптор сможет передать такое?

В мраморе, чистом, как снег, голубели тонкие, будто нарисованные карандашом жилки, тень румянца медлила в лепестках.

– Не проси у меня объяснений. – Он улыбнулся, заметив мое удивление. – Я понятия не имею, почему жилки и сердцевина окрашены, с ними всегда так. Вчера я экспериментировал с одной из золотых рыбок Женевьевы. Вот она.

Рыбка казалась мраморной, но стоило поднести ее к свету – и в камне узорно засинели сосуды, а глубина замерцала розой и перламутром. Я посмотрел вниз. Жидкость вновь казалась кристально чистой.

– Что, если я ее коснусь?

– Не знаю, – ответил он. – Лучше не пробовать.

– Любопытно, – сказал я. – Откуда взялся тот солнечный луч?

– Действительно как будто солнечный. Он всегда появляется, когда я погружаю в жидкость нечто живое. А вдруг, – продолжал он с улыбкой, – это искра жизни, стремящаяся к своему источнику?

Я погрозил ему муштабелем[3], но он лишь рассмеялся и сменил тему:

– Останься на ланч. Женевьева вот-вот вернется.

– Я видел, она шла к утренней мессе, – ответил я. – Свежая и прекрасная, как эта лилия, пока ты ее не испортил.

– Испортил? Так ты думаешь? – Борис помрачнел.

– Испортил, сохранил, трудно сказать.

Мы сидели в углу студии рядом с неоконченными «Мойрами». Он откинулся на софу, крутя резец в пальцах, снова и снова поглядывая на скульптуру.

– Кстати, – проговорил он, – я закончил старую, скучную «Ариадну» и, полагаю, отправлю ее в Салон. Она – все, что у меня сейчас есть, но после успеха «Мадонны», стыдно посылать такую безделицу.

«Мадонна» – мраморный шедевр, для которого позировала Женевьева, – была сенсацией прошлогодней выставки. Я рассматривал «Ариадну». Мастерское исполнение, и все же Борис оказался прав: от него ожидали большего. Увы, невозможно было и помыслить о том, чтобы закончить к открытию Салона восхитительную и ужасную группу, наполовину выступавшую из камня за моей спиной. «Мойрам» придется подождать.

Мы гордились Борисом Ивэйном. Считали своим – он говорил, что рожден в Америке, хотя его отец был французом, а мать – русской. Каждый в Beaux Arts[4] звал его по имени. Но лишь к двоим из нас он обращался с той же простотой – к Джеку Скотту и ко мне. Возможно, своей любовью к Женевьеве я заслужил его симпатию. Впрочем, мы этого никогда не обсуждали. После того как решение было принято и она со слезами на глазах сказала мне, что любит Бориса, я пошел к нему и поздравил с победой. Наша встреча была сердечной, что, впрочем, не обмануло никого из нас, и наша дружба осталась утешением для всех. Не уверен, что они с Женевьевой говорили об этой встрече, но Борис помнил о ней.

Женевьева была прелестна: ее лицо, безмятежное, какое и должно быть у Мадонны, наводило на мысли о Санктусе из «Мессы» Гуно. Впрочем, я всегда радовался, когда за этим настроением следовали, как мы говорили, «апрельские капризы». Она была изменчива, как апрель: утром – серьезная, величественная и нежная, в полдень – насмешливая и своенравная, а вечером от нее можно было ожидать чего угодно. Я предпочитал видеть ее такой, ибо небесная чистота ранила мое сердце. Я грезил о Женевьеве, когда Борис заговорил вновь:

– Что ты думаешь о моем открытии, Алек?

– Думаю, оно восхитительно.

– Я не стану им пользоваться, поверь, только удовлетворю любопытство насколько возможно. Тайна умрет вместе со мной.

– Это уничтожило бы скульптуру, разве не так? С возникновением фотографии мы, художники, потеряли все, чего достигли.

Борис кивнул, играя лезвием резца.

– Это новое ужасающее открытие повредит миру искусства. Нет, я никогда никому не открою своего секрета, – медленно сказал он.

Трудно было найти человека менее осведомленного, но я все же слышал о минеральных источниках, столь насыщенных кремнеземом, что листья и ветки, падавшие в воду, некоторое время спустя превращались в камень. Я примерно представлял себе, как кремнезем замещает растительную ткань, один атом за другим, до тех пор, пока вещь не становится своим каменным двойником, но никогда этим особо не интересовался. Древние окаменелости казались мне мерзкими. Борис, испытывая, по-видимому, любопытство, а не отвращение, провел некоторые исследования и изобрел раствор, который набрасывался на погруженную в него вещь с неслыханной яростью, за считаные мгновения проделывая работу, требовавшую в обычных обстоятельствах нескольких лет. Вот и все, что я смог понять из его странной истории. После долгого молчания он заговорил снова:

– Даже страшно подумать о том, что я обнаружил. Ученые сойдут с ума, едва узнают. Это было слишком просто: будто пришло извне. Лишь вспомню о той формуле и новом элементе, выпавшем в осадок на металлических весах…

– Каком новом элементе?

– О, я и не думал его называть, не уверен, что вообще стоит это делать. В мире и без того хватает драгоценных металлов, из-за которых режут глотки.

Я навострил уши:

– Ты нашел золото, Борис?

– Нет, лучше… Посмотри на себя, Алек! – засмеялся он, вскакивая. – У нас есть все, что ни пожелаем! Ах, каким зловещим и жадным ты уже кажешься!

Рассмеявшись в ответ, я признал, что жажда золота истерзала меня и лучше поменять тему, так что, когда пару минут спустя вошла Женевьева, мы забыли об алхимии.

Женевьева – с ног до головы – была в серебристо-сером. Свет заиграл на белокурых локонах, стоило ей подставить Борису щеку. Затем она увидела меня и ответила на приветствие. Прежде Женевьева никогда не забывала послать мне воздушный поцелуй, летящий, казалось, с самых кончиков ее белоснежных пальцев, и я тотчас пожаловался на это упущение. С улыбкой она протянула мне руку и тотчас опустила ее, почти коснувшись моей, а потом сказала, взглянув на Бориса:

– Попроси Алека остаться на ланч. – Это тоже было что-то новенькое: прежде она всегда обращалась ко мне сама.

– Уже, – ответил Борис.

– А ты согласился, надеюсь? – Она повернулась ко мне с очаровательной, официальной улыбкой, будто мы познакомились позавчера.

Я низко ей поклонился:

– Почту за честь, мадам.

Но, отказавшись поддержать наш обычный шутливый тон, она прошептала какую-то вежливую банальность и исчезла. Мы с Борисом обменялись взглядами.

– Не лучше ли мне вернуться домой, как думаешь? – спросил я.

– Черт его знает, – честно ответил он.

Пока мы обсуждали целесообразность моего ухода, Женевьева снова появилась в дверях, уже без шляпки. Она была на диво хороша, но ее щеки пылали, а прелестные глаза блестели слишком ярко. Она шагнула прямо ко мне и взяла меня за руку:

– Ланч готов. Я была резкой с тобой, Алек? Я думала, у меня мигрень, но ошиблась. Подойди, Борис. – Она обвила его локоть другой рукой. – Алек знает, что после тебя я никого в целом мире не люблю, как его, и мои капризы ему не страшны.

– Все к лучшему! – воскликнул я. – Кто сказал, что в апреле не бывает гроз?

– Вы готовы? – пропел Борис.

– Готовы! – И, держась за руки и распугивая слуг, мы помчались в столовую.

Впрочем, стоило проявить снисхождение: Женевьеве было восемнадцать, Борису – двадцать три, а мне еще не исполнилось двадцати одного.

II

Мое дело – украшение будуара Женевьевы – удерживало меня в причудливом маленьком отеле на Рю Сен-Сесиль. В то время я и Борис трудились тяжко, но нерегулярно, нас как будто лихорадило, и порой целыми днями мы втроем, вместе с Джеком Скоттом, бездельничали.

Однажды тихим вечером я бродил по жилищу: рассматривал антиквариат, заглядывал в необычные уголки, вынимая засахаренные фрукты и сигары из странных потайных мест, пока наконец не остановился в ванной комнате. Борис, весь обмазанный глиной, стоял у раковины и мыл руки.

Вся комната была выложена розовым мрамором, за исключением пола, украшенного розово-серой мозаикой; в центре его можно обнаружить квадратный бассейн, в который вели ступени. Резные колонны поддерживали расписанный фресками потолок – дивный мраморный Купидон, казалось, только что опустился на одну из них. Этот интерьер мы придумали вместе – я и Борис. В рабочей одежде из белой парусины он счищал следы глины и модельного воска с прекрасных рук и, поглядывая в зеркало, любезничал с Купидоном.

– Я вижу тебя, – настаивал он, – не вздумай отворачиваться. Не притворяйся, что не замечаешь меня. Ты знаешь, кто создал тебя, плутишка!

Как всегда, я должен был озвучить мысли крылатого мальчика и, когда пришла моя очередь, ответил так, что Борис схватил меня за руку и потащил к бассейну, грозясь утопить. Внезапно он отпустил меня, побелев как мел.

– Боже мой, – проговорил он, – я забыл, что наполнил бассейн раствором!

Я вздрогнул и сухо посоветовал ему хорошенько запомнить, где хранится драгоценная жидкость.

– Ради всего святого, почему ты разлил озеро этой мерзости именно здесь?

– Хотел поэкспериментировать с чем-нибудь крупным, – ответил он.

– Со мной, например?

– Ах! Шутка зашла слишком далеко, но я хочу видеть, как раствор действует на более сложный организм… где-то тут был большой белый кролик, – добавил он, следуя за мной в мастерскую.

Тут к нам ввалился Джек Скотт в заляпанной краской куртке; попутно он присвоил все восточные сладости, до которых смог дотянуться. Джек ограбил портсигар и наконец исчез вместе с Борисом: они отправились в Люксембургскую галерею; там особого внимания художественной Франции требовали новая посеребренная бронза Родена и пейзаж Моне. Я вернулся в мастерскую и продолжил работу над ширмой эпохи Возрождения, которую Борис просил расписать для будуара Женевьевы. Но мальчишка, и без того неохотно позировавший мне, на этот раз превзошел себя. Ему не сиделось на месте, и за пять минут мне пришлось сделать множество разных набросков маленького плута.

– Ты позируешь или пляшешь, друг мой? – спросил я.

– Как будет угодно, месье, – ответил он с ангельской улыбкой.

Конечно, я отпустил его и, разумеется, заплатил за весь день – так мы портили своих моделей.

Когда чертенок ушел, я украсил холст парой небрежных мазков, но был настолько не в настроении, что остаток вечера провел, исправляя сделанное. В конце концов я соскоблил краски с палитры, сунул кисти в чашу черного мыла и направился в курительную. Мне и правда казалось, что, исключая комнату Женевьевы, в ней меньше всего пахнет табаком. Внутри царил хаос: разные диковины и потертые гобелены. Сладкозвучный старый спинет[5], прекрасно отреставрированный, стоял у окна. Вдоль стен тянулись стенды с оружием, частью древним и тусклым, частью современным и блестящим. Над каминной полкой висели фестоны индийских и турецких доспехов, рядом – пара хороших картин и стеллаж с трубками. Мы подходили к нему в поисках новых впечатлений. Думаю, там можно было найти любую трубку на свете. Выбрав одну, мы немедленно уносили ее куда-нибудь еще, чтобы опробовать. Курительная была самой мрачной комнатой в доме: впрочем, этим вечером в ней царил ласковый сумрак, мягкие темные оттенки мехов и кожи, лежащих на полу, навевали дремоту, большой диван усеивали подушки. Я свернулся среди них, желая выкурить трубку в столь непривычном месте. Я выбрал одну с длинным, гибким мундштуком, разжег ее и задумался. Вскоре она погасла, но мне было все равно. Я грезил и не заметил, как уснул.

Меня разбудила самая печальная музыка на свете. В комнате было темно, и я понятия не имел, который час. Лунный луч поблескивал на крышке старого спинета, полированное дерево, казалось, само источало звуки – так шкатулка для благовоний струит аромат сандала. Но вот во мраке двинулась чья-то фигура – человек поднялся и побрел прочь. По глупости своей я окликнул:

– Женевьева!

Услышав мой голос, она оступилась и упала. Проклиная себя, я зажег свет и попытался поднять ее на ноги. Она отшатнулась, застонав от боли, и тихо попросила позвать Бориса. Я отнес ее на диван и пошел за ним, но его не было в доме, а слуги уже легли. Смущенный и встревоженный я поспешил к Женевьеве. Она лежала там, где я ее оставил, и казалась очень бледной.

– Не могу найти ни Бориса, ни слуг, – сказал я.

– Знаю, – ответила она еле слышно, – Борис отправился на Эпт[6] вместе с мистером Скоттом. Я забыла, когда послала тебя за ним.

– В таком случае он не вернется до полудня, а ты… тебе больно? Ты испугалась и упала из-за меня? Какой же я дурак, но… я и сам тогда еще не проснулся.

– Борис думал, что ты ушел перед обедом. Пожалуйста, прости, что оставили тебя одного так надолго. – Я долго спал, – засмеялся я. – Да так крепко, что не понял, проснулся ли, увидев приближающуюся тень, и назвал твое имя. Ты музицировала? Должно быть, ты играла очень тихо.

Я солгал бы еще тысячу раз, лишь бы видеть отразившееся на ее лице облегчение.

Она мило улыбнулась и сказала спокойным голосом:

– Алек, я споткнулась о голову этого волка и, думаю, потянула лодыжку. Пожалуйста, позови Мари и иди домой.

Я сделал, как она велела, и оставил ее, едва в комнату вошла служанка.

III

Навестив их в полдень, я застал Бориса в беспокойстве блуждающим по кабинету.

– Женевьева только что уснула. Растяжение – ерунда, но почему у нее такой жар? Доктор не может этого объяснить. Или не хочет, – ворчал он.

– Женевьева больна? – спросил я.

– Пожалуй, что так – она бредила всю ночь напролет. Только представь: веселая маленькая Женевьева, беззаботная, словно птичка, говорит, что ее сердце разбито и она хочет умереть!

Теперь уже мое сердце на миг остановилось.

Борис прислонился к двери мастерской, глядя под ноги: руки засунуты в карманы, добрый, оживленный взгляд затуманился, новые морщины пролегли у губ, «где прежде смех лишь оставлял следы»[7]. Служанка должна была позвать его, едва Женевьева откроет глаза. Мы все ждали, и Борис становился все беспокойнее, бродил по мастерской, разминая в пальцах модельный воск и красную глину. Внезапно он направился в другую комнату.

– Приблизься и узри мою розовую чашу, полную смерти! – вскричал он.

– Разве это смерть? – спросил я, чтобы поднять ему настроение.

– Думаю, ты не готов назвать это жизнью, – ответил он.

Говоря так, Борис вытащил из аквариума отчаянно бьющуюся золотую рыбку:

– Отправим и эту следом… куда бы то ни было, – сказал он с лихорадочным возбуждением в голосе.

Медленно, как в бреду я пошел за ним к полному прозрачной влаги бассейну с розовыми стенами. Борис бросил туда рыбку. Ее чешуя вспыхнула теплым оранжевым светом, пока она, агрессивно извиваясь, летела вниз, но едва рыбка коснулась поверхности, как тут же замерла и камнем упала на дно. Затем на поверхности появилась молочная пена, дивные краски замерцали в зеркале бассейна, и луч чистого света вырвался из казавшейся безбрежной глубины. Борис опустил руку внутрь и вытащил изысканную мраморную статуэтку – испещренную голубоватыми жилками, нежно-розовую с жемчужным отливом.

– Детская забава, – проворчал он и посмотрел на меня с усталостью и тоской, словно я мог ответить на его вопросы.

К счастью, вошел Джек Скотт и с жаром принял участие в «игре», как он это назвал. Оставалось лишь повторить эксперимент на белом кролике, здесь и сейчас. Я хотел, чтобы Борис развеялся, но не мог смотреть, как гибнет теплое, живое существо, и отказался участвовать в мероприятии. Взяв с полки случайную книгу, я уселся в мастерской, чтобы почитать. Увы! То был «Король в Желтом». Через несколько минут, показавшихся мне вечностью, содрогаясь, я отложил книгу. Вскоре явились Борис и Джек – они принесли мраморного кролика. В эту минуту над нами зазвонил колокольчик, и из спальни больной донесся плач.

Борис молнией метнулся наверх, через секунду раздался его голос:

– Джек, беги за доктором. Алек, иди сюда.

Я подошел и встал у ее двери. Напуганная служанка вылетела из комнаты и бросилась за каким-то лекарством. Женевьева сидела в постели, прямая как струна. Ее щеки горели, а глаза сверкали. Она лепетала без умолку, противясь попыткам Бориса ее успокоить. Он попросил меня помочь. При первом моем прикосновении Женевьева вздохнула и опустилась на постель, закрыв глаза, а затем… затем, когда мы все еще склонялись над ней, открыла их вновь и, посмотрев Борису прямо в лицо – бедная, горящая в лихорадке девочка, – выдала свою тайну. В тот миг течение наших жизней переменилось. Цепи, что так долго нас связывали, порвались навек, и были выкованы новые, – ибо в беспамятстве она произнесла мое имя, излив скрытую в сердце тоску. Онемев от изумления, я опустил голову; мое лицо пылало как угли, кровь стучала в ушах, оглушив своим шумом. Не способный ни двинуться, ни заговорить, я слушал ее бред в пароксизме стыда и горя. Я не мог заставить ее замолчать, не мог взглянуть на Бориса, а затем почувствовал руку у себя на плече. Он повернул ко мне бескровное лицо:

– Ты не виноват, Алек, не терзайся, что она любит тебя…

Тут он осекся, и едва в комнату шагнул доктор, приговаривая «Ах, горячка!», я схватил Джека Скотта и, бросив: «Борис хочет побыть один!», заставил его выбежать со мной на улицу.

Мы пересекли улицу и оказались у нашего дома. В ту ночь, увидев, что я тоже заболеваю, Джек снова отправился за доктором. Перед тем как начался бред, я услышал его слова: «Ради бога, скажите, что его мучит? Почему у него такое лицо?» – и подумал о «Короле в Желтом» и Бледной Маске.

Я был очень болен, ибо напряжение, которое я испытывал в течение двух лет, тянувшихся с того рокового майского утра, когда Женевьева прошептала: «Я люблю тебя, но, думаю, Бориса люблю сильнее», наконец сказалось на мне. Я и представить не мог, что не выдержу этого. Сохраняя внешнее спокойствие, я лгал самому себе. Хотя одну ночь за другой в душе моей бушевала битва, и, лежа в одинокой спальне, я проклинал себя за недобрые мысли – предательские по отношению к другу и недостойные возлюбленной, – наутро мне всегда становилось легче, и я возвращался к Женевьеве и милому Борису, с сердцем, омытым ночной бурей.

Никогда прежде – словом, делом или помышлением – не открывал я своей печали, не признавался в ней даже себе самому.

Обман сроднился со мной, перестал скрываться под маской. Ночь поднимала ее, обнажая неприглядную правду, которой не видел никто, кроме меня, но только лишь рассветало, маска сама собой опускалась на мое лицо. Подобные мысли тревожили мой расстроенный ум во время болезни, намертво сплетаясь с образами тяжелых, как камни, белых существ, ползающих по бассейну Бориса, или с призраком волчьей головы на ковре, брызжущей слюной и набрасывающейся на простертую на нем смеющуюся Женевьеву. Еще я грезил о Короле в Желтом, нездешних цветах его изорванной в клочья мантии и горестном крике Кассильды:

– Пощади, о Король, пощади нас!

Я отчаянно боролся с этим наваждением, и все же видел озеро Хали, тусклое и пустынное, не тронутое ни ветром, ни волной, видел башни Каркозы, спрятанные за лунным диском. Альдебаран, Гиады, Алар, Хастур плыли в разрывах облаков, трепещущих как лохмотья Короля в Желтом. Среди этого хаоса оставалась лишь одна здравая мысль. Она не исчезала, что бы ни творилось в моем поврежденном мозгу: смысл моего существования – помочь Борису и Женевьеве. В чем именно состоял этот долг и как можно было его отдать, я не знал. Порой мне казалось, что следует их от чего-то защитить, в иные дни – помочь им пройти через великое испытание. Но каким бы ни было обязательство, оно ложилось лишь на мои плечи, и я никогда не был так болен или слаб, чтобы не принять его всей душой. В видениях меня окружали лица, чаще незнакомые, но некоторые из них я узнавал. Например, лицо Бориса. Позже мне говорили, что этого не могло быть, но я знаю, что, по крайней мере, однажды, он склонился надо мной. Легкое касание, слабое эхо его голоса, и мой ум снова помутился. Я потерял его, но он все же стоял у моей постели и склонился ко мне, по крайней мере однажды.

Наконец, как-то утром я проснулся и увидел солнечный луч на своем одеяле и – Джека Скотта, читавшего в кресле. У меня не было сил говорить и думать, а помнил я и того меньше, но, когда наши взгляды встретились, мне удалось слабо улыбнуться. Вскочив на ноги, он услужливо спросил, не нужно ли мне чего, а я прошептал:

– Да… Позови Бориса.

Джек подошел к моему изголовью и наклонился, чтобы поправить подушку. Я не видел его лица, но в голосе звучала забота:

– Подожди, Алек, ты еще слишком слаб, чтобы видеть его.

Я ждал и набирался сил. Через несколько дней я встречусь, с кем захочу, а пока – лучше думать и вспоминать. С тех пор, как память вернулась ко мне, я не сомневался, что именно должен сделать, когда придет время, и был уверен: Борис не станет мешать, ведь это в его интересах. Он поймет меня. Я больше не просил о встрече. Не спрашивал, почему от них нет вестей, почему за целую неделю с тех пор, как я пошел на поправку, я ни разу не слышал их имен.

Мне, занятому поисками верной стратегии и тщетной, но постоянной борьбой с меланхолией, пришлось смириться с молчанием Джека. Казалось, он боится говорить о них, дабы я не впал в буйство и не потребовал их привести. Меж тем я снова и снова представлял, какой окажется наша новая жизнь. Мы продолжим общаться как прежде – до болезни Женевьевы. Мы с Борисом сможем посмотреть друг другу в глаза, и в наших взглядах не будет вражды, трусости и недоверия. Я немного отогреюсь в дружеской атмосфере их дома, а потом навсегда исчезну из их жизни, без предлогов и объяснений. Борис будет знать. Женевьева – и это единственное утешение – не узнает никогда. Казалось, обдумав все как следует, я понял, что за чувство поддерживало меня в безумии, и отыскал единственный выход. Время пришло. Я позвал Джека и сказал:

– Мне нужно видеть Бориса прямо сейчас. Передавай сердечный привет Женевьеве.

Когда он объяснил мне, что они оба мертвы, у меня начался припадок, полностью подорвавший мои слабые силы. Я буйствовал, бредил и снова погрузился в безумие, из которого выкарабкался лишь несколько недель спустя. Мне исполнился двадцать один год, но я чувствовал себя глубоким стариком. Казалось, я больше не мог страдать, и, когда Джек вручил мне письмо и ключи от дома Бориса, взял их без дрожи и попросил мне все рассказать.

Было жестоко требовать от него объяснений, но ничего другого не оставалось, и он, опустив голову на тонкие руки, вскрыл рану, которая никогда не затягивалась. Слова потекли очень тихо:

– Алек, если у тебя нет ключа к этой тайне, ты вряд ли разберешься в случившемся лучше меня. Ради твоего же блага я не хотел бы вдаваться в детали, но расскажу все, иначе не стоит и начинать. Вот бы избежать объяснений! Я буду краток.

В тот день я оставил тебя с доктором и вернулся к Борису, трудившемуся над «Мойрами». Женевьева спит, сказал он, ей дали опиум. Она совершенно не в себе. Борис продолжал работать, не проронив более ни слова, а я наблюдал за ним. Вскоре я заметил, что у третьей фигуры, глядящей на мир с равнодушием маски, его лицо: не то, к которому ты привык, а то, каким оно сделалось тогда и каким оставалось до самой смерти. Это – единственная загадка, ответ на которую я хотел, но не смог узнать.

Он ваял, а я молча следил за его работой – засиделся почти до полуночи. Внезапно отворилась и хлопнула дверь, и быстрые шаги раздались в соседней комнате. Борис поспешил туда, я последовал за ним, но мы опоздали. Скрестив на груди руки, Женевьева лежала на дне бассейна. Борис сразу же покончил с собой – выстрелил в сердце. – Джек замолчал, в глазах стояли слезы, впалые щеки дергались. – Я отнес его в спальню. Потом вернулся и, спустив эту адскую жидкость, наполнил бассейн водой, чтобы смыть все до последней капли. В конце концов, я отважился спуститься туда и подойти к Женевьеве. Она была белой как снег. Обдумав все как следует, я отправился в лабораторию: осушил резервуар и вылил в раковину содержимое каждой бутылки и банки в комнате. В камине были дрова – я растопил его и, взломав шкафчик Бориса, сжег хранившиеся там бумаги, записные книжки и письма. Деревянным молоточком из мастерской я разбил пустые бутылки, в ведерке для угля отнес осколки в подвал и швырнул в раскаленный зев печи. Я спускался к ней шесть раз, пока наконец не уничтожил все улики, способные навести на след открытой Борисом формулы. Затем я решился пойти за доктором. Он – хороший человек, и вместе мы постарались скрыть случившееся. Я бы не справился без него. В конце концов мы рассчитали слуг и отослали их в деревню: там сейчас старый Розье кормит их рассказами о приключениях Бориса и Женевьевы в дальних странах, откуда они не скоро вернутся. Мы похоронили Бориса на маленьком кладбище в Севре. Доктор, славный малый, знает, когда и как помочь отчаявшемуся. Он выписал свидетельство о смерти от сердечного приступа и не задавал мне вопросов.

Затем, подняв голову, Джек сказал:

– Открой письмо, Алек. Оно для нас обоих.

Я разорвал конверт. Внутри было завещание Бориса, датированное прошлым годом. Он оставлял все Женевьеве. В случае если она умрет бездетной, дом на улице Сен-Сесиль переходил ко мне, а владения на Эпт – Джеку Скотту. После нашей смерти собственность возвращалась в Россию, в семью его матери, – вся, кроме скульптур: ими распоряжался я.

Страница расплывалась у нас перед глазами. Джек поднялся, подошел к окну и через пару минут вернулся на место. Я боялся того, что он скажет, но он продолжил просто и мягко:

– Женевьева покоится в мраморной комнате. Мадонна склоняет к ней свой небесный лик, и она улыбается своему отражению.

Его голос прервался.

Сжав мою руку, он произнес:

– Мужайся, Алек.

Утром Джек отправился на Эпт, чтобы исполнить свой долг.

IV

Тем же вечером я взял ключи и вошел в дом, который так хорошо знал. Внутри было чисто, но тишина пугала меня. Дважды я приближался к дверям мраморной комнаты и отступал. Войти туда было выше моих сил. Я заглянул в курительную и сел за спинет. Маленький кружевной платок лежал на клавишах. Я отвернулся, задыхаясь. Стало ясно, что остаться здесь не получится, и, заперев каждую дверь, каждое окно и трое ворот – передних и задних, – я побрел домой. На следующее утро Альсид упаковал мой чемодан, и, оставив его присматривать за квартирой, я уехал в Константинополь восточным экспрессом. За те два года, что я путешествовал по Востоку, мы с Джеком, обмениваясь письмами, сперва не упоминали Бориса и Женевьеву, но постепенно их имена просочились на бумагу. Я отчетливо помню отрывок из его письма с ответом на мой вопрос:

«История о том, как ты, лежа в бреду, видел склонившегося к тебе Бориса, чувствовал его прикосновение и слышал его голос, пугает меня, ведь это должно было случиться через две недели после того, как он умер. Я утверждаю, что это тебе привиделось, что всему виной лихорадка, но подобное объяснение не удовлетворит никого из нас».

В конце второго года моих скитаний письмо Джека настигло меня в Индии. Оно показалось мне таким странным, что я сразу решил вернуться в Париж. Он писал:

«Я здоров, продаю все свои картины и, как популярный художник, не нуждаюсь в деньгах. Будущее мое безоблачно, но, будь оно чернее тучи, я не тревожился бы сильней.

Я боюсь за тебя и никак не стряхну это наважденье. Речь не о предчувствии, скорей об ожидании рокового удара – какого? Бог знает. Скажу только, что оно меня истерзало. Вы постоянно мне снитесь, ты и Борис – я не помню подробностей, но просыпаюсь в холодном поту. Каждый день с самого утра во мне растет напряжение, а потом наступает ночь, и все повторяется. Я совершенно измучен и намерен покончить с этим ужасом. Нам нужно увидеться. Мне приехать в Бомбей или ты вернешься в Париж?»

Я телеграфировал, что прибуду со следующим пароходом.

При встрече мне показалось, что Джек совсем не изменился. Я же, отметил он, выглядел просто превосходно. Я был рад вновь услышать его голос: мы сидели, болтая о том, что готовит нам будущее, радуясь жизни, переполнявшей нас в этот теплый весенний день.

Я задержался на несколько дней в Париже и следующую неделю провел с Джеком на берегу реки Эпт, но сперва мы посетили маленькое кладбище в Серве, где покоился Борис.

– Может, стоит поставить «Мойр» в рощице у его могилы? – спросил Джек, а я ответил:

– Думаю, лишь «Мадонна» может оберегать его сон.

Увы, от моего возвращения Джеку не стало легче. Кошмары, не оставлявшие даже самых смутных воспоминаний, продолжались – он говорил, что порой задыхается от предчувствия близкой беды.

– Мое присутствие тебе только мешает, – сказал я. – Может, без меня тебе станет лучше.

Последовав моему совету, он отправился в путешествие по Нормандским островам, а я вернулся в Париж. Со времени возвращения я еще не был в доме Бориса, теперь моем собственном, но понимал, что это необходимо. Джек содержал его в чистоте и нанял слуг. Вскоре, освободив свои комнаты, я переехал. Я боялся воспоминаний, но с удивлением обнаружил, что могу работать спокойно. Я заглянул в каждый уголок дома и оставил закрытой лишь одну дверь. Мне все еще трудно было войти в мраморную комнату, где покоилась Женевьева, но желание увидеть ее лицо, опуститься перед ней на колени день ото дня крепло во мне.

Одним апрельским вечером, когда я, как и два года назад, грезил в курительной, мой взгляд остановился на рыжевато-коричневом восточном ковре из волчьей шкуры. Присмотревшись, я различил острые уши и плоскую хищную морду и вспомнил сон, в котором Женевьева лежала перед ней. Шлемы все еще висели среди изношенных гобеленов, даже испанский морион; однажды мы развлекались, примеряя древние доспехи, и Женевьева надела его. Я посмотрел на спинет – каждая желтая клавиша, казалось, помнила касание ее легкой руки – и поднялся, влекомый к запечатанной мраморной комнате любовью всей моей жизни. Тяжелые двери распахнулись под моими дрожащими пальцами. Солнечный свет лился в окно, окрашивая кончики крыльев Купидона золотом и нимбом сияя над челом Мадонны. Ее грустный, нежный лик склонялся над скульптурой столь прекрасной, что я упал на колени и перекрестился. Женевьева лежала в тени Богородицы – в белом мраморе рук голубели вены, а складки платья под сложенными ладонями отливали розовым, будто слабый свет все еще медлил в ее груди.

Мое сердце колотилось как бешеное. Склонившись над ней, я коснулся губами каменных одежд и побрел обратно в затихший дом.

Служанка принесла мне письмо: усевшись в маленькой оранжерее, я хотел прочесть его, но заметил, что девушка медлит, и поинтересовался, в чем дело.

Она промямлила что-то о белом кролике, пойманном в доме, и спросила, как с ним поступить. Я велел выпустить его в сад во внутреннем дворе, и распечатал письмо. Оно пришло от Джека, но казалось настолько бессвязным, будто он лишился рассудка. Снова и снова Джек просил меня не выходить из дома до его возвращения. Он не может сказать, почему. Всему виной сны, этого не объяснишь, но он уверен: я не должен покидать дом на улице Сен-Сесиль.

Закончив читать, я поднял глаза и увидел ту же служанку, застывшую в дверях со стеклянной чашей, в которой плавали две золотые рыбки.

– Верни их в аквариум и объясни, зачем ты беспокоишь меня, – сказал я.

Еле слышно всхлипнув, она вылила воду с рыбками в аквариум, стоявший в углу оранжереи, и, повернувшись ко мне, попросила отпустить ее со службы. Сказала, с ней зло шутят – видимо, пытаются навредить. Мраморного кролика украли, а живого принесли в дом, две прекрасные мраморные рыбки пропали, но она только что нашла живых, бьющихся на полу в столовой. Я успокоил ее и отослал прочь, сказав, что во всем разберусь, затем направился в мастерскую. Холсты и слепки остались на своих местах – все, кроме белой мраморной лилии, брошенной на столе в центре комнаты. Разозлившись, я подошел и поднял ее, но лилия оказалась свежей и хрупкой – и источала аромат.

Внезапно я все понял и метнулся по коридору в мраморную комнату. Двери распахнулись, солнечный луч ослепил меня – в его блеске, в небесной славе, мне улыбнулась Мадонна, – и зардевшаяся Женевьева, поднимаясь с каменного ложа, открывала сонные глаза.

Во дворе Дракона

О грешниках в аду, где дым и стон,

Рыдает сердце, падая в огонь

С мольбой напрасной: «Смилуйся, Господь!»

Кто ты такой, чтобы учить Его?

Вечерня в церкви Св. Варнавы закончилась. Священники покидали апсиду, маленькие певчие, сбившись в кучу, протрусили мимо алтаря и устроились на клиросах. Швейцарский гвардеец в роскошной форме промаршировал по южному нефу, на каждом четвертом шагу ударяя копьем в мозаичный пол, за ним показался наш велеречивый проповедник, прекрасный человек, монсеньор Ц.

Мое место находилось у алтарной ограды, и я повернулся к западной части церкви. Остальные прихожане, расположившиеся между алтарем и кафедрой, сделали то же самое. Последовало немного расшаркиваний и шороха, и люди расселись вновь; проповедник взошел по ступеням, орган резко смолк.

Манера игры здешнего органиста всегда занимала меня. Выверенная и техничная, даже слишком, по моему скромному разумению, она выражала острый, пусть и холодный ум и, более того, указывала на французское чувство вкуса – превосходное, сдержанное, исполненное достоинства и в то же время ненавязчивое.

Сегодня, как бы то ни было, я с первого аккорда уловил перемену к худшему, зловещую перемену. Во время вечерни только фисгармония звучала вместе с прекрасным хором, и вот внезапно в западной галерее, где стоял величественный орган, чья-то тяжелая рука принялась бить по клавишам, нарушая строй ангельских голосов. Аккорды, резкие, диссонирующие и жуткие, не говорили, впрочем, об отсутствии опыта. Это повторялось снова и снова, и я вспомнил, что в прежние времена, как рассказывалось в моих книгах об архитектуре, имел место обычай освящать хоры, едва они возводились, а неф, который заканчивали полстолетия спустя, часто вообще не получал благословения. Я лениво подумал, не это ли случай Св. Варнавы и не могло ли нечто незваное проникнуть в христианскую церковь и захватить западную галерею. Я читал о подобном в других книгах.

Затем мне вспомнилось, что Св. Варнаве не более ста лет, и я улыбнулся нелепым средневековым суевериям, возникшим при взгляде на этот образчик рококо родом из восемнадцатого века.

Вечерня закончилась – несколько тихих аккордов должны были сопутствовать размышлениям перед проповедью. Вместо этого с отбытием священников из западной галереи вырвался шквал ужасающих звуков, словно их уже ничего не сдерживало.

Принадлежа к представителям старшего поколения, людям простым, не способным оценить психологических тонкостей современного искусства, я всегда рассматривал музыку как сочетание гармонии и мелодии, но теперь все же понимал: в лабиринте звуков, исторгаемых органом, идет охота. Опускаясь и поднимаясь, педали преследовали жертву, клавиши гудели и улюлюкали. Бедный дьявол! Кем бы он ни был, ему, похоже, не скрыться.

На смену раздражению пришел гнев. Кто это творит? Как смеет он богохульствовать посреди службы? Я взглянул на сидящих рядом людей: они были безмятежны. Тихие лица коленопреклоненных монахинь, все еще обращенные к алтарю, не утратили благочестивой задумчивости под легкой тенью белоснежных чепцов. Элегантная дама близ меня смотрела на монсеньора Ц. с ожиданием… Она чинно слушала, как звучит «Аве, Мария».

Наконец проповедник перекрестил паству и призвал к тишине. Я с радостью повернулся к нему. Мне еще не удалось обрести покой, хотя именно на это я и рассчитывал, ступая вечером под сень Св. Варнавы.

Измученный тремя ночами боли и тревоги, последняя из которых оказалась самой тяжелой, я принес истерзанное тело, помраченный ум и болезненную остроту чувств в любимую церковь для исцеления, ибо перед тем читал «Короля в Желтом».

– Восходит солнце, они собираются и ложатся в свои логовища[8], – тихо заговорил монсеньор Ц., окинув паству ласковым взором.

Мой взгляд по непонятной причине обратился к дальней части церкви. Органист показался из-за труб и прошел по галерее к выходу. Я видел, как он исчез за маленькой дверью – ступени за порогом вели прямо на улицу. Этот человек, облаченный в черное пальто, показался мне чудовищно худым, лицо его – невероятно бледным.

«Скатертью дорога, – подумал я, – тебе и твоей адской музыке! Надеюсь, твой помощник сыграет нам в конце службы».

С несказанным облегчением я вновь взглянул на кроткое лицо за кафедрой и приготовился слушать. Наконец на меня снизошел покой, которого я так жаждал.

– Дети мои, – начал проповедник, – душе очень трудно постичь следующую истину: ей нечего бояться. Она не понимает, что в мире нет ничего, способного ей навредить.

«Для католика, – подумал я, – это интересная мысль. Посмотрим, как он примирит ее с Отцами Церкви».

– Ничто не причинит ей вреда, – продолжал он спокойно и ясно, – ибо…

Остального мне услышать не довелось. Сам не знаю почему, я отвел взор от его лица и посмотрел в дальнюю часть церкви. Тот же человек показался из-за органа и прошел по галерее тем же путем. Он не мог вернуться так быстро, а если б и возвратился, я бы его заметил. Мое сердце упало, я вздрогнул, и все же его уход и возвращение меня не касались. Я смотрел на него, не в силах отвести глаз от черной фигуры и бледного лица. Поравнявшись со мной, он обернулся и через всю церковь послал мне взгляд, полный ненависти, пристальный и разящий: я никогда еще не видел подобного выражения лица и, да смилуется Господь, не увижу снова! Затем он исчез за той же дверью, в которую, как я помнил, вышел менее минуты назад.

Я сидел, пытаясь собраться с мыслями, и чувствовал себя ребенком, готовым разреветься от боли.

Обнаружить в другом такую ненависть – настоящая мука, а ведь мы даже не знакомы. За что он ненавидит меня? Человека, которого никогда прежде не встречал? Все мои чувства сменились острой болью, даже страх уступил тоске – то был момент истины, но в следующую секунду я начал размышлять, и чувство нелепости происходящего пришло мне на помощь.

Как я уже говорил, это была современная церковь, маленькая и хорошо освещенная. Ее можно было обозреть одним взглядом. Благодаря высоким окнам и отсутствию витражей, солнечный свет наполнял всю западную галерею.

Кафедра располагалась в центральном нефе, я сидел к ней лицом, следовательно, если бы что-то двигалось в западной части церкви, оно не избежало бы моего взгляда. Не удивительно, что его привлек проходящий мимо органист. Должно быть, я неверно рассчитал время между его первым и вторым появлением. В последний раз он вошел в другую боковую дверь. Взгляда, так расстроившего меня, попросту не было, всему виной – мои нервы.

Я огляделся по сторонам. Что за прекрасное убежище от сверхъестественных ужасов! Чисто выбритое, умное лицо монсеньора Ц., его хладнокровие и простые, плавные жесты – разве не отгоняли они мысли об ужасающей тайне? Взглянув поверх его головы, я чуть не рассмеялся. Эта крылатая дама, поддерживающая край балдахина над кафедрой, будто алую скатерть с развевающейся на ветру бахромой, направит на василиска золотую трубу и сдует со свету, стоит ему подойти к органу. Наслаждаясь причудливыми и забавными мыслями, я сидел и смеялся над собой и над миром, от старой гарпии у ограды, что заставила меня заплатить десять септимов за место и только потом впустила (она куда больше напоминает василиска, чем мой бледный органист, подумал я), от этой мрачной старухи до – увы! – монсеньора Ц. собственной персоной. Благочестивое настроение ушло. Впервые в жизни мне захотелось насмешничать.

Я не слышал ни слова из проповеди – в ушах звенело:

На задворках у Павла[9] в поту,

Прочитал шесть моралей к посту,

Столь елейно, что невмоготу… —

а голова наполнилась странными образами и непочтительными мыслями.

Сидеть здесь больше не имело смысла. Нужно было выйти на улицу и стряхнуть с себя это отвратительное настроение. Я знал, какую бестактность совершаю, но все же поднялся и покинул церковь.

Весеннее солнце сияло над улицей Св. Гонории, когда я сбежал по церковным ступеням. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, темных из России и белых – римских – гиацинтов в золотом облаке мимозы. В воскресенье улицу наводнили искатели развлечений. Я взмахнул тростью и рассмеялся их веселью. Кто-то поравнялся со мной и прошел мимо. Он и не подумал обернуться, но на бледном профиле проступила та же убийственная злоба, что горела в глазах. Я наблюдал за ним, пока он не скрылся. Его неестественно гибкая спина источала угрозу: каждым своим шагом он будто бы приближал мою гибель.

Я еле тащился, ноги отказывались идти. В душе проснулась тревога о чем-то безнадежно забытом. Казалось, я заслужил его ненависть – это произошло очень, очень давно. Много лет память спала и вдруг пробудилась, чтобы бросить мне вызов. В надежде спастись, я доковылял до улицы Риволи так быстро, как только мог, затем пересек площадь Согласия и вышел на набережную. Слезящимися глазами я смотрел, как солнечные лучи играют в белой пене фонтана, стекающей по потускневшим бронзовым спинам речных богов, и любовался далекой Аркой – грезой из аметистовой мглы в узоре серых трав и голых, зеленоватых ветвей. Затем я увидел его на одной из каштановых аллей Королевского бульвара. Покинув набережную, я бросился через Елисейские Поля прямиком к Арке. Закатное солнце струило лучи на зеленый ковер Круговой площади – в алом зареве он сидел на скамейке, окруженный детьми и юными матерями. Всего лишь воскресный лодырь, такой же, как они и я сам. Я едва не произнес это вслух, глядя на искажавшую его лицо ненависть. Впрочем, он не смотрел на меня. Я протащился мимо и, еле передвигая ноги, поднялся по проспекту. Я знал, что каждая наша встреча приближает его к цели, а меня – к гибели, но все равно пытался спастись.

Последние лучи заката струились сквозь великолепную Арку. Пройдя под ней, я столкнулся с ним лицом к лицу. Я оставил его далеко позади – на Елисейских Полях, и все же он оказался в потоке людей, возвращавшихся из Булонского леса, и подошел так близко, что задел меня. Его кости казались металлическими спицами под черным свободным одеянием. Он не выказал ни спешки, ни усталости, никаких человеческих чувств. Все его существо дышало одним желанием – причинить мне вред.

В смятении я смотрел, как он спускается по широкому, полному людей проспекту, в блеске колес, лошадиных сбруй и шлемов гвардейцев республики.

Вскоре он исчез, и тогда я повернулся и бросился бежать: через лес и дальше, в неизвестном направлении. Когда наконец стемнело, я обнаружил, что сижу за столиком в небольшом кафе. Я побрел обратно. С момента нашей последней встречи прошло несколько часов. Слабость и тревога лишили меня способности думать и чувствовать. Я устал, так страшно устал! Мне хотелось «улечься в свое логовище». Мне предстояло вернуться домой, но путь был дальний.

Я жил во дворе Дракона, узком переулке, соединявшем улицы Дракона и Ренн, своего рода тупике, открытом только для пешеходов. Балкон над выходом на Ренн поддерживал железный дракон. Высокие старые дома образовывали большой колодец с арками, через которые можно было попасть на улицы. Огромные ворота, распахнутые под их каменной сенью в течение дня, закрывались после полуночи, и попасть внутрь можно было, лишь позвонив в одну из крохотных боковых дверей. На просевшей мостовой собираются неприглядные лужи. Крутые лестницы ведут к дверям, выходящим во двор. Нижние этажи заняты комиссионными магазинами и кузнями. Дни напролет в воздухе разносятся звон молотков и лязг металлических прутьев.

С каждым новым этажом наш мрачный двор становится уютнее, наверху есть место радости и тяжелой, честной работе.

Пятью пролетами выше располагаются мастерские архитекторов и художников, а также убежища вечных студентов, ищущих одиночества, вроде меня. Впрочем, когда я поселился здесь, я был молод и вовсе не одинок.

Пришлось немного пройтись, по пути мне не встретилось ни одного извозчика, и только близ Триумфальной Арки ко мне, наконец, подъехал пустой экипаж, в который я и погрузился.

Дорога от Арки до улицы Ренн занимает более получаса, особенно, если вас везет усталая лошадь, измученная воскресными гуляками.

Я мог встретить врага, прежде чем ступить под сень драконьих крыл, но он так и не показывался, а до убежища было рукой подать.

У огромной арки играла ватага детей. Наш консьерж и его жена гуляли с черным пуделем поблизости, следя за порядком, несколько парочек танцевали на тротуаре. Ответив на приветствия, я поспешил внутрь.

Все обитатели двора высыпали на улицу. И тем не менее в свете высоких и тусклых газовых фонарей он казался заброшенным.

Моя квартира располагалась на самом верху, в центральном подъезде, лестница выходила почти на самую улицу, мощеная дорожка вела к дверям. Я поставил ногу на порог – родные, изъеденные временем ступени лежали передо мной, суля покой и защиту. Оглянувшись через правое плечо, я увидел его в десяти шагах позади. Должно быть, он вошел во двор следом за мной.

Он приближался – не быстро и не медленно, но неотвратимо – и смотрел на меня, впервые с того момента, как наши взгляды встретились в церкви. Мне стало ясно, что час настал.

Отступая в глубину двора, я не сводил с него глаз в надежде ускользнуть на улицу Дракона. Его взор говорил, что этому не бывать.

Казалось, прошли века, прежде чем мы, я – пятясь, он – наступая, в полном молчании пересекли двор. Наконец на меня пала тень арки. Я шагнул внутрь, хотел развернуться и броситься прочь, но тьма, окутавшая меня, была тьмой склепа. Огромные ворота, ведущие на улицу Дракона, оказались закрыты. Я понял это по окружившему меня мраку, и в ту же минуту прочел на его лице. Каким торжеством светилось оно, все ближе с каждым мгновением приближаясь к моему! Мертвенный свод, громадные запертые ворота, их ледяные запоры – все служило его намерениям. Гибель, которой он грозил мне, пришла: мстительным призраком кинулась она на меня из бездонных теней, глядя его дьявольскими глазами. Оставив надежды, я прислонился к решетке ворот, чтобы встретить ее.

* * *

Церковь наполнилась шорохом одежд и скрипом скамеек – прихожане поднимались со своих мест. Я слышал, как стучит в южном нефе копье гвардейца, сопровождающего монсеньора Ц. к ризнице.

Коленопреклоненные монахини очнулись от благочестивых дум и, поклонившись алтарю, удалились. Элегантная дама, моя соседка, тоже поднялась на ноги – одним грациозным движением. Уходя, она одарила меня осуждающим взглядом.

Полумертвый – по крайней мере, так мне казалось, – но чрезвычайно чувствительный к любой мелочи я сидел среди вяло текущей толпы, а потом встал и побрел к выходу.

Я проспал проповедь. Проспал ли? Подняв глаза, я увидел, как он идет по галерее к органу. Я смотрел ему в спину; его худая, согнутая, затянутая в черное рука казалась одним из тех безымянных дьявольских инструментов, что ждут своего часа в забытых пыточных камерах средневековых замков.

Я спасся, хотя его глаза говорили, что надежды нет. Спасся ли? Тайна, что дала ему власть надо мной, явилась из Леты, на дне которой я думал ее оставить. Теперь я узнал моего врага. Смерть и жуткое обиталище потерянных душ, куда моя слабость давным-давно низвергла его, исказили его образ для всех, кроме меня. Я узнал его, едва увидел. У меня никогда не было сомнений, что он будет делать, если вернется. Теперь я знал: пока мое тело сидит в светлой маленькой церкви, он охотится за моей душой во дворе Дракона.

Я дополз до двери, и орган наверху взревел. Ослепительный свет озарил церковь, скрыв от меня алтарь. Силуэты людей померкли, арки и купол растаяли в воздухе. Подняв воспаленные глаза к бескрайнему сиянию, я увидел небо, полное черных звезд, и ощутил на лице сырое дыхание озера Хали.

Далеко, над морем клубящихся туч, я видел плачущую луну, а за ней вставали башни Каркозы.

Смерть и жуткое обиталище потерянных душ, куда моя слабость давным-давно низвергла его – исказили его образ для всех, кроме меня. И теперь я услышал его голос, поднимающийся, нарастающий, гремящий в ослепительном свете. Я падал, и сияние, становясь все ярче и ярче, струилось по мне волнами пламени. В огне бездны я слышал, как Король в Желтом шепчет моей душе:

– Страшно впасть в руки Бога живого![10]

Желтый знак

В огне зари с тобой прочтем,

Как быть – для нас

Померкнул свет синих звезд,

И пробил час.

I

В мире так много вещей, которые невозможно объяснить! Отчего иные мелодии напоминают мне о меди и золоте осенней листвы? Почему месса Св. Цецилии заставляет меня мысленно странствовать по пещерам, на стенах которых, блестя, проступают нетронутые серебряные жилы? Отчего в суматохе и шуме вечернего Бродвея у меня перед глазами вставал тихий бретонский лес, где солнце струилось сквозь молодую листву, а Сильвия, склонившись с любопытством и нежностью над крохотной ящеркой, шептала:

– Только представь, и это тоже божье дитя!

Когда я впервые увидел этого сторожа, он стоял ко мне спиной. Я лениво проводил его взглядом – он скрылся в церкви, занимая меня не больше, чем любой из гуляк, слонявшихся тем утром по Вашингтон-Сквер. Я закрыл окно мастерской и, отвернувшись, забыл о нем. К вечеру потеплело. Пришлось снова поднять раму и высунуться наружу – глотнуть воздуха. Человек стоял на церковном дворе, и я взглянул на него вновь с тем же равнодушием, что и утром. Окинув взглядом площадь, где переливались на солнце струйки фонтана, с головой, полной смутных образов: деревьев, асфальтированных дорог, гуляющих нянюшек и праздношатающихся, я шагнул к мольберту. Стоило мне повернуться, и мой затуманенный взор упал на человека на церковном дворе. Теперь он стоял ко мне лицом, и я – совершенно непроизвольно – склонился, чтобы разглядеть его. В ту же секунду он поднял голову и посмотрел мне в глаза. Внезапно возникла ассоциация: опарыш. Почему этот человек вызвал во мне такое отвращение, я не знал, но образ жирного белого трупного червя оказался столь ярким и тошнотворным, что я, должно быть, каким-то образом проявил это, ибо он отвернул от меня свое одутловатое лицо – движением личинки, потревоженной в собственном коконе.

Я вернулся к мольберту и жестом попросил натурщицу принять нужную позу. Немного поработав, удовлетворился тем, что испортил все так быстро, как только возможно, взял мастихин и вновь соскреб краски. Нарисованная плоть казалась желтой и болезненной. Я не понимал, откуда взялся этот отвратительный оттенок, ведь прежде цвета этюда были чистыми.

Мой взгляд остановился на Тэсси. Она еще не оделась, и здоровый румянец проступил на ее шее и щеках, когда она увидела мое недовольство.

– Я сделала что-то не так? – спросила она.

– Нет. Я испортил эту руку и, клянусь жизнью, не понимаю, как развел такую грязь на холсте, – ответил я.

– Но я ведь хорошо позировала? – настаивала она.

– Превосходно.

– Тогда моей вины в этом нет.

– Нет. Виноват я.

– Мне очень жаль! – сказала Тэсси.

Я сообщил, что она может отдохнуть, пока с помощью тряпки и скипидара я сведу с полотна этот чумной бубон, и Тэсси вышла покурить и полистать иллюстрации в «Курьер Франсэ».

Не знаю, что стало причиной – некачественный скипидар или дефект холста, – но, чем больше я тер, тем быстрее распространялась гангрена. Я работал как вол, пытаясь вывести проклятое пятно, но болезнь расползалась по этюду, поражая один член за другим. Встревожившись, я попытался остановить ее, однако на портрете уже изменился и цвет груди: фигура, казалось, впитывает заразу, как губка – воду. С удвоенной силой я взялся за мастихин, скипидар и скребок, представляя, какую встречу устрою Дювалю, продавшему мне холсты, но вскоре заметил, что дело не в полотне и не в красках Эдуарда. «Должно быть, скипидар, – пронеслась в голове гневная мысль, – или мои глаза так устали и затуманились, что их обманул вечерний свет». Я позвал Тэсси, натурщицу. Она подошла и склонилась над моим креслом, выдыхая в воздух кольца дыма.

– Что ты с ней сделал? – воскликнула она.

– Ничего, – проворчал я, – возможно, это из-за скипидара.

– Какой ужасный цвет! – продолжала она. – Ты считаешь, мое тело похоже на зеленый сыр?

– Нет, я так не считаю, – раздраженно ответил я. – Скажи, разве я когда-нибудь так рисовал?

– Нет, никогда!

– Вот видишь!

– Наверное, действительно дело в скипидаре или чем-то еще, – согласилась Тэсси.

Она облачилась в японскую накидку и подошла к окну. Я скреб и тер, пока не выбился из сил, и наконец, собрав кисти, швырнул их в холст с проклятием, лишь тон которого достиг ее ушей.

Несмотря на это, она отреагировала мгновенно:

– Давай! Ругайся, валяй дурака и порть кисти! Ты три недели работал над этим этюдом, а теперь посмотри! Зачем было протыкать холст? Ну что за люди эти художники!

Я почувствовал стыд, как обычно и бывало после подобных вспышек, и отвернул испорченное полотно к стене. Тэсси помогла мне почистить кисти, а потом ускользнула переодеваться. Из-за ширмы она изводила меня советами насчет того, как вести себя в случае полной или частичной потери самообладания, пока, видимо, решив, что я уже достаточно наказан, не приблизилась, умоляя застегнуть кофточку на плече – там, где ей было не достать.

– Все пошло наперекосяк, когда ты вернулся от окна и рассказал об ужасном человеке, которого видел у церкви, – объявила она.

– Да, наверное, это он заколдовал картину, – зевая, согласился я и взглянул на часы.

– Седьмой час, знаю, – заметила Тэсси, поправляя перед зеркалом шляпку.

– Да, – ответил я. – Прости, что задержал тебя так надолго.

Я выглянул из окна, но тут же с отвращением отпрянул, ибо юноша с одутловатым лицом стоял на церковном дворе. Тэсси заметила мое нервное движение и высунулась наружу.

– Этот человек тебя напугал? – прошептала она.

Я кивнул.

– Не могу разглядеть лица, но он кажется… жирным… и мягким. Так или иначе, – продолжила девушка, повернувшись ко мне, – едва я на него посмотрела, как вспомнила сон – ужасный кошмар. Или, – пробормотала она, – это вовсе был и не сон… – Откуда мне знать? – улыбнулся я.

Тэсси улыбнулась в ответ.

– Ты был в нем, – пояснила она, – а значит, можешь кое-что помнить.

– Тэсси, Тэсси, – перебил я, – не пытайся льстить, утверждая, что грезишь обо мне!

– Но это правда, – настаивала она. – Хочешь, расскажу?

– Давай, – ответил я, зажигая сигарету.

Тэсси прислонилась к подоконнику и очень серьезно начала:

– Однажды прошлой зимой я лежала в постели и размышляла о всякой ерунде. Весь день я позировала тебе, устала до смерти и все же никак не могла заснуть. Городские колокола пробили десять, одиннадцать, полночь. Похоже, тогда я и уснула, ведь больше их не слышала. Едва я сомкнула глаза, как мне приснилось: я должна подойти к окну. Я встала и, подняв раму, выглянула наружу. Двадцать пятая улица была пуста, сколько хватало глаз. Мне стало страшно: она казалась такой… черной и тревожной. Затем до меня долетел скрип колес, и мне казалось, словно именно его приближения я и ждала. Очень медленно, но звук нарастал, и наконец я смогла различить движущийся по улице экипаж. Он становился все ближе и ближе, а когда проехал под моим окном, я увидела, что это катафалк. Я задрожала от страха, а кучер обернулся и посмотрел прямо на меня. Проснувшись, я обнаружила, что стою у открытого окна и вся продрогла. Потом я видела этот кошмар еще раз, в марте, и снова проснулась у распахнутого окна. Прошлой ночью сон повторился. Ты помнишь, какой шел дождь? Когда я очнулась, окно было открыто, а моя сорочка промокла насквозь.

– Но где же я в этом сне? – спросил я.

– Ты… ты был в гробу, но не мертв.

– В гробу?

– Да.

– С чего ты взяла? Ты видела меня?

– Нет. Просто знала, что ты внутри.

– Признавайся, ты ужинала уэльскими гренками или салатом из омаров? – начал я, но меня оборвал испуганный вскрик Тэсси. – Эй! В чем дело? – спросил я, глядя, как она вжимается в стену у окна.

– Тот… человек на церковном дворе… был кучером катафалка.

– Чепуха, – сказал я, но в глазах Тэсси читался ужас.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. Сторож исчез. – Хватит, Тэсси, – уговаривал я, – не глупи. Ты слишком долго мне позировала, утомилась и огорчилась.

– Думаешь, я могла забыть это лицо? – прошептала она. – Трижды я видела, как катафалк проезжал под моим окном, и всякий раз кучер поворачивался и смотрел на меня. О, его лицо было таким белым… и мягким?.. Мертвым, словно у выходца из могилы.

Я заставил ее сесть и выпить бокал марсалы. Затем опустился рядом и попытался дать ей совет.

– Послушай, Тэсси, – начал я. – Поезжай в деревню на пару недель, и сны о катафалках закончатся. Ты целыми днями позируешь, и к ночи твои нервы совершенно расстроены. Ты устаешь, но вместо того, чтобы отправляться в кровать, бежишь после работы на пикник в парк Сульцера, или в Эльдорадо, или на Кони-Айленд и, когда приходишь ко мне на следующий день, едва держишься на ногах. Не было никакого катафалка. Это кошмар, вызванный мягкопанцирными крабами.

Она слабо улыбнулась:

– А человек на церковном дворе?

– Обычный парень, жертва болезни.

– Клянусь своим именем, Тэсси Риардон, мистер Скотт, у него лицо кучера катафалка!

– Это лишнее, – заметил я. – Я тебе верю.

– Веришь, что я видела катафалк?

– Ох, – примирительно сказал я, – если ты действительно его видела, возможно, что сторож сидел на козлах. Это ничего не значит.

Тэсси встала, развернула надушенный платочек и, вынув жвачку из завязанного с краю узелка, положила ее в рот. Надела перчатки, подала мне руку и с ласковым «Спокойной ночи, мистер Скотт!» удалилась.

II

На следующее утро Томас, посыльный, принес мне «Геральд» и свежие новости. Церковь по соседству продали. Я поблагодарил за это небеса – не потому, что, будучи католиком, испытывал антипатию к местной пастве, но в основном – из-за громогласного проповедника. Каждое сказанное им слово отражалось от стен бокового нефа и наполняло мою квартиру. Все во мне восставало против гнусавости, с которой он произносил свои «р». Кроме того, в церкви обретался дьявол в человеческом образе, органист, под чьими пальцами величественные старые гимны превращались в плясовые. Я жаждал крови чудовища, способного сыграть славословие, добавив к нему пару аккордов, которыми балуются в любительском ансамбле. Думаю, священник был хорошим человеком, но, когда он ревел: «И р-р-р-рек Господь Моисею: Господь муж бр-р-р-рани, Иегова имя Ему. И возгор-р-рится гнев Мой, и пор-р-ражу вас мечом!», я гадал, сколько сотен лет пребывания в чистилище полагается за это святотатство.

– Кто ее купил? – спросил я Томаса.

– Не знаю кто, сэр. Говорят, джентльмен, хозяин домов на Амильтон, присматривался. Верно, хотел еще пару мастерских устроить.

Я подошел к окну. Юноша с нездоровым лицом стоял у церковных врат, и от одного взгляда в его сторону меня охватывало жуткое отвращение.

– Кстати, Томас, – спросил я, – что это за тип там внизу?

Томас фыркнул:

– Тот червяк? Это сторож, сэр. Сидит на ступенях церкви ночь напролет и смотрит на тебя как на грязь – прямо с души воротит. Я ему в седло дал, сэр, извиняйте, сэр.

– Продолжай, Томас.

– Возвращались мы с Арри – он тоже из Англии. Вижу, сидит этот на ступенях. С нами были Молли и Джен, девчонки-лоточницы, и он так на них глянул, что я подошел и говорю: «На что вылупился, червяк?» Извиняйте, сэр, но именно так и сказал, а он – ни словечка. Тогда я говорю, давай выходи, я из тебя пудинг сделаю, открываю ворота и захожу во двор, а он все молчит – как на грязь смотрит. Ну, я ему вмазал, но… вот дрянь, он такой был холодный и мягкий, что меня чуть не стошнило.

– И как он отреагировал? – полюбопытствовал я.

– Он? Да никак.

– А ты, Томас?

Парень покраснел, очевидно, смутившись, и нервно улыбнулся:

– Мистер Скотт, сэр, я – не трус. Понять не могу, отчего дали деру. Я служил в Пятом кавалерийском, был горнистом при Тель-эль-Кебир[11], даже пулю там схлопотал.

– Хочешь сказать, ты сбежал?

– Да, сэр, смылся.

– Почему?

– Хотел бы я знать, сэр. Схватил Молли, и мы дернули. Остальные тоже – с перепугу!

– Чего же они так испугались?

Он не хотел отвечать, но отвратительный юноша внизу интересовал меня все сильнее, и я надавил на парня. Три года жизни в Америке не только сгладили акцент кокни, но и наделили Томаса истинно американским страхом – боязнью насмешек.

– Вы не поверите, сэр.

– Конечно, поверю.

– Смеяться не станете?

– Еще чего.

Он колебался.

– Ну, сэр, клянусь богом, когда я ему двинул, он схватил меня за запястья, и я крутанул его мягкую, раздутую кисть. Один из пальцев отвалился и остался у меня в руке…

Сильнейшее отвращение и ужас проступили на лице Томаса и, видимо, отразились на моем, ибо он добавил:

– Такая жуть взяла, теперь, когда увижу – прохожу мимо, и все. Меня от него тошнит.

Когда Томас ушел, я приблизился к окну. Сторож стоял у церковной ограды, держась за прутья обеими руками, и я отпрянул к мольберту во власти отвращения и ужаса, едва увидел, что на правой у него не хватает среднего пальца.

В девять прибыла Тэсси и скрылась за ширмой, пропев:

– Доброе утро, мистер Скотт.

Когда она возвратилась и заняла место на подиуме, мы, к огромному ее удовольствию, начали новый этюд. Тэсси молчала, пока я рисовал, но, едва скрип угля стих и пришло время фиксатива, начала щебетать:

– О, я превосходно провела вечер. Мы ходили к Тони Пастору.

– Кто это «мы»? – поинтересовался я.

– Ну… Мэгги, натурщица мистера Уайта, ты ее знаешь, Розочка МакКормик – мы зовем ее так за прекрасные рыжие волосы, от которых вы, художники, без ума, – и Лиззи Берк.

Я распылил фиксатив на холст и сказал:

– Продолжай.

– Мы встретили Келли и Малышку Барнс, танцовщицу, и… и остальных… и я ранила сердце мужчины.

– А теперь вернулась ко мне, Тэсси?

Она рассмеялась и покачала головой:

– Это – брат Лизи Берк, Эд. Настоящий джентльмен.

Я имел дерзость дать ей несколько отеческих советов насчет флирта, которые она встретила широкой улыбкой.

– О, я, конечно, могу вскружить голову, – заметила она, разглядывая жевательную резинку, – но только не ему. Лиззи – моя лучшая подруга.

Тэсси рассказала, как Эд, вернувшийся с чулочной фабрики в Лоуэлле, Массачусетс, обнаружил, что они с Лиззи выросли, да и сам он стал замечательным молодым человеком, и, раскошелившись на полдоллара, заказал мороженого и устриц, дабы отпраздновать новую должность – место продавца в отделе шерстяных изделий в Мэси. Прежде, чем ее рассказ подошел к концу, я продолжил рисовать, и она приняла прежнюю позу, смеясь и чирикая, как воробышек. К полудню этюд начал мне нравиться, и Тэсси подошла на него взглянуть.

– Так-то лучше, – сказала она.

Я был с ней согласен и со спокойной совестью принялся за еду. Тэсси расположилась напротив, разложив свой обед на чертежном столе. Мы выпили кларета из одной бутылки и прикурили от одной спички. Я очень привязался к ней. На моих глазах из хилого, неуклюжего ребенка она превратилась в тоненькую, изящную женщину. Тэсси позировала мне уже три года и была моей любимой натурщицей. Меня действительно тревожило, кем она станет – «стрекозой» или «муравьем», как говорится в басне, но я не замечал в ней никаких изменений к худшему и в глубине души знал, что все будет хорошо. Мы никогда не говорили о нравственности, и я не собирался это начинать, отчасти из-за собственных смутных о ней представлений, отчасти из-за уверенности: Тэсси все равно сделает по-своему. Впрочем, я надеялся, что она избежит напрасных тревог, искренне желал ей добра и не хотел терять лучшую из своих натурщиц. Я знал, что «кружить головы» (ее выражение!) для таких, как она, лишь игра, что флирт в Америке совершенно отличается от флирта в Париже. Я не питал иллюзий и понимал: однажды кто-то отнимет у меня Тэсси… так или иначе. Убеждал себя, будто брак – ерунда, но в глубине души мечтал, что для нее все закончится священником и венчанием. Я – католик. Внимая торжественной мессе и осеняя себя крестом, я чувствую, как все вокруг, включая меня, наполняется радостью, а от исповеди становится легче. Человек, долго живущий один, должен кому-то открывать свое сердце. Кроме того, Сильвия была католичкой, а этого мне было достаточно. Впрочем, речь шла о Тэсси, а она – совсем другая: тоже воспитана в католической вере, но куда набожней меня, – так что, в конце концов, я не переживал за свою натурщицу, пока она не влюбится. Когда же это произойдет, все решит рок, и в глубине души мне оставалось только молиться, чтобы он хранил Тэсси от людей вроде меня и направил к Эду Берку или Джимми МакКормику, да благословит Господь ее милое личико!

Она сидела и пускала в потолок кольца дыма, звеня льдинками в бокале.

– Знаешь, прошлой ночью я тоже видел сон, – заметил я.

– Только не об этом типе, – рассмеялась она.

– Именно о нем. Кошмар, похожий на твой, только еще ужасней.

С моей стороны было безрассудством сказать это, но всем известно, как мало такта у художников. – Кажется, я задремал около десяти, – продолжал я. – И открыл глаза уже во сне. Полуночные колокола, ветер в ветвях и гудки пароходов на заливе звучали так отчетливо, что я не уверен, пригрезилось мне это или нет. Я лежал в ящике со стеклянной крышкой и видел проплывающие над головой фонари, ибо, должен сказать, Тэсси, меня везла повозка, обитая тканью, трясущаяся по каменной мостовой. Некоторое время спустя мое терпение кончилось, и я попытался пошевелиться, но ящик оказался слишком узким. Я не мог поднять рук, чтобы освободиться (они были сложены на груди); я прислушивался и хотел позвать на помощь, но не сумел издать ни звука. Я слышал топот лошадей, везущих меня, и дыхание кучера. Затем до моих ушей долетел скрип, будто кто-то открыл оконную раму. Я сумел немного повернуть голову и понял, что могу смотреть не только через крышку ящика, но и сквозь стекла по бокам затянутой черным повозки. Я видел дома, тихие и пустые. Они казались темными и мертвыми, все, кроме одного. На первом этаже того дома было открыто окно… девушка в белом смотрела на улицу. Это была ты.

Тэсси отвернулась от меня и облокотилась на стол.

– Я видел твое лицо, – закончил я. – Мне показалось, ты очень горевала. Мы проехали мимо и свернули в узкий переулок. Внезапно лошади остановились. Я все ждал, зажмурившись, силясь уловить какой-нибудь звук, но вокруг было тихо как в могиле. Казалось, проходили часы, нарастало ощущение жути. Вдруг я ощутил чье-то присутствие и открыл глаза. Я увидел белое лицо кучера катафалка, взирающего на меня сквозь стеклянную крышку гроба.

Горький плач Тэсси оборвал мой рассказ. Она дрожала как осиновый лист. Я понял, какую глупость совершил, и попытался загладить вину.

– Полно, Тэсс, – проговорил я. – Я просто хотел показать тебе, какое влияние твоя история может иметь на сны другого человека. Ты ведь не думаешь, что я действительно лежал в гробу? Чего ты дрожишь? Разве не ясно, что твой сон и моя беспричинная неприязнь к безобидному церковному сторожу переплелись в моем разуме, едва я уснул?

Она уронила голову на руки и разрыдалась так, будто я разбивал ей сердце. Каким же идиотом я оказался! Однако этого было мало: собираясь побить рекорд собственной глупости, я подошел к Тэсси и обнял ее.

– Тэсси, милая, прости меня, – продолжил я. – Я не думал, что эта чушь тебя напугает. Да, ты слишком чувствительна, но ты же настоящая католичка, а значит, не можешь верить снам.

Она сжала мою ладонь и склонилась ко мне на плечо, все еще дрожа.

Я гладил ее по голове и утешал как ребенка:

– Забудь, Тэсси, посмотри на меня и улыбнись.

Она медленно открыла глаза и встретилась со мной взглядом; он испугал меня, и я принялся убеждать ее снова:

– Не глупи, Тэсси, ты же не думаешь, что эти сны повредят тебе?

– Нет, – сказала она, но ее алый рот дрогнул.

– Тогда в чем дело? Ты боишься?

– Не за себя.

– Значит, за меня? – весело поинтересовался я.

– Да, – прошептала она, едва слышно. – Я… я люблю тебя.

Я рассмеялся, но, когда понял, что именно она сказала, осекся и застыл, будто превратившись в камень. Это было величайшей глупостью. За миг, пролетевший между словами Тэсси и моей реакцией, я нашел тысячу возможных ответов на ее невинное признание. Можно было отшутиться, сделать вид, что не понимаю ее, пожаловаться на слабое здоровье или объяснить, что не верю в ее любовь. Впрочем, сердце оказалось быстрее мысли, а чувство вины явилось следом и слишком поздно. Я поцеловал ее в губы.

Тем вечером я, как обычно, прогуливался по Вашингтон-Сквер, обдумывая прожитый день, пока наконец не принял решение. Назад пути не было: я смотрел в лицо грядущему. Меня трудно назвать хорошим и хотя бы честным человеком, но я не хотел лгать себе и Тэсси. Любовь всей моей жизни покоилась в залитых солнцем бретонских лесах. Умерла ли она? Надежда кричала: «Нет!» Три года я прислушивался к ее голосу, три года ловил звук шагов у дверей. Неужели Сильвия забыла меня? «Нет!» – кричала надежда.

Итак, я не считал себя положительным героем, но не был я и опереточным злодеем. Мне нравилась веселая, бездумная жизнь, полная наслаждений, хотя порой приходилось горько жалеть о последствиях. Мою единственную страсть, не считая живописи, исчезнувшую на время или утраченную навсегда, хранили леса Бретани.

Было слишком поздно винить себя в случившемся. Неважно, что явилось причиной: жалость, желание утешить или удовлетворенное, торжествующее тщеславие. Менее всего мне хотелось ранить невинное сердце, а значит, оставался единственный путь. Огонь страсти и глубина чувств, которую я со всем своим опытом не мог и вообразить, вынуждали меня ответить Тэсси взаимностью или отослать ее прочь. Возможно, оттого, что я всегда боялся причинить другим боль, или потому, что мрачное пуританство совсем не в моем характере, я содрогнулся при мысли забыть наш безрассудный поцелуй, да и, по правде говоря, не имел этой возможности: врата ее сердца распахнулись, и наружу хлынул поток признаний. Люди долга, находящие горькую радость в том, чтобы делать других несчастными, противились бы искушению. Я не стал: не посмел. Едва буря миновала, я сказал Тэсси, что ей следовало выбрать Эда Берка и надеть простенькое золотое колечко, но она не слушала, и мне пришло в голову, что раз уж Тэсси решила любить кого-то вне брака, то лучше меня, чем другого. По крайней мере, я буду с ней нежен, и она не пострадает, когда помрачение оставит ее. Я принял решение, хотя и понимал, насколько трудно нам будет. На ум пришел обычный исход платонических отношений, и мне вспомнилось, с каким отвращением каждый раз слышал о таком. Зная, что принимаюсь за дело, почти непосильное для циника, я думал о грядущем, но ни на миг не сомневался – Тэсси в безопасности со мной. Будь на ее месте другая, я не забивал бы себе голову нравственной чушью. Любая девица могла стать моей жертвой, но не она. Я размышлял о будущем и видел несколько возможных исходов. Тэсси либо устанет от этой игры, либо сделается несчастной, и тогда мне придется жениться или оставить ее. Свадьба не принесет нам радости. У меня будет нелюбимая жена, у нее – муж, который не устроит ни одну женщину на свете. Вся моя прежняя жизнь едва ли давала право надеяться на семейное счастье. Если я брошу ее, Тэсси заболеет, но вскоре выздоровеет и выйдет за какого-нибудь Эдди Берка или, напротив, бездумно или намеренно наделает глупостей. С другой стороны, если она устанет от меня, перед ней так или иначе откроются «прекрасные» перспективы: достойный супруг, обручальные кольца, близнецы, квартирка в Гарлеме и бог знает что еще. Прогуливаясь в роще у Арки Вашингтона, я решил, что Тэсси найдет во мне опору, а время само обо всем позаботится. Вернувшись домой, я надел фрак, ибо маленькая, источающая слабый запах духов записка на туалетном столике гласила: «Подъезжай прямо к театру в одиннадцать». Внизу была подпись: «Эдит Кармишель, театр Метрополитен».

Тем вечером я, а вернее, мы с мисс Кармишель ужинали у Соляри. Едва первый золотой луч рассвета коснулся креста Мемориальной церкви, я вышел на Вашингтон-Сквер, оставив Эдит за брансвиком. В парке не было ни души. Немного побродив по аллеям, я отправился своей обычной дорогой – от статуи Гарибальди до многоквартирного дома на Гамильтон – и, проходя мимо церкви, заметил на каменных ступенях фигуру сторожа. Не в силах совладать с собой, я содрогнулся при виде белого, одутловатого лица и поспешил прочь. Он пробормотал что-то – вслед мне или про себя, – и внутри вспыхнула ярость: как смеет эта тварь со мной говорить?! На миг мне показалось, что я развернусь и обрушу трость ему на голову, но я лишь зашагал дальше, дошел до дома и поднялся в свою квартиру. Некоторое время я метался в кровати, пытаясь стереть из памяти звук его голоса, но не смог этого сделать. Бормотание сторожа наполняло мою голову, как жирный дым, поднимающийся из чана для топления сала, как отвратительный запах гнили. Оно становилось все отчетливей, и, дрожа на смятых простынях, я начал понимать, что именно он сказал. Слова, сперва невнятные, будто забытые, наконец зазвучали во мне:

«Ты нашел Желтый Знак?»

«Ты нашел Желтый Знак?»

«Ты нашел Желтый Знак?»

Я был в бешенстве. Что он имел в виду? Проклиная его, я повернулся на бок и задремал, но проснулся разбитым и бледным, ибо вновь видел вчерашний сон, и это встревожило меня больше, чем хотелось признать.

Одевшись, я спустился в мастерскую. Тэсси сидела у окна, но, едва я вошел, встала и обняла меня, одарив нежным поцелуем. Она казалась такой грациозной и милой, что я поцеловал ее снова, а потом сел за мольберт.

– Эй! А где мой вчерашний этюд? – спросил я.

Тэсси, казалось, знала, но не ответила.

Я принялся рыться в груде холстов, поторапливая:

– Поспеши, Тэсс, приготовься. Надо использовать утренний свет.

Наконец я сдался: обернулся, чтобы взглянуть, не найдется ли пропажи где-нибудь в комнате, и увидел, что Тэсси стоит у ширмы, все еще одетая.

– В чем дело? – спросил я. – Ты в порядке?

– Да.

– Тогда поторопись.

– Ты хочешь, чтобы я позировала тебе, как… как всегда?

Теперь я понял. Возникла новая сложность. Я потерял лучшую натурщицу, которая позировала мне обнаженной. Я посмотрел на Тэсси. Ее лицо пылало. Увы! Увы! Мы вкусили запретный плод, и невинность Эдема осталась для нее сладким воспоминанием.

Полагаю, она увидела мое разочарование, и сказала:

– Я буду позировать, как ты хочешь. Этюд за ширмой, я его спрятала.

– Нет, – ответил я, – мы начнем новый.

Я заглянул в гардеробную и отыскал мавританский костюм, расшитый блестками. Он был настоящим, и Тэсси удалилась за ширму, совершенно очарованная. Когда она вернулась, я застыл в восхищении. Ее длинные черные волосы перехватывала нитка бирюзы, концы которой касались сверкающего пояска. На ногах были вышитые остроносые туфли, юбка в серебристых узорах спускалась до лодыжек. Нижняя рубашка, темно-синяя и блестящая, тоже расшитая серебром, и мавританская стеганая курточка, украшенная стеклярусом и бирюзой, сидели на ней превосходно. Улыбаясь, она подошла ко мне. Я сунул руку в карман, достал из него золотую цепочку с крестиком и надел ей на шею.

– Это тебе, Тэсси.

– Мне? – переспросила она.

– Тебе. А теперь пора за работу.

С лучезарной улыбкой Тэсси убежала за ширму и тотчас же возвратилась с маленькой коробочкой, на которой было написано мое имя.

– Я хотела подарить ее вечером, когда пойду домой, – сказала она, – но ждать нет сил.

Я открыл коробочку. Внутри на розовом шелке лежал аграф из черного оникса, украшенный странным золотым символом или буквой. Знак не был арабским или китайским и, как я узнал позже, вообще не принадлежал к человеческим языкам.

– Это все, что я могу подарить тебе на память, – робко сказала Тэсси.

Я был встревожен, но ответил, что ценю ее заботу, и пообещал никогда не снимать украшения. Тэсси прикрепила его на лацкан моего пальто.

– Это безумие, Тэсс, покупать мне такой дорогой подарок, – добавил я.

– Я и не покупала, – рассмеялась она.

– Откуда же он у тебя?

Тэсси рассказала, как нашла аграф, возвращаясь из океанариума, и давала объявления в газеты, пока не потеряла надежду разыскать владельца.

– Это случилось прошлой зимой, – сказала она. – Тем вечером я увидела первый сон о катафалке.

Я вспомнил свой вчерашний кошмар, но предпочел промолчать. Пару минут спустя мой карандаш летал по холсту – Тэсси замерла на подиуме.

III

Следующий день обернулся катастрофой. Перенося холсты в тяжелой раме с одного мольберта на другой, я поскользнулся на натертом полу и упал, приземлившись на оба запястья. Растяжение оказалось столь сильным, что я не мог держать кисть и был вынужден шататься по мастерской, взирая на незаконченные наброски, пока в отчаянье не сел курить, сжимая сигарету дрожащими от ярости пальцами. Дождь бил в стекла и стучал по крыше церкви, сводя с ума своей бесконечной болтовней. Тэсси вышивала, сидя возле окна. Время от времени она поднимала голову и глядела на меня с такой искренней жалостью, что я стыдился своего раздражения и думал, чем бы себя занять. Я прочел все газеты и книги в библиотеке, но, решив, что нужно как-то отвлечься, подошел к книжным шкафам и одну за другой открыл дверцы локтем. Я знал каждую книгу – по цвету корешка. Бродил по комнате, рассматривал их, насвистывал, чтобы сохранить присутствие духа, и уже хотел пойти в столовую, когда заметил книгу в переплете из змеиной кожи, стоявшую в углу верхней полки в последнем книжном шкафу. Я не помнил ее и не мог разобрать бледной вязи на корешке, так что вернулся в курительную и позвал Тэсси. Она пришла из мастерской и забралась на стул, чтобы достать том.

– Что это? – спросил я.

– «Король в Желтом».

Я застыл, потрясенный. Кто принес его сюда? Как он попал ко мне? Давным-давно я решил, что никогда не открою этой книги, и ничто на свете не могло заставить меня купить ее. В страхе, что любопытство погубит меня, я отводил взгляд, едва завидев ее на прилавке. Если когда-то мне и хотелось прочесть «Короля…», то ужасная трагедия, случившаяся с юным Кастейном, моим приятелем, уберегла меня от изучения этих проклятых страниц. Я отказывался слушать даже разговоры о пьесе – никто не осмеливался обсуждать второй акт – и не имел ни малейшего представления о том, что скрывается под обложкой. Я глядел на отвратительный крапчатый переплет будто на живую змею.

– Не трогай ее, Тэсси, – сказал я. – Спускайся.

Моего предостережения хватило, чтобы разбудить женское любопытство: прежде чем я смог ее удержать, она схватила книгу и, улыбаясь, выпорхнула в мастерскую. Я звал ее, но Тэсси ускользнула, смеясь над слабостью моих рук. Раздраженный, я последовал за ней.

– Тэсси! – закричал я, входя в библиотеку. – Послушай, это не шутки! Отложи книгу. Я не хочу, чтобы ты открывала ее.

В комнате никого не оказалось. Я обошел обе гостиные, спальни, прачечную, кухню, наконец, вернулся в библиотеку и принялся за поиски всерьез. Тэсси спряталась так хорошо, что я нашел ее лишь полчаса спустя – съежившуюся, тихую и бледную у решетчатого окна в кладовой наверху. Хватило и одного взгляда, чтобы понять: она наказана за свое безрассудство. Книга лежала у ее ног, открытая на втором акте. Посмотрев на Тэсси, я понял: уже слишком поздно. Она прочла «Короля в Желтом». Я взял ее за руку и увел в мастерскую. Тэсси, похоже, была в шоке и, когда я велел ей лечь на диван, безмолвно подчинилась. Некоторое время спустя ее глаза закрылись, а дыхание стало глубоким и ровным, но было непонятно, удалось ли ей заснуть, и я еще долго сидел рядом. Тэсси не двигалась и не говорила. Наконец я оставил ее, вернулся в пустую кладовую и менее поврежденной рукой поднял книгу. Она казалась тяжелой, будто свинцовая пластина, но я принес ее в мастерскую, раскрыл и, сидя на коврике у дивана, прочитал от начала и до конца.

Когда я, бледный от нахлынувшего ужаса, отшвырнул проклятый том и, едва дыша, откинулся на спину, Тэсси открыла глаза и посмотрела на меня…

* * *

Наша речь потекла мертвенно и монотонно, и некоторое время спустя я понял, что мы обсуждаем «Короля в Желтом». Великий грех таился в словах, чистых как хрусталь, прозрачных и музыкальных как журчание горного ключа, горящих подобно отравленным бриллиантам Медичи! Порочна и предана вечному проклятию душа, посмевшая с помощью этих слов очаровать и обратить людей в камень – слов, внятных невежде и мудрецу, тех, что дороже самоцветов, слаще музыки и ужасней смерти!

Мы разговаривали, позабыв о надвигавшихся сумерках. Тэсси умоляла меня выбросить аграф из черного оникса с причудливой инкрустацией – Желтый Знак, как то открылось из книги. Я никогда не смогу объяснить, почему отказался это сделать, и даже сейчас, пока я пишу исповедь в собственной спальне, хотел бы понять, что помешало мне сорвать его с груди и швырнуть в огонь. Уверен, я желал этого, но мольбы Тэсси оказались напрасны. Стемнело, прошли часы. Мы все еще шептались о Короле и Бледной Маске, когда полуночный звон сорвался со шпилей затянутого туманом города. Мы говорили о Хастуре и Кассильде, и мгла снаружи билась в слепые окна, подобно призрачным волнам у берегов Хали.

В доме было очень тихо. Ни звука не долетало с ночных улиц. Тэсси лежала среди подушек, в сумраке ее лицо казалось пепельно-серым, но рука ее крепко держала мою, и я знал, что она читает мои мысли так же, как я – ее, ведь нам открылась тайна Гиад и явился Призрак Истины. Теперь мы отвечали друг другу мгновенно и безмолвно; в какой-то миг вокруг заплясали тени и издалека донесся скрип колес. Звук приближался, становясь все громче и громче, пока не оборвался возле наших дверей. С трудом подойдя к окну, я увидел катафалк с черным плюмажем. Ворота внизу отворились и захлопнулись. Трепеща, я дополз до двери и запер ее, зная, что ни один замок на земле не удержит твари, явившейся за Желтым Знаком. Я услышал шаги в коридоре – тихие и мягкие. Он встал у дверей, и засовы рассыпались, сгнив от его прикосновения. Он вошел в комнату. С ужасом вглядываясь во тьму, я не видел никого, но хорошо почувствовал холодную, липкую хватку и закричал, сопротивляясь с убийственной яростью. Руки, впрочем, не повиновались мне. Он сорвал аграф из оникса с моего лацкана и ударил меня в лицо. Падая, я услышал тихий всхлип Тэсси: душа ее отлетела. Я мечтал последовать за ней, ибо знал, что Король в Желтом уже распахнул свою изорванную мантию и остается только молиться.

Можно рассказать больше, но не вижу, какую пользу это принесет. Мне уже не помочь – надежды нет. Я лежу в кровати – пишу, не задумываясь, умру ли прежде, чем закончу, и поглядываю на доктора, собирающего склянки и порошки. Он делает священнику жест, смысл которого мне предельно ясен.

Конечно, они будут сгорать от любопытства, гадая, чем закончилась наша трагедия, – непричастные, авторы книг, издатели сотен газет, но я не стану писать больше. Только священник прочтет мои последние слова и сохранит их в тайне. Пусть мир посылает своих ищеек в разрушенные дома, к очагам, тронутым смертью, а журналы распухают от крови и слез: моя исповедь – не для них. Они знают, что Тэсси мертва и я скоро последую за ней. Знают, что соседи, разбуженные нечеловеческим криком, вбежали в комнату и нашли меня, живого, в окружении мертвых, и все же понятия не имеют о страшной тайне, которую я теперь открою. Они не слышали слов доктора, указавшего на мерзкую, разложившуюся груду плоти на полу – бледный труп церковного сторожа:

– У меня нет ни гипотез, ни объяснений, но этот человек мертв уже много месяцев!

* * *

Кажется, я умираю. Жаль, что священник…

Мадемуазель д’Ис

Mais je croy que je

Suis descendu on puiz

Tenebreux onquel disoit

Heraclytus estre Verité cachée[12].

Владеют сердцем моим

Три чуда – их назову —

И четвертое – тайна тайн:

Как парит в небесах орел,

Как змея скользит по камням,

Как корабль по морю идет,

Как признаться в любви.

I

Пустынная местность, раскинувшаяся передо мной, наводила уныние. Я сел, пытаясь обдумать ситуацию и, если возможно, припомнить какой-нибудь ориентир, чтобы выпутаться из неприятностей. Если бы передо мной оказался океан, все прояснилось бы: с утесов можно было разглядеть остров Груа.

Отложив ружье, я опустился на колени в тени скалы и закурил трубку. Затем посмотрел на часы. Почти четыре. Похоже, с рассвета я сильно отдалился от Керселека.

Вчера мы с Гульваном стояли на окружавших поселение утесах, оглядывая мрачные топи, среди которых я теперь блуждал. Тогда они показались мне плоскими, будто тянущиеся до самого горизонта луга, и хотя я знал, насколько обманчивы расстояния, все же не мог вообразить, что зеленые низины окажутся огромными долинами, полными дрока и вереска, а разбросанные повсюду валуны – громадными гранитными скалами.

– Местечко не для чужаков, – сказал старый Гульван. – Вам лучше взять проводника.

Я уверил его, что не потеряюсь, но теперь, смирившись с тем, что это произошло, сидел и курил, и ветер, долетавший с моря, хлестал меня по лицу. Сколько хватало глаз, вокруг простиралась пустошь, покрытая цветущим дроком и вереском, к небу поднимались гранитные валуны. Куда ни посмотри – ни дерева, ни жилища. Немного отдохнув, я взял ружье и, повернувшись к солнцу спиной, побрел дальше.

Было бесполезно идти за журчащими ручейками, то и дело перебегавшими дорогу. Они не впадали в море, но вели в глубь болот, к заросшим тростником озерцам. Поначалу я следовал их извивам, но они уводили в топь или текли к маленьким тихим прудам, где из зарослей осоки поднимался бекас и улетал прочь, вне себя от страха. Вскоре меня охватила усталость, а ружье, несмотря на двойную подкладку, натерло плечо. Солнце опускалось ниже и ниже, озарив желтый дрок и отражаясь в стоячей воде.

Я шел за своей гигантской тенью – она росла с каждым шагом. Дрок цеплялся за гетры и хрустел под подошвами, осыпая цветами темную землю, папоротник склонялся передо мной, волнуясь как море. Кролики выбегали из кустов вереска и прятались в зарослях орляка, а в осоке слышалось сонное кряканье утки. Однажды через тропинку метнулась лиса, а когда я склонился над быстрым ручьем, чтобы напиться, из камышей, тяжело хлопая крыльями, вылетела цапля. Обернувшись, я посмотрел на солнце. Оно уже коснулось равнины. Решив, что дальше идти бесполезно и придется, по-видимому, провести ночь на болотах, я, обессиленный, опустился на землю. Вечерний свет согревал меня, но ветры с моря дули все сильнее, и холод поднимался от подошв промокших охотничьих сапог. Над головой, будто обрывки белой бумаги, метались чайки, где-то на болоте кричал одинокий кроншнеп. Постепенно солнце село, и зенит заиграл последними красками. Я наблюдал за сменой цветов – от бледно-золотого до розового, пока наконец небо не запылало как тлеющие угли. Вокруг плясала туча мошкары, летучая мышь камнем сорвалась вниз и взлетела вновь в мгновение ока. Внезапно сон оставил меня. Услышав шорох в орляке, я открыл глаза. Большая птица, трепеща, зависла надо мной. С секунду я оставался недвижим, не способный пошевелиться, затем что-то пронеслось мимо моей головы, нырнув в заросли папоротника. Хищник взмыл в небо и, сделав круг, ринулся следом. Я вскочил на ноги, вглядываясь в темную зелень. В вереске шла борьба, но вскоре все стихло. С ружьем на изготовку я шагнул вперед, но опустил его, едва подошел поближе, и застыл в изумлении. Мертвый заяц лежал на земле, а на нем гордо восседал сокол. Одну лапу он вонзил жертве в шею, другой упирался в безжизненный бок. Впрочем, меня удивил не вид птицы над добычей: подобное мне не в новинку. На лапах сокола была привязь, с которой свисал металлический бубенчик. Наградив меня взглядом пронзительных желтых глаз, птица склонилась и вонзила кривой клюв в тело жертвы. В то же мгновение в вереске раздался шелест шагов, и из кустов показалась девушка. Не обращая на меня внимания, она приблизилась к соколу и, протянув ему рукавицу, сняла с зайца. Умелым движением надела на голову птицы клобучок и, держа ее на руке, наклонилась и подняла добычу. Затянув петлю на задних лапах зверька, она подвесила его к поясу и пошла сквозь вереск – обратным путем. Когда она проходила мимо, я приподнял фуражку: хозяйка сокола ответила едва заметным кивком. Я был так потрясен, так восхищен разыгравшейся сценой, что не сразу осознал: эта девушка – мое спасение. Глядя, как она удаляется, я вспомнил, что, если не хочу ночевать на продуваемом ветрами болоте, лучше заговорить немедленно. Услышав мой оклик, она вздрогнула. Я подошел ближе и заметил тень страха в глубине прекрасных глаз, но, услышав смиренную повесть о моих бедах, девушка зарделась и посмотрела на меня с удивлением.

– Определенно, вы пришли не из Керселека! – настаивала она.

В ее нежном голосе не было следов бретонского или любого другого известного мне акцента, и все же некий отзвук, загадочный и неопределенный, казался знакомым, будто мотив старой песни.

Я объяснил, что приехал из Америки, плохо знаю Финистер и охочусь здесь ради удовольствия.

– Американец, – сказала она с той же причудливой музыкальной интонацией, – никогда прежде не встречала я американцев.

Пару мгновений она молчала, затем посмотрела на меня и произнесла:

– Если пойдете ночью, не доберетесь до Керселека даже с проводником.

Это была превосходная новость.

– Но, – начал я, – возможно, вы покажете мне крестьянскую хижину, где можно поужинать и укрыться от ветра.

Сокол на ее запястье взмахнул крыльями и завертел головой. Девушка погладила его лоснящиеся перья и подняла на меня глаза.

– Оглядитесь вокруг, – мягко сказала она, – отыщите край этих болот. Посмотрите на север, на юг, на запад и на восток. Видите что-нибудь, кроме пустоши и папоротника?

– Нет, – признался я.

– Эти болота дики и безлюдны. Войти в них легко, а выйти дано не каждому. Никаких хижин здесь нет.

– Что ж, – сказал я, – если вы укажете мне, в каком направлении лежит Керселек, мой завтрашний путь будет не длиннее сегодняшнего.

Девушка вновь взглянула на меня, почти с жалостью.

– Ах, – сказала она, – на то, чтобы прийти сюда, нужны часы, чтобы вернуться – столетия.

Я изумленно воззрился на нее, но решил, что неправильно понял. Прежде чем удалось ее переспросить, она вытащила из-за пояса свисток и подула в него.

– Присядьте и отдохните, – сказала она, – вы проделали долгий путь и устали.

Подобрав плиссированные юбки, петляя меж кустов дрока, девушка привела меня к возвышающемуся среди папоротников валуну.

– Они скоро прибудут, – пояснила она и села на краешек камня, приглашая последовать ее примеру. Последние отсветы заката поблекли, лишь одинокая звезда мерцала в розовых сумерках. Длинный колеблющийся треугольник гусей проплыл на юг над нашими головами, на болоте перекликались ржанки.

– Она прекрасна, эта пустошь, – тихо сказала хозяйка сокола.

– Прекрасна и коварна, особенно с чужаками, – ответил я.

– Прекрасна и коварна, – мечтательно повторяла она, – прекрасна и коварна.

– Как женщина, – бездумно добавил я.

– О, – вдруг выдохнула она и посмотрела на меня.

Темные глаза встретились с моими, и мне показалось, что ее терзает гнев или страх.

– Как женщина? – шепотом переспросила она. – Жестоко с вашей стороны говорить так! – Чуть помолчав, будто бы про себя, она повторила вновь: – Жестоко с его стороны говорить так.

Я не знал, как извиниться за свое глупое, хотя и безобидное замечание, но, видя, насколько взволнована моя спутница, понял, что случайно сказал нечто ужасное. На ум мне пришли волчьи ямы и ловушки французского языка, в которые попадаются иностранцы. Пока я решал, что именно следует ответить, с болот донесся шум голосов, и девушка поднялась на ноги.

– Нет, – проговорила она, и тень улыбки промелькнула на бледном лице, – я не приму извинений, месье, но докажу, что вы ошибаетесь, и так отомщу вам. Взгляните, сюда идут Хастур и Рауль.

Силуэты двух мужчин проступили в тумане. У одного на плече был мешок, у второго – обруч, привязанный к плечам ремешками. Незнакомец держал его, будто официант – поднос. По краю сидели три птицы в клобучках, на лапах позвякивали бубенчики. Девушка подошла к слуге и, быстро повернув запястье, возвратила ему сокола. Осторожно двигаясь по кругу, он вскоре занял место среди своих сородичей, вращавших головами и топорщивших перья, пока бубенчики не зазвенели вновь. Первый мужчина шагнул вперед, с низким поклоном взял зайца и бросил его в мешок для дичи.

– Это мои piqueurs[13], – сказала девушка, повернувшись ко мне с королевским изяществом. – Рауль – прекрасный fauconnier[14], и однажды я сделаю его grand veneur[15]. Хастур же просто бесподобен.

Два безмолвных слуги почтительно приветствовали меня.

– Я говорила, месье, что докажу вашу неправоту, – продолжала она. – Дабы я могла отомстить, окажите мне любезность и разделите с нами ужин и кров.

Прежде чем я смог ответить, моя спутница обратилась к сокольничим, и те двинулись по тропинке, петляющей в зарослях. Изящным жестом она поманила меня за собой. Не знаю, сумел ли я выразить всю глубину моей признательности, но, казалось, ей было приятно слушать меня, пока мы шли по влажному от росы вереску.

– Вы не очень утомились? – спросила она.

Рядом с ней я совсем забыл об охватившей меня усталости и признался в этом.

– Вам не кажется, что подобная галантность несколько устарела? – ответила она, но, увидев мое смущение, тихо добавила: – О, мне нравится… нравится все старомодное, так приятно внимать вашим любезным речам.

Пустошь вокруг, казалось, замерла под призрачной пеленой тумана. Беседа ржанок стихла, сверчки и другие маленькие обитатели болот смолкали при нашем появлении и принимались стрекотать вновь, вновь оказываясь вдалеке. Впереди двое высоких сокольничих пробирались сквозь вереск, и слабый перезвон бубенчиков едва достигал наших ушей.

Внезапно великолепный пес выбежал к нам из тумана. Следом показались другие, и вскоре полдюжины собак резвились и прыгали вокруг моей спутницы. Она гладила их изящной рукой в охотничьей рукавице и успокаивала странными словами, которые я встречал в древних французских рукописях.

Птицы на обруче у сокольничего заклекотали и встревожились, вдалеке затрубили в охотничий рог, и мелодия разлилась над пустошью. Псы бросились вперед и исчезли в сумерках, соколы били крыльями и пронзительно кричали на насесте. Девушка, услышав рог, начала напевать. Ее голос, веселый и чистый, звенел в ночном воздухе.

– Chasseur, chasseur, chassez encore,

Quittez Rosette et Jeanneton,

Tonton, tonton, tontaine, tonton,

Ou, pour, rabattre, des l’aurore,

Que les Amours soient de planton,

Tonton, tonton, tontaine, tonton[16].

Пока я слушал дивное пение, серая громада выступила из мглы, и веселый клич рога раздался вновь, долетев сквозь собачий лай и соколиные крики. Факел мерцал над воротами, свет струился в открытые двери. Мы прошли по деревянному мосту, что скрипел и дрожал у нас под ногами, и оказались в маленьком каменном дворе, огражденном со всех сторон. Из дверей показался человек и, склонившись в приветствии, протянул моей спутнице чашу. Она взяла ее, опустила, едва пригубив, обернулась ко мне и тихо произнесла:

– Будьте моим гостем.

В тот же миг один из сокольничих приблизился с новой чашей, но, прежде чем предложить ее мне, отдал девушке, которая отпила из нее. Сокольничий хотел забрать чашу, однако, чуть помедлив, хозяйка сама подала ее мне. Я понял, что удостоился великой чести, но не знал, чего от меня ожидают, и не осушил чашу сразу. Девушка зарделась от гнева. Я понял, что нужно действовать.

– Мадемуазель, – неуверенно начал я, – незнакомец, которого вы спасли от неведомых опасностей, пьет этот кубок за здравие достойнейшей и прекраснейшей госпожи во Франции.

– На все воля Божья, – прошептала она, перекрестившись, пока я пил вино. Затем, ступив на порог, она поманила меня ласковым жестом и, взяв за руку, увела в дом, повторяя снова и снова: – Вы желанный, действительно желанный гость в Château d’Ys[17].

II

Наутро я проснулся от пения рога и, быстро поднявшись со старинной кровати, подошел к окну с портьерами. Солнечный свет сочился сквозь стекла, утопавшие в камне. Звук смолк, едва я выглянул во двор.

Мужчина, видимо, брат сокольничих, встреченных мной прошлой ночью, стоял внизу, окруженный собаками, – изогнутый рог переброшен через плечо, в руке – длинный хлыст. Гончие прыгали перед ним, скуля и лая в предвкушении охоты. Было слышно, как в каменном колодце двора переступают лошади.

– Вперед! – раздалось по-бретонски, зазвенели подковы, и два сокольничих с птицами на запястьях въехали во двор, разогнав собак.

Затем я услышал другой голос, заставивший кровь прихлынуть к сердцу:

– Луи Пирью, гони псов и не жалей ни хлыста, ни шпор. Рауль и Гастон, смотрите, чтобы epervier[18] не оказался niais[19], и если, по-вашему, он покажет себя хорошо, faites courtoisie a l’oisea[20]. Jardiner un oiseau[21], вроде mué[22], что сидит у Хастура на запястье, довольно легко, но тебе, Рауль, придется потрудиться, чтобы натаскать этого hagard[23]. На прошлой неделе он дважды au vif[24] и упускал beccade[25], хотя и приучен к leurre[26]. Птица ведет себя как несмышленый branchier[27]. Paitre un hagard n’est pas si facile[28].

Не грезил ли я? Старый язык соколиной охоты, встречавшийся мне лишь в пожелтевших от времени рукописях – давно забытый средневековый французский, – звучал у меня в ушах, пока собаки захлебывались лаем, а бубенчики на лапках соколов вторили поступи лошадей. Она вновь заговорила на прелестном, давно утраченном наречии:

– Если предпочтешь привязать longe[29] и оставить hagard au bloc[30], я не стану возражать, ибо жаль портить такую прекрасную охоту плохо обученным sors[31]. Essimer abaisser[32], похоже, лучшее, что можно сделать. Ça lui donnera des reins[33]. Видимо, я поспешила с птицей. Нужно время, чтобы она привыкла к a la filière[34] и научилась d’escap[35].

Сокольничий Рауль поклонился, привстав на стременах, и сказал:

– Если госпожа желает, я возьму ястреба.

– Да, желаю, – ответила она. – В соколиной охоте я разбираюсь, но тебе придется многое рассказать мне о Autourserie[36], бедный Рауль. Месье Пирью, в седло!

Охотник метнулся под арку и через секунду показался вновь – верхом на мощном черном коне, сопровождаемый главным конюхом, тоже на лошади. – Ах, – весело вскричала она, – быстрей, Рене Глемарек! Спешите! Скорее! Играйте, месье Пирью!

Серебряная трель охотничьего рога раздалась во дворе, псы ринулись в ворота, камни загудели от лязга копыт; эхо прокатилось по подвесному мосту и постепенно стихло, заблудившись среди папоротников и вереска. Рог все отдалялся, звук стал таким слабым, что его заглушил щебет парящего в небе жаворонка. Я услышал, как она говорит кому-то:

– Я не жалею об охоте, поеду в другой раз. Главное, проявить любезность к незнакомцу, запомни, Пелажи!

Слабый, надтреснутый голос ответил из глубины дома:

– Cortoisie[37].

Я помылся в большом глиняном тазу с ледяной водой, стоявшим на каменном полу у кровати, и попытался отыскать одежду. Ее нигде не было, но на скамье у двери лежали вещи, немало меня удивившие. Пришлось их надеть – мой собственный костюм, по-видимому, еще не высох. Все было на месте: шапочка, обувь, охотничий дуплет из серебристо-серой домотканой материи. Вот только облегающий наряд и бесшовные туфли принадлежали другому веку. Мне вспомнился странный вид трех сокольничих во дворе. Я был уверен: такие костюмы, как у них, не носят ни в одном из уголков Франции и Бретани. Одевшись, я взглянул в зеркало и понял, что выгляжу как средневековый охотник, а не современный бретонец. Помедлив, я взял шапочку. Стоит ли мне спуститься и предстать перед ней в этом странном наряде? Увы, ничего другого не оставалось: мою одежду забрали, а в древних покоях не было колокольчика, чтобы позвать слуг. Сорвав с шапочки соколиное перо, я открыл дверь и сошел вниз.

Старуха с прялкой сидела перед камином у подножия лестницы. Она подняла на меня глаза и с искренней улыбкой по-бретонски пожелала мне здоровья. Я весело ответил ей по-французски. В этот миг явилась хозяйка дома, встретив мое приветствие с таким достоинством и грацией, что у меня защемило сердце. Чепец на дивных темных кудрях развеял все сомнения относительно эпохи, к которой принадлежали наши костюмы. Расшитое серебром домотканое охотничье платье подчеркивало ее фигуру, а на рукавице сидел один из ручных соколов. Ничуть не смущаясь, она взяла меня за руку, повела в сад и, сев за стол, любезно предложила к ней присоединиться. Затем она, все с тем же странным мелодичным акцентом, спросила, как мне спалось и много ли неудобств доставило платье, которое, пока я спал, принесла старая Пелажи. Взглянув на свои вещи, сушившиеся на солнце у садовой стены, я возненавидел их всем сердцем. Какими уродливыми казались они по сравнению с изысканным костюмом, в который я был теперь облачен! Смеясь, я сказал ей об этом, и хозяйка согласилась без тени улыбки.

– Мы выбросим их, – тихо заметила она.

Удивленный, я попытался объяснить, что не могу принять чужую одежду, хотя и наслышан о чрезвычайной щедрости обитателей здешних мест, к тому же меня сочли бы чудаком, вздумай я вернуться во Францию в таком виде.

Она рассмеялась и, вскинув прелестную головку, произнесла что-то на старофранцузском. Тотчас явилась Пелажи с подносом, на котором были две чаши с молоком, краюшка белого хлеба, фрукты, тарелка с медовыми сотами и бутылка, полная темно-красного вина.

– Видите ли, я не завтракала, ибо хотела, чтобы вы разделили со мной трапезу, и теперь очень голодна, – улыбнулась хозяйка Château d’Ys.

– Я скорее умру, чем забуду ваше признание, – выпалил я.

Мои щеки пылали. Она решит, что я ненормальный, подумал я, но девушка одарила меня сияющим взглядом.

– Ах, – прошептала она, – значит, месье – настоящий рыцарь…

Она осеклась, а затем разломила хлеб. Я сидел и смотрел на ее белые руки, не смея поднять глаза.

– Разве вы не хотите есть? – спросила она. – Что вас тревожит?

Действительно, что тревожило меня? Я не знал, но был уверен, что готов отдать жизнь, лишь бы поцеловать ее лилейные пальцы, ибо мне стало ясно: прошлой ночью на пустоши, посмотрев в ее темные глаза, я влюбился. Это внезапное открытие и глубина чувства лишили меня речи.

– Может быть, вы больны? – вновь спросила она.

Как человек, читающий собственный приговор, я тихо сказал:

– Да, я болен… любовью.

Она не пошевелилась, не ответила.

Будто бы против воли, я продолжал:

– Я, не стоящий даже самой мимолетной из ваших мыслей, злоупотребивший гостеприимством, отплативший дерзостью за добро… люблю вас.

Опустив голову на руки, она тихо сказала:

– И я люблю тебя. Твои слова тронули мое сердце. Я люблю тебя.

– Значит, я должен тебя завоевать.

– Завоюй меня! – сказала она.

Все оставшееся время я безмолвно любовался ею. Она тоже молчала и, подперев прекрасное лицо ладонью, смотрела мне в глаза. Никто из нас не сказал ни слова, но я понял, что душа ее отвечает моей, и выпрямился, чувствуя как юная, счастливая любовь растет во мне с каждым ударом сердца. Она, прекрасная как заря, казалось, только пробудилась ото сна, и ее взор, в котором читался вопрос, наполнял меня восторженным трепетом. За завтраком мы беседовали. Я назвался, и она открыла мне свое имя: мадемуазель Жанна д’Ис.

Она рассказала о смерти родителей и о том, как девятнадцать лет жила за каменными стенами со своей нянькой Пелажи, главным конюхом Рене Глемареком и четырьмя сокольничими – Раулем, Гастоном, Хастуром и месье Луи Пирью, что служил еще ее отцу. Она никогда не покидала болот – не видела ни одной живой души за исключением слуг и не могла сказать, откуда узнала о Керселеке. Возможно, о нем говорили сокольничие. Нянька рассказывала ей оборотнях и Жанне Пламенной. Она вышивала и пряла лен. Птицы и собаки были ее единственным развлечением. Встретив меня на болоте, она так испугалась, что, услышав мой голос, едва не упала замертво. Она видела корабли с утесов, но пустошь, по которой несла ее лошадь, была безлюдна, сколько хватало глаз. Согласно легенде, которую ей рассказывала старая Пелажи, все, кто заблудился в вереске, исчезают бесследно, потому что болота прокляты. Она не знала, правда ли это, – не задумывалась, пока не встретила меня, не знала, выходили ли сокольничие за пределы топи и могут ли вообще ее пересечь. Книги, по которым Пелажи учила ее читать, были изготовлены несколько сотен лет назад.

Все это Жанна рассказывала с наивной убежденностью, присущей лишь детям. Мое имя легко произносить, отметила она и добавила: раз я зовусь Филипп, значит, во мне течет французская кровь. Ее не интересовал внешний мир. Видимо, под влиянием нянюшкиных историй она считала его недостойным внимания.

Мы все еще сидели за столом, и она бросала виноградины птахам, копошившимся у наших ног.

Постепенно речь зашла о возвращении домой, но она не хотела об этом слышать, и, не успев понять, что именно я говорю, я пообещал ей остаться на неделю и поохотиться вместе с ними. Кроме того, Жанна разрешила мне, когда я вернусь в Керселек, бывать в Château d’Ys, чтобы навещать ее.

– Послушай, – просто сказала она, – я не знаю, что с собой сделаю, если ты не вернешься.

После потрясения, вызванного моими словами о любви, я не имел права тревожить ее сильней и потому, едва дыша, промолчал.

– Ты будешь навещать меня часто?

– Очень часто.

– Каждый день?

– Каждый день.

– Ах, – вздохнула Жанна, – я так счастлива. Пойдем, я покажу тебе моих птиц.

Она поднялась и вновь с безмятежностью ребенка взяла меня за руку. Пройдя через сад и виноградник, мы оказались на заросшей лужайке, по краю которой бежал ручей. Из травы то тут, то там выглядывали пеньки – пятнадцать или двадцать, и к каждому, за исключением двух, были привязаны соколы. Удерживающие их должники крепились к стальным кольцам на лапках, чуть выше когтей. Среди насестов петлял ручеек с родниковой водой. Завидев девушку, птицы подняли шум, и Жанна принялась ходить от одного сокола к другому: гладила, на минуту сажала хищников на запястье или наклонялась, чтобы поправить путы.

– Разве они не прекрасны? – спросила она. – Смотри, вот самка сапсана. Мы зовем таких неблагородными, ибо они преследуют жертву. А это – голубой сокол. Среди сокольничих он считается благородным, потому что поднимается над добычей и, сделав несколько кругов, пикирует на нее сверху. Та белая птица – кречет, она с севера и тоже благородная. Здесь дербник, а этот сокол обучен охоте на цаплю.

Я поинтересовался, откуда она знает древний язык соколиной охоты. Жанна не помнила, но думала, что, возможно, ее еще девочкой учил отец.

Она увела меня с поляны и показала птенцов, все еще сидящих в гнезде.

– Мы зовем их niais, – объяснила она. – Branchier – это молодая птица, которая не умеет летать и перепархивает с ветки на ветку. Та, что еще не линяла, называется sors, а mué – это сокол, сменивший оперение в неволе. Поймав дикую птицу после первой линьки, мы зовем ее hagard. Рауль первым делом научил меня, как приручить сокола. Хочешь, расскажу тебе?

Она села на берегу ручья среди птиц. Я опустился у ее ног и приготовился слушать.

– Сначала ты должен его поймать.

– Меня уже поймали, – заметил я.

Она ласково рассмеялась и сказала, что мое dressage[38] будет непростым, ибо я из благородных.

– Но я уже приручен, – возразил я, – в путах и с бубенчиком.

Она вновь засмеялась, придя в восторг:

– Храбрый мой сокол, ты вернешься, если я позову?

– Да, – серьезно ответил я.

С минуту она сидела в молчании.

Затем ее щеки зарделись. Она подняла палец и сказала:

– Послушай! Я хочу говорить о соколиной охоте…

– Как прикажете, графиня Жанна д’Ис.

Она вновь погрузилась в мечты, устремив взор куда-то за летние облака.

– Филипп, – наконец сказала она.

– Жанна, – прошептал я.

– Это все… все, чего я хочу. – Она вздохнула. – Филипп и Жанна.

Возлюбленная протянула мне руку, и я поцеловал ее пальцы.

– Завоюй меня! – сказала она, но на сей раз этого желали душа и тело.

Через некоторое время Жанна продолжила:

– Давай поговорим о соколиной охоте.

– Начинай, – ответил я. – Мы поймали сокола.

Жанна д’Ис, сжимая мою руку в ладонях, рассказала, как бесконечно много терпения требуется, чтобы приучить молодого сокола садиться на запястье, как мало-помалу он привыкает к опутенкам с бубенцами и к chaperon à cornette[39].

– Главное, у птицы должен быть хороший аппетит, – говорила она. – Затем постепенно я уменьшаю количество пищи, которую мы называем pât. После многих ночей au bloc, как в случае с этими птицами, я добиваюсь, чтобы hagard спокойно сидел на запястье. Теперь он готов добывать еду. Я прикрепляю pat к концу ремешка, или leurre, и учу сокола прилетать ко мне, едва я начну вращать вабило над головой. Сначала я бросаю pât при его приближении, и сокол ест с земли, но через некоторое время будет хватать leurre на лету, когда я раскручиваю его или кидаю. После этого легко научить птицу охотиться, главное, не забыть faire courtoisie á l’oiseau, то есть дать ей попробовать добычу.

Ее прервал писк одного из соколов, и она поднялась, чтобы поправить longe, обмотавшийся вокруг bloc, но птица продолжала бить крыльями и кричать.

– В чем дело? – спросила Жанна. – Филипп, посмотри.

Я огляделся, но сперва не увидел ничего, способного вызвать переполох, который меж тем усилился. Теперь все соколы как один кричали и хлопали крыльями. Затем я взглянул на гладкий валун у ручья, откуда только что поднялась девушка. Серая змея медленно ползла по камню – глаза на плоской, треугольной голове блестели будто гагат.

– Couleuvre[40], – прошептала Жанна.

– Она ведь не ядовита? – спросил я.

Жанна указала на черную V на шее змеи:

– Она смертоносна. Это гадюка.

Мы смотрели, как рептилия медленно движется по камню к широкой полосе солнечного света.

Я подался вперед, чтобы получше разглядеть тварь, но Жанна схватила меня за руку, вскрикнув:

– Не надо, Филипп, мне страшно.

– За меня?

– Да, Филипп… я люблю тебя.

Я обнял ее и поцеловал в губы, забыв все слова, кроме:

– Жанна, Жанна, Жанна.

Она трепетала у меня в объятиях. Нечто в траве коснулось моей ноги, но я даже не взглянул вниз. Еще одно прикосновение, и мою лодыжку пронзила острая боль. Я посмотрел в прекрасные глаза Жанны д’Ис, поцеловал ее и изо всех сил оттолкнул. Затем, наклонившись, отшвырнул гадюку и каблуком раздавил ей голову. Помню страшную слабость и тяжесть в теле. Помню, как упал наземь. Мой стекленеющий взор остановился на бледном лице Жанны. Она склонилась ко мне. Свет в глазах померк, но я все еще чувствовал тепло рук, обвивших мою шею, и нежность щеки, прижатой к искривленным губам.

* * *

Придя в себя, я в ужасе огляделся. Жанны нигде не было. Я видел ручей и плоский камень, раздавленную гадюку в траве, но птицы и blocs пропали. Сад, виноградник, подвесной мост и обнесенный стенами двор исчезли. Я тупо смотрел на серые, утопающие в плюще руины, сквозь которые прорастали деревья. С трудом переставляя онемевшие ноги, я подошел ближе. С одной из веток слетел сокол. Он парил надо мной, описывая круги: поднимался все выше и выше, пока не исчез в облаках.

– Жанна, Жанна! – закричал я, но зов умер у меня на устах, и я упал на колени в сорной траве.

Видимо, то была воля Небес, ибо ноги отказали мне возле иссеченного ветрами алтаря плачущей Богородицы. Я смотрел на печальное лицо Девы, вырезанное в граните. Увидел крест и тернии у Ее ног и прочел под ними:

«Молитесь за душу

мадемуазесль Жанны д'Ис,

что умерла молодой от любви

в Филлипу, незнакомцу.

A.D.[41] 1573».

На ледяном камне лежала женская перчатка, все еще теплая и душистая.

Рай пророков

Коль опьяненным страстью и вином

Грозят мученья и в аду огонь,

Я опасаюсь, что пророков рай

Безлюден – пуст, как нищего ладонь.

Мастерская

Он улыбнулся и сказал:

– Ищи ее по всему миру.

Я ответил:

– К чему говорить о мире? Мой мир здесь, в этих стенах, под этим стеклянным куполом, среди позолоченных фляг и тусклых, украшенных драгоценностями доспехов, среди потемневших рам и холстов, черных ларцов и кресел, чьи высокие спинки с причудливой резьбой – в пятнах золота и лазури.

– Кого же ты ждешь? – спросил он, и я ответил:

– Когда она войдет, я узнаю ее.

В камине язычок пламени шептался с бледной золой. Под окнами я услышал шаги, голос и песню.

– Кого же ты ждешь? – спросил он, и я ответил:

– Я узнаю ее.

Шаги, голос и песня под окнами… Я помнил песню, но не шаги и не голос.

– Глупец! – вскричал он. – Песня все та же, но шаги и голос менялись с годами!

В камине язычок пламени прошептал над бледной золой:

– Не жди более, все миновало – и шаги, и голос под окнами.

Он улыбнулся и сказал:

– Ищи ее по всему миру.

Я ответил:

– К чему говорить о мире? Мой мир здесь, в этих стенах, под этим стеклянным куполом, среди позолоченных фляг и тусклых, украшенных драгоценностями доспехов, среди потемневших рам и холстов, черных ларцов и кресел, чьи высокие спинки с причудливой резьбой – в пятнах золота и лазури.

Призрак

Призрак Прошлого не явится вновь.

– Если правда, – вздохнула она, – что мы теперь друзья, давай вернемся вдвоем. Ты забудешь все здесь, под летним небом.

Я прижал ее к груди, умоляя и осыпая ласками. Я схватил ее, бледный от гнева, но она вырвалась.

– Если правда, – вздохнула она, – что мы теперь друзья, давай вернемся вдвоем.

Призрак Прошлого не явится вновь.

Жертвоприношение

Я шел среди цветов, их лепестки были белее снега, а зевы – чистое золото.

Далеко в поле женщина закричала:

– Я убила свою любовь! – И кровью из сосуда оросила цветы, чьи лепестки были белее снега, а зевы – чистое золото.

Нагнав ее, я увидел тысячу имен, украшавших сосуд, и кровь, пенящуюся у его края.

– Я убила свою любовь! – закричала она. – Мир жаждет, пусть же напьется вдоволь!

Женщина пошла дальше. Я смотрел далеко в поле и видел орошенные ее кровью цветы, чьи лепестки белее снега, а зевы – чистое золото.

Судьба

Я стоял у моста, пересечь который дано немногим.

– Проходи! – вскричал привратник, но я рассмеялся и сказал:

– Всему свое время.

Он улыбнулся в ответ и запер ворота.

К мосту, пересечь который дано немногим, приходили молодые и старые – приходили напрасно. Скучая, я пересчитывал их, но вскоре устал от шума и жалоб и вновь подошел к мосту, пересечь который дано немногим.

Толпа у ворот загудела:

– Он опоздал!

Я рассмеялся и сказал:

– Всему свое время.

– Проходи, – вскричал привратник, когда я ступил на мост, а затем улыбнулся и запер за мной ворота.

Толпа

Мы стояли с Пьеро на улице – там, где толпа бурлила как море. Все глаза были устремлены на меня.

– Что их развеселило? – спросил я, но он лишь ухмыльнулся, стряхивая мел с моего черного плаща. – Не знаю, наверное, какой-то шутник, может быть, честный вор.

– Он обчистил тебя! – смеялись они.

– Мой кошелек! – вскричал я. – Пьеро… помоги! Держи вора!

Они потешались:

– Он обчистил тебя!

Вперед вышла Правда, держа в руках зеркало:

– Если это честный вор, – вскричала она, – Пьеро увидит его в этом зеркале!

Но он лишь ухмыльнулся, стряхивая мел с моего черного плаща.

– Взгляни, – сказал он. – Правда – честная воровка – возвращает тебе твою вещь.

Все взоры были устремлены на меня.

– Арестуйте Правду! – потребовал я, забыв, что потерял кошелек, а вовсе не зеркало, стоя с Пьеро на улице – там, где толпа бурлила как море.

Шут

– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь хмыкнул, прислушиваясь к звону колокольчиков на своем колпаке.

– Зарезан, – хихикнул он, – подумай о долгой дороге, днях, полных опасности, кошмарных ночах! Представь, как он странствовал – ради нее – год за годом по землям недругов, печалясь о родине и семье, тоскуя о ней!

– Зарезан, – хихикнул он, прислушиваясь к колокольчикам на своем колпаке.

– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь фыркнул, вторя их перезвону.

– Она поцеловала его у ворот, – хихикнул он. – А в зале поприветствовал брат… от всего сердца.

– Была ли она прекрасна? – спросил я.

– Зарезан, – фыркнул он, – подумай о долгой дороге, днях, полных опасности, кошмарных ночах! Представь, как он странствовал – ради нее – год за годом по землям недругов, печалясь о родине и семье, тоскуя о ней! Она поцеловала его у ворот, а в зале поприветствовал брат… от всего сердца.

– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь фыркнул, прислушиваясь к колокольчикам на своем колпаке.

Гримерная

Клоун обратил к зеркалу напудренное лицо.

– Если бледность красива, – сказал он, – то кто сравнится со мной в моей белой маске?

– Кто сравнится с ним в его белой маске? – спросил я у Смерти, стоявшей рядом.

– Кто сравнится со мной? – ответила Смерть. – Я ведь куда бледнее.

– Ты прекрасна, – вздохнул Клоун, отворачивая от зеркала напудренное лицо.

Проверка любви

– Если действительно любишь, – сказала Любовь, – не медли. Отдай ей драгоценности, что обесчестят ее, а значит, и тебя, полюбившего обесчещенную. Если действительно любишь, – сказала Любовь, – не медли.

Я взял драгоценности и пошел к ней, но она швырнула их наземь и растоптала, рыдая:

– Научи меня ждать… Я люблю тебя.

– Тогда жди, если действительно любишь, – сказала Любовь.

Улица Четырех Ветров

Ferme tes yeux à demi,

Croise tes bras sur ton sein,

Et de ton coeur endormi

Chasse à jamais tout dessein[42].

* * *

Je chante la nature,

Lei étoiles du soir, les larmes du matin,

Les couchers de soleil à l'horizon lointain,

Le ciel qui parle au cour d'existence future![43]

I

Она медлила на пороге, любопытная и настороженная, готовая бежать, если понадобится. Северн отложил палитру и простер руку в приглашающем жесте. Кошка не двигалась, ее желтые глаза остановились на художнике.

– Киса, – сказал он низким, приятным голосом, – входи.

Кончик ее худого хвоста нерешительно дернулся. – Входи, – вновь позвал он.

Видимо, кошку успокоил его тон, ибо она уселась и, все еще сверля его глазами, обернула хвост вокруг изможденного тельца.

Улыбаясь, Северн встал из-за мольберта. Она тихо наблюдала за ним. Когда он подошел ближе и наклонился над ней, кошка не отвела взгляда. Глаза кошки следовали за рукой художника, пока тот не коснулся ее головы. Она резко мяукнула.

Разговаривать с животными было давней привычкой Северна, возможно, потому, что он много лет жил один.

Северн спросил:

– В чем дело, киса?

Она робко заглянула ему в глаза.

– Понимаю, – ласково сказал художник, – ты не должна ждать.

Тихо кружа по комнате, он принялся исполнять обязанности хозяина: вымыл блюдце, налил в него остаток молока из бутылки на подоконнике и, опустившись на колени, раскрошил в ладони булочку.

Кошка встала и медленно приблизилась к еде.

Рукояткой мастихина Северн смешал крошки с молоком и отступил, едва она сунула нос в получившуюся кашицу. Художник безмолвно наблюдал за ней. Время от времени блюдце позвякивало на выложенном плиткой полу, когда кошка тянулась за кусочком, лежащим у самого края. Наконец весь хлеб был съеден, а розовый язычок вылизал блюдце так, что оно заблестело словно полированный мрамор. Затем кошка села и, спокойно повернувшись к Северну спиной, начала умываться.

– Продолжай, – сказал он, чрезвычайно заинтересованно, – тебе это нужно.

Она повела ухом, но не посмотрела на него и не прервала свой туалет. Грязь постепенно исчезала, и художник выяснил, что природа создала кошку белой. Ее шерсть частично вылезла – из-за болезни или превратностей войны, – хвост был костлявым, а хребет выпирал, но какой очаровательной же она оказалась после нескольких минут яростного умывания! Северн подождал, пока она закончит, прежде чем возобновить разговор. Наконец, когда кошка закрыла глаза и сложила передние лапы под грудкой, он ласково начал:

– Киса, расскажи о своих бедах.

Услышав его голос, она заворчала. Северн расценил это как попытку замурлыкать и наклонился, погладив ее по голове. Кошка мяукнула вновь, коротко и дружелюбно, будто задавая вопрос.

Он сказал:

– Конечно, теперь ты выглядишь гораздо лучше и, сменив перышки, станешь прекрасной птичкой.

Польщенная, она поднялась и закружилась у его ног – терлась о них с ласковым мурчанием, на которое Северн любезно и совершенно серьезно отвечал.

– Что привело тебя сюда? – поинтересовался он. – На улицу Четырех Ветров, на пятый этаж, к двери, за которой тебя ждали? Что удержало от бегства, когда я, отвернувшись от холста, посмотрел в твои желтые глаза? Возможно, ты, так же как и я, обитательница Латинского квартала. Почему у тебя на шее розовая подвязка с цветочным узором?

Кошка запрыгнула ему на колени: сидела и мурлыкала, а Северн гладил ее редкую шерстку.

– Прошу прощения, – продолжил он тихо и ласково, в такт ее мурчанию, – если кажусь бестактным, но я все думаю об этой розовой подвязке, столь изящно украшенной и застегнутой серебряной пряжкой. Действительно серебряной: на краешке видно клеймо монетного двора, как предписано законом Французской Республики. Почему эта подвязка сплетена из нитей розового шелка и так изысканно вышита? И что делает подвязка с серебряной пряжкой на твоей худой шее? Надеюсь, я не покажусь нескромным, предположив, что у вас одна хозяйка – возможно, дама в летах, живущая воспоминаниями о блестящей юности, безмерно к тебе привязанная и украсившая тебя частью своего прелестного одеяния. Об этом говорит размер подвязки. Она подходит тебе, хотя твоя шея такая худая. А еще я заметил – я многое замечаю, – что ее можно расширить. Доказательством служат эти обшитые серебром петельки – числом пять. Теперь я вижу, что последняя из них распушилась, будто из-за язычка пряжки. Это же подтверждает изящная округлость петли.

Довольная кошка свернулась клубком. На улице было очень тихо.

Он продолжил шепотом:

– Почему твоя хозяйка украсила тебя вещицей, которая ей постоянно необходима? Ладно, может, не постоянно, но в основном. Как решилась она обвить твое горло лентой из шелка с серебром? Это был минутный каприз, когда ты, еще не утратив своей прежней округлости, шла, напевая, в спальню, чтобы пожелать ей доброго утра? Конечно! Она садилась среди подушек, кудри рассыпались по плечам, едва ты запрыгивала на кровать, мурлыча: «Добрый день, моя госпожа!» Догадаться нетрудно. – Он зевнул, опустив голову на спинку кресла.

Кошка все еще мурчала у него на коленях, выпуская и втягивая коготки.

– Рассказать тебе о ней, киса? Она прекрасна – твоя хозяйка, – сонно прошептал он. – Ее волосы тяжелы как полированное золото. Я бы мог нарисовать ее – не на холсте, ибо для этого потребуются оттенки и цвета, чудесней переливов радуги. Я сумею нарисовать ее, только закрыв глаза, лишь в мечтах смогу отыскать нужные краски. Для ее глаз я возьму лазурь небес, не потревоженных тучами, – небес страны грез. Для губ – розы из дворцов сновидений, а для чела – снега с гор, вздымающихся фантастическими пиками до самых лун, что висят гораздо выше нашей, – хрустальных лун, сияющих в тех краях. Она… она прекрасна – твоя хозяйка.

Слова замерли у него на устах, а веки опустились.

Кошка тоже уснула, положив голову на отощавший бок и расслабив лапы.

II

– Какая удача, – сказал Северн, садясь и потягиваясь, – что мы пропустили время обеда, ибо на ужин я предложу лишь то, что можно купить за один серебряный франк.

Кошка на его коленях встала, выгнула спину, зевнула и посмотрела на него.

– Чем мы себя побалуем? Жареным цыпленком с салатом? Нет? Может, ты предпочитаешь говядину? Конечно. Мне же по вкусу хлеб и яйцо. Перейдем к винам. Лучше молоко? Хорошо. А я выпью воды из колодца. – Северн указал на ведро в раковине.

Надев шляпу, он вышел из комнаты. Кошка провожала его до порога, а после того как дверь закрылась, села, обнюхивая щели и поводя ухом при каждом скрипе безумно старого здания.

Хлопнула дверь внизу. Кошка насторожилась в сомнениях и встревоженно подняла уши, затем резко встала, дернув хвостом, и принялась бесшумно бродить по студии. Чихнув у банки со скипидаром, она бросилась к столу, запрыгнула на него и, внимательно изучив валик красного модельного воска, вернулась к двери. Усевшись, она устремила взгляд к щели над порогом и замяукала, тихо и жалобно.

Вернувшись, Северн, казалось, был мрачнее тучи, но кошка демонстративно весело стала кружиться у его ног. Она терлась своим тощим тельцем о брюки художника, вскидывала голову к его ладони и мурлыкала, пока не сорвала голос.

Северн положил на стол кусок мяса, завернутый в коричневую бумагу, а затем перочинным ножом разрезал его на куски. Отыскал бутылку молока, купленную во время ангины, и налил его в блюдечко, стоявшее у камина.

Кошка припала к нему, одновременно мурча и лакая.

Северн сварил яйцо и съел его с кусочком хлеба, глядя, как она расправляется с нарезанным мясом. Закончив ужинать, художник налил себе воды из ведра в раковине и, утолив жажду, взял кошку к себе на колени. Она тотчас свернулась в клубок и начала умываться. Он снова заговорил, гладя ее всякий раз, когда хотел подчеркнуть свои слова:

– Кошка, я узнал, где живет твоя хозяйка. Совсем недалеко – под этой же протекающей крышей, но в северном крыле, которое я считал заброшенным. Мне рассказал привратник. К счастью, этим вечером он почти трезв. Мясник с рю де Сен, где я купил говядины, знает тебя, а старый Кабэн, пекарь, описал с убийственным сарказмом. Они рассказывают о твоей хозяйке ужасные вещи, но я не хочу им верить. Говорят, она ленива, тщеславна и любит наслаждения. Говорят, она ветрена и безрассудна. Крохотный скульптор с первого этажа, что покупал булочки у старого Кабэна, этим вечером впервые заговорил со мной, хотя мы всегда раскланивались. Он сказал, она добра и прекрасна внешне. Они встретились лишь однажды, и он не знает ее имени. Я горячо поблагодарил его, даже не знаю почему. Кабэн заметил: «На эту проклятую улицу четыре ветра приносят всякое зло». Скульптор смутился, но, когда вышел на улицу с булочками в руках, повторил: «Уверен, месье, она столь же добра, сколь прекрасна».

Кошка закончила умываться, а затем, легко спрыгнув на пол, подошла к двери и принюхалась.

Северн опустился перед ней на колени, расстегнул подвязку и, с минуту подержав ее на ладони, продолжил:

– Я вижу надпись, выгравированную на серебряной застежке под пряжкой. Имя очень красивое – Сильвия Эльвен. Сильвия – женское имя, а Эльвен – это город. В Париже, в нашем квартале, особенно на улице Четырех Ветров, имена устаревают и забываются, как моды прошлых сезонов. Я помню маленький Эльвен, где однажды встретил судьбу. Какой жестокой она была! Знаешь, как ее звали в тех краях? Сильвия.

Он отложил подвязку и поднялся, глядя на кошку, распластавшуюся у двери.

– Название Эльвен очаровывает меня и напоминает о лугах и прозрачных реках. Имя Сильвия тревожит будто аромат увядших цветов.

Кошка мяукнула.

– Да, да, – ласково сказал он, – я верну тебя ей. Твоя Сильвия – вовсе не моя. Мир огромен и многие бывали в Эльвене. Хотя среди тьмы, грязи и нищеты Парижа, среди печальных теней нашего древнего дома эти имена звучат для меня музыкой.

Он взял кошку на руки и по безмолвному коридору направился к лестнице. Спустился на пять пролетов, пересек залитый лунным светом двор и прошел мимо комнат крохотного скульптора. Шагнув в ворота северного крыла, поднялся по изъеденной червями лестнице и остановился у закрытой двери. Долго стучал, слыша какой-то шорох с той стороны. Дверь открылась, и он вошел. В комнате было темно. Стоило ему шагнуть за порог, как кошка выпрыгнула из рук и растворилась в тенях. Он долго прислушивался, но не уловил ни малейшего звука. Тишина оглушала. Чиркнув спичкой, он огляделся по сторонам. Сбоку стоял стол со свечой в позолоченном подсвечнике. Северн зажег ее и осмотрел комнату. Она была огромной, а портьеры на окнах – тяжелыми от вышивки. Над камином возвышалась резная полка, серая от золы. В алькове, у утопленного в стене окна, стояла кровать, и простыни, мягкие и изысканные, как кружева, струились по паркету. Северн поднял свечу над головой и подобрал с пола носовой платок, все еще источавший слабый аромат. Затем шагнул к окнам и взглянул на кушетку неподалеку: на спинке лежала смятая ночная сорочка, на подушках – кружевное белье, тонкое, как паучьи сети, и длинные, сброшенные в спешке перчатки. Ниже – чулки, остроносые туфельки и одна розовая шелковая подвязка с дивным узором и серебряной пряжкой. В смятении он шагнул к алькову и распахнул тяжелые шторы над кроватью. Пламя свечи затрепетало, и глаза Северна встретились с другими, широко распахнутыми, смеющимися. Волосы, тяжелые, как золото, вспыхнули на свету.

Она была белой как снег и все же не бледнее его. Ее взгляд казался безмятежным как у ребенка, но он смотрел на нее, содрогаясь от ужаса. Свеча мерцала в его руке.

Наконец он прошептал:

– Сильвия, это я.

И снова:

– Это я.

Затем, зная, что она мертва, поцеловал ее в губы.

Всю ночь кошка мурлыкала у него на коленях, вбирала и выпускала когти, пока небо над улицей Четырех Ветров не побледнело.

Улица Первого Снаряда

Будь веселей! Минует темный час,

Нам новая луна за все воздаст:

Взгляни, уходит старая с небес,

От голода и горестей бледна.

I

В комнате уже стемнело. Высокие крыши домов напротив скрыли последний декабрьский свет. Девушка придвинула кресло поближе к окну и, выбрав большую иглу, продела в нее нить и завязала узелок. Разгладила лежащее на коленях детское платьице, наклонилась, откусила нитку и вытащила из шва другую, маленькую иголку. Смахнула с одежки остатки кружев и вновь аккуратно ее расправила. Вынула из корсажа иглу с продетой в нее ниткой и принялась пришивать пуговицу, но рука дрогнула, и нитка оборвалась. Пуговица скользнула вниз и покатилась по полу. Девушка подняла голову. Ее глаза устремились к полоске меркнущего неба над трубами. Откуда-то из глубины города доносился барабанный бой, а вдалеке нарастал смутный рокот, ширящийся и громыхающий, как тяжелые удары прибоя, а затем вновь отступающий с грозным ворчанием. Холод сделался нестерпимым. Острый, пронизывающий, он вгрызался в балки и стропила и превращал талый снег в наледь. Каждый звук за окном стал резким и металлическим – стук деревянных башмаков, хлопки ставней, одинокий человеческий голос. Воздух, скованный черным холодом, висел над городом пеленой. Дышать было больно, двигаться – тяжело.

Опустевшее небо казалось усталым, мрачные тучи таили печаль. Она пронизывала оледенелый город, разделенный замерзшей рекой, прекрасный город с башнями и куполами, мостами и набережными, с тысячей острых шпилей. Наполняла площади, сковывала дворцы и аллеи, скользила по мостам, кралась по узким улочкам Латинского квартала, серая под серым декабрьским небом. Печаль, неизбывная печаль. Мокрый снег осыпал мостовую легкой, прозрачной пылью, проникал в щели и плыл по подоконнику маленькими кучками. На улице почти стемнело, и девушка наклонилась еще ниже. Внезапно она подняла голову, отведя локоны с глаз. – Джек?

– Милая?

– Не забудь соскрести краски.

Он ответил:

– Хорошо. – И сел на пол перед плитой с палитрой в руках.

Его плечи и голову скрывала тень, но отсвет огня падал на колени и алым играл на лезвии мастихина. Рядом, полностью освещенный, стоял ящик с красками, на крышке которого было вырезано:

Дж. Трент.

École des Beaux Arts[44].

1870.

Надпись украшали американский и французский флаги.

Мокрый снег прилипал к стеклам, покрывал их звездами и алмазами, а затем таял в тепле комнаты и, стекая вниз, рисовал на окнах папоротники.

Заскулил пес – по цинку за плитой затопотали маленькие лапки.

– Джек, милый, как думаешь, Геркулес хочет есть?

Шум за плитой усилился.

– Он скулит, – тревожно продолжила девушка. – Если он не голоден, то…

Ее голос дрогнул. Долгий гул наполнил воздух, окна завибрировали.

– О Джек, – закричала она, – снова…

Ее голос потонул в визге снаряда, раздирающего облака.

– Упал совсем рядом, – прошептала девушка.

– О нет, – весело заметил он, – должно быть, где-то на Монмартре. – И, так как она не ответила, сказал нарочито беззаботно: – Они не станут стрелять по Латинскому кварталу, у них нет нужного калибра.

Собравшись с духом, девушка спросила:

– Джек, милый, когда ты возьмешь меня с собой – посмотреть статуи месье Уэста?

– Готов поспорить, – сказал он, отложил палитру и встал у окна, рядом с ней, – Колетт посетила его сегодня.

– Зачем? – спросила она, широко распахнув глаза, а затем добавила: – О, это ужасно! Правда, мужчины такие скучные, когда думают, что знают все на свете! Предупреждаю, если месье Уэсту хватит тщеславия вообразить, что Колетт…

Новый снаряд – с севера – пронесся по небу, пролетев над ними с долгим свистом, от которого заскрипели окна.

– Это, – вырвалось у него, – слишком близко, чтобы сохранять спокойствие.

С минуту они молчали, затем он, пытаясь казаться веселым, продолжил:

– Давай, Сильвия, уничтожь бедного Уэста.

Она лишь вздохнула:

– О милый, похоже, я никогда не привыкну к обстрелам.

Он опустился на подлокотник кресла.

Ее ножницы, звякнув, упали на пол, она уронила неоконченное платьице и, обняв художника обеими руками, положила его голову на колени:

– Не выходи этим вечером, Джек.

Он поцеловал ее запрокинутое лицо:

– Ты знаешь, так надо. Прошу, не усложняй.

– Когда я слышу снаряды и думаю, что ты снаружи…

– Они все падают на Монмартре…

– Они все могут упасть на Beaux Arts, ты сам говорил, что два ударили в набережную Орсэ.

– Случайно…

– Джек, сжалься! Возьми меня с собой!

– А кто будет готовить?

Она поднялась с кресла и бросилась на кровать:

– О, я никак не могу к этому привыкнуть, и знаю, что тебе нужно идти, но умоляю: не опаздывай к ужину. Знал бы ты, как я мучаюсь! Я… ничего не могу с этим поделать, пожалуйста, будь со мной поласковей, милый.

Он ответил:

– Здесь так же безопасно, как и в твоем собственном доме.

Девушка смотрела, как он наполнил спиртовку и зажег ее. Когда художник взял шляпу, она вскочила на ноги и молча прижалась к нему.

Затем он сказал:

– Будь храброй, Сильвия, помни, твоя смелость поддерживает мою. Ну, хватит, мне нужно идти!

Она не двинулась, и он повторил:

– Нужно идти.

Она отступила на шаг.

Джек решил, что она собирается что-то сказать, и застыл в ожидании, но Сильвия лишь смотрела на него, и он поцеловал ее вновь, немного нетерпеливо, и добавил:

– Не волнуйся, любимая.

Он спустился на первый этаж и хотел уже выйти на улицу, когда из привратницкой вышла, прихрамывая, женщина. Держа в руке письмо, она позвала:

– Месье Джек! Месье Джек! Месье Фэллоуби оставил его для вас!

Он взял письмо и, прислонившись к дверному косяку, прочел:

«Дорогой Джек!

Думаю, дела у Брэйта и Фэллоуби хуже некуда. Брэйт клянется, что это не так, а Фэллоуби говорит, что именно так и есть, сам делай выводы. У меня есть план, как достать еду – если сработает, я дам вам знать.

Искренне твой

Уэст.

P. S. Фэллоуби тряхнул Хартмана и его банду, слава богу! Что-то здесь нечисто, или этот тип просто скряга.

P. P. S. Я изнываю от любви, но уверен, что нисколько ее не интересую».

– Ладно, – сказал Трент, улыбнувшись консьержке, – скажите мне, как там папа Коттар?

Старушка покачала головой и указала на привратницкую, где стояла скрытая занавесками кровать.

– Папа Коттар! – весело вскричал он. – Как ваша рана?

Он подошел к кровати и отдернул занавески. На смятых простынях лежал старик.

– Лучше? – улыбнулся Трент.

– Да, – донесся слабый ответ и после паузы: – Есть новости, месье Джек?

– Я еще не выходил сегодня, но передам вам все, что узнаю… хотя, видит бог, я сыт слухами по горло, – сказал он себе под нос, а затем прибавил: – Взбодритесь, вы действительно выглядите лучше.

– А вылазка?

– Вылазка на этой неделе. Генерал Трошю вчера разослал приказы.

– Это просто ужасно!

«Это омерзительно, – подумал Трент, выйдя на улицу и завернув за угол к рю де Сен. – Бойня, просто бойня! К счастью, меня там не будет».

Улица почти опустела. Несколько женщин в рваных военных плащах тащились по оледеневшей мостовой, а на углу бульвара над водостоком сидел кошмарно одетый беспризорник. Веревка, завязанная вокруг его талии, удерживала вместе отвратительные лохмотья, на ней болталась крыса, все еще истекающая кровью.

– Там еще одна! – прокричал он Тренту. – Я попал в нее, но она улизнула.

Трент перешел улицу и спросил:

– Сколько?

– Два франка за четвертушку вот этой жирной – по ценам на рынке Сен-Жермен. – Он зашелся в ужасающем кашле, вытер лицо ладонью и лукаво взглянул на Трента. – На прошлой неделе можно было купить крысу за шесть. – Мальчишка грязно выругался. – Но твари исчезли с рю де Сен, и теперь за ними охотятся у новой больницы. Я продам вам ее за семь франков, а мог бы выручить десять на острове Святого Луи.

– Ты лжешь, – сказал Трент. – И позволь заметить, если ты попытаешься надуть кого-нибудь в этом квартале, люди быстро разберутся с тобой и твоими крысами.

Он помедлил, глядя на мальчишку, приготовившегося ныть и, смеясь, бросил ему франк. Поймав монетку, беспризорник сунул ее в рот и отвернулся. На миг он припал к земле и застыл без движения, вглядываясь в прутья решетки, а затем, внезапно подавшись вперед, бросил камень в канаву. А Трент пошел дальше, оставив мальчишку добивать большую серую крысу, с писком корчившуюся в зеве водостока.

«Подумать только, что Брэйт может до такого дойти, – подумал он. – Бедный мальчик!»

В спешке он свернул в грязный переулок Beaux Arts и вошел в третий дом слева.

– Месье дома, – дрожащим голосом вывел старик-консьерж.

Дома? На чердаке совсем не осталось мебели – лишь остов кровати, железный таз и кувшин на полу.

Уэст появился в дверях и, загадочно подмигивая, поманил за собой Трента. Брэйт, чтобы не мерзнуть, рисовавший прямо в постели, взглянул на него, рассмеялся и потер руки:

– Что нового?

Привычный ответ на небрежный вопрос:

– Только обстрелы.

Трент присел на кровать.

– Где, скажи на милость, ты это достал? – спросил он, указывая на половинку цыпленка в тазике для умывания.

Уэст ухмыльнулся:

– Вы, двое, стали миллионерами? Выкладывайте.

Немного смущенный Брэйт начал:

– О, это один из подвигов Уэста…

Но тот быстро прервал его, заявив, что расскажет сам.

– Видишь ли, еще до осады у меня было рекомендательное письмо к одному «типу», банкиру-толстосуму германско-американской породы. Думаю, тебе такие встречались. Конечно, о письме я тогда забыл, но этим утром, решив, что стоит воспользоваться возможностью, заглянул к нему.

Негодяй красиво живет – камин, мальчик мой, камин топится в вестибюле. Лакей наконец снизошел до меня и отнес письмо и мою визитную карточку наверх – оставил ожидать в зале, который мне совсем не понравился. Я прошел в следующую комнату и едва не упал в обморок при виде сервированного там пира. Вскоре спустился лакей. Он держался вызывающе. Нет, его господина нет дома, и, честно говоря, он слишком занят, чтобы принимать рекомендательные письма – осада, деловые трудности…

Я врезал лакею, схватил со стола цыпленка, швырнул визитку на пустую тарелку и, назвав негодяя прусской свиньей, ушел с трофеем.

Трент покачал головой.

– Забыл сказать, Хартман часто обедает там, из этого я делаю соответственные выводы, – продолжал Уэст. – Но вернемся к цыпленку: половина – мне и Брэйту, половина – Колетт. Ты поможешь с моей частью – я не хочу есть.

– Я тоже, – сказал Брэйт, но Трент, с улыбкой глядя на их изможденные лица, покачал головой:

– Ерунда! Вы же знаете, я не голодаю!

Уэст застыл на миг и, покраснев, нарезал порцию Брэйта, но сам есть не стал. Простившись, он поспешил к дому 470 по рю Серпент, где жила прелестная девушка Колетт, оставшаяся сиротой после битвы при Седане. Только небу известно, как ей удалось сохранить румянец, ведь осада измучила бедняков.

– Цыпленок, конечно, порадует ее, но, думаю, она влюблена в Уэста, – сказал Трент и подошел к кровати. – Послушай, старина, не отпирайся, скажи, сколько у тебя осталось?

Брэйт смутился, его щеки вспыхнули.

– Выкладывай, старина, – настаивал Трент.

Брэйт вытащил кошелек из прорези в матрасе и с трогательной простотой протянул его другу.

– Семь су, – посчитал тот. – Ты меня утомляешь! Почему, во имя всего святого, ты не пришел ко мне? Это невыносимо, Брэйт! Сколько можно тебе объяснять: у меня есть деньги, мой долг – разделить их с моим народом, а долг каждого американца, и твой в том числе, их принять. У тебя ни гроша, город в осаде, американский посланник якшается с германскими подонками. Почему бы не проявить благоразумие?

– Я… я бы хотел, Трент, но этот долг, боюсь, мне не вернуть, я беден и…

– Конечно, ты вернешь его! Будь я ростовщиком, нажился бы на твоем таланте. Когда станешь богатым и знаменитым…

– Не надо, Трент…

– Хорошо, только теперь без фокусов.

Джек высыпал в кошелек дюжину золотых монет и, вновь засунув его под матрас, улыбнулся Брэйту.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Шестнадцать.

Трент положил ладонь на плечо друга:

– Мне двадцать два, я тебе в дедушки гожусь. До совершеннолетия будешь делать, что скажу.

– Надеюсь, осада к тому времени закончится, – сказал Брэйт, пытаясь рассмеяться, но на мольбу их сердец: «Доколе, Боже, доколе?» – ответил визг снаряда, летящего в рваных облаках декабрьской ночи.

II

Стоя на пороге дома на рю Серпент, Уэст едва не кричал от гнева. Говорил, что ему плевать, нравится это Хартману или нет, что он не намерен с ним спорить.

– Ты называешь себя американцем! – насмешничал он. – В Берлине и в аду куча таких американцев. Ты увиваешься за Колетт с карманами, полными белого хлеба и ветчины, с бутылкой вина за тридцать франков и не отыщешь доллара на нужды Американского госпиталя или программу Государственной помощи, а Брэйт находит, хотя и умирает с голоду!

Хартман отступил к бордюру, но Уэст, с черным как туча лицом, нагнал его.

– Не смей называть себя моим соотечественником! – рычал он. – И художником тоже!

– Художники не пытаются втереться в доверие к Службе общественной обороны, где им нечего делать, и не едят чужой хлеб как крысы! И вот что я скажу, – продолжил он, понижая голос, ибо Хартман дернулся, словно от укуса. – Лучше держись подальше от «Эльзасской пивоварни» и самодовольных воров, которые там отираются. Ты знаешь, что они делают с подозрительными!

– Ты лжешь, собака! – вскричал Хартман, бросив бутылку, которую держал в руке, в лицо Уэсту.

Тот схватил его за горло и хорошенько встряхнул, прижав к глухой стене.

– Слушай меня, – пробормотал он сквозь сжатые зубы, – ты уже под подозрением, и, клянусь, я верю, что ты шпион! Выявлять таких гадов – не мое дело, и я не стремлюсь тебя разоблачать, но пойми: ты противен Колетт, меня от тебя тошнит, и, если я еще раз увижу тебя на этой улице, у тебя будут неприятности. Пошел вон, холеный пруссак!

Хартману удалось вытащить из кармана нож, но Уэст вырвал его, швырнув противника в канаву. Беспризорник, следивший за их схваткой, зашелся смехом, эхом пролетевшим по тихой улице. Все ставни распахнулись – в окнах появились изможденные лица: всем было любопытно, почему смеются в голодающем городе.

– Победа? – прошептал один.

– Посмотри! – кричал Уэст, пока Хартман поднимался с мостовой. – Ты, жмот! Посмотри в эти лица!

Но Хартман, одарив его смертоносным взглядом, ушел, не сказав ни слова. Появившийся из-за угла Трент взглянул на Уэста, но тот просто кивнул на дверь и сказал:

– Входи. Фэллоуби наверху.

– Что ты делал с ножом? – спросил Фэллоуби, когда друзья поднялись в мастерскую.

Уэст посмотрел на нож, который все еще сжимал в раненой руке, и, ответив: «Случайно порезался», отшвырнул его в угол и смыл с пальцев кровь.

Фэллоуби, пухлый и ленивый, безмолвно наблюдал за ним, но Трент, подозревая, как оно все было на самом деле, с улыбкой подступил к толстяку.

– Я принес деньги, – сказал он.

– Где же они? Я умираю с голоду, – с жаром вопросил Фэллоуби.

Трент нахмурился и приказал ему слушать.

– Сколько я занял тебе на прошлой неделе?

– Триста восемьдесят франков, – с ноткой раскаянья ответил тот.

– И где они?

Последовали замысловатые объяснения, которые Трент отмел:

– Я знаю, ты спустил их – всегда спускаешь. Мне совершенно безразлично, как ты жил до осады. Знаю, ты богат и можешь тратить свои деньги, как заблагорассудится, а еще я в курсе, что это меня не касается. Но сейчас все изменилось – я должен тебе помогать, пока ты не встанешь на ноги, а это случится, лишь когда осада закончится – победой или поражением. Я хочу поделиться тем, что имею, но не хочу бросать деньги на ветер. Конечно, ты их вернешь, только дело не в этом. В любом случае, старина, твои друзья считают, что немного воздержания тебе не повредит. В этом городе скелетов ты кажешься чудовищем!

– Ну да, я плотный! – согласился Фэллоуби.

– Правда, что у тебя кончились деньги? – спросил Трент.

– Да, – раздалось в ответ.

– Жареный молочный поросенок на улице Святой Гонории… его еще подают? – продолжил Трент. – Отт… куда?.. – начал заикаться толстяк.

– Ну вот! Так я и думал! Я видел тебя в экстазе перед этим поросенком, по крайней мере, дюжину раз.

Смеясь, он протянул Фэллоуби сверток с двадцатью франками и, добавив: «Продолжишь роскошествовать – будешь есть собственное мясо», подошел к другу, сидевшему рядом с тазиком для умывания и бинтующему ладонь.

Уэст позволил ему завязать узел и спросил:

– Помнишь, вчера я оставил вас с Брэйтом и понес цыпленка Колетт?

– Цыпленок! Боже правый! – ахнул Фэллоуби.

– Цыпленок, – повторил Уэст, наслаждаясь мукой толстяка. – Я… должен объяснить, что все изменилось. Мы с Колетт скоро поженимся…

– А как же цыпленок? – простонал Фэллоуби.

– Замолчи, – рассмеялся Трент и под руку с другом направился к лестнице.

– Бедняжка, – сказал Уэст. – Подумай только, дома – ни щепочки для камина, а она молчала, потому что думала, они нужней для моей скульптуры. Ох! Едва я это услышал, разбил самодовольную нимфу, и к черту все! – Помедлив, он робко добавил: – Можешь заскочить к ней и пожелать bon soir[45]? Квартира семнадцать.

– Конечно, – сказал Трент и вышел, мягко закрыв за собой дверь.

На третьем этаже он зажег спичку и, осмотрев номера над грязными дверьми, постучал в семнадцатый.

– C’est toi Georges?[46] – Дверь отворилась.

– О, простите, мсье Джек, я думала, это мсье Уэст. – Девушка залилась краской. – Вижу, вы уже знаете! О, спасибо за добрые слова, мы правда очень любим друг друга… ужасно хочу увидеть Сильвию и все ей рассказать и…

– И что? – засмеялся Уэст.

– Я невероятно счастлива, – вздохнула она.

– Он – настоящее золото, – ответил Трент и весело добавил: – Я хочу, чтобы вы с Джорджем пришли и поужинали с нами сегодня. Просто, чтобы развлечься. Видишь ли, завтра fête[47] у Сильвии. Ей исполняется девятнадцать. Я написал Торну, придут Герналеки и их кузина Одиль. Фэллоуби тоже приглашен, но в единственном числе.

Девушка робко согласилась, сопроводив это множеством ласковых слов в адрес Сильвии, и Джек пожелал ей спокойной ночи.

Он пошел по улице, ускорив шаг из-за ужасного холода, пересек рю де ля Люн и оказался на рю де Сен. Зимние сумерки опустились почти внезапно, но небо было ясным и мерцало мириадами звезд. Бомбардировка сделалась яростной – постоянные гулкие раскаты прусской артиллерии сопровождались тяжелыми раскатами с Мон Валерьен[48].

Снаряды плыли по небу, оставляя в воздухе след как падающие звезды. Стоило ему оглянуться, голубые и красные ракеты зажглись высоко над фортом Исси. Северная крепость вспыхнула как костер.

– Хорошие новости! – вскричал человек на бульваре Сен-Жермен.

Как по волшебству, улицы заполонил народ – дрожащие, разговорчивые люди с ввалившимися глазами.

– Жак! – кричал один. – Это – луарская армия!

– Да! Дружище, наконец свершилось! Я говорил! Говорил! Завтра… этой ночью… кто знает?

– Это правда? Это вылазка?

Раздался другой голос:

– О боже… вылазка… а мой сын?

И снова:

– Движутся к Сене? Говорят, их сигналы видели у Нового моста.

Рядом с Трентом стоял мальчик. Он беспрестанно повторял:

– Мама, мама, значит, завтра мы будем есть белый хлеб?

Поодаль покачивался от голода старик, – прижав к груди сморщенные руки, он шевелил губами словно безумный.

– Правда ли это? Кто принес новости? Башмачнику с рю де Бюси сказал об этом солдат Национальной гвардии. Он слышал разговор капитана и франтирера[49].

Трент шел в толпе, хлынувшей к реке по рю де Сен.

Ракеты, одна за другой, рассекали небо, с Монмартра доносился лай пушек, которому, словно гром, вторили батареи на Монпарнасе. Мост был забит людьми.

Трент спросил:

– Кто видел сигналы луарской армии?

– Мы их ждем, – последовал ответ.

Он посмотрел на север. Внезапно в зареве канонады проступил огромный черный силуэт Триумфальной Арки. Гул орудий прокатился по набережной и старый мост дрогнул. Над Пуан дю Жур[50] вновь вспыхнуло, взрывная волна сотрясла мост, и весь восточный бастион заалел и сложился внутрь, вздымая к небесам столб пламени.

– Кто-то из вас уже видел сигналы? – снова спросил он.

– Мы ждем, – последовал ответ.

– Да, ждут, – пробормотал человек у него за спиной. – Ждут больные, голодные, замерзающие, ждут до последнего. Это вылазка? Они рады. Голод? Они голодают. У них нет времени подумать о сдаче города. Они герои… эти парижане? Ответьте мне, Трент!

Хирург Американского госпиталя отвернулся и стал разглядывать парапеты.

– Есть новости, доктор? – механически спросил Трент.

– Новости? – повторил тот. – Я не слышал ничего нового… У меня ни одной свободной минуты. Зачем здесь все эти люди?

– Говорят, луарская армия шлет сигналы с Мон Валерьен.

– Бедняги. – Доктор окинул толпу взглядом и продолжил: – Я так встревожен и не знаю, что предпринять. Из-за прошлой вылазки пятьдесят наших медпунктов были забиты ранеными из жалкого городского ополчения. Завтра будет еще одна, и я хочу, чтобы вы, парни, тоже явились в госпиталь. Могут понадобиться добровольцы… Как поживает мадам? – внезапно добавил он.

– Хорошо, – ответил Трент. – Вот только нервничает с каждым днем все сильнее. Сейчас я должен быть с ней.

– Берегите ее, – сказал доктор.

Он скользнул глазами по лицам вокруг.

– Я не могу задерживаться… доброй ночи! – И унесся прочь, бормоча: – Бедняги!

Трент склонился на парапет, глядя на бурную черную воду, исчезающую под арками. Темные глыбы, влекомые течением, с тяжким плачущим звуком ударялись об опоры моста, с секунду кружили на месте и уплывали во мрак. Лед с Марны.

Он всматривался в волны, пока чья-то рука не опустилась ему на плечо.

– Добрый вечер, Саутварк! – вскричал он, обернувшись. – Удивлен, что вижу вас здесь!

– Трент, я должен вам кое-что сказать. Не оставайтесь здесь, не верьте слухам о луарской армии.

Атташе американского посольства взял Джека под руку, увлекая его к Лувру.

– Снова ложь! – горько заметил Трент.

– Хуже… нам известно… но я не могу об этом говорить. Впрочем, дело не в этом. Кое-что случилось сегодня вечером. На «Эльзасской пивоварне» был задержан американец по фамилии Хартман. Вы его знаете?

– Знаю немца, который считает себя американцем. Его зовут Хартман.

– Что ж, его арестовали пару часов назад и хотят расстрелять.

– Что?!

– Конечно, мы не можем допустить казни без суда, но улики чертовски убедительны.

– Он – шпион?

– Бумаги, найденные в его комнатах, не вызывают сомнений, кроме того, он надул Общественный комитет продовольствия. Получал паек на пятьдесят человек, не знаю уж, как это ему удалось. Говорит, что является американским художником, и мы в посольстве обязаны следить за его делом. Это отвратительно.

– Обманывать людей в такие времена хуже, чем ограбить слепого! – разъяренно выкрикнул Трент. – Пусть его пристрелят!

– Он – американский гражданин.

– Да, о да, – раздался горький ответ, – наше гражданство – ценная привилегия, когда каждый пучеглазый немец…

Его душил гнев.

Саутварк с чувством пожал ему руку:

– Ничего не поделаешь, надо заботиться и о падали. Боюсь, вас вызовут, чтобы подтвердить, что он – американский художник, – сказал атташе с тенью улыбки на иссеченном морщинами лице и направился к Кур-ля-Рен[51].

С минуту Трент беззвучно ругался, а затем вытащил часы. Семь вечера. «Сильвия будет волноваться», – подумал он и поспешил обратно к реке. Люди на мосту все еще жались друг к другу, дрожа от холода. Скорбное, жалкое сборище, они всматривались в ночь, пытаясь разглядеть сигналы луарской армии, их сердца замирали в ожидании выстрелов, глаза загорались с каждой новой вспышкой над бастионом, а надежда росла вместе с взлетающими в небо ракетами.

Черное облако повисло над укреплениями. Там, сколько хватало глаз, рваными лентами вился дым, опускаясь на шпили и купола, струился по улицам, словно огромные лохмотья, стекал с крыш, окутывая набережные, мосты и реку зеленоватой мглой. В дыму огни канонады вспыхивали подобно молниям, и время от времени в прорехе наверху открывалась черная бездна, полная звезд.

Трент вновь свернул на рю де Сен, грустную, пустынную улицу – все ее ставни были закрыты, а фонари темны. Он немного нервничал и пару раз подумал, что стоило захватить револьвер, но сновавшие вокруг тени ослабели от голода и не могли представлять серьезной угрозы. С этими мыслями Джек без приключений добрался до дома.

У самого порога ему на шею набросили удавку. Трент катался по ледяной мостовой вместе с нападавшим, силясь сорвать петлю со своей шеи, а затем рывком вскочил на ноги.

– Вставай! – крикнул он своему противнику.

Медленно, с большой осторожностью из сточной канавы поднялся маленький беспризорник. Он с отвращением глядел на художника.

– Неплохой трюк, – бросил Трент, – для такого щенка. Закончишь у стенки. Отдай веревку!

Мальчишка молча протянул ему петлю.

Трент зажег спичку и посмотрел на нападавшего. Перед ним стоял вчерашний убийца крыс.

– Гм! Так я и думал, – пробормотал Трент.

– Tiens, c’est toi?[52] – живо отозвался беспризорник.

От такой неслыханной дерзости у Трента перехватило дыхание.

– Известно ли тебе, юный висельник, – прошипел он, – что воров твоего возраста расстреливают?

Ребенок бесстрастно посмотрел на него:

– Ну так стреляй.

Это было уже слишком, и Трент, повернувшись на каблуках, вошел в дом.

Ощупью поднявшись по темной лестнице, он наконец оказался на своей площадке и потянулся к двери. Из мастерской долетали голоса, хохот Уэста и приглушенные смешки Фэллоуби. Нащупав ручку, он отворил дверь и на секунду застыл, ослепленный. – Привет, Джек! – вскричал Уэст. – Ты чертовски мил, приглашаешь людей на ужин и заставляешь их ждать. Фэллоуби уже рыдает от голода…

– Замолчи, – заметил последний. – Возможно, он выходил, чтобы купить индейку.

– Выходил, чтобы надеть кому-то пеньковый галстук, взгляни на его веревку! – засмеялся Герналек. – Теперь мы знаем, откуда у тебя деньги, – добавил Уэст. – Vive le coup du Père Francois![53]

Трент пожал всем руки и рассмеялся, глядя на побледневшую Сильвию:

– Я не хотел опаздывать. Остановился на мосту всего на секунду, чтобы посмотреть на бомбардировку. Ты волновалась, Сильвия?

Она улыбнулась и прошептала: «О нет!», однако судорожно сжала его руку.

– К столу! – вскричал Фэллоуби и радостно взвизгнул.

– Полегче, – заметил Торн, сохранивший остатки манер. – Ты здесь не хозяин, знаешь ли.

Мари Герналек, болтавшая с Колетт, вскочила и взяла Торна за руку, а месье Герналек взял под локоток Одиль.

Трент, поклонившись с необычайной важностью, предложил руку Колетт, а Уэст – Сильвии. Фэллоуби застыл в тревожном ожидании.

– Мы трижды промаршируем вокруг стола, распевая «Марсельезу», – объяснила Сильвия. – А месье Фэллоуби будет отбивать ритм и считать.

Фэллоуби предложил, что спеть можно и после ужина, но его возражение потонуло в звоне голосов:

«Aux armes!

Formez vos bataillons!»[54]

Они маршировали по комнате, во все горло распевая:

«Marchons! Marchons!»[55] —

пока Фэллоуби совершенно не в такт молотил по столу, немного утешаясь надеждой, что это разожжет его аппетит. Геркулес, черный пес с желтыми подпалинами, забился под кровать. Он тявкал и скулил, но Герналек вытащил его из убежища и посадил на колени к Одиль.

– А теперь, – торжественно сказал Трент, когда все заняли свои места, – слушайте!

И огласил меню:

★

Говяжий суп а-ля осада Парижа.

★

Рыба.

Сардины а-ля Пер-Лашез[56].

(Белое вино.)

★

Rotie (красное вино).

Свежая говядина а-ля вылазка.

★

Овощи.

Консервированные бобы по-охотничьи.

Консервированный горох Гравелот[57],

Ирландская картошка с гарниром.

★

Холодная солонина а-ля Тиес[58],

Тушеный чернослив а-ля Гарибальди.

★

Десерт. Сушеный чернослив.

Белый хлеб,

Смородиновое желе,

Чай, кофе,

Вина,

Трубки и сигареты.

Фэллоуби бешено зааплодировал, и Сильвия подала суп.

– Разве не вкусно? – вздохнула Одиль.

Мари Герналек была от него в восторге.

– Совсем не похоже на лошадь, что бы там ни говорили, конина отличается от говядины, – прошептала Колетт Уэсту.

Фэллоуби, опустошивший тарелку, поглаживая подбородок, взирал на супницу.

– Хочешь еще, старина? – поинтересовался Трент.

– Месье Фэллоуби останется без добавки, – провозгласила Сильвия. – Это я сохраню для консьержки.

Фэллоуби перевел глаза на рыбу.

Сардины, только что извлеченные из духовки, произвели фурор. Пока остальные ели, Сильвия сбегала вниз, отдала суп старухе и ее мужу и мигом вернулась, покрасневшая и запыхавшаяся. Она скользнула в кресло, со счастливой улыбкой глядя на Трента. Он поднялся, и за столом воцарилось молчание. На миг его взгляд остановился на Сильвии, и он подумал, что никогда еще не видел ее столь прекрасной.

– Вы все знаете, – начал он, – что сегодня моей жене исполняется девятнадцать…

Фэллоуби, кипя от энтузиазма, к ужасу сидевших по соседству Одиль и Колетт, принялся крутить бокал над головой. Торн, Уэст и Герналек наполняли бокалы трижды, пока не утих шквал аплодисментов, вызванный тостом в честь Сильвии.

Три раза бокалы осушались – за Сильвию и Трентаа, который протестовал.

– Это неправильно! – кричал он. – Следующий тост за республики-близнецы – Францию и Америку.

– За республики! За республики! – кричали они, и этот бокал был выпит под крики: «Vive la France! Vive l’Amerique! Vive la Nation!»[59]

Затем Трент, улыбнувшись Уэсту, предложил тост:

– За счастливую пару!

Все поняли, к кому это относилось. Сильвия поцеловала Колетт, а Трент поклонился Уэсту.

Солониной наслаждались в относительной тишине, но, когда ее съели, отложив порцию старикам внизу, Трент вскричал:

– Пьем за Париж! Пусть столица восстанет из руин и сокрушит захватчика!

Веселые возгласы наполнили комнату. Их заглушил монотонный гром прусской канонады.

Зажгли трубки и сигареты. Трент несколько мгновений прислушивался к оживленной болтовне вокруг, нарушаемой иногда всплеском девичьего смеха или добродушным фырканьем Фэллоуби, а затем повернулся к Уэсту.

– Этой ночью, скорее всего, будет вылазка, – сказал он. – Я видел хирурга Американского госпиталя перед тем, как прийти сюда, и он попросил меня поговорить с вами, парни. Он будет рад любой поддержке. – Трент заговорил тише и по-английски: – Что касается меня, то я поеду с медиками завтра утром. Конечно, никакой опасности нет, но лучше держать это втайне от Сильвии.

Уэст кивнул. Торн и Герналек, слышавшие друга, вступили в разговор и предложили помощь. Фэллоуби согласился со стоном.

– Хорошо, – быстро сказал Трент. – Больше ни слова. Встретимся в госпитале завтра в восемь утра. Сильвия и Колетт, нервничавшие из-за беседы на английском, захотели узнать, о чем шла речь.

– О чем обычно говорит скульптор? – со смехом вскричал Уэст.

Одиль укоризненно взглянула на Торна, своего жениха.

– Ты не француз, знаешь ли, эта война – не твое дело, – чопорно изрекла она.

Торн выглядел пристыженным, но Уэст вздохнул, изображая оскорбленную добродетель.

– Похоже, – сказал он Фэллоуби, – нельзя обсуждать прелести греческой скульптуры на родном языке, не рискуя вызвать подозрения.

– Думаю, что слово «госпиталь» звучит одинаково на обоих языках, – дерзко ответила Мари Герналек. – Сильвия, не верь месье Тренту.

– Джек, – прошептала Сильвия, – обещай мне…

Стук в дверь мастерской оборвал ее.

– Входите! – вскричал Фэллоуби, но Трент вскочил на ноги и, открыв, выглянул наружу.

Затем с торопливым извинением вышел в коридор и притворил за собой дверь. Он вернулся, раздраженно ворча.

– Что случилось, Джек? – спросил Уэст.

– Что случилось?! – резко повторил Трент. – Я скажу тебе. Мне принесли письмо от американского посланника. Я должен заявить, что мерзкий вор и немецкий шпион на самом деле – мой соотечественник и собрат-художник!

– Не ходи, – предложил Фэллоуби.

– Тогда они его расстреляют.

– Пусть, – проворчал Торн.

– Знаете, кто это?

– Хартман! – с ликованием выкрикнул Уэст.

Сильвия, смертельно бледная, вскочила на ноги, но Одиль взяла ее за руку и вновь усадила в кресло, тихо приговаривая:

– Сильвии нехорошо… в комнате так жарко… принесите воды.

Трент тотчас это сделал.

Сильвия открыла глаза и миг спустя поднялась. Поддерживаемая мужем и Мари Герналек, она ушла в спальню.

Это означало, что вечер закончен. Все подходили к Тренту, жали ему руку, выражая надежду, что сон поможет Сильвии и все останется без последствий.

Прощаясь с ним, Мари Герналек избегала его взгляда, но он говорил с ней ласково и поблагодарил за помощь.

– Я могу сделать что-то для вас, Джек? – спросил Уэст, задержавшись на лестнице, а затем поспешил вниз – догнать остальных.

Трент облокотился на перила, прислушиваясь к звукам их шагов и голосам. Вскоре дверь парадной лязгнула и дом затих. Он медлил, глядя вниз, в темноту, кусая губы, и вдруг, с резким движением пробормотав: «Я схожу с ума!», зажег свечу и отправился в спальню. Сильвия лежала на постели. Он склонился над ней, разглаживая упавшие на лоб кудри.

– Тебе лучше, милая Сильвия?

Она не ответила, но подняла на него глаза. Трент встретился с ней взглядом, и его сердце замерло. Он сел, закрыв лицо руками.

Наконец она заговорила сдавленным приглушенным голосом – голосом, ему совершенно незнакомым, и он уронил руки и слушал, выпрямившись в кресле.

– Джек, наконец все открылось. Я боялась и дрожала… ах!.. как часто я лежала ночью без сна с грузом вины на сердце и молилась, чтобы Бог позволил мне умереть прежде, чем ты узнаешь! Ведь я люблю тебя, Джек, и, если ты уйдешь, я не смогу жить. Я изменила тебе… Это произошло еще до нашей встречи, но с того самого дня, как ты нашел меня плачущей в Люксембургском саду и заговорил со мной, я была верна тебе мыслями и делами. Я полюбила тебя с первого взгляда и не могла признаться из страха, что ты уйдешь. С тех пор моя любовь становилась лишь сильней… и… о!.. я страдала!.. но не смела сказать тебе правду. Теперь ты знаешь все, кроме самого худшего. До него мне теперь нет дела. Он был жесток… так жесток! – Она спрятала лицо в ладонях. – Мне продолжать? Должна ли я сказать… ты и представить не можешь, о! Джек…

Он не двигался. Смотрел на нее мертвым взглядом.

– Я… была так молода, не знала жизни, а он говорил… говорил, что любит меня…

Джек встал и погасил свечу своим сжатым кулаком. Комната погрузилась во тьму.

Колокола Сен-Сюльпис пробили час, и Сильвия принялась говорить с лихорадочной быстротой:

– Я должна закончить! Когда ты сказал, что полюбил меня… ты… ничего не требовал взамен, но и тогда уже было поздно: другой, что привязывает меня к нему, должен навеки встать между нами! Он заботится о нем, к нему он добр. Ему нельзя умереть… они не могут расстрелять его ради этой новой жизни!

Трент сидел неподвижно, но его мысли кружились в яростном вихре.

Сильвия, маленькая Сильвия, что делила с ним тяготы студенчества и без жалоб сносила жуткое одиночество осады, – эта тоненькая синеглазая девочка, которую он безмолвно обожал, дразнил или нежил по настроению, которая иногда раздражала его своей безоговорочной преданностью, неужели это она плачет здесь в темноте?

Трент стиснул зубы.

Пусть он умрет! Пусть умрет!.. Но потом, ради Сильвии и ради той, другой жизни… Да, придется идти… Надо идти… Теперь ясно, что он должен сделать. Но Сильвия… он не мог относиться к ней по-прежнему, и все же его охватил смутный ужас. Все было сказано. Дрожа, он зажег свечу.

Она лежала на постели, локоны закрывали лицо, белые ручки прижаты к груди.

Он не мог уйти и не мог остаться. До этого он не понимал, что любил ее. Она была его другом, его девочкой-женой. Ах!.. Он любил ее сердцем и душой и осознал это, только когда стало поздно. Слишком поздно? Почему? Он подумал о другом, приковавшем ее навек к твари, что дрожала сейчас в смертном страхе, и с проклятием ринулся к двери, но она не открылась… а может, он сам закрыл ее… запер… и упал на колени перед постелью, зная, что не сможет уйти от той, что составляла всю его жизнь.

III

В четыре часа утра Трент вместе с секретарем американского посольства вышел из тюрьмы. Кучка людей собралась вокруг посольского экипажа, оставленного перед зданием. Лошади переступали с ноги на ногу, дробя наледь на мостовой, кучер съежился на облучке, закутавшись в меха. Саутварк помог секретарю забраться внутрь и, пожав руку Тренту, поблагодарил его за появление.

– Как этот мерзавец смотрел на вас, – сказал он. – Ваше свидетельство было хуже пинка, но оно спасло его шкуру, по крайней мере на этот раз, и помогло избежать осложнений.

Секретарь вздохнул:

– Дело сделано. Теперь пусть доказывают, что он – шпион, а мы умываем руки. Садитесь, капитан! Присоединяйтесь, Трент!

– Я должен кое-что сказать капитану Саутварку, я его не задержу, – быстро ответил художник и понизил голос. – Саутварк, помогите мне. Вы знаете всю историю от самого подлеца. Знаете… что в его комнатах – ребенок. Возьмите его и привезите к нам, а если Хартмана расстреляют, я позабочусь о малыше.

– Я понял, – серьезно сказал капитан.

– Вы сделаете это немедля?

– Да, – последовал ответ.

Они обменялись теплым рукопожатием. Капитан Саутварк сел в экипаж, жестом приглашая Трентаа последовать его примеру, но тот покачал головой и сказал:

– До встречи! – И экипаж укатил.

Трент проводил его взглядом до конца улицы и пошел в свой квартал, но после пары шагов задумался, остановился и, наконец, направился в другую сторону. Его тошнило – возможно, от вида недавно представшего ему узника. Хотелось тишины и одиночества – надо было прийти в себя. События вечера глубоко его потрясли, но он развеется, забудет и похоронит прошлое, а после вернется к Сильвии. Трент шел быстрым шагом, и на некоторое время горькие мысли, казалось, поблекли, но стоило ему остановиться под Триумфальной Аркой, как яд и уродство всей… да, всей его растраченной жизни наполнили душу мукой. Лицо узника, в каждой черте которого читался страх, выплыло из пляшущих перед глазами теней.

С болью в сердце Трент бродил под величественной Аркой. Пытался отвлечься, разглядывая скульптурные карнизы и читая на них имена героев и названия битв, что были выгравированы на ней. Серое лицо Хартмана преследовало его, и оно скалилось от ужаса. От ужаса? Возможно, то был триумф. При мысли об этом Джек вздрогнул, как человек, к горлу которого приставили нож, и сорвался с места. Измерив площадь быстрыми, неверными шагами, он вернулся под арку и сел, пытаясь справиться со своим горем.

Воздух был холодным, но его щеки пылали от ярости и стыда. Но почему? Оттого ли, что он женился на девушке, которая по воле случая стала матерью? Любил ли он ее на самом деле? Разве это жалкое богемное существование – цель и достойный финал жизни? Он заглянул себе в сердце, прочел ужасную историю прежней жизни и закрыл лицо руками, сгорая от стыда. Тупая боль пульсировала в его голове, стук сердца предрекал будущее. Бесчестье. Позор.

Наконец, очнувшись от летаргии, несколько приглушившей горькие мысли, он поднял голову и огляделся. Невесть откуда взявшийся туман опустился на улицы и заполнил изгибы Триумфальной Арки. Нужно возвращаться домой. Страх одиночества охватил его. Но он был не один. Туман населяли призраки. В окружающей его мгле они струились, плыли длинной чередой сквозь Арку и исчезали. За ними являлись другие, проносились мимо и растворялись в тумане. Он был не один, ибо они толпились вокруг, задевали его, роились перед глазами, у плеча, за спиной, заставляя отступить, увлекая во мглу. Вниз по мрачной улице, по аллеям и извилистым переулкам, белым от тумана, плыли они, а когда говорили, голоса были такими же блеклыми, как окружавшая их пелена. Наконец впереди показалась насыпь из земли и камня. Путь к ней преграждали кованые решетчатые ворота, поднимающиеся во мгле. Призраки плыли все медленнее, плечо к плечу, бедро к бедру. Затем движение прекратилось. Внезапный порыв ветра рассеял туман, который взволновался, закружился в вихре. Контуры предметов стали отчетливей. Смертельная бледность разлилась по небу, касаясь водянистых облаков, играя на тысяче штыков тусклым блеском – те были повсюду, рассекая туман или струясь под ним реками стали. Высоко на насыпи из земли и камня вырисовывалась огромная пушка, вокруг нее сновали тени. Ниже широкий поток штыков струился сквозь кованые решетчатые ворота на темную равнину. Светало. В марширующей толпе стали видны лица, и он узнал одно.

– Это ты, Филипп!

Человек повернул голову.

Трент вскричал:

– Найдется место для меня?

Но знакомый лишь взмахнул рукой, словно прощаясь, и ушел с остальными. Вскоре появилась кавалерия, эскадрон за эскадроном улетая во тьму, множество орудий, карета «скорой помощи», и вновь – бесконечный поток штыков. Рядом с Трентом на взмыленной лошади сидел кирасир, а впереди, среди конных офицеров, он увидел полковника – каракулевый воротник доломана поднят к бескровному лицу.

Поблизости рыдали женщины. Одна пыталась запихнуть краюшку черного хлеба в солдатский ранец. Солдат старался помочь, но ранец был застегнут, и юноше мешала винтовка. Трент подержал ее, пока женщина расстегнула пуговицы и положила внутрь хлеб, теперь мокрый от слез. Винтовка оказалась легкой. Трент счел ее очень удобной. Был ли штык острым? Он провел пальцем по лезвию. Внезапная жажда, горячее, непреклонное желание охватило его.

– Chouette! – закричал беспризорник, вцепившийся в кованную решетку. – Encore toi mon vieux?[60]

Трент взглянул вверх, и убийца крыс рассмеялся ему в лицо. Когда солдат забрал у него винтовку и, поблагодарив, побежал догонять батальон, Джек смешался с толпой у ворот.

– Ты идешь? – закричал он морскому пехотинцу, что сидел на обочине, бинтуя ногу.

– Да.

Девочка, почти ребенок, взяла его за руку и отвела в кафе, окна которого выходили на ворота. Комната была полна солдат, некоторые, бледные и безмолвные, сидели на полу, другие стонали от боли на кожаных диванчиках. Воздух был кислым и спертым.

– Выбирай, – сказала девочка, с состраданием обводя их рукой. – Они не могут идти!

В куче одежды на полу он нашел длинную шинель и кепи. Девочка помогла ему застегнуть ранец, патронташ и ремень и показала, как заряжать винтовку системы Шапсо, положив ее себе на колени.

Он поблагодарил ее. Она вскочила на ноги:

– Ты – иностранец!

– Американец, – сказал он, направляясь к двери, но девочка встала у него на пути:

– Я – бретонка. Мой отец здесь, заряжает пушку морской пехоты. Если ты шпион, он пристрелит тебя. Минуту они смотрели друг другу в глаза. Затем, вздохнув, он наклонился и поцеловал девочку.

– Молись за Францию, малышка, – прошептал он, а она с бледной улыбкой повторила:

– За Францию и тебя, beau Monsieur[61].

Трент побежал через улицу – в ворота. Снаружи он нагнал марширующих и протолкался к центру колонны. Мимо, посмотрев на него, проехал капрал, вернулся и, наконец, подозвал офицера.

– Вы должны быть в шестидесятом, – проворчал он, глядя на номер на кепи Джека.

– Нам не нужны франтиреры, – добавил офицер, увидев его черные брюки.

– Я хотел бы занять место товарища, – сказал Трент, и офицер, пожав плечами, поехал дальше.

Никто не обращал на него внимания, на его брюки едва взглянули. Дорога утопала в грязи и слякоти, разбитая колесами и копытами лошадей. Солдат, шагавший перед ним, поскользнулся в ледяной колее и вывихнул ногу; теперь он со стонами ковылял до обочины. Равнина по обе стороны от дороги была серой от талого снега. Здесь и там, скрытые за живой изгородью, стояли фургоны с красными крестами на белых флагах. На месте кучера обычно сидел священник в порыжелой шляпе и рясе или искалеченный солдат Национальной гвардии. Однажды они миновали фургон, управляемый сестрой милосердия. Тихие, пустые дома с огромными дырами в стенах и разбитыми окнами жались друг к другу по обочинам. Дальше, в зоне боевых действий, никаких жилищ не осталось, лишь иногда виднелась груда мерзлых кирпичей или черный провал погреба, присыпанный снегом.

Трента раздражал человек, идущий позади, – он то и дело наступал ему на ноги. Убедившись наконец, что это нарочно, Джек развернулся, чтобы дать отпор, но, увидев перед собой студента из Beaux Arts, уставился на него в недоумении:

– Я думал, ты в больнице.

Тот покачал головой, указывая на перевязанную челюсть:

– Вижу, ты не можешь говорить. Могу я что-нибудь для тебя сделать?

Раненый порылся в своем ранце и вытащил корку черного хлеба.

– Он не может его съесть, его челюсть разбита. Хочет, чтобы ты разжевал для него, – объяснил идущий рядом солдат.

Трент взял корку и, пережевывая ее, кусочек за кусочком, отдавал мякиш голодному.

Время от времени ординарцы на лошадях неслись к линии фронта, обдавая их слякотью. Это был студеный, безмолвный марш среди промокших, окутанных туманом лугов. Вдоль железнодорожной насыпи, через ров, параллельно с ними двигалась другая колонна. Трент различал ее темные контуры, то неясные, то отчетливые, то исчезающие в облаке тумана. Потом на полчаса он потерял ее из виду, потом увидел снова и заметил, что от фланга отделилась тонкая линия и, словно острие стрелы, понеслась на запад. В ту же секунду во мгле впереди раздался долгий треск. От колонны стали отделяться другие ряды, направляясь на восток и на запад. Треск не умолкал. Мимо на полном скаку пронеслась батарея, и Трент вместе с товарищами отступил, чтобы дать ей дорогу. Она вступила в бой чуть правее его батальона, и, когда в тумане прогремел выстрел первого полевого орудия, пушка с укреплений ответила мощным ревом. Проскакавший мимо офицер прокричал что-то. Трент его не понял, но увидел, как ряды перед ним приходят в движение и исчезают в сумраке. Подъехали другие офицеры. Остановившись рядом с ним, они вглядывались в туман. Далеко впереди треск сменился протяжным грохотом. В воздухе стояло напряженное ожидание. Трент жевал хлеб для юноши позади, тот пытался глотать его, а потом помотал головой, призывая товарища доесть остаток. Капрал предложил ему бренди, и он сделал глоток, а когда повернулся, чтобы отдать фляжку, тот уже лежал на земле. В тревоге он взглянул на своего соседа, который пожал плечами и открыл рот, чтобы заговорить, но что-то ударило его, и он кубарем скатился в ров. В этот миг жеребец одного из офицеров встал на дыбы и начал пятиться назад, бешено лягаясь. Одного солдата он затоптал, другого ударил в грудь, и тот полетел сквозь строй. Офицер вонзил шпоры коню в бока, заставив его вернуться на место. Конь дрожал. Гром пушек стал ближе. Штабной офицер, объезжавший батальон, внезапно пошатнулся в седле и упал на шею своей лошади. Его сапог свесился со стремени, из него сочилась кровь. Затем из тумана впереди побежали люди. Многие падали. Дороги, поля и канавы заполонили черные силуэты. На секунду Тренту померещились всадники, выросшие из тумана будто призраки. Солдат за его спиной грязно выругался, заявив, что он тоже их видел, и это были уланы, но батальон бездействовал, и туман опустился вновь.

Полковник грузно сидел на лошади, его похожая на пулю голова утопала в каракулевом воротнике доломана, жирные ноги упирались в стремена.

Горнисты с инструментами наготове окружали его. Позади штабной офицер в светло-голубой куртке курил, разговаривая с капитаном гусар. С дороги впереди донесся бешеный звон копыт – ординарец приостановил лошадь рядом с полковником, и тот, не повернув головы, направил его в тыл. Слева нарастал взволнованный шепот, оборвавшийся криком. Мимо, словно ветер, промчался гусар, за ним другой, третий. Один эскадрон за другим, они унеслись в бледный туман. В этот миг полковник поднялся в седле, горны зазвенели и батальон, сорвавшись с места, побежал по насыпи, пересек ров и двинулся по мокрому лугу. Трент почти сразу потерял кепку. Что-то сорвало ее с его головы, ему показалось, это ветка дерева. Многие из его соратников падали и катились вниз по наледи и грязи. Он убеждал себя, что они поскользнулись. Один рухнул прямо перед ним, и Трент остановился, чтобы его поднять, но человек взвыл, стоило к нему прикоснуться, а офицер закричал:

– Вперед! Вперед! – Так что он побежал дальше.

Это был долгий марш-бросок в тумане, и ему то и дело приходилось перекладывать винтовку. Когда наконец они, задыхаясь, залегли за железнодорожной насыпью, Трент огляделся. Он жаждал действий, борьбы не на жизнь, а на смерть, убийств и разрушения. Хотел броситься в толпу, раздавая удары направо и налево. Стрелять, использовать прикрепленный к оружию тонкий и острый штык. А вовсе не этого…

Хотелось смертельной усталости – биться и рубить до тех пор, пока рука не откажется подниматься, а затем вернуться домой. Он услышал, как какой-то солдат сказал, что полбатальона полегло в атаке, и увидел другого, осматривающего труп под насыпью. На все еще теплом теле была странная форма, но, даже заметив неподалеку простреленный шлем, он не понял, что случилось.

Полковник сидел на лошади чуть левее. Его глаза блестели из-под алого кепи. Трент услышал, как он отвечает офицеру:

– Я могу удерживать позицию, но еще одна атака, и никого не останется, чтобы ответить на сигнал горна.

– Здесь были пруссаки? – спросил Трент у солдата, стиравшего бегущую по волосам кровь.

– Да. Гусары выбили их отсюда. Мы попали под перекрестный огонь.

– Прикрывали батарею на насыпи, – добавил другой.

Батальон по-пластунски перебрался через земляной вал и двинулся вдоль змеившихся рельс. Трент поддернул брюки и заправил их в шерстяные носки. Они снова остановились, и некоторые солдаты сели на разобранные железнодорожные пути. Трент осмотрелся в поисках раненого друга из Beaux Arts – тот был на месте, очень бледный. Канонада сделалась ужасающей. На секунду мгла рассеялась. Трент успел заметить первый батальон, застывший на путях впереди, – полки на обоих флангах. Затем туман опустился вновь, загрохотали барабаны и слева донеслось пение горнов. Войска тревожно зашевелились, полковник поднял руку, барабанный бой раскатился в воздухе, и батальон двинулся сквозь туман. Они оказались у самой линии фронта и, приближаясь, начали стрелять. Кареты «скорой помощи» мчались под прикрытием насыпи – в тыл, гусары летали мимо них, точно призраки. Наконец, они оказались на передовой, ибо все вокруг было объято хаосом, а из тумана – совсем рядом – доносились крики, стоны и взрывы. Снаряды сыпались градом, разбивая насыпь, обдавая солдат брызгами льда. Тренту стало страшно. Он испугался неизвестности, что трещала и пылала во мгле. От залпов его мутило. Он успел увидеть, как туман зажегся грязно-оранжевым прежде, чем гром потряс землю. Ударило очень близко, он был уверен в этом, ибо полковник вскричал:

– В атаку!

И первый батальон ринулся в бой. Трент ощущал дыхание смерти, дрожал, но бежал ей навстречу. Чудовищный взрыв впереди потряс его. Где-то в тумане кричали люди, в дыму пронеслась, истекая кровью, лошадь полковника.

Еще один взрыв – рядом с ним – почти оглушил Трента, и он споткнулся. Все люди справа были убиты. Голова кружилась, дым и туман ошеломили его. Вытянув руку, чтобы не упасть, он нащупал точку опоры – колесо орудийного лафета. Из-за него выпрыгнул человек, целясь шомполом ему в голову, но вскрикнул и завалился назад с торчащим из горла штыком. Трент понял, что совершил убийство. Механически он поднял свою винтовку, но штык все еще оставался в шее врага, который лежал, цепляясь за дерн красными от крови руками. Художника замутило, и он прислонился к пушке. Вокруг кипел бой, воздух был тяжелым от дыма и пота. Кто-то вцепился в него со спины, кто-то атаковал спереди, но на них нападали другие, оттаскивая прочь или награждая тяжелыми ударами. Лязг штыков привел его в ярость, и, схватив шомпол, он колол направо и налево, пока тот не разлетелся на части.

Мужчина сомкнул руки у него на горле, увлекая на землю, но Трент задушил его и опустился на колени. Он увидел, как товарищ хватается за пушку и падает на ствол с проломленным черепом. Увидел лежащего в грязи, выбитого из седла полковника. Затем потерял сознание.

Он пришел в себя, лежа на насыпи в переплетении рельс. По обеим сторонам от него люди – маленькими группами, – крича и ругаясь, бежали во мглу. С трудом поднявшись, Трент последовал за ними. Однажды он остановился, чтобы помочь другу с перевязанной челюстью; не способный говорить, тот сжал его руку, а потом умер в ледяной грязи. Он тащил за собой другого, стонавшего:

– Trent, c’est moi… Philippe[62], – пока внезапный залп не избавил его от ноши.

Студеный порыв ветра слетел с вышины, разогнав туман. Солнце со злой усмешкой взглянуло на обнаженный Венсенский лес[63]; алое в дыму, оно опускалось на залитую кровью равнину.

IV

На колокольне Сен-Сюльпис пробило полночь, но ворота Парижа все еще были запружены остатками того, что некогда было армией.

Они появились ночью, угрюмая орда, забрызганная грязью, бледная от голода и усталости. Сперва обошлось без беспорядков – толпа у ворот беззвучно расступалась, и войска тащились по замерзшим улицам. Хаос начался несколько часов спустя.

Они все прибывали – эскадрон за эскадроном, батарея за батареей. Лошади вставали на дыбы, кессоны дрожали, остатки войск с передовой текли в ворота. Кавалеристы и артиллерия пытались обогнать друг друга, желая пройти первыми. За ними тащилась пехота. Остатки разбитого полка пытались маршировать, поддерживая видимость порядка, толпа национальных гвардейцев протолкалась на улицы, следом хлынули всадники, пушки, войска без офицеров, офицеры без солдат, и вновь кареты «скорой помощи», колеса которых стонали под тяжестью ноши.

Онемев от горя, горожане смотрели на них.

Весь день с поля боя прибывали «скорые», а оборванная толпа плакала и дрожала у решеток. К полудню она выросла десятикратно, заполнила скверы у ворот, омывала внутренние укрепления.

В четыре часа германские батареи внезапно окутались дымом и стали бомбить Монпарнас. В двадцать минут пятого два снаряда ударили в дом на рю де Бак, а миг спустя первый снаряд упал в Латинском квартале.

Брэйт рисовал в постели, когда вбежал бледный от ужаса Уэст:

– Хочу, чтобы ты спустился. Наш дом продырявили, и, боюсь, мародеры решат нанести нам визит этой ночью.

Брэйт выпрыгнул из постели и принялся натягивать то, что когда-то было шинелью.

– Кто-нибудь ранен? – спросил он, сражаясь с рукавом, у которого оторвалась подкладка.

– Нет. Колетт закрылась в подвале, а консьержка убежала в крепость.

Если бомбардировка продолжится, скоро здесь будет хозяйничать сброд. Ты должен помочь нам…

– Конечно, – сказал Брэйт.

Они добрались до рю Серпент, свернули в переулок, ведущий к подвалу, где спряталась Колетт, и лишь тогда Уэст спросил:

– Ты видел сегодня Джека Трента?

– Нет, – встревоженно ответил Брэйт. – Его не было в госпитале.

– Думаю, он остался с Сильвией.

Снаряд пробил крышу дома в конце переулка и взорвался в подвале, осыпав мостовую кусками шифера и штукатурки. Второй задел трубу и упал в сад, вызвав лавину кирпичей, третий с оглушающим грохотом взорвался на соседней улице.

Они побежали к ступеням, ведущим в подвал. Брэйт снова остановился:

– Может, я лучше сбегаю и посмотрю, как там Сильвия и Джек? Вернусь засветло.

– Нет. Спускайся и побудь с Колетт. Пойду я.

– Пожалуйста, позволь мне, никакой опасности в этом нет.

– Я знаю, – мягко ответил Уэст и, втащив Брэйта в переулок, указал на ступени в подвал.

Железная дверь была заперта.

– Колетт! Колетт! – позвал он, и девушка выбежала им навстречу.

В эту секунду Брэйт обернулся, испуганно вскрикнул, толкнул пару в подвал и прыгнул за ними, захлопнув железную дверь. Несколько мгновений спустя петли застонали от тяжелого удара.

– Они здесь, – пробормотал смертельно бледный Уэст.

– Эта дверь, – тихо заметила Колетт, – выдержит все.

Брэйт изучал железо, содрогавшееся от сыплющихся снаружи ударов. Уэст тревожно глядел на Колетт, она сохраняла спокойствие, и это утешало.

– Я не верю, что они здесь надолго задержатся, – сказал Брэйт. – Шарят по подвалам в поисках спиртного.

– Возможно, они услышали, что тут закопали нечто ценное.

– Но здесь ведь ничего нет, – встревоженно заметил Брэйт.

– К несчастью, есть, – проворчал Уэст. – Наш глупый домовладелец…

Грохот снаружи, сопровождаемый криком, оборвал его на полуслове. Затем на дверь обрушился град ударов, раздался треск, лязгнул металл, и треугольный кусочек железа выпал из двери. В пробоину потек свет.

Уэст опустился на колени и, сунув в дыру револьвер, расстрелял все патроны. На секунду проулок наполнился свистом пуль, и наступила мертвая тишина.

В дверь неуверенно ударили, а миг спустя принялись яростно колотить. По железной пластине побежала трещина.

– Сюда, – сказал Уэст, хватая Колетт за запястье. – Следуй за мной, Брэйт!

Он ринулся к круглому пятну света в конце подвала. Свет исходил из зарешеченного люка наверху.

Уэст жестом приказал Брэйту забраться к нему на плечи:

– Толкай. Изо всех сил!

Брэйт легко справился с решетчатой крышкой, выбрался наружу и поднял Колетт с плеч Уэста.

– Поторопись, приятель! – вскричал тот.

Уцепившись ногами за решетку, Брэйт вновь просунулся в люк. Подвал наполнился желтым светом и вонью нефти. Железная дверь все еще стояла, но одна металлическая пластина отвалилась, и они увидели, как в дыру лезет человек с факелом.

– Скорей, – прошептал Брэйт. – Прыгай!

Уэст повис, болтаясь в воздухе, пока Колетт не схватила его за воротник. Они вытащили его, и, утратив самообладание, девушка разрыдалась. Уэст обнял ее и вывел через сады на соседнюю улицу. Там Брэйт, закрыв люк и завалив его выпавшими из стены камнями, догнал их. Почти стемнело. Они бежали по улицам, освещенным горящими домами или вспышками взрывов. Обогнули пожар, увидев пляшущие среди руин тени мародеров. Прошли мимо вусмерть пьяной женщины, посылавшей проклятия миру, мимо сгорбившегося проныры – его почерневшие руки и лицо говорили о причастности к царящему в городе хаосу. Наконец достигли Сены и миновали мост. Брэйт сказал:

– Мне нужно вернуться. Я тревожусь за Джека и Сильвию, – говоря так, он дал дорогу людям, устремившимся через мост, по набережной, к казармам д’Орсэ.

В толпе Уэст различил размеренную поступь солдат. Фонарь, ряд штыков и снова фонарь, осветивший мертвенное лицо. Колетт выдохнула:

– Хартман!

И его увели.

С ужасом затаив дыхание, они смотрели на набережную. По мостовой разнесся шум шагов, ворота казарм захлопнулись. У бокового входа на миг зажегся фонарь, и толпа приникла к решетке. На каменном плацу раздался залп.

Один за другим на набережной зажигались нефтяные факелы, и вскоре вся площадь пришла в движение. От Елисейских Полей через площадь Согласия брели выжившие, тут – группа, там – толпа. Они текли по улицам, сопровождаемые женщинами и детьми, шепот в ветре плыл под сводами Триумфальной Арки и опускался на темный город:

– Perdus! Perdus![64]

Мимо тащились остатки батальона, страшные, похожие на призрак разрушения. Уэст застонал. Внезапно из их сумрачных рядов вышел человек и назвал Уэста по имени. Увидев Трента, тот вскрикнул. Художник схватил его, бледный от ужаса:

– Сильвия?

Уэст безмолвно глядел на него, а Колетт всхлипнула:

– О, Сильвия!.. Они же бомбят квартал!

– Трент! – закричал Брэйт, но тот уже исчез. Остановить его было невозможно.

Бомбардировка прекратилась, когда Трент пересек бульвар Сен-Жермен, но начало рю де Сен оказалось завалено грудой дымящихся кирпичей. Повсюду на мостовой зияли дыры от снарядов. Кафе превратилось в кучу щепок и битого стекла, книжный магазин рассекло от крыши до подвала, маленькая пекарня, давно закрытая, вывалилась на улицу грудой штукатурки и противней.

Взобравшись по дымящимся кирпичам, он побежал по рю де Турнон. Пламя, бушевавшее на углу, освещало его улицу. На стене под разбитым газовым фонарем, ребенок выводил кусочком угля:

«Здесь Упал Первый Снаряд».

Надпись бросилась Тренту в глаза. Убийца крыс закончил писать и отошел, чтобы полюбоваться своей работой, но, увидев штык, вскрикнул и бросился прочь.

Художник брел по разрушенной улице, а из пробоин и трещин в стенах домов, проклиная его, выбегали женщины, которым он мешал грабить.

Сперва Трент не смог отыскать свой дом – слезы ослепили его. Он шел, цепляясь за стену, пока не нащупал дверь. В каморке привратника горел фонарь, рядом лежал мертвый старик. Побледнев от ужаса, художник на мгновение оперся на винтовку, а затем взял фонарь и бросился вверх по лестнице. Он хотел кричать, но язык не слушался его. На втором этаже осыпалась штукатурка, на третьем пробило пол; на площадке в луже крови лежала консьержка. Следующий этаж был его, их этажом. Дверь сорвало с петель, в стенах зияли дыры. Он вошел и, сгорбившись, рухнул на колени у кровати.

Тонкие руки обвили его шею, заплаканные глаза встретились с его собственными.

– Сильвия!

– О Джек! Джек! Джек!

В куче подушек рядом захныкал ребенок.

– Они принесли его. Он – мой, – всхлипнула она.

– Наш, – прошептал он, обнимая их обоих. Снизу до них долетел встревоженный голос Брэйта:

– Трент! Все хорошо?

Улица Богоматери Полей

Et tours les jours passés dans la tristesse

Nous sont comptés comme des jours heureux![65]

* * *

I

Улица – не фешенебельная и не убогая. Улица-изгой, улица без квартала. Считается, что она идет от аристократической авеню Обсерватэр. Студенты с Монпарнаса полагают, что со временем она расширится и исчезнет. Латинский квартал, бегущий от Люксембургского сада, граничит с ней с севера и смеется над респектабельностью улицы, недолюбливая опрятных студентов, населяющих ее. Немногие ходят по ней. Иногда студенты Латинского квартала ходят здесь, дабы сократить путь между рю де Ренн и Булье, но за исключением еженедельных вечерних визитов родителей и опекунов в женский монастырь рядом с рю Вавэн улица Богоматери Полей тиха, как бульвар Пасси. Возможно, самая респектабельная ее часть лежит между рю Гранд-Шамьер и рю Вавэн, по крайней мере, так решил преподобный Джоэл Байрэм, шагая по ней вместе с Гастингсом. Последнему эта улица, согретая июньским солнцем, показалась милой, и он понадеялся, что ее они и выберут, когда преподобный Байрэм внезапно вздрогнул, завидя крест на монастыре напротив.

– Иезуиты, – пробормотал он.

– Пусть, – устало сказал Гастингс. – Вряд ли мы найдем место поприличней. Как вы сами говорили, в Париже торжествует порок, и, думаю, на каждой его улице нам встретятся иезуиты или что-то похуже. – Сделав паузу, он повторил: – Или что-то похуже, чего я, конечно, не замечу, пока вы по своей доброте не предупредите меня.

Доктор Байрэм, кусая губы, оглядывался по сторонам. Его явно впечатлили респектабельные окрестности. Хмуро взглянув на монастырь, он взял Гастингса за руку и побрел через дорогу к железным воротам с номером 201 bis, выведенным белым на синей табличке. Под ней висела записка, где печатными буквами на английском значилось:

1. Портье – пожалуйста, один звонок.

2. Слуга – пожалуйста, два звонка.

3. Приемная – пожалуйста, три звонка.

Гастингс нажал на кнопку трижды, и опрятная горничная провела их через сад в приемную. Дверь в столовую – следующую комнату – была приоткрыта: восседавшая во главе стола плотная женщина сразу же поднялась и поспешила к ним. Гастингс успел заметить юношу с большой головой и нескольких пожелтевших от старости джентльменов, наслаждавшихся завтраком. Дверь закрылась, и плотная женщина вплыла в комнату, сопровождаемая ароматом кофе и черным пуделем.

– Это plaisir[66] вас принимать! – вскричала она. – Месье англичан? Нет? Американ? Конечно. Мой пансион, он для американ surtout[67]. Здесь все владеть англиийск c’est â dire, personelle[68], прислуги говорить, plus ou moins[69], чуть-чуть, я рада видеть, что вас comme pensionaires…[70]

– Мадам, – начал доктор Байрэм, но его оборвали снова.

– Ах, да-а-а, знаю, да, ах! Mon Dieu![71] Вы не говорить француз и приехали учить себя! Сейчас у нас живут американы, учатся у моего мужа…

Пудель зарычал на доктора Байрэма. Хозяйка быстро усмирила пса.

– Viex tu! – закричала она, шлепнув его. – Viex tu! O! le villain, o! le villain![72]

– Mais, madame, – сказал Гастингс, улыбаясь. – Il n’a pas l’air tres féroce?[73]

Пудель убежал, а его хозяйка закричала:

– Ах, акцент – прелесть! Он уже говорить француз как юный джентльмен-парижанин!

Доктор Байрэм сумел вставить пару слов и немного разузнать о ценах.

– Наш pension serieux[74], мои clientelle[75] – блеск, действительно, pension de famille[76], где все как дома.

Они поднялись наверх – осмотреть будущее жилье Гастингса, проверить пружины кровати и договориться о еженедельной смене белья. Доктор Байрэм, казалось, был доволен увиденным.

Мадам Маротт проводила их до двери и позвонила вызвать горничную. Стоило Гастингсу шагнуть на посыпанную гравием дорожку, его наставник и гид остановился, устремив на мадам водянистые глазки. – Понимаете, – сказал он, – этот юноша – самого лучшего воспитания, его характер и моральные устои безупречны. Он молод и никогда еще не был за границей, никогда не видел большого города. Его родители попросили меня, старого друга семьи, живущего в Париже, подыскать ему приличный пансион. Гастингс будет изучать живопись, но его родители ни в коем случае не желают, чтобы он оказался в Латинском квартале. Они знают, что порок там вошел в привычку.

Звук, похожий на лязг щеколды, прервал его, и он поднял глаза – увы, не вовремя, – и увидел, как горничная в прихожей дала пощечину большеголовому юноше.

Мадам кашлянула, наградила их убийственным взглядом и посмотрела на доктора Байрэма.

– Хорошо, что он приехал здесь. Pension более серьезный il n’en existe pas[77], не всякий! – убежденно заявила она.

Так как добавить к этому было нечего, доктор Байрэм догнал Гастингса у ворот.

– Надеюсь, – сказал он, взирая на монастырь, – ты не заведешь дружбы с иезуитами!

Гастингс смотрел на здание, пока хорошенькая девушка, проходившая перед серым фасадом, не привлекла его взгляд. Молодой человек с набором красок и холстом шел ей навстречу и, на секунду остановившись, сказал что-то, быстро и энергично пожав красотке руку. Оба засмеялись, и он продолжил путь, прокричав:

– À demain[78], Валентина!

И в тот же миг она откликнулась:

– À demain!

«Валентина, – подумал Гастингс, – какое странное имя» – и последовал за преподобным Джоэлом Байрэмом, тащившимся к ближайшей трамвайной остановке.

II

– По нраву ли вам Париж, месье Астан? – спросила мадам Маротт на следующее утро, когда Гастингс вошел в столовую, румяный после утреннего умывания.

– Уверен, город мне понравится, – ответил он, дивясь охватившему его мрачному настроению.

Горничная принесла ему кофе и булочки. Гастингс встретил пустой взгляд большеголового юнца и робко ответил на приветствия пожелтевших от старости джентльменов. Он не мог допить кофе и крошил булочку, не подозревая о сочувственных взглядах мадам Маротт, которой хватало такта его не беспокоить.

Внезапно горничная внесла поднос, на нем балансировали две чашки горячего шоколада. Пожелтевшие от старости джентльмены украдкой смотрели на ее лодыжки. Горничная поставила шоколад на столик у окна и улыбнулась Гастингсу. Затем тоненькая юная леди, сопровождаемая своим двойником, похожим на нее во всем, кроме возраста, вошла в комнату и села за этот стол. Обе совершенно точно были американками, но Гастингс, ожидавший хотя бы интереса к себе, был разочарован и, обойденный вниманием соотечественников, загрустил еще сильнее. Он возился с ножом и смотрел в тарелку.

Тоненькая юная леди оказалась довольно разговорчивой. Она знала о присутствии Гастингса и ждала от него комплиментов. Кроме того, она чувствовала превосходство, так как уже три недели жила в Париже, а он, очевидно, еще даже не распаковал дорожный сундук.

Ее речь была исполнена самолюбования. Она спорила с матерью о сходстве Лувра и Бон Марше[79]. Участие в беседе старшей из женщин сводилось к возгласу:

– Ну-ну, Сьюзи!

Пожелтевшие от старости джентльмены в полном составе покинули комнату – внешне невозмутимые, кипящие внутри. Они терпеть не могли этих американок, наполнявших столовую болтовней.

Большеголовый юнец с понимающим покашливанием смотрел им вслед, прошептав:

– Веселые старые пташки!

– Скорей ужасные старики, мистер Блэйден, – ответила девушка.

На это мистер Блэйден улыбнулся и сказал:

– Был и у них праздник, – тоном, подразумевающим, что сейчас праздник у него.

– Вот почему у них мешки под глазами, – заявила девушка. – Думаю, не пристало юному джентльмену… – Ну-ну, Сьюзи! – сказала мать, и беседа замерла.

Через некоторое время мистер Блэйден отложил номер Petit Journal, который каждый день изучал за счет заведения, и повернулся к Гастингсу, пытаясь выказать радушие. Он начал:

– Вижу, вы – американец.

Даже на это блестящее и оригинальное заявление Гастингс, изнывающий от тоски по дому, ответил с признательностью. Вскоре разговор оживился, в особенности благодаря замечаниям мисс Сьюзи Бинг, адресованным, впрочем, строго мистеру Блэйдену. Вскоре в ходе беседы мисс Сьюзи забыла о намерении обращаться только к нему, и Гастингс принялся отвечать на ее вопросы. Установилось entente cordialle[80] – девушка и ее мать обратили взоры на прежде нейтральную территорию.

– Мистер Гастингс, вы не должны покидать пансион каждый вечер, как это делает мистер Блэйден. Париж – ужасное место для молодых людей, а мистер Блэйден – совершенный циник.

Мистер Блэйден выглядел польщенным.

Гастингс ответил:

– Я весь день буду работать в мастерской. Хорошо, если смогу возвращаться к ночи.

Мистер Блэйден, служивший за пятнадцать долларов в неделю агентом в производственной компании Пьюли, Троя, Нью-Йорк, скептически улыбнулся и отправился на встречу с клиентом на бульвар Мажента.

Гастингс вышел в сад вместе с миссис Бинг и Сьюзи и, следуя их приглашению, присел в тени железных ворот.

Каштаны все еще поднимали душистые бело-розовые пики, пчелы гудели над шиповником, вьющимся по светлым стенам дома.

Воздух был свеж. Цистерны для поливки улиц ездили по мостовой, и чистая вода журчала в водостоках рю Гранд-Шамьер. Воробьи прыгали по бордюру, купались и радостно ерошили перья. В окруженном стеной саду на другой стороне улицы пара дроздов пела в ветвях миндального дерева.

Гастингс проглотил подступивший к горлу комок. Птичья трель и блеск воды в парижском водостоке напомнили ему солнечные луга Милбрука.

– Это дрозд, – заметила мисс Бинг. – Смотрите на ветви с розовыми бутонами. Черный – весь, кроме клюва, словно выпачкал его в омлете, как говорят некоторые французы…

– Ну-ну, Сьюзи! – проговорила миссис Бинг.

– В этом саду мастерская двух американцев, – безмятежно продолжала девушка. – Я часто вижу, как они проходят мимо. Похоже, им нужно чрезвычайно много моделей, большинство из них молоды и красивы…

– Ну-ну, Сьюзи!

– Возможно, они предпочитают рисовать их, но я не понимаю, зачем приглашать пятерых девушек и трех молодых людей, забираться в два экипажа и уезжать, распевая во все горло. А вообще, – продолжала она, – это ужасно скучная улица. Совсем не на что смотреть, кроме сада и кусочка бульвара Монпарнас в конце рю Гранд-Шамьер. Здесь ходит только полицейский. А на углу монастырь.

– Я думал это иезуитский колледж, – начал Гастингс, но был потрясен описанием в духе Бедекера, окончившимся:

– На одной стороне – роскошные отели Жан-Поля Лорена и Гильома Бугуро, а напротив, в маленьком Passage Stanislas, Каролюс Дюран создает шедевры, очаровавшие мир.

Дрозд испустил несколько серебряных горловых нот, и откуда-то издалека неизвестная дикая птица ответила заливистой трелью. Воробьи на миг прекратили купание и с беспокойным чириканьем задрали головки.

Бабочка опустилась на куст гелиотропов, взмахнув на солнце окаймленными алым крылышками. Гастингс узнал ее, и перед его глазами встали заросли медвежьего ушка и душистого молочая, белый домик и увитая жимолостью веранда, мужчина с книгой и женщина, склонившаяся над клумбой анютиных глазок. Его сердце исполнилось нежности. Он вздрогнул от неожиданности, когда мисс Бинг обратилась к нему:

– Кажется, вы тоскуете по дому!

Гастингс покраснел.

Мисс Бинг посмотрела на него и с сочувственным вздохом продолжила:

– Поначалу скучая по Америке, я отправлялась с мамой в Люксембургский сад. Не знаю почему, но он, такой старомодный, напомнил мне родину больше, чем что-либо в этом искусственном городе.

– Но в нем же много мраморных статуй, – мягко сказала миссис Бинг. – Лично я не вижу сходства.

– Где этот сад? – спросил, помолчав, Гастингс.

– Подойдите со мной к воротам, – сказала мисс Бинг.

Он поднялся, последовал за ней, и она указала на рю Вавэн, видневшуюся в начале улицы.

– Обойдите монастырь справа, – улыбнулась она, и Гастингс пошел.

III

Люксембургский сад казался огромным цветником. Гастингс медленно шел длинными аллеями мимо замшелых скульптур и старинных колонн и, миновав рощу у медного льва, поднялся на увенчанную деревьями террасу прямо над фонтаном. Внизу сверкал на солнце бассейн. Вокруг цвел миндаль. Купы каштанов расширяющейся спиралью тянулись среди влажной зелени до западного крыла дворца. В дальнем конце аллеи возвышалась обсерватория – белые купола взлетали к небу, словно у восточной мечети. С другой стороны расположился монолит дворца – в каждом оконном стекле горело яростное июньское солнце.

Вокруг фонтана сгрудились дети и няньки в белых чепчиках. Бамбуковыми шестами они подталкивали игрушечные лодки, чьи паруса бессильно висели в сиянии дня. Смуглый полицейский с красными эполетами и парадной саблей поглядел на них и отправился увещевать юношу, спустившего пса с поводка. Грязный и довольный, тот валялся в траве – лапы молотили по воздуху.

Онемевший, казалось, от возмущения полицейский указал на собаку.

– Капитан, – улыбнулся юноша.

– Месье студент, – проворчал страж порядка.

– Зачем вы здесь? Что я сделал?

– Пристегните пса, или я его заберу! – рявкнул полицейский.

– Ничем не могу помочь, месье капитан.

– Что? Это не ваш бульдог?

– Будь он моим, разве я не держал бы его на цепи?

Несколько секунд офицер безмолвно взирал на юношу, а затем, решив, что он, как и все студенты, будущий преступник, попытался схватить пса, но тот ловко увернулся. Полицейский бегал за бульдогом вокруг клумб и почти поймал его, когда пес сиганул через цветник, отказавшись играть по правилам.

Юноша наслаждался зрелищем, собака тоже была довольна.

Заметив это, страж порядка решил уничтожить источник зла. Он налетел на студента, заявив:

– Вы арестованы как зачинщик общественных беспорядков!

– Позвольте, – заявил тот, – собака не моя.

Он явно хотел покрасоваться. Поймать пса не было никакой возможности, пока на помощь полицейскому не пришли три садовника, но бульдог просто сбежал, исчезнув на улице Медичи.

Уставший страж закона побрел искать утешение среди белоголовых нянюшек, а студент посмотрел на часы и, зевнув, поднялся со скамьи. Заметив приятеля, он улыбнулся и поклонился. Гастингс, смеясь, подошел к нему.

– Клиффорд, – сказал он, – я тебя не узнал.

– Все дело в усах, – вздохнул тот. – Я сбрил их, уступив… дружеской прихоти. Что скажешь про пса? – Так он все-таки твой! – вскричал Гастингс.

– Конечно. Ему по нраву салки с полицейским, но его здесь хорошо знают. Пора это прекращать. Он убежал домой – как всегда, стоит появиться садовникам. Увы! Он обожает валяться на лужайках.

Они немного поговорили о планах Гастингса, и Клиффорд любезно предложил поручиться за него в мастерской.

– Видишь ли, старый кот – доктор Байрэм – рассказал о тебе прежде, чем мы познакомились, – объяснил он. – Эллиот и я будем рады помочь.

Вновь взглянув на часы, юноша пробормотал:

– У меня десять минут до поезда на Версаль, au revoir[81].

Он хотел уйти, но, заметив приближающуюся к фонтану девушку, снял шляпу и смущенно улыбнулся. – Почему вы не в Версале? – спросила она, не обращая на Гастингса внимания.

– Я… я собирался, – прошептал Клиффорд.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, а затем Клиффорд с пылающими щеками пробормотал:

– С вашего позволения, позвольте представить вам моего друга, месье Гастингса.

Тот низко поклонился. Ее улыбка казалась чрезвычайно любезной, но в наклоне парижской головки было что-то зловещее.

– Хотелось бы, – сказала девушка, – чтобы месье Клиффорд уделил мне больше времени, когда с ним такой очаровательный американец.

– Я… я пойду… Валентина? – начал Клиффорд.

– Конечно, – ответила она.

Клиффорд ушел – очень неловко. Поморщился, услыхав:

– Сердечный привет Сесиль!

Он исчез на рю д’Асса, и девушка хотела уйти, но вспомнила о Гастингсе и, взглянув на него, покачала головой:

– Месье Клиффорд чрезвычайно легкомыслен. – Она улыбнулась. – Порой это смущает. Вы, конечно, слышали про его успех в Салоне.

Гастингс, казалось, не понимал, о чем речь, и она заметила:

– Вы ведь были на выставке, не так ли?

– Увы, нет, – ответил он. – Я в Париже всего три дня.

Она не обратила внимания на его слова и продолжила:

– Никто и представить не мог, что ему хватит сил создать что-то стоящее, но в день открытия Салон был потрясен видом месье Клиффорда, расхаживающего с орхидеей в петлице возле прекрасной картины…

Она улыбнулась воспоминаниям и взглянула на фонтан.

– Месье Бугро сказал мне, что месье Жюлиан был так изумлен, что смог лишь пожать художнику руку, и забыл похлопать его по спине! Капризный, – весело продолжала она, – капризный папа Жюлиан забыл об этом!

Гастингс, подумав о знакомстве девушки с великим Бугро, взглянул на нее с уважением.

– Простите, – робко поинтересовался он, – вы ученица Бугро?

– Я? – несколько удивленно переспросила она. Затем посмотрела на него с любопытством. Едва познакомился и уже шутит?

Ответом ей был серьезный, вопрошающий взгляд.

«Tiens[82], – подумала она, – какой странный».

– Вы ведь изучаете искусство? – продолжал он.

Она оперлась на искривленную рукоять парасоли и внимательно посмотрела на него:

– Почему вы так думаете?

– Исходя из ваших слов.

– Вы смеетесь надо мной, – сказала она. – А это дурно.

Она замолчала, смутившись, ибо он покраснел до корней волос.

– Давно вы в Париже? – наконец спросила она.

– Три дня, – серьезно ответил он.

– Но… но… вы не похожи на nouveau[83]! Вы слишком хорошо говорите по-французски. – Она помедлила. – Вы правда nouveau?

– Да, – сказал он.

Девушка опустилась на мраморную скамью, прежде занятую Клиффордом, и, покачивая парасолью над изящной головкой, искоса смотрела на него:

– Я вам не верю.

Гастингс чувствовал себя польщенным, на мгновение ему захотелось порисоваться, но затем, собравшись с духом, он рассказал о том, насколько зелен. От такой честности ее голубые глаза распахнулись, а на губах расцвела прекраснейшая улыбка.

– Значит, вы никогда не видели мастерской?

– Нет.

– А моделей?

– Нет.

– Забавно, – серьезно сказала она.

Они засмеялись.

– А вы, – спросил он, – посещали мастерские?

– Сотни.

– Видели моделей?

– Миллионы.

– И знаете Бугро?

– Да, и Эннера, и Констана, и Лорана, и Пюви де Шаванна, и Даньяна, и Куртуа, и всех остальных!

– И продолжаете утверждать, что вы не человек искусства.

– Простите, – серьезно ответила она, – разве я это говорила?

– А разве нет? – Он не был уверен.

Она посмотрела на него, качая головой и улыбаясь, затем опустила глаза и стала рисовать в песке рукояткой парасоли. Гастингс сел рядом и, упершись локтями в колени, смотрел в пелену брызг над фонтаном.

Маленький мальчик в матроске тыкал шестом кораблик и кричал:

– Не пойду домой! Не пойду домой!

Его нянька воздевала руки к небесам.

«Настоящий маленький американец», – подумал Гастингс. Тоска по дому пронзила ему сердце.

Внезапно нянька вытащила игрушку из воды. Ребенок держался поодаль.

– Месье Рене, получите свой кораблик, когда подойдете.

Мальчик, нахмурившись, отступил.

– Отдай его сейчас же! – закричал он. – И не зови меня Рене, я – Рэндел, ты знаешь!

– Эй! – сказал Гастингс. – Рэндел? Это ведь английское имя.

– Я – американец, – заявил мальчик на превосходном английском, обернувшись к Гастингсу. – А она так глупа, что зовет меня Рене, потому что мама называет Рэнни…

Он увернулся от усталой няньки и спрятался за спиной Гастингса, который, рассмеявшись, поднял его и усадил к себе на колени.

– Мой соотечественник, – объяснил он девушке и, улыбаясь, сглотнул подступивший к горлу ком.

– Видишь звезды и полосы на моем корабле? – вопросил Рэндел. Действительно, американский флаг бессильно повис в кулаке няньки.

– О! – воскликнула девушка. – Какая прелесть!

Она наклонилась, чтобы поцеловать мальчика, но юный Рэндел вывернулся из рук художника и налетел на няньку, смерившую девушку презрительным взглядом.

Та покраснела и прикусила губу, когда женщина, все еще сверля ее глазами, отвела ребенка в сторону и демонстративно вытерла ему рот.

Бросив взгляд на Гастингса, девушка вновь прикусила губу.

– Какая невоспитанность! – сказал он. – В Америке нянькам льстит, если люди целуют вверенных им детей.

На мгновение она наклонила парасоль, спрятав лицо, затем со щелчком закрыла ее и дерзко посмотрела на Гастингса:

– Вас смущает ее поведение?

– Да, – просто сказал он.

Она вновь впилась в него глазами.

Его взгляд был безмятежным и искренним.

Он улыбнулся, добавив:

– Как же иначе.

– Вы странный, – прошептала она, опустив голову.

– Почему?

Ответа не было. Она тихо сидела, выводя рукояткой парасоли узоры и круги на песке.

Помолчав, он сказал:

– Мне нравится свобода местной молодежи. Я думал, французы совсем не такие, как мы. Знаете, в Америке, по крайней мере в Миллбруке, моем родном городе, девушки могут гулять одни и ходить в гости без компаньонок. Я боялся, что мне будет не хватать этого. Теперь, узнав Париж, я рад, что ошибся.

Она подняла глаза и внимательно посмотрела на него.

Он с воодушевлением продолжал:

– Сидя здесь, я видел много красивых девушек, гулявших в одиночестве по террасе… Вы тоже совсем одна. Скажите, ибо я не знаю французских обычаев, можно ли вам посещать театр без компаньонки?

Она долго изучала его лицо, а затем с бледной улыбкой поинтересовалась:

– Почему вы спрашиваете?

– Уверен, вы знаете почему, – весело ответил он.

– Да, – холодно сказала она, – знаю.

Гастингс ждал ответа – напрасно! – и решил, что она не так его поняла.

– Надеюсь, вы не подумали, что я хочу злоупотребить нашим знакомством, – начал он. – Это прозвучит очень странно, но я не знаю вашего имени. Когда мистер Клиффорд представил нас, он назвал только мое. Так принято во Франции?

– Так принято в Латинском квартале, – сказала она со странным блеском в глазах и продолжила с внезапной яростью: – Вам следует знать, месье Гастингс, что мы все здесь un peu sans gêne[84]. Живем богемной жизнью, в которой нет места этикету. Вот почему месье Клиффорд мимоходом представил нас друг другу и бесцеремонно покинул. Мы дружим. У меня много друзей в Латинском квартале, мы очень близки… и я не изучаю искусство, но… но…

– Что? – изумленно спросил он.

– Я не скажу… это секрет, – ответила она со странной улыбкой. На щеках у нее выступили алые пятна, глаза пылали.

Она опустила голову.

– Вы хорошо знаете месье Клиффорда?

– Нет.

Мгновением позже она вновь посмотрела на него, серьезная и бледная.

– Меня зовут Валентина… Валентина Тиссо. Могу… могу я попросить вас об одолжении, хотя мы едва знакомы?

– О! – воскликнул он. – Я буду польщен.

– Прошу вас об одном, – мягко сказала она. – О мелочи. Обещайте не говорить обо мне с месье Клиффордом. Обещайте не говорить обо мне ни с кем.

– Хорошо, – сказал он, вне себя от удивления.

Она нервно рассмеялась:

– Хочу оставаться загадочной. Это каприз.

– Но, – начал он, – я хотел… я надеялся, что вы позволите мне и месье Клиффорду посетить вас.

– Посетить… меня! – повторила она.

– Я имел в виду ваш дом… быть представленным вашей семье.

Гастингс испугался, увидев, как изменилось ее лицо.

– Прошу прощения! – воскликнул он. – Я сделал вам больно.

– Мои родители мертвы, – сказала она.

Он начал вновь, очень мягко:

– Вас не затруднит принять меня? Подобный визит в порядке вещей?

– Я не могу, – ответила она и, подняв глаза, продолжила: – Мне жаль. Я бы хотела, поверьте. Я не могу.

Он кивнул и помрачнел.

– Не потому, что я не хочу этого. Вы… вы мне нравитесь. Вы очень добры.

– Добр?! – потрясенно воскликнул он.

– Вы мне нравитесь, – медленно повторила она. – И если вы захотите, мы увидимся вновь.

– У ваших друзей?

– Нет, не у них.

– Где же?

– Здесь, – ответила она, дерзко на него глядя.

– О! – воскликнул он. – Кажется, вы, французы, намного свободнее нас.

Валентина посмотрела на него с любопытством:

– Да, мы чрезвычайно богемны.

– Мне кажется, это восхитительно, – заявил он.

– Мы будем приняты в высшем свете, – робко начала она, изящным жестом указав на статуи мертвых королев, величественными рядами обрамляющие террасу.

Он с восторгом глядел на нее, и Валентина обрадовалась успеху своей детской шутки.

– Действительно, – улыбнулась она. – За мной будут приглядывать, ибо здесь мы под защитой богов. Вот… Аполлон, Юнона и Венера смотрят на нас с пьедесталов. – Она сгибала тонкие, затянутые в перчатку пальчики. – И Церера, и Геркулес, и… не узнаю…

Гастингс поднял глаза на крылатого бога, в тени которого они сидели.

– О, это Любовь, – сказал он.

IV

– Здесь появился nouveau… – протянул Лоффет, облокотившись на мольберт и обращаясь к своему другу Боулзу. – Здесь появился nouveau, нежный и зеленый, такой лакомый кусочек, что помоги ему бог, если он упадет в салатницу.

– Деревенщина? – вопросил тот, разравнивая фон сломанным мастихином и одобрительно щурясь.

– Да, добряк из Ошкоша[85]. Как он возрос среди маргариток и избежал доли пастушка, известно лишь небу!

Боулз растер большим пальцем контуры эскиза – «для пущей атмосферности», как он сказал, – взглянул на натурщика, потянулся к трубке и, нащупав ее, чиркнул спичкой по спине соседа, чтобы разжечь вновь.

– Его зовут, – продолжал Лоффет, бросив кусочек хлеба на полку для шляп, – его зовут Гастингс.

– Просто дитя. Знает о мире, – тут на лице мистера Лоффета отразился собственный богатый опыт, – не больше, чем кошечка на первой прогулке под луной.

Боулз сумел разжечь трубку, растер контуры эскиза с другого края и заметил:

– О!

– Да, – продолжал его друг. – Только представь себе, он, кажется, думает, что Париж ничем не отличается от его сельской глуши, болтает о милашках, которые гуляют сами по себе, и заявляет, что это прелестно, а французских родителей в Америке неправильно понимают… Признался, что познакомился с девушкой, такой же веселой, как его соотечественницы. Я попытался открыть ему глаза, намекнув на то, какие дамы гуляют одни или со студентами, но он оказался слишком невинным или слишком глупым, чтобы понять. Тогда я сказал ему прямо, на что он заявил, что у меня грязные мысли, и ушел в бешенстве.

– И ты не помог ему спуститься с лестницы? – спросил Боулз, живо заинтересовавшись.

– Ну… нет.

– Он же сказал, что у тебя грязные мысли.

– И был прав, – заметил Клиффорд из-за мольберта перед ними.

– Что… что ты имеешь в виду? – вопросил Лоффет, отчаянно покраснев.

– То самое, – ответил Клиффорд.

– А тебя спрашивали? Разве это твое дело? – съязвил Боулз, но отшатнулся и едва не упал, когда Клиффорд развернулся и смерил его взглядом.

– Да, – медленно сказал он. – Это мое дело.

Некоторое время все молчали.

Затем Клиффорд пропел:

– О, Гастиингс!

Когда юноша, выйдя из-за мольберта, приблизился к ним, Клиффорд кивком указал на изумленного Лоффета:

– Этот человек тебе неприятен, и я заявляю, что, пожелай ты дать ему пинка, я с радостью подержу мерзавца.

Смутившись, Гастингс ответил:

– Нет, мы просто не сошлись во взглядах.

– Естественно, – сказал Клиффорд и, взяв Гастингса под руку, провел по комнатам, познакомив с парой друзей, на которых новички, как правило, взирали распахнутыми от зависти глазами.

У всех на глазах юноша, готовый к самой черной работе как последний nouveau, попал в волшебный круг мастеров, великих и ужасных.

Перерыв кончился, натурщик вернулся на место, и работа потекла, сопровождаемая обрывками песен, возгласами и прочим душераздирающим шумом, которым молодые художники приветствуют красоту.

Пробило пять. Натурщик зевнул, потянулся, натянул брюки. Бурный поток из шести мастерских выплеснулся в коридор, а оттуда на улицу. Десять минут спустя Гастингс ждал трамвай, идущий к Монруж. Вскоре к нему присоединился Клиффорд.

Они вышли на улице Гей-Люссака.

– Я всегда выхожу здесь, – заметил Клиффорд. – Мне нравится ходить через Люксембургский сад.

– Кстати, – сказал Гастингс, – как я могу навестить тебя, если даже не знаю, где ты живешь?

– Прямо напротив тебя.

– Что? Мастерская в саду с миндальными деревьями и дроздами…

– Именно! – сказал Клиффорд. – Мы с моим другом Эллиоттом обретаемся там.

Гастингс вспомнил о том, как мисс Сьюзи Бинг описывала двух американских художников и смутился.

Клиффорд продолжил:

– Возможно, тебе лучше заранее сообщить мне, когда ты намерен прийти… так я буду уверен, что… что мы не разминемся, – сбивчиво закончил он.

– Не стоит мне встречаться с твоими друзьями или натурщицами, – улыбаясь, заметил Гастингс. – Ты знаешь… у меня строгие… ты бы, наверное, сказал пуританские взгляды. Я растеряюсь и буду выглядеть глупо.

– О, понимаю, – ответил Клиффорд и добавил с чрезвычайной сердечностью: – Уверен, мы будем друзьями, даже если ты не одобряешь мое поведение и круг знакомств. Впрочем, тебе понравятся Северн и Селби, ведь… они такие же, как ты, старина. – Помолчав, он проговорил: – Еще одна вещь… На прошлой неделе в саду я представил тебя Валентине…

– Ни слова больше! – вскричал Гастингс, улыбаясь. – Не говори мне о ней!

– Но почему?..

– Ни… одного… слова! – весело ответил юноша. – Я настаиваю. Пообещай мне, что не заговоришь об этой девушке без моего разрешения, поклянись!

– Обещаю, – сказал изумленный Клиффорд.

– Она прелестна… мы так мило побеседовали, когда ты ушел. Спасибо, что познакомил нас, но ни слова больше, пока я сам не спрошу.

– Ох, – пробормотал Клиффорд.

– Помни, ты обещал. – Гастингс улыбнулся и зашагал к воротам пансиона.

Клиффорд пересек улицу и, пройдя по увитой плющом аллее, оказался в саду.

Он отыскал ключ, ворча:

– Кажется… кажется… нет, невозможно!

Он вошел в парадную и, отпирая дверь, взглянул на две таблички, ее украшавшие.

Фоксхолл Клиффорд.

Ричард Осборн Эллиот.

– Почему, черт возьми, он не хочет говорить о ней?!

Он распахнул дверь и, отметая нежности двух пестрых бульдогов, упал на диван.

Элиот курил у окна, рисуя углем.

– Привет, – сказал он, не обернувшись.

Клиффорд пустыми глазами посмотрел другу в затылок и прошептал:

– Боюсь… боюсь, что он невинный как ягненок. Эллиотт, я говорю о Гастингсе, – добавил он наконец. – Помнишь парня, о котором старый Тэбби Байрэм рассказывал нам в тот день, когда пришлось прятать Колетт в шкафу…

– Что с ним стряслось?

– Ничего. Он славный.

– Да, – сказал Эллиотт без особого энтузиазма.

– Ты правда так думаешь? – спросил Клиффорд.

– Конечно, но ему будет тяжело, когда его иллюзии развеются.

– Позор тому, кто развеет их.

– Да, дождись только, когда он нанесет нам визит. Неожиданный.

Клиффорд был безмятежен. Он зажег сигару.

– Я собирался сказать, – заметил он, – что попросил его не приходить без предупреждения. Так я смогу отложить любую из запланированных тобой оргий…

– Ах! – возмущенно вскричал Эллиотт. – Я-то надеялся, что ты научишь его дурному.

– Не совсем, – ухмыльнулся Клиффорд и продолжил уже серьезней: – Я не хочу, чтобы что-то из происходящего здесь повредило ему. Он славный, и мне жаль, что мы не похожи на него.

– Я тоже славный, – самодовольно заметил Эллиотт, – но жизнь с тобой…

– Послушай! – воскликнул его друг. – Кажется, я серьезно влип. Знаешь, что я сделал? Встретил его на улице… или в Люксембургском саду… и познакомил с Валентиной!

– Он был не против?

– Поверь мне, – торжественно сказал Клиффорд, – бедняга не знает, что за штучка Валентина… какова она на самом деле. Он – пуританин в квартале, где чистые сердца столь же редки, как и слоны. Я слышал разговор между этим гадом Лоффетом и аморальным прыщом Боулзом, и это открыло мне глаза. Говорю тебе, Гастингс – славный малый! Здоровый, чистый парень, выросший в сельской местности, считающий, что каждая забегаловка – это остановка на пути в ад… что же до женщин…

– Что же?

– Что же, – сказал Клиффорд. – Он думает, что опасная женщина – это Иезавель на картине.

– Возможно, – согласился его друг.

– И все же он славный, – сказал Клиффорд, – и когда утверждает, что этот мир чист и добр, как его сердце, клянусь, он прав.

Эллиотт провел по наждаку углем и, заострив его, вернулся к рисунку.

– От Ричарда Осборна Э. он никогда не услышит ничего дурного.

– Это мне урок, – сказал Клиффорд и развернул маленькую розовую надушенную записку, лежавшую на столе перед ним.

Прочитав ее, он улыбнулся, просвистел пару тактов из «Мисс Гельетт» и уселся писать ответ на лучшей кремовой бумаге. Когда письмо было окончено и запечатано, Клиффорд взял трость и заходил по мастерской, насвистывая.

– На прогулку? – не оборачиваясь, поинтересовался сосед.

– Да, – ответил он и задержался у плеча Эллиотта, глядя, как тот углубляет цвета кусочком черного хлеба.

– Завтра воскресенье, – заметил Клиффорд, немного помолчав.

– И?.. – настаивал Эллиотт.

– Ты видел Колетт?

– Нет, мы встретимся вечером. Она, Роуден и Жаклин идут в Булан. Полагаю, вы с Сесиль тоже там будете.

– Увы… нет, – ответил Клиффорд. – Сесиль сегодня ужинает дома, а я… я решил отправиться в Миньон.

Эллиотт неодобрительно взглянул на него.

– Ты можешь отправиться в Ля Рош без меня, – продолжал Клиффорд, отводя глаза.

– Что ты собираешься делать?

– Ничего особенного, – заверил Клиффорд.

– Не лги! – презрительно ответил его друг. – Люди не бегут в Миньон, когда есть столик в Булан. Кто она?.. Впрочем, я не хочу знать… что толку! – Его голос звенел от сожаления и гнева. Он стукнул по столу трубкой. – Что толку следить за тобой? Что скажет Сесиль… да, что она скажет? Увы, ты не в силах быть верным и пары месяцев, клянусь Юпитером! Люди в Квартале снисходительны, но твое поведение оскорбляет меня и всех здесь живущих!

Он резко поднялся, надел шляпу и пошел к двери:

– Одному небу известно, как все смертные терпят твои выверты, но я следую их примеру. Будь я Сесиль или одной из глупышек, с которыми ты играешь и будешь, по всей видимости, играть… будь я Сесиль, я бы тебя выпорол! Пойду в Булан, улаживать дела и извиняться за тебя, как обычно. Мне неважно, куда ты направишься, но, клянусь черепом скелета из мастерской, если не вернешься завтра с набором для эскизов в одной руке и Сесиль – в другой, если не вернешься трезвым и бодрым, мы расстанемся, и пусть другие думают, что хотят. Доброй ночи!

Клиффорд простился с другом с самой любезной улыбкой, которую смог изобразить, и сел, глядя на дверь. Вытащил часы, дал Эллиотту десять минут, чтобы исчезнуть, и позвонил консьержу, бормоча:

– О боже, боже, какого черта я делаю?..

– Альфред, – сказал он, когда явился косоглазый человек, – умойся и наведи блеск, Альфред. Смени свои сабо на пару туфель. Надень лучшую шляпу и отнеси это письмо в большой белый дом на улице Дракона. Ответа не надо, mon petit[86] Альфред.

Консьерж ушел, фыркнув, – в звуке слились недовольство поручением и желание угодить мистеру Клиффорду.

Оставшись один, молодой человек не спеша примерил все красоты их с Эллиоттом гардероба. Время от времени он прерывал свой туалет, чтобы извлечь пару нот из банджо или поиграть с бегавшими вокруг бульдогами.

«У меня есть еще два часа», – подумал Клиффорд и взял пару шелковых носков Эллиотта, которые бросал собакам вместо мяча, пока не решил, что пришло время надеть их.

Затем он зажег сигарету и оглядел фрак. Вынув из карманов четыре платка, веер и пару мятых перчаток, длиной с его руку, он решил, что костюм недостаточно éclat[87], и принялся изучать другие варианты. Эллиотт слишком худ, кроме того, его вещи были сейчас под замком. Костюмы Роудена, вероятно, поношены, так же, как и его собственные. Гастингс! Вот кто мог бы помочь! Но когда Клиффорд, набросив домашнюю куртку, забежал к приятелю, его уведомили, что тот ушел около часа назад.

– И куда же, во имя благоразумия, он мог подеваться? – бормотал Клиффорд, оглядывая улицу.

Горничная не знала. Наградив ее самой очаровательной улыбкой, он поплелся обратно в мастерскую.

Гастингс был неподалеку. Люксембургский сад всего в пяти минутах ходьбы от улицы Богоматери Полей, и юноша вот уже час как сидел в тени крылатого бога, ковыряя песок носками туфель, глядя на ступени, бегущие от северной террасы к фонтану. Солнце алым шаром висело над туманными холмами Медона. Ленты облаков, чуть тронутые розовым, клубились на западе, и купол далекого Дома инвалидов мерцал в их пелене подобно опалу. За громадой дворца в небо поднимался дым из высокой трубы. Пурпурный, он плыл к солнцу и, застилая его, вспыхивал словно тлеющие угли. Высоко над темной листвой каштанов мрачным, сдвоенным силуэтом вставали башни Сен-Сюльпис.

Сонный дрозд пел в роще неподалеку, голуби улетали и возвращались – с шепотом ветра на крыльях. Свет в окнах дворца померк, лишь купол пантеона пылал над северной террасой, словно огненная Вальгалла, а внизу, глядя на запад, уходили во тьму ряды мраморных королев.

С конца дорожки у северного фасада доносились гудки омнибусов и уличный шум. Гастингс взглянул на дворцовые часы – шесть вечера, как и на его собственных, – и вновь принялся водить ногой по песку. Нескончаемый поток людей струился между фонтаном и Одеоном. Священники в черном, с серебряными пряжками на туфлях, неряшливые и наглые фронтовики, элегантные девушки с непокрытыми головами и коробками от модисток в руках, студенты в цилиндрах, с черными портфелями, студенты в беретах, с длинными тростями, нервные, рассекающие толпу офицеры, оркестр в серебристо-бирюзовой форме, вздымающие тучи пыли кавалеристы, мальчишки из булочной, снующие туда-сюда, едва удерживая над головами корзины с выпечкой, и, наконец, бездомный – с трудом переставляющий ноги парижский бродяга, грязный и сгорбленный, чьи маленькие глазки украдкой обшаривали землю в поисках окурков. Все они обтекали фонтан и выходили в город у Одеона, в галереях которого уже мерцали газовые рожки. Зазвонили грустные колокола Сен-Сюльпис, и окна часовой башни дворца осветились. На дорожке раздались быстрые шаги, и Гастингс поднял голову.

– Вы опоздали, – резко сказал он, и лишь вспыхнувшее лицо выдало, сколь мучительно было ожидание.

Она ответила:

– Меня задержали… неприятности… и я могу побыть с вами только пару минут. – Она опустилась рядом, взглянув через плечо на бога над ними: – Какая досада! Этот надоедливый Купидон еще здесь.

– И крылья, и стрелы, – холодно сказал Гастингс.

– Крылья, – прошептала она, – чтобы улететь, когда наиграется. Конечно, это мужчина наделил его крыльями, иначе Купидон был бы невыносим.

– Вы так думаете?

– Ma foi[88], так думают мужчины.

– А женщины?

– О, – сказала она, качая изящной головкой, – я забыла, о чем мы только что говорили.

– Мы говорили о любви, – сказал Гастингс.

– Только не я, – ответила девушка и, взглянув на мраморного бога, добавила: – Мне до нее и дела нет. На мой взгляд, он не умеет управляться с луком… нет, правда… он трус, подкрадывается как убийца во мраке. Этого я не терплю, – заявила она и повернулась спиной к статуе.

– Думаю, – тихо сказал Гастингс, – он играет честно… и предупреждает хотя бы раз.

– Вы говорите, исходя из собственного опыта, месье Гастингс?

Он посмотрел ей в глаза и ответил:

– Он предупреждает меня.

– Тогда вам стоит прислушаться! – воскликнула девушка с нервным смешком.

Говоря это, она сняла перчатки и вновь стала их натягивать, медленно и аккуратно.

Закончив, посмотрела на дворцовые часы и сказала:

– О милый, уже так поздно. – Сложила парасоль, вновь раскрыла ее и наконец взглянула ему в глаза.

– Нет, – сказал он, – я не стану к нему прислушиваться.

– О милый, – вновь вздохнула девушка, – вы все еще говорите об этой скучной статуе! – Она украдкой посмотрела на него. – Полагаю… полагаю, вы влюблены.

– Не знаю, – пробормотал он, – наверное.

Девушка вскинула голову.

– Похоже, вам это нравится, – сказала она, но ее губы задрожали, когда он встретился с ней взглядом. Внезапно испугавшись, она вскочила со скамьи, всматриваясь в надвигающуюся тьму.

– Вам холодно? – спросил он.

Но она ответила лишь.

– О милый, милый, уже поздно… так поздно! Мне нужно идти… доброй ночи.

Она подала ему затянутую в перчатку руку и тут же одернула ее, отшатнувшись.

– Что такое? – спросил он. – Вы напуганы?

Она странно на него поглядела:

– Нет… совсем нет… вы так добры ко мне…

– Клянусь Юпитером! – вспылил он. – Что вы имеете в виду? Вы повторили это по крайней мере трижды… не понимаю!

Барабанная дробь из караульни дворца заставила его замолчать.

– Послушайте, – сказала она, – они закрываются. Уже поздно… о, так поздно!

Барабанный бой все приближался, и темный силуэт вырисовался над восточной террасой. Вечерний свет на миг вспыхнул на ремне и штыке, а затем музыкант отступил в тень, дробью тревожа эхо. Звук исчез на востоке и вновь приблизился, став почти нестерпимым, когда он прошел мимо бронзового льва и спустился с западной террасы. Громче и громче гремел барабан, ноты отлетали от серых дворцовых стен, и фигура музыканта замаячила перед ними – красным пятном среди теней, – на латуни барабана и штыка горел бледный огонь, эполеты зыбились над плечами. Он прошел мимо, оглушив их барабанной дробью, и в глубине аллеи они увидели блеск оловянной пряжки на его ранце. Часовые монотонно закричали:

– On ferme! On ferme![89]

– Спокойной ночи, – прошептала она. – Сегодня я должна вернуться одна.

Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась на северной террасе, и сидел на мраморной скамье, пока ладонь не опустилась ему на плечо, и блеск штыков не заставил его уйти.

Она миновала рощу и, свернув на улицу Медичи, перешла на бульвар. На углу купила букетик фиалок и поспешила дальше к рю д’Эколь. Перед Буланом остановился экипаж, из которого, опираясь на руку Эллиотта, вышла хорошенькая девушка.

– Валентина! – вскричала та. – Присоединяйся к нам!

– Не могу, – ответила она. – У меня встреча в Миньоне.

– Не с Виктором ли? – засмеявшись, воскликнула девушка, но Валентина, ежась от холода, кивнула ей на прощанье и свернула на бульвар Сен-Жермен.

Она прибавила шагу, проходя мимо гуляк у кафе Клюни, которые звали ее повеселиться. У дверей ресторана Миньон стоял угольно-черный негр в ливрее. Он снял островерхую шапочку, когда Валентина шагнула на ковер, спускавшийся с лестницы.

– Пришлите ко мне Эжена, – сказала она администратору и, пройдя в правое крыло залы, остановилась перед рядом дверей, обшитых деревом.

Мимо проплыл официант, и она повторила, что ей нужно видеть Эжена, и тот появился как по волшебству. Бесшумно пританцовывая, он поклонился и прошептал:

– Мадам.

– Кто здесь?

– Кабинеты пусты, мадам. В комнатах мадам Маделон и месье Гэй, месье де Кламэр, месье Клиссо, мадам Мари и их друзья. – Он огляделся и прошептал с новым поклоном: – Месье ждет мадам уже полчаса.

Он постучал в дверь с номером шесть.

Клиффорд открыл, и девушка вошла.

Гарсон поклонился ей и, прошептав: «Пусть месье позвонит», исчез.

Он помог ей снять пальто, взял ее шляпу и парасоль. Девушка села за маленький столик напротив художника, улыбнулась, оперлась на локти и взглянула ему в лицо.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Жду! – с восторгом ответил он.

Она обернулась и посмотрела в зеркало. На миг в нем отразились большие голубые глаза, вьющиеся волосы, прямой нос и капризная верхняя губа. Затем в зеркальных глубинах явились изящная шея и спина:

– Так я отворачиваюсь от мирской суеты, – проговорила она и вновь наклонилась вперед. – Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя, – несколько встревоженно повторил Клиффорд.

– А как же Сесиль?

– Не надо, Валентина…

– Знаешь, – тихо сказала она, – мне не нравится твое поведение.

Он смутился и, чтобы скрыть неловкость, позвонил Эжену.

Подали томатный суп и вино Поммери. Блюда сменяли друг друга, пока Эжен не принес кофе, и на столе осталась только маленькая серебряная лампа. – Валентина, – сказал Клиффорд, получив разрешение закурить, – отправимся в Водевиль или в Эльдорадо, или и туда, и туда, или в Новый цирк, или…

– Останемся здесь, – сказала Валентина.

– Хорошо, – ответил он, чрезвычайно польщенный. – Боюсь, я не могу развлечь тебя…

– Ты куда забавней Эльдорадо.

– Прошу, не шути со мной, Валентина. Ты всегда смеешься… и знаешь, как говорят… насмешки убивают…

– Что?

– Ну… э… любовь и прочее.

Она смеялась, пока глаза не покраснели от слез.

– Tiens, значит, она давно умерла.

Клиффорд смотрел на нее с нарастающей тревогой.

– Знаешь, зачем я пришла? – спросила она.

– Нет, – мрачно ответил он, – понятия не имею.

– Как долго тянется наша связь?

– Ну, – прикинул он, потрясенно, – можно сказать… около года.

– Думаю, год. Тебе не надоело?

Он не ответил.

– Разве ты не знаешь, что очень мне нравишься – настолько, что я никогда не смогу влюбиться в тебя? – сказала она. – Разве не знаешь, что мы слишком хорошо ладим и слишком давно дружим для этого? Но даже если бы было иначе, неужели ты не думал о том, что мне известна твоя история, месье Клиффорд?

– Не надо… не надо сарказма, – попросил он, – не будь жестокой, Валентина.

– Вовсе нет. Напротив, я очень, очень добра… к тебе и Сесиль.

– Сесиль от меня устала.

– Конечно, – сказала девушка, – она заслуживает лучшего. Tiens, знаешь, какая репутация у тебя в квартале? Ты считаешься неверным, самым ветреным из всех, неисправимым и не серьезней мошки летней ночью. Бедная Сесиль! – Клиффорд выглядел таким несчастным, что она сжалилась: – Ты мне нравишься, ты знаешь. Ты нравишься всем. Ты просто испорченный ребенок. Тебе все позволено, на твои шалости закрывают глаза, но не с каждой девушкой можно играть.

– Играть! – воскликнул он. – Клянусь Юпитером, девушки Латинского квартала не против…

– Хватит… хватит об этом! Никто не осмеливается осудить тебя. Зачем ты здесь? О, – вскричала она, – я скажу тебе! Месье получил записочку, написал в ответ, облачился в наряд донжуана…

– Нет, – сказал Клиффорд, красный как рак.

– Да, это сильнее тебя, – возразила она со слабой улыбкой и очень тихо продолжала: – Сейчас я в твоих руках, но я знаю, что это – руки друга. Я признаю это и хочу попросить тебя… об… услуге.

Глаза Клиффорда распахнулись, но он промолчал.

– Я… в смятении. Из-за месье Гастингса.

– И?.. – сказал изумленный Клиффорд.

– Я хочу попросить тебя, – еле слышно продолжала она, – хочу попросить… если вы будете говорить обо мне… не рассказывать… не рассказывать ему…

– Я не буду болтать с ним о тебе, – тихо сказал он.

– Можешь… можешь ли ты удержать остальных?

– Да, если окажусь рядом. Позволь спросить – зачем?

– Это нечестно, – прошептала она. – Ты знаешь… знаешь, как он относится ко мне… и к любой женщине. Знаешь, как отличается от тебя и всех остальных. Я никогда не встречала такого, как месье Гастингс.

Его сигарета погасла, но он не заметил.

– Я почти боюсь его… боюсь, что он узнает… какие мы здесь, в квартале, на самом деле. О, я не хочу этого! Не хочу, чтобы он… отвернулся от меня… перестал разговаривать со мной, как прежде! Ты… ты и все остальные не понимаете, насколько это для меня важно. Я не верила… не могла поверить, что он так добр и… благороден. Я не хочу, чтобы он догадался… только не теперь. Он выяснит, рано или поздно, узнает сам и тогда отвернется от меня. Но почему? – вскричала она в отчаянье. – Почему от меня, а не от вас?

Клиффорд, вне себя от смущения, уставился на сигарету.

Девушка встала, смертельно бледная:

– Он твой друг, и ты имеешь право его предупредить.

– Да, он мой друг, – наконец, ответил Клиффорд.

Их взгляды встретились в тишине.

Она воскликнула:

– Но ради всего святого, не делай этого!

– Я доверюсь тебе, – мягко сказал он.

V

Первый месяц пребывания Гастингса в Париже пролетел как вихрь; пора было систематизировать впечатления. Два из них были особенно яркими. Первое – весьма болезненное – от встречи на бульваре Капуцинов с мистером Блэйденом в компании весьма известной юной особы, чьи шуточки ужасали молодого человека. В итоге, выбравшись наконец из кафе, куда мистер Блэйден затащил его «на кружечку пива», Гастингс чувствовал, будто весь бульвар смотрит на него с осуждением. Позже, от догадки на счет сопровождавшей мистера Блэйдена особы, щеки его запылали, и он вернулся в пансион таким подавленным, что мисс Бинг встревожилась и посоветовала ему раз и навсегда покончить с тоской по дому.

Другое впечатление было столь же ярким. Однажды субботним утром одинокая прогулка привела его на вокзал Сен-Лазар. Для завтрака было слишком рано, но Гастингс вошел в отель «Термин» и занял столик у окна. Он развернулся, чтобы подозвать официанта, и тут на него налетел спешащий по залу мужчина. Юноша поднял голову. Он ожидал извинений, но его ударили по плечу, сопроводив жест сердечным:

– Какого черта ты здесь забыл, старина?

Роуден – а это был он – схватил его за руку и увлек за собой. Так, несмотря на попытки сопротивления, его втолкнули в отдельный кабинет. Клиффорд, красный как рак, вскочил из-за стола и приветствовал его сдавленным стоном, впечатление от которого смягчили искренняя радость Роудена и чрезвычайная любезность Эллиотта. Они представили ему трех прелестных девушек, которые ласково с ним поздоровались и попросили его, вслед за Роуденом, составить им компанию. Он немедленно согласился. Пока Эллиотт вкратце рассказал о намеченной поездке в Ля Рош, Гастингс наслаждался омлетом и улыбками Сесиль, Колетт и Жаклин. Тем временем Клиффорд шептал Роудену, какой тот осел. Бедняга казался совершенно несчастным, пока Эллиотт, догадавшийся, как обернулись дела, не смерил Клиффорда неодобрительным взглядом и не дал Роудену понять, что они все постараются вести себя наилучшим образом.

– Замолчи! – бросил он Клиффорду. – Это судьба.

– Это Роуден, – прошептал Клиффорд, скрывая ухмылку. В конце концов, он не был юноше нянькой.

Поезд, отправившийся от вокзала Сен-Лазар в 9:15, остановился ненадолго близ Гавра и высадил у красных крыш станции Ля Рош веселую компанию, вооруженную зонтиками от солнца, удочками и тростью, ее нес не участвующий в рыбалке Гастингс. Они разбили лагерь в роще сикомор на берегу речушки Эпт, и Клиффорд, дока во всем, что касалось спорта, принялся командовать.

– Ты, Роуден, – сказал он, – поделись мухами с Эллиоттом и ни за что не позволяй ему связываться с поплавком и грузилом. Если он вздумает выкапывать червей, удержи его, если потребуется, силой.

Эллиотт начал возражать, но улыбнулся, когда все рассмеялись.

– Меня тошнит от тебя, – заявил он. – Думаешь, это моя первая форель?

– Надеюсь, я увижу твою первую форель, – сказал Клиффорд и, уклонившись от нацеленного на него рыболовного крючка, продолжил колдовать над тремя изящными удочками, что должны были принести Сесиль, Колетт и Жаклин радость и рыбу. Он добился идеального равновесия, украсив каждую четырьмя дробинками, маленьким крючком и ярким птичьим перышком.

– Ни за что не прикоснусь к червям, – заявила Сесиль, содрогнувшись.

Жаклин и Колетт поспешили ее поддержать, и Гастингс любезно предложил надевать червяков и снимать рыб с крючка, но Сесиль, несомненно завороженная яркими мушками Клиффорда, решила поучиться у него благородному искусству ловли и тотчас ушла с художником вверх по течению Эпта.

Эллиотт неуверенно посмотрел на Колетт.

– Предпочитаю пескарей, – заявила мадемуазель. – А вы с месье Роуденом отправляйтесь, куда глаза глядят, верно, Жаклин?

– Конечно, – ответила та.

Эллиотт с сомнением осмотрел удочку и мотовило. – Ты неправильно его закрепил, – заметил Роуден.

Эллиотт поколебался и искоса взглянул на Колетт. – Я… я… решил… э… не удить на муху прямо сейчас, – начал он. – А Сесиль оставила свою палочку… – Не палочку, – заметил Роуден.

– Ну, удочку, – продолжал Эллиотт, срываясь с места под взглядами двух девушек.

Роуден поймал его за воротник:

– Ни за что! Странно было бы рыбачить с поплавком и грузилом, когда можешь ловить на муху! Даже не думай!

Там, где мирный, маленький Эпт струился среди зарослей к Сене, в зеленой тени берега лежала заводь, полная пескарей. Над ней сидели Колетт и Жаклин: они болтали и смеялись, глядя на трепет алых перьев, а Гастингс, надвинув шляпу на глаза и опустившись на мох, слушал их нежные голоса, любезно снимая с крючка маленьких пескарей, когда рывок удочки и тихое «ах!» предупреждали о новом улове. Солнечный свет струился сквозь густую зелень и будил лесных птиц. Мимо пролетали черно-белые сороки и садились неподалеку, подпрыгивая и вертя хвостом. Синие и белые сойки перекликались среди деревьев. Ястреб низко кружил над золотом пшеницы, распугивая стайки полевых птиц, и те поднимались в воздух.

Чайка белым перышком опустилась на воду Сены. Воздух был свеж и недвижен. Не шелохнулся ни единый лист. С дальней фермы едва долетали пение петуха и собачий лай. Паровой буксир «Guêpe 27» с огромной, изрыгающей дым трубой шел вверх по реке, ведя за собой баржи и яхту, которую течение отнесло к сонному Руану.

В воздухе стоял запах влажной земли, слабый и свежий. В солнечном свете бабочки с оранжевой каймой на крыльях танцевали над осокой и, словно обрывки бархата, исчезали среди замшелых стволов.

Гастингс думал о Валентине. Было уже два часа дня, когда возвратился Эллиотт и сказал, что сбежал от Роудена. Опустившись на землю рядом с Колетт, он решил подремать.

– Где твоя рыба? – строго спросила девушка.

– Еще на свободе, – прошептал Эллиотт и погрузился в сон.

Роуден пришел следом и, бросив на спящего презрительный взгляд, явил миру трех форелей с алыми пятнами на спинках.

– Вот, – слабо улыбнулся Гастингс. – Результат священнодействия с шелком и перышками – смерть маленьких рыбок.

Роуден не удостоил его ответом. Колетт поймала нового пескаря, разбудила недовольного Эллиотта и отыскала корзинки для пикника, когда пришли Клиффорд и Сесиль, желая немедленно подкрепиться. Юбки Сесиль промокли, перчатки были порваны, но она светилась от счастья, а Клиффорд, поймавший двухфунтовую форель, заслужил всеобщие аплодисменты.

– Где, черт возьми, ты ее выудил?! – изумился Эллиотт.

Сесиль, промокшая и довольная, описала битву, а Клиффорд вознес хвалы ее таланту ловли на муху и в качестве доказательства вытащил из корзины для рыбы уснувшего голавля, который, как он заметил, лишь по случайности не был форелью.

Пикник прошел весело. Гастингса признали «очаровательным». Ему это невероятно польстило, и все же иногда он думал, что люди в Париже более раскованны, чем в Миллбруке, штат Коннектикут, и было бы лучше, если бы Сесиль меньше интересовалась Клиффордом, Жаклин сидела от Роудена чуть дальше, а Колетт хотя бы на мгновение отвела взгляд от Эллиотта. Юноша наслаждался компанией, но его мысли летели к Валентине, и внезапно он почувствовал, насколько далеки они друг от друга. Станция по крайней мере в полутора часах езды от Парижа. Сердце его забилось от счастья, когда в восемь вечера поезд, увезший их из Ля Рош, достиг вокзала Сен-Лазар и он вновь оказался в одном городе с возлюбленной.

– Спокойной ночи, – говорили они, окружив его. – Ты должен поехать с нами в следующий раз!

Гастингс пообещал, а потом смотрел, как они, разбившись на пары, растворяются в сумерках города. Он надолго задумался, и, когда вновь поднял глаза, вдоль огромного бульвара мерцали газовые рожки, а фонари висели в небе как луны.

VI

На следующее утро он проснулся с мыслью о Валентине, и сердце защемило вновь.

Солнце уже позолотило башни Нотр-Дам, стук деревянных башмаков эхом разносился под окнами, напротив, на розовом миндальном дереве пел дрозд.

Он решил разбудить Клиффорда, предложить ему прогулку за город, а потом ради спасения его души отвести в англиканскую церковь.

Косоглазый Альфред мыл асфальтированную дорожку к мастерской.

– Месье Эллиотт? – ответил он на праздный вопрос. – Je ne sais pas[90].

– А месье Клиффорд? – начал Гастингс, во власти странного предчувствия.

– Месье Клиффорд, – сказал консьерж с ноткой сарказма, – будет рад вас видеть. Он вернулся рано, и по правде говоря – только что.

Гастингс не знал, что думать, пока консьерж воздавал хвалы людям, которые по ночам сидят дома и не колотят в ворота в те часы, когда спят даже жандармы. Он превознес добродетель умеренности и, явно рисуясь, выпил воды из фонтана во дворе.

– Не уверен, что мне следует входить, – сказал Гастингс.

– Pardon, месье, – проворчал консьерж. – Возможно, вам лучше увидеть месье Клиффорда. Скорей всего, ему нужна помощь. В меня он кидался расческами и ботинками. Нам повезет, если он не подожжет дом с помощью свечей.

Поколебавшись, Гастингс поборол дурное предчувствие и, пройдя по увитой плющом аллее, направился через сад к мастерской. Он постучал. Ни звука. Постучал снова, и на сей раз что-то с грохотом врезалось в дверь с другой стороны.

– Это, – сказал консьерж, – ботинок.

Он открыл замок своим ключом и втолкнул Гастингса внутрь. Клиффорд в мятом фраке сидел на ковре в центре комнаты. В руке он держал туфлю и не удивился, увидев Гастингса.

– Доброе утро, ты пользуешься мылом Пирса? – спросил он, слабо взмахнув рукой и слабо улыбнувшись.

Сердце Гастингса упало.

– Ради бога, – сказал он, – Клиффорд, ложись спать.

– Ни за что, пока этот… этот Альфред сует сюда свой длинный нос, а у меня в запасе хотя бы одна туфля.

Гастингс задул свечу, поднял шляпу и трость Клиффорда и сказал с возмущением, которого не сумел скрыть:

– Это ужасно, Клиффорд… я никогда не думал, что ты способен на такое!

– Ну… способен, – ответил Клиффорд.

– Где Эллиотт?

– Старина, – начал Клиффорд, становясь сентиментальным, – Провидение, что питает… питает… э… воробьев и прочих… не оставит невоздержанного бродягу своей милостью…

– Где Эллиотт?

Но Клиффорд лишь мотнул головой и обвел рукой комнату:

– Здесь… где-то… – Пожелав увидеть пропавшего приятеля, он принялся громко его звать.

Потрясенный Гастингс молча сел на диван. Внезапно, пролив несколько жарких слез, Клиффорд просветлел и очень осторожно поднялся на ноги.

– Старина, – сказал он, – хочешь увидеть… э… чудо? Гляди. Я начинаю.

Клиффорд помедлил, радуясь представившемуся случаю.

– Чудо, – повторил он.

Гастингс подозревал, что чудо состоит в том, что тот держится на ногах, и не ответил.

– Я иду спать, – объявил художник. – Бедный, старый Клиффорд отправляется на боковую… ну не чудо ли?

Он рассчитал расстояние и сумел не упасть, что, несомненно, вызвало бы восторг Эллиотта, будь он здесь, чтобы помочь en connaisseur[91]. Но его здесь не наблюдалось. Он еще не добрался до студии, хотя оказался на полпути, и получасом позже, когда Гастингс нашел его растянувшимся на скамейке в Люксембургском саду, улыбнулся ему – ласково и снисходительно. Он позволил разбудить себя, а также отряхнуть и проводить до ворот. Там Эллиотт отказался от дальнейшей помощи и, наградив Гастингса отеческим кивком, неверными шагами отправился на улицу Вавэн.

Гастингс смотрел вслед Эллиотту, пока художник не скрылся из виду, а затем вернулся к фонтану. Он был смущен и подавлен, но постепенно от утренней свежести на душе полегчало, и юноша сел на мраморную скамейку в тени Купидона.

Прохладный воздух был наполнен ароматом апельсинового дерева. Повсюду купались голуби, капли сверкали на их переливчатых ирисовых грудках, когда они летали среди брызг или садились на самый край гладкого бассейна. Воробьи тоже не теряли времени даром, опуская свои пыльные перышки в воду и чирикая во все горло. Под сикоморами, окружавшими утиный пруд напротив фонтана Марии Медичи, селезни щипали траву и вперевалку спускались к берегу, чтобы отправиться в торжественное, но бесцельное плаванье.

Бабочки, еще сонные от ночной прохлады, прятались под листьями сирени, ползали по белым флоксам или устремлялись неверным курсом к какому-нибудь согретому солнцем цветку. Пчелы деловито сновали над гелиотропом, и пара серых мух с кирпичного цвета глазами садилась на пятно света, упавшее около мраморной скамьи, или гонялась друг за другом только затем, чтобы вернуться к солнечному зайчику и с наслаждением потереть передние лапки.

Часовые бодрым шагом ходили перед раскрашенными киосками, время от времени останавливаясь и выжидающе глядя на караульню.

Наконец они в последний раз прошли мимо, скрипя гравием и лязгая штыками. Услышав приказ, они вздохнули с облегчением и удалились, хрустя по дорожке.

Глубокий звон плыл от часовой башни дворца, ему вторил звучный колокол Сен-Сюльпис. Гастингс замечтался под сенью каменного бога, и, пока он грезил, кто-то подошел и сел рядом. Сперва юноша не поднял головы, но, услышав голос, вскочил на ноги:

– Вы! В этот час!

– Я места себе не находила, мне не спалось… – И тихим, счастливым голосом девушка повторила: – Вы! В этот час!

– Я… я спал, но солнце разбудило меня.

– Я не могла уснуть, – сказала Валентина, и ее взор на миг затуманился. Она улыбнулась. – Я так рада… кажется, я знала, что вы придете. Не смейтесь, я верю снам.

– Вам правда приснилось… что я буду здесь?

– Думаю, я уже проснулась, когда мне это пригрезилось, – призналась она.

Некоторое время они молчали, наслаждаясь собственным счастьем, но тишина была красноречивой – робкие улыбки и взгляды, исполненные значения, встречались снова и снова, пока с губ не слетели казавшиеся почти излишними слова. Они заговорили о мелочах. Возможно, самое серьезное замечание, сделанное Гастингсом, касалось завтрака.

– Я еще не пила горячего шоколада, – призналась девушка. – Но какой же вы приземленный.

– Валентина, – жарко заговорил он, – я хочу… хочу, чтобы вы… провели со мной этот день… только один.

– О милый, – она улыбнулась, – вы не только приземленный, но еще и эгоистичный!

– Не эгоистичный. Голодный.

– Просто каннибал. Ах, милый…

– Пожалуйста, Валентина!

– А как же мой шоколад?

– Я угощу вас.

– Но déjeuner[92]…

– Позавтракаем вместе, у Сен-Клод.

– Я не могу…

– Вместе… весь день… до самого вечера… пожалуйста, Валентина.

Она молчала.

– Только сегодня.

Вновь странная тень мелькнула в ее глазах, а когда это прошло, она вздохнула:

– Да… вместе, но только сегодня.

– Весь день? – сказал он, не веря своему счастью.

– Весь день. – Она улыбнулась и добавила: – Ах, как я хочу есть!

Он рассмеялся, совершенно очарованный:

– Какая вы приземленная!

На бульваре Сен-Мишель расположилась Crémeri[93], черно-белая снаружи, чистая и красивая внутри. Девушка с темно-рыжими волосами, говорившая как парижанка и носившая гордое имя Мерфи, улыбнулась, когда они вошли, накрыла цинковый tête-à-tête[94] чистой скатертью и поставила перед ними две чашки горячего шоколада и корзинку, полную хрустящих, свежих круассанов. Кусочки лимонного масла, на каждом из которых был выдавлен трилистник, казалось, хранили благоухание нормандских пастбищ.

– Как вкусно! – сказали они вместе и рассмеялись совпадению.

– Мы думали об одном, – начал он.

– Ерунда! – воскликнула она, покраснев. – Я думала о круассанах.

– Я тоже, – ликуя ответил он. – Значит, я прав.

Они начали спорить. Она сказала, что он ведет себя как грудной ребенок, Гастингс все отрицал и сыпал ответными обвинениями, а мадемуазель Мерфи смеялась. Последний круассан был съеден под белым флагом. Затем они встали из-за стола. Она взяла его за руку и кивнула мадемуазель Мерфи, которая весело пожелала им:

– Bonjour, madame! Bonjour, monsieur![95] – И смотрела, как они взмахами подзывают экипаж и уезжают. – Dieu! Qu’il est beau, – вздохнула она и добавила: – Поженятся они или нет, не знаю, но… ma foi ils ont bien l’air![96]

Экипаж покатил по рю де Медичи, свернул на Вожирар, доехал до перекрестка с Ренн и по этой шумной широкой улице поднялся до вокзала Монпарнас. Они едва не опоздали, взлетев по лестнице на перрон, когда под сводами станции прозвучал последний гудок отправляющегося поезда. Проводник закрыл дверь их купе, раздались свисток, скрежет локомотива, и длинный состав отошел от станции, все быстрее устремляясь навстречу утру. Летний ветер влетал в отрытое окно, овевая их лица и заставляя локоны девушки танцевать.

– Все купе наше, – сказал Гастингс.

Она откинулась на подушки у окна – сияющие глаза распахнуты, губы приоткрыты. Ветер приподнимал поля ее шляпы и играл лентами под подбородком. Быстрым движением она развязала их и, вытащив из-за тульи длинную булавку, положила шляпу на сиденье. Поезд летел вперед.

Ее щеки горели, и с каждым быстрым вздохом ее грудь вздымалась и опадала под букетом лилий, украшавшим шею. Деревья, дома, пруды проносились мимо за лесом телеграфных столбов.

– Быстрей! Еще быстрей! – кричала она.

Он не отводил от нее глаз, ее же – широко распахнутые и голубые, как летнее небо, – смотрели вдаль, словно хотели настичь что-то ускользающее.

Был ли это горизонт, заслоненный то мрачной крепостью на горе, то крестом сельской часовни? А может, летняя луна, призраком скользившая в синеве?

– Быстрей! Еще быстрей! – кричала она.

Ее приоткрытые губы алели.

Вагон вздрогнул, и мимо них изумрудной рекой потекли поля. Он заразился ее волнением, его лицо вспыхнуло.

– Ах! – воскликнула она и, не отдавая себе отчета, взяла его за руку, привлекая к окну. – Смотри! Давай высунемся наружу!

Он видел лишь движение ее губ – голос тонул в шуме эстакады. Ветер свистел у них в ушах.

– Не так далеко, Валентина! Осторожней! – выдохнул он.

Далеко внизу, под рельсами, змеилась широкая река, то появляясь, то исчезая из виду. Поезд прогрохотал по туннелю и вновь летел в яркой зелени полей. Вокруг ревел ветер. Девушка далеко высунулась из окна, и он держал ее за талию, крича:

– Осторожней!

Но она только шептала:

– Быстрее! Быстрее! Прочь из города, из страны, прочь от всего мира!

– Что ты говоришь? – спросил он, но ветер швырнул слова ему в горло.

Девушка услышала его и, отвернувшись от окна, посмотрела на руки, сомкнутые у нее на талии. Потом подняла на него взгляд. Вагон тряхнуло, и стекла задрожали. Они мчались по лесу, и солнце осушало росу, играя на ветках всполохами огня. Он посмотрел в ее печальные глаза, привлек к себе и поцеловал в губы. Она вскрикнула, горько и безнадежно:

– Нет… не надо!

Но он не отпускал ее, шепча слова, исполненные любви и страсти, и тогда она зарыдала:

– Не надо… не надо… я обещала! Ты должен знать… я… тебя не стою…

Для его чистого сердца ее слова не значили ничего ни тогда, ни потом. Внезапно ее голос оборвался, а голова упала ему на грудь. Он прислонился к окну, в его ушах ревел ветер, а сердце болело от счастья. Они миновали лес, и солнце вышло из-за деревьев, наполнив мир светом.

Она подняла глаза и посмотрела в окно. Заговорила едва слышно, а он, склонившись к ней, слушал:

– Я не могу от тебя отказаться, для этого я слишком слаба. Ты давно был моим властелином… хозяином моего сердца и души. Я нарушила слово, данное тому, кто мне верил, но призналась тебе во всем… прочее не важно.

Он улыбнулся ее искренности, она боготворила его чистоту.

Она продолжала:

– Возьми меня или отшвырни прочь… ничего уже не изменишь. Ты можешь убить меня одним словом, и, возможно, мне легче умереть, чем испытать такое счастье.

Он обнял ее:

– Тише, что ты такое говоришь? Оглядись! Посмотри на солнце, поля и ручьи. Мы будем счастливы в этом прекрасном мире.

Она повернулась к свету. Из окна поезда жизнь и правда казалась прекрасной.

Дрожа от радости, она вздохнула:

– Так значит, это – мир? Прежде я его не знала.

– Я тоже, да простит меня Бог, – прошептал он.

Возможно, милосердная Богоматерь Полей простила их обоих.

Рю Баррэ

Дай пастору с философом учить

О том, как нужно и не нужно жить;

Мы дивной цепью скованы – ее

Нельзя порвать, избегнуть иль разбить.

Флер алых или желтых роз,

Дыханье пенистой волны

Не слаще запаха духов

Моей любви.

От томных лилий я устал

И к морю вечному остыл,

Тобой больна моя душа,

В ней только ты.

Я целый мир отдать готов

За губ пожар,

Грудь, руки, локонов поток

И эту страсть.

I

Однажды утром в Академии Жюлиана[97] студент сказал Селби:

– Это Фоксхолл Клиффорд, – указав кистями на молодого человека, праздно сидевшего перед мольбертом.

Селби, робкий и нервный, подошел и заговорил:

– Меня зовут Селби… я только что прибыл в Париж с рекомендательным письмом…

Его речь оборвал стук опрокинувшегося холста, хозяин которого тотчас ринулся на соседа, и мастерская господ Буланже и Лефевра наполнилась звуками борьбы, стихшими, едва на лестнице за дверью раздалось шарканье. Селби, обеспокоенный тем, как его примут, смотрел на Клиффорда, который взирал на драку с безграничным спокойствием.

– Здесь шумновато, – заметил он, – но люди тебе понравятся, когда их узнаешь как следует.

Его непринужденное обращение обрадовало Селби. Затем с простотой, которая завоевала сердце юноши, Клиффорд представил его полудюжине студентов из разных стран. Некоторые были сердечны, вежливы – все. Даже полубог-massier[98] распрямился и произнес:

– Друг мой, у человека, так хорошо говорящего по-французски и к тому же друга месье Клиффорда, не возникнет проблем в этой мастерской. Вы, конечно, готовы побыть здесь на побегушках, пока не появится следующий новичок?

– Безусловно.

– И вы не против насмешек?

– Нет, – ответил Селби, который терпеть их мог.

Клиффорд, чрезвычайно довольный, взял шляпу и сказал:

– Готовься к тому, что тебя тут будут дразнить – первое время.

Селби надел свою шляпу и направился с ним к выходу.

Когда они проходили мимо подиума, раздался дикий крик:

– Chapeau! Chapeau![99] – И какой-то студент выпрыгнул из-за мольберта, порядком напугав Селби.

Юноша покраснел и вопросительно взглянул на Клиффорда.

– Сними шляпу и поприветствуй их, – сказал тот, смеясь.

Несколько смущенный Селби обернулся и отсалютовал мастерской.

– Et moi?[100] – воскликнула натурщица.

– Вы прелестны, – ответил Селби, потрясенный собственной смелостью, и все художники, как один, вскочили, крича:

– Справился! Молоток!

А натурщица, смеясь, послала ему воздушный поцелуй и бросила:

– À demain beau jeune homme![101]

Всю следующую неделю Селби работал в мастерской без помех. Французские студенты нарекли его «l’Enfant Prodigue» – «чудо-ребенок» и склоняли как «Селби-мальчонку», «Селби-цыпленка» или «Цыпа». Зараза распространялась, и вскоре появился «Селби-в-печенках». После «Зайчонка» Клиффорд наложил вето, и все вернулись к прежнему «Цып».

Пришла среда, а с ней месье Буланже. На протяжении трех часов студенты корчились под бичом его суждений. Например, мэтр сообщил Клиффорду, что о работах, представляющих вершины мирового искусства, тот знает так же мало, как и об искусстве работы. Селби повезло больше. Буланже молча изучил его рисунок, пронзительно взглянул на юношу и с неясным жестом отошел от мольберта. Вскоре он покинул мастерскую под руку с Бугро, к великому облегчению Клиффорда, который в раздражении надел шляпу и отбыл.

На следующий день он не явился, и Селби, рассчитывавший застать его в мастерской – тщетная, как открылось позже, надежда, – в одиночестве, вернулся в Латинский квартал.

Париж все еще оставался для него странным и чужим городом. Молодого человека не волновало его величие. Никакие нежные воспоминания не тревожили Селби-американца ни на Площади Шатле, ни даже у Нотр-Дам. Дворец Правосудия – куранты, башенки и вездесущие часовые в алом и голубом, площадь Сен-Мишель – суета омнибусов и кошмарные, изрыгающие воду грифоны, возвышенность бульвара Сен-Мишель, гудки трамваев, скучающие по двое полицейские и уставленные столиками террасы кафе Вашетт ни о чем ему не говорили. Он даже не знал, что, ступив с камней площади Сен-Мишель на асфальт бульвара, он пересек границу и оказался в царстве студентов – знаменитом Латинском квартале.

Извозчик приветствовал его, использовав слово «буржуа», и уверял, что ездить в экипаже лучше, чем ходить пешком. Маленький беспризорник с невероятной серьезностью спросил о последних лондонских новостях и, встав на голову, предложил Селби помериться силами. Девушка наградила его взглядом фиалковых глаз. Он не заметил ее, и, поймав свое отражение в витрине, красавица удивилась выступившему на щеках румянцу. Отвернувшись, чтобы продолжить путь, она увидела Фоксхолла Клиффорда и прошла мимо. Художник следил за ней с открытым ртом, а затем поглядел на Селби, идущего по бульвару Сен-Жермен к рю де Сен. Осмотрел себя в витрине и остался недоволен увиденным.

«Я не красавчик, – размышлял он. – Но и не урод. Что это она вспыхнула, заглядевшись на Селби? Я никогда не видел, чтобы эта девушка провожала взглядом кого-нибудь из квартала. Могу поклясться, на меня она даже не смотрит, хотя я весь – почтительное восхищение».

Клиффорд вздохнул и, пробормотав пророчество о спасении своей бессмертной души, тронулся с места, как всегда лениво и грациозно. Не прилагая особых усилий, он догнал Селби на углу. Вдвоем они пересекли залитый солнцем бульвар и сели под навесом кафе дю Серкль.

Клиффорд поклонился людям на террасе, сказав:

– Вы познакомитесь позже, а сейчас позволь представить тебе две достопримечательности Парижа – мистера Ричарда Эллиотта и мистера Стэнли Роудена.

«Достопримечательности» казались дружелюбными и пили вермут.

– Тебя сегодня не было в мастерской, – сказал Эллиотт, внезапно обращаясь к Клиффорду, который избегал его взгляда.

– Общался с природой? – предположил Роуден.

– Как ее зовут на этот раз? – спросил Эллиотт, и Роуден быстро ответил:

– Имя – Иветт, национальность – бретонка…

– Нет, – сказал Клиффорд, – это Рю Баррэ.

Тему внезапно сменили. Изумленный Селби вслушивался в незнакомые имена и хвалы последнему обладателю Римской премии. Он наслаждался дерзостью их суждений и жарким спором, хотя беседа шла в основном на сленге, пересыпанном английскими и французскими словами, и мечтал о дне, когда сам поборется за славу.

Зазвонили колокола Сен-Сюльпис, и Люксембургский сад ответил ударом на удар. Взглянув на солнце, опускавшееся в золотом мареве за Бурбонский дворец, они встали из-за стола и медленно пошли на восток. Пересекли бульвар Сен-Жермен и направились к медицинской школе. На углу их обогнала девушка. Клиффорд ухмыльнулся, Элиот и Роуден встревожились, и все поклонились. Она ответила на приветствие, не поднимая головы. Плетущийся позади Селби остановился у яркой витрины и, обернувшись, взглянул в самые синие на свете глаза. Они остановились на нем – всего на пару мгновений, – и юноша поспешил догнать остальных.

– Клянусь Юпитером, – сказал он, – я только что видел настоящую красавицу…

Троица простонала, как хор из трагедии Эсхила:

– Рю Баррэ!

– Что? – воскликнул сбитый с толку Селби.

Единственным ответом был странный жест Клиффорда.

Двумя часами позже, за ужином, он повернулся к Селби и сказал:

– Тебе хочется о чем-то спросить. Видно по тому, как ты ерзаешь.

– Да, – постарался как можно безмятежней ответить тот, – о той девушке. Кто она?

Улыбка Роудена была сочувственной, улыбка Эллиотта – горькой.

– Ее имя, – мрачно сказал Клиффорд, – никому не известно. По крайней мере, – добавил он честно, – насколько я знаю. Все в квартале ей кланяются, и она возвращает приветствие, не более того. Судя по перфорированной ленте в руках, она пианистка и живет на маленькой бедной улочке, которую вечно ремонтируют. На заграждении, перекрывающем ее, черными буквами выведено: «Рю Баррэ». Вот откуда взялось имя, которым мы зовем незнакомку и которое мистер Роуден, чей французский оставляет желать лучшего, произносит как «Ру Баррэ»…

– Ничего подобного! – гневно сказал Роуден.

– Эта Ру Баррэ или Рю Баррэ – желанная добыча каждого хищника в квартале.

– Мы – не хищники, – поправил Эллиотт.

– Я – нет, – ответил Клиффорд.

– И прошу, обрати внимание, Селби, что эти два джентльмена в разное, но одинаково несчастливое время простерлись у ее ног. У леди есть особая, ледяная улыбка как раз для таких случаев и… – проговорил он с мрачным вдохновением, – я вынужден признать, что ни изысканная ученость моего друга Эллиотта, ни мужественная красота моего друга Роудена не смогли растопить этот лед.

Эллиотт и Роуден вскричали, кипя от возмущения:

– А как же ты?!

– Я, – примирительно сказал Клиффорд, – боюсь и шаг ступить туда, куда вы бросаетесь, очертя голову.

II

На следующий день Селби совершенно забыл о Рю Баррэ. Всю неделю он, как проклятый, работал в мастерской и к вечеру субботы так устал, что лег, не поужинав, и увидел кошмар – реку желтой охры, в которой тонул. Воскресным утром, сам не зная почему, он вспомнил о девушке, а пару секунд спустя увидел ее. Это случилось на цветочном рынке на мраморном мосту. Она рассматривала горшочек с анютиными глазками. Садовник вкладывал в сделку сердце и душу, но Рю Баррэ только качала головой.

Следует спросить, остановился бы Селби на мосту, любуясь столистной розой, если бы Клиффорд не разжег его любопытство в прошлый четверг. Возможно, его привлекла тайна, ведь помимо индюка девятнадцатилетний юноша – самое любопытное существо на свете, хотя начиная с двадцати и до самой смерти пытается это скрыть. Справедливости ради, надо признать, что рынок был восхитителен. Под безоблачным небом по всему мраморному мосту у парапета стояли и лежали охапки цветов. Воздух казался мягким, солнечные лучи сплетали кружево теней в листве пальм и горели в сердцах сотен роз. Весна наступила и теперь была в самом разгаре. Поливочные тележки осыпали бульвар холодными брызгами, воробьи невообразимо наглели, доверчивый парижский рыбак тревожно следил за ярким перышком, плывущим в грязной пене прачечных. В нежной зелени увенчанных белыми цветами каштанов гудели пчелы. Капустницы будто огромные снежинки вились над гелиотропами. Пахло свежей землей, в журчании Сены слышался шепот лесного ручья, ласточки скользили над мачтами застывших в порту кораблей. Из окна, из клетки к небесам лилась птичья трель.

Селби посмотрел на столистную розу. Взглянул в утреннюю синеву. Что-то тронуло его в песне маленькой пленницы, а может, это в воздухе мая витала опасная сладость.

Сперва он даже не понял, что остановился, и не осознавал, почему. Решил идти дальше и передумал. Затем посмотрел на Рю Баррэ.

Садовник сказал:

– Мадемуазель, это, вне всякого сомнения, прекраснейшие анютины глазки.

Рю Баррэ покачала головой.

Садовник улыбнулся. Видимо, они ей не нужны. Она регулярно покупала здесь анютины глазки – два-три горшочка каждую весну – и никогда не торговалась. Чего же она хотела? Эти цветы были, наверное, пробным шаром, мостиком к более важной сделке. Садовник потер руки и огляделся.

– Тюльпаны восхитительны, – заметил он, – а гиацинты… – Он уставился на душистые купы как зачарованный.

– А этот? – прошептала Рю, указывая сложенным зонтиком на роскошный розовый куст.

Она пыталась оставаться спокойной, но ее голос дрогнул. Селби заметил это: стыдно сказать, он подслушивал. Заметил и садовник. К его чести, он не добавил к цене цветка не сантима, ведь было ясно, что Рю, как бы ни была очаровательна, все же бедна.

– Куплю анютины глазки, – ответила девушка и вытащила из потертого кошелька два франка.

Затем подняла глаза. В них, сверкая как бриллианты на солнце, стояли слезы. Когда первая слезинка скатилась по щеке, ей показалось, что она увидела Селби. Девушка вытерла платком удивительно синие глаза, и он предстал перед ней во плоти, чрезвычайно смущенный. Внезапно его охватила страсть к астрономическим изысканиям. Он уставился в небо и минут пять сверлил его взглядом. Садовник последовал его примеру, полицейский тоже. Затем Селби посмотрел на носы своих ботинок, садовник взглянул на него, а полицейский тяжелой поступью двинулся дальше. Рю Баррэ к тому времени исчезла.

– Что вам нужно, месье? – спросил садовник.

Как одержимый Селби принялся покупать цветы. Садовник был потрясен. Никогда еще он не продавал столько цветов по столь выгодным для себя ценам и никогда, никогда в жизни не встречал такого покладистого покупателя. Ему хотелось спорить, торговаться, призывать Небо в свидетели. Сделке не хватало остроты.

– Эти тюльпаны восхитительны!

– Да! – горячо соглашался Селби.

– Но, увы, они дорогие.

– Беру.

– Dieu[102], – бормотал садовник, обливаясь потом, – он безумнее большинства англичан.

– Этот кактус…

– Прекрасен!

– Увы…

– Пришлите вместе с остальными.

Садовник прислонился к парапету.

– Этот дивный розовый куст… – тихо начал он.

– Невероятно красив. Думаю, пятидесяти франков будет…

Он осекся, вспыхнув. Садовник наслаждался его смущением, но тут Селби взглянул на мужчину холодно и дерзко, словно подначивая его:

– Я возьму эти розы. Почему та юная леди не могла их купить?

– Мадемуазель небогата.

– Откуда вы знаете?

– Dame[103], я продаю ей анютины глазки. Они совсем ничего не стоят.

– Сегодня она купила эти?

– Эти, месье, золотисто-синие.

– Когда вы отправите ей цветы?

– В полдень, как закончу торговлю.

– Добавьте к ним этот розовый куст и… – он смерил садовника взглядом, – не говорите, от кого он. – Глаза садовника округлились, когда Селби добавил со спокойствием победителя: – Остальные отправьте в отель дю Сенат, дом семь по рю де Турнон. Я оставлю указания консьержке.

С важным видом застегнув перчатку, юноша пошел прочь. За углом, вдали от пристального взгляда садовника, его щеки вспыхнули: теперь ему казалось, что он вел себя как полный идиот.

Десятью минутами позже Селби сидел в номере отеля, повторяя с глупой улыбкой:

– Какой же я осел, Господи, какой осел!

Прошел час. Он не сходил с места и не менял позы, не снимал шляпы и перчаток и по-прежнему держал в руках трость. Молчал и рассматривал носки туфель, погрузившись в раздумья. Его улыбка уже не казалась глупой – теперь она была мечтательной.

III

Около пяти вечера маленькая женщина с печальными глазами – консьержка в отель дю Сенат – всплеснула руками, потрясенно глядя на стоявшую у дверей повозку, полную цветущих кустов. Она позвала Жозефа, невоздержанного garçon[104], который, прикидывая цену цветов в petit verres[105], мрачно заявил, что понятия не имеет, кому они предназначены.

– Voyons, – сказала маленькая консьержка, – Cherchons la femme![106]

– Вас? – поддразнил он.

Маленькая женщина на секунду задумалась и вздохнула. Жозеф почесал нос, который по своей яркости мог соперничать с любым цветочным прилавком.

Затем со шляпой в руке появился садовник. Несколькими минутами позже Селби стоял в центре номера без пальто. Он закатал рукава. В комнате, даже с мебелью, оставалась пара футов свободного пространства. Теперь там стоял кактус. Кровать стонала под грузом анютиных глазок, лилий и гелиотропов, прихожая была полна тюльпанов и гиацинтов, а в умывальнике разместилось деревце, которое «однажды непременно расцветет».

Чуть позже пришел Клиффорд, споткнулся об ящик душистого горошка, выругался, извинился и, оценив размах цветочной fête[107], потрясенный сел на герань. Она сломалась, но Селби сказал:

– Забудь. – И посмотрел на кактус.

– Готовишься к балу? – спросил Клиффорд.

– Н… нет… Просто очень люблю цветы, – сказал Селби, но его заявлению не хватало энтузиазма.

– Похоже на то. – Воцарилось молчание. – Милый кактус.

Селби посмотрел на растение, коснулся его с видом знатока и уколол палец.

Клиффорд тростью поворошил анютины глазки. Жозеф принес счет и во всеуслышанье огласил сумму – ему хотелось произвести на Клиффорда впечатление и выудить из Селби чаевые, которые можно было разделить с садовником или оставить себе. Клиффорд притворился глухим. Селби молча заплатил, не забыв о pourboire[108], и вернулся в комнату с напускным безразличием, которое изменило ему, когда он порвал брюки о кактус.

Клиффорд изрек какую-то банальность, зажег сигарету и поглядел в окно, давая Селби шанс высказаться. Юноша хотел было воспользоваться им, но пробормотал:

– Да… Наконец-то, весна. – И замер, разглядывая затылок Клиффорда.

Какой же он выразительный! Маленькие, настороженные уши, казалось, подрагивали от скрытого веселья. Пытаясь овладеть ситуацией, Селби вскочил, потянулся за русскими сигаретами, способными помочь беседе, но снова наткнулся на кактус и пал его жертвой. Это стало последней каплей.

– Чертов куст!

Ругательство сорвалось с губ помимо его воли и вопреки инстинкту самосохранения, но колючки были длинными и острыми, а повторяющиеся уколы разожгли гнев. Тайное стало явным, и Клиффорд повернулся к нему:

– Скажи мне, Селби, какого черта ты купил эти цветы?!

– Я их обожаю, – ответил Селби.

– И что ты собираешься с ними делать? Здесь даже спать негде.

– Неправда. Просто помоги мне убрать с кровати анютины глазки.

– И куда ты их денешь?

– Подарю консьержке.

Селби сразу же пожалел о своих словах. Что, ради всего святого, Клиффорд о нем подумает? Он слышал, сколько стоили эти цветы. Разве можно поверить, что вся эта роскошь – лишь скромное выражение признательности? Какие дикие сплетни пойдут по Латинскому кварталу! Селби боялся насмешек и знал о злом языке Клиффорда.

Кто-то постучал в дверь.

Селби затравленно посмотрел на художника – с выражением, которое тронуло сердце последнего. Во взгляде читались признание и мольба о помощи. Клиффорд вскочил на ноги, прошел по цветочному лабиринту и, приоткрыв дверь, спросил:

– Кого еще принесло?

Этим любезным приветствием жители квартала часто встречали друзей.

– Эллиотт, – сказал он, оглянувшись. – С ним Роуден и собаки. – Затем прокричал в щель: – Ждите на лестнице. Мы с Селби скоро спустимся.

Осторожность – царица добродетелей. В Латинском квартале живут лишь некоторые из них, и Осторожность туда почти не заглядывает. Друзья сели на ступеньки и стали свистеть.

Вдруг Роуден сказал:

– Пахнет цветами. У них там вечеринка!

– Мог бы понять: Селби выше этого, – проворчал Клиффорд из-за двери, пока тот спешно натягивал новые брюки.

– Мы знаем Селби, – с ударением произнес Эллиотт.

– Да, – сказал Роуден, – он устраивает вечеринки среди цветов и приглашает Клиффорда, в то время как мы сидим на лестнице… А юность и красота квартала предаются веселью. – Охваченный дурным предчувствием, он добавил: – Одетт здесь?

– Или Колетт? – вопросил Эллиотт и заскулил громко и жалобно. – Ты веселишься, Колетт, пока я обиваю пороги?

– Клиффорд способен на все, – сказал Роуден. – Совсем испортился с тех пор, как попал в сети Рю Баррэ.

Эллиотт закричал:

– Сообщаю вам, мы видели, как в полдень в ее дом вносили цветы.

– Дары полей и розы, – уточнил Роуден.

– Наверное, от поклонника, – добавил Эллиотт, поглаживая бульдога.

Клиффорд с подозрением посмотрел на Селби. Тот засвистел, выбрал перчатки, достал дюжину сигарет, наполнил портсигар и подошел к кактусу. Осторожно сорвал цветок и сунул его в петлицу. Взял шляпу с тростью и улыбнулся Клиффорду, чем сильно его обеспокоил.

IV

В понедельник утром студенты боролись за места в академии Жюлиана. Наглые оттирали робких – те съеживались у табуретов, чтобы занять их, когда начнется перекличка. Студенты сидели на палитрах, кистях, портфелях или сотрясали воздух, требуя «хлеба и Сисери»[109]. Сегодняшней моделью был бывший натурщик, который в лучшие дни позировал для Иуды, торговал черствым хлебом за су и продал достаточно, чтобы хватило на сигареты. С отеческой улыбкой в мастерскую вошел месье Жюлиан и тут же отбыл. Следом за ним явился пристав, создание с лисьим лицом, пронесшееся сквозь буйную толпу в поисках жертв.

Три должника были пойманы и призваны к ответу. Четвертый был учуян, опознан, обойден с фланга, лишен путей отступления, загнан за печь и приперт к стенке. Меж тем вовсю разгорелся бунт – громкие голоса звали:

– Жюль!

Он вошел, остановил пару драк, печально поглядев на бойцов большими карими глазами, пожал всем руки и растворился в толпе. Его присутствие успокоило мастерскую. Львы воссели с агнцами, massiers[110] оставили лучшие места для себя и своих друзей и, поднявшись на подиум, открыли списки.

Раздался шепот:

– На этой неделе начнут с К.

Так и случилось.

– Клисон!

Клисон схватил мел и вывел свое имя перед стулом в первом ряду:

– Карон!

Карон бросился к вожделенному месту. Бах! Упал мольберт.

– Nom de Dieu![111] – раздалось по-французски.

– Смотри куда прешь! – по-английски.

Бух! Полетела на пол коробка с красками, рассыпались кисти.

– Dieu de, Dieu de…[112] – Шмяк! Удар, столкновение, драка и голос massier, строгий и укоризненный:

– Кошон! – И продолжая список: – Клиффорд!

Massier помедлил и осмотрел зал, палец застыл на строчке гроссбуха:

– Клиффорд!

В мастерской его не оказалось: он был в трех милях от академии и с каждой секундой уходил все дальше. Клиффорд не спешил, напротив, двигался с присущей ему ленивой грацией. Рядом шел Эллиотт, бульдоги замыкали процессию. Эллиотт читал роман про Жиля Бласа, которым явно наслаждался, но смеяться не хотел – очень уж подавленным выглядел его друг – и прятал улыбку. Клиффорд, глядя на это, угрюмо молчал. Войдя в Люксембургский сад, он сел на скамью у северной террасы и мрачно огляделся. Эллиотт, согласно правилам, привязал собак и, посмотрев на друга, продолжил читать, улыбаясь про себя.

День был чудесный. Солнце висело над Нотр-Дам, и город утопал в золотистой дымке. Нежная листва каштанов бросала тень на террасу, сплетая на дорожках призрачные узоры, такие синие, что, взгляни на них Клиффорд, они вдохновили бы его на серию картин в духе импрессионизма. Впрочем, его в эти дни совершенно не занимало искусство. Вокруг дрались и распевали брачные песни воробьи, крупные розовые голуби перелетали с ветки на ветку, мухи кружили в солнечном луче, а цветы струили тысячу ароматов, навевая истому. Во власти чувства он проговорил:

– Эллиотт, ты настоящий друг…

– Мне уже дурно, – ответил тот, закрывая книгу. – Похоже, ты опять увязался за какой-то юбкой. И, – гневно продолжил он, – заставил меня пропустить занятия, чтобы поведать о совершенствах очередной дурочки.

– Она вовсе не дурочка, – мягко возразил Клиффорд.

– Неужели ты, – воскликнул Эллиотт, – имеешь наглость сказать, что снова влюбился?!

– Снова?

– Да. Снова, и снова, и снова. Во имя Божье, это так?

– На сей раз, – признался Клиффорд, – все серьезно.

На миг Эллиотту захотелось его ударить, затем он беспомощно рассмеялся:

– Ой, ну, продолжай. Давай посчитаем: Клеменс и Мари Теллек, Козетт и Фифин, а еще Колетт и Мари Вердье…

– Все они очаровательны, просто прелестны, но то была лишь игра…

– Но, помоги мне бог, – мрачно проговорил Эллиотт, – все эти девушки по очереди наполняли твое сердце такой тоской, что ты уводил меня из академии. Станешь это отрицать?

– Ты вспоминаешь прошлое, но, послушай, каждой из них я был верен…

– До тех пор, пока не появлялась следующая.

– А с этой… все по-другому. Эллиотт, поверь мне, я просто раздавлен…

Оставалось только слушать и скрежетать зубами. – Речь… о Рю Баррэ.

– Что ж, – презрительно заметил Эллиотт, – если ты намерен страдать по этой девушке, по девушке, из-за которой мы оба хотели провалиться под землю, то вперед!

– Я и страдаю… отбросив сдержанность и стыдливость.

– Свои врожденные качества.

– Я в отчаянье, Эллиотт. Неужели это любовь? Никогда, никогда еще я не был так ужасающе несчастен. Я не могу спать, даже есть, как следует, не могу. – Те же симптомы наблюдались в случае с Колетт.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Постой, остальное я знаю. Позволь спросить вот о чем. Как думаешь, Рю Баррэ – честная девушка?

– Да, – вспыхнув, сказал Клиффорд.

– Ты любишь… или увиваешься за ней, чтобы соблазнить, как других дурочек? Я хочу сказать, ты действительно ее любишь?

– Да, – упорствовал Клиффорд. – Я…

– Минутку. Ты возьмешь ее в жены?

Клиффорд стал красным как рак.

– Да, – пробормотал он.

– Хорошие новости для твоей семьи, – проворчал Эллиотт, едва сдерживая гнев. – Дорогой отец, я только что женился на очаровательной grisette[113], которую, уверен, вы примете с распростертыми объятиями вместе с ее матерью, почтенной прачкой. Боже правый! Это зашло дальше, чем обычно. Благослови свою звезду за то, что моя голова холоднее твоей. Впрочем, я не боюсь. Рю Баррэ не оставит от твоих надежд камня на камне.

– Она… – начал Клиффорд, поднимаясь, но внезапно осекся, ибо по тропинке, испещренной солнечными зайчиками, шла сама Рю Баррэ – на платье ни пятнышка, поля соломенной шляпы вздымаются над бледным лицом, глаза скрыты в тени.

Эллиотт встал и поклонился. Клиффорд снял шляпу, так почтительно и печально, что девушка улыбнулась.

Она была очаровательна и, когда Клиффорд, у которого от счастья закружилась голова, пошатнулся, не смогла сдержать новой улыбки. Пару минут спустя девушка села на террасе, достала книгу, нашла нужное место и, положив ее к себе на колени, вздохнула, улыбнулась и посмотрела на город. Она совершенно забыла о Фоксхолле Клиффорде.

Вновь взяла книгу, но не стала читать, а поправила приколотую к корсажу розу. Цветок был огромным и алым. Он пылал на ее груди, согревая трепещущее под шелковыми лепестками сердце. Рю Баррэ вздохнула вновь. Она была безмерно счастлива. Небо казалось таким голубым, воздух – таким мягким и душистым, а солнечный свет – таким ласковым, что ее сердце пело розе на ее груди:

В толпе вчера один из тысяч прохожих

взглянул на меня…

Ее сердце пело розе на ее груди. Два крупных серых голубя опустились на террасу – важно прохаживались и кланялись, кивали и кружили, пока Рю Баррэ не засмеялась. Подняв глаза, она увидела перед собой Клиффорда. Он мял шляпу в руках с улыбкой, способной разжалобить бенгальского тигра.

Рю Баррэ нахмурилась и вопросительно взглянула на Клиффорда, затем, увидев забавное сходство между его поклоном и кивками голубей, рассмеялась – против воли и совершенно очаровательно. Неужели это была Рю Баррэ? Она изменилась, так изменилась, что не узнавала себя, но ах!.. песня, звучавшая в ее сердце, заглушала все на свете, дрожала у нее на губах, хотела вырваться наружу, рассыпалась безудержным смехом при виде голубя… и мистера Клиффорда.

– Думаете, раз я отвечаю на приветствия обитателей квартала, вы можете рассчитывать на особую дружбу? Я вас не знаю, месье, но тщеславие – второе имя мужчины. Будьте уверены, месье Тщеславие, впредь я стану кланяться вам крайне церемонно.

– Но я молю… заклинаю вас позволить мне воздать вам дань уважения, которую так давно…

– О милый, мне нет до этого дела.

– Разрешите иногда говорить с вами… редко… очень редко.

– Поговорив с вами, придется говорить с другими…

– Вовсе нет… я буду благоразумен.

– Благоразумны – вот как?

Ее глаза были такими ясными, что Клиффорд дрогнул, пусть только на мгновение. Затем им овладел демон безрассудства, и, сев рядом, он предложил ей руку и сердце, жизнь и богатства. Он знал, что выглядит глупо, что в нем говорит страсть, а не любовь, что с каждым словом он все глубже погружается в трясину. Эллиотт хмурился на площади у фонтана, удерживая бульдогов, рвавшихся, казалось, на помощь Клиффорду. Даже они чувствовали, что что-то идет не так. Эллиотт кипел от гнева и бормотал проклятия.

Клиффорд замолчал, вне себя от волнения, но Рю Баррэ не торопилась с ответом, и его пыл угас. Он начал осознавать масштабы случившегося. На смену восторгу пришло сожаление, но он отбросил его и рассыпался в страстных уверениях. Рю Баррэ тотчас его прервала.

– Благодарю вас! – сказала она чрезвычайно серьезно. – Ни один человек еще не предлагал мне руку и сердце.

Она отвернулась и посмотрела на город.

Помолчав, заговорила вновь:

– Вы оказали мне огромную честь. Я одинока и бедна. Я – ничто.

Она вновь отвернулась и поглядела на Париж, сверкающий и прекрасный в свете совершенного дня. Он проследил за ее взором.

– Ах, – прошептала она, – трудно… так трудно всегда работать… быть все время одной… без человека, которому можно довериться… без любви, которая не вела бы на улицу, на бульвар, когда страсть остынет. Я знаю это… мы все знаем… и все же, бедные и одинокие, отдаем себя без остатка, когда полюбим, отдаем сердце и душу, предвидя финал.

Девушка коснулась розы у себя на груди.

На секунду она, казалось, забыла о нем, а затем тихо проговорила:

– Благодарю вас! Я очень признательна! – Она раскрыла книгу, оторвала у розы лепесток и вложила его между страниц. Посмотрела Клиффорду в глаза и мягко сказала: – Я не могу принять ваше предложение.

V

Клиффорду потребовался примерно месяц, чтобы окончательно прийти в себя, хотя к концу первой недели Эллиотт с видом знатока объявил о его выздоровлении. Процесс ускорился, ибо Рю Баррэ тепло принимала их почтительные приветствия. Сорок раз на дню Клиффорд благословлял ее за отказ и благодарил свою счастливую звезду, и в то же время – о непостижимое человеческое сердце! – испытывал адские муки.

Эллиотта раздражали скрытность друга и необъяснимая перемена в поведении девушки. Они часто встречались. Она спешила по рю де Сен – с перфорированной лентой в руках и в большой соломенной шляпе – на восток к кафе Вашетт и, проходя мимо Клиффорда и его знакомых, краснела и улыбалась ему из-под широких полей, чем вызывала подозрения Эллиотта. Не сумев разгадать этой тайны, он счел Клиффорда идиотом, а Рю Баррэ – по-прежнему холодной и странной. Все это время Селби мучила ревность. Сперва он отказывался это признавать и, пропустив занятия, уехал в деревню, но среди лесов и полей его недуг обострился. Журчание ручьев говорило о ней, голоса жнецов, звеневшие над лугами, звучали как «Рю Бар-рэ-э»! День, проведенный на лоне природы, испортил ему настроение на целую неделю. Мрачный как туча он работал в мастерской, отчаянно желая знать, где находится Клиффорд и чем он занимается. Все это вылилось в незапланированную воскресную прогулку к цветочному рынку на мосту Менял. Оттуда тяжелыми шагами он направился к моргу и вновь вернулся на мраморный мост. Селби понимал: больше так продолжаться не могло; он отправился к Клиффорду, который поправлял здоровье коньяком с мятой в своем саду. Они сели за стол, затем говорили о моральных ценностях и человеческом счастье и наслаждались обществом друг друга. К своему стыду и искреннему восхищению остальных, Селби не сумел перепить Клиффорда. Коньяк притупил жало ревности и разжег надежду отверженного. Когда Селби сказал, что ему пора, Клиффорд пошел его провожать. Затем юноша, проявляя ответную любезность, настоял на том, чтобы довести уже Клиффорда до крыльца, после чего, на полпути тот вновь решил сопроводить Селби до дома. В итоге, поняв, что им трудно расстаться, молодые люди решили поужинать и немного «помотыляться». Этот глагол прекрасно описывал ночные похождения Клиффорда и предполагаемое веселье. Ужинали в Миньоне: пока Селби допрашивал шеф-повара, Клиффорд не сводил с привратника отеческого взгляда. Ужин был феерическим – или казался таким. Во время десерта Селби услышал, как вдалеке кто-то сказал:

– Цып Селби, пьяный как лорд.

К ним присоединились несколько человек. Обменявшись рукопожатиями, молодые люди начали веселиться. Все казались чрезвычайно остроумными. Сидящий напротив Селби Клиффорд клялся ему в вечной дружбе, видения появлялись и исчезали, шелестя юбками по гладкому полу. Аромат розовой воды, щелчки вееров, касания мягких рук – все тускнело. Комната тонула в тумане. Затем в один миг мир вновь обрел небывалую четкость, но формы и лица исказились, голоса получили пронзительность. Селби встал из-за стола, сосредоточенный и спокойный, и с секунду собирался с силами. Он напился и понимал это, ощущая бурление алкоголя в крови, как чувствовал бы руку вора в кармане; он попросил Клиффорда подержать его голову под струей холодной воды. Когда они оказались на улице, тот понятия не имел, насколько пьян его друг. Селби сохранял видимость самоконтроля. Его лицо казалось чуть более бледным и напряженным, чем обычно. Он двигался медленно и осторожно, тщательно выговаривал слова. В полночь, оставив Клиффорда мирно спать в чьем-то кресле с боа из перьев на шее и длинной замшевой перчаткой в руке, Селби спустился по лестнице и оказался в чужом квартале. Механически взглянул вверх, чтобы прочитать название улицы. Оно было незнакомым. Он отвернулся и направился к огонькам, мерцавшим вдали. Они никак не хотели приближаться, и после утомительного пути он ощутил, что его глаза как будто таинственным образом переместились и теперь располагаются по бокам головы, как у птицы. При мысли о том, какие неудобства несет эта трансформация, он погрустнел и попытался по-петушиному вздернуть голову, проверяя подвижность шеи. Внезапно им овладело безграничное отчаянье, глаза туманились от слез, сердце ныло. Затем он наткнулся на дерево. Это несколько отрезвило его. Подавив рвущееся наружу рыдание, он поднял шляпу и ускорил шаг. Губы – бледные и сухие, зубы крепко сжаты. Селби почти не сбивался с курса и вечность спустя достиг выстроившихся в ряд экипажей. Блеск красных, желтых и зеленых фонарей раздражал его, и он представил, как было бы приятно разбить их тростью. Погруженный в раздумья он не заметил, как прошел мимо. Позже ему пришло в голову, что надо было взять экипаж, дабы сберечь силы. Селби решил вернуться, но стоянка оказалась так далеко, а фонари горели так ярко, что он отбросил эту идею и огляделся.

Справа вздымалась тень – глубокая, огромная и зыбкая. Он узнал Триумфальную Арку и погрозил ей. Ему показалось, что она слишком велика. Затем он услышал, как что-то покатилось по мостовой, и подумал, что это, наверное, его трость, но ему было все равно. Он собрался с силами и, призвав к порядку правую ногу, которая проявляла опасное своеволие, вышел на площадь Согласия. Впереди лежала церковь Мадлен, что его никоим образом не устраивало. Он резко повернул направо, взошел на мост, пробежал мимо Бурбонского дворца и буквально влетел на бульвар Сен-Жермен. Селби сохранял спокойствие, хотя громада военного министерства оскорбляла его, а трость, которой было бы так приятно провести по железной ограде, потерялась. Ему показалось, что нужно сменить шляпу, но когда он, наконец, добрался до нее, то забыл, чего хотел, и, с усилием водрузив обратно на голову, с трудом справился с желанием сесть на мостовую и разрыдаться. Оно мучило Селби до самой рю де Ренн, где юноша остановился, рассматривая дракона, нависшего над темной аркой двора. Прошло немало времени, прежде чем он понял, что делать ему здесь нечего, и снова тронулся в путь. Он едва плелся. Желание расплакаться уступило жажде уединенных, глубоких раздумий. Правая нога снова подвела и, запнувшись за левую, швырнула Селби на доску, преградившую ему путь. Юноша попытался обогнуть ее, но прохода нигде не было видно. Хотел перелезть, но не смог. Затем он заметил красный фонарь на куче булыжников за заграждением. Мило. Как добраться до дома, если бульвар перекрыли? Впрочем, сюда его завело предательство правой ноги, а бульвар лежал за спиной, утопая в свете бесчисленных фонарей. Но что это за улочка, засыпанная землей и камнями, изрытая снарядами? Он поднял глаза. Большими черными буквами на заграждении было написано:

Рю Барре.

Селби опустился на землю. Мимо прошли два полицейских и посоветовали ему встать, но он возразил, что это дело вкуса, и они, смеясь, отправились дальше. Его занимало только одно: он хотел видеть Рю Баррэ. Она жила в этом огромном доме с коваными балконами, дверь была закрыта, но что с того? Его осенила простая идея: кричать, пока она не выйдет. Ее сменила другая, не менее блестящая: колотить в дверь, пока она не откроет, но он отмел обе как слишком сомнительные. Селби решил забраться на балкон и, распахнув окно, вежливо попросить позвать Рю Баррэ. Единственное освещенное окно располагалось на втором этаже – туда юноша и устремил взгляд. Он встал на деревянное заграждение, вскарабкался по куче камней, спрыгнул на тротуар и осмотрел фасад в поисках выступов. Казалось, подняться по нему было невозможно. Внезапно Селби охватила ярость, слепое, хмельное упрямство, кровь бросилась в лицо, шумя в ушах как грозный океанский прилив. Он сжал зубы и, запрыгнув на подоконник, подтянулся и повис на железной решетке. Рассудок оставил его. Голова наполнилась звуками голосов, сердце билось как сумасшедшее. Распластавшись на карнизе, он полз по фасаду и, цепляясь за трубы и ставни, забрался наверх – на балкон, к освещенному окну. Его шляпа слетела – ударилась о стекло. Он прислонился к перилам, чтобы перевести дыхание, и окно медленно отворилось изнутри.

Сперва они просто смотрели друг на друга. Внезапно девушка отшатнулась – сделала два неверных шага в глубину комнаты. Он видел ее лицо – алый, мучительный румянец, – видел, как она опустилась в кресло у освещенного лампой стола, и, не говоря ни слова, вошел внутрь, закрыв тяжелые, похожие на створки дверей рамы. Их взгляды встретились в тишине.

Комната оказалась маленькой и светлой, все в ней было белым как снег: кровать с занавесками, маленький умывальник в углу, голые стены, китайская лампа и его собственное лицо, – но щеки и шея Рю пылали как розовый куст на каминной полке. Ему не пришло в голову заговорить. Она и не ждала этого. Он пытался рассмотреть комнату. Ее белизна и чистота тревожили его. По мере того как глаза привыкали к свету, новые вещи вырастали из теней и занимали свои места в сиянии лампы. Пианино и ведерко с углем, маленький железный сундук и тазик. Ряд деревянных колышков на двери, на которых под белой ситцевой занавеской висела одежда. На кровати лежали зонтик и большая соломенная шляпа. На столе – развернутая перфорированная лента, чернильница, листы линованной бумаги. Шкаф с зеркалом на дверце стоял у него за спиной, но юноша не взглянул на себя. Он трезвел.

Рю Баррэ сидела и смотрела на него, не говоря ни слова. Ее лицо было спокойно, но губы едва заметно дрожали. Глаза, такие восхитительно-синие на свету, стали темными и бархатистыми, а румянец, выступивший на шее, бледнел с каждым вздохом. Она казалась маленькой и хрупкой. Меньше, чем днем, в городе. Что-то детское проступило в ее чертах. Наконец, он отвернулся, взглянул в зеркало и, увидев собственное отражение, замер, шокированный, будто столкнулся с чем-то ужасно отвратительным. Голова и мысли прояснились. На секунду их глаза встретились, затем он уставился в пол, сжав губы. Внутренняя борьба, происходившая в нем, заставила его склонить голову, а каждый нерв был напряжен до предела, будто готов разорваться в любое мгновение. Теперь все кончено, гремел внутри страшный голос. Он слушал, почти не обращая внимания, ибо уже знал итог, и слова не имели значения. Он понимал, что ничего изменить нельзя и другого финала не будет, и слушал, почти не обращая внимания, страшный голос, гремевший внутри.

Затем он выпрямился. Рю Баррэ вскочила на ноги и замерла, опираясь на стол узкой ладонью. Он распахнул окно, поднял шляпу и снова его закрыл. Приблизился к розовому кусту и спрятал лицо в лепестках. Одна роза стояла в стакане на столе. Словно во сне, девушка вынула ее, поцеловала и положила перед ним. Он молча взял ее, прошел через комнату и отворил дверь. На лестнице было темно и тихо, но девушка подняла лампу и спустилась с ним по гладким ступеням. Отперла замки и открыла дверцу в кованых воротах.

Он вышел в ночь с розой в руке.

Послесловие

Что за песню пели сирены или каким именем назывался Ахилл, скрываясь среди женщин, – уж на что это, кажется, мудреные вопросы, а какая-то догадка и здесь возможна.

Томас Браун

Выкраду твой безобразный остов

у обманутой смерти

И сам стану смертью твоею —

всепожирающим адом безумия…

Томас Ловелл Беддоуз

Бывают книги, окутанные легендой, и бывают – порождающие легенды. Это похоже на колдовство: порой автор творит по наитию или просто добавляет рассказ к рассказу без какого-либо тайного замысла, но собрание историй открывается читателю как мозаика, и книга сама говорит с ним. Иногда, чтобы разжечь любопытство, достаточно туманных намеков. Интересно, сколько людей искали сведения о Братстве Синего Корабля, упомянутого Мишелем Фуко в «Истории безумия…»? Сколько версий «Некрономикона» написано в наши дни? Речь идет об игре с читателем: в первом случае сознательной, во втором – вышедшей из-под контроля. Но Роберт Чамберс не думал об этом, создавая «Короля в Желтом», он просто добавил к «мрачным» рассказам несколько реалистических, и объединил их в один сборник. Эта книга, лучшее из всего, что он создал, будто отбившийся от рук голем, обрела собственную жизнь, дыша безумием и черпая силу из человеческой тяги к тайне и гибели. Случилась магия, а вернее – fantastique.

Словом fantastique называется поджанр французской «темной» литературы, который отличает вторжение сверхъестественного в реалистическое повествование. Главная действующая сила в таких историях – рок, нависший над героями и до поры незримый. Чаще это злая судьба, намного реже – «бог из машины». Обычно признаки надвигающегося кошмара настолько незаметны, что принимаются второстепенными персонажами за совпадения и не имеют значения ни для кого, кроме ненадежного рассказчика. Он либо знает, что его судьба решена, и ждет удара или спасения, либо дергается, как марионетка на ниточках, пытаясь освободиться от навязанной ему роли – естественно, тщетно. Темы fantastique – безумие, страсть и фатум. Особенности – близость к магическому реализму и восхитительно проработанные персонажи. Наиболее яркие примеры в жанре: «Песочный человек» Гофмана, «Мальпертюи» Жана Рея и, конечно, «Король…» – маленькая желтая книга[114], полная бретонской печали и французского романтизма, порой переходящего в декаданс.

В сборнике десять рассказов: в одних Король действует как наваждение или через своих приспешников, другие вписывают его в реальность и дают понять, с какой силой предстоит столкнуться героям и читателю. Размытие границ – яркий признак fantastique: так в «Реставраторе репутаций» вроде бы и нет ничего мистического, но само тоталитарное общество, в котором строятся Дворцы Смерти, не менее безумно, чем жаждущий власти свихнувшийся Кастейн. Зловещие мойры кажутся воплощением огромного Чикаго – глазами города. Вообще одушевление мегаполиса – одна из тем «Короля в Желтом» и… джалло[115], итальянских историй о маньяках. Из «Реставратора…» мог бы получиться идеальный «желтый» фильм, в котором массовый психоз отражался бы в недуге «маленького человека». Контраста между здоровыми и больными нет, но у каждого есть тайны, которым лучше бы оставаться во тьме. Пьеса, вероятно, написанная Уайльдом, провоцирует безумие и вытаскивает их на поверхность.

Во втором рассказе причину сумасшествия стоит искать в страсти. «Мойры» и застывший Купидон Бориса Ивэйна, возжелавшего девушку, капризную, как апрель, и превратившего ее в камень, могут восприниматься как символы или гении города – силы в данном случае роковые. Впрочем, иногда они могут и защитить, в fantastique так бывает.

Вспомним отрывок из «Улицы Богоматери Полей»:

– Действительно, – улыбнулась она, – за мной будут приглядывать, ибо здесь мы под защитой богов. Вот… Аполлон, Юнона и Венера смотрят на нас с пьедесталов. – Она сгибала тонкие, затянутые в перчатку пальчики: – И Церера, и Геркулес, и… не узнаю…

Гастингс поднял глаза на крылатого бога, в тени которого они сидели.

– О, это Любовь, – сказал он.

Удивительно, но видевший Каркозу Алек остается в живых, как и его Женевьева. Возможно, дело в настоящем чувстве, которого Скотт из «Желтого Знака», увы, не испытывал к бедняжке Тэсси.

«Во дворе Дракона» – это тоже история города и безумия. Рассказчик ненадежен и набожен, но если церковь Богоматери Полей обещает влюбленным защиту и покой, то храм монсеньора Ц. становится ареной кошмара, а двор дома, в котором герой поселился, когда «был молод и вовсе не одинок» и, скорее всего, занимался черными делами, аморальными с точки зрения христианства, превращается в место Страшного суда.

Предательство – тяжкий грех, предательство любви – грех, тяжкий вдвойне: «Смерть и жуткое обиталище потерянных душ, куда моя слабость давным-давно низвергла его, исказили его образ для всех, кроме меня». Как бы ни было велико раскаянье, освобождения от мук совести не предвидится, слишком уж мрачные узы связывают персонажей. Фигура Короля в Желтом, взывая ко греху, таящемуся в сердце, выступает триггером шизофрении. Конечно, можно рассматривать этот рассказ как историю о зле, порожденном черной магией и проклятой книгой, но прелесть текста в том, что возможно вполне реальное и не менее ужасное его толкование. Что увидеть в конце – деперсонализацию или предсмертный бред – решать читателю.

Любовь ведет Джека Трента навстречу безумию войны, а безымянного туриста – в объятия «желтой» Жанны д’Ис. В жуткой «Улице Четырех Ветров» покойница посылает возлюбленному весточку и помрачает его разум. Сумасшествие и страсть идут рука об руку: слушателя сказки об убийстве интересует только один вопрос – была ли «la belle dame sans merci»[116] прекрасна? Те, кто видят в фигуре Короля Смерть – гостя на балу Просперо[117] – ошибаются. Гиады замолкают[118], ибо безумие страшнее гибели. Мир – царство fantastique, и Король действительно правит им. Пьяная вылазка не убила героя «Рю Баррэ» (из признаков «желтого» в рассказе только кошмар – река охры, в которой тонет Эллиотт, тонко чувствующий художник), и все же любовь, что могла расцвести, погибает. Сорванная роза обнаруживается в петлице фатума и увядает в ирреальных желтых лохмотьях – «призрак прошлого не явится вновь».

Большинство этих историй посвящено утрате, отсюда – переклички (призраки и герои, переходящие из одного рассказа в другой); ощущение хрупкой красоты бытия; тени, предчувствия, взгляды статуй, сплетающиеся в один зыбкий гобелен; мертвое шато д’Ис в одном шаге от охваченного войной Парижа. Сама книга – не Чамберс – бросает вызов читателю, заставляя усомниться в реальности и впустить fantastique в свою жизнь, ведь Каркоза ближе, чем кажется, и Король готов снять маску.

Катарина Воронцова

Примечания

1

«Не насмехайтесь над дураками, их безумие тянется дольше нашего… Вот и вся разница». – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Rex (лат.) – король.

3

Приспособление, которое используют живописцы, чтобы поддерживать ведущую руку при работе над мелкими деталями картины.

4

Букв.: «изящные искусства» (франц.). Национальная высшая школа изящных искусств в Париже.

5

Музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

6

Река, правый приток Сены, по берегам которой тянутся поселения.

7

Роберт Браунинг, «Андреа дель Сарто».

8

Пс. 103:22.

9

Вероятно, имеется в виду Св. Павел.

10

Евр. 10:31.

11

Имеется в виду битва в окрестностях Эт-Тель-эль-Кебира 13 сентября 1882 года, решающее сражение англо-египетской войны, завершившейся превращением Египта в британский протекторат.

12

Должно быть, ныне я

В колодезе теней,

И истина во тьме,

Как Гераклит сказал

(франц.).

13

Слуги, стремянные (франц.).

14

Сокольничий (франц.).

15

Ловчим, главным псарем (франц.).

16

Скорей, охотники, в поля,

Оставьте подруг и дом,

Тонтон, тонтон, тонтэн, тонтон,

До рассвета гоните лань,

Пусть любовь подождет,

Тонтон, тонтон, тонтэн, тонтон

(франц.).

17

Шато д’Ис (франц.).

18

Перепелятник (франц.).

19

Птенцом, до сих пор оставшимся в гнезде (франц.).

20

Дайте ему попробовать добычу (франц.).

21

Вынести птицу в сад (франц.).

22

Мытного сокола, т. е. перелинявшего в неволе (франц.).

23

Сокола, первый раз полинявшего на воле, дикого (франц.).

24

Набрасывался на добычу (франц.).

25

Жертву (франц.).

26

Вабилу (франц.). Приманка, кусок кожи на веревке с прикрепленными к нему перьями. Используется для обучения птицы охоте.

27

Слеток (франц.). Птенец, перепархивающий с ветки на ветку, еще не умеющий летать.

28

Обучить дикую птицу не так уж легко (франц.).

29

Должник (франц.). Длинный кожаный шнурок, которым птица привязывается к поясу сокольничего или к насесту.

30

Дикого сокола на насесте (франц.).

31

Соколом до первой линьки (франц.).

32

Кормите меньше (франц.). С тем, чтобы согнать лишний жир, вернуть птицу в летное состояние, из ее рациона убираются определенные продукты.

33

Давайте ему почки (франц.).

34

Путам, цепи (франц.).

35

Вылетать на охоту (франц.).

36

Ястребиной охоте (франц.).

37

Любезность (франц.).

38

Приручение (франц.).

39

Клобучку (франц.).

40

Змея (франц.).

41

Anno Domini (лат.) – от Рождества Христова.

42

Молча руки скрести,

Тихо веки сомкни,

Ни о чем не грусти,

Все забудь и усни.

(Поль Верлен, «Под сурдинку». Перевод Э. Линецкой.)

43

Природу воспою:

Сиянье первых звезд, рассвета алый плач,

Диск солнца, что скользит за горизонт во мрак,

Речь тихую небес о вечной жизни душ!

(франц.)

44

Школа изящных искусств (франц.).

45

Доброго вечера (франц.).

46

Это ты, Жорж? (франц.)

47

Праздник (франц.).

48

Холм высотой 162 м к западу от Булонского леса.

49

Франтирер – доброволец на воинской службе.

50

Парижский порт.

51

Государственный парк и сад, расположенные вдоль Сены.

52

А, это ты? (франц.)

53

«Да здравствует удар отца Франсуа!» (франц.) На воровском жаргоне это выражение обозначает нападение, в котором, как правило, участвуют два грабителя. Один из них набрасывает сзади на шею жертвы платок (или веревку) и душит, давая возможность своему «коллеге» свободно обчистить его карманы.

54

«К оружию! Стройтесь в ряды!» (франц.)

55

«Мы пойдем маршем!» (франц.)

56

Парижское кладбище для эмигрантов.

57

В местечке Гравелот была одна из самых жестоких битв Франко-прусской войны, закончившаяся отступлением французов.

58

Сенегальский город, бывший французской колонией.

59

«Да здравствует Франция! Да здравствует Америка! Да здравствует народ!» (франц.)

60

Отлично! Снова ты, старина? (франц.)

61

Прекрасный господин (франц.).

62

Трент, это я… Филипп (франц.).

63

Парк на востоке Парижа, самый крупный лесной массив в городе.

64

Мертвы! Мертвы! (франц.)

65

И светлым кажется любой из дней,

Сменивших тот, что горе нам принес!

(франц.)

66

Удовольствие (франц.).

67

Особенно (франц.).

68

То есть персонал (франц.).

69

Больше или меньше (франц.).

70

Пансионерами (франц.).

71

Мой Бог! (франц.)

72

Получай! Получай! О, злодей, о, злодей! (франц.)

73

Но, мадам, зачем так сердиться? (франц.)

74

Пансион – серьезный (франц.).

75

Клиенты (франц.).

76

Семейный пансион (франц.).

77

Не существует (франц.).

78

До завтра (франц.).

79

Старейший универмаг в Париже, открыт в 1852 году.

80

Сердечное согласие (франц.).

81

До свидания (франц.).

82

Надо же (франц.).

83

Новичка (франц.).

84

Весьма развязны (франц.).

85

Городок в шт. Висконсин. В данном случае иронично- снисходительное обозначение провинциала.

86

Малыш (франц.).

87

Шикарен (франц.).

88

Бог с вами (франц.).

89

Закрываемся! Закрываемся! (франц.)

90

Я не знаю (франц.).

91

Знатоку (франц.).

92

Завтрак (франц.).

93

Лавочка, торгующая молочными продуктами, и одновременно кафе (франц.).

94

Столик на двоих (франц.).

95

Доброго дня, мадам! Доброго дня, месье! (франц.)

96

Боже! Он – красавец… право, они так хорошо смотрятся! (франц.)

97

Частная академия художеств в Париже, основанная Родольфо Жюлианом в 1868 году, в XIX веке была крупнейшим конкурентом Парижской школы изящных искусств.

98

Староста (франц.). Отвечал за наем и расстановку моделей, сбор платы и поддержание порядка.

99

Шляпа! Шляпа! (франц.)

100

А как же я? (франц.)

101

До завтра, юный красавец! (франц.)

102

Боже мой (франц.).

103

Матерь Божья (франц.).

104

Посыльного (франц.).

105

Маленьких вазах (франц.).

106

Давайте… искать женщину! (франц.)

107

Феерии (франц.).

108

Чаевых (франц.).

109

Сисери Пьер (1782–1868) – французский театральный художник и дизайнер.

110

Масьеры (франц.) – старшие ученики.

111

Ради бога! (франц.)

112

Боже, боже… (франц.)

113

Девушке из рабочего класса (франц.).

114

К XIX веку желтый стал цветом болезни и разрушения: у Оскара Уайльда, почти однофамильца автора вымышленной пьесы, падение Дориана Грея началось с желтой книжки (журнала декадентов), которую дал ему почитать лорд Генри.

115

Giallo (итал. – «желтый») – жанр итальянских детективов и фильмов ужасов (основные представители – режиссеры Марио Бава и Дарио Ардженто; последний является создателем giallo-fantastique – мистического джалло: см. кинофильмы «Суспирия», «Феномен»). Исследователь жанра Майкел Дж. Ковен утверждает: одна из причин популярности «желтых» фильмов – проработка травм, оставленных фашистским прошлым. Джалло-маньяк – дитя тоталитарного общества, мстящее ему за пренебрежение.

116

См. одноименное стихотворение Джона Китса о фее, убивающей своих возлюбленных.

117

См. «Маску Красной Смерти» Эдгара По.

118

Гиады в греческой мифологии – сестры, оплакивавшие смерть братьев. Покончив с собой от горя, они вознеслись на небо в виде звезд.

Content

Роберт Чамберс
Король в Желтом

Под маской Короля

Реставратор репутаций

I

II

III

Маска

I

II

III

IV

Во дворе Дракона

Желтый знак

I

II

III

Мадемуазель д’Ис

I

II

Рай пророков

Мастерская

Призрак

Жертвоприношение

Судьба

Толпа

Шут

Гримерная

Проверка любви

Улица Четырех Ветров

I

II

Улица Первого Снаряда

I

II

III

IV

Улица Богоматери Полей

I

II

III

IV

V

VI

Рю Баррэ

I

II

III

IV

V

Послесловие

Примечания