Давид Гай

Джекпот

© Д. Гай, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Jackpot (джекпот) в переводе с английского – куш, крупный выигрыш в лотерее.

«…Выиграв в лото,

ты будешь счастлив, как никто!»

Гёте. Фауст

Деньги повсюду в почете,

без денег любви не найдете.

Будь ты гнуснейшего нрава —

за деньги поют тебе славу.

Нынче всякому ясно:

лишь деньги царят самовластно!

Трон их – кубышка скупого,

и нет ничего им святого.

Пляска кругом хоровая,

а в ней – вся тщета мировая.

И от толпы этой шумной

бежит лишь истинно умный.

Из поэзии вагантов

Читая роман, человек поглощает чужую жизнь, примеряет на свой лад: а как бы я поступил, что предпринял на месте героя? Примерка ничего человеку не стоит – все едино жизнь героя течет по своему руслу, а читателя – по своему, не пересекаясь. И, однако, примерка не бывает лишней: человек прикидывает умом, что такое с ним случилось, сможет ли избежать ошибок, повести себя иначе, коль судьба выкинет коленце и сподобит влезть в чужую шкуру.

Книги как дома: в одних хочется поселиться надолго, в других – на какое-то время, в-третьих, вовсе не хочется, едва приоткроешь дверь. Не знаю, не ведаю, каким кому покажется дом, выстроенный для героя этого повествования Кости Ситникова. Но, может, и впрямь мимо этих дверей человек не пройдет, а, заглянув внутрь, постарается задержаться, пока не обживет все углы. Возможно, не в самой литературе и ее ухищрениях как таковых причина (автору об этом предмете негоже судить – дело это читателя), а в том, что не прошедшему мимо непременно покажется важным поглотить эту жизнь и прикинуть на себя – уж больно заманчиво выглядит. А уж что приключилось с Костей, так это его печаль, я бы куда умнее всем распорядился, самонадеянно подумает каждый. И пускай себе думает: вольному – воля.

Yes!!! Да, да, да!!! Толчком и обмиранием, горла судорожным перехватом, ударами пульса, гулкими и редкими, как при брадикардии, выпученными, все еще не верящими зрачками – провозвестниками невозможного, неправдоподобного, несбыточного, примстившегося – и уже реального. Чуда. Три карты, три карты… Германн здесь ни при чем. Здесь – Шесть Цифр. Слепой жребий, прихоть судьбы, выбор из десятков миллионов, ложащихся спать и просыпающихся с одной и той же потаенной мыслью: а вдруг?.. Алчущих, страждущих, надеющихся. Почему выбор пал на меня, почему? Награда за долготерпение, веру в успех? Другие куда больше меня терпели, верили. Я и играл-то словно понарошку, по привычке, без азарта и страсти, вяло-безучастно. Компенсация за жизненные потери, утраты? Жена – единственная подлинная утрата, никакими деньгами, даже такими сумасшедшими, не возместить. Остальное – не в счет. Проверка, испытание, дьявольский план искушения? Но кому я нужен там, наверху? Пылинка макрокосма. Узрели меня, выделили из мириад таких же пылинок ради чего, с какой целью? I always knew I would win! (Я всегда знал, что выиграю!) Но я-то не знал! Не ведал, не рассчитывал, не предполагал. Следовательно, выделили по ошибке. По недосмотру небесной канцелярии. Следовательно, нужно остерегаться. Всех и вся. Машин на дорогах. Самолетов в небе. Кораблей в море. Прохожих в переулках. Сосулек и кирпичей. Дальних странствий. Коротких свиданий. Врачей и лекарств. Еды в ресторанах. Женщин и мужчин. Стариков и детей. Собак и лошадей. Правды и лжи. Признаний и утаиваний. Ножей и пистолетов. Ненависти и любви. Жизни и смерти. И всего остального, могущего в любой миг обернуться расплатой. Ибо все в нашем мире уравновешено, и если дается тебе непомерно много, то и отнимается столько же.

Ну, братец, это ты загнул. По-твоему, нет баловней судьбы, одариваемых сверх меры просто так, ни за что? Есть, и немало. Впрочем, куда меньше, чем тех, на кого несчастья сваливаются беспричинно, одно за другим. Ты включен в разряд счастливчиков. Цени и перестань мерехлюндии разводить. Радуйся жизни, возможностей у тебя теперь – хоть отбавляй.

1

Чем напряженней напряжение, тем расслабленней расслабление, и чем круглее угол, тем углее круг…

Он просыпается без омерзительного верещания заходящегося в пароксизме будильника. Чувство времени развито в нем отменно, он никогда никуда не опаздывает и потому никогда никуда не спешит. Скучное достоинство, рад бы променять на разгильдяйство, расхлябанность, игривую легкомысленность – до определенного предела, конечно, – ан не выходит. В святящемся окошке таймера видеомагнитофона – без пяти семь. Других хронометров в спальне нет, за исключением часов наручных на прикроватном трюмо, лень за ними вялую со сна руку тянуть, и надобности нет – таймер все показывает. На самом деле без пяти шесть: когда сезонное время менялось, час добавился, поправлять не стал, ну и ладно, так удобнее даже. Приятно сознавать, что в окружающем тебя замкнутом мире на шестьдесят минут, три тысячи шестьсот секунд меньше, а значит, возможность появляется, в постели донеживаясь, впустить разрозненные мыслишки в голову.

Чем напряженней напряжение… Экая белиберда. Кто придумал, интересно? И что в виду имел – работу, секс? Наверное, не работу. По поводу работы зубоскалить – вроде как дурью маяться. Наличие ее дает в Америке возможность худо-бедно жить. Любить ее не за что, однако всуе лучше не упоминать, а то, не дай бог, потеряешь. Секс – другое дело, тут сколько угодно лясы точи. В нем как в спорте: для победы иногда одного-двух сантиметров не хватает.

Тоска зеленая, неохота в госпиталь тащиться. В той стране, откуда он приехал, это больницей называют. А здесь – госпиталь. Больница от корня «боль». А госпиталь от какого корня? На свете нет такой тоски, которой снег бы не вылечивал… Когда выпадет снег в Нью-Йорке, и выпадет ли? Осень потрясающая стоит, совсем как в Подмосковье, по утрам сметает он с капота «Тойоты» желтые узорчатые листья. Листья падают с клена-ясеня… А по снегу соскучился. Какие были сугробы тогда в Переделкине! Решил попрощаться с Пастернаком, увязал по пояс, пробираясь к могиле у трех сосен. Последняя зима перед отбытием в эмиграцию, девять лет назад. Раньше декабря снега в Нью-Йорке не жди. Где-нибудь перед Рождеством наверняка ураган обрушится, езда ужасная будет, если вообще машины с места стронутся. Для американцев снегопад концу света подобен.

Тем расслабленней расслабление… Враки. Не бывает расслабления, когда ты в капкане и выход один – через «не могу» учиться и работать, работать и учиться. Тому, что так далеко от сути твоей и что поминальным звоном звучит по прежней жизни. Технолог по радиоизотопной медицине. Брр… Тебе под полтинник, у тебя семья, ты самый старший в группе таких же иммигрантов: индусов, русских, филиппинцев, еще там кого-то. Ты приехал и понял, что ничего не знаешь и не понимаешь в стране этой. В тебе страх угнездился (который покинул, мнится, совсем недавно, а многих и вовсе не покидает). Что делать, чем заниматься? Не кропать же сценарии научпоповских фильмов – тут они без надобности. В «Новом русском слове» через две недели после приезда статью напечатал. На полосу. «Психоз» называлась. О состоянии умов в России. Семьдесят пять баксов гонорар. Плюнул и пошел на курсы технологов. Один знакомый надоумил, спасибо ему.

Пора. Выпростав ноги из-под пледа, встает, подходит к шкафу с зеркалом. Я утром седину висков заметил и складок безусловность возле рта. Он на это не реагирует, это – уже данность. Глаза линялые, устало-потухшие. Пробует улыбнуться, нарочно скалится, корчит рожу идиотскую, как Джим Керри, – глаза не меняются, чужие, отдельно, сами по себе существуют. Нехорошие. Без блеска. Такие глаза всюду, так что Костя не исключение: рот американца заученно улыбается, а глаза… глаза обманывать не умеют – в них холодное безразличие ко всему, что его не касается впрямую. Если женщину встретишь с такими глазами – ясное дело, одинока. Может выпендриваться, жеманничать, строить из себя счастливую, но глаза выдадут непременно. А у него по какой причине блеска нет во взоре, а? Не из-за отсутствия женщины, это точно. У него Маша есть. Хотя никто не знает, надолго ли связь их, бывало уже – рвалась. Но в общем, если глаза исключить, нормально он выглядит. Некоторые даже сходство в нем находят с Клинтом Иствудом, разве что морщин таких у Кости нет. Главное, вес лишний не набирать. Толстеть ни в коем случае нельзя. После операции больше года прошло, держится в форме. Вот только розоватый шрам мозолистый посередине груди остался. На всю оставшуюся жизнь. Там, где пилили грудную клетку и раскрывали, как цыпленка табака. Черт с ним, со шрамом. Говорят, мужчину украшает, а женщины внимания особого не обращают.

Помахал руками, поприседал, с гантелями поупражнялся. Душ, бритье. Ставит чайник. Вода вскипает, заливает кипятком крутым овсянку, каша готова в минуту. Каплю молока обезжиренного – для вкуса. А какой вкус у такого молока… Меда сверху столовую ложку, кое-как в горло лезет. Запивает чаем, глотает таблетки, три штуки. Все, можно ехать.

Листьев за вечер и ночь ноябрьскую попадало изрядно. Кленами вся улица обсажена. Красивые листья. «Тойота» его словно в маскхалате. Жалко сметать. Включает кассету с григовским концертом, убавляет звук. В путь.

Езды в госпиталь без трафика минут сорок. В такую рань «пробок» не бывает обычно. Только если нахайвэе авария. И чего он вспоминает американскую учебу свою? С какого бока? Не любит ее вспоминать. Никогда, ни раньше, ни потом, не испытывал такого напряжения. Год всего, а казалось, вечность. Кэролайн – высокая, поджарая, с крупными чертами лица и рыжими волосами, явно выраженный англосаксонский тип. Выражение лица вежливо-бесстрастное. На любителя. Про таких говорят: не баба, а конь с яйцами. Не замужем. Наверное, многажды ловила на себе заинтересованные взгляды мужиков – в отличие от него курсантам (курсистам?) около тридцати или немногим больше. Равнодушно-невидяще в ответ. Так смотрят на один и тот же примелькавшийся, надоевший до чертиков пейзаж за окном. Курсанты (курсисты?) ее не интересуют. А может, лесбиянка? Интересно, работает Кэролайн там же, на 59-й улице, между 6-й и 7-й авеню, в Институте вспомогательных медицинских профессий, или ушла? Солидное помещение, прекрасная мебель, швейцар у входа, окна на Центральный парк смотрят. Помогает Кэролайн оформить ему заем в банке на семь тысяч под проценты. Пятьсот платит он сразу – задаток. Заем на десять лет, начнет выплачивать через полгода, после окончания курсов. Таковы правила. Найдет работу, не найдет – никого не волнует. Кэролайн всем говорит: «Мы трудоустраиваем». Черта лысого. Никто никого здесь не трудоустраивает.

Чем напряженней напряжение… Встает каждое утро в шесть, на сабвэе с двумя пересадками из Бруклина в Манхэттен, на Амстердам-авеню, в госпиталь. В восемь как штык на месте. Вначале на побегушках, потом к технике приставляют. Единственно, инъекции делать не разрешают, остальное – то же, что и технолог с лайсенсом. Смену оттрубит – ив другой госпиталь, лекции слушать. На английском. С большим трудом дается, даром что языковые курсы в Москве закончил и частные уроки брал. К полуночи измочаленный домой возвращается. И так весь год.

Банкет по случаю окончания курсов в роскошном ресторане манхэттенском. Шведский стол, выпивка в неограниченном количестве, между прочим, съеденное и выпитое им, Костей Ситниковым, примерно на сто баксов, заранее включено в стоимость учебы, в тот самый заем. На банкете впервые видит он всех выпускников из всех групп. Ни одного урожденного американца. Индусы, латиносы, азиаты, а вот и наши, русские, рюмками с водкой чокаются. Русских, на глаз, больше половины. Американцы боятся радиации, потому и не идут на курсы такие, так Костя думал раньше. Начал работать и понял: не потому не идут, что радиации боятся, а потому, что профессия непрестижная, платят сравнительно немного. Платили бы хорошо, валом повалили бы, наплевав на рентгены.

Стоп! Забыл результат лотереи взять. Теперь останавливаться возле киоска газетного придется. Можно, конечно, и вечером за результатом заехать или «Пост» купить с выигрышными номерами. Но кайфа не будет. А кайф весь в том, чтобы тихо и как бы незаметно, интригующе, с чувством победителя – а может, новый миллионер идет, почем вы знаете?! – войти в киоск и небрежно этак, без какой-либо заинтересованности особой спросить пакистанца (киоски только они и держат): I need a result, please (Мне нужен результат). Тот не переспросит, какой результат надобен, понятно ему, какой, стукнет по клавишам машинки, оттуда листочек выпорхнет. Теперь отойти на шаг-другой от прилавка, стать спиной к пакистанцу, приблизить к глазам прямоугольный клочок розовато-желтой бумажки с колонкой из шести заветных цифр и чуть ниже – с бонусом, в долю секунды сравнить с комбинациями купленного накануне билета и… И глубоко вздохнуть, в огорчении головой качнуть – повезет в следующий раз. А вечером заскочить, целый день маясь: вдруг свершилось, а я ничего не знаю, не ведаю, или в газете прочитать на ланче – нету кайфа. Знобкого нетерпения, куражного предчувствия – нету. Что наша жизнь? Игра. Впрочем, про кайф он придумал – нету никакого кайфа, играет без завода…

Останавливается возле киоска недалеко от госпиталя, не паркуясь. Выскакивает из машины, нарушив тем самым собою же ритуал установленный, вбегает в ларек, а не входит туда чинно и солидно, как подобает богачу новоиспеченному, хватает бумажку суетливо, отъезжает метров на сто и тогда только вбирает в себя цифры. Основная комбинация Костина: 5, 15, 21, 24, 29, 31 и варианты ее. Сегодня и близко не лежит. Бумажку сминает и в карман сует – на дорогу по американской уже привычке ничего не выбрасывает.

Дружок его, редактор местной русской газеты, в разговоре обмолвливается как-то: в лотерею играют одни лишь rednecks[1]: неотесанные, провинциальные ребята, те, которые ноги на стол, пивное горлышко в рот и бейсбол по «ящику» зырят. Плебс, в общем. Про упование Костино на выигрыш в лотерею, да и не упование вовсе – так, пустяшное занятие, по привычке, по инерции, – дружок, понятно, не знает, не ведает, иначе бы удивился весьма. В целом, возможно, и прав насчет красношеих парней, но как быть с такими, как Костя, шансов не имеющих выбиться из честной бедности, а? Кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот… Костя – не стыдится, однако и гордиться тут нечем. Таких, как он, пол-Америки. Выходит, он – тоже redneck, только ему тяжелее, он здесь без роду, без племени, без корней, все с нуля. Лишь утешает себя однажды придуманной сентенцией: в эмиграции – как на войне: хорошие люди становятся лучше, а плохие хуже. Ну, и что ему из того, что он вроде бы к разряду улучшившихся относится? Его улучшение денег больших не приносит. Потому и покупает безо всякой уверенности и надежды билетики с шестью цифрами. На всякий случай.

По Косте куранты сверять можно, как в Москве сказали бы. Тут не Москва, куранты отсутствуют, но точность ценится весьма. До половины восьмого обязан он появиться в своем отделении на шестом этаже. Свой ключ имеет, отпереть может любую дверь. Сейчас семь двадцать три. Первым делом набирает кодовый номер на телефонном аппарате, бросает в трубку: I am here. На месте, значит.

Трудно же далось место это с получкой годовой в пятьдесят тысяч, а с переработками и поболе, и бенефитами – страховкой медицинской, отпусками оплаченными и прочими коврижками. Сколько интервью проходил в поисках работы постоянной – и мимо, мимо. Из группы Костиной все уже устраиваются, а он из госпиталя в госпиталь носится без толку. Возраст, конечно, кому охота пятидесятилетнего брать. И английский корявый. Приходится на временных работах – то тут, то там технологов больных подменять, отпускников, беременных. Госпиталь Санта-Клара в Манхэттене, просят его два «бон скен» сделать, машина незнакомая, японская, «Хитачи». Не знает, с какого бока к ней подойти, даже включить не может, только к полудню разбирается, и ни одна сука не поможет, не покажет. Едет домой в сабвэе и плачет. Первый раз в Америке.

Через год находит место, постоянное. Случайно. Как и все здесь происходит. Подменяет заболевшую бабу, та не оправляется после операции онкологической, ну и…

Надевает халат белый с пластмассовой штуковиной специальной – радиацию в себя вбирает. Раз в месяц надо ее на проверку сдавать – сколько Костя микрорентген набрал, не превысил ли норму. Еще особое кольцо следует на пальце носить – тоже для предохранения, но Костя часто забывает надевать. Включает две гамма-камеры и компьютер для процедур разных. Теперь – в офис, взять расписание, супервайзером, его непосредственным начальником, составленное, и пять копий с него сделать. Положено. Двигается автоматически, человек-робот. Со временем всех железками заменят, вяло думает, а сам уже замеряет счетчиком Гейгера фон в лаборатории радиоактивных материалов. Простая фиксация – не зашкаливает, и ладно. Затем проверяет, как ведет себя измеритель радиоизотопов за стеклом. Катит огромный пластиковый чемодан на колесиках, в нем источник с кобальтом-57. Доставляет к себе в кабинет, открывает, берет источник голыми руками, надо бы в перчатках, да лень надевать, и кладет на камеру. Кнопку нажимает – пошла загрузка. На мониторе видит картинку – все нормально.

Расписание глянуть. Обычный день. Как вчера, месяц, год назад. В восемь часов два пациента на «бон скен» и один на «таллиум стресс-тест». Двум первым должен Костя вколоть по 25 милликюри. Шприцы с дозами доставляют в лабораторию рано утром, Костя кладет первый шприц в измеритель радиоизотопов. Превышение допустимое.

Пациент – пожилой негр, извините, афроамериканец, если следовать правилам политкорректности. Седой, скукожившийся, двигается тяжело, и взгляд внутрь себя устремлен. Костя угадывает безобманчиво: такой взгляд у онкобольных (такой же видел у собственной жены, сгоревшей от рака поджелудочной железы). У дяди Тома – про себя именует его – рак простаты, согласно сопроводиловке. Надо определить, нет ли метастазов. Пора бы выработать в себе иммунитет к чужим болезням, бедам, на то он и медик, пусть не всамделишный, не доктор, но все ж, однако никак не приучится ни на что не реагировать, а если и реагировать, то как большинство – делать вид, играть в сочувствие, и не более. Переживает, сострадает, видите ли, таким, как дядя Том. Эх, неисправимая российская интеллигентская порода, незнамо каким ветром в Америку занесенная.

Технолог вначале объяснить обязан человеку, что, для чего и зачем.

– Сэр, мы проверяем, что происходит с костями пациентов, начинает Костя шпарить английскими фразами по-залаженному, как молитву. – Для этой цели я сделаю вам укол. Доза радиоактивности – маленькая, безвредная. Не волнуйтесь относительно последствий. Моя процедура не дает побочных эффектов, аллергических реакций, не имеет каких-либо ограничений – делайте потом что хотите, и не волнуйтесь. Но понадобится время для впитывания введенного в ваши кости состава. Это займет три часа. Поэтому вам надо вернуться ко мне в одиннадцать часов. Вы ляжете под эту камеру. Я сделаю снимки. На это уйдет двадцать-двадцать пять минут. Вопросы? Нет? Дайте вашу руку для укола…

Отбарабанил, как «Отче наш». Пациент устало кивает – дескать, понял. Обычно вопросов не задают. Некоторые интересуются, откуда Костя приехал. «О, Раша!» – и поднимают брови – интересно, значит. На самом деле им до фени. Простая вежливость. Но лучше, когда вопросов не задают.

Перетягивает Костя руку дяди Тома выше локтя резинкой, ищет вену, а вен не видно. Щупает, ходит пальцами – нашел-таки одну. Втыкает иглу – в этом Костя мастер, в его отделении никто инъекции лучше не делает. Проверяет, слегка оттягивает плунжер на себя. Если кровь следом в жидкость – все окей, если нет, значит, на старуху проруха, мастер слегка промахнулся, то есть попал в вену и вышел из нее. Тогда приходится по новой. Но такое редко случается.

Со вторым пациентом посложнее. Тот же «бон скен», но в трех фазах. Иначе говоря, с наблюдением определенного участка. Подозрение на воспаление кости второго пальца левой ноги. Больному надо инъекцию – и отследить, как кровь по венам струится. За две минуты состав заполнит все сосуды этого пальца. Камера снимки сделает. Следующая фаза – как распределяется кровь в мягких тканях этого пальца.

Пациент попался наш, старичок-балагур, вертлявый, с шаловливой бородкой мефистофельской, странно идущей ему. Занятный тип, по виду полублатной (на правой руке повыше локтя углядел Костя вытатуированное: «Бог не фраер»). Отрекомендовался Ефимом из-под Винницы. В свое незавидное положение – все-таки воспаление кости – поверить не хочет. Оттого и балабонит сверх меры, со страху, наверное.

Укладывает Костя его на лежанку процедурную и начинает читать обычную молитву: «Сэр, мы проверяем, что происходит…»

– Брось ты хреновину эту, – Ефим прерывает. – Не морочь яйца ни себе, ни мне. Послушай-ка лучше брайтонские байки… Захожу в аптеку йод купить. Продавщица молоденькая, совсем соплюшка, предупреждает: «Йод американский, менее сильный, нежели русский». – «А хирурги здешние пользуются им?» – «Разумеется». – «Тогда в чем дело?» – «Бабушка одна купила вчера йод и через полчаса вернула: «Он не щиплет, сами мажьтесь этим дреком…»

Новая хохма – без паузы, как из пулемета строчит.

– Еду в автобусе, полно наших, говорят громко, научились у американцев. Слышу, двое молодцов моих лет обсуждают цены:

«Я вчера сливы купил за рубиль двадцать фунт, а на прошлой неделе рубиль десять стоили». – «А помидоры как вздорожали… Уже рубиль девяносто…» Останавливается автобус, где ему положено, и не едет. «Чего стоим?» – «Я знаю?..» – «А чего шоколадка (водитель-негритянка, значит) по салону бегает?» – «А, инвалида брать будем». Ну, вы знаете, как это делается: выдвигается платформа, на нее коляска вкатывается, поднимается в салон и так далее. Пассажиры ждут, даже наши не ропщут. Наконец, инвалида поднимают, автобус трогается, тот, кто сливы за «рубиль десять» брал, изрекает: «Да, Европа есть Европа…»

Костя от души хохочет. Уже и не помнит, когда так смеялся. Смех без причины – признак дурачины, как в пору Костиного детства говорили, или признак замечательного настроения, как иногда говорят сейчас. Причина есть – значит, настроение так себе, средней паршивости.

Несколько минут свободных, можно кофе попить и звонок сделать. Дине, дочери. Годовщина смерти Полины приближается, надо всем вместе на кладбище. Дина с мужем и сыном приедут из Эктона, это в Массачусетсе, довольно далеко от Нью-Йорка. Вдовствует Костя четыре года уже. И каждый раз, когда Дине звонит или видит ее, что достаточно редко, вспоминает одно и то же. Навязчивая картина, никуда от нее не деться. День похорон съеденной канцером Поли. Отрыдав и попрощавшись с горячо любимой матерью, Дина, оставшись с Костей наедине, вдруг слова вышептывает, страшные своей жестокой откровенностью, убийственно не подходящие моменту: «Я знаю, я детдомовская…» Как дошло до нее, кто проболтался? Удушье и тошнота, к горлу ком подкатывает (через тройку лет именно такой ком Костю в госпиталь уложит), ответ застревает. Уверен: потом Дина миллион раз об импульсивном порыве пожалеет. Вырывается под влиянием момента, переживает, страдает, вот и… Больше никогда к теме этой они не возвращаются, каждый носит знание свое в себе.

Поля после аборта не могла детей иметь. (Год как поженились, оба считали – рано потомство заводить, можно и повременить. Не простит себе этого Костя, сколько жить будет.) Сейчас бы медицина помогла, а тогда… Вот и взяли только что родившуюся девочку. Мать-подросток нагуляла и бросила. В страшной тайне совершалось. Использовал Костя киношные связи, недаром же член Союза; приятель, секретарь правления, вывел на Сергея Михалкова. «Папа», так заискивающе-подобострастно его в писательско-киношном мире называли, ходатайство сочинил первому секретарю Тульского обкома, тот искать подходящего ребенка распорядился. Нашли в местном роддоме: темноглазенькую, на еврейку смахивающую. Поля очень хотела такую. Для пущей конспирации уволилась жена «перед родами» из стат-управления и уехала к друзьям в Ялту – якобы донашивать ребеночка будущего. А в Москву вернулась с дочкой. Костины друзья-приятели, кроме, конечно, секретаря правления, и Полины подруги ни о чем не догадывались.

Сидит жена с Диной дома до трех лет, потом возвращается в ЦСУ. Дина подрастает и превращается в светленькую, почти русую, но глаза карие остаются. На еврейку, впрочем, совсем не походит. Для тех, кто их знает, ничего странного – Костя-то русский…

У Дины работа в Бостоне, сын-школьник, заботы по дому, где с новым мужем-американцем живет, видится Костя с ней не часто. Секрет своего рождения узнает Дина, скорее всего, задолго до похорон матери. Иначе чем объяснить упрямство и странную глухоту к просьбе Костиной назвать появившегося еще в Москве, за полтора года до эмиграции, внука именем Илья, в честь деда. И Полина просит. Только упирается Дина рогом, ни в какую. Отец тогдашнего мужа Дины жив, в его честь тоже не назовешь. Придумывает нейтральное – Глеб.

С мужем расстается Дина уже в Америке, просто и безболезненно. Не люблю больше, не желаю маяться. В ее духе – разом, без рассусоливаний, обрубать, и с концами. А и впрямь прежний муж холодным оказался, эгоистичным, это и раньше проскальзывало, но в Америке высветилось. Грустил он недолго, переехал из Нью-Йорка в Хьюстон и выписал из Москвы кралю. С ней, оказывается, крутил роман еще в бытность Дины. Краля не одна приехала, а с приданым – ребенком от бывшего брака. Глеба отец родной почти и не видел, летом на пару недель приглашал его во время каникул, и все.

Дина одна живет, меняет бойфрендов, мужикам она нравится – статная, окатистая, с длинными пепельными волосами. Находит американца итальянского происхождения Марио, выходит замуж и уезжает под Бостон – Марио, высокого класса программист, выгодный контракт получает, Дина, биолог по специальности, в исследовательскую фирму устраивается. Это уже после смерти Полины происходит.

Костя вслед за дочерью не едет. Работа его здесь, и потом… Есть всего два города в мире, где он может жить: Москва и Нью-Йорк. Первого теперь будто и не существует, лишь в памяти, за второй держится крепко, понимает – в любом другом месте, особенно в таком, как размеренно-скучный Эктон, сума сойдет.

Глеб участь большинства сверстников-иммигрантов разделяет: плохо, со страшным акцентом изъясняется по-русски. Костина открытая рана, не желает рубцеваться. Пока в Нью-Йорке живут, пытается он привить внуку любовь к русской речи, сказки рассказывает, истории всякие занимательные, детские книжки читает вслух. Дина его стремления не разделяет: родная речь для Глеба – английская и нечего ему мозги засорять. Телевизор и видеокассеты с мультиками процесс довершают, потуги Костины ни к чему не приводят – внук большими порциями слышит и вбирает английский язык. Где там Косте соперничать.

Удивительное дело: Глеб русские сказки не воспринимает, многое остается непонятным. Однажды интересуется: «Дедушка, что такое корыто?» – Костя читает ему «Сказку о рыбаке и рыбке». «Корыто, Глеб, это…» – и объясняет. «А разве у старика и старухи не было стиральной машины?» «Колобок» вызывает свои вопросы. «Деда, что такое «поскрести по сусекам»?» Получив разъяснение, морщит лоб: «А почему не пошли в супермаркет?» В другой раз, когда Лукоморье Костя упоминает и дуб зеленый, внук недоумевает: «Почему кота ученого на цепь посадили?» Или спрашивает: «Дедушка, когда ты был маленький, у тебя была своя спальня, как у меня?» – «Нет, Глеб, у меня не было своей спальни. Мы в такой спальне втроем жили». Глеб наморщивает лоб: покамест он безгранично верит взрослым, тем более деду. Но сейчас дед говорит нечто недоступное его разумению. «А компьютер у тебя был?» – «Нет, милый, не было. У нас дома телевизор-то появился, когда мне лет десять исполнилось». – «Дедушка, пойдем гулять», – завершает внук расспросы, будучи ввергнут в большие сомнения относительно прошлой жизни деда – что-то тут не так…

Дина глядит на Костю и качает головой: ну, ты даешь… А что он может объяснить внуку? Наврать с три короба? Представить свое коммунальное бытие в доме у Покровских ворот как рай земной? Должен же внук знать правду о своей семье. Сравнит, сопоставит, повзрослев. Но начинать с ранних лет надо.

Зато всякие истории Глеб обожает слушать. Изощряется Костя, придумывает разные ситуации. Такой фантазией буйной он явно не обладал, сочиняя в московскую бытность сценарии документальных и научно-популярных фильмов. Да она и не требовалась. И рассказы его, написанные и изданные, уступают игрой воображения тому, чем он внука развлекает; боится только одного – истощиться.

Но все это раньше было. Перее зд в Эктон, увы, последнюю точку ставит – язык деда окончательно становится для Глеба чужим. Дома он редко с матерью по-русски говорит, а с отчимом – понятно, на каком. Делает исключение лишь для Кости, специально английской речи избегающего. Прискорбно мало.

Разговор телефонный с дочерью не слишком вразумительным выходит. На службе не позволяет Дина себе расслабиться, потратить пару минут лишних на беседу с отцом. Хотя и звонки ей домой мало чем отличаются – предпочитает Дина лаконичные, не окрашенные эмоциями, расплывчато-общие ответы на конкретные вопросы, будто и не с близким человеком говорит. А еще раздражают Костю непроизвольные вкрапления расхожих английских слов и выражений: «окей», «файн», «шур», «ай эл трай май бест» и далее в таком же духе. Договариваются: в воскресенье ближайшее приедет с Глебом в Нью-Йорк и пойдут все вместе на кладбище.

Истекают свободные минуты – в одиннадцать первый пациент сегодняшний возвращается дядя Том. Гонит его Костя в туалет – пусть пописает. Снимок четче, когда пузырь пустой. Укладывает дядю Тома на лежанку, приближает камеру. Одна «голова» камеры над дядей Томом зависает, вторая – под лежанкой. Скорость перемещения камеры – десять сантиметров в минуту. Костя программу контура тела задает. У человека, скажем, большой живот или еще какое отклонение от нормы. У дяди Тома видимых отклонений нет. Лежит, бедолага, уставившись в потолок уныло.

На «головы» Костя предохранительные щитки надевает. Положено. Чтобы прямого контакта не возникло с пациентом: «голова» раздавить может. Запросто. Раньше Костя вольности допускал, не ставил щитки. И не один он – другие технологи тоже. Но после того случая щитки – первым делом. Сколько жить будет, запомнит объявший его беспредельный ужас, когда, начав процедуру, отходит к своему столу почитать «Нью-Йорк таймс» и слышит вдруг: «Камера давит…» Щитки на «головах» отсутствуют. Себя не помня, подлетает Костя к аппарату и врубает кнопку экстренной остановки. Программа сбой дала, еще секунда – и тяжеленная «голова» плющить бы начала лежавшего. У Кости руки трясутся. Старается не подать вида, перепрограммирует и запускает камеру по новой. Какое счастье, что не вышел из комнаты. Закон железный – ни в коем случае не оставлять пациента один на один с машиной. Но ведь раньше иной раз оставлял – процедура двадцатиминутная, на автомате, чего сидеть сложа руки. Бог милует, иначе потеря лайсенса, а то и тюрьма, в зависимости от травм человека.

Теперь – наученный, работает только со щитками.

А вот и Ефим. Его черед под камеру ложиться. «Голова» на то место нацелена, которое нужно докторам видеть. То есть на палец левой ноги. Костя снимает пальцы обеих ног, чтобы сравнить. Три-четыре минуты – готово.

– Ну, что ты там увидел? – Ефим клинообразную бороденку пощипывает, нервничает. Лечить будем или пусть живет?

Пять «бон скен» делает Костя за день сегодняшний. Согласно расписанию. И еще два стресс-теста. Сколько перевидал этих стресс-тестов, а себя не сумел проверить. Чувствовал – надо безотлагательно, да все оттягивал, недосуг было. И лень. А как прихватило сердце, так уж и поздно было проверяться. В среду загремел по «скорой» в госпиталь, в пятницу соперировали. Чуть концы не отдал. Зато теперь с чистыми артериями. Лет на десять, наверное, хватит. А дальше – как судьба распорядится.

День как день, без осложнений. И следа никакого не оставляет. Работу свою Костя наизусть знает, с закрытыми глазами делать может. То-то и неинтересно. А творчество ему противопоказано. Более того, запрещено строго-настрого. Есть служебная инструкция – ей и следуй.

Однажды Даниил, дружок Костин – тот самый, кто про rednecks говорил, редактор огромной, в четыреста страниц, местной рекламной газеты, – пристал: бывали у тебя происшествия? Ну, про щитки рассказал. А еще? А еще… Наркоманы попадаются с плохими, вдоль и поперек исколотыми венами – попробуй найди. Среди них спидоносцы. Обычно Костя без перчаток работает – руки в резине слепыми становятся. Но в этих случаях надевает. Разве это ЧП? – редактор разочарован. Костя думает-думает и пожимает плечами – нет ничего такого. И хорошо, что нет. Один тип, тоже технолог, как-то вкалывает не ту дозу и вину на Костю сваливает. Разбираются, типа этого выгоняют немедленно. Скрыть ошибку в их деле невозможно. Или не ту процедуру пациенту сделаешь. Они ведь похожи, процедуры. С Костей не случалось. Однажды укалывает иглой использованной. В самом начале случилось, когда опыта набирался. Случайно – берет шприц, колет, а в нем жидкости нет. Кому-то уже шприцом этим сделал инъекцию. Переживает жутко. Обходится. В общем, ничего этакого приятелю не смог сообщить.

Общение Костино в госпитале – супервайзер, доктор-радиолог и секретарша. Все. Круг замыкается. (Есть, правда, медсестра Элла из другого отдела, но о ней разговор особый.) Трепаться с ними некогда и не о чем. Словоохотливый супервайзер Бен достает Костю рассказами, какую лазанью намедни ел в итальянском ресторане. Десять минут про гребаную лазанью, удавиться впору. Бен – гей и, естественно, спидоносец. На работе то и дело дремлет. Силенки убавляются заметно. Инъекции делает неумело, будто впервые, Костя его по этой части страхует, подменяет. На Бене – финансовая документация, писанина. Тоже не лучшим образом ведет. Его госпитальное начальство не трогает, да и попробуй тронь – по судам затаскает.

СПИД в Америке не болезнь, а охранная грамота. А в принципе Бен мужик нормальный, к Косте хорошо относится. Если бы не рассказы про лазанью…

В конце дня Костя звонит Маше. Никто не отвечает. Оставляет на ее биппере номер своего телефона. Перезванивает Маша через полчаса. На фирме аврал, что-то там случилось, поэтому отвечает лаконично, отрывисто, будто сугубо деловой разговор ведет, а речь-то о свидании. Выходные заняты, только в следующий вторник. Сегодня, между прочим, четверг.

Опять пустой вечер. Куда себя деть? В кино? Ничего путного не идет. Привык чаще всего бывать один, даже на концертах в «Карнеги» и в «Метрополитен». Маша редко может вырваться – дети, заботы, вкалывает на сверхурочных как проклятая. Вот и ходит один. Поначалу странно, непривычно, потом пообвык. Изредка приятелей берет с собой бессемейных, того же редактора, или Леню с женой, старинного друга московской поры, бывшего строителя, пребывающего в вечной тоске. Кафе в Манхэттене забиты парами: сидят за столиками она-она, он-он. То ли сексменьшинства, вернее, сексбольшинства, то ли одинокие. Ищут друг друга, чтобы время скоротать. Как он с редактором.

Готовит ужин, открывает пиво, любимую свою мексиканскую «Корону». После еды – вовсе не обязательное чтение. Останавливается в раздумье у полок. На одной верхний ряд – девять светло-бежевых томов и один бордовый – русские философы, взял с собой из России. Начала выходить тогда библиотека сочинений тех, о ком имел Костя весьма смутное представление. Чаадаева, Бердяева, правда, читал и раньше, а вот Шпета, Кавелина, Потебню, Соловьева… В последнее время, однако, не может серьезное читать, и классику русскую в том числе. Не трогает. Только «Нью-Йорк таймс» и еженедельники. И книги на английском застревают. Вроде все понятно, почти без словаря обходится, но аромата фразы не чувствует. На сон грядущий изредка стихи, ими и обходится. Образованный человек не читает, а перечитывает. Хороший афоризм. Значит, он образованный. К тому же страстные книгочеи не одиноки в постели. Он – не страстный, следовательно, сие к нему не относится.

Вытаскивает крохотный, на ладони уместится, сборничек Рильке, еще в семьдесят четвертом вышел в Москве. Тоже привез с собой в эмиграцию.

О святое мое одиночество – ты!

И дни просторны, светлы и чисты,

как проснувшийся утренний сад.

Одиночество! Зовам далеким не верь и крепко держи золотую дверь,

там, за нею, желаний ад[2].

Как бы в ад этот попасть из теперешнего рая…

Откладывает книжицу, лежит, скрестив руки на груди, как покойник. Ловит себя на сравнении и руки вдоль туловища вытягивает. Находит глазами блокнот для записей, на светло-кофейной обложке черным фломастером два слова крупно выведены: «Разрозненные мысли». Лежит блокнот на трюмо прикроватном, заносит в него Костя всякую хрень, что в голову приходит, впрочем, иногда и дельные вроде мыслишки проскальзывают, как золотинки в промываемом песке; последнее время все реже заглядывает в блокнот, а записей новых и вовсе нет. Мозги ржавеют, наверное. Сейчас вдруг желание появляется полистать блокнот с летними еще записями.

Из дневника Ситникова

Иногда мне кажется, что люди, которые ищут то, о чем долго мечтают, на самом деле боятся это найти. Ну, обретут, а дальше? А так живут со своей красивой легендой и не променяют ее ни на что.

Почему в Нью-Йорке мало красивых женщин? В сабвэе ли, в автобусе ли, на манхэттенских улицах и даже в театрах и концертных залах – смуглолицые, шоколадные, узкоглазые, блинообразные, бледно-белые, безразлично-никакие, не будящие эмоций лица, и если мелькнет вдруг манящий облик, то безобманчиво определяешь – русская.

А ведь какой чертовский намес, кого только и откуда не приманивает и не привечает этот сумасшедший город…

Казалось, в таком конгломерате рас и народностей только и произрастать красавицам. Ничего подобного – все блекло, стерто, невпечатлительно.

Даниил ответ имеет относительно англосаксов, чьи потомки поселились в Америке. По его теории, шутливо-завиральной, во всем виноваты костры инквизиции. В средние века сжигали в Европе еретиков и ведьм; ведьмы были самыми красивыми, их не стало – генофонд красавиц истощился: посмотри, говорит Даниил, на тех же немок, британок, скандинавок… А француженки, итальянки, испанки? – пытаюсь парировать я. Окей, много ли ты видел среди них красавиц? – заводится. Чтобы и лицо, и волосы, и фигура… Немного, соглашаюсь.

А с прочими, не англосаксами, как же? И сам себе отвечаю: эмигрируют со всего остального света в кажущуюся благословенной Америку не сливки общества, не аристократы – трудовой люд в поисках куска хлеба, с надеждой, что детям уготована лучшая участь. Скажем, женщины-латиносы, их в Нью-Йорке уйма, может, миллион, может, два: низкорослые, с откляченными задницами, напоминающие лошадей Пржевальского; моют они посуду в ресторанах, убирают, стирают, ухаживают за чужими детьми, работают продавцами за семь долларов в час, словом, делают то, от чего отказываются американки. Откуда среди них красавицам взяться…

Но, может, мне красивые просто не попадаются, ибо ездят не в метро и автобусах, а в машинах? Или мне ближе славянский тип красоты: светлые волосы, голубые глаза и так далее, потому я не в состоянии оценить в полной мере пригожесть лунообразных китаянок и вьетнамок с глазами-щелками или губастых, задастых гаитянок? Изредка ведь попадаются удивительно гармоничные создания природы… В сабвэе напротив меня садится молодая, плотного сложения женщина в короткой черной юбке, черных, сливающихся с цветом кожи колготках и туфлях на высоких каблуках. Ярко накрашена, алая помада на выразительных губах и тени вокруг оливковых глаз подчеркивают благородный абрис лица в обрамлении длинных тонких волос, редких у представительниц черной расы; в лице женщины уверенность, достоинство, осознание своей особой прелести; на ней тонкая голубая кофточка с короткими рукавами, верхние пуговицы расстегнуты, слегка виден вырез груди с медальоном на золотой цепочке. Я не в состоянии не смотреть на нее, помимо воли устремляюсь взглядом в темную расселину между неплотно сдвинутыми круглыми коленями, женщина ловит его, чуть хмурит брови, однако не делает ни малейшей попытки сдвинуть колени, лишь окатывает меня холодом оливок. Я в упор, с замиранием, забыв приличия, беззастенчиво расстреливаю ее глазами: ты прекрасна, сексапильна, в тебе дремлющая страсть, от которой твои мужчины, наверное, сходят с ума, как бы я хотел быть в их числе… Женщина все чувствует, но не электризуется, как польщенная вниманием русская, не посылает ответных флюидов – все такая же гордая неприступность и легкое презрение. Ее остановка, женщина выходит из вагона, зная, что я гляжу ей вслед, мигом охватывая, фиксируя весь ее облик, от гребенок до ног, как сказал поэт, оборачивается и, мне кажется, с удовольствием показывает поднятый средний палец – на интернациональном языке жестов означает: накось, выкуси…

Такие красавицы, впрочем, – исключение на фоне массы невзрачных, неприметных, бесформенных женщин, молодых и не очень, чаще всего неприбранных, неухоженных, словно специально одетых так, чтобы скрыть женственность…

И лишь русские, чьи глаза сулят и не отталкивают, как равнодушно-безучастные взгляды американок, обученных не смотреть на мужчин, лишь русские, приехавшие оттуда, где грязный, начиненный парами бензина и заводскими выбросами воздух и далеко не у всех есть нормально оплачиваемая работа, где каждый пятый недоедает и где женщина – существо подневольное, целиком зависящее от мужских прихотей, где для того, чтобы следить за собой по общепринятым стандартам, не хватает средней зарплаты, – именно русские поражают в Нью-Йорке статью, здоровой, гладкой, без веснушек, рябинок и угрей кожей, модной стрижкой, со вкусом подобранной косметикой, одеждой…

Как такое возможно? Никто не знает.

Удивительно, как в спортивной игре полно и до конца может выражаться душа нации. Футбол – интернационален, в нем частицы души всех нас, населяющих земной шар. А футбол американский? Атлеты в шлемах и масках наподобие тех, что у хоккейных вратарей, в защитных доспехах, демонстрируют бицепсы – единственно открытую часть тела, у каждого радиосвязь с тренером, носятся по полю за овальным мячом с единственной целью – приземлить его за линией защиты соперника.

Я – поклонник и обожатель футбола – поначалу оставался равнодушен к названному американцами этим словом действу, не имеющему к моей любимой игре никакого отношения. Но, приглядевшись, узнав правила, понаблюдав десяток-другой матчей, проникся к новой для меня игре глубоким уважением, считаю одной из самых умных и интеллектуальных в мире. Мощь, сила, скорость, сноровка, а еще ум, тонкая тактика, расчет, прежде всего, восхищающая зрителей филигранная точность ключевого игрока – квотербэка, бросающего мяч своим нападающим на сорок-пятьдесят метров…

Однако только ли это делает игру эту выразительницей души нации? Нет, разумеется. Тогда что же? Пронести мяч на половину соперника и приземлить за чертой – «тачдаун» – можно, лишь испытав удары и захваты, падения и столкновения, преодолев бешеное сопротивление, через «кучу малу», боль и ушибы, ссадины и травмы. Только так достигается успех, и никак иначе! Легких путей к этому нет и быть не может. Нарушил правила – изволь вернуться на исходную позицию, начинай атаку сначала.

В этой игре нет ничьих. Или все, или ничего. Разве не то же в американской повседневности?!

Именно поэтому игра эта столь близка и понятна стране, в которой в часы трансляции решающих матчей жизнь замирает и сосредоточена лишь вокруг мельтешащих на экранах телевизоров игроков в шлемах и масках.

Бессмысленная писанина, микстура от одиночества, лишь бы время скоротать. Все равно без толку, ни во что путное не выльется, ни в роман, ни в повесть. Чтобы ему, Косте Ситникову, в недавнем прошлом киносценаристу, начать писать в Америке, что-то должно случиться, выбить из колеи привычной, иначе – скучно. Друг его Даня, редактор газеты, с ним не согласен, этот пишет прозу постоянно, каждодневно, есть настроение, нет – все равно за компьютер садится. Костя так не может, не умеет. Однако ничего в его жизни не случается, он уже и не ждет, позавчера до омерзения на вчера похоже, вчера – на сегодня и так далее, без просвета. Вот и пробавляется разрозненными мыслями, лучше сказать, мыслишками.

Завтра – пятница, благословенный, обожаемый всеми день, потому что последний на рабочей неделе. Сколь нежно, трепетно, с придыханием желают здесь друг другу, а прежде всего самим себе, хорошего отдыха… Have a nice weekends! Музыка божественная, скрипка и флейта, Моцарт и Мендельсон, можно плавным речитативом, можно ликующим воскликом, можно так и этак, любым образом – все едино прекрасно звучит. Завтра – отдых, не надо ехать на работу, видеть физиономии сослуживцев (по Косте, большинство из них – жизнерадостные роботы, обитающие в сумеречном мире умеренной приемлемости). Одно из самых больших Костиных удивлений и недоумений в Америке: оказывается, работу здесь редко любят, а чаще относятся к ней равнодушно, а то и ненавидят. Часто задумывается над собственным парадоксально-категорическим выводом, спорить пытается с собой, отбрасывать крайнее суждение – не получается. Работа суть деньги. Иного здесь в расчет не берут. Работа – самовыражение, творческая, полнокровная, в радость и удовольствие от самого процесса – наверное, есть, существует, но это – потом, как производное от главного. Чек в конверте – мерило творчества, радости, удовольствия. Большинство работу приемлет, и не более. Да и как любить то, что в любой момент можешь потерять? Не по своей вине, не потому, что неумеха и плохо ремеслом владеешь – таких вообще не держат, за исключением госслужбы, где кретинов пруд пруди. Работа – не женщина, которую любят, даже если теряют, и может, еще сильнее, когда теряют. Лишь единицам в работе кайф ловить удается и не думать о получке – кстати, при таком подходе не маленькой. Форменные счастливцы, предмет Костиной зависти. Вокруг него таковых нет. Впрочем, есть, вернее, был. Слава Гуревич.

Да, Слава. Смуглокожий, с нееврейским стреловидным разрезом светло-карих глаз и ямочками на щеках и подбородке. Ямочки улыбаются, оттого приобретает лицо доверчиво-доброе выражение, почти нежное. Нет его больше двух лет. Жил замечательно, и не в годах тут дело, а в наполнении их.

…Кладбище недалеко от Сан-Матео. Красиво именуется, загадочно – Cypress Lawn, «Кипарисовая лужайка». Кипарисов не видно, может, где-то дальше, не у входа. Кругом простор немыслимый, небо раскрывается бескрайним, до горизонта, голубым парашютом. Палит калифорнийское солнце не по-мартовски, градусов двадцать пять по Цельсию. (Терпеть не может Костя эти фаренгейты, а также дюймы, инчи, акры, паунды. Весь мир давно отказался, а американцы держатся. Упрямства ради или менять лень и дорого?) Озерца с утками, водопады, растительность обильная – лучше не сыскать места для последнего приюта. Но все слишком, чересчур – слишком ухожено, вылизано, чересчур красиво, не о бренности сущего хочется думать, а о радостях и утехах бытия. Кладбище должно незатейливым быть, строгим, сумрачным, не отвлекать от печали и скорби.

Аллейками углубляется Костя в территорию, оказывается не просто среди могил, а монументальных творений – семейных склепов, часовен, усыпальниц строго классических форм, с колоннами и портиками из серого гранита и мрамора. «Кипарисовая аллея», как объясняют ему, включает в себя католический, баптистский, еврейский участки, и все огромно, впечатляюще, рассчитано на вечность. Денег не жалеют на покойников. Есть и просто могилы со скромными ритуальными знаками, но поржавелые оградки, погнувшиеся кресты и треснувшие плиты с древнееврейской вязью, слава богу, отсутствуют. Отсутствуют и самодеятельные надписи на граните и мраморе, вроде гениальной по безысходной своей простоте, однажды увиденной им на еврейском кладбище в подмосковной Малаховке, где Полины родители похоронены: «Боря, вот и все…» Или философски-напутственного обращения усопшего мужа к жене: «И я был жив, как ты, и ты умрешь, как я…» Надписи лапидарны, в одном выдержаны тоне, без всяких там художеств и выкрутасов: beloved father, beloved mother, beloved wife, beloved husband… (Любимым отцу, матери, жене, мужу…) Синие наклейки на многих надгробиях со словами: endowed care. Означают, что сохранность могилы на долгие годы обеспечивается хозяевами кладбища, разумеется, за деньги, и немалые.

Кто-то из пришедших на прощание со Славой осведомленность выказывает: похоронены тут многие знаменитости, в том числе Херст и Савелий Крамаров. Шалопутный актер русский с косиной на один глаз, которую взял да исправил в Америке, мигом потеряв своеобразие, чести удостоился стать знаменитостью и покоиться неподалеку от газетного короля.

Крайне редко попадает Костя на американские кладбища – знакомыми в Нью-Йорке обзавелся немногими, друзей и того меньше, так что провожать в последний путь, по сути, некого. Последней была жена. Тот день помнит так, будто вчера случилось. И всякий раз испытывает на кладбищах чувство чужести, именно здесь всего острее, – не его это страна и никогда не станет его. В земле этой не лежат родственники, товарищи, не к кому приходить, не с кем беседовать шепотом, отсутствует ниточка, от мертвых к живым ведущая, и в этом главная причина кроется.

Слава в полном и ясном сознании уходил, во всяком случае, еще за сутки до кончины был таким. Распорядился не устраивать никаких особых проводов, ни по еврейскому, ни по христианскому обычаю, хотя имел право и на то, и на другое: отец его был иудей, мать русская. Местом встречи друзей для прощания с собой избрал не бросающуюся в глаза часовню, недалеко от входа на кладбище. Сам выбрал, попросив привезти в «Кипарисовую аллею» вскоре после того, как, собрав самых близких, жену, сына и брата, объявил им, что прекращает борьбу за жизнь и начинает готовиться куходу.

А боролся он яростно несколько лет, с того момента самого, как проморгавшие болезнь доктора самое страшное признали – канцер.

С невесть откуда взявшегося покашливания началось. Рентген ничего настораживающего не показывал. Кашель усиливался. Верный себе, неистово и самоотреченно работавший в молодой амбициозной нефтяной фирме, не желал Слава тратить золотое время на эскулапов, в чьих талантах давно, как и большинство американцев, разуверился. Без приборов они ровным счетом ничего не стоят, а тесты говорили: все окей. Лишь под давлением жены пошел-таки к пульмонологу и словно бы между прочим обронил: мать его умерла от рака легких, отец – от другого вида опухоли. Тогда наконец взялись за него всерьез. Но – поздно.

И, однако, сотворил Слава чудо. После операции и «химии» сам подыскивал себе лекарства для усиления иммунной системы.

Доктора разводили руками, Слава уговаривал, настаивал, требовал – и добивался. Сражался с болезнью он с отчаянной решимостью и верой в продление отпущенных ему лет. Сколько еще суждено прожить, не знал, однако жертвовать не хотел ни дня, ни часа. В осмысленных его действиях не было и намека на обреченность. Последние полтора года поддерживало необыкновенное, им самим придуманное средство. Работал Слава по четыре часа в день, на фирме на него молились. Знал и умел он, бывший бакинский ученый, доктор наук, то, что американцы не знали и не умели. Но вдруг лекарство перестало действовать. Замены не нашлось…

Все это узнавал Костя по телефону. Звонил он Гуревичу из Нью-Йорка пару раз в неделю, или тот звонил сам. На вопрос о самочувствии отвечал Слава исчерпывающе-коротко: «Боремся», подразумевая неуместность расспросов. В последнее время не мог Слава долго говорить, нутряно кашлял, задыхался, было слышно, как сплевывает мокроту, давалось ему каждое слово с трудом. Лишь однажды изменил своему правилу не касаться темы этой.

– Помнишь, Костя, у Сельвинского… «Смерть легка, как тополевый пух. А то, чего мы страшно так боимся, то есть не смерть, а ожиданье смерти». Кажется, я правильно процитировал. Впрочем, за абсолютную точность не ручаюсь, но смысл такой. Как тополевый пух… – повторил и зашелся кашлем.

Познакомились они на Ислочи, в писательском Доме творчества. Когда это было?.. Кажется, в восемьдесят восьмом, в сентябре. В последние годы нередко бывал Костя в Белоруссии. Нравились места здешние, небогатые, затерянные – не глухомань, но все ж. И потому путевку купил именно в этот Дом творчества. Союз кинематографистов помог, у него с Литфондом хорошие отношения установились. Заканчивал Костя рассказы для сборника, первого и, как оказалось, единственного, имелся договор с издательством, сроки поджимали, вот и приехал поработать. Слава с женой позже появились. Увиделись в столовой, с первого общения понравились друг другу и совместные прогулки в окрестностях начали. Слава любил в писательских домах бывать, любым санаториям их предпочитал, а путевку достать в непрестижную Ислочь, вдали от моря и крымско-кавказских прелестей, для него, известного в Баку ученого, не составило особого труда. Словом, провели вместе две последние недели, потом Костя в Москву уехал, а Слава остался.

Гуревич отменным ходоком оказался и уматывал долгоногого Костю, хотя тот помоложе был. Гуляя в лесу, видели следы домчавшихся сюда чернобыльских ветров: огромные, с голову младенца, грибы, иссохшую листву берез и осин, а в огородах обочь леса метровый укроп и буйно растущую картофельную ботву. Слава с собой счетчик Гейгера привез – знал, куда едет, ежедневные замеры, однако, удивительную картину давали: количество микрорентген было в норме. Откуда же метровый укроп?

– Очень мало знаем мы о радиации, а то, что знаем, не вполне объяснимо, – размышлял Слава. – Скажем, пожилые люди в отличие от детей порой к этой гадости невосприимчивы.

Не предполагали тогда, насколько прав был Слава: уже в Нью-Йорке вычитал Костя в русской газете про крестьянку, дожившую в чернобыльской зоне до 124 лет.

А пока регулярно ходили в близкий Раков за молдавским «Каберне», целебные свойства, говорят, имевшим. Вино по этой причине в больших количествах завезли, несмотря на охватившую страну антиалкогольную истерию.

Вспомнилось все это у входа в часовню, где вот-вот панихида начнется. Не успел проститься со Славой, опоздал на три дня. Специально приурочил поездку в Сан-Франциско – и вот… Сердцем чувствовал – надо спешить, и не успел. Всего-то три дня.

А народ все прибывает, человек сто уже, не меньше. Никого Костя не знает, кроме Славиной жены. Решил не докучать разговорами. Люди кучкуются, объединяются в группки по принципу знакомств, некоторые курят, говорят вполголоса, что моменту приличествует. Американцы отдельно, семеро мужчин и две женщины. Не смешиваются с остальными, разговоры непринужденно ведут, пересмеиваются, будто на «парти», а не на панихиде. Что-то все-таки такое в них, что пониманию русскому недоступно. Переходит Костя от одной группки к другой, в разговоры вслушивается. За редким исключением, Славу знали они, как Костя уловил, последние двенадцать лет, ровно столько, сколько он в Америке, а многие и того меньше. Он же хранит то в себе, чего не знают Славины друзья и не могут знать, хочет поделиться, но не представляется возможности. Не будет же вмешиваться бесцеремонно в беседу незнакомых людей. А представься возможность, расскажет, например, об их дискуссиях на Ислочи относительно эмиграции, которой тогда полстраны бредило, несмотря на обещания горбачевские социализм построить с человеческим лицом и прочие заманчивые, маячившие на горизонте перемены. Слава был категорически против отъезда. Ни в коем случае, никогда. «Большинство работает, чтобы жить, я живу, чтобы работать. Поверь, Костя, не слова это, это моя суть. Разве смогу реализоваться в Америке? Язык, возраст, ну и прочее». Костя соглашался: уезжать нельзя. Ну что, например, делать в Штатах такому, как он? Русский язык для него не только средство общения, это государство его, религия. И как один его коллега на вопрос ответил, хочет ли эмигрировать: «Зачем? Мне и тут плохо».

И вот в начале октября девяностого звонит Слава. Неожиданно. «Я в Москве, давай увидимся…» Встречаются у памятника Пушкину. Слава объявляет, что приехал в американское посольство. Эмигрирует с женой и сыном. Выглядит озабоченным, неулыбчивым, ямочки на щеках дивные пропали или незаметнее стали. Говорит о бакинских событиях, убийствах, крови, насилии, попустительстве армии.

– Сегодня армян режут, завтра за нас возьмутся. Как в том анекдоте с точностью до наоборот. Мне стыдно за мой город, не представлял, что массовое озверение возможно…

Улавливает Костя обрывок разговора рядом стоящих. Тоже о Славе, притом то, чего он не знает. Почему-то Слава никогда не рассказывал. «Фамилия мамы Иванова была. Да, Представьте себе. Слава пришел получать паспорт и заявил: беру фамилию отца и национальность – еврей. Офицер-паспортист своим ушам не поверил, пытался Славу переубедить: «Ты сам не понимаешь, как тебе будет нелегко жить. А Иванов, да еще русский – совсем другое дело». Слава все понимал и тем не менее сознательно стал евреем». Вот, оказывается, как оно было. Русскому понять еврейские проблемы нелегко, надо в чужой шкуре побыть. Сколько раз Костя с женой обсуждал тему эту, не во всем соглашался с Полиной, но в главном сходился: антисемитизм еще и тем страшен, что рождает в евреях комплексы, ощущение ущербности… Со Славой, слава богу, такого не произошло.

Открытый гроб с телом того, кто еще несколько дней назад был живым, дышащим, чувствующим боль, страдающим, тоскующим, прощающимся и всяким другим Славой Гуревичем, в глубине часовни стоит, за рядами скамеек. Рядом – маленькая трибуна. Выступающие мимо гроба проходят, задерживаются на секунду-другую – и на трибуну, она происходящему церемониальный оттенок придает. Единственно, кто не с трибуны говорит, а из прохода в первом ряду, – младший Славин брат. Не похож на него совершенно, с линиями рта, жестко очерченными, и глазами, странно скользящими мимо собеседника. Открывает прощание и потом объявляет берущих слово. Говорит Славин брат умно, проникновенно; Костя, помимо воли, по привычке, всегда мысленно услышанное редактирующий, замечающий неточность, наигранность, фальшь, не может ни к чему придраться. Особенно проняло, когда брат Славы произносит долгую фразу молитвенную: «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европы, а также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я один со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит Колокол: он звонит по Тебе». Не уверен Костя, что все люди вокруг вспомнят, откуда доносится фраза-молитва, а он хорошо знает ее по роману известному.

На трибуне коллеги Славины, друзья, знакомые сменяются, каждый добавляет свою крупицу воспоминаний. Со всей Калифорнии съехались, удивительно, день-то будничный, рабочий. Слава их всех объединял, видать, стержнем был, к нему тянулись. И, может, не случайно прощание с редким жизнелюбцем не уныло, слезно, душераздирающе. Улавливает кто-то: «Мы все стали сегодня лучше, чище, светлее, и такими нас сделал Слава».

Слово американцам, коллегам по последней работе Гуревича. Слава рассказывал во время телефонного общения, какие это замечательные ребята, относятся потрясающе к нему: он болел уже, мог в офисе максимум полдня находиться и не всю рабочую неделю, а они ему полную зарплату платили, да еще повышали. С трудом верилось – уж очень не вяжется со здешней соковыжимальной системой. «Мы звали его Слав, он был старше и мудрее нас и умел делать то, чего не могли мы. Он заряжал нас оптимизмом и энергией. На вопрос «как дела?» он всегда отвечал – «грейт!» и вскидывал правую руку. Он и в самом деле чувствовал себя замечательно, работа доставляла ему не просто удовольствие, а наслаждение…»

Худющий, с острым выпирающим кадыком американец говорит, вице-президент компании. Соответствует сказанное им облику Славиному. Говорит что-то там о технологии, о том, что без Славы не смогли бы они внедрить и половину идей, что уход Славы – огромная потеря для фирмы. Так или примерно так говорят, наверное, почти о каждом во время прощания, но американец убеждает искренностью своей и болью по поводу случившегося: Слава – уникум, без него дела у фирмы и впрямь могут разладиться.

Костя братом Славиным предупрежден: ему, гостю из Нью-Йорка, тоже дадут сказать. Но когда свое имя слышит, пульс частить начинает, так бывает, когда выпьет или нервничает. Идет к трибуне неспешной походкой, как и другие, на мгновение застывает у гроба. Это Слава – и не Слава, болезнь тронуть, изжелтить лицо не успела, но пропали ямочки, кожа на изможденных щеках и скулах натянулась гладко, словно на барабане. Слава чужим кажется, мало на себя похожим.

Делает Костя паузу и неожиданно для себя совсем не так начинает, как хотел, заранее продумывал.

– Опоздал я… – с напряжением выталкивает из себя, и очевидно становится: не надо умничать, а просто вспомнить, о чем чаще всего с живым говорил, будто Слава рядом и говорит Костя не на похоронах его, а во время застолья, и не траурную речь, а тост, пусть не веселый, не шутливый, а серьезный, но тост о здравствующем. Поволокло, и остановиться не может. Как уж выбирается Костя из словесной мышеловки c его-то неуклюжим английским, и сам не знает, но чувствует – слушают с особенным вниманием, сопереживанием. В сущности, об обыденном: о непредставимой жажде, страсти работы, целиком Славу поглощавшей, делавшей его счастливым, – ведь мало кто сказать о себе может: иду на службу, как на праздник, – и вдвойне счастливым, ибо такое состояние души присутствовало и в отторгающей подобные эмоции Америке; говорит о многажды слышанном от Славы, что прожил он замечательную жизнь и часто самому себе завидовал, сколько же совершить удалось. В общем, что хотел, то выразил, к Косте потом, на поминках, подходят, руку жмут, за «замечательное выступление» благодарят. Немного не по себе – не на собрании же держал речь и не витийствовал похвал ради, сказал, что чувствовал. А Славы-то нет…

2

Из дневника Ситникова

А ты когда-нибудь думал, как жизнь проходила бы, если бы наоборот было все и жизнь со смерти начиналась? Представь себе. Сначала едят и пьют на твоих поминках, потом с кладбища несут тебя в дом, где все родственники в любви признаются. Потом ни хрена ты не делаешь, надоедаешь своими советами детям, внуков катаешь на коленках и старые добрые вспоминаешь времена за рюмочкой с соседом. Затем молодеешь без всяких усилий и на непыльную работу для пенсионеров устраиваешься. В какой-то момент вырастают все зубы и страсть к жене просыпается. Постепенно работа становится сложнее, твой чин – ниже, но это не очень важно. Еще через несколько лет в тебе страсть просыпается ко всем женщинам. Твоя дочь в школу идет, и не надо голову ломать над ее будущим. Ты привлекательнее становишься и можешь пол-литра выпить без закуси. Твоя жена к подруге уходит, и ты бесконечно можешь смотреть футбол под пиво с воблой. Еще через некоторое время уходишь ты с работы, чтобы в институте учиться, где сама учеба не очень важна, а представляют цель студенточки-первокурсницы и отмечание всех зачетов. Твой гастрит пропадает внезапно, возвращаешься ты домой, к родителям. Не надо самому готовить, стирать и полы подметать. В школе преподают то, что ты давно знаешь. Ты куришь в первый раз и идешь на дискотеку. Потом тебе не надо учиться, и ты проводишь дни в приятном строительстве башен из кубиков, размалевывании альбомов и поедании мороженого. Немного позже ты перестаешь бегать как угорелый, а валяешься в свое удовольствие в кровати. Каждая твоя рожа глупая умиление вызывает у людей, а к женской груди имеешь доступ круглосуточно. Через какое-то время ты туда возвращаешься, где тепло и спокойно, где нет перепадов температур и атмосферных бурь, где… Там ты проводишь девять месяцев и… умираешь от оргазма!!!

В какое время хотел бы ты вернуться, Костя? В каком времени почувствовал бы, что безусловно счастлив и желаешь находиться в нем как можно дольше? Увы, ни в каком, ни в детстве, ни в отрочестве, ни в зрелости (о старости ничего сказать не могу – покамест не дожил). Начинай перебирать: московское детство бесшабашное в самой что ни на есть центральной городской части, беготня по киношкам – «Колизей» и «Аврора» рядом, катание на «гагах» и «снегурках» по замерзшим Чистокам и летом на лодках, «казаки-разбойники» с прятанием клада или красного знамени во дворах и на чердаках Кривоколенного, Колпачного, Потаповского, Армянского, знаменитая 612-я в Девяткином переулке, где учились отпрыски привилегированных родителей из генеральского дома номер 12 по Чистым прудам, а ты, Костя Ситников, к ним не принадлежал, будучи сыном авиаинженера и медсестры, и жил на Чернышевке, в доме с аптекой в первом этаже; летом – дачный флигель на сорок втором километре Казанской дороги, который родители снимали каждый год, футбол до умопомрачения на сосновой поляне, где местные чаще всего безуспешно, пытались доказать москвичам свое преимущество, купание на «экскаваторе» – так почему-то прозвали искусственный водоем, вырытый невдалеке от секретного аэродрома, ловля майских жуков и обмен их на всякую всячину, «чижик», «ножички», лапта, городки – игры заполошной послевоенной мальчишни; взросление на лавочках в обнимку с такими же юными и неопытными подругами, от прикосновения к которых мигом сохло в горле, робкое распознавание покуда неведомого таинства; поступление по совету отца в авиационный, на факультет радиоэлектроники, учеба, «почтовый ящик» в Брянском переулке возле метро «Белорусская», куда распределился… И помчались годы, только успевай считать: женитьба, переезды с квартиры на квартиру, появление Дины, проба пера, отвергнутые сценарии, обучение новому ремеслу, и вот первые фильмы, первые приличные деньги, крепнущая решимость уйти из «ящика» на вольные хлеба, вольготная и нервная жизнь сценариста, но хочется большего, и появляются рассказы в «Юности» и «Октябре», тощий сборничек в «Московском рабочем». А потом – эмиграция (Полины затея), а дальше – совсем уж неинтересно, уныло, борьба за выживание: зловеще-издевательски звучит – выживание, а Полине выжить не удалось… Такая вот жизнь. Как у всех, наверное. Хотя не все писали сценарии и рассказы. Творчество все ж таки. Давно забытое, отставленное, только душу бередить.

Порой задумывается над этим, и внезапно казаться начинает, что прожитая жизнь – сплошная череда ошибок: делал не так, двигался не в том направлении, общался не с теми, говорил не то; начинает вспоминать, анализировать – и стыд берет, а еще злоба на себя: неужто, чудак на четырнадцатую букву русского алфавита, не понимал, не замечал, не видел? И никто не надоумил. Как же, надоумишь тебя, когда еще с юности стремишься ничьих советов не слушать, напролом прешь, лоб расшибаешь и снова упрямо прешь. Вроде не особенно склонный к рефлексии (так, во всяком случае, ему представляется), не может Костя перебороть себя – нет-нет и возникает свинчивающее его, как гайку, ощущение одной огромной непоправимой ошибки. В чем она, не может уразуметь, пробует разъять на составные – и странно, получается, что вовсе и не ошибки это, а правильные ходы, поступки, действия, и нечего огород городить по поводу них. Гнать глупые мысли, забыть – вот что надобно. Однако полностью, окончательно избавиться от навязчивого, волю парализующего состояния, изгнать из души само понятие – ошибка, убедить себя раз и навсегда: не было никаких ошибок и не будет – не в его силах.

Но было же в твоей жизни, Костя, светлое, неожиданное, неповторимое, всамделишное, что ошибкой уж никак не назовешь?! Было, конечно, было, напряжешь память – и проблеснут искорки, кольнет глубоко, сведет дыхание в знобком предчувствии, но все так скоротечно, летуче, всего-то счастья или того, что им называют и под ним подразумевают, – секунды, в лучшем случае минуты: первая ночь с Полиной в ноябре, в пустой неотапливаемой даче приятеля, первый раз услышанное от Дины на прогулке «папа», первая командировка на секретный полигон под Астраханью для испытания приборов, с твоим участием сделанных, первый принятый сценарий, первый напечатанный в журнале рассказ… И рядом, словно в насмешку, по какой-то странной прихоти, оживает столь незначащее, смешное, в сущности, мелкое, что диву даешься: как и зачем память хранит такую дребедень? Однако же помнится, живет в тебе. Ну, не считать же эпохальным событием детское озорство – взрослые обитатели квартиры на Чернышевке не знали о нем, а ведь могло оно стоить им лагеря: два раза в год, в самый канун праздников 1 Мая и 7 Ноября, окна коммуналки, выходящие на проезжую часть, где шли демонстранты, снаружи закрывались огромными портретами усатого вождя и его соратников, в комнаты опускалась темень, с утра включалось электричество, взрослые помалкивали, не сетовали на неудобства, маленьким же сорванцам хотелось играть, и, улучив момент, приоткрывали они окна, насколько могли, изнутри проделывали в портретах дырочки или чуть-чуть сдвигали их и бросали на улицу что придется: бумагу, ленточки, скорлупу, кожуру лука и даже картошку. Бросали и прятались. Как это сходило с рук, Костя до сих пор понять не может.

А вот эти проблеснувшие искорки уже о другом совсем. Первый гонорар на «Военфильме», восемьсот рублей за двухчастевку. Рад до смерти, таких денег в своем «ящике» отродясь не видел, а ему режиссер: «Ты – тюха, тебя нагрели, по закону положена тысяча…» А Костя счастлив, запомнит этот гонорар на всю жизнь. На «Киевнаучфильме» говорят ему знающие люди: «У нас принято делиться с редакторами». Он злится: с какой стати? Не будет делиться, не столько потому, что денег жалко, но потому, что против его естества это… И ничего, не отлучают от студии. А вот за что стыдно, так это за проваленный сценарий о химкомбинате. Рядом с Ясной Поляной находился, «Азот» назывался, потравил деревья, выжелтил их. Сценарий приняли, начал писать дикторский текст – и полная ерунда вышла. Переживал жутко.

Что случилось с ним, не понимал, ни тогда, ни сейчас, когда быльем все поросло: где Костя, где химкомбинат, где Ясная Поляна… А тогда едва заказов не лишился на «Центрнаучфильме».

В какое время хотел бы ты вернуться, Костя? Хотел бы вернуться в самое начало во всеоружии опыта сегодняшнего, чтобы жизнь свою переиначить, переделать, прожить по-другому, не совершить прежних ошибок, не наделать былых глупостей? Нет, не хотел бы. Во-первых, невозможно. Во-вторых… Тем-то и отличается живая вода из крана от дистиллированной, что она – живая, с микробами, хлоркой, всякими элементами дозволенными и недозволенными, порой со ржавчиной, дурно пахнущая, та, которую все кипятят и многие пьют сырой, ничего не боясь. Нет ничего скучнее и бездарнее безошибочной жизни. А если невероятным, сказочным образом в машине времени прикатить к начальной станции долгого пути и начать сызнова, начисто забыв или уничтожив любой намек на знание дальнейшего, всего, что после случится, разрушить предопределенность, то не произойдет ничего необычного, все обернется именно так, как уже было с тобой, Костя, или могло быть: те же (или другие, какая разница?) ошибки, глупости, потери, поражения. Но и, безусловно, радости, успехи, открытия, изумления. Что судьбой предначертано, то и сбудется, и никуда ты от этого, дружок, не денешься. Впрочем, что считать ошибками, глупостями, а что правильными, оправданными смыслом и логикой поступками? В сущности, человек всю жизнь не живет, а сочиняет себя, выдумывает для себя историю, которую своей жизнью считает. И Костя – не исключение.

…Только бы не попасть в «пробку». Выскакивает Костя на хайвэй, переводит дух – машины безостановочным потоком идут. Впрочем, радоваться рано – одна застрянет или авария, пусть самая мелкая, и все, движение намертво застопорится. И тогда опоздает он к Маше. Стоп, будет думать о хорошем. Солнце предзакатное, теплынь, даром что начало ноября. Осень в Нью-Йорке и впрямь лучшая пора. Затяжная, с теплом ровным и стойким, светом паутинным, как на картинах импрессионистов, и редкими дождями. А весны нет: две-три апрельские недели – и сразу жара грянет. Цветут вишня и азалия, но запаха у весны здешней нет. Сирень в цветочных лавках – невидаль, черемухи Костя сроду здесь не видел. Цветы местные вообще не пахучие. Один тип в Москве, из национал-патриотов оголтелых, коих Костя, русский по крайней мере в четырех поколениях, на дух не переносит, витийствовал по телевизору, незадолго до Костиной эмиграции: дескать, ужасная страна Америка – дети не плачут, собаки не лают, цветы не пахнут, женщины не любят. Чего детям плакать, если они ухожены и взлелеяны, а собаки накормлены, о женщинах поспорить можно, но цветы и вправду без аромата. В Нью-Йорке, Калифорнии, везде. Что касается зимы, то малоснежная, не слякотная, морозы стойкие – редкость, вот только ветра донимают. У Кости нет щеток одежной и сапожной. За ненадобностью. Манжеты брючные всегда чистые, обувь без разводов соли, которой в Москве улицы посыпали. Увлажняет кожу туфель губочкой, и порядок. Впрочем, и снег бывает, и морозы, а в девяносто шестом, помнится, столько материальцу подсыпало, что движение парализовало и по Манхэттену отдельные чудаки на лыжах передвигались. Лето же… Май, июнь, даже июль – куда ни шло, а вот август… За тридцать температура по Цельсию, по Фаренгейту, значит, к ста подбирается, и не зной страшен, а влажность чудовищная, притом без дождей – ни одной капли не выпадает, кондиционеры круглые сутки шпарят, у Кости к утру волосы на затылке, как после душа. Кошмар. Но и к этому привыкнуть можно. Зато смог отсутствует и бензином в ноздри не бьет, как в Москве. Дышать можно. Единственно – не хватает Косте былых ощущений дачных: дымка вкусного костров по весне на огородах, когда палую листву жгут и накопившийся на участках мусор, лесной вожделенной прохлады и пения дроздов, жужжания, стрекотания и иных звуков живой природы. Однако в Бруклине, где обитает Костя, свои прелести: под боком залив океанский, пляжи на Манхэттен-бич и Брайтоне – купайся, загорай вплоть до ноября, гуляй вдоль уреза воды…

Вот и перекресток Оушен авеню и М. До приезда Маши пятнадцать минут. Надо парковку найти. Сущее мучение. Проклинает всех и вся, видя ряды машин плотные, без единого просвета. Без машины в Нью-Йорке удобнее и уж точно спокойнее, если на работу за тридевять земель ездить не надо. Сейчас везет несказанно – почти у самого подъезда своего шестиэтажного билдинга паркуется. Узрел – дама пожилая выходит из магазина русского напротив, пакеты с едой в багажник укладывает и отъезжает. Быстренько на ее место. Хороший знак. Вот так бы и Маше. Иной раз по полчаса кружит она у дома. Полчаса эти – за счет времени их свидания, и без того краткого.

Сегодня определенно их день – в тридцать пять минут шестого сигнал домофона. Через минуту в двери Маша – в брюках неизменных, тонкой обтягивающей блузке, стриженая, с расчесанными на пробор волосами в легкую рыжизну, которые Костя так любит гладить. Он успевает стол сварганить на кухне: сыр «грувер» – Машин любимый, виноград, клубника, малина, «Киндзмараули». Маша полусладкие грузинские предпочитает, их полно в Нью-Йорке. Костя толк в винах знает, «Киндзмараули» здесь вовсе не то, что продавалось изредка в «Елисеевском», и уж совсем не то, что некогда пил в Грузии, но никак не может приучить Машу к итальянским и французским сухим винам. Пускай пьет, что нравится.

Маша в хорошем расположении духа, выпивает наравне с Костей полбокала, закусывает сыром, закуривает сигарету, интересуется, где и с кем он бывал, что видел за полторы недели, с их последнего свидания истекшие. «С кем» – незамысловатая игра. Прекрасно Маша знает, что ни с кем, кроме нее, Костя не встречается. Спросить об этом – значит проявить заинтересованность, показать, что следит за его личной жизнью и даже ревнует слегка, пусть и без всяких на то поводов. Косте приятно: женщина в тридцать четыре ревнует его, почти шестидесятилетнего, пусть и невсамделишно.

Маша привлекательна неброской, неяркой, не стреляющей красотой. Чуть выше среднего роста, ширококостная, ладненькая, совсем не семитская внешность, однако чистокровная еврейка. Лицо ее можно было бы назвать обыкновенным, даже простоватым, если бы не глаза. Серо-зеленые, они доминируют, в них, как и в губах, некая неопределенность, скрытность. Побаивается Костя слегка летучего, мигом возникающего и мигом гаснущего полузагадочного выражения: мнится ему, в любой момент может что-то случиться, нарушить его отношения с Машей. Такое уже бывало. Припухлые поддужья глаз говорят: опять спит мало, нервничает. Надумала покупать дом под Нью-Йорком, не имея денег на первый взнос. И сейчас разговор опять вертится вокруг злосчастного взноса.

– Ты авантюристка, – не в осуждение, скорее с поощрительными нотками произносит Костя. – Почему надо картину гнать? Собери постепенно деньги, братья и друзья помогут, – ко вторым он, понятно, причисляет и себя, – начни выбирать, а не хватай первое попавшееся.

– Не первое попавшееся, а очень хороший дом. Я уже нашла. Процент банковский сейчас низкий, ссуду мне дадут, а что будет завтра, никто не знает. Да, я решительная: если что-то нравится, беру сразу, не раздумывая. И не только что-то, но и кого-то. Тебя же сразу выбрала.

– Ну, положим, ты на меня на корриде и не смотрела.

Я ни на кого не смотрела, даже на быков. Болела, температурила. А после самолета сама пришла.

– Это потому, что с Андреем в ссоре была.

– Не только поэтому.

Маша начинает выкладывать цифры. На первый взнос собрать нужно тридцать пять тысяч. Десять процентов. Столько-то дадут братья, столько-то друзья… и делает паузу.

– Тысяч семь дам я, – фиксирует свое участие в безумном проекте Костя.

– Спасибо. Отдам месяца через три, когда возьму еще заем.

Не торопись. Могу подождать. Ты твердо решила обосноваться в Фэйрлоне?

В вопросе неприкрытое беспокойство – это же очень далеко от Костиного жилья. Как будут встречаться? Маша намеренно игнорирует вопрос.

– Да. Братья недалеко, и дом почти новый, в приличном состоянии. Хочешь, поедем в выходные смотреть? На следующей неделе начну документы оформлять. К Новому году, может, вселюсь.

– А ты считала, сколько ежемесячно будешь банку выплачивать? Это ж тысячи полторы в месяц.

– Больше, – вздыхает.

– Я стану помогать, – выдает тайно-несбыточное.

– Посмотрим, – по своему обыкновению туманно, неопределенно, не очень обнадеживающе. – Хорошо, мы будем любиться? У меня всего час. Дети у мамы ждут…

…Тепло постели, только что покинутой женщиной. Смятая простыня, в складках – неостывший любовный жар, пот, запах кожи, волос. Стены задышливый Машин крик хранят, он поднимается из потаенной глуби, идет по нарастающей, выхлестывает неуемной силой плоти и гаснет, замирает в изнеможении. Маленькая смерть. Триста лет назад монах-доминиканец написал: всех нас ждет смерть, большая, единственная для каждого, но перед ней люди испытывают маленькую смерть, и не однажды. Хорошо это или плохо, неизвестно. То, в чем сомневался монах, для остальных бесспорно хорошо, прекрасно, восхитительно, бесподобно, божественно. Все неумолимо, неизбежно остынет, выветрится – тепло тела, пот, запах, словно и не было ничего. И так до следующего раза, когда повторится с той же, а может, и большей силой. И опять наступит маленькая смерть.

Костя лежит на неубранной кровати, не хочется вставать, двигаться. Сыр и фрукты не убраны в холодильник. И черт с ними. Тарелки не вымыты. До фени. Сладкие мгновения расставания с Машиной плотью – жаль, ничего нельзя спрятать, сохранить надолго, закупорить, как флакон духов изысканных. Настораживает брошенное Машей перед уходом, будто невзначай: а в меня мальчик влюбился, американец, странный такой, он недавно у нас на фирме – и полуулыбчивое, летучее, скрытно-полузагадочное выражение глаз и губ, которого Костя боится. «Какой еще мальчик? – понарошку хмурит брови. – Хватит мне Андрея». – «Мальчик. По имэйлу шлет записки. Я тебе покажу в следующий раз…»

Весь вечер не идет из головы этот мальчик. Только засыпая, переключается на другое, вспоминает Машины просительно-настойчивые ласки, а мыслями – в мадридском вечере, когда впервые увидел ее. Плаза де Торос. Коррида. Затянутые в корсеты изумительно красивых костюмов матадоры. И быки, отданные на заклание, без единого шанса спастись. Даже насадив на рога дразнящего их человека. Афиша той корриды висит у Кости в коридоре. Антонио Бриско, Рейес Мендоза, Серхио Мартинес. С этого вечера и началось у них с Машей. Вернее, еще ничего не началось и могло не начаться, если бы не счастливый случай. И тем не менее познакомились они именно на корриде; Костя столько слышал о ней и после некоторых колебаний решил посмотреть.

Далеко не полностью заполненная арена цирка (первое Костино удивление – он думал, быки собирают столько же зрителей, сколько футбольные матчи «Реала»). Под балдахином с испанским флагом – руководитель корриды, он же президент, с двумя помощниками. Взмахом белого платка объявляет о начале парада. Литавры. Выходят квадрильи, впереди два альгвасила на конях сопровождают матадоров: справа – самый опытный матадор, слева – менее опытный, в центре – самый молодой. Правила и традиции не меняются столетиями. За матадорами – бандерильеро, следующий ряд – пикадоры, приветствуют президиум. Снова взмах белого платка. Матадоры меняют парадные плащи на боевые, и все начинается.

На арене первый бык, и следует новое Костино удивление. Даже разочарование: бык совсем не чумовой, не вылетает, сжигаемый яростью, навстречу тем, кто раздразнивает его, а нехотя выходит из загона без видимого настроя драться. Порода его специально для боя выведена, но он не желает погибать на глазах публики, ждущей от него подвигов, аплодирующей и свистящей. А может, ему просто страшно, вопреки тому, чему его учили на ферме, может, инстинкт страха не убит до конца. Помощник матадора дразнит быка накидкой, пассы выделывает, разозлить пробует. Бык взирает презрительно-равнодушно, не реагирует на ухищрения человека, он явно не намерен бороться за себя, заранее смиряется со своей участью. По правилам такого быка загнать следует обратно и выпустить другого. Но президент молчит, а значит, бой продолжается.

За дело берется главный матадор, машет перед бычьей мордой красной тряпкой. Элегантны, изящны его пассы, бык слегка оживляется, пытается боднуть покрывало; однако без энтузиазма. А вот и пикадоры, поощряемые взмахом того же платочка. Выходят на арену под барабанный бой и звуки труб. Убийство начинается. Бык три удара пиками получает в загривок. Потом втыкают ему три пары бандерилий, течет кровь, бык начинает звереть – и терять силы. Втыкание бандерилий сопровождается пасодоблем. Спектакль выверен в мелочах, зрелище продумывалось и шлифовалось веками. Но бык все портит, на него жалко смотреть.

Главный матадор сбрасывает желтый плащ, берет шпагу, подходит к президентской ложе и просит разрешения на убийство. Начинает плясать вокруг истекающего кровью быка. Тот вообще не в силах сопротивляться. Удар шпагой в загривок – и дело сделано. Если с первой попытки воткнуть шпагу не удается, матадор получает еще две. Но этот втыкает шпагу метко. Бык падает, дергается в конвульсиях на песке. Кажется, он еще не умер. Добивает его кинжалом помощник матадора. Награда победителя – ухо поверженного животного. Герой гордо обегает арену, показывает ухо зрителям, в ответ громкая овация.

Ничего гаже и омерзительнее в своей жизни Костя не видел. Гадость и омерзение. Тем большее, чем красивее и изящнее обставляется зрелище убийства. Люди раздражают быков меньше, чем лошади альгвасилов, делает вывод Костя. Наверное, быки не могут простить им предательского участия в бойне. Чего ждать от людей? Ничего хорошего от них не дождешься. А вот предателям-коням нет пощады. И пока быки в силе, поистине с бычьим упрямством наскакивают на лошадей. Те просто бесят их. Лошади в защитных доспехах и с повязками на глазах: они не должны видеть быков, иначе могут дать деру. Костя ловит себя на желании увидеть, как бык со всей мочи боднет лошадь в защищенный бок и сбросит альгвасила. Пару раз удается, и Костя свистит в азарте. Однажды и матадор свое получает – сваливает его бык и рогом поддевает. Костя на стороне быка и не стесняется признаться в этом себе. Почему, если человек убивает быка, это зовется зрелищем, а если бык насаживает на рога человека, это зовется кровожадностью?

Костя иногда смотрит по телевизору Animal Planet, передачу о жизни животных, сильные там всегда настигают и убивают слабых: тигр – антилопу, лев – зебру, волк – зайца, но омерзительнее всего видеть, как куча койотов атакует молодого, отбившегося от стада быка, вдесятером на одного. У Кости давление поднимается, словно его самого на растерзание отдают и нет шансов спастись. Гонит тигр антилопу, а Костя с робкой надеждой: умчись от гада полосатого на своих дивных стройных ногах, пожалуйста, умчись, ты такая грациозная, я не могу видеть, как желтые мерзкие клыки вонзаются в твою нежную шею… Он вырубает экран, не в силах вынести очередную гибель – подтверждение вековечного природного закона борьбы видов.

Сходное чувство сейчас на корриде. Очередной бык повержен, на арену выезжает колесница из трех лошадей, возница накидывает петлю на бычью морду и тянет бездыханное животное к выходу. На песке алый след крови. Песок тут же заравнивают.

Сбоку, выше на ряд, слышна русская речь. Трое, не из Костиной группы, две молодые женщины и парень. Парню зрелище явно по душе, спутницы отворачиваются. На четвертом убитом быке встают и идут к выходу. Парень остается. Костя, повинуясь внутреннему порыву, за ними. В коридорах людей мало. Женщины движутся по кругу, всматриваются в развешанные по стенам фотографии знаменитых тореро. Им явно не хочется возвращаться. Костя держится чуть поодаль.

Зачем он поднялся с места вслед за двумя русскими… Омерзело, кто-то должен пример показать, вот он и следует за ними. Одна – повыше, покрупнее, темноволосая, в коричневом кожаном пиджаке, другая – сравнительно невысокая, светлая, в бежевом свитере, у нее странная походка, будто на ногах тяжелые неудобные башмаки. Интересно, откуда они? Из России? Туристов оттуда в Мадриде навалом.

Мимо почему-то бегут взрослые и невесть откуда взявшиеся дети. По ходу кругового движения открывается свободное пространство в виде загона. Все – туда, скапливаются у входа, толкаются в попытке лучше увидеть, что там происходит. Отцы сажают мальчишек на плечи. Костя притиснут к незнакомкам. В прогале видны крюки со вздернутыми тушами. Туши разделывают на глазах у визжащей от восторга детворы. Это только что убитые быки. Мясо идет в мадридские рестораны, как накануне корриды рассказывал гид Костиной группы.

– Кошмар, – слышит Костя голос темноволосой. – И пацанов родители ведут глазеть…

– Не могу понять, почему именно испанцы столь кровожадны, подает реплику Костя. – В Европе бои быков запрещены.

– Кроме Португалии, – откликается темноволосая. – Но там, говорят, убивать животных нельзя. Бескровная коррида.

Спутница ее молчит, глядит куда-то в сторону. Бледная, с запекшимися губами, то и дело пьет воду из бутылочки, поводит плечами, будто ей холодно. Невзрачная какая-то, серая мышка, зато в коричневом пиджаке – симпатичная и глядит заинтересованно.

– А вы откуда, девочки, в Мадрид нагрянули? – с долей не свойственной ему развязности спрашивает Костя. – Россиянки, наверное?

– Не угадали. Я с мужем из Чикаго, моя подруга Маша, – указывает на спутницу, – из Нью-Йорка. Меня Наташей зовут. А вас?

Нехотя возвращаются на трибуну. Скоро убьют шестого быка и все наконец-то закончится.

– Вам нездоровится? – спрашивает он у Маши.

– Гриппую. Держитесь от меня подальше, а то заразитесь – и весь отпуск насмарку. Как у меня.

– А чем лечитесь?

Да ничем. Пробую водкой, толку чуть.

Через пять минут коррида завершается. Чикагская пара и Маша прощаются с Костей.

Он напрочь забывает о мимолетном знакомстве, и вдруг в аэропорту Барселоны его окликают. Наташа, не сразу узнал ее. Она с мужем и подруга улетают, как и он. Домой, в Штаты? Нет, они в Израиль к друзьям, а Маша в Нью-Йорк.

Одним рейсом, в разных концах «Боинга». Костя от нечего делать подходит к Маше, затеивается ни к чему поначалу не обязывающий треп, она сидит, он нависает над ней в проходе.

– Пойдемте в конец салона, – неожиданно предлагает Маша.

Проговорят они без малого три часа, оккупировав пространство возле аварийного выхода. Стюардессы почему-то не делают им замечаний, не просят вернуться на свои места. Маша выглядит уже не так, как на корриде. Хворь прошла, успела слегка загореть на Коста-дель-Соль, посвежела. Очень даже симпатичная. На вид ей лет тридцать с хвостиком.

На Костю находит вдохновение. Не упомнит, когда так легко и нестесненно вел беседу с женщиной. После смерти Полины долго ни на кого смотреть не мог. Отпечалился, отболел душой, завел несколько быстролетных, ни к чему не обязывающих романов – в конце концов, не монах же, – пока не остановился на одинокой немолодой русской медсестре из своего госпиталя. Понимают оба – блюстители нравственности взгреть могут за связь, поэтому на работе конспирацию соблюдают, стараются не общаться без особой нужды, даже по телефону.

Пресечение связей амурных между сослуживцами – самое в Америке идиотическое занятие среди прочих. Пользы чуть, а вреда… Друг-редактор рассказывал: врач один холостой, с двумя бабами в разное время у себя дома переспал – медичкой из своего госпиталя и пациенткой. Бабы довольны, хипеса не поднимают, напротив, зато госпитальное начальство возмущено – кто-то, видать, стукнул. И согласно правилам моральным того заведения, не имеет теперь права врач-бедолага оставаться один на один с больными. Надо срочно осмотреть пациентку, так он за медсестрой бежать должен, чтоб присутствовала. А другой случай и того чуднее. У доктора умерла жена, живет он один больше года, однажды благодарная пациентка, тоже одинокая, пригласила его домой на обед. Так повторяется раза три. Между ними обоюдная симпатия устанавливается, и доктор как-то позволяет себе обнять и поцеловать женщину. И тут же сам сообщает начальству. Этика-с. По этой самой гребаной этике обязан он три месяца не видеться с этой женщиной или переадресовать ее для лечения коллеге. Редактор рассказывает и ехидно посмеивается – «таковы их нравы», а в Косте все аж кипит. Представляет, как начнут волтузить его, мордой об стол прикладывать, коль узнают про Эллу.

А сейчас в самолете словно ветер дует в его паруса, мчится он по волнам навстречу маняще-неизведанному, брызги соленые секут щеки, и предчувствие чего-то многообещающего не покидает Костю все три часа.

Он рассказывает о себе, но еще больше узнает о Маше. Странно, она делится с ним, незнакомцем, с той степенью доверительной откровенности, на которую он при всем желании не мог рассчитывать. Какую-то струнку в ней, видно, затрагивает. Может, воспоминания о былом киношном влияют, а может, неожиданная оценка эмиграции, с которой она соглашается, – это как похороны, после которых жизнь продолжается; он острит, вспомнив афонаризм: «Судя по количеству уезжающих в Штаты, у них там еще не все штаты заполнены», – и она хохочет. О своем нынешнем житье Костя особенно не распространяется: ничего интересного, вкалывает, деньги зарабатывает и все. Зато упоминает концерты, на которые ходит в «Карнеги», приглашает составить компанию.

Машина же жизнь предстает в куда больших подробностях, и Костя поражается, сколько же испытаний и бед выпало этой совсем еще молодой женщине. Шутка ли, в двадцать собираться родить – и потерять мужа, горячо любимого: лопается дотоле дремавшая аневризма сосуда мозга, кома и смерть. Ей прожужжали уши: делай аборт. Не слушается, рожает двойню (что будет двойня, выяснилось перед самыми родами) и отбывает в эмиграцию. На четыре года раньше Кости. Хлебнула здесь полной мерой. Поначалу квартиры убирает – кому нужен ее диплом учителя музыки. Да толком и не работала в Союзе по профессии. Не успела. Выучивается на программиста – все учатся, и она идет – поветрие такое, меняет три работы, сейчас в крупной компании, ею довольны, даже занятия ведет со вновь нанятыми. Сокращения ее минуют. Пока, во всяком случае. Вот только вкалывает, как мужикам не снилось: почти все выходные. Деньги нужны, девчонки растут, то им купи, это… Личная жизнь? Много всего было, уходит от ответа. Нынешний бойфренд уже лет шесть. Женат. Был женат, уточняет. Нелегко с ним. Чем-то действует на нее, привязывает к себе. Не хватает сил порвать, хотя ссорятся постоянно. Вот и сейчас в ссоре, поэтому одна была в Испании.

Выясняется, живет Маша довольно близко от Кости. «Нам по дороге, я вас подвезу на такси», – предлагает и получает отказ: «Спасибо, меня встречают», и в уголках рта намекающая улыбка – дескать, не спрашивайте, кто встречает. С бойфрендом в ссоре, а кто-то встречает, оценивает услышанное Костя. Понятно. В самолете обмениваются они телефонами.

Через неделю он звонит Маше и несмело, прощупывающе: давайте встретимся. Готов к отказу, настраивает себя именно так, дабы потом не слишком переживать. Молодая, симпатичная, недостатка в мужиках не испытывает, а сколько тебе лет, не забыл? Правда, смотришься моложе, седины покуда немного, волосы не вылезают, лишь чуточку над висками, лицо гладкое, без бороздок-морщин, высок, не обрюзг, хотя паундов восемь-десять лишних – не похвалишь себя, кто похвалит? – однако на женщину в тридцать с небольшим, да еще такую, как Маша, и в самых шальных мыслях замахнуться не мечтает.

Маша соглашается без колебаний. Костя обалдевает от радости. Где встретимся? Где хотите. Можно у вас. У меня дети, с обескураживающей откровенностью и простотой…

Видятся они раз в неделю, только по будням – выходные Машины Косте не принадлежат. С каждым новым свиданием вселяется в него уверенность: в жизнь входит нечто такое, о чем и мечтать не мог, что сродни резкого вкусного воздуха глотку ясным морозным утром, хочется пить и пить, и никак не напьешься. В лице Машином видит он не только женскую привлекательность, пусть неброскую, но главное, что тянет без конца глядеть – выражение нежной беззащитности. Именно такие лица Костю привлекают – в них уверенная, жесткая сила знающей себе цену и боящейся продешевить женщины отсутствует, нет выставочной, напоказ красоты; гармония линий, красок здесь совсем иная, не подавляет, оттеняет слабость, ту слабость, когда неудержимо хочется обнять, защитить, оградить от бед. Такой была Поля.

Едва Маша рядом, он воспаряет. Старается влюбить ее во все, что близко ему, – в музыку, кино, стихи, почувствовать, что вкусы их совпадают, и оттого с такой радостью проводит время с ней вне стен квартиры. Они бывают там, куда до этого он чаще всего ходил один, в ней находит благодарную слушательницу, и не потому, что ей хочется польстить ему, сделать приятное, ублажить, нет, ей и в самом деле интересно. Они говорят обо всем, что их трогает, открыто, без утайки, не чураются запретных тем – скажем, былые Машины и Костины увлечения, – пробуждая ревность взаимную и почему-то не боясь этого, словно испытывают себя на степень понимания; общаются как давно знающие друг друга люди, в процессе долгой совместной жизни сблизившиеся. То-то и удивительно, что знакомы без году неделя.

Такое же воспарение – в минуты близости с Машей. Опытна, знает и умеет все, в сексе нет для нее ограничений, табу, мгновенно почувствовала, что нравится Косте, однако есть в ней то, что никаким опытом не приобретается и не заменяется, – природный талант любви, изначально либо заложенный в женщине, либо нет, – научить, постичь в процессе невозможно. И Машин задышливый стон-крик звучит для Кости органной фугой.

Единственное, что омрачает существование, – Андрей, снова атакующий Машу звонками. Ссора их продолжается, Маша считает необходимым посвящать Костю во все перипетии – таков стихийно сложившийся стиль их отношений, однако распирающие ее эмоции настораживают: Андрей – не прошлое, а все еще настоящее, и придется с этим покуда мириться.

Познакомилась Маша с Андреем на компьютерных курсах. Высокий, коротко стриженный брюнет с глазами навыкате обратил на нее внимание и сразу же его проявил – в разгар занятий вышел из класса, вернулся с букетом гвоздик и вручил Маше на глазах слегка обомлевшей публики.

Выламывающиеся из общепринятых норм, ретивые рушители канонов нравятся женщинам. Маша, по своему обыкновению недолго раздумывая, сошлась с Андреем. Не смутило, что он женат, правда, без детей. В постели оказался он неумехой, но Маша быстро научила всем премудростям, приспособила под себя, как она выразилась.

Довольно быстро почувствовала – судьба свела ее со странным человеком. Ни с того ни с сего мог начать выяснение отношений, без всякого повода, просто так, и не только с Машей, но и с ее подругами. Купил пистолет и грозил в случае измены Маши убить ее. Был одержим манией накопительства, патологическая жадность приводила к кошмарным сценам: в ресторане, где компания платит в складчину, – высчитывал до цента, кто сколько должен. Маша сгорала от стыда, дома устраивала скандал – Андрей с пеной у рта доказывал, что прав, что Маша не умеет жить и так далее. К дочкам ее относился вполне безразлично, не балуя их подарками и вниманием. Немудрено, что ссорилась с ним Маша постоянно, но советы подруг послать его к такой-то матери (он же гад ползучий, шизофреник, ни во что тебя не ставит…) не воспринимала. Похоже, они любили друг друга, болезненно, извращенно, но кто знает, какая любовь нормальная и может ли вообще быть нормальной…

Несколько раз Маша все-таки созревала до того, чтобы бросить своего бойфренда, но, как честно признавалась Косте, боялась. Тут и страх физический неминуемой расправы, а в том, что это случится, была уверена, и нечто большее, не поддающееся объяснению. Она чувствовала себя мухой в искусно сотканной паутине: любое поползновение, движение, желание освободиться еще более запутывало. Она подчинялась помимо воли, теперь уже очевидная и ей неадекватность Андрея как бы переходила на нее, не в тех, конечно, формах, но достаточных для невозможности однозначно порвать отношения.

Ссорились они, однако, более часто и не разговаривали неделями, а однажды – два месяца, когда Маша узнала случайно, что у Андрея родился ребенок. Для нее это был шок – тот уверял, что давно не живет с женой. А дальше все по-залаженному: Андрей бомбардировал звонками, следил за ней, поджидал у дома, пытался вломиться в квартиру – и Маша сдавалась, воля и решимость покидали ее.

– Хочу уйти – и не могу… В ножки бы поклонилась тому, кто спасет меня от этой напасти, – признается Маша и глядит на Костю страдающе, беззащитно – может, он сумеет?

На днях обмолвливается: пятнадцатого декабря – день рождения Андрея и он приглашает отметить этот день походом на бродвейский мюзикл (расщедрился на дорогие билеты ради такого случая), помириться и… «И…» повисает в воздухе зловещей предопределенностью.

– Скажи ему, что у тебя новый бойфренд, и поставь, наконец, точку, – жестко произносит, почти требует Костя.

– Не знаю… Боюсь и заикнуться о тебе… Он же ненормальный, будет за мной и за тобой бегать со своей пушкой. Ты не знаешь его, он сумасшедший.

– Крепко же он запугал тебя! Если он хоть раз появится на моем горизонте, я его в полицию сдам сходу.

– А может, пойти на мюзикл? Он и успокоится…

А потом?

– А что потом? Потом по домам, я к себе, он к жене с ребенком.

– Ты себе-то хоть не лги. И мне лапшу на уши не вешай. В общем, так: если пойдешь с ним, наши отношения закончатся.

В этот вечер они ругаются. Впервые. Маша уходит возбужденная, щеки в пятнах, полыхаюшие злостью глаза – такой он ее прежде не видел. Какая уж там беззащитность…

До пятнадцатого меньше недели остается. Они не созваниваются. В злополучный вечер Костя дважды Машин биппер набирает – ни ответа ни привета. Домашний номер тоже молчит. Ясно, дочек к матери пристроила, а сама… Утром звонит Маша как ни в чем не бывало:

– Ты чего нервничаешь, бипаешь меня? Я же в театре была. По бокалу вина потом выпили, и все. Андрей меня домой отвез.

– И дальше?..

– А дальше было раньше. Ничего не было, не бойся, я тебе не изменила.

– Так я и поверил.

– Ну, это твое дело. Зато теперь он успокоился и перестанет терроризировать меня. Кстати, перед Новым годом уезжает в свою родную Тверь проведать мать. Зовет ехать с ним, я, естественно, отказываюсь – не хочу, да и дочек не на кого оставить. Короче, мы избавлены от него на целых три недели.

Так и продолжается некоторое время: Костя по-прежнему встречается с Машей, Андрей же незримо присутствует на горизонте третьим, они говорят о нем всякий раз, как о некоем неизбежном, отвлекающем моменте, с этим приходится считаться, ибо иной, требующий решимости, вариант Машу покуда не устраивает. Костин нажим, который все сильнее, она принимает в штыки.

На Рождество Костя уговаривает ее провести три дня в пансионате в Катскильских горах. Первый их совместный выезд. Уговоры не с тем связаны, что Маша не хочет – очень хочет, тем более в отсутствие бывшего сумасшедшего бойфренда (а может, и не бывшего, кто их разберет?), а с невозможностью пристроить дочерей. Ехать вместе с ними Маша категорически отказывается. Полунамеками объясняет приставшему Косте – лучше, чтобы девочки не видели их вместе. Почему? Потому. Вот и весь ответ. В конце концов дочек забирает к себе один из братьев.

Пансионат «Союзивка» называется, на украинский лад. Когда-то украинцы-эмигранты первой волны купили землю, на ней домики деревянные построили, не ахти какие, но гости в них не переводятся – природа дивная, особенно после задрипанных Бруклина или Квинса, хотя, конечно, и там места приятные есть, однако таких гор, деревьев и такого воздуха – нету. И цены за жилье и питание сносные, даже, можно сказать, совсем низкие.

Косте и Маше номер на первом этаже попадается, довольно холодный – спать в свитерах приходится. На улице зима настоящая, сюда она рано приходит, вот и не хватает протопки. Никто их в «Союзивке» не знает, никто им и не нужен – в кои веки вырываются на волю вместе, зачем им лишние люди. Гуляют от завтрака до обеда, потом сон, снова прогулка, ужин, посиделки в холле главного корпуса у камина, музыка, треп и – в койку.

Скучают оба по природе, забираются на гору, откуда вид сумасшедший на окрестные леса и озеро, заледенеть успевав. А какие водопады замерзшие, струи, кажется, на лету морозом схвачены, хрустальными подвесками спускаются, а рядом, под снегом – стылый ручей. Господи, как человеку мало для счастья надо: всего-то три дня отдыха с женщиной, которая все ближе и желаннее становится… И, утоляя ненасытное желание, занимаются они любовью трижды в день. (Откуда только у него силы берутся, изумляется Костя, не мальчик же далеко…) Это их протест против свиданий по часам раз в неделю, против плена обязанностей, обязательств, обстоятельств, всей этой постылой повседневности, в которой бьется человек, как муха в паутине, в попытках тщетных вырваться на желанную свободу.

После трех баснословных рождественских дней все реже доводится видеть Машу. Андрей возвращается из России, говорит, что уходит из семьи, и действительно уходит, во всяком случае, снимает квартиру, где начинает жить один, по словам Маши. Костя избегает выяснений, бывает ли там Маша. Наверняка бывает, хотя не говорит. Послать ее ко всем чертям не в Костиных силах. Но все реже появляется она в доме на 19-й стрит, все чаще под разными, вроде бы благовидными предлогами переносит свидания. Жизнь втроем, классический вариант, только кто муж, а кто любовник? Неделя за неделей, месяц за месяцем катятся безостановочно, ничем не отличимые.

Надвигается день рождения Костин, дата некруглая, оставаться в Нью-Йорке невмоготу, собирать друзей неохота – повод не тот, ехать к дочери тоже что-то не хочется; решает взять отпуск – и в Лас-Вегас, где дотоле лишь единожды был, еще с Полиной. Маша, понятно, отказывается – дети, то, се… Лететь одному и в одиночку рюмку выпить в свой день совсем грустно. Пригласить по старой памяти Эллу? Не поедет, обижена, хотя виду не подает. Понимает, что у Кости другая женщина. Продолжает для виду поддерживать отношения, впрочем, какие отношения у них могут быть на работе. Здравствуй и прощай. Но в его квартире не была ровно столько, сколько времени там появляется Маша. Вначале Костя темнил: дескать, устает, неважно чувствует себя, Элла догадывается и ни о чем его не спрашивает. Разошлись и разошлись. Ну и ладно… Вроде соглашается составить компанию дружок-редактор, и похоже, удастся вытащить киснущего Леню из Квинса – пускай развеется.

Заказывает билеты, незаметно подкатывает суббота, дата вылета, приезжает во вторник домой, принимает душ, накрывает на стол – в кои веки обещает Маша приехать, поздравить его заранее. Но, честно сказать, не верит он в возможность свидания – опять какие-нибудь обстоятельства помешают, и вдруг в гортани будто ком застревает. Пробует проглотить, воду пьет, не помогает, еще сильнее ком и глубже, на переходе к груди, и отрыжка противная. Было так уже дважды: месяца три назад секунду-другую ком постоял и ушел; и, наверное, с месяц, тогда минут пятнадцать длилось. И вот в третий раз прихватывает. Нутром чует Костя нехорошее. Сердце. Похоже, так при самом начале инфаркта бывает. Только этого не хватает. В субботу же лететь. Спокойно. Проверить пульс. Нормальный, аритмии нет. И болей за грудиной тоже нет. И голову не давит. Ничего страшного, просто день жаркий и влажность под сто процентов. Сейчас пройдет. И в этот момент сигнал домофона. Маша.

Сколько потом ни восстанавливает события, не может припомнить, о чем говорил с Машей, пил ли вино; помнится только, как плохое предчувствие все сильнее охватывало, как прислушивался к себе и молил: ну, проходи же скорее, проклятый ком, и как старался не выдать, не показать. И в таком состоянии, безумец, любит ничего не подозревающую Машу, правда, короче обычного. Идиот, самоубийца. Последняя надежда призрачная: а вдруг пройдет, отступит…

Лучше не становится, хуже – тоже, подташнивает, и ком по-прежнему торчит. Маша уходит, оставив подарок – ракетку (да, самое время теннисом заниматься!), Костя соображать начинает, что дальше делать. Вызвать «скорую» и в ближайший госпиталь ехать? Не улыбается провести ночь в приемном отделении наедине с резидентами, кто только готовится дипломированными медиками стать, – врачи-то давно по домам, а о ребятах этих он у себя на работе наслышался, те еще эскулапы. Решает перекантоваться до утра.

Сон не идет, в полудреме прислушивается к себе, постепенно привыкает к кому и отрыжке. Кажется, становится легче. В восемь утра Костя в офисе у своей врачихи. Она будет позже, медсестра по его просьбе снимает кардиограмму и успокаивает: ничего страшного. Врачиха приходит в девять. Смотрит кардиограмму и медсестре громко и встревоженно: срочно «скорую»! А Косте: кардиограмма плохая, надо в госпиталь. Без разговоров. Да я в Лас-Вегас улетаю, билеты куплены, канючит Костя, словно разжалобить хочет докторшу, которая возьмет и отменит решение, а сам понимает: не судьба лететь…

«Скорая» прибывает через пятнадцать минут, две чернушки симпатичные, работают споро, обвешивают Костю датчиками, по новой – кардиограмму, начинают бумаги нужные оформлять. Как жене сообщить насчет госпиталя? Нет жены, один живу. Тогда кому сообщить, родственникам, друзьям? Дает координаты Дины. Потом Машины. И друга-редактора. Врачиха успевает с кем-то связаться, переговорить, сообщает «скорой» и Косте, куда едут. «Госпиталь приличный, кардиология одна из лучших в городе, я предупредила – будут ждать».

Чернушки Костю на носилки, он сопротивляется – еще в состоянии сам дойти до машины, те чуть ли не силком укладывают. Все, отправляется Костя в неизвестность, гоня мысли о плохом.

До середины дня лежит он в блоке интенсивной терапии. Врачуют его по полной программе: капельница, кровь из вены на анализ, кардиограммы снимают, один врач, второй, третий, американцы, русские, беды нет, говорят, инфарктик небольшой, передней стенки, микро, ангиографию сделаем, поставим стент, это штучка такая наподобие пружинки, которая артерию расширит, и через денек домой. А полететь в Лас-Вегас можно? Нет, дружище, про казино забудь пока.

Переводят Костю в палату двухместную, сосед – старый еврей-хасид, возле него родни выводок, говорят то на английском, то на идиш, Костя тоже не один – дочь уже примчалась. Была на совещании, получила сообщение на автоответчике, отпросилась у супервайзера и помчалась из Эктона в Нью-Йорк.

– Папа, не волнуйся, ничего страшного, подлечат и отпустят, – успокаивает Дина, а на самой лица нет. За одно только, чтобы увидеть ее переживающей, в тревоге неподдельной, стоило попасть сюда, посещает Костю мысль неуместная.

Меж тем, ком и отрыжка прошли незаметно. Чувствует он себя вполне сносно. Покемарить бы часок… Не дают, везут коридорами нескончаемыми, и капельница следом. Таблички на дверях Косте знакомы, понятны – сам ведь в таком заведении обретается. Ага, приехали, отделение кардиохирургии.

– Я – доктор Дэвид Фридман, как дела? – Невысокий загорелый крепыш улыбается, всем своим видом вселяя спокойствие. – Наша бригада сначала сделает вам ангиографическое обследование. Введем через пах катетер, пропустим контрастное вещество и на компьютере увидим, что с артериями сердечными. Потом, в зависимости от картины, поставим один или два стента, и все. Не волнуйтесь, процедура отработанная, неболезненная.

Это – его «молитва», такая же, как у Кости на работе, только звучит по-другому. Закон железный – врачи обязаны пациентам объяснять, что делают, зачем и почему.

Попадает он вначале в руки двух медсестер. Здоровенные кобылы, одна повыше, прыщики на лице, и живот торчит – не как у беременной, а от переедания. Треп у них о каком-то мужике идет, в полицию попавшем за приставания к одной из них в баре. Представляю, сколько надо было выпить, чтоб к такой пристать, думает Костя. Ввозят они Костю в кабинет, ловко перекладывают на койку под аппаратом рентгеновским, раздевают догола, и все под непрекращающийся треп о мужике несчастном. Снимают сестры белые халаты, надевают голубые, шапочки на головы и повязки марлевые, только глаза шалые видны. И Костю голубой плотной простыней накрывают. Та, которая повыше, задирает Костину простыню, мажет кремом часть лобка справа и безопасной бритвой волосы сбривает. «Твоя жена, или кто там у тебя есть, смеяться будет, все равно что один ус срезать. Но ты не переживай, волос быстро отрастет», – успокаивает. Заканчивает бритье, дезинфицирует пах, накрывает простыней. Потом налепляют сестрички на Костю датчики. Все, на этом их миссия окончена.

Дальше доктора за дело берутся. Вводят, что обещали, через пах, боли нет, без наркоза делают, он и не надобен – катетер тонюсенький. Грудь под рентгеновским аппаратом, изображение на экран монитора выводится с увеличением раз в шесть, наверное. Само сердце вроде и не видно, насквозь просвечивается. Вдруг тепло становится внутри – побежала жидкость; странное ощущение, ни с чем не сравнимое, так, наверное, кровь по жилам течет, если подогреть. Врач, который катетер вставлял, вроде как что-то продергивает сквозь него. Почти не чувствуется, во всяком случае, боли никакой. Это глазом еле заметный щуп, Костя знает: он с кровью по артериям доставлен к сердцу и сейчас покажет полную картину. Интересно наблюдать на мониторе, как щуп мимо больших и малых артерий и петелек сосудов ходит, то приблизится, то отдалится, то сольется с ними.

На мониторе компьютера циферки бегут, в них-то сейчас самое главное, Костя вглядывается, понять пытается.

Хорошо, когда же стент ставить начнут, пружинку то есть? Вводят такую пружинку в артерию сердечную в том месте, где забита она бляшками холестериновыми, раскрывается пружинка, расширяет артерию – и снова идет кровь. Фридман не торопится, тихо разговаривает о чем-то с коллегами, Косте не слышно. Еще минут десять проходит, отключают его от аппаратуры, вынимают катетер, сестры датчики отлепляют. А стент?

– Не будем ставить. Главные артерии ваши, мистер Ситников, забиты так, что стенты поставить невозможно: риск большой и эффекта не даст, – говорит Фридман все с той же улыбкой, точно приятную новость сообщает. И дальше уже по-человечески: – Для нас полная неожиданность, мы не думали, что настолько сильно забиты. Вы ведь говорили врачам нашим, что раньше болей не было, одышка небольшая, и все, и вы еще сравнительно молоды… Оказалось, одна артерия на все сто процентов забита, две другие – на девяносто два. Тут мы бессильны.

– Что же делать?

– Оперироваться. Иного выхода нет.

В палате Дина ждет его не одна – с Машей. Веселенькая история… Ввозят Костю на каталке, оживленный разговор между дамами прекращается. Вид у них слегка возбужденный: знакомы прежде не были, Маша о Костиной дочери, понятное дело, наслышана, та о любовнице его не знает. Теперь познакомились. Когда Костя телефон Машин оставлял для контакта, не подумал о последствиях. Не до того было. С другой стороны, почему скрывать надо? Незачем скрывать. О чем уж они говорили в его отсутствие, можно догадываться только. Надо полагать, меньше всего Дину волнуют взаимоотношения отца с этой коротко стриженной, в рыжизну, как ее там зовут… Две красавицы сшиблись, с объекта внимания, с Кости то есть, друг на друга переключаются: как побольнее уязвить, из равновесия выбить, без грубостей открытых, хамства, деликатно и ядовито, как только женщины умеют.

Маша наклоняется и без стеснения целует Костю – своего рода вызов. Дина принимает его, за ней не заржавеет:

– Ладно, нежности потом, что доктора говорят?

– Ничего утешительного, резаться придется.

– То есть как? – дамы в один голос.

– А вот так, – и пересказывает Фридмана.

У Дины шок. Сидит бледная, пальцы сцепив до побеления костяшек. Но подколоть Машу, а заодно и отца, даже в этой ситуации не упускает возможность.

– Поворкуйте, голуби, а я пойду на службу звонить, попрошу еще day off (отгул). Я у тебя, папа, остановлюсь, не мотаться же взад-вперед.

Выходит из палаты, Маша садится ближе, берет левую Костину руку в ладони.

– Когда же это случилось? – И почти шепотом: – Сразу после того, как мы… – не договаривает.

– До того.

– Как «до того»? Ты с ума сошел!

– Не сошел.

– Нет, правда?! – глядит с ужасом и восхищением. – Ты же мог…

– Не помер же, как видишь.

О господи… Мне позвонили из госпиталя, я ушам не поверила. Ты же вчера был в полном порядке!

– Спасибо на добром слове.

Перестань ерничать.

Входит Дина и с ней русский доктор-кардиолог, которому Костя вверен.

– Я завтра забегу, – прощается Маша и снова целует Костю.

Два дня до пятницы, когда состоится операция, пролетают для него незаметно. Хирурга он выбирает почти без раздумий. Вариантов два: либо корифей американец, нью-йоркская знаменитость, постоянно в клинике не работающий, которого, говорят, после операции к больному не дозовешься, ибо он занят безумно, в других местах оперируя, либо сотрудник госпиталя, молодой русский, с золотыми руками, который днюет и ночует в госпитале и у больных появляется по первому зову. Костя желает познакомиться с русским, тот приходит, и всего несколько минут разговора располагают Костю к невысокому, худому, быстрому в движениях, выглядящему моложе своих неполных сорока, симпатичному человеку, врачу в третьем поколении, после приезда из Петрозаводска в считаные годы добившемуся почти невозможного. В кардиохирургию пробиться иммигранту сложно. Попадают только самые-самые. Миша Вайншток, как видно, из них. Существует не только любовь с первого взгляда, но и доверие. К нему лягу на стол со спокойной душой, однозначно решает Костя. Выбор сделан.

В палате Костя один не остается: Дина постоянно рядом, навещают его друг-редактор (он по своим каналам навел справки и поддерживает Костино решение – только Вайншток, и никто другой), Леня из Квинса и, неожиданно, супервайзер Бен и Элла. Дина не просекает Эллу, та сама скромность – «коллега по работе», никаких поцелуев, поглаживания рук. Зато Элла, в свою очередь, безошибочно вычисляет Машу, забежавшую ненадолго. Маша же на нее ноль внимания – сосредоточена целиком на Дине. Раскланивается с ней, точно лучшая подруга, едва не целует. И впрямь, если женщина симпатизирует другой женщине, она с ней сердечна, если ненавидит – сердечна вдвойне. Вдвоем подолгу сидят у постели, никто не хочет уступать, негласное соревнование, борьба за влияние. Костю смешливое настроение одолевает, и при всем честном народе, включая Даниила, Леню и, разумеется, трех дам, коим все и предназначается, выдает он фразу, которую потом посчитает, и не без оснований, лучшей своей шуткой в жизни:

– Девочки, вы такие красивые, милые, нежные – у меня ощущение, будто я уже в раю.

На хохот сбегаются врачи и медсестры чуть ли не со всего отделения. Здесь так отродясь не веселились.

К смельчакам и отважным духом Костя себя не относит. Да и не было прежде проверки настоящей смелости и отваги. Но почему-то страха перед операцией не испытывает. Никакого страха. Наверное, потому, что только сейчас до него доходит: жил он смертником, а улетел бы в Лас-Вегас, там бы и кончился. Или по дороге, в самолете. Это ему Вайншток сказал. «Вы – счастливец, Бог вас спас. С такими засоренными артериями не избежать вам обширного инфаркта. В любой момент. И хирурги бессильны окажутся. Могут не успеть. Так что выбора нет…» Коль так, радоваться надо, а не печалиться. Не он первый, не он последний, миллиону человек в Америке ежегодно бэйпасы (шунты. – Авт.) делают. И все живут… Два процента брака всего, в основном скрытые инсульты во время операции. Как дальше сложится? Как бы ни сложилось, главное – живой.

Единственное огорчение – Маша. Говорит, не сможет навестить после операции, вынуждена уехать в Канаду. С кем? Отводит глаза. Значит, опять Андрей.

Вечером в четверг приходит сотрудник госпиталя, мексиканец, брить наголо все тело. Грудь, ноги, ну и прочее. Вспоминает Костя историю своего московского приятеля из «почтового ящика», в одном отделе работали. Того аппендицит прихватил, отвезли по «скорой» в Склиф, назначили операцию, нянечка помазок и бритву принесла – брейся. Это вам не Америка, держать специального парикмахера в голову бы никому не пришло. Сделал приятель, что требовалось, положили его на стол, хирург смотрит и глазам не верит: почему вы не побрились? Как – не побрился? – и проводит по щекам. Ржачка началась, операцию на час отложили. В Костином случае все как надо.

К ночи, когда палата пустеет и наступает относительная тишина, прерываемая лишь бормотанием соседа-хасида – вроде молится, пиликаньем монитора, давление и пульс фиксирующего, и приходами медсестер с лекарствами, вновь, как все последние дни, подступают к Косте прежде не посещавшие мысли, днем, при врачах, дочери и друзьях, изгоняемые. Должно быть все хорошо, не то чтобы успокаивает, а приучает себя к пониманию, осознанию этого, дабы не дергаться и не волноваться.

От меня ничего не зависит. Если Бог есть, то он на моей стороне: предупреждает, посылает сигнал, вовремя, до полета в Лас-Вегас, наверное смертельного, укладывает в койку – разве не чудо, не божья благодать… Ну, а если отправлюсь в космос и не вернусь, то… На что потратил ты, Константин Ильич, свою жизнь? На что остальные тратят ее? Наибольшая часть – на скверные, пустяшные, не стоящие усилий человеческих дела, немалая – на безделье; а есть ли такие, кто сызмалетства ценит время, кто знает, чего стоит день, кто понимает, что умирает с каждым часом? Вот и я, пока размышляю, трачу наименьшее возможное количество энергии – квант, расходую летучие секунды, незримую частичку бытия составляющие, следовательно, чуть ближе, на величину частички этой, к финалу, итогу: предполагаю жить, и глядь, как раз… В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди, перед собой, а большая часть ее у нас за спиной – ведь столько лет минуло. Все вокруг нас чужое, одно лишь время исключительно наше, и ничье больше. Только время, ускользающее и текучее подобно ртути. Боюсь ли смерти? Не знаю, всерьез ни разу не задумывался. Смерть – присоединение к большинству, как кто-то из древних сказал. С другой стороны, покуда мы живы, старуха с косой отдыхает, пережидает, а когда ее час пробивает, нас уже нет. Так что смерть не существует ни для живых, ни для мертвых.

И с этой простой до странности мыслью Костя дает себе приказ спать.

В назначенный час, в половине второго дня, везут его в операционную. Едет на каталке, потолки рассматривает, внутри – ни малейшего волнения. Уж не герой ли он? Не похоже. Но волнения и вправду нет. Уколоться и забыться… Колют, через минут несколько не замечает, как отключается. Операция семь часов длится, до девяти вечера. Это Костя потом узнает, когда очухивается. Чуть меньше половины времени этого на подготовку уходит: охлаждение до нужных градусов, как Папанина на льдине, чтоб все процессы жизненные замерли и ни на что не реагировали, разрезание грудины пилой (уже придя в себя, пытается Костя представить процедуру эту и не находит лучшего сравнения, чем с цыпленком табака, готовым к изжарке; говорит об этом другу-редактору, тот Бродского вспоминает, через это же прошедшего: «вскрывают грудь, как автомобильный капот»), подключение к аппаратам искусственного дыхания и кровообращения, извлечение трех сосудов из левой ноги, и лишь затем Вайншток начинает священнодействовать, сосуды эти соединяя с артериями, обходя забитые бляшками участки, – получаются чистые обводные каналы для тока крови.

Семь часов под общим наркозом, семь часов полета в космос – и возвращение. Откуда-то из немыслимых глубин галактических доносится: «Если вы меня слышите, сожмите руку, которую я держу…» Костя слышит, пытается сжать хоть чуть-чуть, не получается, рука ватная, не слушается. «Приоткройте глаза и моргните, если вы меня слышите и понимаете…» Костя едва веки тяжелые разлепляет и моргает. «Все в порядке…» «Папа, если ты меня слышишь, моргни», – просит другой голос. Он моргает, и сквозь наркозный дурман к нему прорывается: «Слава богу, голова в порядке…»

Первое полувнятное ощущение: лежит на спине, боль отсутствует, в трахее трубка искусственного дыхания, то и дело непроизвольно глотает, иссушенное горло горит, как при ангине, стрелки часов на противоположной стене будто застыли, минуты влекутся удручающе долго. Чистый Бергман. Сколько же будет торчать трубка омерзительная? Саднит горло, полыхает, режет, кусает, пить, пить… а пить нельзя, и нет сил шевельнуться. Да и не дадут шевельнуться – связан, спеленут по рукам и по ногам, чтоб не трепыхался.

Трубку около трех ночи вынимают, а заодно что-то из груди выдергивают. Костя воды просит, и кажется ему: если и есть счастье, высшее блаженство, нирвана, так это сейчас, когда в горле никаких трубок. Наркоз отходит, но голова по-прежнему дурная. Ему удается подремать. Но, боже мой, какая слабость немыслимая в теле, словно на чужое замененном…

Госпитальная неделя выдается тяжелее, чем предполагал Костя. Все тяжко: лежать и спать только на спине (а если он не привык – на спине? Значит, почти не спать); ни в коем случае не кашлять – еле склеенные ребра разойтись могут; в туалет – с капельницей, катить ее перед собой, за жгут ухватившись, а дверь закрыть в сортир уже проблема; каждый час дуть в фиговину с шариком пластмассовым, шарик должен кверху подлетать – профилактика от застоя в легких; но это все семечки. Каждое утро медсестра приходит перестилать постель, обтирать, перевязки делать, массаж, чтобы пролежней не было, просит на правый бок повернуться, а сил нет, грудь разрезанная, и ребра болят, и кажется, так долго будет. Сестры меняются, лучше всех, ласковее, нежнее филиппинка, хуже всех – гаитянка с толстыми губищами. С гаитянками Костя намучивается, их много в отделении, ночью на просьбы подойти реагируют со второго и третьего напоминания. А он вынужден звать – ватные руки дважды не удерживают «утку», не доносят до столика, приходится лежать в испарине мочи, едва не плача от бессилия.

Во время операции потеря крови значительной оказалась – это когда грудную клетку распиливали, так он разумеет. Гемоглобин падает до четырех. Смотреть на себя страшно в зеркало: чудовищно зеленый, впалые щеки, небритый, волосы плохо на пробор расчесываются и изрядно, кажется, поседели. И впрямь на Клинта Иствуда похож. Бриться не хочется, да и сил нет ни на что. А тут еще аритмия: утром во вторник, после перестилки постели, привязывается: пульс тук, тук, тук, как положено, и вдруг затрепещет, будто пламя свечи на дуновении воздуха, и паршиво становится, думаешь, ну, сейчас общий привет. Приходит Вайншток, распоряжается прибор поставить для восстановления нормального ритма. Через полсуток нормализуется ритм, и вскоре снимают прибор.

Телефон у кровати стоит, звонят ему друзья-приятели; кто в курсе, с днем рождения поздравляют. Хорошенький день… И сам набирает номер свой домашний, сообщения на автоответчике снимает. Рудик из Лондона поздравляет, не понимает, куда подевался, Петр Абрамович из Москвы, другие тоже разыскивают. И Маша через день звонит из Канады, тайком, приглушенно, чтобы, наверное, хахаль не слышал. Виноватые нотки в голосе. Сообщает, что постоянно ругается с Андреем и что будет ставить точку в их отношениях – твердо решила. Сколько раз намеревалась порвать… Слова, слова…

Уже в первые сутки Костю заставляют сесть в кровати. На вторые – ненадолго перебраться в прикроватное кресло. Потом в обнимку с медсестрой пройти несколько шагов по комнате. Потом с «ходунком» в коридор и под ее присмотром брести до конца и обратно. О, какое это мучение бессилия!

Дина проводит с ним три дня плюс выходные, а потом вынуждена уехать – на больший срок отпуск не дают. На час-полтора регулярно заезжает Элла, навещают немногочисленные знакомые. Чаще же Костя один. Обещают выписать в самом конце недели, подолгу в госпиталях не держат, но уж больно слаб он, не представляет, как самостоятельно управляться будет. Но все это не имеет никакого значения по сравнению с главным – он будет жить. Жить со здоровым сердцем. Ходить, бегать, прыгать, не чувствуя одышки. И оценит происшедшее с ним как некий сигнал, знак, чью-то волю, распоряжение свыше. Он, Костя Ситников, и впрямь удачник, счастливец, а мог концы отдать в одночасье. И впереди ждет его немало такого, о чем и не подозревает, создает он себе настроение, и будто нет госпитальной палаты, боли, лекарств, врачебных обходов, всего того, что совсем скоро останется лишь воспоминанием.

Перед выпиской получает он напутствие от Вайнштока, что может и чего не может делать (не может поднимать тяжести, плавать, грести, пока окончательно грудная клетка не срастется, и сексом не может месяц заниматься, а может и обязан ходить как можно больше). В субботу дочь привозит его из госпиталя домой. Элла, молодец, нанимает на первые две недели сиделку – немолодую даму-нелегалку, бывшую учительницу начальных классов. В трудный момент именно Элла, бывшая его подружка, проявляет заботу, а не Маша, ради которой Костя оставил ее. Он пытается произнести слова признательности, Элла поджимает губы, делает вид, что принимает благодарность, а у самой глаза холодные – не может простить и забыть. Сиделка ходит в магазины, варит обеды, никак не может уразуметь, что крепкие бульоны, мясо и сметана напрочь запрещены Косте, а требуется ему строгая диета, хотя бы первые месяцы. На просьбы все это выбросить из меню, а готовить салаты, каши и рыбу бывшая училка хмурится: она-то лучше знает, как поднять на ноги больного. А еще донимает его бесконечными разговорами, от которых Костя быстро устает. Но все равно хорошо, что она есть, сам ходить по магазинам и кашеварить Костя не в силах. Стоит безумная августовская жара, под сорок, два кондиционера шпарят в квартире, как бешеные, носа из дома не высунуть, а ему ходить, ходить надо, чем больше, тем лучше, и он вынужден мерить шагами гостиную под аккомпанемент жужжания сиделки.

И когда, наконец, в ее сопровождении в первый раз выходит на улицу и медленно проходит один квартал, между авеню М и L; и когда каждый день прибавляет по одному кварталу; и когда, все еще слабый, похудевший на девять килограммов, с огромным усилием открывает тугую дверь лифта, с которой легко справляются девочки-младшеклассницы; и когда уже через три недели после операции легко, на едином дыхании, на близлежащем школьном стадионе проходит по тартану меньше чем за полчаса восемь кругов по четыреста метров и ощущает, как раздуваются мехи легких, будто камера футбольного мяча, накачиваемого насосом, былой силой и упругостью наливаются мышцы, поет и ликует душа, – тогда Костя вновь и вновь произносит про себя покуда еще непривычные слова придуманной им молитвы, благодаря Бога за все, что не случилось и что случилось с ним.

Уже десятого сентября выходит он на работу. Зеленый, исхудавший (бледная спирохета, как сам себя называет, глядя в зеркало), зато легкий на лестничный подъем и пешие прогулки. На стадионе возле дома каждое утро отмеривает спортивным шагом пять километров, аж ветер в ушах. Забывает о сердце напрочь – ни болей, ни одышки. Починили его изрядно.

Лишь однажды, ровно через год плюс один день, посещает забытая загрудинная боль. Причина вполне понятная, объяснимая: происходит то, во что Америка, в сладком сне существовавшая, беззаботная, безмятежная и – беззащитная, не сразу поверит.

Звонит Элла без чего-то десять и истерически: «Беги к телевизору, самолет случайно врезался в башню Всемирного торгового!..» Случайно… Так думает абсолютное большинство, пока второй «Боинг» не врезается в другую башню. Это уже не случайность. У Кости пациент, оставить его нельзя, прибегает он в госпитальное кафе, где стоит телевизор, уже в одиннадцатом часу, когда все свершается. Повторяются кадры самолетных ударов, выплеснувшегося из билдингов оранжево-фиолетового огня, потом на экране одна башня начинает оседать, шпиль ее едет вниз в клубах серого дыма (уж не голливудская ли съемка – чудо компьютерной графики? – стреляет в голову безумное), неокрепшее сердце биться начинает испуганным воробышком, давит грудь, и кажется, все, хана. Как тем, в башнях. Но обходится…

Недели через три едет он с Даниилом в первый раз смотреть на руины. Выходят на станции «Брод-стрит», и уже на перроне, едва покидают вагон сабвэя, окутывает запах крематория двадцать первого века. Никакому Зюскинду, придумавшему гениальное чудовище Жан-Батиста Гренуя, повелителя летучего царства запахов, не описать сложнейшей гаммы того, что ударяет в ноздри, а уж Косте и подавно. Смрад этот изобретен впервые из, казалось, несопоставимых элементов: выплавленных в плазменном тигле железобетонных конструкций, электрических кабелей, стекла, пластика, краски, электронной начинки компьютеров, канцелярских принадлежностей, одежды, человеческой кожи, мяса, костей, волос, немыслимым образом соединившихся в зловещем действе Сатаны. Миллионы обонятельных клеток сопротивляются, бунтуют, пытаются отторгнуть этот смрад, но он все равно проникает внутрь, вселяя утробный ужас…

Далеко их, несмотря на ксиву редактора, не пускают, везде кордоны полицейские, смотрят они со стороны Бродвея в прогал между закопченными, странно уцелевшими домами на то, что еще недавно высилось здесь, и, не сговариваясь, одновременно вспоминают, как вместе год с лишним назад были на приеме еврейской филантропической организации (у Даниила приглашение было на два лица) и как оба, затаив дыхание, потрясенные неземной красотой, глазели из огромного оконного проема сто четвертого этажа на верхушки окрестных небоскребов…

Запах крематория в нижнем Манхэттене растворится лишь через месяцев девять.

Прививка от излишней доверчивости и сентиментальности окажется слишком болезненной для страны.

3

Зима выдается нескончаемая, переменчивая, со снегом, ветрами и холодами, солнцем и дождями и снова морозами, дни грустные, никчемные, удручающе похожие летят, будто ветер листки отрывного календаря бесцельно ворошит. Костя давно замечает: чем скупее жизнь на события, тем быстрей проносится. Время его с сорока до пятидесяти долго, плавно текло, ярко огонечки вспыхивают, едва вспоминать начинает: то было, это происходило, работа с увлечением, командировки, люди какие встречались, а после пятидесяти никаких тебе огонечков – темень сплошная и мрак. Маша последний год единственным огонечком и светит. Вернее, светила.

Она изредка навещает Костю. Как со старым товарищем, делится новостями, без утайки рассказывает: с Андреем не встречается, он вроде бы отстал от нее или, как обычно, затаился зверем перед новым прыжком, зато мальчик-американец с работы письмами электронными засыпает, а на днях пробует неуклюже в любви объясниться. Еще через две недели объявляет: мальчик предложение сделал. Повез ее к своим родителям, с матерью и братьями Машиными встретился.

– Но ты же его не любишь! – чуть ли не в крик Костя.

– Откуда ты знаешь?.. Он хорошим мужем будет, я чувствую. И человек интересный, многое знает.

В Косте все переворачивается. Вот и сказке конец. Как просто и нелепо. Почему же нелепо – вполне лепо. Ни одного мига не рассматривала Маша его, Костю Ситникова, в роли мужа, а после того, что случилось с ним, и подавно. Хорош муж – на четверть века старше, да еще с сердцем оперированным… и зарабатывающий меньше жены. Полный букет удовольствий. Если бы любила, не посмотрела бы ни на что. Ну, а он сам, видел ли себя в роли мужа? – и честно признается самому себе: нет, не видел. Несбыточным казалось или что-то иное мешало? А может, тоже не любил до конца, беззаветно и полно, не горел сокровенным пламенем… Льстило: рядом молодая красивая девка. Но режут по живому ее откровения…

В тот вечер, после ухода Машиного, напивается Костя. Достает бутылку «Хенесси» и опустошает почти всю. Не пил так в Америке никогда. Засыпает в полубреду, вскакивает среди ночи – кружится все, жужжание странное в голове. Куда-то стремительно летит, ужас внутри, сердце молотом о ребра бьет. Давление, видно, сумасшедшее. Ну и черт с ним, лучше уж так, думает и запекшимися губами жадно сок грейпфрута пьет. На работу не идет, взяв отгул. И только к утру следующего дня в себя приходит.

Из дневника Ситникова

Вспоминаю, сравниваю помимо воли. К Полине у меня с самого начала, чуть ли не с первых свиданий – ровное, стойкое тепло, переросшее в уважение, признательность, духовную близость, слитность, уверенность в том, что, случись беда, не обманет, не предаст. Но всегда – ровное, стойкое тепло и никогда – термоядерная реакция, сгусток неуправляемой энергии, плазменный взрыв.

А Маша? Люблю ли ее? Тепло это или взрыв, высокая ли болезнь, делающая нас на какое-то время незащищенными, беспомощными, наивно-счастливыми, сходящими с ума? И если это вырвавшийся из-под контроля испепеляющий сгусток неуправляемой энергии, то за ним всегда ядерная зима.

Для русского человека одиночество страшнее, чем для американца. Русский по духу, самой сути своей таков: рванет рубашку на груди, начнет исповедоваться первому встречному – и уже на душе легче. Да и дружба иная у нас, более теплая, искренняя, открытая. Можно ли поверять сокровенное тому, кто с течением обстоятельств может оказаться конкурентом в борьбе за место под солнцем? – думает американец. Люди здесь высоко ценят одиночество, ищут его, безмерно боясь, и свыкаются с ним. Это – норма их общежития. Русские же от одиночества лезут в петлю. И дружить нам с американцами сложно. Почти нет примеров предельно искреннего общения. Я среди своих знакомых не знаю ни одного, кто имел бы закадычного друга-американца. Мы разные. Совсем разные.

Почему тоска и безнадежность внутри… Неужто не прав Шопенгауэр: кто не любит одиночества, тот не любит свободы? Я люблю свободу, однако не в силах быть сейчас один. Не в силах, а буду, ибо никого не желаю видеть, кроме Маши. Как скоро это пройдет?

Одиночество – замечательное состояние, но не тогда, когда ты один.

Завертелись, закружились волчком события, как в Костиной дурной, с пьяного угара, голове. И вот уже рассказывает Маша новые подробности, безжалостно, не щадя, безразличная к его состоянию, неужто не разумеет, что больно ему слышать про первую ее брачную ночь, наконец-то свершившуюся после того, как в мэрии расписалась со Стивом, – до этого он, верный еврейской традиции, с ней не спал, приводя Машу в замешательство; про то, как прекрасно ладит молодой муж с дочками ее: на одном языке говорят, реалии здешние им понятны и ясны, девчонки в Америке выросли, и нутро у них американское; про то, как много легче Маше стало, не надо по-сумасшедшему вкалывать в выходные: две получки – это не одна. Однако голос… голос вовсе не счастливой женщины. Пару раз ловит Костя в ее интонации то, над чем особенно много в последние дни думает: несравнимо лучше любить самому, чем разрешать себя любить. Простая истина, но мудрая. В противном случае покушение на твою свободу и независимость, ты словно кому-то чем-то обязан, но с какой стати? Оттого так раздражает направленная на тебя любовь, что не можешь ответить тем же и кажешься себе неполноценным. Чувствилище (ах, какое словцо вычитал однажды у Петра Струве!) твое дремлет. А так, чтобы и ты, и тебя, – не выходит ни у кого, наверное. И у Маши не выйдет.

Негодует она, когда Стив цветы ей на рабочее место приносит, она с коллегами что-то в своем «кубике» обсуждает, а он с места в карьер: То ту dear wife! (Моей дорогой жене!) – и розы свои сует. Со стыда готова провалиться: во-первых, работаем в одной фирме, по здешним меркам не очень хорошо, во-вторых, одни бабы вокруг, большинство незамужних, жутко завидущие, поедом есть начнут, и так разговоры о нас. Стива чуть не убила. Нашел где влюбленность демонстрировать. Второй раз беленится, когда Ветка, дочка, заболевает, – вдруг давление у нее падает, дикая боль головная, лежит пластом, Стив на фирме, у него вечерний график, а Маша давление толком мерить не умеет, не слышит удары. Так он отпрашивается с работы и мчится давление мерить. Измеряет и обратно в офис. Почти два часа туда-обратно. Ну, не чокнутый? Наверное, слишком сильно любить – плохо, а?

– Особенно если в ответ ничего, – слетает с Костиного языка.

– Ну почему же? Я Стива тоже люблю. По-своему.

Костя Машу в немом изумлении слушает: все-таки многого в ней раньше не видел, не замечал, или не хотел замечать. Настоящая любовь не та, что разлуку долгие годы выдерживает, а та, что за долгие годы близости не меркнет. Всего месяц какой-то, и уже – «чуть не убила»… «Для жизни семейной он хорош»… Разве так о любимом мужчине говорят? Шанс использовала, внезапно выпавший, зло думает; это как в лотерее джекпот (фу-ты, черт, откуда такие сравнения в голову лезут!). Маша и не отрицает расчета определенного – «иначе вообще никогда замуж не вышла бы». И чем дальше, тем сильнее копиться начнет в ней раздражение. Может, скоро изменять начнет. Правда, отрицает: «Таким мужьям грех изменять». Наверное, грех. Но изменяют и таким.

Однажды Маша час держит его на телефоне. Не отпускает, признается: скучает по русской речи, на службе и дома один английский. Как Стив появился, дочки совсем русский забыли. Есть и другая причина, не произносится, но подразумевается – Костя ведь самый близкий ей по духу, по нутру мужчина. Слабое утешение такое – осознавать после того, как тебя бросили – без содрогания, мук, слез, просьб простить. Как ветошь отринули.

Костя ей откровенно, без утайки, свой взгляд, свое разумение. Может, и не прав, не объективен, однако говорит как на духу. Скверно, когда женщина верховодит в семье, так быть не должно, женская сила – в слабости, боготворении мужчины, безусловном подчинении ему, на этом любовь женская зиждется. А ты, Маша, много сильнее как личность, столько пережила, цену горю, страданию знаешь, девчонок одна на ноги ставишь, да и в сексе много опытнее. Что он знает и умеет, этот инфантильный мальчик, в наших условиях не живший, за кусок хлеба не боровшийся, не закаленный и не стойкий. Типичный продукт изнеженного, благополучного общества. У вас все разное, не стыкуемое. Ты мыслишь на одном языке, он на другом. У тебя одна культура, у него другая. Я в широком смысле, ты понимаешь… Жить с ним будешь хорошо, но должен остаться у внутри уголок сокровенный твоего, и только твоего, суверенный участок, куда никому нет хода – ни мужу, ни детям, никому. Он только тебе принадлежит, только тебе, и в нем твоя отрада и спасение. В нем ты вся, прежняя и настоящая, со всеми твоими причудами, упрямством, авантюризмом, жаждой новых ощущений, тягой к тому, чего не знаешь, но страстно желаешь узнать. И если я хоть каким-то образом смогу пребывать в этом уголке, самую малость, и помогать тебе жить, то буду счастлив.

Такую пламенную речь толкает Костя. В ответ – желанное, на что и надеяться перестал: «Мы должны увидеться. Я позвоню через неделю…»

Звонка нет. Ни через неделю, ни через две. Звонит спустя почти месяц, ни о какой встрече разговора не ведет и вдруг растерянно-изумленно: «Похоже, я попала. Мигом. Представляешь?»

С того момента что-то в Косте ломается. Больше не звонит Маше, не реагирует на ее сообщение на автоответчике: обошлось, месячные с опозданием пришли… Дважды находит его Маша на работе, он говорит, что занят с пациентом, перезвонит позже, и не выполняет обещание.

Так в жизнь мою прощание вошло.

Как будто вновь сближение, и круто

вдруг разрывает темная минута

все то, что целой жизнью быть могло.

Он вновь сходится с медсестрой из госпиталя. Если бы не она, много тяжелее пришлось бы после операции. Он благодарен ей, но дело не только в этом. Кто-то должен зализывать его раны. Эгоизм жуткий, презренный, он понимает, и тем не менее сегодня Элла нужнее ему, чем когда-либо, и не раздражает ее любовь. Не чувствует Костя покушения на свою свободу, ибо нет никакой любви с ее стороны, а есть бегство от одиночества, такое же, как у него, следовательно, в равном положении они.

А дни несутся стремглав, одинаковые до омерзения. Костя почти не играет в лотерею. Порой пропускает по две недели, а это четыре розыгрыша. Купленное по случаю пособие некой Гейл Ховард для наивно верящих в систему идиотов он, перебирая содержимое полок, запрятывает подальше. Пусть вообще на глаза не попадается. Всю эту ее пресловутую систему Костя наизусть знает. Комбинации составлять всегда из шести цифр, изучать выигравшие варианты и использовать наиболее часто встречающиеся цифры, избегать их повторения в двузначных числах, например 27 и 37, менять на единицу число, если в предыдущих выигрышах оно несколько раз присутствовало, скажем 15 на 14 или 16, ну и прочая хрень. А главное, верить в удачу, в свое счастье. «Сила вашего воображения может влиять на хороший или плохой результат…» Вот так. И уж категорически не советует Гейл уповать на слепой компьютерный выбор – «квик пик». Понятно, если играть «квик пик», то советы и рекомендации крашеной блондинки (так она смотрится на фотографии) смело можно похерить. Что Костя и делает. В те дни, когда все же не забывает сыграть, дает киоскеру только одну комбинацию: 5, 15, 21, 24, 29, 31, остальные же пять – только «квик пик», по воле компьютера. Тратит Костя на это три доллара.

На сей раз вновь забывает проверить результат в своем киоске. Раньше за ним такое водилось крайне редко – видно, полностью разуверился в успехе. На работе спохватывается и осаживает себя – чего волноваться, все едино впустую.

Газеты в этот день он не покупает, так что проверить результат негде. Поедет домой – проверит. Домой Костя попадает в половине десятого – герлфренд уговорила в кино пойти. Киоск закрыт. Утром бежит в корейскую лавку неподалеку – обед без свежих овощей он не признает. Набивает пакеты помидорами, огурцами, перцем и зеленью. На неделю хватит. И опять в спешке забывает в киоск заскочить. Только после работы, на обратном пути домой, всхомянулся. Останавливается у киоска, берет желто-розовую бумажку и в карман куртки – посмотрит дома.

И только после ужина, на диване напротив телевизора, достает Костя две бумажки одинакового колера и начинает колонки цифр сверять. Глаз автоматически, в доли секунды, фиксирует: две цифры угадал, одну угадал, опять одну, а тут и вовсе пустышка. Пятая комбинация, «квик пик», предпоследняя. Что-то мерещится. Ну да, первые три цифры вроде совпадают с выигрышными. Еще раз проверяет – все точно. Смешное совпадение, так не бывает, Гейл Ховард начисто такую возможность отрицает, а тут против правил: 12, 13, 14. Такое только бездушная железка по имени компьютер выдать может. Человеку даже спьяну в голову не придет подряд идущие цифры расположить. Зажимает большим пальцем правой руки остальные цифры. До этого камерой в радужной оболочке в тысячную долю секунды успевает схватить, запечатлеть схожесть, идентичность результата и его, Кости, комбинации, вслепую машиной отобранной, но как поверить?! Невозможно поверить. Так не бывает. Я ошибся, расхолаживает себя, чтобы после не переживать, по миллиметрику отодвигает подушечку пальца, вот уже ясно проступают очертания четвертой цифры: 2. Еще миллиметрик, еще – и к двойке четверка прибавляется. 24. Черт возьми, совпадает! Следующая выигрышная цифра – 37. Подушечка пальца неслышно ползет, дыхание останавливается. Совпадает! С ума сойти! Остается последняя. Боже, неужто ты есть на свете?! Есть, несомненно есть, иначе был бы ты, Константин Ильич Ситников, уже мертвецом, не дожившим считаные часы до своего дня рождения, и не успели бы сделать тебе операцию на открытом сердце. Но чтобы так быть обласканным Божьей милостью… За что благодать, за какие такие заслуги перед человечеством?! Ползет подушечка пальца, а изнутри рвется сумасшедшее, на части раздирающее ликование.

Yes!!! Да, да, да!!! Толчком и обмиранием, горла судорожным перехватом, ударами пульса гулкими и редкими, как при брадикардии, выпученными, все еще не верящими зрачками – провозвестниками невозможного, неправдоподобного, несбыточного, примстившегося – и уже реального. Чуда.

Кружит Костя по комнате растерянно, что-то невнятное, несвязное бормочет, грудь со шрамиком посередине распирают восторг и немыслимый, неведомый ранее сладкий ужас. Не знает, что делать, звонить ли кому, бежать ли куда. Бумажку желто-розовую на ладони держит, не знает, где ей место найти. Снова и снова сверяет цифры: слева направо и наоборот. Нет, не сон это… Звонить. Куда, кому? Дочери, подруге своей из госпиталя, Маше? Почему-то Машу вспоминает. Жаль, поздно свершилось. Опоздал. А пошла бы за него – миллионщика? Звонить не станет. Потом, потом. Сколько же выиграл? В квиточке, или как там его назвать, оглушающая цифра – 27 миллионов. Одному ему, единственному, счастье выпало, в билете отражено. Прячет билет в толстом томе Макса Лернера America as a civilization» («Америка как цивилизация»), купил в Москве за месяц до эмиграции, на русском, заглавие переводчики дали: «Развитие цивилизации в Америке», – ну конечно, мыслимо ли в России какую-то там Америку как цивилизацию рассматривать… В томе этом Костя документы хранит: паспорт, кредитки, иногда деньги наличные. Наскоро одевается и на улицу, в киоск, где билет купил. Зачем, сам не знает. Еще раз проверить билет, узнать, что делать дальше? Нет, узнавать нельзя – это отныне тайна. Его тайна.

Киоск еще открыт, народу никого, за прилавком долгоногий узколицый пакистанец с темной, как от стойкого загара, кожей, в газету уставился. Отрывает глаза и заученно, бесцветно, равнодушно: Can I help you? (Чем могу помочь?) L звучит мягко, нежно, ласково – акцент такой у пакистанцев и индусов. Эх, мил-человек, ты уже мне так помог, так помог, что и слов нет для благодарности. Узколицый продал Косте счастливый билет, именно он, а не сменщик – толстяк с заячьей губой. Только тут замечает Костя от руки, красным фломастером, крупными буквами намалеванный лист плотной бумаги. Рядом со стойкой закреплен, на высоте головы, чтобы все видели. Надо полагать, вчера еще вывешен. Объявляет, что кто-то, купив билет именно здесь, джекпот выиграл, двадцать семь миллионов. Кто-то? Не кто-то, а он, Костя Ситников, десять лет живущий в стране, вкалывающий на скучной, занудной работе как папа Карло, впрочем, кто здесь не папа Карло…

– Повезло кому-то, – Костя кивает на бумажный лист.

– Да, повезло! – мигом оживляется узколицый. – У нас впервые джекпот, да еще такой. Хотел бы увидеть счастливчика.

– Да, повезло, – машинально повторяет Костя, а самого распирает: вот он, счастливчик, везунчик, перед тобой!

Еле сдерживается, боясь открыться, прощается, пожелав доброй ночи, и уходит. Киоскеры теперь кругленькую сумму получат в виде поощрения, может, тысяч пятьдесят или больше. Значит, все в яви, и он, одинокий иммигрант, постылую лямку тянущий, по воле жребия слепого, прихоти судьбы миллионером ставший, – он отныне ни от кого не зависит и строить жизнь может по своему велению и хотению. По своему!!!

Ночь проводит без сна, забывается ненадолго, вздрагивает и снова чутко бдит. То паркет скрипнет, то шаги, словно крадучись кто-то по квартире, то мерещится сдавленный голос, в шепот переходящий. Включает торшер, бросается к полкам с томом Лернера – все на месте, легохонек, живехонек билетик, между страниц отдыхает, ждет утра.

Работает Костя весь день точно в тумане. А людей, как назло, прорва. Делает инъекции, камеру двухголовую настраивает, «молитву» пациентам читает, а внутри тайная радость – скоро со всем этим покончено будет. Что-то, наверное, в Костином лице меняется, иначе с чего это супервайзер-спидоносец от дремоты очухивается и вдруг спрашивает:

– Ты в порядке?

Получает ответ утвердительный, а сам пристально, недоверчиво глядит:

– Глаза у тебя сегодня странные, я прежде таких не замечал.

– Спал плохо, – отделывается Костя ни к чему не обязывающим ответом.

Во время обеда делает Костя незаметно пять копий билета – лицевой и оборотной сторон. На задней стороне ставит свою подпись. Почему пять копий, и сам не знает. Делает, и все.

Отпрашивается у Бена на завтра – отпускных дней накопилось изрядно. А работать нету сил – и желания. Ну никакого желания.

Вечером, после работы, решает позвонить дочери. Долго готовится к разговору, прикидывает, какой фразой начать, оглоушить сразу или подвести постепенно. Так ни на чем и не останавливается, набирает Динин номер и натыкается на автоответчик. Сообщение не оставляет. Перезванивает через час – Дина трубку снимает.

– Привет, дочка, где гуляешь? Я звонил в восемь – тебя еще не было.

– Хай, пап, как дела? Как себя чувствуешь? Я с бумагами разбиралась, биллы пришли за свет, воду, отопление, что-то много счарджили. А Марио с Глебом на бэкъярде играли. Между прочим, ты обещал отфаксать формулу счастья. Забыл, небось?

– Не забыл. Послезавтра пошлю, она у меня в госпитале.

А почему не завтра? – Дотошная Дина желает счастье получить безотлагательно.

Вычитал Костя в газете про английских ученых, формулу счастья открывших. Опросили тысячу гавриков и вывели формулу. К слову пришлось, рассказывает Дине, та загорается: вынь да положь немедленно. А он замотался и не послал по факсу. Вспоминает дочура сейчас, считает должным попенять.

– Завтра у меня отгул. Кстати, ты сидишь или стоишь? Сядь поудобнее, обопрись о что-нибудь и послушай.

– Не томи, у меня дел куча, надо ужин мужикам готовить.

– Подождут мужики. Тут такое дело… Понимаешь, я… как бы это сказать… в общем, двадцать семь миллионов выиграл. В лотерею. Джекпот, словом.

На другом конце провода недовольное сопение:

– Нашел время для шуток. Говорю: занята безумно, а ты с ерундой всякой.

– Дина, я серьезно, я абсолютно серьезно. Ты – дочь миллионера.

Пауза.

– Пап, ты что? В самом деле? – никак не может врубиться. – Двадцать семь? Нет, ты шутишь… Марио, Марио!.. – И далее на английском: – Иди сюда скорей! Да скорей же! – И как из пулемета, выстреливает новость сногсшибательную – Костя слышит в трубку. – И когда получишь? – восторженно и одновременно уже делово.

– Полагаю, в течение месяца. Проверят билет – не фальшивый ли, разные там бюрократические штуки-дрюки. Только не двадцать семь, а девять получу.

– Ну, папка, ты – гигант! – не может успокоиться дочь. – Анбиливэбл! Невероятно! Марио передает тебе поздравления. А почему только девять?

– Половину сразу забирают, потому что я на кэш (наличные) играл. Если по-другому играть, небольшую часть сразу дают, а оставшийся выигрыш на равные доли делят и выплачивают в течение двадцати шести лет. Я сразу все деньги получу, но минус половину. Еще часть на налоги уйдет. Вот и выйдет девять. Примерно, конечно.

– Ну и правильно! Кто знает, проживем ли столько.

Чувствует, что сморозила глупость – Костя, естественно, не проживет, пытается загладить и опять ликующе:

– Ну, папка, ты молодец! Поздравляю! И мои поздравляют! Глеб, дедушка двадцать семь миллионов выиграл. В лото. Представляешь?!

После ахов и охов договариваются в ближайшее воскресенье увидеться, поговорить, обсудить. О чем говорить и что обсудить – ежу понятно. Дине ее доля причитается. И большая. Сколько, Костя еще не решил.

Следующий день, выходной, уходит у Кости на выяснение, как дальше с билетом поступать. На Интернете находит сайт нью-йоркской лотереи, образец формы для заполнения, распечатывает его. Можно, судя по объяснениям, форму получить и у киоскера, билет счастливый продавшего, однако Костя предпочитает безличный Интернет. Не хочет светиться, нигде и никак.

Заполняет форму, обращает внимание на сноску: оказывается, по правилам обязан он принять участие в пресс-конференции, коль чиновники сочтут сие необходимым. Победитель также не имеет права препятствовать фото- и видеосъемкам в целях рекламы. Вот тебе и «не светиться»… Ладно, подписывай, Костя, и не ломай голову: как будет, так будет. Правила не изменишь.

Вкладывает форму в конверт, кладет туда билет и покамест не заклеивает. Звонит в городской офис лотереи, чтобы уточнить: письмом отправлять или лично можно доставить. Только письмом, говорят. Бежит на почту, заверяет нотариально подпись свою – процедура минутная, заклеивает конверт, пишет адрес: NewYork Lottery, P.O. Box 7533, Schenectady, NY 12301-7533, приклеивает две марки и опускает в ящик.

С Богом, как говорится.

В воскресенье Дина приезжает. Одна. Чмокает Костю в щеку, заливается смехом, не сидит на месте, скачет по комнате, не своя какая-то. Нервная реакция, видно. Неотразимо красива дочь, только зачем-то волосы подрезала и сразу на Машу похожа стала, только крупнее, статнее. Что вдруг Машу вспоминает? Нет, не вдруг, часто думает о ней – пусть и короткое, но счастье. Жаль, раньше не выиграл, когда Маша еще с ним была. Тогда, может, по-иному сложилось бы. Даже наверняка по-иному.

Дина взбудораженная, радостно-взвинченная, то и дело хохочет, а в глазах настороженность, взгляд вопрошающий, испытующий. Костя показывает копию билета, бледно-розовый квиточек с результатом, вырезку из «Поста» с номерами джекпота. Смотрит Дина, сравнивает, колокольчато заливается, снова целует Костю.

За эти пару дней решил Костя – Дине и внуку (ну и Марио, конечно) даст два миллиона. Почему столько, сам не знает. Втемяшилось – и все. Объявляет и видит, как улыбка Динина натянутой становится, взгляд уже не вопрошающий, а новый, сухой, строгий даже.

– А налоги? – уточняет делово. Вроде смиряется с суммой, но, кажется, не шибко довольна.

Более всего хотел бы Костя избежать денежных выяснений. Нет у него аргументов относительно суммы, Дине и ее семейству предназначенных. И, однако, скверно себя почувствует, униженно, если дочь, презрев приличия, начнет канючить, требовать больше. Сильнее, острее разочарования быть не может. Неужто кошка между ними пробежит из-за этих миллионов? Боится этого Костя, ибо знает: Дина деньги любит. Как любила их Полина. Жена покойная, правда, никогда не выговаривала Косте и не намекала даже, что мало в дом приносит. Выговаривать, кстати, и не за что было – только в первые лет десять совместной жизни получка инженерная была, после же крутился Костя на четырех студиях, кроме научно-популярных лент, учебные заказухи лепил, не чурался. Часто до шестисот выходило в месяц, меньше четырех сотен – никогда. Но видел, как Полина расцветала, когда показывал сберкнижку с новыми начислениями. А тратить не очень любила. Прижимистая. Дина в нее. Вот и сейчас налогами интересуется. Хорошо, не задает иных вопросов. Можно дух перевести.

На всякий случай у Кости ответ был заранее приготовлен – специально со своим бухгалтером говорил. Эзопом, конечно. Тот разъяснил: налоги платить Косте придется за все подарки денежные, начиная с десяти тысяч.

– Может, выигрыш на двоих, на троих оформить? Тогда тэксы меньше. (Налоги, значит.), – Дина о своем.

– Так не ты же их платишь, Диночка. И потом, поздно – я билет уже отправил.

Халява с неба свалилась, а она налогами озабочена. Этого не шибко практичному Косте не понять. Хватит дочери денег до конца жизни, и внуку останется. И потом, Костя завещание составит – все Дине и Глебу. Как это у Рабле… «Денег у меня нет, долгов много, все остальное раздайте бедным…» Здесь все наоборот. Про завещание словно бы случайно обмолвливается. И первый удар ниже пояса: не произносит Дина приличествующих моменту слов касательно завещания – дескать, чего об этом думать, еще успеется, ты вон какой у нас молодец или что-то в этом роде (принято так меж людьми, тем более близкими), – а совсем об ином, кровно ее интересующем:

– А если женишься?

Да, не слишком тактично. Прежде про гипотетическую женитьбу Костину не заговаривала, ни словом, ни намеком. Сейчас обеспокоена самой возможностью такого оборота.

– На ком, доченька? Нет вокруг достойных претенденток на обладание таким сокровищем, как твой отец. – и ловит себя на двусмысленности сказанного.

– Теперь как раз и найдутся, – Дина не упускает момента. – Та же Маша, – открытым рапирным выпадом.

– Маша, между прочим, замужем.

Ничего, разведется ради такого случая.

Познакомившись у Костиной постели, перед операцией, только глянули друг на друга – и возненавидели люто, как это бывает только у женщин. Нет, возненавидела Дина – Маша отнеслась к ней спокойнее, хладнокровнее, показалось Косте. Дина же кипела, из себя выходила, едва слышала или упоминала имя пассии отцовской. Вот и сейчас…

Дина интересуется, что Костя делать будет с оставшимися деньгами. Пожимает плечами – еще не знает. Купит жилье, дачу, машину хорошую.

– Только со сток-маркетом (биржей) осторожнее, там сейчас ловить нечего.

Умница дочка, печется об отцовских миллионах, то бишь о своих. Нормально. В душе Костя другого и не ожидал.

В конце разговора показывает Дине листочек с ожидаемой ею формулой счастья. По факсу не перегнал, честно сказать, забыл, отдает лично в руки дочкины. Дина берет и внимательно, по-детски шевеля губами, читает. Потом хмыкает:

– Я думала, это серьезно, а это… ерунда какая-то.

Ну, ерундой Костя это не назвал бы. Все ж таки опросили англичане несколько тысяч человек, на ответах формулу вывели. Помнит Костя наизусть: Р + (5 х Е) + (3 х Н). Р означает личностную характеристику: мировоззрение, возможность адаптироваться к новым условиям, способность переносить невзгоды; Е — бытие, то есть состояние здоровья, финансовую стабильность, наличие друзей и пр.; Н — индекс высших стандартов: самоуважения, амбиций и даже чувства юмора. Не ерунда, составляющие верные, однако формулы всяческие перечеркивает кантовское: «Счастье есть идеал не разума, а воображения». Спроси себя, счастлив ли ты, и ты перестанешь быть счастливым. Между счастьем и несчастьем – пропасть, в ней мы и живем.

– Без денег счастья не бывает, – резюмирует Дина, возвращая листочек как бы за ненадобностью.

И текут дни в ожидании заветного чека. И мысли, мысли, мысли, от которых голова пухнет.

Костя никому о своей сумасшедшей удаче не рассказывает. Даже Элла, с которой изредка встречается, не знает. Тайна за семью печатями. А на поверку – секрет Полишинеля: как пить дать появится в газетах его фото. Перед герлфренд стыдно будет. Ведет ее однажды Костя ужинать в дорогущий французский ресторан «Ле Бернардин» на 51-й улице. Покупает кольцо с серьгами за две с половиной тысячи. Элла диву дается: что это с Костей приключилось? Раньше и ужинали в куда более скромных заведениях, и подарков он ей таких не делал. А Косте невмоготу молчать, но и сказать не решается, вот и готовит почву, если его джекпот обнаружится. Дескать, сюрприз хотел сделать, вот и скрывал до поры до времени.

Что-то с ним определенно происходит. Недавно в Гринвич-Вилледж проголодался жутко, начал харчевню искать – одни итальянские ресторации, где с вином и чаевыми никак не меньше семидесяти баксов выйдет, а без вина он не обедает. Бродит-бродит, под ложечкой сосет, а он никак не выберет место подешевле, но с приличной едой. Вдруг замирает посреди узкой улочки и хохотать начинает, громко так, надрывно, не стесняясь. Публика стороной обходит, однако не шибко удивляется – чокнутых тут хватает. А потому хохочет Костя, что со стороны взглянул и оценил ситуацию: без пяти минут миллионер ищет недорогой ресторан. Да пойди в любой, заплати кредиткой, тебе сейчас все доступно. Все!!! Привыкай, Костя Ситников, тратить деньги нескончаемые. Не может, ступор какой-то.

Из дневника Ситникова

Чему в Америке поклоняются, какие жизненные ценности исповедуют? Мерило всего – успех. И главное божество – удовольствие, фан. Заявляют о себе куда громче требований морали. Проблема общества – не в намеренном нарушении нравственных норм (как в России), а в невозможности их выполнять. Американцы публично осуждают пьяниц, заядлых игроков, вольности сексуальные, однако приемлют все это на практике. Отсюда – двойная мораль, на притворстве, лицемерии, фарисействе замешенная. «Догвилль» – великий фильм о фальши человеческих отношений, городок этот может быть где угодно, в любой части света, однако поместил его Триер в Америке. И по-своему прав.

То же и с законами. Всю жизнь мечется американец между желанием следовать им и нереальностью этого. Законов и регуляций уйма, некоторые являют свою противоположность, соблюдать их попросту невозможно. Такие законы опутывают человека, из силков этих не вырваться.

Но попробуйте отменить их – и страна ввергнется в хаос. Они, как атланты, держат непомерный груз; механизм законов есть механизм всего устройства общества.

Лернер по поводу американского права: это плохо пригнанное пальто, не по мерке сшитое: где-то свободно болтается, где-то слишком тесно. В Америке научились его носить. Если пригнать идеально по фигуре, взвоет страна.

Каждой черте характера обычно находится ее прямая противоположность. Великодушны американцы – и мелочно-скупы, радушны – и равнодушны, романтичны – и циничны, мечтательны – и прагматичны, расчетливы. Национальный характер? Где, в чем он?

И в то же время картина мира у каждого народа хотя бы отчасти своя, от других отличающаяся. Изымите из американского характера жажду личной свободы и независимости, наивно-стойкую веру в демократию, стремление к материальному благополучию – и что получите?

Не по себе Косте – ломка незаметно начинается, как на стадии привыкания к наркотикам; придется другим становиться: не скромным в потребностях, неприхотливым, как раньше, но живущим на широкую ногу, ради удовольствий, тратящим направо и налево без оглядки, удовлетворяющим причуды и сумасбродства богатого американца, а это, наверное, совершенно особое состояние. Большие деньги и есть наркотик.

А может, не надо меняться? – сам себя тихонько, ненароком спрашивает. Вовсе не плохо живет, богатство для него – не вожделенная мечта, ни в Москве, ни в Нью-Йорке особого значения деньги для него не имели и не имеют; да, без них худо, но и скромный достаток приемлем, никогда не желал он пупок рвать за лишние тысячи, но и тратить вынужден был аккуратно. Так-то оно так, но, коль скоро миллионы свалились, неужто продолжать существовать скромнягой и не попробовать здешней жизни сладкой, о которой все только и мечтают…

Говорят, каждый богатым или бедным рождается, на роду написано. Один миллионы зарабатывает, а скряжничает, экономит на пустяках, завидует до озноба ледяного тому, кто побогаче, в итоге радости от денег не испытывает, бедняком ощущает себя и живет с психологией бедняка; у другого немного в кармане, а ведет себя, как богач, тратит смело, без оглядки, с деньгами легко расстается и не завидует никому. Костя верит в то, что на роду написано. Кто он сам? Толком и не знает – понемногу от того и от другого, нет, пожалуй, от бедного больше. Как теперь научиться богатым быть?..

А еще начинает поселяться в Косте страх. Не в том, привычном понимании. Новый какой-то, утробный, цепенящий, парализующий. Не герой он: коль в темном переулке двое с ножом подойдут, скорее всего, драться не станет, отдаст кошелек. Однако и не трус, однажды на пожаре – горела гостиница в Астрахани, где находился по киношным делам в командировке, – вытащил соседку из задымленного номера. И в электричке как-то вступился за девчонку – пьяный тип тащил ее в тамбур насиловать. Нынешний страх Костин – свойства особого. Едет на работу, трафика нет, несутся все как угорелые, за рулем он замечательно себя чувствует, никогда о плохом не думает, теперь же частенько ощущает у горла серый, липкий, мерзкий комочек: вдруг кто-то в меня врежется или сам в кого-то? Крышка, в лучшем случае – инвалид. Жаль, жизнь-то только начинается, и какая жизнь! И машинально подошву с педали газа чуток приподымает, сбавляет скорость.

Теперь он, если без машины, не любит возвращаться домой поздно, сворачивает в темноте на другую сторону улицы при виде пары молодых людей, навстречу идущих; мнится, смотрят они на него как-то не так. Да и улицы переходит, только когда на светофоре белая фигурка пешехода возникает, не бежит сломя голову, а шагает осторожно, расчетливо и по сторонам глядит на всякий случай. Осмотрительный становится – во всем. В кармане стал носить баллончик с перцем. Не прочь купить пистолет. Неужели это я, Костя Ситников? Ты, ты! – бубнит кто-то внутри. Отныне будешь именно таким, и только таким, нравится это тебе или не нравится.

Но все в жизни уравновешено. Пришел один страх – и исчез другой. Страх нищей старости. Как же боятся этого иммигранты под пятьдесят, вынужденно начавшие работать здесь с опозданием в столько лет! Призрак маленькой пенсии и неизбежной зависимости от дочери или сына мучает и угнетает. Жить не хочется. Детям, оперившимся в Америке в срок, страх этот вовсе неведом, а вот родителям… И Костя задумывался над тем, как жить будет в старости, и не находил ответа. Беспросветно все, придется каждый доллар экономить. Не просить же денег у Дины… Это ж совсем унизительно, постыдно. А теперь – все по-другому, он богат, а значит, независим до конца дней своих, еще дочери поможет. И чувство защищенности от всех и от всего словно крылья дает, изгоняет прежний страх.

Как мелки с жизнью нашей споры.

Как крупно то, что против нас.

Когда б мы поддались напору

стихии, ищущей простора,

мы выросли бы во сто раз…

Дни влекутся до отвращения нудные, хочется плеткой их подстегнуть, пустить вскачь – быстрее, быстрее… Еще немного – и позвонят из лотерейного офиса: придите за чеком. И все начнется. Купит квартиру в Манхэттене, желательно в нижней части, где демократичные, не подчиняющиеся условностям Гринвич-Вилледж и Сохо, где публика, по преимуществу молодая, гуляет ночи напролет, забыв о сне. Конечно, и от Парк авеню и Мэдисон не откажется, однако приятнее там, где молодо все, кипит, энергией брызжет. Выйти ближе к ночи из подъезда, слиться с веселой, жаждущей развлечений, заполошной толпой, начать кружить по всем этим узким, с притушенным светом улочкам с бесчисленными кафешками, барами, ресторанами, столиками наружу, как в Париже; посидел тут, выпил там, подышал воздухом свободы и беспечности. Беспечности? А как же идущие навстречу парни, намерения которых тебе неясны? Гулять до рассвета в районах этих небезопасно, ты же всего бояться будешь. Не всего, положим, а неизвестности. Страхи – они пройдут, наверное, едва свыкнется с новым своим положением. А может, и не пройдут, кто знает.

Конечно, можно купить небольшой дом на Манхэттен-бич. Под миллион обойдется, если особо не перестраивать, с перестройкой же и в полтора вряд ли уложится. Цены нынче ломовые. Дивное место, возле океанского залива. Суетный Брайтон, правда, рядышком, но им здесь и не пахнет. Дома старые, по восемьдесят – сто лет, русские покупают развалюхи у американцев, перестраивают на свой вкус, друг перед другом щеголяют, выпендриваются, дома кирпичные в два-три этажа, с колоннами, у некоторых – с бассейнами, лифтами внутри, траты сумасшедшие, но деньги есть – и все звучнее русская речь на Манхэттен-бич. Но зачем Косте такие хоромы, что ему одному в них делать? А если не одному? Но с кем? Маши нет, Эллу в упор не видит женой, да и не думает о женитьбе. Покамест ему с самим собой не скучно, хотя и бывает одиноко, не отрицает. Дышать бризом океанским – прекрасно, Косте же по духу иное. Уютная квартира в Манхэттене – и точка. И дача в Поконо, на природе, которой в Нью-Йорке не хватает. Он знает, какую дачу купит. Скромную, деревянную, одноэтажную, с соснами на участке. Два часа на машине – и ты в лесу; пусть и не глубокий, сплошь застроенный, окруженный цивилизацией, но все ж лес. Больше Косте ничего не надо.

Он объявляет в госпитале о своем скором уходе. Невероятное облегчение. Праздник души, именины сердца. Он – уходит! Покончено с тупой рутиной, где ничего нового не придумаешь, где одно и то же месяцами, годами. Иногда, правда, приятно сознавать, что и он какую-то пользу приносит. Это когда доктор заявляет: они (другие врачи, значит) не знали, а мы с тобой, Костя, знаем теперь, как эту болезнь лечить. Но это редко бывает…

Двумя часами раньше, по дороге в госпиталь, вспоминает вдруг воннегутовский рассказик небольшой – о таком же, как Костя, счастливчике, играл он в плохоньком джаз-оркестре, выиграл миллион и остался, чудак, на прежнем месте. Потому что другого ничего не умел и не хотел делать. А что он, Костя Ситников, умеет, чем заняться хочет?

Бен обалдевает, узнав о Костином уходе, вечная сонливость его куда-то девается. Бегает, сумятится: как же так, куда, зачем? О себе печется: кто теперь будет инъекции за него делать, прикрывать в часы дневного сна… Говорит Костя, что нашел более оплачиваемое место. Бен, наивняк, мчится к начальству: лучший технолог уходит, дайте прибавку к жалованью. Те руками разводят – нет фондов. На нет и суда нет. Подруга-медсестра в обиде: почему ей ничего не сказал? Сомнения Эллу гложут, подозревает что-то, но недоговаривает. С ней еще будут проблемы.

Хорошо, он уйдет из госпиталя. Чем же заняться, в конце концов? – свербит неотступная мысль. Нельзя же ничем не заниматься. Открыть свой бизнес, вложить деньги во что-то его интересующее. Во что? Доходный дом купить. Отремонтировать, заселить жильцами. Не годится. Иметь дело с квартирантами – сплошной геморрой. Кто-то платить откажется – попробуй высели его. Через суд только. Год на это уйдет, не меньше. Маета одна. Может, издательство открыть русское? Глупо, кому оно нужно в Америке! «Либерти» бедствует, а ведь какое издательство было! Газету наподобие той, которую его друг-приятель редактирует. Но как послушаешь его, не захочешь в это окунаться. Разве что для денег. Деньги у Кости имеются, тогда зачем? Безумно скучно это – журналистикой как вторсырьем заниматься. Сплошное воровство – из Интернета, из доставляемых еженедельно газет российских, переводы статей из американских изданий без ссылок. Своего – мало. Да и ненадежное это дело: рынок скукоживается, приезжает нового народу совсем мало, нелегалам тоже непросто выживать, многие назад подаются, старики вымирают, молодежь подрастает и на русском не читает – оттого и падают тиражи. Лет на десять работенки хватит, не больше, не слишком оптимистично оценивает ситуацию Даниил. Выходит, нет пока ничего путного, стоящего. Да и надо ли приумножать богатство – с лихвой хватит и того, что есть, еще внуку останется. Американец скажет однозначно – надо. Необходимо. Костя в этом не уверен.

Встречается он с Даней редко – занят приятель по горло. Звонит Костя на днях ему и приглашает поужинать. Скучает по нормальному общению, разговору о книгах, фильмах, вообще о чем-то ином, не связанном с уколами, «бон скенами» и прочей хренью. Идут в японский ресторанчик «Нанатори», рядом с домом Костиным. Костя возьми и спроси приятеля – вдруг стукает в голову: не попадались ли статейки про выигравших джекпот? Попадались, ответствует Даня. Недавно, месяц примерно назад, печатали подборку. Перевод из «желтого» еженедельника. А зачем тебе? Просто так, интересуюсь. Можешь уточнить, из какого источника брали? Могу. Приятель не забыл, звонит на следующий день: из «Глоб». Дашь журнальчик почитать? Никаких проблем. Подъезжает в редакцию и получает желаемое.

Весь вечер читает. Не потому, что так интересно, скорее поучительно. Двадцатью четырьмя страницами журнал разразился. Каких только историй нет! Более всего поражает, что без малого половина обладателей джекпота не ушла с работы. Как герой Воннегута. Вот в чем загадка… Костя счастливые истории отбрасывает, тут все ясно, его иное интересует. И этого тоже вдосталь. Электрик Фрэнк Капачи двух приятелей-барменов просит купить ему билеты лотереи Powerball, в другом штате продававшиеся. Те шестьдесят миль в Висконсин проезжают и, будучи там по своим делам, покупают Фрэнку пять билетов. Он торжественно обещает: если выиграет, даст обоим по миллиону. При людях в баре, все слышат. И что вы думаете: выигрывает джекпот, на руки 104,3 миллиона! Обещание свое Фрэнк выполняет, дает друзьям по… 10 тысяч. Друзей он, понятно, теряет, те даже в суд на него подают, призвав в свидетели находившихся в баре. Отворачиваются от него многие, кто его знал. Бадди Пост, выигравший 16 миллионов, объектом заговора родного брата становится, требовавшего разделить джекпот. Братец двадцать лет получил, но не сидел по причине СПИДа – судья смилостивился. А от Бадди жена уходит, треть денег он теряет, неудачно купив бизнесы, ну и так далее. «Моя жизнь – сплошной кошмар», – признается. бывший автомеханик Пол Куни: миллионы спускает на стриптизерш, проституток и подруг, после чего теряет жену. На суде по поводу развода любвеобильный Пол заявляет: жена в порыве ревности хотела якобы кое-что ему отрезать, однако на судью сей аргумент не действует и он постановляет разделить между бывшими супругами оставшиеся от выигрыша деньги. Можно баловнем судьбы быть и потерять свободу, как приключается с иммигрантом-албанцем Джозефом Рукай. Был нормальный, усердный работник, по отзывам его босса, но, выиграв 17 миллионов, сходит с круга. Кончается печально: повздорив, убивает любовницу, ее отчима и садится в тюрьму на двадцать лет. Дениз Росси скрывает выигрыш джекпота от мужа, оформляет развод. Обман открывается, половину денег приходится теперь уже экс-супругу вернуть. Билли Боб Харелл, отец троих детей, маниакально жаждет выиграть во что бы то ни стало. И это случается – становится он обладателем 31 миллиона. Тратит их как сумасшедший. Помимо всего, заводит молодую любовницу, дарит ей автомобиль шикарный, драгоценности. А дальше – развод и самоубийство. Роберту Полчеку в двадцать четыре сваливаются семь с половиной миллионов. И тут начинается… «Я чувствую себя так, будто окружен акулами. Люди приятные мне только и думают, как заграбастать мои деньги. Я не знаю, кому верить…» Кончается тем, что поджигает он собственный дорогой дом…

Называют это психиатры «синдром внезапного богатства», резюмирует «Глоб». Такие люди постоянно испытывают чувство вины, отчужденность, страх, неуверенность.

Веселенький вывод, думает Костя, закончив чтение. Значит, не случайно и его одолевают страхи, сомнения, предчувствия, не распирает, как накачиваемый футбольный мяч, безумная радость, эйфория. А ведь он еще и не держал в руках денег; что же будет, когда станет обладателем миллионов? Все нормально будет, пытается успокаивать себя, – ведь он знает, чего опасаться, врасплох его богатство не застанет.

4

В первых числах мая наконец-то из офиса лотереи звонят – ждите письма с вызовом для получения чека. Письмо приходит через три дня. 21 мая надлежит господину Ситникову явиться за выигрышем по адресу: 15 Бивер-стрит.

Костя волнуется, просит дочь сопровождать его. Дина неотразима, в мини-юбке, водолазке, подчеркивающей грудь, и на шпильках. Готова роль виновницы торжества играть наподобие дивы голливудской. Пока идут они по коридору, мужики в открытую пялятся, что американскому учреждению не свойственно. Ну, да здесь атмосфера особая – азарта, страсти, удачи, здесь деньгами огромными пахнет, посему многое можно, дозволено, на что в других местах табу. Выходит, с одеждой дочь не ошиблась, в самую точку попала.

– Ты никому не сказал о выигрыше? – интересуется Дина как бы между прочим.

– Кому я мог сказать?

– Я знаю… Друзьям-приятелям, женщинам. – И глаз косит озорно. У нее прекрасное настроение. Молодая, красивая, сексапильная, а теперь и богатая – о чем еще может мечтать женщина в тридцать шесть?

Костя пока никому не сказал. Листал книжку Ховард и нашел семь советов всезнающей Гейл таким, как он, обладателям джекпота. Два совета особенно в память врезаются: держите в себе новость о выигрыше сколь можно долго и не бойтесь говорить «нет» друзьям и знакомым, идущим к вам с протянутой рукой. Первому совету Костя покамест следует, второй глухой протест вызывает в нем. Слишком категорично звучит. А если друзьям нужны деньги позарез, от этого судьба их зависит – тоже сказать «нет»?

В просторном помещении народу битком, аплодируют, кто-то фотографирует. Вот и соблюдай совет Ховард. Костю не спрашивают, хочет ли он огласки, снимков в газетах. Возражай не возражай, никто и слушать не станет. Это в инструкции оговорено и его подписью заверено.

– Вы, мистер Ситников, второй русский в Нью-Йорке, кто такую сумму выиграл, – доводит до его сведения один из устроителей встречи.

Про первых русских Костя знает, Даня рассказывал: семья из Украины, глава семьи – водитель кар-сервиса (вид такси) бруклинского, говорят, за рулем по сей день – скучно дома сидеть. Прав Воннегут…

Устроители фотокопию чека демонстрируют, громадную, как плакат на первомайской демонстрации в былые годы советские. Опять аплодисменты. Щелкают затворы фотокамер. Улыбайтесь, улыбайтесь, господа, завтра ваши счастливые физиономии украсят полосы нью-йоркских газет. Дина в роль входит, позирует точно заправская модель или кинозвезда. Костя выдавливает из себя натужную улыбку. Тарарам этот раздражает. На чеке-плакате вожделенные цифры значатся: 9 миллионов 300 тысяч. Уже после всех вычетов, включая налоги.

Бокалы с шампанским, улыбки до ушей, поздравления, рукопожатия – умеют американцы чествовать победителей. Однажды в компании докторов, куда случайно попал, до хрипоты Костя спорит с одним чудаком, тот пытается убедить, что нет в Америке понятия «зависть», то есть зависть, конечно, присутствует, однако созидательный носит характер, а не разрушительный, как в России. Завидую успеху другого, хочу добиться того же или большего – мыслит американец. Завидую соседу, что у него дом кирпичный в три этажа, а не развалюха вроде моей, сожгу гада – думает российский житель. Чепуха, чушь собачья! Костя кипятится, зависть изначально не может быть созидательной. Вот и сейчас руку жмут, поздравляют, сами же в душе ненавидят люто – почему этому иммигрантишке повезло, а не мне?..

Из дневника Ситникова

Странную теорию по поводу зависти развил Даня. Отнюдь не парадоксалист он, суждения его скорее прогнозируемы, нежели неожиданны, но тут, признаться, удивил. Смерть всех уравнивает, поэтому он никогда никому не завидует, кроме гениев. В писательстве, скажем. Ущербная философия слабых духом, робкое утешение? Возможно. Хотя он, Даня, к слабым духом себя не относит. Впрочем, кто знает, каков наш дух, пока проверка настоящая не наступит… И все же зависть его стороной обходит, как имеет он смелость утверждать. Старается Даня не думать о смерти, ибо нет ничего опаснее и разрушительнее, однако глядит на сытых, самодовольных, купающихся в злате победителей, удачников, баловней фортуны – и как слабый удар током: все рано или поздно кончится, уйдет, исчезнет, сгинет, канет в Лету. Не может быть зависти к преходящему. И дальше рассуждает о том, что смерть есть абсолютный нравственный критерий, без которого невозможна оценка того, что же такое жизнь. Экклезиаста наизусть шпарит: «И увидел я весь труд и все усердие, что они – зависть людей, это тоже суета и утомление духа…» Такая вот недоуменная игра Даниного воображения.

Как к теории этой относиться, толком не знаю. Смерть как мерило всего сущего… И зло, и мудрость вековечная одним обусловлены – страхом смерти, в сердце человеческом живущим. Произрастает страх из-за невозможности примириться с забвением, что уйдешь ты бесследно: тело твое, мысли твои, чувства твои – ничто не оставит следа в мире и в потомках.

В чем-то прав Даня, однако нет людей, лишенных зависти. Делают вид, что не завидуют, а самих жаба при виде чужого успеха душит. Так вот, теперь мне будут завидовать, а не я кому-то. Вполне устраивает.

На утро в «Дейли ньюс» и «Нью-Йорк пост» появляются снимки Кости и Дины на фоне чека-плаката. Будьте вы неладны, ребята-репортеры, что теперь друзьям говорить, почему скрывал сей факт замечательный? Потому и скрывал, что не хотел дружбу подвергать испытанию – чужой пережить успех, даже и близкого человека, не каждому дано.

Накануне, сразу после окончания церемонии, чтоб ей провалиться, кладет Костя чек в свой банк. Вздрагивает, выпученные глаза кассирши увидев.

– О мой Бог, вы выиграли джекпот?! Теперь у вас вся жизнь изменится! Счастливец! – а у самой такой же взгляд завидущий и ненавидящий, как у тех в офисе лотереи.

Дома телефон разрывается. Костя трубку не берет, слушать предпочитает поздравления на автоответчике. Не берет трубку и когда слышит голоса друга-редактора и Маши. И он, и она вполне искренне рады за него. По крайней мере Косте так кажется. Нельзя же всех подозревать в черной зависти (впрочем, никакой нет уверенности, что существует белая зависть), иначе жить будет трудно. А кто сказал, что жить отныне будет легко? – ловит себя на странной мысли. Даня, правда, подъелдыкивает: «Теперь я понимаю, зачем тебе «Глоб» понадобился. Примеряешь чужие судьбы на свою? Правильно. И вообще, могила парень, с тобой в разведку идти можно…» С легкой обидой говорит: ведь и в самом деле другу-то мог Костя заранее объявить? Однако – не объявил.

Увольняется Костя на следующий день легко на удивление, обыденно-просто. Ни Бен, ни доктор газет, видать, не читают, посему избавлен Костя от фальшивой радости с их стороны и ненужных расспросов. Остальным в госпитале нет до него дела, и ему до них. Да толком и не знают они Костю, фамилию его мало кто назовет. Кучу бумаг подписывает, последний чек в конверте получает, прощальный ланч устраивает для сотрудников отдела – и все, больше он не технолог по радиоизотопной медицине. Отныне и во веки веков. Не можешь заниматься любимым делом, полюби то, чем занимаешься. Костя не полюбил, но совесть его чиста – работал хорошо и надежно, не в чем упрекнуть себя. Почему же осадок в душе, щепотка грусти и капелька сожаления при виде всех этих ампул, шприцов, капсул, источников кобальта, камер, к которым больше не прикоснутся его руки? Ну да, годы провел среди полезной, возможно, целительной дребедени, можно сказать, сроднился, теперь вот прощается навсегда. Оттого чуточку грусти и сожаления. Нет, не только оттого. «Работа – последнее прибежище тех, кто больше ничего не умеет». Кажется, Оскар Уайльд. Что умеет он, Костя Ситников? Доказать должен самому себе. Впрочем, бездельничать – отличное занятие, но сколько же по этой части конкурентов!

Перед тем как уехать из госпиталя, в третьем часу, звонит Элле. Знает или не знает? Не поздравляла по телефону. Скорее всего, не прочла в газетах. В суете вчерашней не позвонил ей. Непростительная оплошность. Сегодня вечером приглашу поужинать и обо всем поговорю. Встречаются в лобби у выхода. Отводит ее в сторонку на глазах у всех, впервые не таясь. Следует за ним без возражений. Значит, осведомлена, иначе бы поинтересовалась по поводу конспирации: что, отменяется?

– Эллочка, я выиграл в лотерею, – не раздумывая, с места в карьер, чтобы побороть неловкость. – Большие миллионы.

– Мне это известно, – смотрит отстраненно, как бы и не на Костю. – К сожалению, не от тебя, а из газеты. Видимо, у тебя имелись основания не говорить. Ведь этим только с близкими делятся.

– Нет, Эллочка, не то. Я сказал бы непременно, когда чек получил бы. Не хотел прежде времени, – торопится с объяснением, сам чувствуя его шаткость.

– Вот откуда дорогой подарок, – колет напоминанием. – Я-то терялась в догадках. Ты ведь не очень щедр… был, – колет снова, намеренно зло. – Новая жизнь у тебя начинается. С работы, небось, уйдешь…

– Уже ушел. Сегодня.

Вот видишь… И опять я узнаю последняя. И меня бросишь, как работу. Зачем тебе пятидесятилетняя, не очень красивая баба. Молодую найдешь, свеженькую. Вроде Маши. А может, она вернется. В общем, гуд лак (удачи), Костя. Будь счастлив, если получится. Американцы говорят: если бы счастье можно было купить, кто смог бы дать за него полную цену? – И направляется к лифту оскорбленной походкой.

…Странно, непривычно не вставать спозаранок, не варить кашу, не мчаться на работу. Воистину, праздный человек есть корова, поедающая время, как жвачку. Набраться терпения: все самое важное и значительное в Костиной жизни лишь начинается. Но разве Костя бездельничает? День-деньской занят: связывается с риелторами, подыскивающими жилье ему в Манхэттене (только там, и нигде больше, решает окончательно), знакомый владелец дачи в Поконо помогает с приобретением дома по соседству. Костя договаривается о покупке «BMW» последней модели. И страховку медицинскую оформляет – «амбрелла» называется, зонтик. Покрывает любые заболевания, сколь угодно долгое пребывание в госпитале, лекарства. Дорогущая, под тысячу ежемесячно, он ведь в зоне риска, учитывая бэйпасы. Позволить может себе иметь амбреллу. Он все может себе позволить. Дел, короче, невпроворот. А что не встает без пяти шесть – так нужда отпала.

И еще одно занятие удовольствие доставляет и одновременно сомнения рождает – список составлять тех, кому он деньгами поможет. Готов на это до полумиллиона пожертвовать. Начинает вписывать в блокнот имена близких друзей и останавливается. Почему эти, а не другие? Понятно – по степени близости Кости к ним. В конце концов, он же дарит, жертвует, ему и определять. Правильно. Почему одному такая сумма, а другому в два раза меньше? И этому находит Костя объяснение: в зависимости от их достатка. Главное, он не милостыню подает. В сущности, милостыня – просто деньги свои раздавать, быть добрым, щедрым. Но кто сказал, что твои это, Костя, деньги? Разве не высшая сила слепо или зряче – сие значения не имеет – выбрала тебя и сверх меры одарила? Следовательно, доверено тебе потратить деньги на тех, кто нуждается, а не просто раздать первым встречным-поперечным. Он и не раздает. Значит, поступает верно.

Из дневника Ситникова

Когда-то читанная, мудрость запомнилась, кажется, еврейская (почему-то понятию мудрости чаще всего уточнение соответствует— еврейская; ну, еще китайская, индийская, и редко-редко сочетание встретишь – русская, или американская, или немецкая мудрость). Так вот, значение милосердия двоякое. Милость предполагает: тот, кто получает ее, не имеет права на этот дар, а дающий вовсе не обязан что-либо давать, он дает лишь от своих щедрот, по благорасположению сердца. Это – скорее добродетель, нежели долг. Милость означать может и иное – справедливость. Человек дает, ибо в этом его долг состоит. Человек должен помогать тем, кто в этом нуждается. Всем, чем он владеет, он владеет не потому, что заслужил или имеет на это право. Все, чем он обладает, доверено ему высшей силой, Богом. И одно из условий такого доверия: отмеченный благодатью обязан помогать тем, кто в этом нуждается.

Философствуя таким образом, не испытывает Костя, однако, облегчения. Хорошо, благодетельствует он по воле сердца или по долгу – какая, в сущности, разница, если отбросить мудрствование. В том и в другом случае может столкнуться совсем не с тем, что ожидает. Ясное дело, не нужны ему сумасшедшие объятия, слезы благодарности – избави господи, от таких проявлений, когда сквозь землю готов будет провалиться от стыда. Однако глубоко запрятанные злоба и ненависть тоже не нужны – не для этого же все затевается. Один вдруг прознает, что другому на десять тысяч больше обломилось, и начнется: по какому праву, за какие заслуги? Виноват окажется он, Костя, наивный дурачок, пустым и неблагодарным занятием решивший жизнь себе скрасить. Можно подумать, он не превратится в счастливого, пока не сделает несчастными десяток друзей, раздав им деньги… Но и в здоровенную кормилицу, собственную грудь сосущую у колыбели голодного дитяти, превращаться неохота и скучно. Про кормилицу у незабвенного Козьмы обронено, к месту вспомнилось. Так что же, в конце концов, делать? Силлогизм получается. Где третий, правильный вывод?

В один момент Костя махом отбрасывает сомнения, прекращает изнурительное раскладывание по полочкам «за» и «против». Хватит! Надоело, устал. В конце концов, он дарит деньги или взаймы берет?! Будет как будет, и полно изводить себя. В течение нескольких минут записывает на выдранном из блокнота листочке восемь имен и прячет листочек в портмоне. Точка!

В списке одного-единственного имени не хватает. Маша. Все чаще Костя думает о ней. Острая фаза уступает место хронической, менее болезненной, однако постоянно присутствующей. Чуть отлегло от сердца или ему кажется? В вихревой суете последних месяцев Маша на задний план отодвигается, но, едва Костя в себя приходит, вновь рядом оказывается, будто и не исчезает. Величайшая несправедливость в том, что джекпот выпал с опозданием в несколько месяцев. Неотвязно преследует его мысль, баюкает, тешит, ублажает себя Костя надеждой несбывшейся: тогда Маша осталась бы с ним. И дом был бы куплен – уже на всю семью, включая дочек ее, и дача, и прочее. Неужто все дело в деньгах проклятых?! Ведь она не любила меня, размышляет Костя, иначе не ушла бы так легко и без сожаления. Застрявшее, как кость в горле, сослагательное «бы» из себя выводит, будоражит, мучает. Кто знает, в деньгах ли дело и что случилось бы тогда. Никто не знает. И – мимо об этом, как классик говаривал.

Будучи в Манхэттене, осматривает очередную предлагаемую квартиру, а после обходит, точнее, объезжает богатые ювелирные магазины. Почти ничего не смысля в драгоценностях, тем не менее пробует выбрать то, что понравится Маше. И ни на чем остановиться не может. Вместе бы приехать, чтобы сама выбрала (опять «бы» навязчивое). Невозможно, нет, наверняка откажется. Врасплох надо, внезапно, сюрпризом. Тогда отказаться не сможет. Хотя есть сомнения – уж больно подарок рискованный с учетом ее положения. Не хочется думать об этом: как будет, так будет.

Последний магазин – «Тиффани» на Пятой авеню и 57-й улице, рядом с «Трамп Тауэр», если уж здесь не купит, то… Квадратный зал, стены в панелях деревянных под орех. Товар на прилавках под стеклом. Продавщицы в строгом черном, только блузки разные, без всяких табличек с именами. Все обезличено. Основная продажа – на первом этаже. Есть еще мезонин и этажи выше, на втором кольца обручальные, но Косте туда не надо, у Маши кольцо такое, увы, уже есть. Долго примеряется то к одному, то к другому: колье, кулоны, серьги, броши, подвески и прочие финтифлюшки. Расспрашивает продавщицу-китаянку, та сама любезность, подробно объясняет, что к чему, почему это колье дороже, сколько бриллиантов и какие караты вот в этом гарнитуре – кольцо и серьги… Доверюсь своему вкусу, решает Костя, в конце концов, это мой подарок. И цена должна быть приличная – не продешевить. И сигнал «стоп» – кажется, то, что нужно. Кулон с бриллиантами… Изящный, в форме сердца. И стоит подходяще – семьдесят пять тысяч. Беру.

Расплачивается Костя кредиткой, на которой сто тысяч теперь. Столько имеет право тратить. Едва джекпот выигрывает, десятки предложений банков о сумасшедших кредитных линиях посыпались – диву Костя дается, откуда о миллионах его прознали. Не из газет же. Адрес его, оказывается, всем этим банкам известен. Давно пора удивляться перестать: номера телефонов, сошиал секьюрити, адреса и прочие сведения конфиденциальные продаются в Америке как товар – оптом и в розницу. Он и раньше еженедельно находил в ящике почтовом предложения всевозможные: получить дополнительный телефонный сервис, застраховать свою жизнь, купить музыкальные диски, съездить в круизы на Багамы, в Акапулько или Канкун и много чего еще, а иногда его объявляли победителем лотереи или обладателем приза тотализатора. Прочитывал содержимое красивых дорогих конвертов – и в мусорное ведро. Не верил зазывам, призывам и посулам; тут Костя ухо востро держал, знал твердо – непременно надуют, как не раз с его знакомыми происходило и пару раз с ним, на заре жизни его иммигрантской. А уж по части лотерей и тотализаторов-«свипстейкс» и вовсе был непреклонен – даже не читая в мусор.

Докторица-индуска из госпиталя однажды огорчением поделилась. Пришло ей уведомление о выигрыше катера. Размеры внушительные. Докторица на радостях стоянку арендовала, запланировала путешествие морское с семьей. Отправила по просьбе устроителей лотереи чек на двести пятьдесят баксов и ждать стала. Вскоре посылка пришла. Вскрыла – действительно, катер, только маленький, модель. Бросилась еще раз читать злополучное письмо-уведомление. В самом низу, крохотными буковками – в лупу надо разглядывать – слова о том, что выиграла она копию катера в масштабе один к тысяче. Впору в ванне запускать. Копия от силы полтинник стоит. И жаловаться некому: читала ведь письмо, согласилась выигрыш принять – теперь на себя пеняй.

Так вот, сейчас письма с предложениями разными буквально забивают ячейку в боксе почтовом. Как с цепи сорвались желающие на Косте-миллионере заработать. Просто ужас. Выбирает Костя из всех новых кредиток «Голд Мастеркард» на сто тысяч, которую его банк предложил; он такой же кредиткой три года пользуется, правда, на порядок меньшей суммой. Отношения с банком давние, проверенные, потому и отдает Костя ему предпочтение.

Оформляют покупку долго, красиво, китаянка менеджера зовет, тот нахваливает кулон, тем самым ненавязчиво комплимент вкусу покупателя делает. «Ваша жена будет очарована!» – расточает казенный восторг. Колье в зеленую фирменную коробочку упаковывают, красной ленточкой перевязывают, в пакетик «Тиффани» укладывают, и под лучезарные улыбки продавщицы и менеджера покидает Костя магазин.

Назавтра звонит Маше на работу. Та по своему обыкновению не отзывается. Оставляет сообщение на биппере. Через полчаса знакомый до спазма голос слышит, ее непередаваемое, теплое, искреннее, без наигрыша радостное: «Хай!» Костя с ходу, без непременного «как живешь?» и прочего, приглашает к себе, заинтриговав – ждет Машу сюрприз.

Это их третий после Костиного выигрыша разговор. Первый получился коротким: сплошные Машины ахи, искренние, неподдельные (так, во всяком случае, почудилось), и естественное, напрашивающееся – как распорядится деньгами, куда и с кем направится в кругосветку. Маша акцентирует именно эту часть расспросов: уже давненько врозь, и тем не менее интересует ее, с кем бывший любовник время проводит. В ответ— непроизвольное щеголяние открывшимися возможностями. Сам удивился, как вырывается. Про возможное путешествие умалчивает – ехать-то не с кем. Маше знать сие не обязательно, не то жалеть начнет и о себе возомнит невесть что: ушла – и, выходит, свет померк в душе Костиной. А ведь и впрямь померк, сколь бы себя в обратном ни убеждал.

Вторая беседа по телефону несколько иной вышла – Маша преимущественно о себе рассказывала. Костя намеренно ни о чем таком не спрашивал – отсек для себя Машино замужество, как отсекают пораженный болезнью орган. Маша болела, покрылась сыпью, жуткая аллергия («на мужа», единственно позволил себе пошутить на запретную тему, и Маша неосудительно хмыкнула). На работу не ходит, и вообще, работать скучно. Новый мотив – прежде от нее такого не слышал. «Конечно, скучно, – ерничал, – никто больше не кадрится, не объясняется в любви». – «Точно, меня почему-то боятся, мужики в моем присутствии не шутят, анекдоты не травят, как бывалоча». – «Чему ты удивляешься? Ты же теперь в ином положении…»

– А какой сюрприз? – пытается выведать по-бабьи наивно. Приедешь – увидишь.

Обещает заехать послезавтра. И точно, в означенное время сигнал домофона, Костя нажимает кнопку, приоткрывает входную дверь – через минуту Маша быстрым шагом, с новой, независимой улыбкой входит в квартиру.

На столе в кухне «Хванчкара», сыр «грувер», клубника, малина, виноград – как прежде, как было всегда в часы ее нечастых и, может, еще и потому столь желанных посещений. Сколько же они не виделись? Месяцев пять – и вечность целую.

– Жарко, – Маша вытирает салфеткой лоб. – Начало июня, и уже пекло. Дай попить холодненького.

– Каким временем ты располагаешь? – наливает сок и спрашивает делово, исчерпывающе ясно, закрепляя теперешние правила их отношений. Собственно, никаких отношений быть не может – просто встреча двух некогда близких людей.

– Часа полтора.

Маша посвежела, обычно слегка отечные поддужья глаз разровнялись, никакого намека на недавнюю аллергию. Выпивает треть бокала, закусывает сыром («…ммм… – жмурится от удовольствия, – вкуснятина, спасибо, что не забыл, купил мой любимый…») и достает сигарету.

– Ну, ричмэн (богач), как живешь? Я за тебя так рада, просто фантастика. Работать, небось, больше не будешь?

– Смотря что понимать под работой.

– Когда в Манхэттен переезжаешь? Не забудь на новоселье пригласить.

– Всенепременно. С мужем или одну?

Ради такого случая возьму увольнительную. Что на личном фронте? Бабы теперь косяками пойдут, молодые, ноги от подмышек.

– Наверное, пойдут, – нарочно не спорит Костя.

– Опасайся. Им не ты нужен будешь, а миллионы твои. Не вляпайся в историю.

– Спасибо за предупреждение. А деньги… деньги всем нужны, и все на них падки. Выиграй я раньше…

– И что?

А то. Пошла бы за меня как миленькая, – вырывается невзначай. Сам вздрагивает от неожиданности.

– Ты же мне никогда не предлагал! – изумлена Костиной откровенностью.

– Предложил бы. Помнишь, что ты мне однажды сказала, когда зашел разговор о браке? «Если я скажу матери, что хочу за тебя замуж, она инфаркт схватит. Вы же с ней почти ровесники».

– Во-первых, разговор тот несерьезный был, треп обыкновенный. А во-вторых, возраст мужчины для меня не играл и не играет роли.

– А что играет?

– Любовь, наверное, – глубоко затягивается дымом. Правильно, любовь. Ты меня не любила, я для тебя громоотводом был. Чуть что случалось, ты ко мне, поплакаться в жилетку.

– Ты для чего меня пригласил? Нотации читать? – Маша злится, давится дымом, кашляет. – Опять старую шарманку заводишь. Громоотвод… Что ты понимаешь… Мне скучно было со всеми мужчинами, они только рот открывали, а меня тоска зеленая охватывала. Со всеми, кроме тебя. И ни за кого из русских поэтому я замуж бы не пошла. Потому что был ты.

– А с американцем весело? О чем ты с ним говорить можешь?

– Со Стивом по-другому. Совсем иное, непохожее. К тому же он парень глубокий, начитанный.

– Начитанный, а о Пушкине до знакомства с тобой и не слыхивал. Сама рассказывала.

– Оставим его в покое, – уже спокойнее, мягче. – У меня есть семья, это главное, есть муж, который меня обожает. Даже чересчур. Я думала, никогда замуж не выйду, так и буду любовников менять, пока не постарею. Мне очень повезло, пойми. Но… Если откровенно, не хватает русской речи, общения с тобой.

– Прости, больше об этом не буду. Сам не знаю, что несу. – Костя целует Машу в щеку. – Давно тебя не видел, вспомнилось, схватило, – примирительным тоном. – Богатым быть, Машенька, наверное, нелегко. Дело не только в соблазнах. Стал я опасливым, на машине езжу сверхосторожно, лишний раз не перестраиваюсь, улицу с оглядкой перехожу, туда-сюда головой верчу. Подозрительным становлюсь. Бабы… У меня ведь никого, – решает признаться. – Желания нет знакомиться. Тебя трудно кем-либо заместить… Я хочу, Машенька, в знак того, что у нас было с тобой, в память того недолгого замечательного времени преподнести… черт, слово какое-то протокольное, холодное… просто подарить вот эту штучку… – Идет в спальню, достает из шкафа зеленую коробочку с красной лентой и возвращается в кухню.

Маша берет футляр так, как если бы в руках у нее оказался предмет, начиненный ртутью, которая вмиг может разлиться и которую потом не собрать. Открывает и застывает в немом изумлении. Кулон и вправду восхитительно смотрится.

– Это – мне?! – в замешательстве. – Ты с ума сошел! Это же бриллианты, примеряет на себя, убегает в спальню к зеркалу, возвращается в возбуждении. – Да, бриллианты… – словно не веря себе. – Безумно красиво. И дорого, наверное. Семьдесят пять тысяч! – видит цифры на бирке и ахает. – Нет, я не могу взять!

– Почему? Дарю от чистого сердца, ты же знаешь.

– Знаю, конечно, знаю. Это же безумие! Не возьму, – снимает и отодвигает на край стола.

– Не возьмешь, потому что слишком дорого? Но для меня вовсе не дорого, я же миллионер. Ты забыла?

– Что я мужу скажу? Что мне кулон этот бывший любовник подарил? – Берет со стола и приближает к глазам. – Боже, какая красота… немыслимая…

– Ничего не надо говорить. Спрячешь у себя в шкатулке какой-нибудь или не знаю где, при случае наденешь, и все.

– Стив знает – у меня никаких дорогих украшений нет. Откуда им взяться? Он видит, что обычно ношу. И вдруг – кулон за семьдесят пять. С ума сойти!

– Скажешь мужу – это не настоящие бриллианты, а подделка. Цирконий.

– Он, по-твоему, пальцем деланный? – произносит в обычной грубовато-простецкой манере, окончательно придя в себя. – Он очень ревнивый, как всякий по уши влюбленный. Возьмет втихаря и проверит у любого ювелира. Хороша же я буду…

– Что же, мне его назад нести?! – взвивается Костя.

– Не знаю… Пускай лежит у тебя. Подаришь какой-нибудь новой пассии, – и допивает бокал.

Молчат. Костя зло ходит по кухне, Маша сидит нога на ногу, безудержно курит. Нелепейшая ситуация, и ведь права Маша – о последствиях раньше надо было думать… У богатых мысли совершенно в ином направлении работают, язвит он по своему поводу.

– Придумал! – осеняет Костю. – Сними бокс в банке и положи кулон на хранение. Может, продашь потом, девчонкам на колледж пойдет, чтобы займы не брать.

Маша не спорит, сраженная Костиной логикой. В самом деле, вариант единственный.

– А носить начнешь, когда разведешься, – не вытерпливает под конец.

– Типун тебе на язык, – чмокает его в щеку.

Обнять, прижать к себе, слиться в долгом, протяжном поцелуе, и тогда… тогда короткие, как глоток, и жгучие, как ожог, минуты соития, задышливый крик-стон, из потаенной глуби поднимающийся, нарастающий – все как обычно. Нет, все будет уже по-другому. Даже в сладостный миг маленькой смерти не ощутит он прежнего, уносящего ввысь восторга, желания раствориться в трепещущем Машином теле или, наоборот, вобрать его в себя. Если это произойдет – то как жест благодарности, не более, признательности женской, ничего не стоящей – словно зубы почистить, а душой и мыслями далеко-далеко Маша, в новом своем мирке, куда Косте ход закрыт. И не будет после близости с ней опустошения, радости и грусти одновременно, а наступит совсем иное…

Из дневника Ситникова

В браке ты либо прав, либо счастлив, как сказала однажды на Динином дне рождения ее подруга. Поразился точности определения.

В обществе, обуянном жаждой приобретательства, и любовь неким образом оказывается зараженной импульсом власти и силы, – цитирую Лернера слово в слово. Это как бы две окружности пересеклись: отношение американцев к деньгам и успеху связано с их отношением к любви. Неизбежна связь такая в обществе, где материальный успех и успех в любви равным образом доблестью считаются. Сознательно или нет, американец переносит в эротическую сферу стимулы сферы экономической.

Брак – партнерство, где каждый – личность со своими правами. Зиждется такой добровольный союз в значительной мере на сексуальном соответствии. Такое соответствие американцы считают решающим фактором в любви и самовыражении личности. Нет его, и союз, как правило, распадается.

Дженнифер Лопес настаивала, чтобы в брачном контракте с Беном Аффлеком записано было: секс не менее четырех дней в неделю. Калькуляция. Может, потому и не состоялся их брак, что бедный Бен испугался: вдруг не справится… Дивная все-таки страна Америка…

Дано мне расставанье ощутить.

В чем суть его, теперь мне стало ясно:

злой мрак объемлет то, что так прекрасно,

чтоб ярче оттенить – и поглотить.

Я беззащитен был в минуты эти,

меня позвали, бросили; одно

мне виделось – все женщины на свете

как бы слились в то белое пятно.

Оно кивало уж не мне, мелькнуло

совсем вдали, мелькало без конца —

иль это только ветка деревца,

с которого кукушка вдруг вспорхнула?

На передачу денег отводит Костя себе неделю. Англия и Россия – потом, а пока звонит бывшей герлфренд, Леониду и редактору и назначает встречи. По весьма спешному делу, объясняет. С Эллой – в Манхэттене (та наотрез отказывается приехать к нему домой), в Квинс отправится сам, с Даней уговаривается увидеться вечером того же дня на Брайтоне.

Встречи похожие выходят, с той лишь разницей, что бывшую герлфренд долго уговаривать приходится, чуть ли перед ней не пластаться. Видятся они в полдень в пятницу – у Эллы отгул – в Гринвич-Вилледж, у «Анжелики», раньше часто бегали в киношку эту. Жара несусветная, тридцать четыре по Цельсию, и влажность высокая. Заскакивают в кафе на Бликер-стрит, столики наружу выставлены, предпочитают сесть внутри, где кондиционеры. Костя пиво заказывает, Элла воду и капуччино.

– Ну, как живешь? – Костя старается голосу придать максимально теплый окрас. Элла неважно выглядит, постарела, вокруг рта новые бороздки. Или он раньше не замечал?

От Эллы его ощупывающий взгляд не укрывается.

– Живу хорошо, – и нарочито долго воду пьет – не пьет, а держит у рта высокий стакан. Прикрывает как бы. Критичнее женщины к себе самой никто не относится.

– С кем живешь? – ломает барьер отчужденности. Все ж таки знакомы не один год, были любовниками, к чему разные цирлих-манирлих.

Элла глаза опускает. Так и не научилась не смущаться прямых, наглых вопросов. Раньше Костя этим не злоупотреблял, сейчас нарочно несвойственную ему роль играет. Молчит Элла, упорно уставилась на пенную шапку кофейной чашки. Ей всегда не хватало живости, искрометности мысли, юморного начала. Спокойная, основательная, правильная, домашняя. Кому-то хорошей женой была бы. Лишь однажды вспылила, вышла из себя, когда узнала о выигрыше Костином с опозданием в месяц.

– И чего взбеленилась тогда? – возвращается Костя к последнему их разговору. – Ну, не сказал. Не мог раньше времени, пойми…

– Давай оставим это, – меняются у Эллы глаза, как льдинки острые становятся. Теперь уже Костя не выдерживает и взгляд уводит.

Еще минут десять треп ни о чем, Костя о госпитале спрашивает, хотя вовсе неинтересно ему знать, что на его место бабу какую-то взяли, Бен с ней, говорят, не ладит, по-прежнему дремлет на работе, а в общем – сплошная скука. Элла ни единого вопроса не задает о Костиной жизни новой. Неинтересно или вид делает, фасон держит? Костя тоже молчит. Еще десять минут. Элла, похоже, не спешит. Догадывается, что не просто так вызвал ее. Что ж, пора объявлять. И он коротко, буднично, словно о совсем не значащем: у него, как известно, есть деньги, большие деньги, хочет помочь друзьям, близким по духу людям, к коим причисляет Эллу. И поэтому…

По вмиг оттаявшим, блеснувшим льдинкам чувствует – Элла ждала этого, не денег, собственно, а участия, внимания, однако станет отказываться. Непременно станет. Еще составляя список, решил Костя – не совать конверты с чеками или с наличностью, не ставить в неловкое положение людей. Ему бы конверт такой сунули – он бы, наверное, не взял. По крайней мере сразу не взял бы. Всем троим, с кем встретиться условился, Элле, Лене и редактору, он взносы на квартиры внесет, о которых те мечтают, и налоги на себя возьмет, которые их платить заставят за такие подарки. Он знает, какие это должны быть квартиры, не раз обсуждали. Взносы не мелочные, минимум три четверти стоимости. Едва говорит об этом, Элла на спинку стула откидывается с видом чуть ли не победительницы:

– Спасибо, что не забыл обо мне среди всех твоих друзей и подруг. Тронута до глубины души. Однако не могу принять столь щедрый дар.

К отказу в самом начале готов Костя, предвидел. Нормально, понятно по-человечески. Но чтобы в такой форме, с ехидством таким, даже злорадством… Неужто так сильно ранил ее самолюбие тем, что не открылся с джекпотом? Ладно, придется уговаривать.

– Почему не можешь? Я же от чистого сердца.

– Я тебе уже никто. Ты столько времени не звонил. Будто и нет меня. Чужая. Чужим такие подарки не делают.

Начинает объяснять, что не чужая, что так сложилось, не надо обижаться и, вообще, стоит ли обращать внимание на сущую ерунду: подумаешь, не сообщил вовремя о выигрыше… Так он никому не сообщил. Элла качает головой: нет, не ерунда, и не в выигрыше дело – чувствовала, что не любит ее Костя, просто устраивала его до поры до времени, а нынче не нужна. Хочет откупиться, чтобы в собственных глазах возвыситься – дескать, добрый человек, щедрый, никого не забыл, не обделил.

Спокойнее, спокойнее. Не психуй. Знает за собой Костя грех – мигом вскипать, в неистовство приходить и столь же быстро остывать. Следствие высокого давления. Гипертоники все такие. После операции следит за давлением, таблетки пьет, сейчас, в эти секунды, оно, скорее всего, в норме. Значит, обуздай себя.

– Ты же нарочно поссорилась со мной, униженной и оскорбленной себя представила. Вот гад какой, утаил выигрыш.

– Если бы ты хотел меня вернуть, позвонил бы. Я бы, наверное, приняла извинения, и все осталось бы по-прежнему. А ты – в кусты. Воспользовался моментом. Конечно, ты богат, нужна я тебе как прыщ на мягком месте.

Вот так, Костя, начинается тобой задуманное. Пожинай плоды. А ты рассуждаешь о высоких материях, философию разводишь: добродетель, благорасположение сердца, милость, долг… Оказывается, куда все проще. Неужто и остальные так же, как Элла? Набраться решимости, сказать: «Что ж, моя дорогая, раз мы с тобой совсем чужие, а у чужих и в самом деле дорогие подарки не берут, то позволь взять свое предложение назад», встать и уйти. Но так – совсем убить дуреху эту. Во многом она права, но как объяснить, что их не любовь связывала, а одиночество? Терпение, Костя, терпение.

Потом, когда они наконец договорятся (едва ли не в одолжение ему), что Элла начнет искать в Бруклине квартиру с одной спальней, а Костя оплатит семьдесят процентов стоимости жилья – чертова бухгалтерия, напрочь убившая суть дарения; после того, как Костя зауважает себя: не сорвался, хотя несколько раз был близок к этому, потом, спустя час, когда уже подъезжает к шестиэтажному буро-красному кирпичному дому Лени, – он ловит себя на нехорошей мысли, что бывшая подруга вызывает в нем отныне лишь стойкое отчуждение. Наверное, сходные чувства и она питает к нему. Тогда зачем все это? Какой к дьяволу долг?! Перед кем?!

Леня встречает его всегдашней сумрачной улыбкой и накрытым столом с неизменной бутылкой чистого, без смородиновых, клюквенных и иных добавок, «Абсолюта». Жена Лени чужих детей нянчит, не раньше семи придет, времени наговориться навалом.

Леня наливает себе и Косте, чокается, предлагает за встречу выпить – редко видятся нынче, и, конечно, за Костину удачу: по мановению какой-то там палочки волшебной стать миллионером каждый бы захотел. Костя пригубливает, он за рулем, Леня выпивает залпом и, так же сумрачно улыбаясь, закусывает малосольным огурцом.

Все годы иммиграции Леня в депрессии, то усиливается она, то ослабевает, но в нем присутствует, как вирус, постоянные рецидивы болезни дающий. Знакомы и дружат они четверть века, встретились случайно на пьянке у знаменитого хирурга-кардиолога, Костя о нем фильм делал, а Леня дачу ему строил. Строители в Москве, особенно начальники средней руки, доступ имевшие к дефицитным материалам, припеваючи жили; во всяком случае, Косте и не снился такой достаток, какой был у Лени. Отличался же Леня от своих собратьев тем, что интересовался искусством. В знакомых его режиссеры со звучными фамилиями ходили, артисты, писатели – всем от него чего-нибудь да требовалось. Леня на всех премьерах присутствовал в Театре на Таганке, вхож был в Дома кино и литераторов, словом, знал многих и многие его знали.

Особо ценил его Костя за два качества: верность дружбе и данному слову. Дружба для Лени святым понятием была, и этого же он от других требовал. Его часто третейским судьей выбирали. В этом отношении давал он Косте поучительные примеры. Ежели у друзей семейные ссоры возникали, кого-то обходили в очереди на жилье или кто-то попросту залетал на бабах, шли к Лене. Он обладал редким даром улаживать конфликты, находить компромиссы; используя обширные связи, порой невозможное творил, не существовало Для него крепостей, которые взять было нельзя – для друзей и для себя, конечно. Словом, свой в доску парень. Но обидчивый и упрямый, это за ним водилось.

Иногда заносило Леню. Ни с того ни с сего. Костя рассорился с ним и долго не разговаривал из-за сущей ерунды. Приехал в гости знакомый венгр, директор санатория на Балатоне, один из героев сценария Костиного о здравницах соцлагеря. У Лени сабантуй намечался по случаю дня рождения. Попросил Костя разрешения прийти с Шандором – девать его в противном случае было некуда, не сидеть же бедному мадьяру одному в квартире без хозяев. Леня ни с того ни с сего залупился – «не желаю видеть никаких венгров». Прямо-таки с глузду съехал. Нет – и все. Костя на день рождения не пошел. Помирились только через год. Почему-то вспомнилось сейчас, без всякого повода; так иногда выплывают из забытья давно прощенные обиды.

Совсем не похож на себя прежнего его друг… Жизнь на вспомоществовании – SSI, талоны на питание – фудстемпы; жилье внаем (очередь на льготную 8-ю программу ползет как черепаха, еще лет пять ждать, не меньше) съедает почти все получаемые от государства деньги – тысячу на двоих с женой. Потому и подрабатывает жена няней. Платят копейки – восемь долларов в час. Хорошо, есть заначка – перед отъездом в девяносто четвертом продал Леня шикарную квартиру на Малой Бронной, дачу в Красной Пахре, две машины, выручил приличную сумму. Перевел доллары в Америку, сын положил в банковский сейф, забирает Леня оттуда по четыре-пять тысяч раз в полгода, иначе бы в нищете пребывал. А дела, достойного занятия нет. Старше он Кости на семь лет. Английский выучить, хоть самую малость, не смог. На работу, естественно, не устроился. Бизнес с Россией не заладился. Надо было уезжать в Москву, жить там по полгода безвыездно, тогда, глядишь, на старых связях, как на дрожжах, что-то бы взошло. Жена заупрямилась, не захотела – тут сын, внучка, ради них и сорвались с места насиженного. Один ехать Леня не решился, за что корит себя и ест поедом жену.

И – влетел в депрессию, как здесь говорят. Сидит на прозаке. Пить нельзя, принимая лекарство, а он пьет, ежедневно, по словам жены. И на глазах в старика превращается – брюзгливого, всем недовольного. Ложится в три ночи, встает к полудню, и так постоянно. Одна отрада – чтение. Но и оно, по его признанию, надоедает.

После трех Леней выпитых рюмок разговор становится рыхлым, маловнятным. Леня заметно хмелеет, подолгу тосты мусолит, а без них принципиально не пьет, без конца повторяется, запинается. Костя жалеет, что сразу не раскрывает то, ради чего приехал. Сейчас, кажется, уже поздно. Леня зацикливается на Костином выигрыше, и его несет.

– Родственники, приятели – они как шакалы на тебя бросятся: дай, дай, дай! А мне от тебя ничего не нужно. У меня бабки есть. Убавляются, но пока хватает. Ты – гигант. Выиграл миллионы, надо же! Заживешь как нефтяной шейх. Нет, до шейха тебе далеко – загнул я, однако проблем материальных у тебя в этой жизни блядской не будет. Материальных. А моральных… С ними всяк сам, по-своему справляется. Я вот не смог. Кусок говна, и больше никто. Это я про себя. Ты ешь, ешь, салатик бери, рыбку, Нинка ради тебя расстаралась, мне она хер такой обед сварганит. Она меня, ты не поверишь, в черном теле держит. Вообще-то Нинка молодец, переживает за меня. Ей, бабе, легче… Ну, и на что ты, новоявленный господин Корейко, собираешься истратить свои мульены?

– Хочу купить тебе квартиру, – Костя понимает: или успеет сейчас сказать, или в другой раз придется – пятая Ленина рюмка сделает серьезный разговор неуместным.

– Чего? Я ослышался?

Леня стрижен коротко, почти под ноль, гладит ежик седой, крупной, ядровидной головы, глядит с изумлением – что дружбан его удумал… Кажется, вытрезвел на минуту. После паузы, совсем не пьяно, здраво-рассудительно, и речь нормальная, не тягуче-замедленная, как у поддатых:

– Если бы я выиграл, сделал бы то же самое. Первый порыв всегда благороден. Поэтому бойся его. И запомни: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Как Марк Твен говаривал: половина хороших намерений оборачивается злом, половина дурных – добром. Это так, к слову… Что деньги изменят в моей жизни? Сделают счастливым? Помогут смысл существования обрести? Избавят от тоски? Допустим, заживу я в своей квартире спокойным за завтрашний день. А есть он у меня, завтрашний день?

– Ты так говоришь, имея деньги. Жалуешься – убывают, однако на скромное житье, по твоим же словам, хватит надолго, может, до конца дней. А был бы ты бедный…

– И что тогда? Неужто бросился бы тебе в ножки: благодетель ты мой, спасибо!

– Не прошу благодарности и не ради этого квартиру предлагаю. А ехидничать не надо. Я тебе по-дружески помочь хочу…

– Извини, я, наверное, не в ту степь. Худо мне совсем, не знаю, зачем живу, вот и кидаюсь на всех. Как же ты меня осчастливишь? На мое имя покупать нельзя – я же бедный, эсэсай получаю. Не имею права показывать бабки. Значит, отпадает.

– Могу купить на свое имя.

А я у тебя рентовать (снимать) буду, правильно? Оформим договор, согласно которому я тебе в месяц плачу, скажем, девятьсот баксов. Как бы плачу. Понарошку.

– Хороший вариант.

– А ежели повздорим, разговаривать перестанем? Всяко ведь бывает. Я вздорным стал, Нинка говорит, невозможным в общении. Ляпну этакое, ты обидишься – что тогда делать? Я ведь принимать от тебя такой подарок далее не смогу.

– Почему обязательно о плохом? Мы столько лет дружим…

– Вот именно. Когда деньги промеж людей встают, дружбе конец приходит.

– Ладно, шут с тобой, – Костя расстроенно, но не зло, словно фиксирует странный, не ожидаемый итог встречи. – Подарок-то хоть могу тебе сделать со своих миллионов?

– Подарок – можешь, – милостиво разрешает Леня, выпивает очередную рюмку без тоста, роняет надкусанный огурец, кряхтит, пытаясь поднять с пола. Становится совсем пьяным, несет околесицу насчет американцев, которые подарок в виде жилья мигом заглотнули бы, как наживку, и не рассуждали бы, а мы, русские, не такие, у нас нутро особенное, мы – совестливые, – протяжно так, нежно, – для нас деньги – не религия, не идол для поклонения, и с какой стати, по какому умыслу чудовищному оказались здесь, в чужой и холодной стране, недоступной пониманию нашему…

Приходит Нина, деланно встает в позу: «Опять нажрался!», Костя переносит окончание разговора на другой раз и прощается.

Меньше чем через час он уже кружит по Брайтону в поисках парковки. К вечеру обычно метра свободной площади не найдешь. Как ни ругают по привычке средоточие русского духа в этом месте Нью-Йорка, ни морщатся при одном упоминании Брайтона, ни зубоскалят по поводу обитателей его, а съезжаются к вечеру отовсюду, даже из Манхэттена: дешевые овощи и фрукты купить, самые вкусные в городе, словить прохладу желанную на бордвоке (деревянный настил для прогулок у залива), вдоль океанского залива тянущемся мили на четыре, искупаться. Как кому, Косте Брайтон нравится, во всяком случае, не раздражает. А ведь когда по приезде в Америку в первый раз двух-трехэтажные убогие строения увидел, послушал говорок здешний с южным фрикативным «г», заткнул уши от громыхавших над головой, скрежещущих на эстакаде поездов сабвэя, зарекся появляться здесь, а жить – только под дулом пистолета. Нынче живет в пятнадцати минутах езды на машине, частенько бывает и совсем не тужит по сему поводу.

Брайтон на глазах меняется. Русее т. Все меньше еврейских лиц и все больше славянских, да и кавказцев хватает. И женщин красивых прибавляется, опять же за счет приезжих из России и других городов и весей – украинских, белорусских, молдавских…

Кто нелегалом мыкается по уборкам и вынянчиванию чужих детей, кто грин-карту выиграл и вгрызается в жизнь чужую, кто вообще незнамо чем занимается, особенно бритые или наголо стриженные хлопцы в кожаных пиджаках, с плечами в косую сажень, крестами на демонстративно толстых золотых и серебряных цепях и оценивающим взглядом недобрым, от которого Костя, к примеру, успел отвыкнуть.

А в самом центре Брайтона выросли незаметно, за пару лет каких-нибудь, дорогущие, от полумиллиона и выше, светло-морковного колера кондоминиумы в шесть этажей, где опять же говорящие по-русски иммигранты в основном селятся. Огороженная, закрытая для посторонних территория с кортами, бассейнами, саунами. Многие продают прежнее жилье, чтоб у воды и пляжа жить, как на курорте. И не смущает их соседство с шумным, суетным, по-прежнему замусоренным Брайтоном. А цены начинают вверх ползти, модные бутики, не хуже манхэттенских, один за другим открываются – есть покупатели с деньгами.

Встречается Костя с Даней в самом начале бордвока, за «Шорфронтом», еврейским клубом Брайтона. Опаздывает на четверть часа – еле-еле находит парковку. Даня уже ждет. Редактор – малый остроумный, жадный до любых проявлений жизни, с таким не скучно. Москвич опять же. Редактирует огромную, неподъемную газету, реклама вперемежку с текстом. Выходит раз в неделю, что для Кости загадка: справиться с таким объемом не под силу обыкновенному человеку. А товарищ его справляется. И еще находит время посещать оперу, концерты, кино, просвещает далеко не всюду поспевающего Костю.

Редактор высок, одного роста с Костей, тонкокостный, с неразвитой мускулатурой. Близорук, в очках. Живет один, семья в Кливленде. Не было у Дани в той дыре никакого дела. А тут он – местная известность. Идет по бордвоку – раскланивается направо и налево, отвечает на приветствия фланирующей публики.

В Москве работал Даня репортером в известной газете, в советские времена самой читаемой. Писать приходилось обо всем на свете, от пуска линий метро и испытания новых самолетов до похорон членов политбюро и маршалов. Обожает Костя Данины байки, смачно рассказываемые, с матерком, коего дружок большой ценитель и знаток. Слушает Костя в оба уха еще и потому, что Данины маршруты московские прошли мимо него по касательной, не задев почти. Вроде одними улицами ходили, в одном кругу вращались, Даня – в журналистско-писательском, Костя, как ушел из шараги, – в киношном, однако Данино существование московское в корне отличалось от Костиного, было более веселым, разгульным, бесшабашным.

Судя по его рассказам, редкий день проходил без посещения творческого кабака. Имелись в виду рестораны творческих союзов, самые дешевые по тем временам в Москве и с лучшей кухней. Иногда в Домжур заскакивал с друзьями еще днем, пивка попить, а вечером – продолжение, в этом ли ресторане, в кафе ли Дома литераторов, в Доме актера, в «Балалайке» ли, как окрестили ресторан Дома композиторов. Эту шатию-братию везде знали и принимали, не было денег – официантки в долговую книгу записывали. Помимо кабаков, были и еще укромные местечки для выпивки типа «парткабинета» – кафе на втором этаже гостиницы «Центральная» на улице Горького. Сюда приносить можно было водку из магазина, аккуратно конечно, и в этом была главная ценность скромного заведения. В «парткабинет» стекались к вечеру ребята из «Труда», «Известий», ТАСС, «Вечерки», и начиналась тихая пьянка с бесконечными разговорами о произволе редакторов, глупости цензоров, низких гонорарах, всяческих интригах, вакансиях в той или иной редакции и бог знает еще о чем. Это была часть – и важнейшая – тогдашней московской бытовой культуры, напрочь, как считает Даня, сейчас утерянной. На смену пришла новая традиция – нагло-показушные тусовки с нарочитой демонстрацией сытости и богатства.

При таком времяпрепровождении запросто можно было спиться, потеряться, сойти с круга. Даня счастливо, в отличие от многих, избежал этого. Спасали книги, которые он писал и с завидным постоянством издавал. Откуда только брал силы и время… По словам Дани, работал он все выходные и отпуска. Это и был его резерв. Документалистика перемежалась с сочинением прозы, с каждым разом все более успешным. Оценка сия, понятно, исходила не от Дани – Костя перечитал все полтора десятка его книжек и пришел к такому выводу сам. В эмиграции Даня долго ничего не писал – не до того, надо было выживать. Потом вдруг разразился романом, от первого лица написанным, совершенно чумовым, по его собственному определению, предельно, даже запредельно откровенным, исповедальным. Костя прочитал в числе первых и позавидовал: как здорово Дане удалось аромат и вкус времени передать, в котором жили мы в той стране, какая густота и насыщенность событий одной жизни, сколько трагических изломов, включая любовь… Роман вышел в России маленьким тиражом. Споспешествовал изданию по собственной инициативе, без каких-либо просьб Даниных, давнишний его друг и коллега Натан, которого, по его уверениям, Даня учил держать в руках перо (Даня же считает свой вклад в становление журналистского мастерства друга более чем скромным). Как бы то ни было, ученик Дани, давно уже живущий в Нью-Йорке и успешно бизнесом занимающийся, принял в романе самое горячее участие.

Меряют Костя и редактор длинными быстрыми шагами (оба – фитили) деревянный настил, ведет бордвок их мимо ресторана «Татьяна», забитого посетителями, со столиками под тентами, с запахами пива и рыбных вкусностей; ведет к аттракционам и местному бейсбольному стадиону; кончается спокойный русский район с чинно гуляющими и сидящими на скамейках пожилыми парами, попадают они в иной мир – бьющего по мозгам афроамериканского рэпа и жгучих, как мексиканская приправа, ритмов латинос, никаких тебе ресторанов – только хот-доги и пицца, одни едят, другие приплясывают, третьи и едят, и пляшут. Это уже не Брайтон, справа дома для бедняков и публика соответствующего цвета кожи и поведения. Музыка до ночи гремит. Еще пару миль бордвока, уже спокойных, малолюдных, и утыкаются в парапет, настил обрывается, дальше – дикий пляж.

Обратный путь Костя и Даня идут по песку вдоль залива, сняв обувь. Песок теплый, почти горячий. Жара и влажность у воды меньше, минует ощущение, будто находишься в горячем пузыре турецкой бани. Однако прохлады нет и у воды, не исходят от нее запахи йода, водорослей и чего-то еще, как на Черном море. Обмотавшись полотенцами (Костя утром предусмотрительно положил в багажник), надевают длинные купальные трусы – в обтягивающих плавках по пляжу дефилируют только геи. Вода кажется тяжелой и маслянистой. Даня не умеет плавать, входит по горло, смешно руками поводит, имитируя движения брассиста, переступает по дну и таким образом перемещается. Костя не хочет мочить волосы, не ныряет, отдаляется метров на пятьдесят от берега и возвращается. Предзакатный оранжевый диск уже не палит нещадно, как днем, умиротворенно уплывает за линию горизонта, знаменуя скорое наступление темноты.

После купания Костя и Даня решают прогуляться по Манхэттен-бич. Удивительное место рядом с Брайтоном, ходьбы десять минут, а словно другой мир. Обособленно существует, кичится великолепием, нарочито демонстрирует его, на зависть тем, кто не живет здесь. Когда-то, более века назад, был тут курорт с фешенебельными отелями, казино, бегами. Но – недолго музыка играла: игорный бизнес объявили незаконным, бега закрыли. В гостиницах некому стало жить. За год перед Первой мировой закрыли двери два последних гранд-отеля. Злачное место, впрочем, не умерло. Появились со временем на месте старого Ориентал-отеля танцевальные площадки и бары, курортные бани, баскетбольные и теннисные площадки, мини-поле для гольфа…

После катастрофы Перл-Харбора курорт купило правительство Америки. Уж больно привлекательно выглядел для военных. А на военных, как известно, денег не жалеют. И разместились здесь тренировочная база Береговой охраны и лагерь для обучения военных моряков. Кончилась война, уплыли моряки, в шестьдесят четвертом им на смену студенты пришли – на самом мысу вырос Кинсборо-колледж. Вокруг бешеная стройка закипела, частные дома возводились на загляденье. Трехэтажные гиганты в стиле Тюдоров, роскошные гасиенды наподобие испанских, конструктивистские сооружения из стекла и бетона… Однако больше было простеньких, невзрачных, одноэтажных домиков. Семь улиц связали океанский залив с каналом. На заре Манхэттен-бич улиц поменьше было, и застраивались они не так плотно, нежели сейчас. Но и тогда ценились океанские блоки – отрезки метров в сто пятьдесят – двести от Ориентал-бупьвара до самых береговых камней. Чтоб шум прибоя и крики чаек слышать, океанским воздухом дышать, силуэты яхт и теплоходов из окон видеть.

Шли года, как плыла вода, старели и умирали обитатели райского уголка, дома ветшали, обдуваемые солеными ветрами и пропитанные океанской сыростью, приходили в негодность. Дети продавать начали гнезда родовые и разъезжаться кто куда – в Манхэттен, Лонг-Айленд, Нью-Джерси… На смену им русские пришли. Наши, сумевшие на ноги встать. Сначала те, кто в Америку приехал в середине семидесятых, потом новоиспеченные врачи, адвокаты, финансисты, бизнесмены последней волны эмиграции. И, понятно, новые русские из России, применение наворованным деньгам нашедшие.

Костя диву дается, как на глазах меняется облик всех этих Амхерст, Бьюмонт, Колридж, Довер, Эксетер стрит, не дома возводятся – дворцы. Свеженькие громадины трех-этажные из белого и красного кирпича, некоторые снаружи в стако – светлой штукатурке, разительно отличаются от деревянных, досками обшитых, пластиком облицованных. Первые, с ломаными контурами крыш, с колоннами, балконами зарешеченными, окнами неожиданной формы, дорогими дубовыми резными дверями наружными, – дань веку наступившему; вторые, уютно-простецкие, низенькие, без следов выпирающей, нагло-дразнящей роскоши, – последние следы эпохи завершившейся.

– Присматривайся, приглядывайся, будешь жить в таком же, – Даня указывает на непомерных размеров домище с круглыми окнами-иллюминаторами.

– Нет уж, извини, я за престижем не гонюсь.

Даня воспринял джекпот без зависти, жаба его не душит – так, по крайней мере, Косте кажется.

Они доходят до конца Колридж. Дальше – ограждение: две широких доски на столбиках путь на берег перегораживают. Доски в граффити на английском. Возле – банки пустые, бутылки пластиковые из-под «колы», обрывки газет. Даня перешагивает через доску, Костя – за ним, и оказываются на узкой тропке, откуда спуск к воде сплошь в валунах. Словно нарочно полное несоответствие: дворцы и рядом мусор и камни. Валуны специально набросаны, чтобы не купались и не загорали, – эта территория уже собственность города. Кое-кто, правда, по утрам упорно спускается к воде и карабкается обратно, рискуя сверзиться, но таких единицы. Общественный пляж неподалеку, но обитателей Манхэттен-бич калачом туда не заманишь: оккупирован латиносами и черными, гремит та же музыка, что и на бордвоке, жарится мясо, шум, гам, толчея – какой это отдых.

Костю и Даню тропинка в самый конец Довер-стрит выводит. Снова перебираются через ограду и движутся в обратном направлении, от воды. Темнеть начинает. Справа от них, ближе всего к заливу, белая модерная постройка, воплощение сумасшедшей и элегантной конструктивистской идеи. Следом, в том же ряду, – совершенно иное, иной стиль, иное представление о красоте и гармонии: трехэтажный дом из красного кирпича с колоннами у входа, четыре по одну и четыре по другую руку, и окнами, поперечными рамами поделенными на равные части. Маленький замок во французском стиле. Даня медленно ведет Костю по противоположной стороне улицы, делает вид, что и не смотрит на дом, а сам голову в том направлении, от Кости не укрывается. На балконе женщина в шортах и майке, держит кошку белоснежную, персидскую наверное. Зарешеченный балкон на уровне третьего этажа, над ним раструб-козырек. Наверное, итальянки и испанки стояли так во времена незапамятные в ожидании серенад. Женщина слабо, чуть заметно, не желая показывать кому-то еще, кроме них, делает взмах рукой. Приветствие и безнадежность одновременно. Жест спутнику его обращен, Костя здесь ни при чем. Даня осторожно отвечает, робко, точно открытым, недвусмысленным посылом руки боясь нарушить тайный сговор некий. Сговор о чем? Костя понимает – не случайно друг его выбирает именно такой маршрут. Похоже, переплелись тут причудливо и болезненно баснословное прошлое и отсутствующее настоящее. Расспрашивать не хочет, коль дружок молчать предпочитает или туманными намеками отделывается.

– Красивая женщина. И кошка красивая. Гармонируют, – только и произносит невзначай.

– Да, красивая, – Даня грустнеет на глазах и непроизвольно убыстряет шаг. – Разве там была кошка?

– Слепня ты, однако. Очки другие заведи.

Все два часа прогулки Костя ни слова о причине встречи с редактором. Даня и вовсе не догадывается: грусть его очевидно, появлением женщины на балконе вызванная, проходит, он заметно веселеет, сыплет анекдотами свежими. Откуда только берет…

– Послушай, дружище… – начинает Костя коронную фразу, на которой дважды сегодня обжегся. – Послушай… Мне кое-что хочется сделать для тебя. Коль есть возможность. Раньше не было, теперь появилась. Я хочу предложить… – (Избежать утомительных объяснений, не жевать, не мусолить, быка за рога.) – У меня куча денег. Выбери сам, какого рода подарок тебе от меня получить приятно. Тысяч пятьдесят смело могу потратить. Понадобится больше – значит, будет больше.

Даня остолбенело глядит, брови вверх ползут.

– Ты с ума сошел? Да разве я смогу такой подарок принять? Как себя чувствовать после этого буду? Конечно, спасибо огромное. Ты меня прямо в тупик загнал. Я просто растерялся. Дай подумать…

– Да вы все сговорились, что ли?! – вырывается у Кости.

– Кто – все?

Все, кому деньги хочу дать. Друзьям ведь помогаю, я тебя к ним причисляю, и выходит – напрасно? Что в этом странного? Почему вы все сначала отказываетесь? Приличия соблюдаете?

Даня хмурится. Чувствует Костя – в сердцах глупость сморозил.

– Извини, я не в ту степь…

– Ты очень взволнован. Успокойся. Попробую объяснить. Поставь себя на мое место. Что почувствуешь, если, допустим, я тебе пятьдесят тысяч подарю? Просто так. Потому что лишние. Или из суеверия: не поделюсь – случится беда какая-нибудь, болезнь и так далее. То есть из чувства самосохранения. Благодарность твоя, признательность наверняка с отчуждением смешается, неприязнью к сделавшему добро, не так ли? Это я еще мягко говорю: отчуждение и неприязнь. Вспомни Ларошфуко, – и далее по памяти любимого и чтимого им, – «Люди не только забывают благодеяния, но даже склонны ненавидеть своих благодетелей. Необходимость отблагодарить за добро кажется им рабством, которому они не желают покоряться». Вот отгадка где!

– Сидеть на мешке с деньгами, в Гарпагона превратиться? Завидная у меня перспектива.

– Ты полагал, у богача легкая доля? Увы, деньги стоят очень дорого.

– Спасибо, утешил. И все-таки… – немым вопросом звучит: что ты, Даня, хочешь получить от меня?

И, чувствуя Костино состояние, Даня хлопает его по плечу:

– Есть идея! Дай взаймы на переиздание моих романов и повестей. Я же не детективы пишу – меня в России просто так, за красивые глаза, выпускать не станут. Это когда-то, при замечательной власти советской, меньше ста тысяч тиража ни у одной книжки моей не было. А сейчас рад и счастлив буду несчастным десяти тысячам. Отдавать гонораром буду, с розничной продажи. Не сразу, но отдам.

– Классно придумал, молодец! – переводит дух Костя. Его устраивает любой вариант.

5

Июнь-июль уходят у Кости на покупку жилья. Не сходит он с ума, не перебирает без конца варианты, не привередничает, памятуя истину: лучшее – враг хорошего. Закончить процедуру обустройства по возможности скорее, освободиться от груза неизбежных обременительных забот и начать жить так, как хочется, представляется. Как – он еще не знает, но страстно жаждет момент этот приблизить.

Из предложенных вариантов в нижнем Манхэттене (бросить якорь упрямо хочет только здесь) квартиру выбирает на Даунинг стрит. В самом названии приманчивость, созвучие с Европой, будто не в Нью-Йорке находится, а в Лондоне, с первого взгляда Костю влюбившем в себя. Улица вся в зелени, уютная, домашняя, короткая, между Ворик с одной стороны и Бликер и 6-й авеню с другой. Посередине Бэдфорд-стрит, кафе «Голубая лента», напротив – бар. Дома невысокие, в красном кирпиче и тоже на лондонские чем-то смахивают, во всяком случае, Косте так представляется.

С вашими деньгами и польститься на этот район? – кто-то наверняка головой покрутит и губы скривит, за непрактичного чудака Костю примет, а он рад-радешенек, и нет ему никакого дела до мнения чужого.

Квартира – загляденье: высокие, под четыре метра, потолки, огромная, овальной формы гостиная-зала, три спальни, одна его, Кости, вторая гостевая, третью оборудует под кабинет, купит или на заказ сделает массивный антикварный письменный стол и темные шкафы книжные под потолок. В хорошем состоянии квартира, достаточно косметического ремонта – покрасить, отциклевать, и не более того; жил до него тут какой-то финансист с Уолл-стрит, вышел на пенсию, переехал в Сан-Диего, где, говорят, лучший в Америке климат, и решил продать жилье нью-йоркское.

Обходится покупка в миллион триста кругом-бегом, со всеми расходами на оформление. Заем в банке под проценты Косте, слава богу, брать не нужно – оплачивает сразу и полностью.

И с Поконо вопрос решается – недорогая дача деревянная, опять-таки без претензий, одноэтажная, но в отличном состоянии, а главное, наособицу, посреди леса. И снова не обременяет себя Костя выбором мучительным: нравится – не нравится; берет, что предлагают, убежденный – это как раз то, что ищет. Сам собой доволен: в этом смысле легкий он человек, во главу угла обустройство быта никогда не ставил, ни в Москве, ни здесь. Неохота время и нервы тратить на ерунду всякую.

Без затяжки начинает ремонт в манхэттенской квартире (Даня рекомендовал русскую бригаду, ребята проверенные, непьющие что редкость и мастера отменные, обещают меньше чем за месяц конфетку сделать. Мебель, опять же по рекомендации, у известного антиквара заказывает, профессора социологии, под старость новый талант в себе открывшего, магазин-мастерская его по 611-й дороге, в Поконо ведущей, близ границы Нью-Джерси и Пенсильвании, в получасе езды от новой дачи Костиной. Сам переезд намечает Костя на конец лета. Спешить некуда и незачем. Покамест ремонтируют – в Москву. Почему туда, Костя объяснить себе не может. Хочется, и все, он теперь раб собственных прихотей.

С раздачей денег он, пусть неловко, неумело, справляется наконец. Последний адресат – молочная сестра Полины. Своих близких родственников у Кости нет, ни в Америке, ни в России, нигде. Рос один в семье, родители давно ушли, умерли дяди и тети, с детьми их, то есть со своими братьями и сестрами двоюродными, мало что Костю связывало – так сложилось. А в эмиграции и вовсе отрывается. Единственная родственница в Америке – Броня, и та по линии жены. Сестры они по матери, дважды замуж выходившей. Броня моложе Полины на восемь лет, разведенная, живет в Сан-Хосе с семьей сына. Не переваривает ее Костя и пользуется в этом взаимностью. Злая, вздорная бабенка, к тому же завистница, зависть точит, изъедает ее. По другую сторону ограды трава всегда зеленее – это про таких, как Броня. С Полиной то не разлей вода была, то месяцами не разговаривала. Подозревает Костя – это Броня выболтала Дине тайну ее рождения. Без умысла, просто из гадскости характера.

И тем не менее звонит ей, сообщает о выигрыше, предлагает тридцать тысяч в подарок. В память о Полине делает, иначе бы пальцем не шевельнул. Броня вымолвить слова не может от неожиданности – сообщение о чужом выигрыше наповал ее разит. Даже заикается слегка, бедняжка.

– Я пошлю тебе, сыну и невестке по десять тысяч и напишу на чеках «гифт» – подарок. Можете не указывать в налоговых декларациях.

– Невестке не надо! – вскидывается и заикание пропадает. – Я лучше прилечу в Нью-Йорк, отдашь кэшем. Тебя, надеюсь, не затруднит лишний раз в банк сходить? – произносит таким тоном, будто не Костя, а она дарит деньги.

Больше в городе его ничего не держит. Билет в Москву заказан заранее, сборы недолги, и вот уже он в самолете. На пути в Москву три дня проведет в Лондоне. Есть надобность.

Селится Костя неподалеку от Гайд-парка, в пятизвездном «Ройял-Гарден-отеле» на Кенсингтон. Не ради шика трэвел-агента своего попросил именно в этом отеле номер забронировать. В девяносто первом, в начале апреля, прилетел в Англию в составе съемочной группы – делали заказуху о зарубежных представительствах Аэрофлота, – и разместили их именно в этой гостинице. После московских талонов на жратву, обезумевшего, в тартарары летящего рубля, выморочных домов улицы Горького на немалом отрезке, от Маяковки до Белорусской, сгоревшего, пустыми глазницами окон зияющего, угрюмо-страшного Дома актера – как дом Павлова в Сталинграде, после неразберихи, суеты, гвалта митингов, напрасных надежд, судорожных глотков свободы, которыми не успела страна вдосталь напиться, после газетных разоблачений, развенчаний, раскрытий, после съездов Советов, смотревшихся захватывающей драмой, комедией и боевиком одновременно, после крови Сумгаита, Баку, Вильнюса, после всего того, что принесла на последнем издыхании находившаяся перестройка, жизнь в умиротворенном, невозмутимом, сытом и холеном Лондоне показалась Косте раем.

И еще одна причина имелась, самая веская, по которой отбыл он в командировку с желанием и опаской. В последнюю, вполне возможно, командировку в его советской жизни, ибо собрался с семьей в Штаты. Насовсем. Только что статус беженца получил (скрывал изо всех сил, на студиях и в мире киношном никто не знал и знать не должен был). Статус – дело элементарное в то время; хотя волновалась Полина, закоперщица и мотор отъезда, что не дадут из-за национальности Костиной. Евреем теперь быть – одна отрада, а русским – как сказать. Для консульства – не очень. А бредит выездом полстраны. Эпидемия какая-то, вирус, зараза, с которой нет сладу. В какой дом ни попадешь, везде одни и те же разговоры, одни и те же заботы: интервью посольские, очереди в ОВИРы, посылки, уроки иврита или английского, чемоданное настроение, словом. И у всех на устах: хорошим это не кончится, история государства о том криком кричит, только глухой не слышит. Всем русский бунт мерещится, бессмысленный и кровавый, еще поэт предупреждал. А никуда не уезжавшие, поскольку возможности не имели, те со скрытой завистью смотрели на сборы спешные друзей, сослуживцев, соседей, и казалось им – обходит их стороной фортуна, а другим вот везет несказанно, поскольку родственников заокеанских имеют, есть куда бежать от ужаса и хаоса надвигающегося.

Костя ехать не хотел, о чем прямо и сказал жене. Конфликт нешуточный вышел, Полина удила закусила, разводом запахло: «Тебе наплевать на нас, безразлично, что с дочерью и внуком новорожденным будет…» – и пошло-поехало. И сдался Костя. Уверен был – ничего путного не ждет его, киносценариста, в Америке. И не может ждать с такой профессией. Но и происходящее удручало все больше. И впрямь бедой большой пахнет. Кровью.

Потому и ухватился за командировку, чтобы посмотреть, как все-таки люди живут в нормальной стране, а заодно примерить себя к обстановке новой: что отпугнет, а что, может, и притянет. В Англии прежде не бывал, и вообще за кордон не часто выезжал. Хотя, конечно, глупо выводы делать из халявы, когда на всем готовом, да еще с командировочными в кармане. Как в анекдоте: не путайте туризм с эмиграцией…

На нервной почве заработал он в Москве гастрит, набрал в дорогу таблеток, а лечиться стал едой, точнее, обжорством, с которым справиться не мог: наедался до отвала утром за «шведским столом», неприлично пихая в раздувшийся живот овсянку, овощи, колбасы, яичницу с беконом, сосиски, сыр, рыбу, все подряд, на чем задерживался глаз, а глаз задерживался буквально на всем, включая фрукты и десерт, и чем безобразнее объедался, тем лучше себя чувствовал; в свободные от съемок часы ездил с группой и бродил один по вступающему в весну городу и прилив сил чувствовал и душевный подъем, в Москве утерянный. Эх, была не была, где наша не пропадала! – думал о близящейся в его жизни перемене.

Он позвонил Рудику (телефон был указан в одном из редких писем Косте), тот дар речи утратил, пробыл в столбняке несколько секунд, пока дошло – это старинный друг Костя звонит из лондонской гостиницы. Условились встретиться в шесть вечера следующего дня на Трафальгарской площади.

Костя из отеля вышел заранее, за час до свидания, и двинулся неторопливо, оглядчиво по Пикадилли, свернул на Риджент-стрит, с Ватерлоо-Плэйс попал на Пэлл-Мэлл и очутился на Трафальгарской площади. Расстояние по карте показалось небольшим – думал, меньше чем за час управится, на самом деле едва поспел к означенному сроку. Спустился по ступенькам лестницы на площадь, слегка в каменном ложе утопленную, тихое солнце нежило коринфскую колонну Нельсона с опоясывающими ее горельефами, фонтаны с плавающими утками, бронзовых львов, голубей, клевавших там-сям зерна разбросанные и хлебные крошки. Публика чинно гуляла, туристы фотографировали, и рядом по-сумасшедшему носились на роликах подростки, белые и черные. Десять минут седьмого, Рудик отсутствовал.

Костя увидел его у каменного парапета, со стороны Национальной галереи. Узнал вначале плащ-пальто бордовой кожи с погончиками, таскал его Рудик в Москве последние годы. Костя окликнул, помахал рукой. Безмолвно они смотрели друг на друга и начали сходиться: Рудик грузновато спускался по лестнице, Костя спешил навстречу. Ускорили последние шаги, Рудик заключил Костю в объятия, плечи его дрожали. «Старик, это невероятно, это чудо…» – пытался выжать из себя что-то внятное.

Поднялись к галерее, Костя остановил такси – черный, с высокой крышей, с виду неуклюжий драндулет (читал перед поездкой: выпускает их фирма «Остин», крыша высокая для того, чтобы джентльмен мог сесть, не снимая шляпы, а неуклюжесть обманчива – на узких лондонских улочках такси лихо разворачивается, буквально с места не съезжая). Через пятнадцать минут они уже входили в гостиничный номер. Костя заранее виски запасся, содовой и закуской, купленной в супермаркете неподалеку от отеля. Все это извлечено было из холодильника и выставлено на журнальном столике.

– Мой милый, прежде чем мы начнем нашу замечательную трапезу, разреши мне совершить омовение, подставить свое бренное тело под живительные струи, по-русски говоря, принять ванну. С водой в Лондоне напряженка, собственно, не с водой, а с оплатой за нее, приходится экономить со всеми вытекающими… – произносит Рудик в присущем ему ерническом и оттого несколько манерном стиле, что мало моменту соответствует. Он пытается скрыть смущение и не показывать, как хреново ему живется.

Они пьют и говорят, говорят и пьют. То, что рассказывает Рудик, удивительным, невероятным выглядит и, однако же, строго логичным, из всей его предыдущей жизни вытекающим.

Познакомились они в авиационной фирме, куда Костю распределили. Объединяло обоих нежелание железками заниматься, тяга к самовыражению совсем в иной плоскости. Рудик пописывал в научно-популярные журналы, в один из которых впоследствии устроился на работу, года за два до Костиного ухода в сценаристы. Собственно, пример Рудика и подвигнул на решительный шаг.

Похож Рудик Бельцевич на Мопассана, каким на фотографиях предстает: полный, вальяжный, с шикарными усами, любитель выпить и закусить. Его часто принимали за еврея, а был он рожден от белоруса и литовки. Ироничный склад ума, включая самоиронию, как броня, от всякого рода невзгод защищал его. В чем-то эгоистичный, себе на уме, под легкой шутовской маской прятал он отвращение к окружающему, в чем был далеко не одинок. В приватных разговорах не скрывал, что мечтает за границу вырваться. Насовсем. Словно чуя это, бдительные органы не выпускали его в капстраны. Часто вспоминал Костя, как подпольно читали они «Архипелаг», в Союз окольными путями попавший, самиздатом размноженный и пущенный по рукам. Когда же это было… В году семьдесят пятом или шестом, после высылки Солженицына. За чтение могли по первое число взгреть, Лубянка гонялась за самиздатом, тем более таким, читали сутки дома у Кости в Дегунине, на службу в фирму не пошли, Полина, тоже отгул взявшая, не успевала крепкий чай носить, читали втроем вполголоса поочередно, по ходу делали выписки, обсуждали, спорили… Потрясло, вывернуло наизнанку. Одно место, помнит Костя, чуть ли не наизусть заучивали, это там, где о злодействе рассуждение: чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие. Такова, к счастью, природа человека, что должен он искать оправдание своим действиям… И далее каленым железом врезалось, будто тавро на теле поставили: объяснение – в идеологии, это она дает искомое оправдание злодейству и нужную твердость злодею.

Нет уже жены, все изменилось, но помнится упорно то чтение в Дегунине, глаза на многое открывшее.

Старый друг с румянцем после гостиничной ванны сидит напротив, в кресле развалившись, цедит виски и про жизнь свою развеселую рассказывает. Кое-что знает Костя, но неточно, недостоверно, по слухам, ибо всего пару-тройку писем получил от него. Однажды затеялся у них откровенный разговор, когда ОВИР, помягчевший в перестройку, разрешение дал на поездку Рудика в Англию в гости к замужней британке, специалисту по русской словесности. Случайное знакомство в Москве, вроде как завязавшаяся взаимная симпатия, без всякого интима (уверял Рудик), просьба о вызове, британка откликается, и вот в восемьдесят восьмом на Рождество отправляется Рудик в Лондон. Первый раз в капстрану. Промеж себя друзья близкие поговаривают – не вернется. Он в разводе, подрастающая дочь не мешает осуществлению планов, если таковые имеются, а работа?.. Ну что журнальная работа, не такая уж она престижная и денежная, чтоб о ней тужить. Костя в лоб, без церемоний спрашивает Рудика за неделю до отъезда, предугадывая дальнейшее: «Вернешься или останешься? И если бросишь якорь, чем заниматься будешь, без языка, без профессии твердой? Как инженер ты давно деквалифицировался…» (Сам он в ту пору и не думал об иммиграции, отбивал наскоки Полины по этой части.) Рудик усы поглаживает, приосанивается, животик подбирает и с привычной ернической улыбкой: «Буду продавать свое обаяние…»

Обаяния его надолго не хватило, чтобы сохранить интерес британки к своей персоне. Пожил у нее с месяц, муж начал ревновать и деликатно, по-британски, намекнул – пора Рудику сматывать удочки. Британка дала немного денег взаймы, своих фунтов у Рудика около пятисот было, и те кончились быстро, поселила его в семью старых русских иммигрантов. Платит Рудик за комнату в квартире недорого. И на том спасибо.

– И чем зарабатываешь на хлеб?

Даю уроки русского. Британка помогла с учениками, теперь сам кручусь…

– А перышком?

Попробовал на Би-би-си фрилэнсом новости науки и техники давать. Сущие копейки платили, на это не проживешь. Что я еще умею? Вот и начал русскому учить. Открыл в себе новый талант, – усмехается в усы. – Ты ведь не знаешь: я еще в Москве попробовал преподавать. Случайно вышло – попросила тогдашняя приятельница, аспирантка пединститута, прочитать абитуриентам пару лекций по литературе. Ну, я и прочитал. И влип. Знаешь, на чем? Стал излагать свою мысль по поводу декабристов: почему они рассказывали на допросах чистую правду, без утайки и тем самым предавали друг дружку? Да потому что дворяне, честные, ети их мать, не умели лгать, юлить… Излагаю и вдруг ловлю себя на мысли: это же заемная, ворованная мысль, не моя – Солженицына! Не один я такой умник оказался, паренек-слушатель распознал и публично уделал меня: что это вы, товарищ, цитаты из ярого антисоветчика приводите?! Выгнали меня с треском за крамолу. Больше я нигде ничего не преподавал. В Лондоне от безвыходности начал…

Первым учеником известный писатель-путешественник стал. Позвонил сам по наводке британки. «Вы говорите по-английски?» – «Нет». – «Я счастлив, что вы не говорите по-английски». Оказывается, недостаток может в известных обстоятельствах достоинством обернуться. Писатель этот оказался потомком знаменитых людей. Кто-то в его роду еще в шекспировские времена первым перевел с греческого «Илиаду», другой – один из изобретателей азбуки Морзе. Это я потом узнал, когда подружились. А покамест писатель говорит: «Мне нужен современный русский язык. Как мы будем понимать друг друга – это ваши проблемы…» И понеслось. Три раза в неделю занятия. На второй неделе он стал меня понимать, а я его.

– Без английских слов? Мистика какая-то.

Придумываю разные фокусы, приемы. Если я в форме, то такое выкаблучиваю, что поражаюсь на себя, откуда что берется. Скажем, надо научить студента выражениям «сидеть на полу» или «подпрыгнуть». Я сам укладываюсь на паркет или скачу. Как дурачок. Студент хохочет и запоминает. А если устал, то нет-нет и использую английские слова. Нежелательно, но что делать… Уроки выматывают, ты не представляешь, насколько. Однажды отключился и очнулся от толчка: «Учитель, вы спите…» Вот уже третий год пошел моему преподаванию, а я ни разу объявления в газетах не дал: «Ищу учеников…» На меня сами выходят, по эстафете передают. Ты меня знаешь – не преувеличиваю.

– Но есть, наверное, и такие, на которых твоя метода не действует? Тупые, с плохой памятью или без чувства юмора…

– Насчет юмора ты в самую точку попал. Без этого дело – труба. Перво-наперво надо понять психологию того, кто перед тобой. И постараться стать его другом. Британцы – закрытые люди, в личную жизнь не пускают. Домой неохотно приглашают. Я добиваюсь, что они со мной откровенны, принимают у себя. Я ищу близкие, интересные им темы. Мы обсуждаем даже их семейные отношения. Улыбка на лице, выть хочется, все надоело, устал, а ты улыбаешься…

Бутылка виски пуста, Костя бежит в бар за второй – деньжата кое-какие есть, «Аэрофлот» подбросил. Входит в номер и застает похрапывающего в кресле Рудика. «Учитель, вы спите…» – тормошит друга.

– Сори, что-то разморило меня. Наливай, наливай, не бойся, в кои веки встретились, нежданно-негаданно…

И продолжается рассказ о том, как выживают в иммиграции, словно для Кости специально. О том, как установил Рудик личный рекорд, за месяц выучив парня, которого крупная фирма отправляла в открывающийся в России офис. Правда, парень попался уникальный: с потрясающей памятью и работоспособностью. Уроки ежедневно по шесть часов, остальное время суток парень самостоятельно занимался. А еще одному бизнесмену прививал Рудик русский мат. Имел тот отношение к перевозкам грузов морем, собирался в порт Находка и попросил Рудика: «Научи десяти матерным словам, чтобы меня понимали грузчики…»

– И ты развернулся с полным блеском.

Можешь не сомневаться. Малый остался жутко доволен. Когда теперь изредка звонит, то обращается ко мне именно этими выражениями. Намертво запомнил.

Вот так немало лет назад разговаривали они допоздна в номере «Ройял-Гарден-отеля», опустошая вторую бутылку, хмелея, вспоминая приятелей московской поры, разлетающихся по миру, как пух одуванчиков. Пророчил Рудик России самое страшное, голод, войну, кровь, Костя не спорил – надежд на иной исход немного. И, однако, улучив момент, спросил как бы между прочим:

– Вернуться не хочешь? Когда-нибудь? Лет эдак через… Хотя глупый вопрос – кто же загадывает наперед.

– Никогда, – отрезал, посуровев, Рудик. – Землю грызть буду, но выживу. Только здесь, и нигде больше… Ну, а ты-то что решил?

Костя в двух словах о принятом под давлением решении. Что ему делать в Америке… Сценарии в Голливуде писать? – с горькой, безнадежной усмешкой.

– Да, фигово будет. Особенно первое время. Зубы придется сжать и через «не могу», – без дежурных слов успокоительных. – Знаешь, что я почувствовал здесь? – Рудик откинулся в скрипнувшем под его весом кресле и скрестил пальцы рук на затылке. – Я почувствовал, как тяжело жить в свободе. Представь себе. Ты постоянно сталкиваешься с необходимостью выбора. В обществе несвободы за человека все решает власть, это скверно, но он свободен от обязательного выбора, и ему легче. А в свободном мире он порабощен именно таким обязательством. Понимаешь?

– А что есть свобода? Как ты ее понимаешь? Как, классик учит, осознанную необходимость?

– Уместно вспомнил. Мой дорогой, Энгельса у нас кастрировали. Свобода есть осознанная необходимость, нас учили. На самом же деле звучит так: осознанная необходимость выбора. Вы-бо-ра! Согласись – смысл совсем иной.

– Я не знал. Точно цитируешь?

Абсолютно. Один мой ученик, будущий философ, показал в оригинале и дословно на английский перевел.

– Коль логике твоей следовать, в Союзе жизнь в лучшую сторону меняется, ибо мы возможность выбора получили, чего раньше не имели. Но это же не так! Выбор делать многим не нравится, они этого боятся, бегут от такой возможности как черт от ладана.

– Большинство спит сном беспробудным, добудиться их невозможно. События мимо них проходят, они их и не замечают. Лет эдак через десять-пятнадцать кто-нибудь непременно напишет о людях, перемены проспавших благополучно. Таких – подавляющее большинство. Я тоже спал, пока не уехал. Мне кое-какие газеты из Москвы присылают, «Известия» здесь продаются, в переписке с двумя-тремя приятелями, в общем, представление некоторое имею, чем дышите сегодня. И диву даюсь: на всех углах о переменах кричат, а народ не видит их, не замечает. Потому что дрыхнет.

– Скорее, боится заметить. Ибо тогда решать придется, куда и за кем идти, что в своей жизни ломать. Тот самый выбор.

– Я свой выбор сделал. Теперь ты свой делаешь. Мы сами перед собой отвечаем за него, и никто другой.

– Это верно. Вопрос только в том, не ошибочен ли он…

Перед вылетом из Нью-Йорка Костя звонит Рудику и назначает встречу в том же отеле в Кенсингтоне, что и в девяносто первом. Оговаривают не только день, но и час. Рудик Костиной расточительности удивляется: безумие селиться в таком дорогом месте; одно дело – аэрофлотовская халява (вспоминает девяносто первый), и совсем иное – из своего кармана платить. Костя никак не реагирует: представляет, какая физиономия будет у Рудика, когда узнает, что с другом его приключилось, по какому поводу прилетел в Лондон, и решает допрежь не открываться.

Рудик приходит в гостиницу минута в минуту. Заключает Костю в объятия, прикладывается щекой к его щеке. Постарел и помолодел одновременно: складки, морщины на лице, в глазах немыслимая усталость, зато сильно похудел, нет и намека на живот, стрижен коротко, по-боксерски, почти седой и усы пеплом тронуты. «Ты в отличной форме», – Костя делает комплимент. «Плаваю в бассейне, играю в теннис. Надо держаться, выхода нет». Одет со вкусом – галстук, рубашка и пиджак твидовый строго в тон. Предваряя вопрос, поясняет: «Одеваться по-разному приходится, смотря к кому и куда идешь. Здесь на это обращают внимание». Как бы между прочим сообщает – ради встречи пришлось отменить урок, что в его положении выживания… Спохватывается, чувствуя, что проговоркой ставит друга в неловкое положение, и дальше нежно и глубоко нутряно: «Мой милый, ты не представляешь, как я рад тебя видеть…» Объясняет, что возится сегодня со студентами (не называет их учениками) с восьми утра, а сейчас уже два дня. «Поверь мне, дикое напряжение. Сплю плохо. Каждый день встаю с мыслью: будет отмена урока или не будет? Выживаю, сам не пойму как. Но, в общем, все замечательно, работа есть. Я – модный тьютор…»

Ужинают в гостиничном ресторане, Костя заказывает белое французское вино, устрицы и черную икру. Рудик пробует остановить Костю: «Ты с ума спятил, это же безумно дорого! Прекрати шиковать». Костя, не реагируя, отдает распоряжения официанту. Когда все великолепие водружается на стол, Рудик, осудительно качая головой, приступает к еде: намазывает маслом теплый хлеб, кладет густой слой икры и смакует с наслаждением.

Говорят не о существенном, просто треп давно не видевшихся друзей. Ни России, ни иммиграции – двух излюбленных и неизбежных тем русских за кордоном не касаются, будто им это неинтересно. А ведь и впрямь неинтересно мусолить одно и то же: все в их жизни определилось, что толку обсуждать… Единственно – позволяет себе Костя анекдот. Новый русский приглашает московского друга в гости на остров, в Средиземном море купленный им. Остров – райский уголок. Сидят на роскошной вилле, жрут устрицы (Рудик многозначительно хмыкает), пьют вино, которому лет сто. Вдруг старый друг спрашивает нового русского: «Вась, а Вась, скажи честно, ты по родине не тоскуешь, ностальгию не испытываешь?» Новый русский ему: «Что я, еврей, что ли?» Рудик хохочет, понимающе кивает.

Он наливает полный бокал, выпивает и без всякого перехода начинает о Костиной операции расспрашивать.

– Звоню тебе домой, хочу поздравить с днем рождения, а там молчок. Еще дважды звоню – безуспешно. Оставляю сообщение на автоответчике. Ну, думаю, уехал, змей, отдыхать. А оказалось – кошмар, друг мой чуть концы не отдал, а я ничего не знал, не ведал.

– Чего там рассказывать: жив, и слава богу. Починили прилично, бегаю как козлик. – И как бы между прочим: – А я с работы ушел.

– Сам или сократили? – удивленно.

– Сам. По собственному хотению. Надоело и вообще…

А чем заниматься, на что жить будешь? Это же не шутки. А еще кутишь, – и жестом стол обводит.

– Съезжу в Россию, там поглядим. Кстати, я в Манхэттене жилье купил, приезжай, гостевая комната в твоем распоряжении.

– Ну, ты даешь!.. Откуда деньги? Наследство получил или в лотерею выиграл?

– В лотерею, – усмехается Костя.

– Ладно, дружище, шутки побоку.

– Какие шутки… Честное слово, в лотерею. Двадцать семь лимонов, – роняет спокойно, обыденно, будто о незначащем, чепуховом. И улыбку сгоняет с лица.

Рудик бокал у рта задерживает, не пьет, держит руку на весу. До него наконец доходить начинает.

– Ты… серьезно? Двадцать семь? Невероятно. Нет, не может быть.

– Может. Все, оказывается, в этой жизни может произойти, – лишает Костя друга последних сомнений. – Завтра пойдем в банк, я сниму наличные – для тебя. Убедишься.

– В каком смысле – для меня? – осторожно-прощупывающе, недоверчиво даже.

– В прямом. Хочу подарок сделать. От души. В знак нашей дружбы.

Рудик наконец выпивает, сосредоточенно закусывает, не поднимая головы. Что-то гложет его. Костя понимает, что (опыт раздачи подарков уже имеет) и, расставляя все по своим местам, торопится объясниться, прямолинейно, без церемоний.

– Так, слушай меня внимательно. Я хочу подарить тебе деньги. Чтобы ты жил, не страшась завтрашнего дня. У меня есть возможность помочь, и я воспользуюсь ею. На правах твоего давнего товарища. И не смей возражать, иначе я пошлю тебя на х..! – громко и с вызовом.

Рудик изумлен, таращит глаза.

– Старик, чего ты кидаешься? Нервный стал. Я же не спорю, не отказываюсь. Просто неожиданно все, надобно переварить.

– Не хрена тут переваривать! Не будет тебе никакого времени! – продолжает наступление Костя, не дает передышки оглоушенному Рудику. – Завтра в десять ноль-ноль изволь прибыть в гостиницу, и мы окончательно все обсудим. Усек?

– В десять не смогу, у меня урок.

– Когда сможешь?

– В полдень. И не в отеле. Я могу не успеть.

Где ты хочешь? Трафальгарская площадь устроит? Коронное наше место встреч.

– Нет, лучше у станции «Чаринг-Кросс», я буду в том районе. Черная линия, видишь? – Он достает из сумки схему метро.

– Устраивает. Только схема твоя мне за ненадобностью, такси отвезет.

Вполне довольный собой, главным образом тем, что удалось избежать утомительных разговоров-уговоров, Костя в полдень встречается с Рудиком. Не спеша спускаются к Темзе и возле метро «Эмбэнкмент» садятся на скамейку у парапета над рекой, по которой снуют прогулочные катера, баржи, речные трамвайчики. Слева за спиной – оконечность парламента, еще левее, за мостом Ватерлоо, – гигантское колесо обозрения, не вписывающееся, как кажется Косте, в лондонский пейзаж. Говорит об этом Рудику, тот возражает: в этот город, теплый, нежный, одухотворенный, вписывается абсолютно все, и «Глаз Лондона» тоже. Какое счастье, что живу именно здесь. Я не совершил ошибки в выборе места жительства.

– С каких это пор Англия стала лучшим пристанищем иммигрантов? – Костя вступает в спор. – С британской-то чопорностью, засильем традиций, привычек, недоверием к чужакам… Рудик топорщится: представь себе, среди этого засилья, как ты, мой милый, изволишь выразиться, мне легко жить, хотя работаю на износ.

– Я думал над твоим предложением полночи, – говорит он, переходя к главному. – Коль ты в самом деле хочешь мне помочь, за что я чрезвычайно признателен, помоги с первым взносом на небольшую квартирку. Понимаю, сумма большая, у нас жилье безумно дорогое, но хотя бы процентов шестьдесят – остальное сам смогу выплачивать. Наверное, смогу, – словно еще раз взвешивает свои возможности. – Будет своя крыша – остальное, в конечном счете, не столь важно.

– Договорились, – с ходу принимает вариант Костя, даже не поинтересовавшись цифрой, и с облегчением вздыхает.

6

На подлете к Москве привычно сосчитывает пульс, как делает после операции пару раз в день для самоконтроля. Сорок восемь ударов, Костина теперешняя норма. Ничего странного: лекарства, которые принимать вынужден, урежают пульс. У Наполеона, кстати, сорок два было. Хорошенькое сравнение. И все-таки странно, почему сердце не стучит, не рвется из ребер, а безмятежно, спокойненько себе, чуть ли не равнодушно тукает. Домой ведь летит, на родину, после десяти лет отсутствия – и ничего не екает. Домой… Его дом в Нью-Йорке. А родина? Может, вслед за автором «Петушков» сказать: я Россию люблю, она занимает шестую часть моей души… Родина там, где человеку хорошо. Где ему, Косте Ситникову, авиационному инженеру, киносценаристу, технологу по радиоизотопной медицине, а ныне безработному миллионеру, хорошо?

Настроение Костино ухудшается, едва встает в очередь к окошку, где паспорта проверяют. Очередь длиннющая, работают два окошка, остальные пусты. Душно, кондиционеры не включены. Потолки низкие, давящие, отвычно видеть такие. Народ в очереди помалкивает, лишь чета американская пожилая, оба в шортах и, как школьники, с рюкзачками за спиной, тихо возмущаются порядками шереметьевскими. Костя тоже молчит, изнутри медленно и тягуче страх застарелый поднимается. Будто паспорт девушке в форме пограничной предъявит прежний Костя, перед людьми в форме тушующийся – милицейской ли, пограничной, любой другой, ибо сделать они могут с ним все, что захотят, а если не сделают, то за одно это можно быть им благодарным. Хотя чего ему волноваться – документы в порядке. В кармане – два паспорта, синий американский и красный российский. Уезжал он в эмиграцию, когда гражданства уже не лишали. По прилете в Нью-Йорк встал в российском консульстве на учет, потом заменил паспорт на новый (жена, помнится, ехидничала – неужто в Совок тянет?) и теперь без визы въезжает в Москву как российский подданный, второе, американское, гражданство имеющий. На законном основании.

Данин нью-йоркский приятель Натан, у которого бизнес в Москве, тот самый, кто выходу книжки его споспешествовал, обещал машину в Костино распоряжение выделить. Так что в «Шереметьеве» его встретить должны. У Натана дом роскошный в Стейтен-Айленде, деньги, положение стабильное, знакомство водит с такими же удачниками, но очень уж от них отличается.

Это Даня рассказал. Он же и свел с ним Костю. Натан как-то в гости пригласил. Оказалось, начитан, библиотека огромная, интересуется тем, что Косте близко. Одиночеству подвержены в Америке не одни изгои, но и преуспевающие, им тоже порой не с кем словом перемолвиться. Может, у них нужда в этом даже больше, чем у изгоев. Несколько раз встретились, пообедали вместе. Не только Костя ему приятен в общении, но и он Косте, так что интерес взаимен. Натан команду дал одному из водителей фирмы встретить Костю в аэропорту, отвезти куда надо, сопровождать все дни. Знает, какая причина того в Москву зовет, вызвался помочь: его люди там передадут любую сумму в рублях, а Костя в Нью-Йорке вернет долларами. И никакой мороки. Вообще, искренне радуется за Костю, прослышав о джекпоте, ни намека на зависть или что-то в этом роде. Правда, чему завидовать – стоит на ногах дай бог каждому. И все же очень мало тех, кто чужой успех пережить может. На Костиных глазах двое докторов, построив хоромы, нескольких близких друзей лишились – те их посещать перестали. Нож им острый в печенку – хоромы эти…

Вот и контроль пограничный Костя минует, и таможенника. Тут, правда, казус выходит: зеленым коридором направляется, без досмотра, а его заворачивают. «Деньги у вас есть?» – «Три тысячи баксов». – «Надо декларацию заполнить. Если меньше сотни, тогда можно без декларации». Заполняет – и в красный коридор. Таможенник шмонать не стал, в декларацию, не глядя, печать шлепает, учвстливо спрашивает: «Ну, как у вас там в Штатах? Террористы больше не донимают?»

«Жигули» несут его по Ленинградскому шоссе. Боковые стекла опущены, бьет в салон тугой августовский зной. По обе стороны подзабытые силуэты выплывают, словно из небытия: присутствовали рядом столько лет, потом исчезли и вот снова обозримы. Пробуждение от долгого летаргического сна. «Ежи», кольцевая дорога, мост через канал (неподалеку студия «Научпопа» была, куда носил Костя свои сценарии – ездил на машине или на 138-м автобусе от конечной станции метро; надо же, помнит номер автобуса…); слева – салатовые панельные башни, тогда казались архитектурно-строительным изыском, теперь смотрятся уныло-казенно; шпиль речного вокзала, водный стадион, кооператив «Лебедь» на несуразных ногах-опорах, мост через железную дорогу, в округе обычно воняло гарью от завода Войкова, сейчас вроде не пахнет – может, завода нет? – еще мост с милитаристскими скульптурными группами солдат в полушубках с автоматами, кирпичик «Гидропроекта» на развилке двух шоссе, комплекс ЦСКА, аэровокзал, стадион «Динамо», Белорусский вокзал – и Тверская, которую Костя про себя упорно по-старому называет: улица Горького. Сколько читал об этом, сколько ахов и охов наслышался от посетивших Москву: дескать, совсем другой, неузнаваемый город – красивый, яркий, модный, европейский, люди прекрасно одеты, бутики на каждом шагу… уши прожужжали в восхищении. А Костя едет и вовсе почему-то не восторгается. Все прежнее, знакомое, будто и не уезжал. Правда, заприметил после «Ежей» синие стены IKEA, если не путает, шведской мебелью торгующей, – ее не было; еще гостиницы появились на месте выморочных домов, бутики дорогие – по вывескам мелькающим видно, от реклам рябит в глазах, фасады вылизанные… Но почему душа не ликует, не поет, не рвется в порыве навстречу, почему праздника нет? Неужто потому, что не тот Костя, каким десять лет назад был, и не тот, каким был совсем еще недавно?

В начале Тверского бульвара поворот на Малую Бронную и вверх, потом направо в Трехпрудный, заезд с тыла и утык в железные ворота. Через калитку к шестиэтажному дому, где Верховский живет. Не было, когда уезжал из Москвы, ни ворот, ни калитки. Теперь – есть. На входной двери панель с кнопками, тоже внове для Кости. Набирает заранее хозяином сообщенный код, замок отщелкивает, единым махом на третий этаж, звонит в квартиру номер пять, распахивается дверь, маленький седой человечек с белой, слегка прореженной шевелюрой, как гуттаперчевый, подпрыгивает в экзальтации, во всю мощь легких: «Ой, кого я вижу!» – и бросается на шею.

Костя настоял: никаких застолий, рюмку за встречу – и гулять. Туда, где жизнь текла, а текла она в разных местах, самые щемяще-памятные – Чистые пруды, Чистоки. Седой человечек расстраивается: как же так, столько лет не виделись, он обед приготовил, бутылочку… Костя неумолим – сначала гулять.

Через час Костя и Петр Абрамович выходят из метро «Кировская» (никакая не «Кировская», а «Чистые пруды», переименовали давно, знать надо, дорогой товарищ! – поправляет в свойственной ему манере громогласный спутник, распираемый радостью долгожданной встречи), трамвайные пути переходят, на которых вагон-ресторан стоит, а обочь палатки и киоски, – и к бронзовому Грибоедову, задумчиво-грустно поглядывающему на публику мельтешащую. Так он и раньше смотрел, сейчас, может, еще грустнее – Костя мысленно памятник приветствует как друга закадычного, замирает, вглядывается в словно оживающие фигурки горельефа: Фамусов внушает нечто значительное Молчалину, Скалозуб, выпятив грудь, вещает о вреде наук и просвещения, необразумившийся Чацкий объясняется с Софьей и ко всему княгиня Марья Алексеевна прислушивается… Сколько же раз проходил Костя мимо, катал здесь коляску с Диной, назначал деловые встречи… И с Полиной познакомился возле Грибоедова, сидела на лавочке, читала «Юность», он о чем-то спросил, она ответила, с этого и началось. Подкатывает непривычное, разнеживающее, стесняет дыхание, черт, я же не сентиментальный, что со мной, не хватало еще рассиропиться… Этого он более всего боялся, собираясь в Москву. И – добоялся, кажется.

Приступ проходит, едва Костя и Петр Абрамович начинают фланировать по бульвару. Подрезанные, дабы пуха избегнуть, тополя смотрятся стыдливо, будто содрали с них, как с людей, одежду, и стоят они голенькие и несчастные, выставленные на обозрение всеобщее. Раньше, в Костину бытность, обкорнать тополя редко или с опозданием мысль приходила городским начальникам, зловредный пух под ногами стелился поземкой свежей, витал в воздухе, забивался в ноздри, у некоторых аллергию вызывал. А Костя его обожал. Гуляя Чистоками, без конца повторял про себя: «Кругом семенящейся ватой, подхваченной ветром с аллей, гуляет, как призрак разврата, пушистый ватин тополей…» Не стихи – дивная, бесподобная мелодия, особенное состояние души отражавшая. Теперь, видать, новая власть все по правилам делает, борется загодя с пухом, но уж больно не похожи на себя деревья – глядеть жалко.

По обе стороны аллеи на пожухлой, с проплешинами, траве сидят и возлежат типы какие-то, еда на газетах, водочные и пивные бутылки от постороннего ока не прячутся, натуральная, похоже, узаконенная пьянка средь бела дня. Это уж совсем новое для обомлевшего слегка Кости.

На лавочках вроде как иная публика, почти стариков не видно, как бывалоча; куда ж они подевались – на дачах или повымирали? Замещают их ребята, коротко, под стать тополям, стриженные, с мускулами накачанными, взглядом изучающим исподлобья, девчонки преимущественно в брюках и с такими же, как у парней, не московскими лицами; сидят на спинках лавочек, ногами на сиденьях, курят, сосут пиво из бутылок и банок.

На месте «стекляшки», как именовали завсегдатаи плохонькое кафе с пищей-рыгаловкой, незнакомый ресторан вырастает перед Костей: «Белый лебедь». Через весь фасад лозунг-плакат: «Пейте пиво – не скисшее и без недолива!» Господи, никуда от этого не деться… Даже на бульваре коктейль из трех запахов ощущается: табака, пивного солода и газов выхлопных. От смеси этой в горле першить начинает. Его предупреждали – дышать в Москве в жару нечем. С куревом и бензином понятно, но солод… Всего ничего Костя в городе, однако заметить успевает: без пива здесь нигде не обходятся – ни на улицах, ни в машинах, ни в метро даже. Столько лет от жажды изнемогавшая страна наконец может вдосталь напиться – это ли не счастье…

Почему мне многое вокруг убогим, грубым, вызывающим представляется? – спрашивает себя Костя. Не хочу, не стремлюсь видеть все таким, однако помимо меня происходит. Неужто и во мне мелкое, пакостно-злорадное сидит: вот она, ваша Россия новая. Подумаешь, дышать нечем… Не желает он зла ей, ни в коей мере, не имеет на то ни малейшего права, ни малейших причин, и вовсе не жаждет возвыситься и самоутвердиться в глазах собственных, сравнивая нью-йоркское житье свое со здешним житьем незнакомых людей. Просто, помимо воли, смотрит он на Москву глазами иноземца, а, между прочим, на Нью-Йорк – как закоренелый русский, и многое в городе том и по сей день режет глаз, раздражает – тот же мусор; многое несуразным, идиотическим представляется. Так что нечему удивляться, все нормально, естественно.

А вот и озеро, долгожданное, родное. По русскому телевидению в Нью-Йорке одно время ролик с песней крутили: «…А на Чистых прудах лебедь белый плывет, отвлекая вагоновожатых…» Сжималось сердце, усилием воли заставлял себя не думать, не вспоминать; однажды так схватило, что вскочил с дивана, волчком по гостиной завертелся, нечленораздельное выкрикивать начал, только чтобы наваждение исчезло. Сейчас вроде нормально, не сжимается, не схватывает, будто не с ним происходит. На озере лодочки, как полвека назад, на берегу закусочных полно, народ кучкуется, жизнь кипит новая, незнакомая. А у берегов вода зеленая, зацветшая – не чистят, краем глаза фиксирует.

Вот и дом, где Костя жил с рождения: улица Чернышевского, 11, квартира 6, теперь Маросейка. Та же аптека внизу, тот же телефон-автомат у подъезда, только не двушку бросать надо, а карточку вставлять. Подняться на четвертый этаж, позвонить в квартиру: здравствуйте, я здесь жил, разрешите войти… Зачем? Обитает какой-нибудь новый русский, евроремонт отгрохал в коммуналке бывшей, ничего от нее не осталось: стен-перегородок, за которыми все слышно, как пьяный Сашка-шофер ругается с женой намного его старше; как завмаг Бэлла Зиновьевна непутевую дочку отчитывает; как молодожены по фамилии Персик любовью занимаются трижды на дню; не осталось коридора с общим телефоном, кухни огромной, где белье выстиранное развешивали и где на еврейскую и православную Пасху столы сдвигали, еду соответствующую ставили и праздновали сообща, русские и евреи; не осталось запахов, звука спускаемой в общем туалете воды, крика: «Ситниковых – к телефону!», скрипов, шорохов. И хорошо, что ничего не осталось от убогого бытия, ничего, кроме памяти, да и та в назначенный срок испарится. И все-таки помнится это жилье Косте много лучше, нежели другие квартиры, в которые вселялся, будучи женат, и которые менял: одну комнату на две, две на три… Нагатино, Дегунино, улица Тухачевского… Типовое, панельное, кирпичное… И такое одинаковое. Без души. Просто обиталище. На Чернышевке, Косте мнится, иначе было. Стареет и лучше помнит давнее, скрытое в дымке лет, нежели сегодняшнее? И по этой же причине представляет то давнее в ином, радужном свете, а идеализм, говорят, возрастает прямо пропорционально расстоянию до рассматриваемого предмета. А может, разгадка в том, что были то юные и молодые годы, самая длинная половина жизни, не сравнимая ни с каким другим периодом?

Почти все вещи ждут прикосновенья,

за каждым поворотом, нас маня,

когда-то неприметное мгновенье

вдруг властно просит: вспомни про меня!

Кто выигрыш измерит наш? И в чем

разлука наша с прошлыми годами?

Ведь только то и остается с нами,

в чем мы себя, как в друге, узнаем.

Они идут по Маросейке к Красной площади, на которой почему-то мало иностранцев и полно приезжих из российской и прочей глубинки, коих отвыкший от таких лиц Костя не спутает с немцами или французами. Впрочем, могут это быть и теперешние москвичи, по площади слоняющиеся и сосущие пиво из бутылок и банок. Взглянув на Иверские ворота и памятник Жукову (Петр Абрамович не отказывает себе в удовольствии съязвить и одновременно просветить Костю: «Памятник коню»; и впрямь, ничего чудовищнее поставить на постамент невозможно), обходят они Манежную площадь в новом обличье напрочь отталкивает, вычурной кажется, несуразной; потом вверх по улице Горького, тьфу ты, Тверской, в разменном пункте меняет Костя триста долларов на кучу непривычных купюр, на Пушкинской площади перекусывают в бистро «Ёлки-палки» и дальше, к Маяковке.

Вот она, Москва, рядом раскинулась, живет по чьему-то велению, по своему хотению и в ус не дует. Странно чувствует себя Костя: будто очухивается от летаргического сна и в мир знакомый и одновременно чужой попадает. Реальность – и фантом, мираж. Ни с того ни с сего вспоминать начинает названия прежние, переиначенные, коллективное творчество острословов тогдашних, клички станций метро: «Пролетаевская», «Пургеньевская», «Подлянка», «Гиблово»; «Полстакана» – это на понятном каждому лет двадцать назад языке; монумент советской космонавтике «Мечта импотента» и другой памятник – Лукичу, у метро «Октябрьская»; проехать от «Марксистской» до «Площади Ильича» называлось «переплюнуть с бороды на лысину»; а известные пивняки именовались «Байконур» и «Аврора»… А сейчас что же, умирает в Москве страсть к кликухам? Спрашивает об этом спутника своего, тот аж взвивается: как это умирает?! Ничего подобного! Нику на Поклонной горе бабой на игле кличут, Курок – Курский вокзал, Лужа – стадион в Лужниках, Труба – переход под Пушкинской площадью, мужик в бигудях – памятник Петру, что Церетели сподобился поставить, что там еще, сразу не упомнишь… Нет, Костик, народ чувство юмора не теряет, иначе от такой жизни загнешься.

Петр Абрамович рядом семенит, разговаривает по обыкновению громко, выкрикивает, как ему кажется, особо важное, при этом непроизвольно, в ажитации, хватает Костю за руку или за рубашку, со стороны может показаться, чем-то он недоволен, спорит, сердится, а он безумно доволен, рад, счастлив видеть близкого человечка и превосходит в выказывании чувств сам себя, иногда, о почтенном возрасте забывая, на заливистый босяцкий матерок переходит, коего является поклонником. Петя, так знакомые и друзья звали его и, наверное, зовут по сию пору (хотя знакомых не осталось почти, а друзей и вовсе нет – ушло его поколение), не изменился совсем, может, чуть больше пигментных пятен на лице, бороздок и чуть поредела некогда роскошная седая шевелюра, а так – прежний, непосредственный, шумный, незлобивый, без фиги в кармане и брюзжания, а годов-то ему далеко за семьдесят. Просвещает Костю по части московских изменений, они ему нравятся, но и критику напускает тоже: на всем протяжении Тверской ни одной нормальной булочной, даже Филипповской уже нет (порча нравов начинается с порчи хлеба, произносит Костя, но чье выражение, не упомнит), одни бутики, прачечной в Палашевском больше не пользуется, дорого, в Елисеевский нос не сует по аналогичной причине, закупки делает на оптовых базах, там цены сносные. И вообще… не договаривает. Костя знает: живет старик один на пенсию, подрабатывает в каком-то университете или академии, их по Москве теперь прорва, понятно, с деньгами швах, однако не унывает, жизнерадостен, на вопрос «Как дела?» отвечает уверенно, без тени колебаний: «Великолепно!» И чтобы не заподозрили в оптимизме показушном, чуть снижает эффект сказанного, одновременно подтверждая, что не лукавит: «Ну, действительно хорошо, ну что вы…»

Петр Абрамович – дальний Полин родственник, двоюродный брат ее отца, рано умершего от фронтовых ранений и контузий, но по жизни очень даже близкий. Помогал, чем мог, Полиной матери, до того момента, как та вторично замуж вышла. Пока пребывала в здравии жена Верховского, кандидат наук, физик, собиралась у них на праздники и дни рождения замечательная компания: еврейские пары и смешанные – у кого жена русская, у кого муж. Организовалось целое общество под названием «Зай Гезунд!». Вместе не только праздновали, но и отдыхать ездили, путешествовали на машинах, снимали на зиму дачи. Постоянно бывали в доме в Трехпрудном и Полина с Костей. Вел застолья на правах хозяина Петр Абрамович. Вот где луженая глотка пригодилась и умение призвать к порядку разгоряченную откровенными разговорами про политику (кого стесняться – все свои) и напитками публику (впрочем, пили у Верховских умеренно и пьяных, как правило, не было). Тосты Петра Абрамовича нравились, хотя и не блистали глубиной и остроумием. Костя до ужаса не терпел в тостах занудства и преувеличенной серьезности, важности тона, потому неуютно чувствовал себя в кавказских застольях, где расписанность, заданность долгих хвалебных речей, их нарочитый пафос отдавали поминками; предпочитал он тосты короткие, с подколами, даже подъебками, конечно, не злыми, не обидными; в конце концов, негоже из пирушки дружеской партсобрание устраивать – все легко должно быть, непринужденно, весело. Петр Абрамович тоже так считал, однако витийствовал, иногда не в меру. Секрет был в интонации, с какой немудреные слова произносились, – искренней и предельно доброжелательной, без всяких штучек-дрючек, за это прощали ему повторы, трюизмы типа «пусть повторится встреча» или «самая большая радость – радость человеческого общения; это из Экзюпери», обычно добавлял тамада и выпивал водку своим фирменным способом – коротким, резким движением забрасывал рюмку в рот и, откинув седую гриву, одним махом вливал в себя содержимое.

Так пару десятков лет продолжалось. Потом «Зай Гезунд!» начал разваливаться. Многие поумирали, многие эмигрировали. Петя практически один остался, схоронив жену. Сын с семьей жил отдельно, Петя изредка гулял с внучкой, этим общение и ограничивалось.

Для своего возраста, вновь отмечает Костя, выглядит Петя вполне сносно, даже хорошо. Во всяком случае, сохраняет громкоголосость и аффектацию (порой, правда, не вполне уместную и слегка утомляющую), а главное, незлобивость характера. Однажды, помнится, Костя произнес тост, вызвавший неудовольствие Полины, искренне любившей Петю. Никакого подтекста в тосте не было – Костя к старику относился с большим уважением. «Каждый человек в чем-то талантлив. Давайте выпьем за главный талант Петра Абрамовича – его завидное здоровье…» Полина после выговаривала: выходит, Петя во всем остальном – в работе в пресс-центре крупного министерства, чтении лекций (он читал лекции по литературе и иногда ездил с ними по стране) и в другом – ничем не примечателен? Здоровье – от Бога, все остальное – благоприобретенное, и тут, по-твоему, Пете гордиться нечем? Во-первых, не передергивай, я ничего такого не имел в виду, парировал Костя. Во-вторых, любой талант – тоже от Бога, разве не так?..

Костя впервые увидел Петра Абрамовича перед самой своей женитьбой – Полина настояла, чтобы съездили к Верховским. Поразила совершенно седая голова родственника без пяти минут жены, а было тогда Пете немногим больше сорока. Так не седеют с течением времени, так седеют в одночасье, подумал Костя, но спрашивать, естественно, постеснялся. Рассказал сам Петя через год или два.

Служил он после войны в Ашхабаде. В ночь землетрясения, того самого, ужасного, допоздна в красном уголке сидел, готовясь к занятию в кружке марксизма-ленинизма. Пришел в казарму около полуночи, разделся, лег и не успел отойти ко сну, как странный шорох-скрип послышался, сильнее, сильнее, что-то закачалось; повинуясь инстинкту, Петя взлетел на койке, ринулся к окну и ласточкой выпрыгнул со второго этажа. Секундой позже крыша и стены казармы обрушились на спящих. Вся Петина рота погибла под руинами. Он же отделался синяками и ссадинами.

Те кошмарные дни запомнил он навечно. Помогал вытаскивать раненых, хотя вытаскивать особо некого было, убирал трупы, охранял магазины и склады от полного разграбления – мародерствовали почти все, кто уцелел. В газетах и по радио о землетрясении ничего почти не сообщали. Правду и потом, много лет спустя, скрывали, приводя смешные цифры погибших. А на самом деле, вспоминал Верховский, погибли многие десятки тысяч. Среди них и сын известного генерала Петрова, командующего Туркестанским округом, не дававший грабить и убитый мародерами.

Тогда-то, в одну ночь, Петя и поседел. Полностью.

Пережитое на него особым образом подействовало. Заново родившийся, стал он ценить простые житейские радости, получать удовольствие от всего окружающего, просыпаться с мыслью «жизнь прекрасна!» и ложиться с нею же. Не бывало у него плохого, кислого настроения, хандры. То есть бывало, конечно, но много реже, чем у других, да он и не показывал. То, от чего большинство расстраивалось и переживало, отсекалось им напрочь. Он просто не желал об этом думать. Доброта и светлый взгляд на мир и даровали Пете здоровье. Он любил выпить, но в меру, и вкусно поесть, обожал всяческие сборища, галантно ухаживал за женщинами, впрочем не переходя грань, ибо любил жену и отчасти ее побаивался; имел вкус, одевался по моде, хотя не мог позволить себе дорогих вещей, однако брюки всегда были со стрелкой, галстуки – в тон, слегка удлиненные пиджаки идеально схватывали маленькую, и в старости стройную, фигуру, его аккуратность и стильность приводили в пример. Он, например, носил в мастерскую перелицовывать воротнички рубашек, поэтому рубашки жили у него подолгу, и количеству их мог позавидовать любой московский модник.

Сегодня Пете живется несладко, но не брюзжит и не ноет: макароны, сосиски и кусок дешевого сыра есть – и слава богу, а без фруктов и овощей можно обойтись.

Полина очень хотела пригласить Петю в гости в Америку, но начала болеть, не до того стало… Вспоминает об этом Костя на обратном пути в Трехпрудный, нагруженный пакетами с едой, купленной в Елисеевском.

– Да, Полиночка… – вздыхает Петя. – Неужто нельзя было на ранней стадии схватить? Это у нас медицина говно, но у вас-то в Штатах, я слышал, первоклассная.

– Не сказал бы.

– Погоди, тебя же, как ты рассказываешь, спасли. Здесь бы ты, дружок, загнулся. Или инвалидом стал, без нитроглицерина не выходил бы на улицу. А сейчас несешься во всю прыть, как добрый конь, мне за тобой не угнаться.

– Хирургия – да, прекрасная, если, конечно, не отрежут по ошибке ногу здоровую или сиську. У нас перед операцией помечают, что отрезать.

– Шутить над стариком изволишь? Ну-ну, – Петя недоверчиво крутит головой.

Дома на кухонном столе Костя раскладывает пакеты и кульки, Петя подпрыгивает, вопит во все горло, желая публично зафиксировать факт небывалого в его доме изобилия:

– Ой, колбаска копченая, шейка, язычок, сыр швейцарский, селедочка, рыбка красная, икорка, огурчики солененькие, помидорчики, маслинки! И фруктишки! Я клубнику не помню когда ел… А водочку мою пить будем, «Гжелку», у вас в Америке такой нет!.. Загуляем, х… мамин!

Все это ради Пети куплено – себе Костя овсянку взял, тофу, йогурты, творог обезжиренный и овощи. Для завтрака и ужина. Но сейчас вместе с хозяином оттянется по полной программе, разок можно, и плевать на холестерин. Седовласый же радуется, как ребенок: в кои веки такое пиршество, а поесть вкусно он любит – возможностей только нет.

Выпивают по рюмке, Петя набрасывается на еду, не стесняясь Кости – свой же. Мажет маслом ломоть французского батона, сверху красную икорку толстым слоем, рядом семга, лимоном политая, в соседней тарелке тонко порезанный язык, картошечка отварная – эх, благодать…

– Помнишь, как по талонам еду доставали, не деликатесы – самое необходимое, в очередях простаивали? Ужас… А теперь у нас изобилие, денег только нет или мало. Не у всех, конечно, богатеев хватает. А вообще, по Москве не суди – здесь, наверное, как у вас или в Европе, а за сто километров отъезжай – другая картина, большинство, как прежде, огородами кормятся.

Он сметает все подряд, и Костя понимает: недоедает старик, это его хроническое состояние.

– Я, Костик, Раневскую вспомнил. Гениальная была тетка. Я ее частенько на Бронных встречал. Так вот она говорила: «Старость – это когда беспокоят не плохие сны, а плохая действительность».

Утолив первый голод, Петр Абрамович пускается в рацеи:

– Жизнь вокруг странная: кажется, все есть, возможности большие у молодых, кто половчее, те зарабатывают, однако нет уверенности в дне завтрашнем, гайки закручиваются, люди боятся поперек власти слово сказать, и взятки, Костик, чудовищные взятки, берут неприкрыто, на всех уровнях, без взятки ничего не делается… А милиция… Первые бандиты, да нет, страшнее бандитов, откровенные вымогатели. И ложь, бесстыдная ложь кругом. Ты в курсе, что с телевидением? Кстати, не афишируй, что ты из Америки, не любят у нас вашу страну, можешь на неприятности нарваться.

Излагает Петя известное, навязшее в зубах, Костя в курсе многого, что происходит, русское телевидение изредка смотрит, вернее, смотрел, когда в Бруклине жил, – в Манхэттене его не будет, газеты местные на русском просматривает. Да и ездящие в Россию кое-что рассказывают. Петины откровения понятны, объяснимы – и неожиданны: он вроде прежде всегда гнал мысли мрачные. А сотрапезник, словно услышав Костю, спохватывается:

– Нет, не подумай, что на жизнь жалуюсь. У меня все в порядке, главное, на своих двоих, здоров, тьфу-тьфу. И работаю. Пусть гроши платят, а все ж. Хотя, конечно, старикам хреново, особенно одиноким. Остальные как-то крутятся, а вот старики… Ты меня знаешь: я к сердцу близко ничего не допускаю, мне игры там, наверху, до лампочки, гори они все синим пламенем. Прочее – терпимо. Да что я об этом… Ты-то как? Мы же толком и не поговорили. Жениться не надумал? Расскажи про Дину, про внука. Мне интересно, это же с Полиной связано. Ах, какая несправедливость: в расцвете лет женщина ушла…

Они пьют, едят и разговаривают, от «Гжелки» остается граммов сто, Петя хорошо, как он изъясняется, «взял на грудь», захмелел, весел, на подъеме, говорит еще громче, иногда в экстазе кричит, Костя, отвыкнув от Петиных манер, вздрагивает, он ни в одном глазу, в сон не клонит, чувствует себя бодро, будто и не было многочасового перелета.

– Ответь, Петр Абрамович, как на духу: что бы ты сделал, если бы, скажем, внезапно разбогател? – переходит Костя к главному, ради чего, собственно, и приехал в Москву.

– Ты что, опиз…нел?! – откидывается на стуле Петя и руками взмахивает. – Какие деньги?! У меня, ты знаешь, отродясь больших сумм не водилось. Тут одна фирма атакует: сдай нам в аренду свою квартиру года на три, мы за свой счет евроремонт сделаем и жильца подберем, шестьдесят процентов оплаты месячной нам, сорок – тебе. Так в Москве многие делают. Сами снимают маленькую квартирку или на дачах обретаются, а большую сдают. Фирма обещает: в месяц у меня не меньше восьмисот долларов выйдет. Район-то еще какой, престижный. Квартирка, правда, не ахти, но, если отремонтировать, игрушку можно сделать. Я не соглашаюсь, боюсь – нае…ут. У нас такое со стариками выделывают… Только таким макаром и могу бабки иметь, небольшие, на сытую жизнь, однако, хватит. Ты, Костик, по поводу богатства шутить изволишь. Нет, не про меня это, не с моим еврейским счастьем.

– Ну, а если все-таки предположить, как бы понарошку? Скажем, тысчонок пятьдесят баксов тебе обломилось. Как тратить будешь? Любовницу молодую заведешь, оденешься-обуешься с ног до головы, путешествовать начнешь?

– Любовницу вряд ли, – включается в игру Петр Абрамович. – Возраст, извини, не тот. Да и в молодости, до женитьбы, не шибко большой ходок был. Анекдот есть. Сидит старый орел на вершине скалы, вдруг видит – заяц бежит. Взыграло ретивое у орла: дай, думаю, поохочусь в последний раз в жизни. Камнем вниз, примерился, когти выпустил – бац, и промахнулся. Ударился грудью о землю, больно так, косточки ноют. Приподнял голову и с грустью: «Эх, старый стал, никудышный…», огляделся, никого рядом нет, и добавил: «Да и в молодости такой же был…»

Обуться-одеться? На что мне наряды модные, дорогие? Перед кем форсить, Костик? Не перед кем. А вот поездить по миру, в экзотических странах побывать, на курортах мировых – это да, это замечательно. А вообще, были бы деньги, Аленке, внучке, оставил бы. Мне ничего не надо. Ладно, брось дразнить старика.

– Я не дразню. Знаешь, кто перед тобой сидит? Новоявленный Корейко. Американский миллионер. Я в лотерею большие деньги выиграл. Честное слово. Хочу тебе, Петр Абрамович, определенную сумму дать. Чтоб не нужно было квартиру сдавать, чтоб жил ты по-человечески, ел, пил, одевался нормально, чтоб ездил, куда душа пожелает. И чтоб внучке кое-чего оставил. Понял? Полина одобрила бы мое решение.

Петр Абрамович замирает, вбирает голову в плечи, нахохливается, как воробышек на морозе, молчит, не вздымает руки, не ерзает на стуле, из неподвижно-растерянного состояния выводит его Костино:

– Ты понял? Это не шутка. Завтра идем оформлять.

Погоди, х… мамин, дай прийти в себя. – Петя вскакивает и начинает кружить по комнате. – Как обухом по голове. Значит, ты мне вроде подарок делаешь, энную сумму?

– Не энную, а конкретную – пятьдесят тысяч зеленых.

Да ты чего?! Это же… это… с ума сойти. И что я с ними делать буду?.. – чуть ли не плачуще.

– Ты же минуту назад о путешествиях говорил – мечтаешь по миру покататься. И внучке оставишь. Да что тебя, учить надо, как жить хорошо?

– Надо, Костик, ой как надо. Мы же все жили в рамках немногого, что нам отпускалось, дозволялось. «Запорожец» вшивый покупали и уже считали себя состоятельными, а коль «Жигуль» – то богачами. А сами экономили на всем, на чем можно. Воротнички рубашек перелицовывали, – вдруг вспоминает. – Денег-то по большому счету ни у кого не было. Не то что сейчас… Деньги в нашей жизни роли особой не играли, верно? Проблему из них не делали. Кичиться богатством у интеллигенции не принято было, да и где, у кого оно было, богатство? А ведь деньги – чеканенная свобода. Не имел никто из нас этой свободы. Но и зависти не было к имущим – неприлично завидовать, считалось.

– Не соглашусь. Зависть такая испокон веку существовала. Как это у Экклезиаста? «Сладок сон трудящегося, мало ли, много ли он съест; но пресыщение богатого не дает ему уснуть».

– В нашем кругу никто никому по этой части не завидовал, – чуть успокоившись, упорствует Петя. – Считалось, что духовным жили, так сказать. Дела настоящего не имели, бизнеса там и прочего, вот весь пар и уходил в свисток, в разговоры на кухнях о политике, литературе, загранице заманчивой… Дураки были. А может, и не дураки, хрен его знает. Нет, если бы не дураки, не вспоминали бы то время с удовольствием.

Долго еще обсуждают, Петя всклокоченный, не в себе, хотя старается не показывать. Стелет Косте в свободной комнате, где раньше сын жил, и просит отпустить его спать. Должен старик за ночь переварить новость, многое в его существовании меняющую. Костя достает записную книжку, собираясь звонить. Поздновато, но летом в Москве рано не ложатся. Во всяком случае, так раньше было. Набирает номер Николая Ивановича, хотя нет его на свете уже шесть лет. Не вычеркивает имя его из телефонной книжки, будто можно этим вернуть к жизни. Трубку долго не снимают, потом глухой, со сна женский голос: «Я слушаю…» Верочка. Костя извиняется за поздний звонок, спрашивает, узнает ли его жена, теперь уже вдова Николая Ивановича. Та мнется, называет другого человека. Костя открывается, Верочка в изумлении: господи, как, откуда? Из Москвы. Приехал навестить. Так приходите к нам завтра, девчонки не в отпусках, в городе, предупрежу, чтобы на дачу не ехали, они на две семьи снимают по Казанке, на сорок втором километре, помнишь, там и вы раньше снимали, когда все живы были… и осекается. Условливаются на семь вечера. Адрес-то не забыли, Константин Ильич? Как можно забыть, Вера Сергеевна, да я с закрытыми глазами найду…

Пролистывает книжку записную, еще московской поры, специально с собой захваченную, размышляет, кому бы еще позвонить из тех, с кем общался и кто, возможно, не забыл его, – пять, от силы шесть номеров, да и те могли измениться за десяток лет. Вот ведь как – жизнь прошла, а знакомых в городе не осталось почти, не то что друзей. Редакторша со студии, фильмы его принимавшая, двое коллег бывших, тоже сценаристов, еще несколько совсем уж далеких знакомых, с кем пересекался в том, прежнем бытии. Надо ли звонить, есть ли потребность говорить, вспоминать?

Из дневника Ситникова

Уехав, почти никому не писал, редко звонил – как отрезал. И сейчас не испытываю особой потребности в общении. Отрицательный опыт мешает. С кем бы из москвичей, посещавших Нью-Йорк, ни встречался по случаю, всегда одно и то же: преимущественно о себе говорят, о своих неудачах, бедах, невзгодах, ты, живущий по другую сторону океана, интересуешь их постольку-поскольку, ибо априори у тебя все должно быть хорошо – ведь ты американец; если же хвастать успехами начинают, то постоянно сравнивают со страной твоего нового обитания, и с каким-то вызовом, надсадом – у нас теперь не хуже, а может, и лучше, чем в вашей хваленой Америке. Из всех дыр лезет плохо скрываемая зависть, замешенная на ущербности, ущемленности. Оттого и желания у меня нет поддерживать отношения.

Нет, сейчас никому звонить не станет – в самом деле поздно.

Днем следующего дня приезжает гонец от Натана, привозит обещанные заранее деньги, три миллиона. Костя делит на две равные части, одну отдает Верховскому, жутко расчувствовавшемуся, полезшему целоваться, пустившему стариковскую слезу. Костя еле его успокаивает.

Вечером вызванивает водителю Натана и едет в Измайлово, к Николаю Ивановичу.

Дорога долгая, дважды в затор попадает, зато часть города как бы в разрезе видит – сколько и чего понастроено. Уйма чего, не узнать знакомые места. Но мысли не об этом. Стоит перед глазами маленький, сухонький, лысый человек с бородавкой на носу, подвижный, шебутной, любивший покалякать о литературе, живописи, в чем превосходно разбирался. А занимался дядя Коля, как Ситников его называл, военной техникой, которой всю жизнь отдал. Был он на пять лет моложе Костиного отца, восемнадцатого года, познакомились они на испытаниях и подружились. Ближе человека у отца и не было, наверное. Хотя виделись не так уж часто – дядя Коля из командировок не вылезал. Дослужился до полковника, а мог стать генералом, как отец считал. В сорок седьмом придумал дядя Коля что-то революционное по радиолокации. У американцев не было такого. Начальник «ящика», где работал дядя Коля, доложил по инстанции. Чертежи и схемы на стол высокому военному начальнику легли. Тот должен был к Берии идти, который военно-промышленный комплекс курировал, пробивать дорогу новому, но сдрейфил и не пошел. Спустил на тормозах опять в «ящик»: дорабатывайте, стройте опытный экземпляр, тогда поглядим. Рассудил начальник так: ежели в самом деле революционное этот капитан-недомерок изобрел, всем повышение, премии, звезды на погоны, ордена, а если нет, если конфуз выйдет, что тогда? С капитана взятки гладки, он – никто, ну, дадут ему по шее, и все, даже не арестуют. А с него, начальника, шкуру дудкой снимут, разжалуют, в Тмутаракань сошлют за то, что Берию в заблуждение ввел, а тот мог Сталину рассказать: вот, мол, какое оружие у нас есть… За такой обман могут и на Лубянку… А через года два у американцев появилось аналогичное.

Знал это Костя со слов отца. Сколько ни пытался дядю Колю выспросить, не получалось: отделывался тот туманными фразами и переходил на обсуждение новинок в последних номерах литературных журналов.

Любил Костя вслушиваться в речь дяди Коли. Пек тот фразы, как блины, и если о речи человека можно сказать – вкусная, то именно такой была она. Ее хотелось смаковать. Может, и грешил он отчасти многословием, но Косте было это всласть. Умение подмечать смешное во всем, что окружает, мягкая, ненавязчивая манера вести разговор, без дешевого балагурства и непременного желания рассмешить, добавляли словам дяди Коли теплый, хотя и слегка ироничный окрас. И еще никогда не вел пустопорожние разговоры, просто треп, столь многими обожаемый, для него исключался. Кое-что сказанное им помнится по сию пору, например про то, что мелкие дела нередко требуют такой же затраты усилий, что и крупные, следовательно, надо учиться делать различие и не изводить годы попусту.

Росли у дяди Коли и Верочки две дочери-погодки. Поздние, младше Кости – Оля и Катя. Отец Костин втайне мечтал, чтобы женился сын на одной из них, когда подрастут. В гости к дяде Коле всегда брал с собой, приглашал в полном составе их семейство к себе, Костя же не реагировал ни на ту, ни на другую – почти десять лет разницы сказывались, они для него были детьми. Были дружны, встречались домами, и не более. Появилась Полина, и вопрос сам собой отпал.

Девчонки в свой срок вышли замуж, родили по сыну, развелись, долго жили одни, Оля потом снова надела обручальное кольцо, а у Кати не сложилось. Нового мужа Олиного Костя не видел – появился он уже после его отъезда в Америку.

Но все это не имело никакого значения по сравнению с тем, что случилось с Николаем Ивановичем. Получая военную пенсию, продолжал он работать на гражданке и в свои семьдесят оказался востребованным, мозги его светлые пригодились. В какой-то новой фирме чуть ли не главным специалистом стал. Дядя Коля жутко переживал по поводу Костиного отъезда, пытался отговаривать. Да, жизнь невеселая, из всех щелей тараканы прут, преступность и прочее, однако это не повод… и так далее. Вдруг о себе заговорил: «Пускай меня убьют, я не поеду ни в какую эмиграцию…» Как напророчил. Пошел как-то в сберкассу за пенсией и не вернулся. Два часа нет, три, пять… Верочка всех обзвонила – нигде не появлялся. Тут соседи в дверь: лежит какой-то человек в парадном, лицо – месиво кровавое, вроде на Николая Ивановича похож. Бросается вниз Верочка – точно он, живого места нет. И карманы вывернуты – пенсию полковничью искали. Да он сам бы отдал – с его-то теловычитанием драться… Так ведь звери – отняли деньги и избили до полусмерти, голову проломили чем-то тяжелым.

В больницу отвезли по «скорой», там брать ни за что не хотели – он же мертвяк. Сунули врачам, уговорили принять. И свершилось чудо – оклемался дядя Коля, медленно пошел на поправку. Но не судьба: делали очередной укол, внесли инфекцию, начался сепсис…

Обо всем этом прочитал Костя в письме Верочки.

Вот и подъезд кирпичного девятиэтажного дома, домофон, набирает Костя сообщенный Верочкой код, разрисованная черным и красным фломастерами, с матерными словами дверь впускает в темное пространство, ведущее к лифту. Здесь и лежал избитый, изуродованный старик. «Пускай меня убьют, я не поеду ни в какую эмиграцию…» Звонит в обитую дерматином дверь, на пороге старушка с седыми буклями, в которой трудно признать прежнюю Верочку. Впрочем, не виделись столько лет…

Обнимает ее, в ответ сдержанные рыдания: «Как я рада, думала, уж не свидимся». Из кухни бегут сестры в передниках, на шею Косте, объятия, поцелуи. И вновь остро колет: нестарые еще женщины, а выглядят совсем не на свой возраст.

В комнате у окна накрыт стол. За ним сидит толстый, бородатый, с плешиной мужчина в салатовой рубашке с короткими рукавами. Смотрит на Костю не мигая, изучающе, взгляд тяжелый, сумрачный. Отвык Костя от таких взглядов, внутренне сразу подбирается.

– Знакомься, это мой муж, – представляет его Оля. Человек грузно встает, протягивает короткую пухлую руку в рыжих волосах и не меняя выражения лица:

– Арсений.

На голову ниже Кости, ширококостный, с животом. Что-то в нем сразу отторгает, и не только взгляд. Костя сдержанно улыбается, пожимает руку – в конце концов, не ради него приехал он сюда. Оглядывается, осматривается – помнится, все как прежде: малогабаритная квартира со старой, пахнущей пылью мебелью, стены сплошь в книжных полках, в одной из полок, под стеклом, большое фото дяди Коли, только лицо, такое выразительное и такое живое.

– Все готово, садимся, – приглашает Верочка.

Костя – во главе стола, хозяйка настояла, сама по левую от него руку, спиной к окну, рядом с ней Катя, Оля и Арсений напротив.

– Пироги попробуй с капустой и яйцом, девочки испекли. Таких пирогов, наверное, давно не ел, – хлопочет Верочка.

Арсений разливает водку, пьют все, кроме Верочки, у нее своя наливка.

– Ну, дорогие мои, позвольте мне несколько слов… – Верочка поднимается, держа подрагивающей рукой рюмку. Она немного не в себе. – Сегодня у нас праздник, мы нашего Костю вновь видим. Немало лет живет он вдали от родины, не знаю, счастлив ли, и его, как нас, не обошли потери, но не будем о печальном, а давайте выпьем за его здоровье и пожелаем, чтобы почаще у нас бывал. Жаль, Николай Иванович не видит, он бы порадовался, он тебя, Костя, любил как родного, – не удерживается и непроизвольно всхлипывает.

– Мама, перестань, мы же по радостному поводу собрались, а ты… – пеняет ей Оля.

Извините меня, мои дорогие, больше не буду, – оправдывается Верочка.

Костя выпивает, закусывает пирогом – и в самом деле вкуснятина. Может, не следовало вот так сразу, в лоб, что «вдали от родины» и о потерях, ну да ладно, Верочке простительно, и несколько секунд как бы исподволь оглядывает сидящих. Сестры по-прежнему очень похожи, у Оли короткая, под мальчика, стрижка, не очень ей идущая, поскольку подчеркивает одутловатость лица, почти не красится в отличие от Кати, старающейся молодиться, с модной завивкой темных волос. Выглядят усталыми, замученными какими-то. Обе носят крестики, раньше не носили, впрочем, мог запамятовать.

– Позвольте теперь мне… – Костя поднимается с наполненной рюмкой. – Давайте помянем дядю Колю. Светлый был человек. Многое сделал в жизни, но сколько бы мог сделать еще… Он мне сказал перед моим отъездом… в общем, не важно, а суть в том, что он был из породы людей, на которых земля русская держится. Не ждал он милостей, наград, а работал во славу ее и гордился ее достижениями, в которых толика и его усилий. А еще был дядя Коля человеком такого кругозора и таких интересов разносторонних, что равных ему я не встречал. Отец мой очень его любил. Как брата. И мне он как близкий родственник был. В общем, давайте помянем…

По мере выпитого разговор оживляется. Костю расспрашивают о его жизни, он ничего определенного – сейчас меняет работу, намерен заняться бизнесом (что-то же надо говорить, не выигрышем же вот так сразу огорошить). Упоминает квартиру в Манхэттене и дачу в Поконо. Сестры понимающе переглядываются: ведают, что почем, Арсений медленно пережевывает пищу и кивает в такт своим мыслям. В свою очередь, Костя интересуется, чем они занимаются. Оля по отцовской линии, в той же фирме, что и он еще не так давно, работой довольна, да и заработок приличный – восемьсот долларов в месяц. Вам, американцам, покажется мало, для нас же совсем неплохо. Катя – переводчица с английского, тоже в фирме, иногда за границу командируют босса сопровождать. Сыновья институты заканчивают, оба финансистами станут, сейчас в России модно. Нормально, не жалуемся. У нас сейчас так интересно, столько нового, жизнь кипит…

– А вы в какой сфере российской власти вредите? – шутит Костя, к Арсению обращаясь. Тот еще больше насупливается.

– Я, уважаемый заморский гость, по мере сил споспешествую своему отечеству двигаться в верном направлении. – с юмором у него, видать, не очень.

– И каково же оно, направление это? – Костя проглатывает «заморского», понимая – это только начало.

– В отстаивании самобытности, в противостоянии Западу, если коротко. Мы с вами, как видите, на разных полюсах.

– Арсений – политолог, – как бы проясняет Оля. Ей явно не нравится затравка намечающегося спора, но перечить мужу или останавливать Костю по каким-то своим соображениям не хочет.

– Во-первых, откуда известно, на каком я полюсе? А во-вторых, вы считаете, у России нет иного пути как только с Западом бороться? – Костя нарочно подшпиливает. Ему бы уйти от серьезности, к шутке свести, но словно бес вселяется, хочется этого носорога позлить, вывести из себя. – Это уже было, славянофилы с западниками весь девятнадцатый век. А потом коммунисты с империалистами. Известно, к чему привело. И опять по-новой?

– Нам нужна национальная идея. Без нее невозможно двигаться вперед, – бубнит себе под нос Арсений, уткнувшись в тарелку, потом поднимает голову и окидывает Костю тяжелым, немигающим, будто с похмелья, взглядом. – Америка спит и видит ослабление нашего государства, раздробление на удельные княжества, превращение его в сырьевой придаток, и не более того. А мы не дадим, мы хотим видеть Россию могучей, сплоченной, по-прежнему великой.

О господи, звучит-то как… Придаток… Читал Костя подобное в Интернете на сайтах российских газет и не верил в искренность заклинаний. Полагал, дань моде – антиамериканизму, выгодно так думать, вот и строчат. Похоже, однако, всерьез.

– Извините, но это евразийство какое-то!

Арсений вскидывается, животом стол задевает, рюмка опрокидывается, благо пустая.

– Вот-вот, вы правильно подметили! – внезапно оживляется, радуется неизвестно чему, глаза блестеть начинают. – Именно так, в точку попали! Хотя для меня, в отличие от того же Дугина, евразийство сегодня – очевидный минус. Но совсем по другой причине, чем та, которую имеете в виду вы. Пошли покурим на балкон, а то спор наш не всем интересно слушать, – и скашивает глаз на вытянувшую ниточкой губы жену. Надо полагать, не впервой видит и слышит зацикленного на идее мужа.

Курит Арсений жадно, затяжка за затяжкой, сигарету не наружу, а внутри, в широкой мясистой ладони держит, по-блатному. Взгляд его уже не такой сумрачный, скорее возбужденно-заинтересованный – жаждет, очевидно, положить гостя из ненавистной заокеании на обе лопатки. Косте же, напротив, все кажется предельно скучным. Читал он Льва Гумилева, по которому одно время часть русской эмиграции с ума сходила, следил, опять же в Интернете, за схватками сторонников и противников евразийства и вывод сделал: туфта все, сотрясение воздусей, а проще, помутнение умов. Миф о евразийстве самые натуральные националисты придумали. В своих интересах, отнюдь не бескорыстных. Славы скандальной кое-кому захотелось. Тот же Гумилев, ордынскую версию России изготовивший, какие только глупости не писал! Читал Костя и умирал от смеха: оказывается, Римская империя и китайская династия Хань пали из-за насекомых-паразитов, спасением от которых были шелковые одежды. Римляне тратили на шелк огромные деньги, покупая его у купцов, дарили женам и любовницам, денег не хватало, жалованье солдатам платить было нечем, те поднимали восстания, ну и так далее. Ладно, с Римом ясно, но Китай тут при чем? У него с шелком, надо полагать, все в порядке было. Там беда другая караулила, по мнению Гумилева: страсть неуемная к драгоценностям, кораллам разным, пурпурной краске и прочему. Загоняли шелк купцам-посредникам, а сами накупали этих самых драгоценностей… Опять-таки не по средствам жили, отсюда и до крушения государства близко.

Еще немало чего интересного вычитал Костя у евразийцев (ни имен, ни фамилий не упомнит, ибо все одно и то же трындят, Дугин к примеру, наиболее ярый, – единственный, кто на памяти): что татаро-монгольщина, скажем, положительно повлияла на жизнь русского народа, сыграла чуть ли не выдающуюся роль в образовании русской государственности. А то, что порушили татары русские цветущие города, истребили массу людей, прервали культурный расцвет, понизили уровень грамотности, – так это евразийцы за скобки выводят, попросту игнорируют.

И вот опять хреновина эта, бородач в салатовой рубашке наступает, ему что-то отвечать надобно. И зачем ввязался в спор, запалил типа этого, ругает себя Костя. Но деваться некуда, придется спорить, иначе не отвяжется носорог.

– Вы изволите, как мне кажется, скептически отзываться о евразийстве, – Арсений наступает. – Что ж, ваше право. Я лишь позволю напомнить Бердяева. Вряд ли вы читали.

– Где уж нам, неучам.

– И тем не менее. Так вот, Бердяев говорит, что евразийцы стихийно, эмоционально защищают достоинство России и русского народа против поругания, которому он предается и самими русскими, и людьми Запада. Знаете, в каком году написано? В 1925-м! Столетие почти прошумело, и какое, а звучит, будто сегодня сказано. Кстати, он же татарское иго считает не только бедой, трагедией, но и видит в нем определенный положительный момент. Благодаря ему в русских самостоятельный духовный тип выработался, отличный от западного.

– И дальше что? Я, кстати, работу эту читал, пусть вам и покажется удивительным. Давно, правда, евразийство меня, извините, не колышет, поэтому не углублялся, однако кое-что в памяти держу. – В Косте вдруг просыпается азарт: спорить – так уж спорить. – Бердяев считал: евразийцы – националисты, замыкаются в себе и в итоге только и занимаются тем, что все отрицают. Они хотят видеть мир разорванным в клочья, Европу и Азию – разобщенными. Он еще, помнится, говорил: разжигание отвращения к другим народам есть грех, в котором следует каяться. Какой-то один народ, или даже несколько, раса в целом не могут быть исключительными носителями зла. Думать иначе – исповедовать фашизм.

– Запад есть Запад. Восток есть Восток. Они друг другу чужие.

– Если уж Киплинга беретесь цитировать, не обрывайте на полуслове.

– Где же я оборвал? – обида в голосе.

– Нет Востока и Запада, есть двое сильных мужчин, рожденных в разных концах земли, которые сошлись один на один. Вот как, если быть точным. А сойдясь, между прочим, подружились, а не убили друг друга.

– Еще раз подчеркиваю: я не евразиец. Вы меня вашим осуждением к стенке не припрете. Я – сторонник русского этноэгоцентризма.

– Это еще что за хрень?.. Попонятнее, пожалуйста.

Носорог хмурит белесые брови – он очень недоволен.

Сейчас хамить начнет в открытую, думает Костя – и ошибается. Похоже, выпито еще недостаточно, и потому, наверное, Арсений не переходит известных границ.

– Объясняю. Я и мои единомышленники не отказываемся от западных ценностей. Мы берем на Западе и Востоке то, что нужно, требуется нам – русским. Судьба всех остальных нас абсолютно не волнует. Накормлены интернационализмом и космополитизмом досыта. Хватит. Баста. Мы не знаем никаких общечеловеческих ценностей, есть только наши, русские ценности. Гуманистические идеалы прогрессивного человечества, – Арсений нарочито кривит физиономию, – пускай насаждает ваша Америка. Мы не замечаем других, они нам до лампы. Есть только мы – русские. Наша цель – не торжество истины, наша цель – торжество нации, национальный эгоцентризм. Я понятно выражаюсь?

– Более чем. Типичный призыв к изоляции, точнее, к самоизоляции. Но остальной-то мир отвергает это.

– Категорически не согласен. Это не самоизоляция, это единственный путь к созданию великого государства. Такого величия взыскует душа народа.

Костя не успевает возразить – на балкон выходит Верочка.

– Дорогие мои, пожалуйте к столу, без вас девочкам и мне скучно.

Арсений усаживается с видом победителя, Косте смешно смотреть на него, никак не ожидал, что придется в Москве умные споры вести про всякую фигню. Почему все-таки такая нелюбовь, больше сказать, злоба и ненависть к Америке, кто культивирует, поощряет, зачем, для чего? Он сам далеко не апологет страны, где десять лет живет, многое отчуждение вызывает, несогласие, однако в одном убежден твердо – не жаждет она поставить Россию на колени. Ей же самой хуже будет от слабости этой, непредсказуемости. Коммунизм кончился – пора образумливаться, лицом поворачиваться к тому, что мир давно исповедует. А в России многие, как полоумные, днем с огнем национальную идею ищут и долго еще искать будут, ибо не примирить и не объединить под одними знаменами сытых и голодных.

Выпивают еще и еще, женщины пропускают, Арсений вроде угомонился, разговор крутится вокруг одних и тех же тем – здоровье, работа, дети, Костя про операцию свою ни звука – не хочет, чтобы сочувствие выражали. Оля бдительно следит за Арсением, уже изрядно охмелевшим: едва умничать начинает, Костю опять на спор провоцировать, она тут как тут, закрывает ему рот. Катя снисходительно улыбается – очевидно, не первый раз такое, и все-таки улавливается в ее взгляде капелька зависти к сестре – ей есть кого усмирять…

Костя просит Верочку вспомнить последние годы жизни дяди Коли: все такой же неуемный был, каким его Костя знал, всем интересующийся, читавший взахлеб не только по своей технической части, но и вообще… или годы свое брали, не стало прежней страсти, желания за всем поспеть? Все такой же был, отвечает Верочка и грустно качает головой в седых буклях. Тебя часто вспоминал, писал подробно о нашей жизни, да ты отвечал скупо, коротко, видно, не до нас было. Не в упрек тебе, я все понимаю: с квартиры на квартиру переезжаешь – весь издергаешься, а тут – страна чужая… А еще завещал тебе альбомы по искусству, наказывал мне: если встретишься с Костей, передай, если сам не смогу. Я сложила уже в сумку – дома поглядишь. Там Шагал, Пикассо, Кандинский, Эрмитаж… Тяжелая сумка, ты такси обязательно вызови.

Ах, милый дядя Коля, есть у меня все эти альбомы, скоро займут место в антикварном шкафу манхэттенского обиталища. Придется взять, иначе обида. У Верховского оставлю.

После чая засобирались сестры домой, поздно уже. Заночуют в Москве, а завтра – на дачу, электричкой ездят каждый день. Ты, Костя, не узнаешь сорок второй – такие дворцы вымахали! Приезжай в гости, пройдешься знакомыми местами.

Оля с Арсением живут неподалеку, а вот Кате ехать на «Семеновскую». Благо что рядом с метро. Не страшно поздно одной добираться? Да нет, в городе тихо стало, разбойничают куда меньше, чем раньше. Но, конечно, всякое бывает… Костя предлагает подвезти, если подождет Катя немного. У него с Верочкой разговор по душам. Нет, милый, я сама, не беспокойся.

Тихо стало, все ушли, Костя, хорошо поддавший, но не пьяный, на часы смотрит – половина одиннадцатого, сейчас водитель приедет. Верочка на диван садится, руки устало кладет на колени. Костя замечает, как сквозь кожу голубые венки стариковские проступают. Ей ведь под восемьдесят.

– Так о чем ты со мной поинтимничать хочешь?

Достает Костя из сумки, оставленной в прихожей, целлофановый пакет и отдает Верочке.

– Что это? – косит удивленно.

– Деньги. Полтора миллиона рублей.

Какие деньги, Константин Ильич? – вновь его по имени-отчеству и смотрит уже опасливо.

– Ваши деньги, Верочка. От меня. В подарок.

Полтора миллиона? Вы с ума сошли. Вы что, Крез? С какой стати? Я не возьму. Заберите ваш пакет! – резко и с вызовом.

– Перестаньте называть меня на «вы». Для меня это сущий пустяк, а для вас – безбедная жизнь. Я же знаю, какая пенсия у библиотекаря. Кошкины слезы.

– Ничего подобного! Я получаю пенсию за мужа и в подачках не нуждаюсь. Мне хватает. Вы унижаете меня такими действиями!

Приходится все рассказать. Верочка слушает, как сказку, – с широко раскрытыми глазами. Костин главный аргумент: вот то немногое, что может он сделать от сердца дорогой ему семье, и отказ Верочки нанесет ему незаслуженную обиду. В конце концов, это только деньги, и ничто иное, стоит ли говорить о них так долго…

Звонок в дверь. Это водитель. Костино спасение. Срывается с места, целует Верочку, растерянную, раскрасневшуюся от волнения, пытающуюся безуспешно всучить ему пакет, и чуть ли не бегом к выходу.

– Я вам позвоню! Спасибо за все. Мы не прощаемся…

Из дневника Ситникова

Мне не по нутру непримиримые люди, вечно что-либо отрицающие. Всякое «анти» неминуемо поглощается тем, что оно отрицает. Но и я такой же непримиримый…

7

Вот и осень приспела: сухая, теплая, сдержанная, умиротворяющая – любимая Костина нью-йоркская пора. Переезд в Манхэттен, обустройство в выбранном гнезде на Даунинг стрит, свежим ремонтом пахнущем, непривычная глазу красота, истекающая из старинной, отреставрированной профессором-социологом, сумеречных тонов мебели – Костя сразу к ней привыкает, обладает он редкой особенностью в новую, незнакомую среду погружаться с головой, как в воду, и выныривать с ощущением всегдашней к ней принадлежности, недельное пребывание на даче в Поконо – он всем доволен, не привередничает, вокруг него все замечательно.

Просыпается каждое утро Костя с мыслью: а чем день наступивший поразит, что откроет неведомого, не испытанного прежде? В том, что должно происходить именно так и не иначе, не сомневается – для чего же еще ниспослана ему возможность узнать совсем иную жизнь, не похожую на прежнюю…

Жестко заведенный и исполняемый распорядок дня повелевает ему перед завтраком совершать почти часовую прогулку быстрым, почти спортивным шагом по улицам и закоулкам Гринвич-Вилледж, Сохо и прилегающих районов. Маршрут всякий раз меняет, чтобы не наскучивал. Идет в шортах или спортивном костюме и думает о всякой всячине, вглядывается в лица спешащих на работу, учебу, выгуливающих собак (и ему не помешает псина, тот же золотистый, добрейшей души голден-ретривер – обожает породу эту, готов купить щеночка, но одно сдерживает – наверняка будет путешествовать, подолгу отсутствовать, с кем пес останется?) и вновь одобряет свой выбор места жительства – здесь ему хорошо, спокойно, ничто не раздражает.

Трижды в неделю посещает фитнес-клуб: бег по дорожке (невольно вспоминает стресс-тесты, многажды на прежней работе виденные, так все и происходило с пациентами), велосипед, накачивание рук, ног, пресса. Поначалу болели мышцы, потом привык. Похудел, окреп, без упражнений уже не мыслит себя. И впрямь, лучше быть богатым и здоровым… После вегетарианского обеда, который готовит сам, двухчасовой сон. Потом чтение, легкий, задумчивый вечерний моцион, изредка бар, ресторан с минимальным спиртным, кино и снова чтение уже в постели перед сном. В Бруклин к друзьям и знакомым выбирается теперь редко, без особой надобности не ездит, разве что к другу-редактору, но тот чаще сам навещает. Книги. Решает достойную библиотеку собрать на русском, какая в Москве была и которую раздарить перед отъездом пришлось, классику и современное, частенько наведывается в «Санкт-Петербург» на Брайтоне, где уйма изданий российских, делает заказы огромные на две-три тысячи долларов, в магазине на него молятся. Сами доставляют книги, а уж по полкам он расставляет – редкое удовольствие видеть, как собираются вместе корешки томов, как снова поселяются рядом друзья старые, только в одеждах иных, как помещение одухотворяют. Перво-наперво профессора-реставратора попросил книжные шкафы для кабинета сделать. В гостиную мебель можно и потом, не торопясь, подобрать, а шкафы…

Среди купленных и доставленных изданий в один из вечеров выхватывает глаз весело, скорее даже аляповато, в современном духе оформленный томик вагантов. Костя поэзию их чувственную, озорную обожает. Имелся у него в Москве сборничек из серии литпамятников, запомнил его переплет цвета маренго, естественно, оставил кому-то, уж и не помнит, кому, в эмиграцию не повез. И вот – новая встреча, разлучить их уже не удастся никому. Раскрывает, решив освежить в памяти, листает и на дивный стих натыкается. Странно, в Москве мимо прошел, не запомнился, а теперь читает и восхищается. Стих о всесилии денег. Может, потому и обращает на себя Костино внимание, поскольку для него из общего ряда выбивается.

Из дневника Ситникова

«Деньги то бросят нас в войны, то жить нам позволят спокойно. Суд решает за плату все то, чего хочет богатый, деньги терзают нас ложью, вещают и истину Божью. Деньги ввергают в соблазны, и мучат и губят нас разно…» Или вот это: «Деньги повсюду в почете, без денег любви не найдете. Будь ты гнуснейшего нрава – за деньги поют тебе славу. Нынче всякому ясно: лишь деньги царят самовластно! Трон их – кубышка скупого, и нет ничего им святого. Пляска кругом хоровая, а в ней – вся тщета мировая, и от толпы этой шумной бежит лишь истинно умный».

Истинно умный убегает, он, Костя Ситников, прибежал. Так случилось. И нет ничего страшного, покуда ты управляешь деньгами, а не они тобой, и в итоге можешь осуществить замысленное, не реализуемое без их помощи. На письменном столе в кабинете, в окружении книжных шкафов со все меньшими пустотами разбросаны листы. Убегающим, торопливым почерком наброски глав будущего романа, о чем раньше и помыслить боялся – где силы взять при такой-то заморочке: каждый день госпиталь, одна дорога сколько времени сжирает… Сейчас думает о романе постоянно, где бы ни был и чем бы ни занимался. Собственно, не наброски – конспект, и чем дальше продвигается в возведении воображаемой постройки, тем отчетливее осознает – он на правильном пути, единственно правильном, перед ним маячит цель, ради нее стоит вести существование затворника, схимника. Кто не любит одиночества, тот не любит свободы – тысячу раз прав Шопенгауэр. По сути не начав писать роман, Костя робким, осторожным – не спугнуть бы – предчувствием, боясь до конца поверить: не пропало бесследно, не размылось за годы тупой, чуждой работы чувство слова; выцеживает из себя давно им не употребляемые, навсегда, казалось, утраченные фразы, обороты, некоторые рождаются в странном, непривычном сочетании, он, как на велосипеде, азартно жмет на педали, разгоняется, и слова текут из него с нарастающей скоростью, неостановимо, он ждет: вот-вот собьется дыхание, нальются свинцом ноги, но нет этого – скорость все возрастает, и, упоенный движением, он летит стремглав, навстречу неизведанному, знобко-манящему…

Название романа сразу приходит, одномоментно: «Джекпот». Разумеется, Костя писать будет о себе. Почему «разумеется»? Да потому, что каждый берущийся за перо пишет только о себе и для себя – не для читателя, ибо все, что человек делает, он делает только для себя; даже если в романе тридцать, сорок, пятьдесят действующих лиц, все они – сколки души одного человека, расщепляющего себя на меченые атомы, радиоактивность которых особого свойства, принадлежащая лишь одному этому человеку, не похожему ни на кого другого.

Выстраивается сюжет в соответствии с развитием событий в его, Костиной, новой жизни. Отнюдь не означает, что он, автор, стреножит свою фантазию, не даст волю воображению. Ну, скажем, чем герой займется после того, как решит бытовые проблемы, завершит всякие там ремонты, переезды, необходимые покупки и прочее? Действие, надобно действие, action, как в кино. Отправить героя в путешествия с приключениями, чего ему сиднем сидеть в Нью-Йорке… Не надо все осерьезнивать: у человека имеются деньги, желает он их тратить легко и бездумно, потрафлять прихотям. Следует помочь ему в этом. Допустим, герой одинок, как Костя, нет у него в данный момент никаких привязанностей, ищет он подругу, хотел бы взять ее с собой в дорогу. Не одному же мотаться по свету. Никто не хочет быть один, даже в раю, говорят итальянцы. Однако где герой возьмет подругу, ну, не подругу – скажем, просто спутницу?

В этой точке размышлений Костя останавливается. При чем здесь роман? – спрашивает себя и сформулировать пытается ответ. Ничего не выходит. Роман и в самом деле ни при чем. После возвращения из Москвы минуло два с лишним месяца. В суете налаживания быта, временно-вынужденной, с переездом связанной, он словно бы исключает эту сферу, выводит за скобки – ни времени, ни желания. Так не может вечно продолжаться. Сейчас появляется время и возвращается желание. И что прикажете делать? Посещать бары и снимать на ночь очередную стерву американку, коей потрахаться приспичило? Да и в его новом положении небезопасно.

Один расклад – когда с тебя взять нечего, и совсем другой – когда первая попавшая в его хоромы смикитит: о, тут большими деньгами пахнет, почему бы не поживиться…

Заходит об этом разговор с Даней. Но перед этим, за ужином в ресторане в «Маленькой Италии», дивном местечке в нижнем Манхэттене возле Спринг-стрит, спор затеивается: каким выдающееся литературное произведение должно быть. В чем секрет, можно ли формулу вывести? Даня утверждает: вывести, конечно, нельзя, иначе графоманы гениями станут, однако некоторые условия соблюсти – и уже наверняка не пустышка выйдет. Язык, во-первых, по нему судить можно о таланте, как по глотку вина о содержимом бутылки, иногда странички прочитанной достаточно, чтобы качество письма определить; во-вторых, тема не банальная, и в-третьих, мысли, мысли незаемные: только лишь описания, диалоги, какими бы яркими и впечатляющими ни были, не дадут глубины, объема. Костя ухмыляется: ерунда все это. Литература истинная – магия, фокус, волшебство…

– Магия? – Даня головой крутит в несогласии. – Роман есть материя вполне объяснимая, прозрачная, разъятию поддающаяся, расщеплению, никакого волшебства, фокуса нет в ней.

– Только вот поди сотвори подобное, допустим, Булгакову – ни у кого не получится, – парирует Костя.

Вот именно, хорошо, что такой пример привел! – И тут же на своего конька любимого садится: взять, к примеру, «Мастера и Маргариту», сколько уже лет восхищаются, превозносят, и он, Даня, когда впервые прочел, тоже восхитился, а после перечитал раз, другой, и магия исчезла. Булгаков о великой любви рассказывает, пытается уверить нас в этом, а Маргарита ведь Мастера не любит, иначе давно ушла бы к нему от мужа, но муж ее устраивает… Какая же это великая любовь… И линия Иешуа и Понтия примитивная, все сводит Булгаков к отсутствию гражданского мужества у Понтия. И зачем, скажи мне на милость, Левий Матвей к Воланду, то есть к Сатане, приходит и от имени Иешуа униженно просит его забрать с собой Мастера и Маргариту. Нашел к кому прийти и кого просить! Сам, что ли, Иешуа не может справиться? Фальшь чистой воды.

Костя аргументы Данины уже слышит не единожды и не соглашается.

– Это же и есть магия, а ты к обыденному, тривиальному все сводишь. Помнишь, как Мастер говорит: «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» А Марго, та утверждает, что любили они друг друга давным-давно, не зная и никогда не видя… К слову сказать, реальная Маргарита, то бишь Елена Сергеевна, жена Булгакова, замужем была вторым браком за достойнейшим человеком – Шиловским, генералом, военным ученым. Двоих сыновей народили. Светская дама, умница, красавица, о ней вся Москва говорила… Муж ее человеком порядочным в высшей степени был. В конце войны генерал-лейтенант, повышают его в звании и на должность назначают, где он смертные приговоры подписывать должен. Отказывается, тут же разжалован и преподавать отправлен в Академию военную. А ведь до этого он был даже начальником Генштаба… Короткое, правда, время, когда всю верхушку военную Сталин истребил. И все Маргарита бросила, мужа, детей, достаток, и к нищему, в опале находившемуся писателю ушла. Вот это любовь! А ты говоришь: «…давно ушла бы к нему». Она и ушла – когда смогла… И недаром именно к злой силе Левий Матвей обращается: Воланд задуматься его заставляет, что бы делало добро, если бы не существовало зла. Бессильна, бесполезна твоя алгебра, дорогой Даниил, тут другие законы…

Приходят домой, садятся в гостиной у огромного, плоского, в полстены телевизора, Костя гоняет программы, ищет какой-нибудь фильм, Даня досадливо машет: выключай, ничего путного все равно не показывают, и неожиданно переходит к теме нынешних Костиных размышлений:

– А ты по-прежнему монашествуешь, бабой в доме не пахнет. Не надоело?

– А тебе?

– Увы, все не те попадаются. Я уж разувериваться начал в себе и в них.

– Есть идеи по моему поводу? – спрашивает без энтузиазма, просто так.

– Надо начать тебя в свет выводить, не то зачахнешь в своем Манхэттене в отрыве от русской действительности. Я пораскину сети. Посмотри, кстати, объявления в нашей газете. И со службами знакомств стоит связаться. Хотя… Имею кое-какой опыт по этой части: нормальных женщин там не найти. Обращаются туда немолодые, без особых достоинств. Большинство – корыстные, хотят, чтобы их содержали. Ты можешь себе позволить, только зачем… Возраст свой обязательно убавляют лет на пять-семь. И дуры набитые, тебе с ними скучно будет. Меня с одной познакомили, в первый раз, понятно, не дала – надо форс держать, во второй осталась ночевать, в разгар утех любовных шепчет: «Ляжь на меня…»

– Не все же такие, есть, наверное, и красивые, умные.

Наверное… Только я не встречал. Дам тебе совет. Жену ты по объявлениям и у маклеров брачных не найдешь. Да и зачем тебе жена? С твоими возможностями… Дай объявление сам. Мол, солидный джентльмен ищет молодую, красивую, сексапильную для приятного времяпрепровождения. Увидишь, сколько желающих откликнется.

Сказал – и забыл. А в Костю запало. И вправду, почему не попробовать? И в тот же вечер, после ухода Дани, безотлагательно составляет объявление. Текст выглядит так: «Состоятельный русский американец ищет молодую леди для совместного посещения театров, концертов, музее в и для зарубежных путешествий. Телефон…» Дает свой мобильник: 917 и так далее. Звонит Дане, тот уже успел вернуться в свой Бруклин, зачитывает текст, друг-редактор в целом одобряет: «Судя по оперативности исполнения, идея моя зажгла героя-любовника», предлагает убрать «музеи» – «совсем уж смешно выглядит, ты еще библиотеки упомяни…». Убрать так убрать. И насчет «молодой леди» выражает сомнения: «Надо конкретнее, иначе сорокалетние кинутся, за молодых захотят сойти. Как Жванецкий говаривал: «Все женщины делятся на молодых и остальных». «Остальные» тебе ни к чему. Пиши – «до 25 лет», не ошибешься. Все равно пять-семь лет партнерши твои будущие убавят от возраста своего, как пить Дать. И вычурное «леди» замени на нежное «барышня» – так неожиданнее, будет в глаза бросаться. Таким слогом наша публика не изъясняется…»

Костя после короткого раздумья соглашается.

Даня записывает окончательный вариант и обещает поставить объявление в ближайший номер. Предложение продублировать текст в других русских газетах – «Курьере», например, или «Базаре» – отвергает: «Нас читают куда больше, а уж раздел «Он и Она» в лупу рассматривают. Увидишь – шквал звонков будет».

На следующей неделе в пятницу выходит газета с объявлением – друг памятлив, звонит накануне, предупреждает: «Готовься к атаке…»

Первый звонок раздается около десяти утра, когда Костя крутит педали велосипеда в фитнес-клубе. Спрыгивает с тренажера, берет мобильник и слышит нагловато-уверенный, низковатый голос: «Я по объявлению. Ищете эскорт-сервис? Я вам подойду – мне двадцать три, блондинка, роста выше среднего, грудь, талия и остальное как положено, звать Дина. Запишите мой номер…»

Костя, немного растерянный, записывает телефон, ни о чем не расспрашивает и обещает связаться в ближайшие дни. У звонившей такое же имя, как у его дочери. Странное совпадение. Она сказала – «эскорт-сервис»… Костя хмыкает.

До полудня звонков нет, зато потом, особенно к вечеру, мобильник верещит как резаный, не переставая. Костя не успевает записывать. Судя по именам, звонят в основном русские или еврейки – поди их разбери; у некоторых акцент, выдающий прибалтиек и уроженок Кавказа; все молодые, и все начинают разговор с описания своей фигуры. Для барышень этих объявление ясно и понятно звучит, никаких иллюзий относительно отводимой им роли, а потому и берут быка за рога. Кстати, никто почему-то не интересуется, сколько лет «состоятельному русскому американцу», как выглядит он, высок ли, худ, лыс или с шевелюрой. Барышень это, похоже, вовсе не волнует.

Поначалу скованный, к шестому-седьмому разговору Костя входит в роль, расспрашивает, задает достаточно откровенные вопросы в части рекламируемого товара: про всякие там объемы, цвет волос, глаз и прочее. Род игры, довольно стыдный, прежде вовсе не свойственный ему, но начинающий нравиться своей необычностью.

Многие сразу же хотят выяснить условия работы: сколько раз в неделю, только ли вечером (кое-кто работает и может эскортировать лишь во внеслужебное время), долгими ли будут зарубежные поездки, а главное, сколько заказчик заплатит.

Постепенно Костя начинает испытывать гнетущую усталость. Надоедает слушать и спрашивать одно и то же. Выключает мобильник и только к полуночи проверяет «месседжи». В течение дня позвонили почти три десятка «барышень» – такого Костя и вообразить не мог, несмотря на предупреждения Данины. Увы, голоса их, набор фраз, интонация выказывают особ вполне определенного толка, и наивно рассчитывать на другое. А, собственно, что тебе надобно от них? – спрашивает себя Костя и пожимает плечами: того же, что и всем мужикам, однако… Он не в состоянии выразить бродящие в голове мысли, облечь их в жесткую, логически завершенную форму. Тем не менее, если откровенно, он желал бы выбрать из этого обилия претенденток ту, с которой и вправду приятно делить досуг, получать радость не только в постели, но и в общении. На эту роль, сдается, ни одна из звонивших не годится. Выходит, напрасная затея? Но ведь не жену же он ищет – любовницу, свежую, красивую, насчет же ума… Не ищет – покупает, поправляет себя, и в этом вся закавыка.

В следующие два дня звонки следуют довольно частые, но не столь напористые, как в пятницу. Потом активность барышень затухает. Костя просит Даниила снять объявление, которое тот обещал держать в газете месяц. Нет надобности. С учетом сообщений на автоответчике в Костином списке 39 имен. И лишь четыре звонивших вызывают в нем несомненный интерес.

В отличие от прочих, две из них свои женские достоинства не расписывают, во всяком случае, начинают не с этого; их больше та часть будущих отношений привлекает, которая с недвусмысленным подтекстом объявления не связана, точнее, не является доминирующей. Одна, назвавшаяся Юлей, бывшая ленинградка, в порыве откровенности признается: обожает «Карнеги», Линкольн-центр, бывать же там не с кем – приятели ее равнодушны к музыке. А вы, судя по вашему разговору, человек интеллигентный, делает незамысловатый комплимент Косте. Мне, правда, не двадцать пять, а тридцать два, возможно, вам это не столь важно… А вы Кисина слушали? Здорово, правда? Другая, Тося, киевлянка, та сразу предупреждает: ее волнует не секс, то есть ей это, разумеется, не чуждо, однако гораздо заманчивее познакомиться с достойным мужчиной, чьи интересы с ее собственными совпадают, – здесь так мало интересующихся культурой, а может, просто я такая невезучая…

Третья вообще из другой оперы, стоит особняком. Низкий голос курильщицы, беспрестанно хохмит, довольно вульгарна, то ли под кайфом, то ли притворяется, но совсем не дура; быстро переходит на «ты», не боясь с самого начала составить о себе неблагоприятное впечатление. И вопросики те еще. А ты и впрямь богат? На чем сколотил капиталец – на нефти из России или на металле? Ну, значит, на недвижимости. Опять не угадала. Ты не жадный? Не люблю жадных мужиков. Не бойся, денег я у тебя не попрошу. Хочешь увидеться? Запиши мой мобильный… Как меня зовут? Что в вымени тебе моем… Какая я? Рыжая, высокая. Мне нравятся девчонки рыжие, рыжие – они бесстыжие… Я выгляжу неплохо, но не часто. Шутка. Учти, я стою дорого, особенно в одежде. Какой цвет предпочитаю? Допустим, красный. Психологи установили: женщины, предпочитающие красный цвет, подсознательно хотят быть изнасилованными. Он промолчал, и я ему поверила…

Костя слегка дуреет от разговора. Ну и особа, с такой не соскучишься.

И еще один звонок не проходит бесследно, выделившись из потока мути. Вылавливает Костя это странное сообщение на автоответчике. Тоненький, несчастненький юный голосочек, пичуга, как тут же окрещивает ее Костя, излагает целую историю: «Здравствуйте! С вами говорит Лиза. Мне двадцать два, я с матерью приехала из Ставрополя три с половиной года назад. Мы выиграли грин-карту. Я работала хоуматтендент (помощницей по дому) у старухи, потом на стройке, потом диспетчером в карсервисе, сейчас ушла, ищу работу. Хочу поступить в колледж, но нет денег, я же не беженка, на меня льготы не распространяются. Я в Америке нигде не была, кроме как в Вашингтоне, ни во Флориде, нигде, ни разу не отдыхала. А так хочется поездить… Возьмите меня, пожалуйста, за границу, ну хоть разок. Я вам буду так благодарна! Я симпатичная, голубые глаза, русые длинные волосы, невысокая, правда, но ладненькая, если приоденусь, очень даже хорошо смотрюсь. Я вам не буду в тягость, вам приятно будет со мной. И ничего просить не стану – только бы одним глазком мир увидеть…»

Дважды прослушивает Костя сообщение, прежде чем стереть, голос Лизин что-то в нем трогает, колеблет, записывает он телефон с пометкой «пичуга» и пересказывает в тетрадке ее монолог.

Следующие две недели на свидания уходят. Оказывается адовой работой, изнуряющей Костю настолько, что он в конце концов проклинает день, когда вознамерился злосчастное объявление дать. Выборочно вызванивает по списку и вызывает «барышень» на интервью, словно служебный отбор ведет. Собственно, так и есть. Встречается с ними сравнительно недалеко от дома, у кинотеатра на углу Хаустон и Мерсер. Приходит сюда, как на работу, несколько раз в день. Трех особенно заинтересовавших его решает держать про запас, а покамест знакомится и беседует с другими отозвавшимися.

Вначале тушуется Костя, из-за отсутствия опыта расспрашивает вяло и неумело, приглашает отобедать и потом расстается, пообещав позвонить, твердо зная, что это первая и последняя встреча. Трата времени ни к каким результатам не приводит – «барышни» активно не нравятся, и дело не только в их внешности, за редкими исключениями рядовой, безликой, отштампованной. В глазах их читается все, помимо смысла. Самооценки, однако, явно завышены, стремления же просты и понятны: не смотря ни на что, ни на где, ни на с кем, лишь бы были деньги. Некоторые, как в первый свой звонок-отклик, ведут торговлю, глядят недоверчиво: а не водит ли этот чудак миллионер их за нос – и чуть ли не требуют подтверждения его финансовой состоятельности, другие набивают цену, ломаются, прочие дают понять, что сразу согласны на все. Троим Костя предлагает пойти к нему, одна отказывается, две соглашаются, и Костя убеждается: спать с проститутками не доставляет ему удовольствия. Он, впрочем, знал это и раньше.

К концу первой недели становится жестче и проще: никаких долгих расспросов, рассусоливаний, ресторанов: десять минут – и вывод, как правило, неутешительный.

Кроме нескольких модельного типа светлоглазых дурочек-нелегалок, он ни на ком не останавливается. В концерты с ними ходить он не собирается, а если и пригласит, то чтоб молча слушали и смотрели.

Отдохнув пару дней после выходов к кинотеатру, где он, кажется, намозолил глаза, Костя решает позвонить рыжей. Та откликается в своем игривом стиле: я думала, ты меня забыл или подцепил какую-нибудь телку, а я, прикрывши робким «нет» решительное «да», жду не дождусь, когда… – и так далее. Договариваются встретиться в пятницу в шесть вечера возле Рокфеллер-центра. Желание рыжей.

В условленный час он тут как тут. Тепло, несмотря на ноябрь. Искусственный лед внизу, у подошвы небоскреба, где летом кафе, уже выложен, катающихся уйма, и туристов-зевак хватает – место стремное. Каток оторочен трепещущими на ветру флагами государств, будто парадом идущими на олимпийском стадионе, стволы и ветви деревьев мелкими лампочками усыпаны, красиво, как во время Рождества, подсвечены. Костя протискивается сквозь толпу, всматривается. Как в таком мельтешении незнакомку отыскать, даже и приметы имея? Пятнадцать, двадцать минут истекают – все без толку. Боковым зрением углядывает: откуда-то появляется высоченная девица в чем-то ярком, движется к малолюдному парапету напротив выхода из Рокфеллер-центра, встает посередине и закуривает. Он в этот момент обходит каток с правой стороны, если смотреть на высотное здание, девица его не замечает, он приближается к ней и, не дойдя четырех-пяти метров, громко произносит первое, что на язык попадается:

– Мне нравятся девчонки рыжие, рыжие – они бесстыжие…

Девица вздрагивает, полуоборачивается, пристально, неулыбчиво глядит на Костю.

– Здравствуйте, вы и есть та самая барышня, назначившая свидание в том месте, где так легко потеряться и так трудно найти друг друга?

– Зато, найдя, уже не потеряешь, – низким контральто.

И впрямь хороша: ярко-каштановая грива, выразительные, чуть навыкате, тушью густо подведенные глаза, оттого кажущиеся еще больше, тонкие ироничные губы, высоченная – на каблуках одного с Костей роста, плотно сидящий бордовый костюм подчеркивает формы. Персик, а не барышня, произносит про себя Костя и улыбается. Как, однако, все просто.

– Я – Наташа, – девица протягивает руку. Костя называет себя. – А чему вы улыбаетесь? – Взгляд по-прежнему серьезный, оценивающий. И обращается на «вы», без амикошонства, не то что в первый раз. Вроде как подчеркивает: встреча у нас деловая и вести следует себя соответственно.

– По телефону вы звучали разудалой, бесшабашной, нагловатой даже. Этакой оторвой. А смотритесь совсем иначе.

– Люблю шухерить, – словцо откуда-то выкапывает чудное, Костя его в раннем детстве слышал и больше нигде и никогда. – И выпила тогда для смелости.

– А чего боялись? – искренне удивляется.

Вы полагаете, нормальной женщине звонить незнакомому мужчине и предлагать себя, получая взамен красивую жизнь, так легко? Все мы немножко шлюхи, но не до такой же степени.

– Тогда зачем позвонили? Поиграться захотелось, острые ощущения испытать?

– Отнюдь. Хочется чего-то необычного. Устала от примитива. Деньги?.. Я работаю в адвокатской фирме. Одна, в разводе, детей нет, на жизнь более или менее хватает. Мне тридцать пять, между прочим. В отведенные вами возрастные рамки не вписываюсь, уж извините.

Костя, проникаясь симпатией к незнакомке – ничто в ней не отталкивает, не тяготит, кажется, будто давно знакомы, – приглашает поужинать. Едут к его дому, Костя запарковывает «BMW», пешком направляются в сторону Сохо, выбирают французский ресторанчик «Ле Пескадо» на Кинг-стрит. Разговор по спирали движется, ничего существенного, ни он, ни она не переходят грань, за которой придется определять их дальнейшие отношения, расписывать их «от» и «до». Наташа невзначай спрашивает: чем Костя занимается в этой жизни? Да ничем особенным, пишет роман. На английском? Нет, на русском. Русский писатель в Америке? Звучит довольно смешно, уж извините (она часто, как успевает заметить Костя, использует этот оборот). Может, и смешно, но его такая жизнь устраивает, даже очень. Не надо ездить на работу, вкалывать до зеленого тумана в глазах, как многие, подлаживаться под настроение босса. Деньги? Деньги у него есть. От бабушки наследство получил. Понятно, не раскрывает источник, но дает понять – он и в самом деле состоятельный человек. Один из семи миллионов, живущих на планете. Почему семи? – не понимает Наташа, потом до нее доходит: семи миллионов миллионеров, верно? Верно, кивает Костя.

– Где вы живете в Бруклине? – спрашивает Костя, когда они выходят из ресторана.

– На Эммонс, у канала.

– Вас отвезти или…

– Или что?

– …или пойдем ко мне? Завтра выходной, спешить некуда. Ах, да, мы же забыли подписать контракт, – прикладывает палец ко лбу, изображая непростительную забывчивость. – Сколько раз в месяц посещаем театры, концерты, сколько раз в году путешествуем и так далее. – Впервые за вечер переходит на прежний стиль общения, он выглядит у нее скорее защитной самоиронией. – Ради такого случая придется посетить твои пенаты.

Квартира Наташе нравится. Обходит комнаты, осматривает картины на стенах, угадывая Костиных любимых Климта и Мунка, чем поражает его («Неужто подлинники? Нет, не может быть. Даже тебе не по карману». Угадывает и тут – сделано по его заказу потрясающим стариком-живописцем с Урала, в Нью-Йорке подрабатывающим изготовлением копий такого качества, что искусствовед не отличит от оригинала), застывает перед уже изрядно заполненными книжными шкафами («Какая библиотека! С ума сойти! Я ведь филолог, у меня в Москве была не хуже…»).

Она просит коньяк, методично, с упрямой решимостью пьет рюмку за рюмкой без закуски – лишь дольки лимона, курит. Тени вокруг глаз густеют, она заметно пьянеет.

– А ты ничего мужик, в моем вкусе, только не думай, что меня твои миллионы прельщают. С тобой, кажется, поговорить можно. Писатель… Каждый пишущий свою биографию пишет, и лучше всего это ему удается, когда он об этом не знает. Кто сказал, не помню, только не я.

Она встает с дивана, идет нетвердой походкой в ванную, вскоре появляется на каблуках и с ворохом одежды в руках и просит проводить ее в спальню…

Так в Костину жизнь легко и непринужденно входит рыжая бестия, как он про себя не шибко оригинально называет Наташу.

Встречаются они в будние дни, обычно по средам, и в выходные. Наташа любит вкусно поесть, всякий раз внимательно изучает справочник с перечнем всех ресторанов и оценкой их достоинств, выбирает изысканные. Костя и представления не имел, что в Нью-Йорке такое количество потрясающих едальных заведений. Благодаря Наташе узнает. Единственное – побаивается потолстеть и удлиняет занятия в фитнес-клубе: почти до изнеможения крутит велосипед, бегает по дорожке, упражняется с разными железяками. Изредка ходят в кино и, как правило, три-четыре раза в месяц – в «Карнеги» и в «Метрополитен».

Писание его подвигается довольно быстро, находит в нем все больше радости и интереса, предвкушает момент, когда нагонит события, в его жизни происходящие сегодня, сейчас, и опередит их, придумывая ситуации неожиданные, порой невероятные, в которые ввергнет героя и в которых, естественно, захочет оказаться сам. Замечательная игра ума и воображения, неведомая ранее и оттого еще более привлекательная.

В романе он найдет место и рыжей бестии, описав их знакомство и все дальнейшее. Что произойдет, Костя не ведает, но уверен – читателю не наскучит. Как не наскучивает ему слушать Наташины разговоры и странным образом гипнотизироваться ими, размягчаться, впадать в нежную летаргию, целовать ее волосы, гладить прохладную кожу, начисто забывая, на чем держится и чем подпитывается их союз-сделка. Чтобы получать подлинное удовольствие от женщин, необходимы время, деньги и близорукость. Первого и второго у Кости вполне достаточно. Близорукостью же не страдает. Он все видит и понимает. И, однако, нет-нет и начинает казаться наивно: скоротечные, не прошедшие проверку отношения их уже выходят за рамки пресловутого контракта, по поводу которого Наташа изредка хохмит, сулят нечто большее, чем примитивный до пошлости процесс купли-продажи. Что-то же она к нему чувствует, не одна корысть голая движет ею, хочется думать Косте, и он думает так, привязываясь к Наташе все сильнее…

Без малейших намеков или просьб с ее стороны он регулярно покупает ей одежду в недоступном для большинства «Блуминг-дейле». В начале января у Наташи день рождения, он дарит ей кольцо и серьги с бриллиантами. Наташа не скрывает восторга, он доволен, и ему кажется – это сюрприз, которого она не ожидала.

За два с небольшим месяца слушают «Фиделио», «Лючию ди Ламмермур», «Турандот», «Кармен», «Трубадура», «Аиду»… Наташа взмаливается: «Давай сделаем перерыв, я перекормлена оперой…»

Это выглядит своего рода ритуалом: она в декольтированном длинном платье и в палантине из дымчато-голубого песца (песец, кстати, ее собственный, из Москвы привезенный, Костя не покупал), он в токсидо, в «Метрополитен» их привозит белый лимузин, который ждет до конца спектакля (75 долларов в час), сотню метров до театра они проходят медленным шагом, держась за руки, как влюбленные молодожены, на них обращают внимание – дама средних лет в строгом темном брючном костюме однажды без церемоний подходит и, глядя на Наташу, произносит преувеличенно слащаво, в духе типичных американок: «Вы потрясающе красивая женщина, и вообще, ваша пара ослепительна! Вы из Европы? Ах, русские?! Wonderful! (Замечательно!)» Наташа благодарит за комплимент, Костя церемонно кивает, дама удаляется, Наташа вполголоса: «Чистая лесбиянка…»

Вечером в одну из суббот посещают они кафе «Тачи» на перекрестке Бродвея и 110-й улицы. Наводит Костю на это место потрясающее Даниил. Он, оказывается, изредка бывает здесь. Костя просит Наташу пригласить для друга девушку. Та берет какую-то свою знакомую, блондинку не первой свежести, но с формами – то, что редактор любит. Вчетвером занимают столик близко от сцены, и Даня начинает объяснять, что им предстоит увидеть и услышать. При этом взгляд его нацелен на Наташу, он как бы только ей рассказывает – от Кости не ускользает.

Когда Даня познакомился с Наташей, произошло это вскоре после ее первого визита на Даунинг стрит, он выразил Косте восхищение и не преминул напомнить, кто автор идеи объявления насчет барышень. И ведь сработало! Еще как сработало! И вот теперь без зазрения совести пялится на рыжую бестию, это заметно всем, блонда ерзает упругим задом, донимает Даню всякой ерундой, лишь бы отвлечь внимание его, переключить на себя, а он будто и не замечает ничего. Все он, змей, замечает, беззлобно, но с досадой думает Костя. Не хватало приревновать к другу…

Редактор наконец видит Костино лицо, чувствует некую неловкость момента и отводит от Наташи взгляд. А тут и действо начинается.

В половине десятого за рояль старушенция садится – божий одуванчик, маленькая, седенькая, чуть пригорбленная. Даня пояснить торопится: старушенция из Перми, работала там в оперном театре, зовут ее Ия Валентиновна, в «Тачи» обожаема, аккомпаниатор, каких поискать, сами убедитесь. Старушенция пару легких пьесок играет, разминает пальцы, на сцену, если таковой можно назвать подмостки между стеной и ближайшими столиками, выходит крупного сложения парень с наметившимся брюшком, в темном пиджаке и морковного колера рубашке с распахнутым воротом. Отдает старушенции ноты, о чем-то шепчется, и вот уже кафе наполняется нежной, воспаряющей мелодией и тенор, неожиданно сочный, густой, исполняет арию из какой-то Косте неизвестной оперы.

Он переглядывается с Наташей, и оба, не сговариваясь, поднимают брови – просто здорово! После «Метрополитен» чем можно их удивить? Оттого с изрядным скепсисом слушали Данины излияния – вы, ребята, ахнете, когда услышите; поют здесь профи из «Сити-оперы» и других мест, даже из МЕТа иной раз, да и студенты общей картины не портят. Часто гости появляются нежданно-негаданно, в том числе российские певцы, без сюрпризов редко обходится. Кажется, прав дружок в своих оценках.

Тенора сменяет баритон: невысокий, худощавый, весь в черном, и бородка с усиками черные. Голос такой, что мурашки по коже. Настоящий профи, без дураков. Потом черед двух меццо-сопрано – полной высокой дамы в темном длинном платье, молодой, но с наметившимся двойным подбородком, и носатой, в серебристой кофточке, игривой, строящей глазки. Снова на подмостках тенор с животиком и пятая участница – тоненькая девица в облегающих брюках, открытой блузке с вырезом и длинными распущенными волосами. Поют они дуэт из «Кармен», девица театрально прижимается к Хозе, страсть изображая, отбивает такт каблучками, стрекочут кастаньеты. Им аплодируют неистово, в разгар пения несколько раз оглашенно кричат «Браво!», свистят – здесь так принято.

– Парня Брэд зовут, – поясняет всезнающий Даня. – Между прочим, дублером Доминго в нескольких спектаклях был. Пьет только многовато в последнее время. Вон опять в бар похилял…

А тем временем четверка остальных окружает стол неподалеку от Костиного и хором замечательно поет Happy birthday женщине в летах, которая, похоже, все семейство привела отметить в «Тачи» день рождения. В течение вечера и ночи еще не раз будет Happy birthday звучать…

– Обрати внимание на мужика с белой бородкой и усиками у барной стойки, – Даня показывает рукой. – Чем-то на Пьера Ришара похож, верно? Главный менеджер, Леопольдо. Помешан на бельканто, он и организовал все это лет четырнадцать назад.

Похож скорее на кота Леопольда, смешной и симпатичный, отмечает про себя Костя, видя, как, оживленно жестикулируя, беседует тот с кем-то из посетителей. Наверное, многие здесь друг друга знают, завсегдатаи.

Кафе переполнено, ни одного места свободного; насколько не отвечает оно представлению о месте, где поют оперу, настолько же, как видно, популярно. Акустика не то чтобы плохая, но и не идеальная, видно и слышно поющих не отовсюду – колонны мешают; и, однако, попасть сюда можно, только заранее столик заразервировав, что Даня и сделал. По потолку жестяные вентиляционные короба тянутся, словно цех какой, стены декоративно под старинный кирпич облицованы, над поющими в два ряда свечи в стаканчиках, пламя трепещет от дуновения воздуха, еще выше – решетка, тоже декоративная, такие же свечи на простых, грубых столах без скатертей. Вид непрезентабельный, но что-то в нем есть.

– На что это похоже? – спрашивает, поймав его мысль, Наташа.

– На «Тачи», и больше ни на что, – отвечает Костя.

Одно меню чего стоит: «Карузо» – сифуд со спагетти, «Тоска» – грибы портобелло, в гриле запеченные, «Беллини» – филе рыбы со всякими прибамбасами, «Фигаро» – баклажаны, фаршированные шпинатом и сыром ризотта, «Дон Жуан» – огромные креветки, «Пуччини» – нежная телятина и, наконец, венец всего «Маэстро Тосканини» – стейк в 20 унций, приготовленный на углях по-флорентийски… Собственно, могут ли блюда называться по-другому в этом ни на что не похожем, кроме как на самого себя, заведении… Детище Леопольдо на определенную публику рассчитано, коей в Нью-Йорке вполне достаточно, чтобы три раза в неделю, когда поют, по средам, пятницам и субботам, бизнесу него процветал.

Наташа незаметно меню в сумочку свою укладывает – на память. Костя одобрительно головой кивает – он бы то же самое сделал.

Время за полночь, а концерт в полном разгаре: поют соло и дуэтами, преимущественно на итальянском, но и на немецком, французском… А Брэд и на русском: «Прости, небесное созданье…» Поют замечательно, праздник в душе создают. Баритон во всем черном куплеты тореадора выдает – и зал подпевает, хлопает в такт, а Брэд из дальнего угла, отставив очередной бокал с вином, включается в игру, своим тенорком выводит. А потом – неаполитанские песни, «О соле мио», и душа улетает… И опять в три-четыре голоса из разных концов зала из «Травиаты», «Кармен», «Севильского цирюльника»… Зал не просто слушает – становится участником представления, и это-то больше всего и зажигает.

Трижды за вечер официантки с корзиночками публику обходят, «типы» собирают для певцов. Костя по стольнику кидает, за всех сидящих за столом, официантка изумленно благодарит, такие чаевые здесь – редкость. Шепчет, видно, Леопольдо, тот певцов настропалил, окружают они стол и по очереди из «Риголетто» две арии лучшие. Персонально Косте и друзьям его.

Новый человек к роялю подкатывает, кругленький, упитанный, как и положено оперному певцу, живчик этакий, с хитроумным, озорным взглядом заводилы, что-то Ии Валентиновне шепчет, та кивает, и снова «Фигаро» звучит, но какой! Все обомлевают. Уходит под овации и свист к столику дальнему, за колонной, видно, только-только появился в кафе, а время – половина третьего ночи. Даня к старушенции, непонятно как в ее – то годы такую нагрузку выдерживающей, – мол, кто такой, откуда? Докладывает тут же столу: Вася Горело, солист Мариинки, проездом в Париж, где в «Гранд-Опера» поет. А Вася соловьем разливается – «Карие очи, черные брови…» на украинском, с ума сойти можно, до дрожи пронимает. Костя Наташу за плечи обнимает, тихо-тихо подпевает, она руку ему на колени кладет, и взгляд такой, какого он ни разу еще не видел…

После Нового года, лихо в Поконо отмеченного, на даче Костиной, Наташа в Москву собирается. К матери. Мать живет с новым мужем – родители Наташи развелись, когда дочери тринадцать лет было. У отца своя семья. Мать перед самой эмиграцией Наташи вышла замуж, новый супруг наотрез отказался в Америку ехать, мать осталась с ним. И пришлось Наташе отправляться в незнаемое одной. В Нью-Йорке сошлась с американцем – автомобильным дилером, занудой и жадиной, и, побыв замужем три года, благополучно с ним рассталась, «разгреблась», по ее выражению.

С матерью она сохраняет теплые отношения. Видятся, к сожалению, нечасто: дважды Наташа посещала Москву и однажды мать приезжала в Нью-Йорк. Сейчас та заболела, в Боткинской больнице, врачи ничего толком не говорят, словом, надо ехать. «Давай вместе», – предлагает Наташа. Костя отнекивается: не может прервать писание. Не тянет туда зимой. Да и был совсем недавно. «Возвращайся, и отправимся в обещанное путешествие по Европе». Он дает ей пять тысяч на медиков и 24 января провожает в JFK.

Из дневника Ситникова

Я домолчался до романа. Сказано не мной. Безупречно прекрасная фраза в своей снайперски точной наводке на многозначный смысл. Не уступающая всеволодивановской: «Предыдущий ты человек…»

Если бы не джекпот и то, что с ним связано, решился бы я на роман? Наверное, решился бы, ибо молчание распирало, как надутый гелием шар, вот-вот готовый оторваться от земли и устремиться в неведомые дали. Но это было бы совсем иное сочинение, конечно, ничего общего не имеющее с тем, что моя жизнь пишет симпатическими чернилами. В нем был бы я – со всей своей неприкаянностью, желаниями и надеждами, радостями и отчаянием. Впрочем, кто ни на что не надеется, никогда не отчаивается? Однако покажите мне того, кого навсегда покинула надежда… В романе были бы другие люди, другие коллизии, лишь подтверждающие простую истину: каждый человек от рождения до смерти сочиняет собственную жизнь.

Роман мой – не о сумасшедшем везении, не о Случае, а, в сущности, о деньгах. О соблазнительной и осязаемой цели обладания ими. Самое замечательное и самое отвратительное, что придумали люди, – это деньги. Ради них и во имя них крутится все вокруг. Люди гибнут за металл…

Существует, наверное, сотня разновидностей отношения к деньгам – от обожания, преклонения, скопидомства до мотовства, разбазаривания, транжирства, но никогда – равнодушного отношения. Если у вас нет денег, вы все время думаете о деньгах. Если у вас есть деньги, вы думаете уже только о деньгах. Пол Гетти ведал, что говорил.

Я живу в Америке и, пожелав обрядиться в шкуру сурового и беспощадного ее критика, составил бы ужасающую картину: от рождения до смерти американец, как никто другой, ощущает воздействие центробежной силы денег. Они доминируют в его душе, оставляя на задворках щедрость, дружбу, товарищество, любовь, сострадание. Он изнуряет себя в извечной погоне за достатком, опутанный бесчисленными банковскими займами, понуждающими жить взаймы, и более всего на свете страшится встретить старость бедным, то есть беспомощным и зависимым…

Все это так— и не так. Американцы тоже могут быть сентиментальными, щедрыми, искренне и бескорыстно любящими и еще всякими другими, превозносящими моральные ценности. Однако жизнь, протекающая с младых ногтей в жесткой конкурентной борьбе, накладывает отпечаток. Если бы Булгаков писал своего Мастера в Америке, то наверняка сказал бы: «Американцы – такие же люди, как все, не хуже и не лучше, вот только денежный вопрос их испортил».

…Еду как-то в сабвэе, народу мало, входит в вагон здоровый такой мужик, по виду русский, сильно поддатый, для Нью-Йорка, в общем, редкость – здесь пьяных в транспорте днем с огнем не сыщешь. Идет мужик по вагону нетвердой походкой, возле китаянки с маленьким ребенком шатнуло его, и он чуть ли не плюхается на китаянку. Та в страхе от него на другое место пересаживается, возле меня, и ребенка с собой. Мужик бормочет нечленораздельное, вроде как извиняется, и уходит в другой конец вагона. Минут через пять снова идет по проходу, приближается к китаянке, та аж сжимается вся. Он же достает бумажку в двадцать долларов, кладет рядом с ней и, пошатываясь, уходит. В порядке, так сказать, компенсации за причиненный ущерб. Китаянка деньги не берет, отсаживается от меня и на следующей остановке выходит. Купюра лежит на сиденье. Смотрю я на бумажку, рукой дотянуться можно, на нее же смотрит молодая, бесцветная, в коротком черном пальтишке американка напротив, тоже видевшая всю сцену. Глаза у нее сужаются, так, наверное, охотящаяся кошка смотрит на мышь, разве только шерсть дыбом не встает, она делает бросок, хватает двадцатку и мигом на место. Гляжу на нее и улыбаюсь, в моей улыбке легкая брезгливость, американка ноль внимания, сидит истуканом, потом берет купюру и начинает разглядывать на свет – не фальшивая ли. Я продолжаю улыбаться, сидящая напротив задерживает на мне взгляд, в нем улавливаю сложную гамму чувств – презрение ко мне, простофиле, проворонившему деньги, радость нежданной удачи и полнейшее равнодушие к тому, что я о ней сейчас думаю. Она прячет купюру в кошелек, достает книжку в бумажном переплете и углубляется в чтение.

…Если бы была жива Полина, вел бы я таую жизнь, выиграв джекпот? Нет, конечно. «Барышень» бы в моей жизни, понятное дело, не было. Но с учетом творящегося со мной сегодня, никем не навязанного, принятого по собственной воле и желанию, в темных закоулках подсознания сожалел бы о неосуществленном, неперечувствованном. Стыдно признаваться, и, однако, не привыкнув лукавить перед собой, говорю твердо – да, сожалел бы.

Подсознание однажды окунуло в странный, нелепый даже сон. Гуляем с Полиной в лесу, вроде как бы в Поконо, она и говорит мне: «Я понимаю, какие бесы раздирают тебя на части. До ужаса хочется испытать новые ощущения. Что ж, я готова отпустить тебя на все четыре стороны. Даю тебе год на удовлетворение твоих желаний. Не стану перечить, мешать, ревновать – делай то, что считаешь нужным. Но через год, поклянись моим здоровьем, ты вернешься ко мне, и я никогда не попрекну тебя…» Я отмахиваюсь: никогда, ни за что, ты дорога мне, мне больше никто не нужен, а сам пакостно рад – неужто и впрямь отпустит?.. Но если сил не хватит вернуться в означенный срок, тогда жена умрет. Нет, нет! – начинаю рыдать, умолять Полину не отпускать и просыпаюсь от сильного сердцебиения…

Какой, однако, безумный сон…

Наташа звонит из Москвы – деньги весьма кстати, матери сделали дорогостоящие анализы, ничего страшного, кажется, не нашли. «Как ты там без меня? Скучаешь?» Вдруг ловит себя на том, что рад одиночеству, возможности побыть одному, ни на что не отвлекаться и, забравшись в Поконо, писать запоем, с утра до вечера. Так и поступает, но уже через неделю начинает испытывать некоторый дискомфорт. Странно, ново, отвычно не видеть рядом женщину, не обедать и не ужинать с ней в ресторанах, не заказывать лимузин и не спешить в «Карнеги», Линкольн-центр и «Метрополитен», не ложиться с ней спать и не просыпаться поутру в воскресенье… И, будто услышав его, звонит мобильник, незнакомый женский голос справляется о Костиной жизни и здоровье и выражает упрек: что же он совсем забыл ленинградку Юлю… А ведь трижды они условливались пойти в концерт и трижды Костя отменял встречу, ссылаясь на неотложные дела.

Да, теперь вспоминает Юлю: и в самом деле настойчиво, трижды пыталась вытащить его на симфонические концерты, но уже была Наташа, и Костя не имел желания что-либо совершать за ее спиной. Юля наверняка понимает: сработало объявление по поводу «барышень», Костя – не один, и тем не менее приглашает его в ближайшее воскресенье в «Карнеги». Значит, на что-то надеется. Играют оркестр МЕТа и Володоз, виртуоз-импровизатор, пианист не слабее Кисина, следовательно, почти гений, билетов нет, но с рук можно за большие деньги. Тем более концерт дневной, на него легче купить.

Володоза Костя слушал до этого дважды. В самом деле виртуоз, однако на глубину Кисина ему покамест не нырнуть. Прогрессирует, правда, невероятно. Володоз – питерец, может, поэтому Юля столь восторженно говорит о нем. Охота была тащиться из Поконо в Манхэттен. За семь верст киселя хлебать. А может, поехать? – спрашивает себя робко и отвергает саму идею: нет, с какой стати.

Два дня, выполняя немудреные дела по дому, правя написанное накануне и сочиняя новые страницы, он внутри вновь и вновь оценивает предложенное ему. Втемяшится блажь, и поди ж выгони ее из себя… Господи, о чем он рассуждает, пойти послушать музыку – большое дело. И впрямь ничего особенного. Если бы была уверенность, что Володозом все и закончится. От кого это зависит? Только от тебя самого – насильно тебя в постель никто не уложит. А если не насильно?

Он набирает московский Наташин телефон. Молчок. Значит, в больнице у матери. Автоответчиком мать не обзавелась, оставить сообщение некому. О чем сообщение? Ни о чем: узнать новости, сказать, что ошибся, подумав о коротком вынужденном одиночестве как безусловном рефлексе творчества, что, оказывается, творчество стимулируется совсем иным и ждет он не дождется Наташиного возвращения. Искренне – и про одиночество, и про рефлекс, и про остальное, но, не привыкнув себя обманывать, думает Костя в этот момент совсем об ином. И внезапно внутри звучит утвердительный ответ. На концерт – ехать. Какая она из себя, Юля? Сможет ли после рыжей бестии запасть на другую женщину? Маловероятно. И все же – ехать.

Договариваются встретиться у «Карнеги» в два часа дня. Костя дает свои приметы, Юля – свои: выше среднего роста, светлая, длинные гладкие волосы, будет в черном пальто и бежевом берете. Звучит многообещающе. А вдруг и впрямь красавица?!

Добирается он с дачи почти три часа по подмерзшим хайвэям, на обочинах свежевыпавший снег, хоть и не очень морозная, но все ж зима. И чем ближе к Нью-Йорку, тем сильнее нетерпение. Не угрызение совести, не стыдливо-навязчивое присутствие обмана – именно нетерпение. Не узнает себя – происходит в нем какая-то перемена, незаметно, исподволь, хочется новых ощущений, будто недостаточно имеющихся. Когда была Маша, он не помышлял ни о ком другом, сама мысль об этом выглядела дикой, сейчас же вовсе не отвергается новое знакомство, напротив, все более выглядит маняще-притягательным. Никогда прежде он не смотрел на себя как на человека, которому многое доступно. Скорее чувствовал определенную ущербность, нет, не то слово – заменить, вычеркнуть, знал свой порог, предел возможностей и не перешагивал, не переходил. Нынче же зреет, как ячмень на глазу, неизбежный, неотвратимый, в некотором роде комплекс полноценности. Я могу все, мне нет преград ни в море, ни на суше, я независим, никого не боюсь, так почему должен сдерживаться, соразмерять, дозировать, нажимать на тормоза вместо педали газа… Тормоза нужны в машине на скользкой дороге, как в эти минуты, во всем остальном часто во вред.

В таком настроении Костя въезжает на платный паркинг и через десять минут начинает расхаживать у подъезда «Карнеги». Народу вокруг немного, женщины с длинными светлыми волосами не видно. И билеты с рук никто не продает. Еще рано.

В половине третьего его окликают. Он оборачивается. Такой он Юлю и представлял, рисовал в воображении, нагнетая собственный интерес. Что-то от Марины Влади. Соблазнительна до умопомрачения. По внешнему виду не судят только самые непроницательные люди, как говорил Оскар Уайльд. Готов ли ты, Костя, к новому испытанию?..

Они договариваются ловить лишние билеты в разных местах густеющей на глазах толпы – так больше шансов на везение. Костя идет на угол к станции сабвэя, Юля – в противоположном направлении. Долго билеты искать не приходится – сами в руки плывут. Юля кричит Косте из толпы, машет сумочкой, Костя спешит навстречу и видит долгоногого костистого старика в клетчатом шарфе, на груди повязанном, как художники и артисты носят. Юля буквально в старика вцепляется. Продает он два дорогих билета по сто двадцать. Костя отдает три купюры по сотне, старик пересчитывает, роется в кошельке, возвращая сдачу, а Юля внимательно разглядывает дату на билетах.

– Повезло, – говорит Костя и увлекает Юлю к входу.

– Я деда этого знаю. Он часто тут приторговывает.

– Я заметил: у «Карнеги» и «Метрополитен» никто не спекулирует, отдают билеты по их цене или дешевле. Это не футбол и не бейсбол.

– Нет нужды спекулировать. Это же билеты, которые служкам местным бесплатно раздают в виде поощрения, а они – дедам вроде нашего на продажу, а выручку делят.

– Интересно. Не знал.

В зале Юля снимает пальто и берет, на ней голубая кофточка под горло из ангорской шерсти и темные брюки. Стройная, худее, чем Косте нравится, но с изяществом, которое не часто у молодых женщин в Америке присутствует; почти льняные волосы закручены сами собой, как проволока, тонкоперстой рукой отводит их со лба. От нее не укрывается Костин взгляд изучающий.

– Что вы меня так рассматриваете? – в голосе нет неудовольствия, скорее прощупывающее: нравлюсь или так себе?

– Вам идет голубое.

– Благодарю. Вы совсем не такой, каким я вас представляла.

– Какой же?

– Интеллигентный, – после паузы. Когда отозвалась на его объявление, кажется, тоже что-то об интеллигентности говорила. – Для меня самое важное в человеке – именно это. Кругом жлобы одни.

У нее маленькая грудь, машинально отмечает про себя. Чем меньше у женщины грудь, тем, говорят, больше ума.

Концерт изумительный – хотя бы одно это оправдывает Костин приезд. Моцарт, Брамс, Рахманинов, Третий концерт. Костя больше любит Второй, но Володоз превосходит сам себя – и дарит непередаваемые эмоции. На бис виртуозно играет собственные импровизации известных вещей, и зал буквально сходит с ума.

– Ну что я говорила? Это же чудо, фантастика! – у Юли горят глаза. – Не жалеете, что такой путь проделали ради концерта?

Недоговоренным повисает – и ради того, чтобы мы встретились наконец.

После концерта Костя ведет Юлю ужинать в «Габриэль» на 60-й улице, между Бродвеем и Коламбус-авеню. Бывал он здесь пару раз, место по-домашнему уютное, теплое.

Начинает падать снег, липкий, мешкотный, они не спеша идут к ресторану, опушаясь хлопьями, задумчивые манхэттенские строения слегка струятся в сквозном белом мареве.

– В снегопаде присутствует что-то мистическое, правда?

Костя вздрагивает: спутница его произносит то, что звучит в нем. Читает мысли или у них общий душевный камертон?

За ужином при свечах Юля рассказывает свою жизнь, хотя Костя не просит об этом: музыкантша, учила деток играть на рояле, ранний брак, муж-журналист, погуливал (видя Костино удивление, поясняет: от красивых тоже гуляют), измены надоели, развод, отъезд в Америку с матерью и дочкой по еврейским каналам, переучивается на бухгалтера, сменила три места работы, сейчас – в солидной компании, в свободное время дает уроки музыки; с бойфрендами не везет – неустроенные попадаются или примитивы…

– Вы не похожи на еврейку. Скорее что-то прибалтийское.

– Папа у меня латыш, умер, когда я еще жила в Питере.

Хотите замуж? Нет, не за меня – вообще? – уточняет на всякий случай.

– Естественно, хочу, одной тянуть семью тяжело. Надобно плечо, к которому можно прислониться. Мне нужен человек серьезный, самостоятельный.

– Женщина хочет многого от одного, мужчина – одного от многих. Не испытывайте иллюзий.

– Я уже обожглась. Достаточно. Поэтому никаких иллюзий нет.

Около полуночи они выходят из «Габриэля». Снег усиливается, слепит глаза, колет щеки. Почти бегом к крытому паркингу. Здесь тепло и безветренно. Они встают в очередь, хлопья на Костиной куртке и Юлином пальто мигом стаивают. Молодой латиноамериканец подгоняет машину, отдает Косте ключи и предупредительно распахивает дверцу перед его спутницей. От Кости не укрывается его нагловатый взгляд – уж больно хороша баба.

Они едут вниз по Бродвею, Юля не спрашивает, куда и зачем, впрочем, Костя готов к ответу: если у Юли появится хоть малейшее желание отправиться домой, он немедленно исполнит его. Видит Бог, он не хочет отпускать Юлю, однако для него теперь много важнее оставаться хозяином положения, а не просителем или уговорщиком. Но Юля молчит, стало быть, ситуация ее устраивает.

Утром, около девяти, Костя провожает Юлю – в воскресенье у нее дома, как обычно, урок с учеником. Захолодало, намело чуть ли не по колено и продолжает мести, машин почти нет – в такую погоду американцы не ездят, только желтые кэбы снуют в поисках отсутствующих пассажиров. Костя целует Юлю, сажает в такси и не очень ловко сует сто долларов двадцатками.

– Это много, – Юля задерживает деньги в руке, но не возвращает.

Домой досыпать Костя идет нехотя. Слепливает снежки, целит ими в деревья, поминутно останавливается, вдыхает морозный воздух. Опустошение, грусть и радость одновременно. И снег, снег, неуемный и желанный. Еще сутки такого бурана, и будет почти как в девяносто шестом, тогда по Манхэттену на лыжах передвигались.

Он плюхается в постель, хранящую женские запахи, зарывается лицом в подушку. Что будет, когда вернется Наташа? Изменять ей нехорошо. Но он уже изменил. И самое неприятное, угрызений совести не испытывает. Собственно, о какой измене идет речь? Нас связывает только, как Наташа любит изъясняться, контракт, сделка, соглашение со взаимными обязательствами. И более ничего. В конце концов, Наташа нравится мне больше, чем другие, но мне нужны другие, дабы удостовериться в этом. Юле до Наташиного опыта как до небес – не дотянуться, но суть не в этом: в ней что-то от мраморной статуи, все совершенно, изящно и все – холодно, не в Костиных силах очеловечить, одухотворить, растеплить. Любила ли она когда-нибудь? Теперь он понимает бывшего Юлиного мужа… С этими мыслями мгновенно засыпает.

К полудню Костя очухивается, принимает ванну и, свеженький, садится за стол в кабинете. О Поконо нечего и думать – в такой снегопад на дачу не доберешься. Пишется скверно, мыслишки вялые, желание работать явно отсутствует. Чем же занять себя во второй февральский день… Долго разговаривает с дочерью, та мила, нежна, никуда, как прежде, не спешит, вторые линии не берет. С тех пор, как осчастливлена отцовскими миллионами, в корне поменяла отношение к нему. Или Косте мнится, что поменяла?.. У Дины все окей, Глеб – умничка, отлично занимается, увлекся соккером, Марио помогает по дому, не нудит. Когда приедешь? Мы соскучились. Между прочим, скоро у твоего внука день рождения. Так что есть повод.

Костя был у дочери месяца полтора назад. Про день рождения, естественно, не забыл – Динино напоминание лишнее.

– А если не один приеду? – вырывается невзначай.

Мы тебе всегда рады, один ли ты будешь или с кем-то, – дочь отвечает после паузы. – Новое увлечение? Надеюсь, не так молода, как Маша, соответствует твоему возрасту и положению? – слегка подкалывает, не удержавшись.

– Такая же.

Ну, пап, ты даешь. Прямо болдинская осень, – восхищенно-настороженно. Очень уж не хочется, чтобы у отца появилась подруга, могущая со временем стать… да, вполне вероятно, законной женой.

А что, возьмет и приедет с Наташей или с Юлей, уж извините, копирует слог своей пока отсутствующей пассии. Нет, рискованно, дочь на уши встанет, зачем ее дразнить. Себе дороже. Если Дина узнает, каким образом отношения завязались с этими барышнями, вряд ли отца поймет. Еще папиком и старым козлом про себя обзовет.

А снег не прекращается. Радостный и острожеланный вначале, сейчас он рождает томление, грусть и одиночество. Какое уж там тоски лечение. Не пишется, не читается, и гулять не пойдешь. Включает CD с оперными ариями в исполнении великих итальянцев. Не слушается. Что с ним сегодня? Совсем не может находиться один. Влюбленные плохо переносят одиночество, нелюбимые – еще хуже. Он ко второй категории относится, следовательно…

Костя машинально из ящика стола вынимает тетрадку с телефонами «барышень» и с безучастным видом листает. Позвонить какой-нибудь? Но кто приедет в такую погоду! Глаз на имени Тося останавливается и приписке: «никакого секса». Последняя из троицы заинтересовавших его. Что он делает? Зачем? Это же гадко, непотребно, глупо, в конце концов. Раньше прекрасно переносил одиночество, ну, не прекрасно, что тут прекрасного, – нормально, не умирал, во всяком случае. А сейчас? Что-то определенно с ним происходить начинает.

Звонит и слышит слегка манерное «Алле». Костя представляется, напоминает о себе, в ответ недоумение, короткое вспоминание, неподдельное изумление и ехидство:

– Господи, неужели спустя столько месяцев вы мне звоните?! Какая честь! Не могу поверить.

Он хочет положить трубку, но вместо этого непохоже на себя, почти просяще, чуть ли не умоляюще уговаривает Тосю поужинать с ним сегодня вечером. Метель? Да разве это препятствие для желающих увидеться… Тося отказывается, Костя нажимает, минут десять длится бестолковый, унижающий его разговор, в конце концов договариваются: он пришлет за ней кар-сервис. Давайте ваш адрес и записывайте мой. Все равно пропадает вечер, сдается Тося и сквозь зубы диктует…

Вызвать машину оказывается непросто – весь транспорт стоит. Костя предлагает двойную цену. Диспетчер нехотя соглашается. Часа через полтора Тася звонит с мобильного: мы подъезжаем.

Костя встречает ее на углу Даунинг и Бэдфорд, у кафе «Голубая лента». Нравится кафе близостью к дому и замечательным выбором вин – французских, итальянских, испанских. Тося выходит из машины, старается обойти сугроб, оскальзывается и почти падает на руки Кости. Он едва удерживает ее – крупную, тяжелую, с резким запахом духов.

– Извините, нога подвернулась. В такую погоду хозяин собаку из дома не выгонит, а я поперлась неизвестно куда.

Такая вот первая, несколько Костю обескуражившая фраза.

В зале Тося раздевается, отдает официанту короткую дубленку и шапку из лисы, остается в плотно обтягивающих черных брюках, заправленных в сапоги, и такого же цвета шерстяном свитере. Поверх свитера – увесистая золотая цепь. Коротко, под мальчика, стриженная шатенка, плотная, окатистая, с хитрыми темными прыгающими глазами вороненка, она деловито берется изучать меню. Костя в этот момент интересует ее, кажется, куда меньше выбора блюд.

– Что будем пить?

– Мне виски со льдом, – заказывает Тося.

– А я – белое вино, скажем французское «Шабли», – мельком проглядывает он хорошо знакомую винную карту и отдает распоряжение.

– Ну-с, молодой человек, что же вас заставило позвонить после столь долгого молчания? – Тося кладет руки в кольцах перед собой, как школьница на парту. Густо подведенные тушью глаза колюче смотрят в упор. Чувствует себя хозяйкой положения.

Их столик у окна, противоположная стена в зеркальных стеклах, отражает сидящих в маленьком зале. Костя видит себя и Тосю на фоне заоконных сугробов и хлопьев, искорками расчерчивающих надвинувшийся сумрак.

– А что вас подвигло откликнуться на зов моей души и тела? – в тон ей. С первой секунды свидания поселяется в нем раздражение и даже злость. Злость на себя, идиота, затеявшего совершенно лишнее. – К тому же я совсем не молодой человек.

– Ну и что с того? Вам же нужна театральная спутница. В оперу там, еще куда, – игнорирует прямой намек на «тело». – Больше же всего путешествия прельстили. Люблю ездить. Путешествия необходимы человеку, как воздух. Смена впечатлений.

– Вы любите оперу? Что слушали в этом сезоне?

Что слушала? – Короткая заминка. Глаза уже не колючие, а немного растерянные. – Итальянский репертуар. Верди, кажется. Вообще-то я люблю больше эстраду. Недавно ездила на Пугачеву с Галкиным в Атлантик-Сити. Давайте выпьем за знакомство. Лучше поздно, чем никогда.

– За наши будущие походы в театры и за путешествия, необходимые, как воздух. – Костя чокается. – И чтоб никакого секса.

– При чем здесь секс? – Тося не понимает.

– Эта коронная фраза прозвучала в ваших нежных устах, когда вы позвонили по моему объявлению. Забыли?

– Может быть, и говорила, не помню, – слегка пожимает плечами. – Все будет зависеть от характера отношений. Я должна прежде хорошо узнать мужчину.

– Только не затягивайте с процессом узнавания. Надо же заранее наметить маршруты поездок.

– Я бы хотела в Швейцарию и на юг Франции, – не замечает Костиной подколки. – В остальных местах уже была, ну, имею в виду Париж, Рим, Барселону…

– Заметано. А как у вас с работой? Отпуск когда?

– Я временно не работаю. Была менеджером медицинского офиса, ушла. Начались гонения на тех, кто «ноу фолтом» занимается, я и рванула когти. От греха подальше.

– «Ноу фолт» – это фокусы с автостраховками? Липовое лечение якобы пострадавших в авариях, вытягивание денег из страховых компаний и прочее, так?

– А вы все знаете… Опасный человек. В общем, я свободна и готова в любой момент.

– На что готовы? На все?

– Нет, не на все, а на путешествия.

Приносят еду, Тося допивает виски и просит заказать еще.

– Вкусно, – оценивает качество копченой форели. – Аппетит приходит во время еды.

– А Волга впадает в Каспийское море, верно?

Какая Волга? Я вас не понимаю. Странный вы какой-то.

Редкостная дура. Костя клянет себя, что позвонил, поддавшись настроению. Ничего не поделаешь, вечер все равно пропадает, продолжим наши игры.

– А скажите, почтеннейшая Тося, вы замужем? У вас дети?

– Была б я замужем, разве ж позвонила бы?

– Кто знает, кто знает…

Я в разводе, живу с сыном десяти лет. Родители рядом, в одном доме. А вы в самом деле богатый? Учтите, я умная, меня на мякине не проведешь. Давайте еще выпьем.

После ужина Костя приглашает Тосю зайти к нему на чай. Действует наперекор себе – отправить бы немедля ее на такси домой и забыть. Но чем активнее она отказывается зайти, тем настойчивее становится Костя. И добивается своего.

Дома они выпивают еще, Тося верна виски, постепенно ее развозит, она ложится на диван в гостиной и просит включить музыку.

– Пугачевой у меня нет. Хочешь послушать «Норму» с Сазерленд?

– Не волнуйся, я в норме, – хохочет. – Ставь, что хочешь.

Костя приглушает свет и включает запись. Пространство наполняется мелодией Sediziose voci, а затем бесподобной Casta Diva. Околдовывает Сазерленд фиоритурами на верхних нотах; сколько ни слушает диск этот Костя, всегда мурашки по телу. Пару лет назад сподобился послушать «Норму» в МЕТе и вышел разочарованный – ничего похожего на Сазерленд. Норму дама лет пятидесяти с пышными телесами пела, но ладно бы внешние данные – в Casta Diva побоялась забраться в самую высь, зная, очевидно, что не под силу ей, и потому никакого эффекта не произвела. Обманулся Костя в лучших ожиданиях.

Заканчивает великая австралийка арию под легкое посапывание Тоси, свернувшейся на диване калачиком, спиной к Косте. Рельефная задница с полоской кожи от задравшегося свитера будит желание, Костя делает шаг и передумывает. Накрывает Тосю пледом, выключает торшер и уходит в спальню. Он почти погружается в сон, когда слышит шлепающие шаги босых ног по паркету. Тося впотьмах наталкивается на кровать, матерится шепотом, слышен звук расстегиваемой «молнии» и сбрасываемой одежды, нетерпеливые руки касаются его лица, груди, его обдает перегаром, и большое теплое тело вжимается в него.

– Что же ты, нехороший, бросил меня? Я привыкла спать вдвоем.

– Но чтоб никакого секса, – бормочет Костя.

8

Наташа возвращается в конце недели, и жизнь входит в привычную колею.

Костя старается не вспоминать свои загулы, не звонит Юле и Тосе, те несколько раз оставляют сообщения на мобильнике, он не отвечает. Это не в его прежних правилах, но ныне он ощущает себя уже в ином пространственном измерении, начинает привыкать к иному кодексу отношений, кодекс этот не больно нравится, однако нечто новое, неумолимое, необоримое, сильнее его, затягивает, словно течение, в воронку.

Наташа ни о чем не спрашивает, лишь однажды пробует поехидничать по поводу Костиного времяпрепровождения в ее отсутствие. Костя делает соответствующее лицо: как ты, дорогая, могла заподозрить такое?! И получает в ее стиле: «Он улыбался искренне, цинично…»

Незаметно наступает май (время мчится, словно убегает в испуге от кого-то; по Костиной теории выходит, что он опять живет однообразно и скучно, оттого и дни стремглав несутся, не оставляя в памяти никаких зарубок). Наташа договаривается с шефом, что возьмет две недели за свой счет, тот весьма неохотно соглашается; впрочем, по словам Наташи, в офисе затишье, клиентов немного, без нее вполне обойдутся, а если и уволят, то, она уверена, Костя возьмет ее на содержание: «Ведь возьмешь, дорогой?! Возьмешь, куда ты денешься…» Шутит или впрямь уверена в своих чарах?

Костя заказывает билеты и гостиницы в Париже, Лондоне, Брюсселе и Эдинбурге; в Амстердаме сориентируются на месте. Такой маршрут избрать пожелала Наташа, не бывавшая ни в одном из этих городов. Костя не возражает – в трех из них он тоже не был.

Он вспоминает, как с Полиной впервые попал в Париж. Первое и последнее совместное путешествие за американские пределы – иммигрантам в первые годы не до жиру, вкалывать надо до зеленого тумана в глазах, а не о поездках думать. Ехали без всяких групп, сами по себе, с путеводителем и книжкой Моруа о Париже. Всего-то пять дней. Жили недалеко от Оперы, в первый день прошли за пять часов расстояние от Сакре-Кёр до башни Монпарнаса, весь город с севера на юг. Следующий день посвятили музеям, еще день – сладким уголкам Латинского квартала и Монмартра. А в день четвертый, после обеда, случился у Полины приступ (недолгий, правда) рвоты с болями в желудке. Думали – отравление хваленой французской пищей, а оказалось – первый сигнал коварно дремавшей, ждавшей своего часа болезни. Это они уже потом поняли. И надо же, где ударило впервые, – в Париже.

Наташа все продумала: в Париже пять дней, потом берем машину напрокат, «автомат», как в Америке, а не «стик шифт», пускай они сами в Европе ездят с этой чертовой ручкой переключения скоростей, а я не умею, мне чего попроще, и поедем замки Луары осматривать. Говорят, красота неописуемая.

– Ты хочешь вести машину?

На пару будем ехать: ты три часа и я столько же, ну, может, чуть поменьше.

– Я бы предпочел вести машину без твоего участия. Ты же носишься как угорелая, на незнакомых дорогах это опасно.

– И не думай, и не мысли. Для меня быть за рулем – удовольствие.

Пять парижских дней пролетают мигом. Вроде бы многое Косте знакомо, выветриться не успело, и все точно впервые, а для Наташи и вовсе. Вечером на многолюдных Елисейских полях подводит ее к проезжей части, за спиной, метрах в пятидесяти, Триумфальная арка, впереди, в перспективе, колонна площади Согласия, смотрят в перспективу – и дух захватывает от огней автомобильных фар, летящих навстречу и удаляющихся, белых и красных, мерцающих подобно светлячкам. Наташа обмирает, издает тихий выдох-стон и полушепотом: «Увидеть Париж и умереть»… И так повсюду.

Только-только боевые действия в Ираке оканчиваются, стирается острота предсказаний, предостережений, предчувствий, опасений, тревог, надежд, взамен новые ожидания – что дальше? Не испытывает Костя ни малейшей эйфории от победы, нет у него доказательств, ни на чем уверенность его не основана, лишь предчувствие: это не конец, а лишь начало. Изредка задумывается: раньше жил в стране, которую полмира ненавидело, и снова живу в государстве, на которое столь же сильная, если не большая, ненависть обращена. Такаяучасть.

В Париже американцев сейчас мало, во всяком случае, в тех местах, где гуляет он с Наташей, почти не слышна речь, которую натренированное Костино ухо мигом отличает: у тех же британцев произношение другое. Обида большая на французов – не поддержали, ругают на всех углах в связи с войной. В знак протеста – не ехать, не тратить деньги в их гостиницах, ресторанах. Своего рода личная месть. И, похоже, действует. В самолете берет Костя предложенный стюардессой «Уолл-стрит джорнэл» и вылавливает изящный пассаж: «Страна высокой кухни, наглых официантов и всеобщего высокомерия хочет вернуть громкоголосых империалистов в кроссовках – американцев. Очень хочет. Да, французам нас явно не хватает. Ближе к истине то, что французам не хватает американских долларов».

Ему плевать, платит он сполна и щедро, доставляя радость себе и Наташе. Четырехзвездный отель (четыре звезды здесь предел) напротив Тюильри, рестораны – самые лучшие, подруга его накупает уйму баснословно дорогого барахла и косметики, и это прекрасно. Какое отношение к ним двоим имеет политика, война? Да никакого. Париж же по-прежнему дивный и приманчивый, впрочем, Лондон Косте ближе по духу.

А Наташу словно подменяют. С утра замечательное настроение, хохочет, но без истерических всплесков, как изредка дома, мягка и покладиста, ни одного скандала, ни одного взрыва необъяснимой ярости, скачет, как козочка, всем довольна. И пьет умеренно. Ночью же… Ночью она разжигает в себе и в нем безумное желание, и если стены отеля столь же звукопроницаемы, как в домах Нью-Йорка, то Костя не завидует тем, кто живет под ними. Сам поражается, откуда силы берутся. Париж действует или им вдвоем в любом городе замечательно?

Накануне отъезда ужинают они в La Tour D’Argent. Костин сюрприз – заранее заказывает стол. Наташа не в курсе. О ресторане, старейшем и знаменитейшем в Париже, Натан как-то обмолвился, новый приятель Костин, тот, который с деньгами русскими в Москве помог. Упомянул между прочим: четыреста с лишним лет назад ресторан открылся, кто там только не обедал – и короли, и кардиналы, и императоры, и писатели – Жорж Санд, Дюма, Бальзак… Цены сейчас чудовищные, вина есть и по пятнадцать тысяч евро, а утку готовят – пальчики оближешь… Ресторан так и называется – «Серебряная утка». Запоминает Костя – и по приезде сразу в гостиничную службу сервиса: хочу ужинать в La Tour D’Argent.  Желание клиента – закон, тем более что в гостинице месье Ситников с его очаровательной спутницей чуть ли не единственные американцы.

Такси привозит их на набережную Турнель. Ресторан находится на ее пересечении с мостом. Нотр-Дам за спиной, метрах в пятистах. Под одной крышей – гостиница с таким же названием. Здание ресторана выкрашено в строгий цвет, в Америке называют его «нэви», нечто среднее между синим и серым. Входят, называет Костя свое имя, перед ними расшаркиваются, метрдотель, важный, как лорд, к лифту провожает через небольшой холл с картинами и цветочной вазой. Ступают они по темно-розовому ковру с вытканными вензелями с датой – 1582, обрамленной оливковыми ветвями. По ходу в левом углу стол с серебряными приборами и под овальным стеклянным колпаком. Наташа интересуется, что это. «О, мадам, это особый стол, – метрдотель преисполнен важности. – За этим столом 7 июня 1867 года обедали русский царь Александр, наследный царевич, Вильгельм I и Бисмарк». «Ни фига себе, куда это я попала? – шепчет слегка обескураженная Наташа в ухо Кости. – Цари, царевичи и хрен знает кто еще… Чего ж ты мне не сказал, куда идем, я бы морально подготовилась».

Лифт привозит их на второй, высокий этаж. Столов двадцать, не больше, занято чуть больше половины. Одна из стен – сплошь стеклянная, с видом на вечерний Париж. Ни Нотр-Дам, ни Эйфелева башня не видны, они в стороне, зато остальное обозримое пространство огнями пульсирует, сверкает, переливается. Красота неописуемая.

Вот и стол их. Белые строгие скатерти, белые салфетки, официанты все в черных фраках. Меню приносят на английском, Костя и Наташа изучают долго, разборчиво, задают официанту вопросы. На закуску заказывают равиоли с крабовой начинкой, пате – паштет печеночный – и зеленый салат, на горячее, естественно, утку. И вино красное, не за пятнадцать тысяч, но тоже дорогое. Впрочем, здесь все дорогое.

Обслуживают их шесть человек – молодые, расторопные. Стоит голову чуть повернуть – официант тут же подплывает неслышно: что месье или мадам желают? Подкатывают сервировочную тележку с тепло хранящими тарелками и вожделенной уткой. Белое мясо, филе, без единой косточки, салат и изысканный соус. Порции небольшие, как во французской кухне принято, едят Костя и Наташа медленно, внимчиво, не поглощают пищу, а смакуют, переглядываясь и даря друг другу понимающие взгляды – вкусно невероятно.

Справляются с уткой, ждут меню десертное. Но тут опять столик сервировочный появляется, снова тарелки теплые и снова утка, только мясо не белое, а темное. «Мы же ничего не заказывали, – пробует Костя объясниться, – тут ошибка какая-то». «Нет, месье, ошибки никакой нет и быть не может – это вторая часть вашего блюда, ножка». Салат к ней уже другой подают и соус другой. Эту порцию осилить они не могут, хотя утка тает во рту, оставляют с сожалением часть на тарелках. Здесь не Америка – с собой забрать остатки не попросишь, не принято.

Перед тем как расплачивается Костя кредиткой (обходится ужин в шестьсот евро с чаевыми), приносит официант две открытки с видом La Tour D’Argent и номерами съеденных месье и мадам уток. И поясняет: «Выращены утки на принадлежащей ресторану ферме, открытки – вроде диплома, на память».

В эту ночь гуляют они до изнеможения, спать не тянет, возвышенное состояние не покидает, и дело не только в замечательном ужине – у их ног Париж, и начинает казаться, что это и есть счастье, которое никто и ничто не в силах омрачить. Они обнимаются и целуются взасос посреди бульваров, толпа обтекает их, некоторые, вопреки здешним нравам, оборачиваются, смотрят, притом, наверное, с завистью, на немолодого высокого мужчину с височными залысинами и огненно-рыжую, под стать ему женщину много моложе. Так и бродят они, похожие на влюбленных. А может, так оно и есть?

В чьем взгляде любящем я отражен,

я, существо без формы и границы?

А ночью, когда в тень уходят лица,

к каким еще вещам я приобщен?

И еще один ресторан запоминается, но уже не изысканной едой. Еда как раз так себе, ничего особенного «Ле Бон франкет» на Монмартре, куда в последний парижский вечер заходят они заморить червячка, усталые и счастливые. Приходится ждать минут десять, пока стол освободится. Костя предлагает другое место поискать, Наташа против: кто только из художников знаменитых здесь не сиживал, прочти на вывеске у входа, а теперь и мы отужинаем. Садятся, делают заказ, и тут начинается самое главное, ради чего, наверное, люди сюда приходят.

Мужчина-мим в гриме и с серьгой в левом ухе, копия Бориса Моисеева, только выше, крупнее (сходство подмечает Наташа, знающая российскую попсу, – Костя, признаться, и понятия не имеет, кто это), выходит на маленькую эстраду и танцует под аккордеон и скрипку. Через пару минут мим начинает ходить между столиками, вглядываясь застывшим, мертвенно-белым, в белилах лицом в сидящих женщин. Неожиданно поднимает из-за стола тучную даму в открытом платье и галантно выводит на эстраду. Звучит танго, и вот уже дама, следуя воле мима, крепко держащего ее за необъемную талию и левую руку, выделывает вместе с ним уморительные па, демонстрируя страсть. Публика хохочет, аплодирует, мим возвращает раскрасневшуюся, довольную собой даму за столик и нацеливает неподвижный глаз на новую партнершу. Ею оказывается длинная плоскогрудая блондинка в джинсах и с конским хвостом на голове, похоже париком. Мим ведет ее в строгом медленном танце, ритм убыстряется, мим крутит-вертит неповоротливую жердь почти как в роке, только хвост задорно болтается из стороны в сторону.

Так он безмолвно танцует с пятью женщинами разной комплекции, подбирая для каждой несвойственную ей манеру движения, – получается милая, необидная, смешная пародия. Костя чувствует: Наташе безумно хочется быть выбранной мимом, но тот проходит мимо их столика с равнодушной гримасой.

Выбранным неожиданно оказывается Костя. Вначале певичка в шляпке по моде пятидесятых годов изображает Пиаф, звучат знакомые песни, и зал дружно подпевает, затем на эстраду выскакивают не первой свежести шансонетки в коротеньких сапожках, и приходит пора канкана. Пляшут они по всем правилам, высоко подбрасывая ноги в черных сетчатых чулках с подвязками, и, периодически поворачиваясь к залу, задирают юбки, демонстрируя задницы в черных трусиках. Так, наверное, раньше танцевали в парижских кабаре. Показав себя, девицы выдергивают из зала двух мужчин. Каким образом Костя попадает в поле зрения девиц, он не знает, но под смех и аплодисменты оказывается на эстраде, неловкий и смущающийся. Одна из девиц заставляет его надеть широкую желтую юбку, и вместе с ней и второй парой Костя начинает дрыгать ногами, подбрасывая их, по команде поворачивается спиной к залу и вместе с девицами задирает юбку… В финале одна из них запрыгивает Косте на руки, тот крепко держит ее, получая в награду поцелуй.

Наташа хохочет до слез. Более смешное зрелище трудно представить, свидетельствует она, когда запыхавшийся, разгоряченный Костя возвращается за столик. Он залпом выпивает бокал вина. Пустяк, чепуховина, ширпотреб, но почему ностальгические токи пронизывают зал, почему даже он, русский, никогда не живший во Франции, чувствует эти токи?.. Так было в здешних кабаре и сто, и пятьдесят лет назад, и никакие шикарные «Мулен Руж» и «Лидо» с их сногсшибательными шоу не в силах вытеснить вот такие представления в ресторанах и кафе. В них – летучая душа Парижа, неуловимая и прекрасная, переселяющаяся на мгновения во всех нас, легкая, нежная, ранимая, без каких-либо изысков и ухищрений, совершенно здесь не нужных, открытая каждому, кто в состоянии оценить ее по достоинству…

На следующее утро Костя берет напрокат «Пежо-607» с автоматическим переключением скоростей. Последняя модель, на ней министры стран Бенилюкса ездят, объясняют ему. Окей. Обходится дороже процентов на тридцать, нежели машина со «стик шифтом», но, слава богу, экономить не нужно, и к полудню они покидают Париж. За рулем Костя, Наташа – за штурмана, она в картах хорошо разбирается. Нехотя отдает Косте право первому вести машину. Ничего, она свое еще возьмет.

Четыре с половиной часа лицезреют они пейзанские красоты. Наташа пробует еще раз насчет руля поканючить, но, отвергнутая, фикстулит (и где словечек таких понабралась…).

– Давай поиграем в скрытый смысл, – предлагает Косте. – Ты знаешь: женщины обычно не говорят, что думают, а что думают, редко говорят. Такая наша натура подлая. Я произнесу фразу, а ты определи, какой в ней смысл заложен. Начали. «Я о вас много слышала!» Угадывай.

– Ну, наверное, знак внимания выказывает.

Примерно. Можно попробовать его закадрить. Идем дальше. «Чем вы занимаетесь?»

– Просто интересуется.

– Черта лысого. Просто прикинуть хочет, сколько мужик зарабатывает. «У мужчин только одно на уме».

– Делает намек, что не прочь…

– Угадал. «Все вы, мужики, такие».

– Не любит, когда под юбку сразу лезут…

– Мимо. Можно, давай, не робей – вот что означает это на нашем бабьем языке. «Милый, ты меня задушишь», это когда в постели. Не знаешь? Ответ: кретин, ты же меня раздавишь сейчас. – И далее Наташа сама спрашивает и отвечает сама же. – «Тебе хорошо?» – Ну, чего лежишь как бревно? «Дорогой, я что-то устала сегодня» – И почему у него изо рта пахнет?.. «Секс – не главное в любви» – Увы, меня к нему уже не тянет… «Она – моя лучшая подруга, она такая потрясающая женщина, я ею восхищаюсь» – Удавила бы ее на месте… «Эта б… спит со всеми подряд!» – Господи, я бы все на свете отдала, если бы у меня была такая грудь…

– И где ты набираешься такой чепухи? – Костя поощрительно смеется.

– Это, друг мой, не чепуха, а бабья хитрость. Без нее не прожить. Я вот только с тобой не хитрю… Прибавь скорость, мне ехать надоело. Скорее бы уже этот замок появился… Что я имела в виду? Ну, быстро, угадывай. Э, что с тебя взять, а еще писатель. Имею в виду вовсе не усталость, а совсем другое: хочу скорее в койку, с тобой…

И вот вырастает перед ними шато Приере, восьмисотлетний замок-отель с видом на Луару.

– Ну, что я говорила?! Красотища какая! – Наташа ликует при виде винтовых лестниц, сторожащих покой гостей рыцарей в доспехах, старинной резной мебели с завитушками и огромной кровати с балдахином в их комнате. Она плюхается на кровать, подпрыгивает и хохочет, как ребенок, чья очередная прихоть удовлетворена.

Обедают они на открытой веранде, вокруг – мреющие крыши дальних деревушек, притулившихся у воды, совсем другая, отвычная нью-йоркскому глазу природа, не спертый и не влажный воздух с еле уловимыми, причудливо перемешанными безмятежными ароматами почвы, лугов, деревьев, цветов, виноградников и тишина, какой не бывает даже в самом маленьком городе.

Они долго гуляют в окрестностях, пробуют вина в сумрачном холодном погребе, среди бочек и таинственно мерцающих рядов бутылок. Разморенные воздухом и вином, ложатся спать рано, встают в половине седьмого и после завтрака, попрощавшись с хранящим таинственное очарование шато, дальше в путь. За рулем Наташа. Костя спокоен: на окрестных пустынных дорогах шалить ей неопасно. И езды-то всего час – до монастырского комплекса, кажется, самого большого в Европе. Наташа просвещает: странная судьба у монастыря: начиная с XII века управляли им исключительно женщины-аббатисы, и аббатство сотни лет было одним из самых могущественных и влиятельных во Франции.

– Представляю, какой разврат здесь творился. Баба-начальница – страшное дело. В революцию монахов разогнали, Наполеон превратил аббатство в… Во что он превратил аббатство, Костя? Правильно, в тюрьму.

Полдня хватает им на осмотр всего, включая дивный обед с речной рыбой под местным соусом из белого вина и масла.

Оставшиеся полдня посвящают «Пюи де Фу» – гигантскому парку развлечений без всяких «американских горок», каруселей и прочей дребедени. В центре парка настоящая вандейская деревня, какой лет триста назад была. Сувениров – море, делаются вручную, как в то время. Рядом на площадках и аренах самодеятельные спектакли идут, Косте кажется, в чистом виде на потребу туристам, а Наташе, напротив, нравится: бой гладиаторов, штурм замка, нападение викингов, рыцарский турнир, какие-то птицы наглющие чуть ли не садятся на головы, одна едва не вцепляется в Наташину гриву, та с криком к Косте – спасай… Ужинают они в старинной таверне под завывания придурковатых менестрелей. А с приходом темноты на берегу пруда, возле огромного строения из фанеры, пластика и папье-маше, замок имитирующего, главное шоу начинается. Откуда столько артистов и зверей нагнали?.. Демонстрируют историю вандейской деревни от Средневековья до Второй мировой. Тут и свет сумасшедший, и лазеры, и кино, проецируемое на замок и лес, и фейерверк. В общем, замечательная фигня. Наташа корит: ты – старый скептик, отвык удивляться и радоваться. Тысячи людей на трибунах аплодируют, им нравится, а на тебя не угодишь. Костя не спорит: для большинства ширпотреб и есть настоящее искусство. Пусть хлопают и радуются, коль им нравится.

А вот где и в самом деле потрясающе, так это в Ла-Боль. Махонький городишко на Атлантическом побережье, дорогой курорт, с одной стороны – океан, с другой – болота соляные. Фокус природы. Забронирован номер в отеле «Руайяль Талассо». Здесь, им объясняют, снимают стрессы и продлевают молодость в центре талассотерапии. Два дня Наташа, жадная до всего нового, усердно занимается этим снятием и продлением: разные процедуры, катание на велосипеде и лошади, ей подбирают специальную диету, хотя зачем она ей? Костя из всего предложенного останавливается на велосипеде и ловит кайф.

А после курорта – бессовестная обжираловка в Нуармутье. Раньше местечко это с материком связывала только четырехкилометровая насыпная дорога, каждый прилив ее затапливал. А приливы здесь, как говорят, нешуточные – вода несется со скоростью галопирующего коня. Беззаботные местные жители и туристы частенько в переделки попадали. Не зря перед дорогой вывешены фотографии утонувших машин и точное время следующего прилива… Дорога, правда, уже другая, приливов не боится, но снимки в назидание присутствуют.

И уже на обратном пути в Париж – последнее потрясение: шато де Бриссак. Пять этажей вверх и два под землю, гигантский вылизанный парк, конюшни, домики, галереи, внутренний театр, винные погреба… Это и отель, и дом Франсуа Госсе, герцога де Бриссака, туристов привечающего у парадного входа. Предки его поселились здесь более чем полтысячелетия назад…

Странно ли, что тебе нет никакой пользы от странствий, если ты повсюду таскаешь самого себя? Кто-то, помнится, из древних изрек. Костя спрашивает Наташу, как бы она ответила на этот вопрос, когда они садятся в поезд «Евростар», уносящий их в Лондон. Наташа кладет голову ему на плечо, сладко зевает: отстань от меня со всякого рода умничаньем, и вообще, я себя в Нью-Йорке оставила, так что вопрос не по адресу.

Путь под Ла-Маншем поезд двадцать минут идет в кромешной тьме, лишь за окнами вагона огни тоннеля стремительно промаргивают. Вот и все ощущения. Прибывают на вокзал Ватерлоо вечером, Костя звонит по мобильнику Рудику (тот, узнав о приезде друга, рвался встретить, Костя запретил: непонятно, в какое время попадут они в Лондон, и вообще, зачем суету создавать… Сиди дома и жди сигнала).

– Мой дорогой, как я рад тебя слышать! – поет трубка.

– Будем часа через два. Накрывай стол, – командует Костя.

Рудик в районе Кэмден-таун обитает. Ближе к центру, если сравнивать с его прежним, до покупки жилья, местопребыванием возле станции метро «Финчли». Район вполне приличный, и квартира хотя и небольшая, но милая и тихая – так он описывал ее в письме, полученном Костей месяца четыре назад, когда сделка состоялась. Собственно, квартира куплена на Костино имя, но выбирал и вел все переговоры Рудик. По этому поводу договорились после последней Костиной поездки в Лондон. Класть большие деньги на счет Рудика и тем паче осуществлять ему покупку на себя нецелесообразно – налоги, то-се… Лучше всего в Англии богатым и бедным, с остальных три шкуры дерут, Рудик объясняет. В Америке то же самое, добавляет Костя. А коль так, лучше оставаться бедным и не засвечиваться. Костя заплатил пятьдесят процентов стоимости в виде первого взноса и ежемесячно платит по закладной. Рудик, таким образом, живет в квартире бесплатно. Со временем оформит на него Костя дарственную.

С вокзала – прямо в гостиницу, ту самую, на Кенсингтон, – Костя поразительно постоянен в своем выборе, даже сам удивляется. Душ, переодевание – и на вызванном портье такси к Рудику, купив по дороге виски и коньяк. Аккурат два часа уходит.

– Кто такой твой Рудик? Почему надо сломя голову мчаться к нему, не отдохнув с дороги? – пробует вякать Наташа. Костя пресекает разговоры – он мой друг, и точка.

Рудик открывает дверь и поочередно заключает их в объятия, как бы давая понять: Костина женщина столь же близка его сердцу, как и он сам. Рудик в светлых вельветовых брюках, голубой сорочке и шейном платке в горошек. Забурел и стал уже не Мопассан, а вылитый Бальзак. В квартире он не один, из гостиной выглядывает узкоплечая девица в джинсах и свитере.

– Это Кэрол, моя студентка, хочет попрактиковаться в русском и составит нам компанию, – представляет ее Рудик.

После знакомства Костя берет Рудика под руку и словно невзначай отводит в сторону.

– Показывай хоромы, – просит-настаивает. И, поймав недвусмысленный, предостерегающий взгляд, тихо добавляет: – Не бойся, Наташа ничего не знает.

В самом деле, зачем Наташе знать? Кэрол же вообще не в счет, ей и подавно. Это новое жилье Рудика, они вправе осмотреть его и, разумеется, похвалить. А квартирка и впрямь чудесная: две маленькие спальни с минимумом подержанной, довольно приличной мебели, большая гостиная с кожаным диваном и креслами, отдельная кухня с дверью. Только в Америке кухни умудряются в гостиные воткнуть. Здесь Европа, все по-другому.

– Я рад за тебя, – жмет Рудику руку и одобрительно кивает. Тот понимающе улыбается в усы.

Стол уже накрыт. Рудик расстарался: селедочка с картошкой, грибочки, лососина, паштет, ветчина, ноздреватый сыршвейцарский, свежие овощи, бутылка «Смирновской» и красное австралийское сухое вино «Шираз». Рудик пьет водку, Костя и Наташа – виски со льдом, без содовой, Кэрол ничего не пьет.

Я… не могу, как это по-русски… душа не принимайт, – и смотрит на учителя – правильно ли произносит.

Выговаривает она слова довольно четко, а про душу – фирменный знак Рудика. Его студенты говорят не по-книжному.

– Кэрол жутко способная, всего четыре года учит язык – и какие успехи! – хвалит ее, а заодно и себя Рудик.

Интересно, спит он с ней? Кроме молодости, нет ничего привлекательного, думает Костя. Блеклая кожа в веснушках, белесые волосы, как пакля, торчат, и ногти без маникюра. И странный взгляд с прищуром, на Наташу устремленный.

Выпивают крепко, проголодавшийся Костя со стола все подряд метет, даже паштет, наплевав на холестерин. Разговор – о его с Наташей поездке, о наступающем лете, об общих московских друзьях, нет-нет и дающих о себе знать, об увлечении Кэрол археологией и ее планах, закончив университет, участвовать в подводных экспедициях, именно в подводных, потому что на земле уже все разрыли, о войне с Саддамом, убили его или не убили и будут ли ловить до второго пришествия, как бен Ладена, об охлаждении отношений между Европой и Америкой, которые на руку всякой фундаменталистской нечисти, о том, кто в этом больше виноват, о… Разговор вяло течет, размагниченно, без запала, Рудик разморен выпитым, Костя подустал с дороги, лишь временами затеивается спор, и то усилиями женщин. Кэрол как на митинге: активна, выказывает себя левачкой и антиглобалисткой, осуждает Штаты за Ирак, что-то несет по поводу неравноправного распределения богатства, о засилье крупных держав и прочую муть. Рудик виновато улыбается: ребята, не обессудьте, я ничего не могу сделать, она моя студентка, платит мне деньги, не буду же я обрывать ее… Наташа пьет, не пропуская, хмелеет, начинает прикалываться к Кэрол, осаживать ее в свойственном ей стиле, не стесняясь: что ты раскудахталась, чем тебе Америка не по нутру? Да мы и отчасти вы, британцы, единственные, кто борется с этими козлами драными, которые во имя Аллаха свои жизни ни во что не ставят, а наши – тем более. Ты не видела убитого Манхэттена, жутким трупным воздухом не дышала, а твои антиглобалисты – придурки и педики, которых надо за тухлые яйца подвесить.

Кэрол не все понимает в Наташином словоизвержении, беспомощно смотрит на Рудика, тот хмурится и мигает Косте: уйми девушку, иначе я потеряю студентку. Костя вмешивается в дискуссию, уводит Наташу на кухню, приводит в чувство. Возвращается она веселой и беспечной, как будто ничего не произошло. Кэрол тоже делает соответствующий вид. Женщины уносят грязную посуду, готовят на кухне чай, режут торт, Рудик подсаживается поближе, закуривает трубку.

– Не обращай внимания на эту дуреху. Она вообще-то незаурядная девка, из аристократической семьи, прекрасно учится, но все равно дуреха. Я ее не трахаю, не подумай. Они тут все… со странностями. Ну да бог с ней. Ты счастлив? Чувствуешь радость жизни? Как твой роман? Я имею в виду писанину. – И не дожидаясь ответа: – Наташа очень эффектная, малость вульгарная, но это ей идет. Мы, русские, все-таки удивительные люди: где бы ни жили, сколько бы ни прививали нам терпимость, все без толку, при первой возможности кидаемся друг на друга, кипятимся, прикладываем оппонентов почем зря. Так в Европе никто не спорит, да, наверное, и у вас тоже. Чего Наташа на нее поперла? Хочет та быть антигаобалисткой – ну и хрен с ней. Чего заводиться?

– Поддала сильно, вот и поперла.

– Как ты с ней познакомился?

Это особая история, – уходит Костя от ответа. Вечером в гостинице Наташа ошарашивает:

– А ты знаешь, что Кэрол – лесбиянка? – и, довольная произведенным эффектом, продолжает: – На кухне начала меня гладить по руке, обнимать, перешла на английский, говорила, какая я замечательная, что она от меня без ума и совсем не обиделась на резкости, даже напротив; приглашала в гости, обещала показать такой Лондон, какой я с тобой не увижу… Интересно, твой друг знает об этом?

– Нет, не может быть, – Костя недоверчиво крутит головой.

– Что значит «не может»?! – встает в позу Наташа. – Я выдумываю, по-твоему? Ну, извини.

– Ты, возможно, права, – кивает Костя после недолгого раздумья. – То-то она на тебя так странно смотрела, я обратил внимание. Так, может, воспользоваться тебе ее предложением и испытать то, чего я при всех моих возможностях дать не смогу? – переходит он на привычный тон общения.

Пошел на… – не склонная сейчас шутить, Наташа укладывается спать и поворачивается к нему спиной. Она и впрямь много выпила, впервые за время их путешествия.

Планов своих они не меняют: завтра в Амстердам через Бельгию, на обратном пути денек в Брюсселе, возвращение в Лондон с короткой поездкой в Эдинбург – и домой. Больше дней свободных у Наташи нет. Галопом по Европам.

Из Брюсселя в Амстердам идут уже не евростаровские поезда – типа электричек, такие же чистые и с мягкими сиденьями. Дважды поезда меняют пути и как бы в обратном направлении следуют. Наташа просит Костю пересесть – ее укачивает, если сидит спиной к движению. Вновь осуждает его за твердый отказ взять машину напрокат: так миллионеры не путешествуют.

– Зато можем спокойно лицезреть красоты из окон вагона и позволять себе расслабляться. Как бы я сел за руль после вчерашнего возлияния?

– Молча. Я, например, обожаю под кайфом.

Потому и едешь поездом.

Через четыре часа они в Амстердаме. Единственный город, в котором не зарезервировали гостиничный номер. Непонятно было, когда они попадут сюда, оттого и не захотели привязываться к точному времени. И пришлось в турагентстве на вокзале брать то, что было: «Новотель», не в центре, двадцать минут на такси. Правда, номер люкс.

Отдохнув и перекусив, они к семи вечера попадают в центр, на площадь Дам, откуда все и начинается.

Это потом, завтра, послезавтра и на третий день пребывания в городе самого невероятного сочетания земли и воды, свободы, романтики и порока, в городе, переполненном велосипедами, цветами, пивом, марихуаной и спокойным, узаконенным развратом, они станут разглядывать достопримечательности, изумляться лужайкам тюльпанов и крокусов; мыльной пене у порогов кафе и баров, которой до блеска драят тротуары; разрисованным чугунным столбикам-«амстердамчикам», отгораживающим тротуары от машин; дому под номером семь на канале Сингел (Косте почему-то врезается в память номер) чуть шире собственной двери – раньше горожане платили налог в зависимости от ширины фасада; бурлящей, гульливой толпе на улице Дамрак; ни разу не повторяющимся фасадным плитам – произведениям искусства; маленьким баржам, где живут художники, поэты, музыканты; прогулочным катерам на каналах, не пахнущих тиной и затхлостью, в которых вода меняется четыре раза в неделю; мостам, музеям и цветочным рынкам, бесчисленным кафе с террасами и еще многому, что только спустя какое-то время осознается как стиль жизни, которому стоит завидовать; все это будет потом, а сейчас они двигаются вместе с ртутно перетекающей с места на место толпой к Кварталу красных фонарей.

Уже темнеет, зажигаются огни, стихают уличные шарманки, сходят со своих пьедесталов актеры, изображавшие в течение дня Рембрандта и Ван Гога, отправляется на покой конная полиция, на перекрестках появляются зазывалы ночных баров и дискотек.

– Народ к разврату готов, – резюмирует Наташа и решительно ведет Костю в заведение с ярко горящей вывеской Cafe-shop.

В помещении народу мало: четверо не слишком опрятных парней, двое мулатов и двое белых, и они. Телевизор, бильярд, барная стойка. Бармен на плохом английском спрашивает, чего желают господа из России. Глаз, видно, наметанный: какой угодно паспорт может в кармане лежать, а русская внешность безобманчиво в глаза бьет. А может, услышал пару фраз на русском, которыми они обменялись, пока шли к стойке. Короче, господа желают (Наташа командует парадом) чего-нибудь этакого… Из плохого английского бармена они понимают: есть «косяк»-самокрутка, есть бурбулятор – бармен для наглядности показывает стеклянную трубку, есть особые галлюциногенные грибы, «космические» пирожные и коктейли.

– Возьмем «косячок» и бурбулятор, – не столько советуется, сколько объявляет Наташа бармену, а заодно и Косте.

Возражать бесполезно. Еще в Нью-Йорке предупредила, что в Амстердаме оттянется на всю катушку и пусть он даже не делает попыток ее остановить.

В помещении внятно пахнет чем-то полынно-горьковатым, будто сено еле тлеет. Покурить, попробовать «травку» в тех же грибах или пирожных можно в забегаловках вроде той, где он сидит с Наташей, и никакой тебе полиции – разрешено. «Косячок» покупают и с рук, но, говорят, много шансов нарваться на обман. Так что уж лучше в баре.

Наташа упражняется с бурбулятором, вдыхает в себя из стеклянной трубочки и под бульканье воды выпускает дым. Костя с очевидной опаской затягивается самокруткой. Курил он с шестнадцати, отдавая предпочтение «Приме», а позже «Дымку», и бросил лет в сорок. По пьяной лавочке мог потом выкурить сигарету-другую, но смолить пачками, как раньше, нет, тут он пас. Отказ от курения, однако, не предотвратил операцию на сердце, хотя, продолжая курить, он, быть может, приблизил ее. Кто знает… На первом курсе института послали их, как водится, на картошку. Там он в первый и последний, как казалось, раз попробовал анашу. Курили «козьи ножки», скрученные старостой группы, имевшим кое-какой по этой части опыт. Накурились до чертиков, сначала Костя ничего не чувствовал и завидовал ребятам, впадавшим в кайф, но спустя час ни с того ни с сего начал громко хохотать и не мог остановиться, спустя два часа, высмеявшись до боли мышц живота, испытал жуткий голод. Вместе с другими жрал – иначе не скажешь – сырую картошку, едва обтертую от песка. Потом – дикая головная боль и забытье…

Наташа кайфует, глядит на Костю с видом победительницы. Забирает у него «косяк»:

– Что ты сидишь, как недоделанный… Смотри, как надо.

Она с шумом выдыхает воздух, глубоко затягивается «косяком» и проглатывает дым. И так несколько раз. Притягивает Костю к себе и целует взасос, вдыхая в него порцию горьковатого дыма. Костя от неожиданности едва не захлебывается. Отдает «косяк» Косте и вновь присасывается к булькающей трубочке.

Через полчаса они уже на мостике одного из каналов. Под ними проплывают лодчонки и катера с туристами, им аплодируют, ободряют криками с мостиков и набережных – не иначе как в кругосветку провожают, а не на прогулку по одному из ста шестидесяти каналов. Наташу это почему-то злит:

– Идиоты, зачем хлопать? Подумаешь, плывут люди, большое дело…

Слева и справа в витринах домов – в полуподвалах, на первых и реже на вторых этажах, за отдернутыми бордовыми шторами-ширмами – готовые к работе девицы.

Наташа тянет его с мостика на узкую набережную.

– А меня взяло, – радостно сообщает, беря Костю под руку. – Захорошело…

Костя о себе этого сказать не может – да, легкость определенная в теле, только и всего. Ни голода, ни сухости во рту. Но нет и желания прыгать, танцевать, смеяться до упаду, краски и звуки вокруг обыкновенные, не ярче и не громче, чем всегда.

На набережной шириной в три-четыре метра не протолкнуться. Броуновское движение, хаотичное, беспорядочное, протекает на фоне окон, за стеклом – девицы разных мастей, комплекций, цвета кожи, разреза глаз и возрастов. Есть и совсем юные, и форменные старухи, размалеванные и оттого еще более отвратительные. Получше смотрятся обитательницы Оудезейдс-Ахртербургвал – Костя еле выговаривает название набережной. Сидят или стоят в витринах, как живые манекены, неподвижные, с отсутствующим взглядом, все в красивом сексапильном белье, некоторые в трусиках с приоткрытой грудью, явного непотребства, однако, нет. Глазеющие похотливые мужики, видать, до чертиков девицам надоели, но это их работа, и потому стоит подмигнуть девице, сделать жест рукой в ее направлении, как скучающий манекен оживает, снимает лифчик, зазывно улыбается. Никто не подходит к окну или двери для переговоров – девица вновь становится прежним, холодно-безразличным манекеном. Если это рынок, то какой-то вялый, аморфный, невозбуждающий, думает Костя при виде очередной шлюшки, уставившейся поверх голов в никуда. Отсутствует главное – страсть. Зажигающая, пробуждающая, влекущая. Вот уже полчаса кружит он с Наташей по набережным и улочкам близ каналов, и на их глазах еще никто ни разу не вошел в открытую проституткой дверь. Праздное любопытство у одних и полное отсутствие желания у других.

– Товарчик-то так себе, залежалый, – Наташа разочарованно дергает его за руку. – Девки ни кожи ни рожи, ленивые, стоят, будто аршин проглотили. Некоторые с книжками, что им здесь, изба-читальня? Умора. Хоть бы потанцевали для виду, попками покрутили.

– Многого от них хочешь. Постылый труд и больше ничего. Я полагаю, они и в койках такие же, отрабатывают номер без капли творчества, фантазии. Помнишь, у Куприна в «Яме» подруги над Женей изгалялись, которая всякий раз кончала, с любым клиентом? Эти, небось, из другого профсоюза.

– А ты попробуй, потом поделишься впечатлениями. Не буду ревновать, честное слово. Только про резинку не забудь… Ну так что, какую мы тебе выберем? – донимает Наташа.

Они продираются сквозь густеющую толпу поближе к витринам. Уже темно, горят вывески секс-шопов, видеосалонов с набором порно и таких же киношек. Толпа обдает на ходу пивным запахом и горьковатым дымком «травки». Обкуренных, судя по глазам и походкам, много, но ведут себя смирно.

У одного из домов столпотворение. На первом и втором этаже, одна над одной, и впрямь красотки – первые, увиденные здесь Костей. Внизу – яркая блондинка с открытой грудью, над ней шатенка с распущенными волосами – обе рослые, прекрасно сложенные. Знают себе цену, поглядывают на сумятящихся мужиков с усталым презрением – или это кажется Косте? Один, лет тридцати, чернявый, похожий на итальянца, подходит к витрине, говорит с блондинкой через форточку и отходит.

– Сколько она стоит? – спрашивает у него Наташа.

– Пятьдесят евро.

– Всего-то? Я думала, дороже.

– Пятьдесят евро немало, – «итальянец» похотливо смотрит на Наташу. Взгляд безобманчив: а сколько ты, рыжуха, запросишь? Костя ловит взгляд и плотнее прижимает к себе Наташу.

А та, растолкав мужиков, едва не прилипает к стеклу. Она прилично под кайфом, который, похоже, только усиливается, иначе не потребовала бы от Кости того, что ввергает его в немое изумление.

– Подойди к этой блонде, скажи, что хочешь ее, а сам договорись, чтобы она исчезла из комнаты… ну, минуток на десять-пятнадцать.

– Зачем? – недоумевает Костя.

– Я встану в окне вместо нее. И ты увидишь, что здесь начнется!

– Ты офонарела?!

Не бойся, это же игра. Я понарошку. Хочу показать этим сучкам, как надо вашего брата зажигать.

– Что значит «понарошку»? А если кто-то трахнуть тебя захочет?

– Ну так трахнет… Шучу, не бойся. Ты станешь у окна ближе всех, я поманю тебя, войдешь, и мы смоемся. Там же наверняка есть другой выход. Дай ей столько, сколько она захочет.

– Наташа, прошу, уйдем отсюда! Мне такие игры не нравятся. Обкурилась, вот и выкаблучиваешь неизвестно что.

– Делай, что я прошу! – звучит приказом, и Костя понимает: она ни за что не отступится.

Он матерится сквозь зубы, стучит в стекло, обращая на себя внимание, блонда жестом показывает, чтобы шел к узкой боковой двери, соединенной с витриной. Приоткрыв, начинает говорить по-английски с тяжелым акцентом: пятьдесят евро за пятьдесят минут, если устраивает, проходите.

Костя входит в крошечную комнату, блонда плотно сдвигает шторы и просит деньги вперед.

– Как вас зовут? – спрашивает Костя.

– Стефани. Я шведка.

Послушайте, Стефани… У меня к вам необычная просьба… Только не удивляйтесь. Я дам вдвое больше, если вы покинете комнату и разрешите моей герлфренд побыть здесь вместо вас. Недолго. Она у меня со странностями, неординарная, любит шутки, розыгрыши. Окей?

– Я не совсем понимаю… Ваша девушка хочет заработать деньги?

– Нет, нет… Она хочет развлечься, больше ничего.

– Но нам не разрешают впускать чужих. У каждой из нас своя комната, мы платим за это…

– Возьми сто пятьдесят и тихонько уйди. Никто не заметит. Минут на пятнадцать, – и он протягивает деньги.

– Хорошо… Но я буду в спальне, – Стефани глядит недоверчиво. – Откуда ты и твоя герлфренд, из России? Ах, из Америки, но вы – русские. Тогда понятно.

Она уходит в соседнюю комнату, Костя осторожно приоткрывает входную дверь и впускает стоящую наготове Наташу. Та бросает на кресло сумочку и начинает раздеваться, поочередно сбрасывая юбку, блузку и лифчик. Остается в розовых трусиках-бикини и в туфлях.

– Где музыка? – И высунувшей голову блонде, все еще плохо понимающей происходящее: – Где у тебя музыка?

Стефани включает стереосистему.

– Не то! Поставь что-нибудь ритмическое. Для танца, поняла? Уйди! – приказывает Косте и, едва он скрывается в спальне вместе с блондой, широко распахивает шторы.

Чуть высунув голову в проход, Костя видит, как в такт мелодии Наташа начинает раскачиваться, изгибаться, извиваться, сначала медленно, потом быстрее и быстрее, он видит ее спину с идеальным абрисом бедер, она на несколько мгновений поворачивается к нему лицом, теперь уже демонстрируя улице то, что любого нормального мужчину вводит в трепет; танец длится минуту, две, пять, Костя видит, как у витрины толпа распухает, слышит, как в стекло нетерпеливо стучат… На фоне унылых, неподвижных, не тратящих ни одного лишнего движения, отрабатывающих номер скучно-примитивных обитательниц бордовых комнат Наташа выглядит королевой, спустившейся в притон, чтобы всем показать: вот я, передо мной не устоит ни один, не важно, кто я и откуда, шлюха я, чья-то любовница или жена, – я покоряю, побеждаю, вселяю плотскую энергию…

Такой безумно красивой и сексапильной Костя ее еще не видел. Он чувствует дыхание прижавшейся к нему Стефани, которая смотрит через его плечо.

– Потрясающе! Фантастика! – шепчет она.

Пора смываться, не то они витрину разнесут! – кричит Наташа сквозь музыку и неожиданно для столпившихся задергивает шторы.

В окно начинают барабанить, доносятся выкрики. Наташа, тяжело дыша, слизывая над верхней губой бисеринки пота, мгновенно одевается и достает из сумки темные очки.

– Где другой выход? – спрашивает Костя, Стефани показывает, открывает защелку, он и Наташа выбегают через дверь подъезда, метрах в десяти от окна, за которым только что творилось невообразимое, и сливаются с толпой.

– Ты была бесподобна, – кидает ей на ходу и целует в щеку.

– Играть проститутку много легче, чем быть ею, – неожиданно серьезно, отстраненно, будто и не устраивала в легком угаре никакого спектакля и не танцевала полуголой перед похотливыми зеваками.

9

По возвращении Костя запирает себя в Поконо. Роман подвигается трудно. Некоторый опыт написания рассказов, некогда публиковавшихся, не помогает.

Вроде бы начинал писать о себе, о том, что с ним происходит, выдумывать, фантазировать не было нужды, реальность представлялась интереснее любых сюжетных придумок, однако чем дальше, тем меньше стыкуются герой романа и автор, расходятся их пути-дороги. Пишет Костя о себе, а получается – о другом или о том, каким он себя представляет. Один человек, всамделишный, живет и совершает определенные поступки, другой, выдуманный, носящий другое имя, поначалу делавший, казалось, то же самое, вдруг взбунтовался, вытворять начал несусветное, ничего общего не имеющее с устремлениями того, по чьей воле он, в конце концов, существует и кто, кажется, может сотворить с ним что угодно. Вот ведь какой фокус-покус.

Так это хорошо! – убеждает себя Костя. Хорошо, когда автор и герой существуют отдельно, один – не марионеткой другого, нельзя его дергать за ниточку, у него своя, самостоятельная, самодостаточная жизнь; замечательно, коль герой не подчиняется приказам сверху, сопротивляется, проявляет характер строптивый – я, дескать, сам с усам, распоряжусь собой по моему велению и хотению. Тот же культ наслаждений: для Кости он вторичен, и даже связи его – скорее бегство от одиночества; герой же, разбогатев, прямо-таки с ума сходит от возможности швырять деньги направо-налево, одержим получением удовольствия, наслаждения от всего, к чему прикасается, лихорадочно ищет новые и новые возможности. И чем дальше, тем труднее Косте держать его в узде: вот уже и дом герой покупает роскошный, не желая довольствоваться манхэттенской квартирой, и поместье целое на Лонг-Айленде вместо скромной поконской дачи, и пиры для друзей и знакомых закатывает, и в казино огромные суммы просаживает, и женщин роскошных под крылышко берет, живет одновременно с несколькими, оплачивая сполна их прихоти и капризы, а главное, не хочет работать, дело какое-нибудь завести или книгу, как Костя, писать. Это его принцип: раз судьба сделала ему такой подарок, он воспользуется им до конца, промотает состояние с гиканьем и свистом, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. А там – как будет, так будет. Вот тип, и нет на него управы. И чем дальше, тем заманчивее для Кости пустить выдуманного им человека в самостоятельное плавание. Выдуманного? А может, и не выдуманного? Если разобраться, копнуть глубже, совсем даже и не выдуманного. И чем дальше, тем больше не дает Косте покоя эта мысль.

Из дневника Ситникова

Как я отношусь к стране, в которой живу и в землю которой лягу? В самом деле, как?

Америка – один сплошной миф, которым ты лакомился долгие годы. Миф тем и отличается от реальности, что он – плод твоего воображения, часто – коллективного воображения, и не более того. Жан Кокто уверял, что миф – ложь, становящаяся правдой. Можно выразиться иначе: в каждом мифе одна из версий правды. Но как же мало этой правды в наших представлениях о конечном маршруте нашей иммиграции!.. Самые умные, образованные, эрудированные навоображали Америку, напредставляли себя в ней, и ровным счетом не имело это никакого отношения к тому, с чем столкнулись; более того, чем изощреннее были фантазии и мифотворчество, тем горше действительность.

Последний примитивный пакистанец или гаитянин лучше, чем русские интеллектуалы, понимал, что его ждет и ради чего бросает насиженное место. Зарабатывать доллар в час на родине хуже, нежели десять долларов на чужбине. Вот и вся правда. И в этом своем понимании он много выше нас.

Жить среди чужих иногда лучше, чем среди своих. Однако никогда мы, взрослые иммигранты, полностью не сольемся с новой для нас средой обитания, не станем с ней заподлицо, как, впрочем, не станут итальянцы, китайцы, мексиканцы. И дети, родившиеся на шестой части света и в подростковом возрасте привезенные сюда, не сольются до конца, не приварятся так, чтобы толстые, неказистые швы не торчали. И нет никакого плавильного котла, досужая выдумка это. Мы уйдем, дети наши приспособятся, притрутся, но не более, и лишь внуки жить начнут с чистого листа. И никто их не переплавит, ибо нужды не будет, незачем.

То, что сын хочет забыть, внук хочет вспомнить. Иммигрант в третьем поколении смело провозгласит, кто он и откуда, какая культура его подпитывает, станет ею гордиться. Но только в третьем поколении, не раньше.

Америка – одна гигантская психиатрическая лечебница, утверждают злорадно многие в Европе. Да и здесь так считающих хватает. Я думаю иначе, однако напряжение и жесткость жизни все возрастают, отсюда и последствия для психики, все эти panic attack и прочее. С другой стороны, неврозы – дорогая плата за свободу решений, за половодье возможностей. Человек в Америке существует, как бы глядя на себя глазами окружающих. Не дай бог упустить свой шанс, признать, что ты – неудачник, следовательно, неполноценен. Появляются тревога, опустошенность. А дальше – визит к психотерапевту, таблетки, из которых прозак – самое невинное…

Наташа приезжает в Поконо на выходные. После путешествия словно подменили ее: немногословна, уклончива, вещь в себе. И шутит задумчиво, мрачновато, на себя непохоже. Однажды выдает про любовь: это ток, для женщины – постоянный, для мужчины – переменный. Намек? На что? Часто идет гулять одна, чтобы не мешать ему работать, а может, по другой, неведомой ему причине.

Костя исподволь наблюдает за ней, силясь понять, что происходит. На расспросы отвечает Наташа односложно: «Все в порядке». Став символом его новой, лишенной главного побудительного стимула – материального, зыбкой, неустоявшейся, соскальзывающей куда-то жизни, она, определяя ее во многом, тем не менее (Костя чувствует) начинает отдаляться, искусственно держать дистанцию, ничего не предлагает, не просит и не требует. А главное, не объясняет.

Однажды утром, проснувшись, подходит к овальному зеркалу в спальне, внимательно в себя вглядывается:

– Природа дарит вам лицо в двадцать лет, жизнь моделирует его, и в сорок вы имеете ту внешность, которую заслужили.

– Грех тебе жаловаться, – реагирует Костя на непривычную в Наташинах устах сентенцию.

– А я и не жалуюсь, просто констатирую.

Комплексует по поводу возраста? Рано еще, да и повода нет – хороша по-прежнему. А может, другое? Пару раз осторожно касаются этой темы. Наташа признается: она не может рожать. Последствия абортов. (Вновь преследует призрак случившегося некогда с женой). Немыслимые повторы, скорее отражения былых реальных ситуаций, постоянно сопровождают. Наверное, так со всеми, не только с Костей. Может, искусственное оплодотворение? Медицина сейчас невероятное творит, не то что раньше (опять о Полине безотрадные мысли). В ответ: да, надо бы попробовать, посоветоваться с врачами, – как-то вяло, без энтузиазма.

На днях за ужином вдруг затеивается разговор о великодушии. Наташина инициатива. Ни с того ни с сего. Наиболее виноватые – наименее великодушны, и добавляет:

– Всякий желает иметь репутацию великодушного человека и стремится купить ее подешевле.

В его огород камешек? Но чем он заслужил? Он не играет в благородство, ведет себя так, как считает нужным, грех Наташе на него жаловаться и не в чем упрекнуть.

– Истинное великодушие в том, как вы принимаете неблагодарность, – подытоживает Наташа.

С этим он согласен, только о чьей неблагодарности идет речь, не может понять. Туманно изъясняется подруга, сама толком не знает, что с головушкой ее бедовой творится. А творится несомненно, иначе зачем ей афоризм выдавать более чем сомнительный, обидный даже, да и наверняка не ею придуманный: грош цена тому мужчине, который может понравиться женщине только своими деньгами… Он-то разве только этим Наташу привлекает? А если, действительно, только этим и ничем более? – мыслишка поганая закрадывается.

И еще замечает Костя: пьет Наташа больше прежнего. В Поконо держится, но звонит из Нью-Йорка часто навеселе. И с работой не очень – бизнес «даун», попрут ее как пить дать.

– Невелика беда – буду тебе пособие платить, – смеется Костя.

– Пособие мне государство заплатит, можешь не беспокоиться.

– Но я-то заплачу больше.

– Это меня и пугает. Роль приживалки не по мне, хотя ты, уверена, думаешь иначе. Девка по объявлению, какие там принципы… А потом найдешь помоложе, посвежее, не такую заебистую, как я, – и кончится наш контракт.

Вот так теперь происходит их общение.

В одну из пятниц вечером, как обычно, Наташа приезжает на дачу, ставит автомобиль не в гараж, а возле дома – будто заглянула ненадолго и вскоре уедет, поднимается на крыльцо, целует Костю, у входа ее встречающего (от нее ощутимо попахивает спиртным), закуривает и, улыбаясь, объявляет с долей злорадства, как о давно ожидаемом, предрешенном:

– I am fired. (Я уволена.)

Не может быть… – Костя застигнут врасплох сообщением. Одно дело – треп по поводу возможного увольнения, а другое дело – реальность.

– Может. В Америке иезуитски, по пятницам увольняют, после работы, чтобы ни один час не пропал, чтобы неделю отработал человек сполна.

– Ну и хрен с ней, с работой, – наигранно-бодро. – Подумаешь… Сядешь на пособие, разошлешь резюме – глядишь, и найдешь что-нибудь приличное. Хороших паралигалов не так много. О деньгах не волнуйся, сколько захочешь, столько и будешь брать.

– Спасибо, дорогой! Что бы я без тебя делала… – чудится неуместная ехидца.

Ужинают они в расположенном в пятнадцати минутах езды ресторане гостиницы «Крисчент Лодж», выпивают по три шата «Смирновской», вернувшись, переходят на виски и к полуночи надираются. Костя редко теперь в этом потребность испытывает, но сейчас именно тот случай – уравняться с Наташей. Сбросив одежду на пол, любовью занимаются в гостиной на диване, неистово, до отключки. Засыпают голые, в обнимку, не в силах дойти до спальни. Просыпается Костя от холода, разомкнув объятия, пошатываясь, встает, приносит одеяло. Наташа утыкается носом в его подмышку, крепко прижимает к себе и спросонья мурлычет:

– Как порядочный человек ты должен на мне жениться.

От нее он слышит это впервые. Никогда прежде. Ни полсловом, ни намеком. Вырывается случайно, по пьянке, или вполне осознанно? Почему он ни разу не задумывается об этом всерьез? Девка по объявлению – так, кажется, характеризует она себя. Неправда, для Кости она совсем иная, обстоятельства их знакомства давно растворились в мельтешении дней, не имеют никакого значения, по крайней мере для него. Про две измены свои, странные и непонятные, попросту дурацкие, ничем не продиктованные, кроме одиночества, даже вспоминать противно. Жениться… Почему бы нет? Что ему мешает? С Наташей роднит его многое: прежде всего, отношение к жизни как к бесконечному путешествию, а не к домашней оседлости, и еще внутренняя уверенность, что все только начинается, и в Наташином, и даже в Костином возрасте; он привык к ней и к закидонам ее привык, да и не столь они частые. Нет видимых причин, мотивов, которые отвратили бы от нее: привлекательна, иронична, сексапильна, с ней легко. Бытом, как всякая одинокая баба, не слишком озабочена, отчасти неряшлива, однако разве это столь важно… Важно другое – любят ли по-настоящему друг друга? И обязательно ли надо что-то менять в их отношениях? Сегодня, сейчас?

В новом своем безработном положении Наташа оказывается полностью от него зависимой. Он оплачивает рент ее бруклинской квартиры, все биллы и ежемесячно дает полторы тысячи на текущие расходы. По глазам Наташи видит: ее тяготит такая зависимость. «Как при коммунизме. Не жизнь, а малина…» Но иного выхода нет. (Если бы мог догадаться, к чему все приведет…)

Наташа рассылает резюме во все места, звонит знакомым адвокатам, и без толку – с работой швах. Кажется, смиряется с мыслью: уповать придется лишь на везение. А его нет.

Уже пару недель Наташа рядом, на даче, и в выходные, и в будни. Готовит завтраки и обеды, надо сказать, без особого рвения и умения – не ее это стихия, сама признает. Костя на это смотрит сквозь пальцы: не умеет и не умеет, подумаешь… Обнаруживает рыжие волосы в умывальнике, просыпанный на пол пепел, брошенную там-сям одежду и спрашивает себя: раздражает это его или ему безразлично?

Больше волнует степень уживаемости: смогут ли постоянно быть вместе? Путешествия – не в счет. Их жизненные циклы не совпадают: Костя – жаворонок, Наташа – сова. В половине седьмого утра Костя уже за компьютером, Наташа нежится в постели до десяти. Зато ложится в час ночи, а Костя значительно раньше укладывается. Сие, однако, тоже имеет мало значения. Значение имеет одно, долбит он с настойчивостью дятла: любит ли он Наташу, а она— его. И однозначный ответ по-прежнему повисает в воздухе. Кажется, не находится случая проверить по-настоящему – встречаются для гулянок и отдыха, больше ни для чего; впрочем, какая особая нужна проверка: могут друг без друга или не могут – вот в чем вопрос. Нет-нет и вползает стыдливое ощущение, от которого хотел бы избавиться: ему лучше, если видятся они не каждый день. Может, и впрямь с ней не так плохо, как хорошо без нее?

С покойной женой было иначе. Была между ними та степень взаимного понимания и доверия, которая крепче любых условностей. Он мог, в принципе, увидеть себя в объятиях любой красивой женщины (что порой случалось), но семью свою видел только с Полиной. Кто-то из друзей шутил: в любви теряют рассудок, в браке замечают потерю. Костя не замечал. И все же, наверное, прав Пушкин: брак холостит душу.

Лучшее время любви – между серебряной и золотой свадьбой. Пожить в этом сладостном времени не доведется – жены у него нет. Сколько лет мужчине в этом периоде? От пятидесяти до семидесяти пяти, примерно так. Костин нынешний возраст вписывается. Следовательно, не все утрачено, есть еще шанс испытать любовь, пусть и не в браке, но с Наташей ли?

А он, так ли он нужен Наташе? Разумеется, какая баба от миллионов откажется? Да и в постели ей с ним хорошо, коли не врет. Впрочем, играть Наташа не умеет. Но сидит в ней какая-то заноза, мешает радоваться жизни. Лучше сказать, червь, поедающий изнутри. Ни с того ни с сего взбрыкивает, сходит с глузду, мечется, места себе не находит, пьет, после смиряется, приходит в норму. И тоже больше всего любит одиночество, хотя не признается. Два одиночества вместе не уживаются.

Словно напророчивает Костя – Наташа вдруг засобиралась в Бруклин. Давно не была, почту надо забрать, может, ответы пришли на разосланные резюме относительно работы, и вообще…

– Отдохнешь от меня, заскучаешь… А то и впрямь семейка образуется.

– Ты же хочешь этого.

Тебе кажется, – тоном, в котором явно звучит: забудь, что я лепетала по пьяни. – Говорят, обворожительную женщину и великолепного мужчину часто разделяет сущий пустяк: то, что они состоят в браке друг с другом.

Наташа уезжает, и он, стыдясь признаться себе, чувствует облегчение.

Она звонит поздно вечером, когда Костя, утомленный писаниной, уже в постели.

– Хай! Что делаешь? Отдыхаешь от трудов праведных? – Голос веселый, размагниченный – значит, опять выпила, безобманчиво определяет Костя. И шум странный, музыка. – Я в баре в Сохо с компанией с бывшей работы. Любят меня, не забывают. Ты не обижайся, я поживу дома немного. Уж извини, ладно?

Две следующие недели общаются они по телефону: Костя звонит почти каждый вечер, Наташа же тогда, когда у нее хорошее настроение, а оно появляется в основном во время или после очередной поддачи – в секрете такое времяпрепровождение от Кости не держится. Это не мешает ей пройти два интервью с шансами на устройство.

– Скучаешь, котик? Твоя киска скоро появится, – заверяет его во время очередного разговора. Прежде, помнится, не употребляла слов, от которых его коробит.

Постепенно нарастает тревога, мешает работать, не дает покоя ночью, отчего плохо спит. С Наташей неладно. Ехать в Бруклин разбираться. В чем разбираться, зачем? Неопределенность останавливает его, рождает сомнения. Может, дать ей перебеситься? Перебесится и вернется в прежнее состояние. Лишь бы наркотой не баловалась. Хотя пьянка не лучше. Опять же за рулем. Ехать надо, решает однозначно, сразу после выходных. Сегодня четверг, три дня терпят.

(Никогда не простит себе оттяжку. Лучшее время сделать что-либо – между вчера и завтра. Презрел это правило – и поплатился. Но разве личная его потеря идет в какое-то сравнение со случившимся в эти злосчастные дни…)

Глубокой ночью будит его мелодия арии Фигаро – позывные мобильника. Звонят, очевидно, долго, пока не срабатывает автоответчик, потом еще раз, сквозь сон Костя слышит мелодию, однако чудится – не наяву. Тянется к телефону, нажимает на зеленую пупочку, в аппарате щелкает, далекий, кажущийся замогильным (зловещий смысл порой заключен в самых расхожих определениях), женский голос сдавленно произносит то, что Костин ватный, не пронизанный токами, отдыхающий мозг отказывается воспринять:

– С Наташей несчастье. Я ее бывшая сослуживица. Она рассказывала о вас. Поэтому я звоню. Вы слышите? Почему вы молчите?..

– Что с ней? – наконец выдавливает, уже предвидя самое худшее, но не желая верить.

– Авария. Врезалась в столб. Она в Маймонидес. Запишите мой телефон, я в госпитале, вышла на улицу позвонить.

Не может быть. Этого же не может быть… Как врезалась? Раз в госпитале, значит, живая… Не получается на ощупь включить прикроватную лампу, пальцы соскальзывают, не слушаются. Начинает колоть в груди, давненько не чувствовал сердце, и вот – прихватывает. Зажигает свет, лихорадочно записывает номер, бежит в ванную, споласкивает лицо, наскоро одевается и в гараж. Быстрее, быстрее. А у самого все трепещет внутри. Который час? Без пятнадцати два. Проклятый Маймонидес, опять на его пути. Его оперировали там же, где сейчас лежит Наташа. Но почему проклятый? Его же спасли там. Спасут и Наташу. Сколько раз предупреждал: не гони сломя голову, осторожнее, – не слушалась, упрямица. И наверняка поддатая ехала. Почему он не бросился к ней тотчас, как угнездилась в нем тревога? Почему?

По пустым ночным хайвэям долетает до Бруклина меньше чем за два часа. Еще не светает. Вот и Десятая авеню. В emergency room сплошь афроамериканцы и латиносы, русских физиономий не видно. Он было узнавать про Наташу, и тут его окликают:

– Вы – Костя?

Зареванное женское лицо, рядом с ней – двое понурых мужчин средних лет. Их не было в помещении, когда он вбежал. С улицы пришли, возможно, поджидали.

– Я вас по фотографии узнала, Наташа показывала.

– Где она, что врачи говорят?

Врачи?.. – повторяет, словно в забытьи, прикладывает платок к глазам и начинает рыдать в голос.

– Да не ревите! Что говорят врачи?

– Она… умерла.

Как… умерла? – Ватное обмирание ног, он, кажется, пошатывается, один из мужчин берет его под руку. – Вы… соображаете, что…

Костю сажают на стул, плачущая женщина протягивает валидол. Он слабым жестом – не надо и, низко склонясь, охватывает ладонью лоб в испарине и глаза с режущей влагой…

Три последующих дня пролетают, как жуткий миг: посещение дома ритуальных услуг Яблокова на Кони-Айленд, выбор кладбища, оповещение Наташиных друзей и знакомых (это берет на себя приятельница ее Ася, та, что звонила ночью и встретила в госпитале). Костя во всем участвует – само собой разумеется: он главный, поскольку самый близкий. Он определяет, в каком гробу хоронить, на какой аллее кладбищенской обретет Наташа последний покой, где устраивать поминки – снимает небольшое кафе в Бенсонхерсте.

Кладбище выбирает знакомое – где лежит Полина. Возле Оушен-Парквэй, дороги из Манхэттена в Бруклин, маленькое, стиснутое домами. В похоронном доме предлагают ему купить не одно, а два места – для Наташи и для себя. А если три места, то одно с большой скидкой. Он отказывается: его место уже обозначено – рядом с женой.

На кладбище, улучив момент, подходит к могиле Полины. Она через три аллеи от Наташи. Не был он здесь почти полгода.

Безумная затея хоронить любовницу недалеко от жены. Сюр какой-то. Кладет камушки на гранит памятника, так принято у евреев, и он, русский, следует традиции. Теперь будет приезжать чаще, к ним обеим.

Прощание недолгое и слезное. Большей частью женщины – коллеги, приятельницы – близких подруг у Наташи, по ее словам, не было. Костя никого не знает. Кое-кто о нем, кажется, наслышан – определяет по заинтересованным взглядам. Есть и мужчины, в том числе бывший муж-американец, высокий, лысеющий, с глазами навыкате, как у страдающих щитовидкой, и босс, Наташу уволивший из адвокатской конторы. Глядит на мужчин Костя, и свербит внутри неотвязное: кто из них был Наташиным любовником? Все или через одного? Впрочем, какое это сейчас имеет значение?

С последней Наташиной работы звонили в Москву, матери. Быстро оформили нужные бумаги, отправили «Федерал экспресс», мать – в американское посольство, но по обыкновению стали тянуть и дали визу с опозданием. На похороны не успевает.

В гробу Наташа не похожа на себя: в госпитальном морге постарались припудрить, подрумянить, скрыть следы травмы головы, оттого лицо совсем иное, чужое. Застывшая мука, обида на несправедливый мир и – на него, мнится Косте.

В крови Наташи нашли дозу алкоголя, семикратно норму превысившую. Ехала на своей «Тойоте» одна, возвращалась с очередной гулянки, как всегда, гнала – в полицейском сообщении указана скорость 95 миль в час. Видимо, в какой-то момент отключилась, заснув. Удар страшный оказался: столб пробил радиатор и застрял в двигателе; машина, как консервная банка, нанизалась на железобетонный штырь. Чтобы извлечь Наташино тело, пожарным резать пришлось сплющенную дверь автогеном. Ехала, к несчастью, не пристегнутая, отсюда перелом основания черепа от удара в лобовое стекло и шейных позвонков. Ремни, возможно, спасли бы.

Копы достали из сумочки документы и записную книжку, выяснили Наташин домашний телефон, безуспешно звонили, полагая, что откликнутся близкие (а близкий лежал в своей дачной берлоге, ни о чем не подозревая), потом нашли первое имя в книжке – Аси и сообщили о случившемся.

Вернувшись на Даунинг стрит с поминок поздно вечером почти трезвым (ступор внутри – не пей, не пей…), Костя вливает в себя полстакана коньяка. Потом еще немного и ложится, не раздеваясь, в темной гостиной, не включая торшер. Стены и потолок пятнаются причудливыми отсветами уличных огней. Кажется, кто-то ходит сбоку и над ним. Закрывает глаза, и наваливается сумасшедшая усталость и тоска. Любил ли он Наташу? Кем она ему приходилась: «барышней» по объявлению, делившей с ним постель (ах, как она была хороша!), или близким человеком? И той, и другой, и еще всякой, вмещающей свет и печаль, радость и грусть, страсть и отчаяние, надежду и безнадежность. Потеряв, только и узнаешь настоящую цену всему, и чувству в первую очередь. Банальная мысль, но ведь и вся жизнь наша банальна, соткана, в сущности, из немногого, суть ее определяющего, где любовь стоит на первом месте, а если не на первом, то что-то в жизни этой неправильно устроено.

Как сны мои тебя зовут!

Они кричат беззвучным криком,

в своем отчаяньи великом

они мне сердце разорвут.

Надежды нет. Осталось мне

лишь одинокое сомненье,

души больной оцепененье

в холодной, белой тишине.

Возвращаться в Поконо и продолжать прерванную работу он не желает: процесс представляется самомучительством, выжиманием из себя бесполезных, бессмысленных слов. Он не в силах описывать то, что произошло, а выдумывать иной ход развития отношений героев вовсе кажется невозможным. Сочинительство придется отложить, решает он и звонит дочери.

Видятся они за последние месяцы пару раз: Костя заезжает накоротке в Эктон и Дина по делам в Нью-Йорк – обедают в «Самоваре», болтают о том о сем – и вся недолга. Нерегулярные телефонные звонки лишь фиксируют данность: живы-здоровы, заняты своими делами, ну и слава богу.

И вот сейчас в Косте пробуждается жгучая потребность немедленно видеть дочь, внука и зятя – семью, которая как бы сама по себе живет, а он сам по себе, обочь, и пути их, по сути, не пересекаются. Одиночество волчьей хваткой вцепилось в него после ухода жены и не отпускало долго, пока Маша не появилась. И снова он не находит места себе, мается или вдруг, внутри себя, беситься начинает, сходить с ума, бьется, ища выход, о прутья железной клетки, в его воображении существующей, но так зримо и ощутимо, будто и впрямь в клетку посажен, набивает невидимые, однако от этого не менее болезненные синяки и шишки.

Дина внешне спокойно, неэмоционально, как разумеющееся, воспринимает Костино желание погостить неделю. Он не чувствует с ее стороны особого энтузиазма, но и нежелания тоже не чувствует. Нормально: любимый отец в кои-то веки навестить собирается близких. Любимый… Насколько, до какой степени? Кто Дину знает…

Он добирается в Эктон к вечеру в пятницу, когда семья в сборе и думает не о работе и учебе, а о выходных. Дина пирог готовит с мясной начинкой, перловкой и грибами – свое фирменное блюдо; Глеб виснет на шее и требует показать, что дед купил в подарок (в наличии подарка внук нисколько не сомневается), – зная новое его увлечение, Костя купил футбольный мяч и детские адидасовские бутсы; Марио долго почтительно жмет руку и приглашает после ужина попариться в сауне.

Застолье получается замечательное: пьют вино из Тосканы, едят овощи, закуски и пирог, а на десерт мороженое.

Погуляв час в округе, по усаженным ясенями, дубами и американскими кленами улочкам, мимо двухэтажных, скучно похожих частных деревянных строений в викторианском стиле, с большими лужайками и цветниками перед входами, Костя вместе с Марио отправляется в сауну в бэйсменте[3] дома. После операции не злоупотребляет парилкой, хотя прежде практиковал такой способ расслабухи. Сейчас, однако, сидит в стоградусной жаре подолгу, выгоняет пот из набравшего лишние паунды тела, разогретый, выскакивает и плюхается в маленький бассейн с холодной водой, плещется с минуту и снова в жаровню, пока обильно на коже не проступают розоватые пятна открывшихся капилляров.

Марио ведет себя с ним подчеркнуто уважительно, даже чересчур, с нотками подобострастия, ранее за ним не замечаемого; Костя понять не может, откуда берется оно и почему. Постепенно доходит: наверное, так относятся к тем, чьему богатству завидуют и чьи деньги в конечном итоге могут перейти к заслужившим это. А заслужить можно по-разному, в том числе и таким отношением. Открытие, если, конечно, оно хотя бы отчасти верно, слегка коробит.

За поздним чаем, когда внук уже спит, делится Костя впечатлениями недавней поездки, сказав, что ездил к другу в Лондон и вместе потом путешествовали по Европе. О Наташе ни дочь, ни зять ничего не знают. Марио нравится рассказ о Квартале красных фонарей, смотрит широко раскрытыми простодушными оливковыми глазами, от Дины это, похоже, не укрывается. Костя вполне представляет его, домоседа и подкаблучника, в пожираемой похотью толпе, сумятящейся у витрины, за которой Наташа выделывает свои па.

– Будем в Амстердаме, обязательно посетим злачное место, – Дина нетерпеливо подводит итог Костиным воспоминаниям и выразительно смотрит на мужа. – Правда, Марио?

Тот вздрагивает, кидает на жену любвеобильный взгляд: конечно, дорогая, посетим…

Наутро Костя едет смотреть тренировку Глеба. На школьном, с травяным покрытием и разметкой для бейсбола и американского футбола, стадионе на Массачусетс-авеню небольшие ворота установлены с сеткой, две мальчишеские команды в разномастной форме с упоением гоняют мяч, отдавая дань увлечению, через которое проходят сверстники во всем мире, но в Америке далеко не все. Глеб в новых черных бутсах, дедом подаренных, похоже, у него единственного такая обувка, и он безмерно собой горд. Играет он на месте центрального защитника. Голенастый, с ненакачанными мускулами и мышцами ног, но довольно координированный, Глеб смело ввязывается в борьбу, не промахивается по мячу, делает довольно точные пасы, прыгает, покамест без навыка бьет головой, прерывая навесные передачи, падает, вскакивает и снова пытается прервать атаку…

В пору детства своего Костя иначе играл: гонял тряпичные и резиновые мячики во дворах на Чистоках, летом на даче, на 42-м километре по Казанке, на поляне меж сосняка, босой, в тапочках или не знающих сноса китайских кедах бил по легкому волейбольному мячу, страсти разгорались нешуточные – москвичи против местных, и только перед окончанием школы впервые попробовал, как летит пущенный с мыска, «щеточкой» или «пыром» настоящий кожаный мяч. Тогда и пришла к нему страсть, утраченная лишь на стыке 80–90-х, когда любимый «Спартак» и весь советский футбол начал разваливаться. А прежде… О, прежде Костя не вылезал со стадионов. Наивысшее наслаждение и беспредельное горе, мерцающая надежда и обидное разочарование, исторгающееся из груди ликующее «Гол!!!» и помертвение в глазах при виде мяча, бьющегося, как в силках, в сетке ворот красно-белых…

Костя приурочивал отпуска к чемпионатам мира и весь месяц не отходил от телевизора. Время для него останавливалось, точнее, спрессовывалось в минуты и часы футбольных баталий. Полина вначале бунтовала, потом смирилась и даже, кажется, сама начала приглядываться к экрану с бегающими разноцветными фигурками. В Лужниках, правда, не была ни разу, сколько Костя ни зазывал.

И вот внук унаследовал, увлекся тем, что для американского пацана непрестижно. Никто не выбирает себе гены…

– Костя, скажи, как я играл? – усталый, запаренный Глеб, отказавшийся переодеваться и в майке, трусах, гетрах и бутсах едущий домой в машине, ждет одобрения.

– Ты, мой друг, играл старательно и с желанием, – сидящий рядом Костя с удовольствием развивает тему. – Но были и ошибки… – (Дина на переднем сиденье оборачивается и молча посылает ему красноречивый сигнал: хвали ребенка. Костя делает вид, что не понимает: у него свой взгляд на процесс воспитания.) – Главное для защитника – правильный выбор позиции, чувствовать, в каком направлении противник будет развивать атаку, и вовремя помешать. У тебя, мне кажется, такое чутье присутствует, однако его надо развивать.

– А ты сам играл в соккер? – внук несколько разочарован скромной оценкой своих достижений.

– Конечно, играл. Только у нас в России это называлось футболом. Не путай с американским. Но больше болел. Хочешь, расскажу тебе, как я болел?

– Болел? – недоумевает Глеб. – Чем ты болел? Простудился?

Дина хмыкает.

– Нет, – улыбается Костя, – я не в том смысле. Как тебе объяснить… В общем, я был страстным болельщиком.

– Боль… леле… щиком? – с трудом повторяет внук. – What does it mean? (Что это означает?)

– Фаном. Фанатом. Понял? – переводит Костя.

– А, понятно, – кивает внук. – Ну, расскажи…

Вечером обязательно расскажу.

Внук не забывает разговора в машине и после ужина зазывает Костю в свою комнату. Ложится на тахту, подклады-вает руки под голову, изготовившись слушать. Костя садится рядом и принимается было вспоминать наиболее сильные ощущения, плохо сообразуясь с ответной реакцией одиннадцатилетнего ребенка, выросшего в другой среде. Говорит по-русски, изредка для вящей убедительности вставляет английские слова и обороты, внук морщит лоб, прерывает, просит пояснить то или иное и наконец прерывает:

– Дед, погоди, я запутался.

Костя останавливается. И впрямь, куда его несет… В состоянии ли понять внук, какой величайшей несправедливостью была переигровка «Спартака» с киевлянами в самом конце 50-х, отнятая судьей наша чистая победа, новый матч и снова успех красно-белых под рев стотысячных Лужников – решающий гол, если не изменяет память, забил Сальников головой; как спустя десяток лет, жульнически сплавленная в низшую лигу, его любимая команда возродилась и через пару сезонов на чужом поле в решающем поединке обыграла тех же киевлян – фаворитов, став чемпионом, и как раздосадованный Сабо подлетел к мальчишке еще Калинову и бросил в сердцах: «Ты откуда такой шустрый?», а тот, не поняв вопроса, выпалил: «Из Люберец» (впрочем, за точность Костя не ручается, может, фигурировали Мытищи или другой подмосковный городок); как страстно болел он за бразильцев в 82-м, им на том чемпионате не было равных, сказочно выглядели, не хуже, чем в легендарном 58-м, когда показали феерический футбол, но самомнение сгубило: вы нам забьете, сколько сможете, а мы вам – сколько захотим, и на ровном месте уступили итальянцам, как… Десятки, сотни потрясающих эпизодов в памяти, но как передать их, чтобы внук усек, а главное, донести до него: в футболе, которым одиннадцатилетний пацан занимается, как и в жизни, – справедливость торжествует не всегда, красота не всегда синоним результата и в то же время игра тем же закономерностям подчинена, что и вся жизнь человеческая.

– Извини, Глеб, дед увлекся. Я расскажу тебе одну историю, только одну. Мне было тогда столько же лет, сколько тебе сейчас, – говорит по-английски медленно и внятно, потом переходит на русский, – и меня взял на стадион отец, твой гранд-грандфазер Илья. Я тебе часто рассказывал о нем, помнишь? Играла русская команда, куда лучших игроков взяли, называется – сборная, и немцы, тоже самые лучшие. Они за год до этого чемпионами мира стали. Представь, большой стадион, тысяч шестьдесят зрителей, ни одного свободного места, многие люди в пиджаках и военной форме, на груди медали и ордена, они всего десять лет назад выиграли войну, и вот снова противник – немцы, и снова надо выигрывать, уступить мы не имеем права. А мы проигрываем один – два, и остается всего двадцать минут. И тут началось! Русские в атаку пошли. Сил уже нет, а они атакуют, атакуют… Мяч не покидает половину поля немцев. Удары по воротам, беспрерывные удары, наши не дают немцам передышки, опережают их в каждом движении, стадион ревет, и вот мы сравниваем счет, а еще через несколько минут третий гол забиваем! Победа! – Костя вскидывает руки. – Точно как на той войне: сперва чуть Москву не отдали врагу, а после Берлин взяли.

Глеб слушает в оба уха, Костины эмоции, кажется, пронимают его, и вдруг громко, с надсадом:

– Дед, а разве русские победили немцев в войне? Нам в школе рассказывали, что победила Америка!

Костя ошарашенно глядит на внука. В школе рассказывали… А я ему про футбол… Ему про другое надобно. Но тут недели, и месяца, и года не хватит.

Дни незаметно пролетают, словно проглатываются. Дина и Марио по утрам на работу спешат, Костя отвозит на своей машине внука в школу и до обеда предоставлен сам себе. Гуляет, катается на велосипеде, читает газеты, смотрит телевизор, тягучая, нутряная боль начинает понемногу отпускать. И пустота уже не такая страшная. Он ничего не пишет, в голове, как на отдыхе, роятся разрозненные, расплывчатые, ленивые, не энергичные мысли. Бывают долгие часы, когда он не вспоминает Наташу, не видит ее, не разговаривает с ней. Неужто его лекарство и лечение именно здесь, в этом тихом благополучном городке?.. Может, продать к чертовой матери квартиру в Манхэттене и переехать в Эктон, поближе к семье? Вовсе не странное желание, если покумекать, так вполне разумное. Но что-то неосознанное, подспудное мешает принять и развить идею.

Изредка он ловит на себе испытующие взгляды дочери, будто та намеревается спросить важное и никак не решается. В один из поздних вечеров пьют чай вдвоем на кухне: Марио после одиннадцати уже спит – вставать ему и ехать на работу ни свет ни заря, а Глеб укладывается и того раньше. Костя не хочет чаю, просто испытывает потребность посидеть рядом с дочерью – такая возможность не часто выпадает. Дина в шортах и короткой маечке, как у девчонок, пупок торчит на всеобщее обозрение – дома может позволить себе вольность, красивая зрелая женщина крупной лепки, но не толстеющая, спокойная и уверенная в себе.

– Скажи, отец, как тебе живется? – спрашивает вдруг ни с того ни с сего и смотрит прямо, неотвязно, молча настаивая на откровенном, без увиливаний, ответе.

Костя ложечкой чай в стакане мешает, отводит глаза.

– В каком смысле?

– В том самом. Ты ведь не просто так приехал. Вид у тебя какой-то потерянный, хоть и хорохоришься. Что случилось?

– Да ничего. Ровным счетом ничего. Соскучился, вот и приехал.

– Не верю. Что соскучился – верю, но не в этом причина главная. Ты, часом, не болен? Сердечко как?

– Стучит. Все нормально, дочка, не волнуйся.

– Ладно… А скажу я тебе вот что. Нельзя жить в долг перед самим собой. А ты именно так живешь, мне кажется. И знаешь, почему? Потому что один. Привык к одиночеству, а на поверку жутко тоскливо, разве не так? Если бы жива была мама… Ты что заблагорассудится можешь делать, право имеешь, и возможностей куча: «по щучьему велению, по моему хотению…» Деньги у тебя есть, но покоя в душе нет, я же чувствую. И не могу помочь. И дело не в расстоянии, не так уж велико оно. Я думала иногда предложить тебе сюда переехать, в деревню нашу, дом купить. Потом поняла: не сможешь жить, как мы все, метаться начнешь, изъедать себя. Эктон не для тебя (угадала, умничка, его подспудное желание и тоже пришла к выводу – неосуществимо). Тебе везде будет плохо, пока не влюбишься. Да-да, не делай глаза удивленные. Это говорю тебе я – твоя дочь, взрослая женщина. Ты ведь у меня не старый еще, бабы на тебя смотрят, я замечала. Ты им нравишься. Отдай, наконец, долг самому себе и больше не занимай.

Костя слушает и диву дается: неужто это Дина подталкивает его к тому, чему прежде противилась всей душой? Она бы глаза выцарапала Маше или любой другой, посягнувшей на право претендовать на него. А когда джекпот выпал, так особенно забеспокоилась, как бы не объявилась претендентка на отцовский капитал. Неужто и впрямь выглядит он таким потерянным, неприкаянным, несчастным, что его собственная дочь жалеет? Может статься, впервые. Рассказать про Наташу? Нет, не станет открываться, даже дочери. Пусть останется с ним и в нем.

– Ницше, кажется, сказал: «Наш долг – это право, которые другие имеют на нас». Действительно, не хочу никому быть должным, и прежде всего самому себе. Все остальное, Диночка, в руках судьбы.

– Судьбу за хвост ловить надо. Ты богат. Я хочу видеть тебя еще и веселым, счастливым.

– Счастье, дорогая дочка, не реальное состояние, а игра воображения. Мы выдумываем счастье и только так достигаем. Кто на миг, кто подольше.

Долго они еще говорят в тот вечер. Так откровенно, как, пожалуй, никогда прежде. Совсем другой предстает перед Костей дочь, поражается он – как, плохо, оказывается, ее знает. Открывается не замечаемое им прежде, это-то и отрадно. А напоследок и вовсе изумление – сообщает Дина, что решила рожать. Марио настаивает, она не возражает. Так что станешь ты дважды дедом. Ты рад? Еще бы он не рад! – обнимает дочь, и такое тепло неизбывное приливает…

Через три дня Костя уезжает. Загостился, пора и честь знать. В Манхэттен, в Манхэттен! Гонит неотступное желание все резко изменить: не ведает, что изменить, как, в каком направлении, одно знает – когда. Сей час, сию минуту.

Половина следующего дня уходит на необходимые звонки, выписывание платежных чеков, включая дикие суммы на трех кредитках (сказано ведь – не жить в долг перед собой), стирку носков, трусов, маек, сбор вещей. Ехать, ехать, немедленно. Но куда? И тут в голову ударяет – Лас-Вегас. А что, хорошая идея! За игрой от мрачных воспоминаний отвлечется. Тем более с игорной столицей у него особые счеты – не долетел три года назад. Теперь надеется долететь.

В шесть часов вечера он – в JFK. Пробует сесть на подсадку в самолет, летящий в Лас-Вегас. Везет – свободные места есть, и он вылетает вечерним рейсом. Весь путь не открывает глаз, пытается забыться, дремлет, на короткий миг засыпает, а мозг не отключается, и с каждым часом полета идея с Лас-Вегасом почему-то видится все менее удачной и все более удручающей; пилит и пилит мысль-ножовка: зачем, зачем, зачем?

Хватает его не надолго. И раньше, и теперь не может пробудить в себе страсть к игре. Не страсть выходит – страстишка. Раньше – понятно, возможностей не было, проигрывать трудовые жалко, нынче – играй до упаду, сколько влезет, но скучно, ибо деньги не нужны, а те, кому нужны деньги, не могут позволить себе играть на всю катушку. Вот и объяснение. В казино куш сорвать идут или, по крайней мере, выиграть хоть сколько-нибудь, но если деньги не интересуют по причине их неиссякаемости, то какого рожна дергать ручку автомата, следить за бегом шарика рулеточного и карточным раскладом на столе с зеленым сукном? Куража нет. А без куража какая игра!

В Лас-Вегасе до этого Костя единожды всего был. Давненько. Второй раз собрался – и вместо этого в госпиталь, на операцию. Да и Атлантик-Сити не часто посещает. Не его стихия. И все же именно сюда, будто бегством спасается. Хотя какое тут спасение. Самому себе и впрямь не объяснить. Помнится, поразила его столица азарта контрастом между ночной мистерией, фантасмагорией огней и утренней серой постыдной невзрачностью. Гостиницы одни и те же, а разница – как между пышным празднеством и угрюмыми буднями. Город-мираж, обман, мистификация. Сколь убийственно красиво ни выглядят ночью новые отели, которых тогда и в помине не было: «Париж» ли с Эйфелевой башней, «Венеция» ли с гондолами, «Аладдин» с волшебной лампой, «Беладжио» с фонтанами, все одно – пустое, фикция, невсамделишное. И еще поразила тогда, в первый раз, цепочка сизых от дыма, усталости и переживаний людей, бредущих поутру пешком в аэропорт. Спустили все до нитки, кредитки опустошили, мыслимые и немыслимые деньги откуда-то наковыряли и просадили – даже десяти долларов на такси не осталось.

Играет Костя час-другой в «очко», ловит удачу в рулетке, жмет рычаги автоматов, проигрывает, выигрывает, но больше первое, надоест – идет в ресторан, выпивает шат виски, снова играет и снова выпивает, а после спать, не важно, день ли, ночь ли. В городе-мираже и время такое же неразличимое.

Двух суток достаточно. Тошнить начинает при мысли, что снова играть надо. А не играть, так чем заниматься? Днем, несмотря на начало октября, жарко, за девяносто, не погуляешь, да и смотреть не на что, серо и безрадостно окрест. Ночью же… Ночью есть чем заняться, коль играть обрыдло. Журнальчики бесплатные, карточки валяются на тротуарах с физиономиями, телесами полуголыми и телефонами. Подбирает несколько штук Костя, идет к себе в отель, просматривает и звонит. Мулатку выбирает, коль по фото судить. Приглашает в свой номер, та, напротив, к себе зовет. Нет, давай ко мне, настаивает Костя. Это дороже обойдется, слышит в ответ. Согласен. А про себя: шагу лишнего бабы ступить не хотят, совсем разленились.

Выпивает виски, чтобы взбодриться. И вновь пилит мысль-ножовка: зачем? Неужто по принципу: чем хуже, тем лучше? Через полчаса черная приходит, вовсе не мулатка – обманул снимок. Несмотря на жару, в высоких сапогах-ботфортах, юбчонке, едва откляченную задницу прикрывающей, грудью, как у кормящей матери, и наштукатуренная так, что напугала бы боевой раскраской индейцев. Тот еще экземплярчик. Представляется Анджелой.

– Не Дэвис[4] фамилия? – интересуется Костя. Ему охота повеселиться.

– Нет, не Дэвис. А зачем тебе моя фамилия? – смотрит исподлобья. – Ты, часом, не заезжий коп? Так у нас все разрешено.

Кувыркается он с ней минут сорок, потребовав не снимать ботфорты. Анджела рычит, стонет, еще немного, и он поверит, что взаправду. Платит ей сто пятьдесят и выпроваживает. Спит пару часов, собирает чемодан и заказывает такси в аэропорт. Первым рейсом вылетает в Сан-Диего.

На подлете к аэропорту Линдберга, как на архитектурном макете, видны кучные кубики домов с розовыми и серыми черепичными крышами, бирюзовые капельки бассейнов, пучки проводов-фривэев с развязками – ощущение, что город буквально опутан ими, еле ползущие букашки-машины, океанский залив, ошвартованный у берега круизный лайнер, яхты и катера, сверху бумажными корабликами для детских утех кажущиеся, а на другом берегу залива – военный корабль, похоже авианосец, закончивший Иракскую кампанию, даже с высоты двух-трех сотен метров огромным кажущийся…

Все под крылом дивно, стройно, аккуратно, упорядочение, но Костя знает: нет ничего обманчивее такого вида. Сверху смотришь – порядок идеальный, все под линеечку, а внизу, на земле, – бардак несусветный, ни тебе стройности, ни упорядоченности. Уже потом, поездив и побродив вволю по Сан-Диего, признает Костя: не обманывает перспектива, при подлете открывающаяся: более изящного, строго и одновременно вольно спланированного, выскобленного до блеска города нет, наверное, во всей Америке. Оттого и предмет зависти. И лучше климата, говорят, нет. Не зря владелец квартиры на Даунинг стрит, которую Костя купил, доживать век свой именно сюда отправился.

Через сорок пять минут садится самолет в даунтауне, едва не задевая крыши зданий.

Ни единой знакомой души у Кости в городе нет. Еще и потому выбрал его. В аэропорту берет машину напрокат, интересуется свободными местами в дорогих отелях, ему советуют поискать в Ла-Хойе. И вот уже, сверясь с картой, мчится Костя по утреннему фривэю, навстречу нескончаемому потоку машин со спешащими на работу и полупустому в направлении Костиного движения.

В Ла-Хойю влюбляется он, как в женщину, – с первого взгляда. Совсем не американское место, точно перебросили через океан кусок юга Франции или Испании. Море пенной волной бьет о крутой каменистый берег, в воде уйма чаек – по примете, быть хорошей погоде, в отдалении от береговой линии рыбацкие катера и лодки маячат, пахнет бризом, солью, рыбой, и совсем не пахнет йодом – значит, мало в воде водорослей.

Неширокая извилистая дорога выводит к лужайке над обрывом к воде. Низкие растения с изогнутыми, перевитыми стволами как бы подчеркивают стать самого приметного огромного дерева с мощным голым стволом и зеленой макушкой, напоминающей давно не стриженный, свисающий чуб. К лужайке террасами сбегают кондо, мотели и пятиэтажная гостиница, где он останавливается. Высота ее незаметна, ибо тянется сверху и до самой проезжей части, в десятках метров от океана. Называется «Валенсия», стилизована под испанское, латиноамериканское, как многое вокруг.

За ограждением лужайки узкая полоска земли с декоративной зеленью, далее – крутой обрыв с коричневыми обнажениями. На камнях, скальных выступах и на покатых спусках снова чайки, бело-черные и серые, рядом – голуби и длинноклювые пеликаны, пытающиеся наводить порядок среди собратьев. А еще ниже, на влажном песке у самого уреза воды, – лежбище тюленей. Песок желтой лентой огорожен – ближе нельзя подходить. Смотровая огражденная дорожка полукольцом огибает лежбище, вдаваясь в океан. Волны бьются о камни и, разбиваясь на брызги, достают дорожку. Костя не боится воды и доходит до конца. Серо-пятнистые тюлени, большей частью молодняк, справа, в нескольких метрах, спят, уткнув морды в волглый песок, или отдыхают. Шкурка их напоминает смушку.

Подъем от воды к главной улице Проспект Плэйс довольно крут. Кругом отели, рестораны, дорогие бутики, антикварные и ювелирные магазины, галереи, магически притягательные в приглушенном свете. Струящаяся прохлада отходящего ко сну дня манит неспешно пройтись мимо всего этого великолепия в тишине и покое, под задумчивый плеск волн. Вот где лечить нервы надо, думает Костя.

Бесцельная поездка его, проще сказать, бегство (куда и от кого?) обретают некий смысл каждое утро, когда он за завтраком на открытой веранде ресторана намечает по карте очередную вылазку в какое-нибудь достойное внимания местечко. Просыпается в Косте утраченная было страсть видеть и получать от этого удовольствие. Утром сумеречное небо сменяется прогоняющим туман с океана околополуденным солнцем, не палящим – все-таки сентябрь, но достаточно жарким. Погода в каждом районе города своя, не угадаешь: то близ океана небо синее, а в трех-пяти милях облака, то наоборот, едешь – солнце в глаза бьет, а приблизишься к воде – туман. Фривэи тянутся вдоль холмов – зеленых, поросших кустарником, соснами, дубами, кипарисами, эвкалиптами, с коричневатыми проплешинами выгоревшей от летнего зноя травы и мелкими каменными россыпями. Дома не в кирпиче – в штукатурке стако, белые, светло-кофейные, цвета густого какао, переходящего в нежно-розовое. Вечером, едва смеркается, темнеющие силуэты холмов похожи на стадо гигантских верблюдов, расположившихся на ночевку.

Время коротает он на полуострове Коронадо, наслаждаясь видом сумасшедше красивого моста; сравнивают его с тетивой лука, а Косте другое сравнение в ум идет: выгнутая спина зверя, к прыжку изготовившегося. Вид отсюда на деловой центр – закачаешься. Он загорает на мельчайшем, как пудра, спресованном песке, провожая глазами садящиеся на близкой авиабазе самолеты, купается в холодном, освежающем океане, бродит нескончаемыми коридорами знаменитой викторианской гостиницы с высокой башней-грибом, крытой красноватым толем, и двумя башенками пониже; построена она больше сотни лет назад без единого гвоздя, останавливались тут короли, принцы, президенты, снималась знаменитая лента Some like it hot с Мэрилин Монро, в советский прокат пущенная с простеньким завлекательным названием «В джазе только девушки»; он сидит в беседке внутреннего дворика под сенью bougainvilla — дерева с красными цветами, вместе с другими приезжими цокает языком в восхищении при виде дерева-дракона с перевитыми стволами; пьет пиво в кафе рядом с теннисными кортами, интересуется, есть ли в отеле свободные номера, номера есть, дорогие и не очень, он благодарит и отходит – Ла-Хойю ни на что не променяет, даже на королевские апартаменты в отеле без единого гвоздя.

Несколько часов слоняется он на пляжах Дель-Мара, впечатывает ступни в мокрый песок вблизи прибрежных вилл, которым рано или поздно суждено быть смытыми неумолимо наступающим океаном, несмотря на бетонные подпорки. Виллы устрашающе нависают над скальными обнажениями, выпрашивая у безжалостной воды еще каких-нибудь два-три десятилетия существования.

Слева от фривэя, ведущего к Дель-Мару, замечает приметное сооружение, похоже ипподром, и минует его – по горло сыт азартом Лас-Вегаса.

Он колесит по городу, нескончаемо щедрому на зрелища: гуляет в парке Бальбоа, архитектурой павильонов живо напоминающем Мексику – когда-то это и была Мексика; ездит в вагончиках по дикому заповеднику с отпущенными на волю животными, никуда не убегающими, потому что им здесь хорошо; смотрит шоу китов, специально садясь невысоко, чтобы быть облитым расшалившимся шаму: хохочет, как ребенок, когда кит посылает на трибуны очередной водопад, накрывающий Костю с головой (вдруг спохватывается: господи, да я не смеялся так целую вечность…).

Возвращаясь каждый вечер в отель, старается делать это дотемна: контуры холмов – спящих верблюдов на фоне розово-фиолетовых предзакатных облаков – напоминают краски Сарьяна Иногда кажется: это армянский, хорошо ему знакомый, а не калифорнийский пейзаж, только в армянском больше камней. Все в природе повторяется, как повторяемся мы со своими чувствами, хоть нас и баюкает иллюзия нашей исключительности. Цвета с меняющимися, еле уловимыми оттенками входят в Костю, как музыка, как живые, внятные, пульсирующие звуки мендельсоновского скрипичного концерта. Краски быстро тускнеют, угасают, как небо в планетарии, и вот уже первые неправдоподобно яркие звезды занимают свое место. Южная густая темнота вскоре окутывает пространство окрест – холмы, россыпи домов, деревья, цветы, траву, гольф-поля с озерами, а в глаза бьет пульсирующий световой поток, лава огней автомобильных фар, по встречному фривэю стекающая…

Попав как-то вечером в даунтаун, любуется Костя гигантским парусом – отелем «Hyatt». На самом верху, в торце, обнаруживает черный квадрат, странно интригующий. Малевич какой-то. Ноги сами несут в отель. Поднимается лифтом на последний, сороковой этаж и попадает в полутемный бар. Догадывается – это и есть черный квадрат. Сквозь витраж видны залив, мост Коронадо, гостиница, подсвеченные дома, сполохи огней близкой Мексики… Зеленое ожерелье внизу разложено, точно опознавательные знаки самолетных посадок. Выйдя наружу, понимает Костя, что пал жертвой оптического обмана: ожерелье на жилое многоэтажное здание наброшено в виде световой гирлянды.

Однажды днем, проезжая по пятнадцатому фривэю на север, вспоминает Костя о приманчиво звучащем на карте названии – Ранчо Санта-Фе, произносит про себя и не может отделаться от смутного ощущения: где-то, когда-то, при каких-то обстоятельствах уже слышал. Снова карту открывает, сверяется – совсем рядом, быстрее чем за полчаса доедет. И тут слабым разрядом тока бьет: господи, ну конечно, читал в газете, в какой, не упомнит, но точно читал – это же самое богатое место Америки! И вот он уже следует по шоссе, пригасив скорость, чтобы лучше видеть, мимо бесконечных, здешним обитателям принадлежащих апельсиновых плантаций, необозримых гольф-полей с плавающими в озерах утками, лебедями, пеликанами и фламинго, выгонов для лошадей и стадиона для игры в конное поло; шоссе ведет в глубь ранчо, пересекая густо затененные толстоствольными эвкалиптами и кустарником улочки с указателями, что это чья-то частная территория, куда въезжать нельзя, – Костя все равно въезжает, рискуя нарваться на охранников. За низенькими заборчиками, частью из живой изгороди, и нарочито торчащими в ветвях окулярами приборов обнаружения посторонних лишь в самой глубине, метрах в двухстах-трехстах от дороги, маячат дома, прячущиеся среди все тех же апельсиновых рощ, кортов, полей для гольфа, лошадиных выгонов, конюшен, искусственных водоемов, фонтанов и прочего, что могут позволить себе лишь обладатели несметных денег. Да, Костя, тебе с твоими жалкими миллионами нечего здесь делать, говорит сам себе и сворачивает в новые и новые частные улочки.

У него напрочь нет зависти к здешним обитателям: во-первых, не знает он никого из них – ни одна машина не встречается во время объезда частных владений, так что они для него невидимки, а во-вторых, человеку столько не надо, не требуется; лучше всего жить, как бедный человек с деньгами, Пикассо прав. Однако остановиться в накоплении невозможно: в сущности, люди не хотят быть богатыми, они хотят быть богаче других – в этом вся штука. Кто любит серебро, тот не насытится серебром…

Пора покидать занятное местечко, куда должен быть заказан вход завидующим – для их же собственного блага. И вновь не дает покоя смутное ощущение: где-то, когда-то, при каких-то обстоятельствах… Будто оставляет он нераспознанным что-то очень важное, накрепко связанное с ранчо. Вот уже выезжает на главную дорогу, потом на фривэй, а в висок по-прежнему тукает безответный вопрос. Зная себя, не успокоится, пока не поймет, в чем дело. А дело в том, дело в том… Озаряет, как всегда в таких случаях, в неподходящем месте: Костя заказывает сэндвич с тунцом и пиво в уличной забегаловке неподалеку от своей гостиницы, разворачивает упаковку, надкусывает маринованный огурец-пикколо, и тут выстреливает: девяносто какой-то, он то ли уже эмигрировал, то ли готовится, и сообщения во всех газетах: массовый суицид на Ранчо Санта-Фе, сектанты на огромной вилле счеты с жизнью решают свести, восемьдесят человек разом, а может, больше – не упомнит. Вот так, рай земной и самоубийство, от которого мир содрогнулся.

А может, не случайно в этом самом райском уголке совершилось? Самые страшные, дикие, несуразные, немыслимые действия сплошь и рядом в самых неподходящих местах происходят. Ненависть к жизни или жизнь вопреки ненависти – каждый свое выбирает. Иногда ненависть и полезную функцию выполняет: выпуск пара, снятие напряжения, разрядка нервов. В мегаполисе живя, в таком, скажем, как Нью-Йорк, понимаешь это особенно. Если нью-йоркцы меньше нервов и злости тратить друг на друга будут, они не смогут целей своих успешно добиваться. Взять ту же стрельбу в школах. Почему подростки себе подобных уничтожают чаще всего в тихих, захолустных, сытых и богатых предместьях и куда реже – в больших, ненавистью пропитанных городах? По той же самой причине – пар не стравливается, напряжение не снимается, разрядка отсутствует.

Но город-рай, здесь-то откуда маниакальная страсть убивать – себя и остальных? Почему секта именно тут гнездо свила? Отгадка вот она, рядом. В тихом омуте черти водятся.

Полторы недели в Сан-Диего отчасти возвращают Костю к утраченному ладу с самим собой. То, что осталось позади, и то, что лежит впереди, в сущности, не многим разнится; куда важнее то, что внутри нас. Он не желает возвращаться в Нью-Йорк, где никто его не ждет. Неведомая сила опять срывает с места, будто кто-то гонится за ним – слышно тяжелое дыхание за спиной, от кого-то опять он улепетывает. Куда же податься? Перебирает знакомые и незнакомые названия – и никакой внутри ответной реакции. Неужто и впрямь все равно, куда? Вот и стал ты, Костя, типичным прожигателем жизни.

Останавливается в конце концов на Риме. Там тоже никого, никому он не надобен, но в Риме он не был, и чем черт не шутит – может, там продлится пришедшее к нему в Калифорнии состояние.

Верный себе, Костя не заказывает никаких экскурсий – карты и путеводителя вполне достаточно. На этот раз не берет напрокат машину. В Вечном городе он не будет ездить – только ходить, до изнеможения. На некоторое время он может сказать о себе: Civis Romanussum — «Я – гражданин Рима».

Поселяется Костя недалеко от площади Республики. С утра до поздней ночи он в городе. Приближаясь к тому или иному месту, вздрагивает от предвкушения радости: знакомо по картинам, книгам, фильмам, будь то Капитолий с дворцами-близнецами, развалины Форумов, чьи скелеты каменные рассыпались по отрогам холмов, остатки колоннад храмов и неведомо каким образом сохранившиеся статуи, площадь Навона, днем и ночью облепленный туристами фонтан Треви с несущейся галопом по воде колесницей Нептуна, мраморными фигурами и тритонами (Косте кажется, вот-вот в воде окажутся пышногрудая Анита Экберг и Мастроянни и вновь погрузятся в сочиненную Феллини сладкую жизнь), лестница из травертина, по которой безошибочно определяешь площадь Испании, вилла Боргезе – многокилометровый парк, музей и галерея, наконец, Ватикан, где перехватывает дыхание буквально от всего…

И все-таки самое сильное, мучительно-острое ощущение – не лицезрение дворцов, площадей, капелл, а полуночная прогулка от памятника Виктору-Эммануилу к Колизею. Днем Костя видит развалины Форумов со следами раскопок со смотровой площадки тыльной стороны монумента королю-объединителю. Двумя часами позже бродит возле Колизея и арки Константина, избегая фотографироваться с приставалами-гладиаторами с могучей мускулатурой в виде нательного муляжа. Терпеть не может туристического ширпотреба, такие снимки ему за ненадобностью. Вновь оказавшись возле Виктора-Эммануила в поздний час, обходит монумент сбоку, видит многометровую колонну Траяна и колонны много меньше, обрушенные стены и сохранившиеся арочные проемы базилик и храмов, там-сям разбросанные камни и слегка белеющие в темноте почти на уровне земли и на невысоких постаментах статуи, а вдали подсвеченный Колизей, и в Косте зажигается упрямое желание пройти сквозь историю империи, возвеличенной в Форумах, уподобиться воинам, ремесленникам и просто горожанам, собиравшимся здесь на рыночные торги, послушать ораторов, увидеть религиозные церемонии. Полночь, темень, безлюдье, наверное, небезопасно, черт с ним, рискну, решается Костя и по узкой дорожке идет вперед.

Против ожидания, он не одинок в своей шалой затее. Впереди слышны разговоры, мелькают силуэты, странная молодая пара – она в свадебном платье, с охапкой цветов, он в черном костюме – в сопровождении фотографа снимаются на фоне тысячелетия назад умерших стен, прах империи возле их ног, вспышки озаряют смеющиеся, счастливые лица: в самом деле счастливы или позируют для какого-нибудь журнала? В нишах у стены, граничащей с проезжей частью, спят в обнимку с собаками бездомные; кто-то на корточках, прислонясь к стене, пьет вино из бутылок. Своя особая жизнь протекает здесь, среди порушенной славы великой империи, никому до нее нет дела, никто не вспоминает, что когда-то, немыслимо давно, происходило меж этих в ту пору сияющих храмов, базилик, церквей, арок, скульптур, коринфских колонн…

Он почти нагоняет беседующую пару: атлетически сложенный мужчина держит за плечи невысокую, ладно сбитую женщину, та обнимает его за талию, оба в светлом, контрастирующем на фоне полуночных теней, и, кажется, подшофе, их сносит чуть вправо, в сторону женщины. Третий, несмотря на то что вовсе не холодно, в кожаной куртке, держится чуть спереди и в разговоре не участвует; заложив руки в карманы брюк, он по-утиному переваливается с ноги на ногу, плечи его еще шире, чем у мужчины в светлом, и ростом он, кажется, выше. Костя с изумлением ловит русскую речь, не веря ушам, приближается – нет, точно, говорят по-русски.

Голос мужчины звучит с аффектацией, будто декламирует:

– …Стало быть, есть такой закон, не нами писанный, а с нами рожденный, и закон этот гласит: если жизнь наша в опасности от казней, от насилия, от мечей разбойников или недругов, то всякий способ себя оборонить законен и честен. Когда говорит оружие, законы молчат.

Хочет, чтобы его непременно слышали, притом на непонятном окружению языке, думает Костя и подходит совсем близко. Мужчина оборачивается, останавливается, снимает руку с плеча женщины и продолжает возвышенно и с пафосом, точно с трибуны вещает, но имеет в виду конкретно его, Костю:

– До каких же пор, скажи мне, Катилина, будешь злоупотреблять ты нашим терпением? Сколько может продолжаться эта опасная игра с человеком, потерявшим рассудок? Будет ли когда-нибудь предел разнузданной твоей заносчивости?

Женщина хохочет заливчато, нутряно, смех исторгается из самой ее глуби и очень идет ей; они и впрямь навеселе или хочется развлечься, думает Костя и непроизвольно вступает в диалог:

– Меня, между прочим, зовут Константин, а не Катилина, хотя тоже вполне латинское имя. Та же арка Константина у Колизея, куда мы, судя по всему, путь держим. Кстати, речь Цицерона несколько иначе звучит: «Доколе же, Катилина, ты будешь испытывать наше терпение?»

– О, вы говорите по-русски?! – пара произносит одновременно, нимало не смутившись. – Надо же, ночью на развалинах встретить земляка! – Это уже женщина, оказавшаяся симпатичной смуглолицей шатенкой восточного типа с чуть заметной распевностью речи, характерной для не родившихся и не живших в детстве в России. Что-то есть семитское, полагает Костя, а вот спутник ее прибалт, вероятно, – такие классические альбиносы с белыми ресницами среди русских редко встречаются. Внешность пары Костя разглядеть успевает при свете фонаря, возле которого останавливаются полуночный оратор и его спутница.

– Дело в переводе, – поясняет альбинос. – Мой вариант более отвечает стилю обращения сенатора.

– Муж мой знает речи Цицерона, Цезаря, Криспа наизусть, – шатенка считает долгом похвалить его и снова хохочет.

– Ну уж и наизусть… – довольный, поправляет ее альбинос. – Учил на юрфаке, тогда, действительно, помнил многое и на латыни, сейчас же обрывки, фразы… «С той поры, как богатство стало вызывать почтение, как спутниками его сделались слава, власть, имущество, с этой самой поры и начала вянуть доблесть, бедность считаться позором и бескорыстие – недоброжелательством. По вине богатства на юность напали роскошь и алчность, а с ними и наглость: хватают, расточают, свое не ставят ни во что, жаждут чужого, стыд и скромность, человеческое и божественное – все им нипочем, их ничто не смутит и не остановит!»

– Браво, у тебя гениальная память! – хлопает в ладоши жена и представляется: – Меня зовут Валерия Ибрагимовна, можно просто Лера.

– А я Генрих, – альбинос крепко пожимает Костину руку. От него попахивает коктейлем каких-то дорогих напитков.

– Странно, ваше лицо мне незнакомо, – Лера уже серьезна, смотрит вприщур, изучающе. – В Москве очень многих знаю. Память на лица у меня – как у Генриха на тексты.

– Я не живу в Москве. Вернее, жил когда-то. Теперь – в Нью-Йорке.

– Все равно земляк, какая разница, – Генрих явно расположен к общению, и потому его вроде бы не волнует, где обретается человек, случайно встреченный на ночной дороге к Колизею.

Лера же, видать, особа въедливая, напротив, хочет разузнать о Косте побольше и в манере, исключительно русским свойственной, выпытывать начинает:

– Давно эмигрировали?

– Лет десять назад.

– Чем в России занимались?

Сценарии писал. Для документального кино и научпопа. В Америке переучился, – предваряя следующий вопрос.

– На кого же, если не секрет?

– По медицинской части.

– Доктор – это замечательно, престижно, да и денег много, – подает реплику Генрих. – Знаете, Костя, анекдот? В две тысячи двадцать четвертом году выбирают в Америке президента. Впервые женщину. Инаугурация, лужайка Белого дома, спичи, все как положено. Один мужик сидит в первых рядах, обращается к соседу, какому-то сенатору, и важно говорит: «Видите даму в красном, которая клятву произносит? Так вот, ее брат – доктор».

– Ну, я не совсем врач, я… как бы его помощник. Хотя это в прошлом, нынче я вольный художник.

– В каком смысле? – Лера вострит уши.

– В прямом. Нигде не служу. Занимаюсь литературой, вернее, пробую заниматься, – вырывается.

– А на что живете? Извините, конечно, за бестактность, неполиткорректность, как у вас говорят. Но мы не в Америке, у нас, у русских, все проще между собой.

– Не скажи, дорогая, наши бизнесмены ни за что не откроются, сколько зарабатывают и на какие средства существуют. На фига им с налоговиками иметь дело и кое с кем еще.

– Видите ли… – Костя тянет с ответом, обдумывая, в какую форму отлить. – Судьбе угодно было, чтобы я не нуждался всю оставшуюся жизнь.

– О… вот как! Приятно познакомиться с «новым американцем», улыбается Лера и смотрит уже другим взглядом, заинтересованно-оценивающим и одновременно сомневающимся: а не врешь ли ты, парень?

Они двигаются в полутьме по узкой дорожке, Генрих и Лера опять в обнимку, на пару шагов впереди, за ними Костя и увалень в кожане, он не представлен Косте, за несколько минут беседы не проронил ни слова, ведет себя безучастно, будто не имеет никакого отношения к этой паре. А меж тем имеет, и самое непосредственное. Непонятный субъект амикошонски берет Костю под руку, урежает шаг, обозначив дистанцию от идущих впереди, и затем бесцеремонно, впрочем, не грубо, обшаривает с ног до головы. Костя и пикнуть не успевает, как субъект, вовсе не увалень, а весьма проворный малый, успокаивает, дыша в ухо:

– Не взыщите, мистер, такая у нас работа.

Что же это за парочка, к которой охранник приставлен? – недоумевает Костя, которого, едва дорога расширяется, Лера приглашает идти посередине, между собой и мужем. «Биг шатс», «новые русские» или как там их… На бандитов не смахивают, Генрих Цицерона шпарит наизусть. Интересное кино…

Вот и Колизей, подсвеченный амфитеатр с трехъярусным травертиновым фасадом в арках и сохранившимся куском четвертого яруса. В ночи смотрится он магическим сооружением, словно не верящим, что пережил столько и стольких. Сейчас вокруг него пустынно, бродят несколько шалых туристов, заглядывают внутрь, на неосвещенную арену, впитавшую за тысячелетия море крови людей и животных, а утром тут опять столпотворение, ребята в гладиаторских доспехах и нагрудных муляжах, имитирующих мощную мускулатуру, будут зазывать сфотографироваться за деньги, начнется бойкая торговля сувенирами – и магия исчезает до следующей ночи.

Иной раз чувство города чужого к тебе вторгается, тебе грозит, как будто места нет ему иного, и целый мир в одном тебе сокрыт…

– Какие мысли, господа? – Генрих поправляет выбившуюся из брюк рубашку, охорашивается и делает несколько разминочных движений руками, прогоняя сонливость. – Римское время час ночи. Кабаки закрыты. А расходиться неохота, верно? Поэтому поступает предложение продолжить у нас на вилле. Кто за? – смотрит на Костю, тот после секундного раздумья кивает: почему нет? – Принимается единогласно.

Альбинос по мобильнику на хорошем английском просит какого-то Луиджи подъехать к Колизею. Через минут пятнадцать они садятся в черный джип, который везет на окраину города. Во всяком случае, так представляется Косте, ибо едут они довольно долго. По пути Генрих отдает распоряжения увальню в кожане, которого называет Арнольд, а Лера – Ариком, говорят о каких-то непонятных Косте московских делах. Джип тормозит у строения, чей первый этаж скрыт за плотно растущими у каменной ограды оливами и пирамидальными тополями, а второй выглядывает половиной больших прямоугольных окон.

– Вы, Константин, останетесь до утра, выспитесь, отдохнете, а утром Луиджи доставит вас в отель, окей?

Костю устраивает.

Арнольд открывает входную дверь, они попадают в огромную гостиную с белой кожаной мебелью и старинной люстрой. Витая лестница ведет наверх. Генрих интересуется у Кости, что он предпочитает: водку, коньяк, виски, джин или текилу, а может, итальянское вино? Ассортимент как в приличном баре, отмечает Костя. Он будет пить виски со льдом.

Арнольд молча сервирует стол, ставит бутылки, закуски, включая черную и красную икру. Лера мажет ломтик маслом, кладет икру жирным слоем – и в Костину тарелку.

– Итак, господа, начнем наше застолье. За окном дивная римская ночь, сказочную красоту которой мы только что ощутили, совершив незабываемую прогулку сквозь века, отряхнув прах великой империи. А мы гуляем по-русски, широко и от души, – Генрих произносит это тем же возвышенным тоном, что и фразы Цицерона. – Позвольте предложить тост за знакомство, за то, что произошло оно в Вечном городе и потому помниться будет долго. С Богом! – И медленно, с видимым удовольствием выпивает первую рюмку водки.

Костя закусывает икрой, Лера мажет еще один бутерброд, он с наслаждением съедает и его. После операции вот уже несколько лет старается питаться тем, в чем содержится минимальный холестерин. Поэтому отказывается, глотая слюнки, от некогда любимых колбас, паштетов, швейцарских сыров с глазками, мясо ест не чаще одного раза в неделю, даже на любимую глазунью полузапрет… Но после гибели Наташи посылает диеты к черту. И сразу пополз вес, брюшко наметилось, тяжелее по лестницам подниматься. Что я творю? – говорит с укором себе в минуту прозрения и отмахивается, как от мухи приставучей: врачи обещали лет восемь-десять нормальной жизни, а дальше посмотрим. Потому уминает сейчас икру с таким видом, будто никогда не пробовал. От всевидящей Леры не укрывается.

– В Америке, я знаю, икра безумно дорогая.

Не дороже денег, Лерочка, – Костя после двух шатов чуть хмелеет, язык развязывается, ему легко в новой, соткавшейся неожиданно, будто из воздуха, компании.

– Давайте выпьем за Константина. Гора с горой не сходится, человек с человеком всегда. Вот и мы сошлись. Здоровья тебе и успехов. Чтобы елось и пилось, чтоб хотелось и моглось. Только позволь спросить, почему один путешествуешь? На женатого ты не похож, у меня глаз наметанный. Неужто в Штатах бабы перевелись? Ах, ну да, у вас не женщины, а гражданки, запамятовал. Приезжай в Москву, мы тебе такую красавицу подберем! Правда, Лерусь? Мужик ты видный, не старый еще, говоришь, при деньгах, в Москве пруд пруди желающих будет с тобой познакомиться.

– Так сложилось, что один езжу, – не хочет вдаваться в подробности.

– Роковая любовь, не иначе, – определяет Лера. – В самом деле, приезжайте, я вас со своей двоюродной сестрой познакомлю. Она вам понравится, – и многообещающе смеется.

– Спасибо. Может, и воспользуюсь предложением.

Арнольд, не проронивший за вечер ни слова, уходит спать, они остаются втроем. Альбинос расспрашивает об Америке, выказывает удивительную для живущего в России осведомленность. Интересно, кто же он такой? Крутой бизнесмен? Не похоже. С другой стороны, охранника имеет, по заграницам его возит. Крупный чин на Лубянке? Возможно. Была не была, спрошу напрямую, тем более он уже поддатый, не станет ваньку валять, темнить.

Альбинос на Костин вопрос не отвечает, хитро щурится в намеке на улыбку, шевелит белыми бровями, делает вид, что любопытство гостя пусть и не неуместное, но не требует немедленной откровенности в ответ. Отвечает за него Лера, пьющая вино и ни на мгновение нить беседы не теряющая.

– Генрих в администрации работает.

И все, как воды в рот набрала. Что за администрация, поди догадайся. В любом случае непростая штучка альбинос, ухо с ним востро надо держать. С другой стороны, что он Гекубе, что ему Гекуба…

– Лерочка, приоткройте тайну: сколько в вас еврейской крови? – фокусируется на ней, вспомнив первое свое впечатление.

– Нисколько. Мама – чистокровная русская, отец – азербайджанец, жила в Баку, замуж вышла и переехала в Питер. А что, Костя, вас еврейская тема волнует?

– Да нет… Жена покойная еврейка была. В вас семитское начало ярко выражено.

– Обманчивое впечатление. Это восточный намес, от папочки достался. Не только иудеи, но те же арабы – семиты, верно?

– Костя, а вот ответь мне как на духу: хорошо тебе в Америке? меняет тему разговора альбинос. Он уже немного навеселе, старые дрожжи, видать, дают себя знать. – Ты себя кем ощущаешь – американцем или все-таки русским?

Теперь черед Кости – ответить или тоже хитро сощуриться и в рот воды набрать, на манер альбиноса. Однако зачем темнить, вопрос-то понятный, разумеющийся.

– Из нас русское не выветрить, не выбить, оно во всем – в привычках, в действиях, в еде даже, в застольях… Такой уж заквас.

– И не надо избавляться от этого, верно? Мы и сильны духом своим, ни на какой другой не похожим. Мне рассказывали: некоторые иммигранты семидесятых, той, предыдущей волны, специально меняли имена, фамилии, переставали дома по-русски говорить, только чтоб поскорее с прошлым покончить. Вот чудаки!

– Я про таких не слыхал. Может быть… Наша волна другая.

А как русские американцы на Ирак отреагировали? – неожиданно спрашивает альбинос и испытующе глядит, серьезно. И улыбка хитрованская пропадает.

– По-разному. Одни приветствовали, другие последствий опасались. Как говорится: не буди лихо, коль спит тихо.

– Ну а сам ты – как? Нет, ты скажи, надо ли было влезать? Теория превентивного удара – штука крайне опасная. Что, если другие ею воспользуются? Представляешь, что начнется?!

– Вы в России не пережили одиннадцатое сентября, вам этого не понять. Мы – одни в мире, ну, еще англичане, а все остальные делают вид, что их ничего не касается.

– Ну, мы в России тоже много чего пережили, у нас Чечня, между прочим, есть, – Генрих чуть покачивает головой для вящей убедительности. – Я тебе байку расскажу, между прочим, Фрейд ею логику сновидений иллюстрировал. Так вот. Когда ваш друг обвиняет вас, что вы вернули ему треснутый чайник, первое, что вы делаете, – это говорите, что никакого чайника у него не брали; затем – что, когда вы его возвращали, он уже был расколот, и наконец – что чайник уже был расколот, когда вы его брали. Такая вот последовательность несовместимых друг с другом аргументов. Итог: именно вы не хотите признавать, что брали у друга чайник и раскололи его. Тебе, Константин, это ничего не напоминает? Не похожие ли объяснения по Ираку мы слышим? Саддам Америке напрямую не угрожал, ты с этим, надеюсь, спорить не будешь. И захватила она Багдад не для того, чтобы угнетенным иракцам свободу и демократию принести. Америке на них насрать, извини, Лерусь. И нефть тут ни при чем, как многие в Москве думают и с кем я спорю по этому поводу. После найн илэвен (событий 11 сентября) очень хотелось Штатам мускулами поиграть, силу и решимость показать, что могут в любом месте все расколошматить и никакой ответственности не нести. Это я о превентивных ударах. Помогло это в борьбе с террором?

– Но это лучше, чем «мочить в сортирах», – выказывая осведомленность в новой российской фразеологии.

– Так вот, – продолжает альбинос, не среагировав на «сортир». – Кость иракскую вы не проглотите, подавитесь. И не тешьтесь иллюзиями – самое главное впереди. Вы получили то же самое, что мы в Чечне. Только пострашнее. Еще не знаете, какой клубок змей разворошили.

– Господа, хватит о политике, – Лера пытается повернуть разговор в ином направлении. – Давайте лучше о женщинах.

– Не возражаю, – охотно откликается альбинос. – Давай, Костя, за мою жену выпьем. Она у меня чудо. Умна, красива, всегда знает, чего хочет.

– Спасибо, мой дорогой, но я бы предпочла красоту на первом месте, а ум на втором. Как вы полагаете, Костя, что для женщины важнее, ум или красота?

– Если мужчина слышит все, что говорит ему женщина, значит, она не красавица, – щеголяет он к месту вспомненным афоризмом.

– Здорово! – хохочет Генрих. – Сам придумал?

Костя неопределенно пожимает плечами: понимай как хочешь.

– Мне больше по душе другое выражение: красивая женщина не должна быть слишком умной – это отвлекает внимание, – Лера кидает выразительный взгляд на мужа.

Костя машинально смотрит в экран работающего телевизора с почти неслышным звуком, на экране знакомый по фото в газетах, коротко стриженный и оттого кажущийся большеголовым человек, с кем-то разговаривает, идет по заводской территории мимо огромных нефтяных емкостей, принимает какую-то делегацию… Генрих машинально полуоборачивается.

– Ба, знакомые все лица… Господин олигарх собственной персоной. Лерусь, включи, пожалуйста, звук, хотя да, там же по-итальянски, не надо.

– Ходорковский? – проверяет себя Костя.

– Он самый. Сидит, бедолага, в кутузке и, что характерно, будет сидеть. – Интонация сказанного не оставляет сомнений: альбинос этим обстоятельством доволен.

– А мне Мишу жалко, – Лера пригубливает бокал. – Ничем он не хуже других. Все, в общем, дрянцо, а отдувается он один.

– А разве миллиарды в России можно другим способом заработать?

– Я, Костя, о том же.

– Лера у нас известная либералка, я с ней уже и не спорю, – альбинос улыбается. – А знаете, как шел Ходор к своим миллиардам?.. Кто поумнее, тот принял новые правила игры – Рома, например; Миша же посчитал, что умнее всех. Вот и поплатился. Закогтил его Хозяин и не выпустит теперь, ни за что не выпустит. Сиделец Ходор, и надолго.

– Понимаете, Костя, сменилась власть, новые люди пришли, новые силы. Им тоже хочется все иметь. Для них Мишина компания – лакомый кусок. ее съесть надобно. А как? Вот и науськали прокуратуру, – Лера прилегла на диван, подобрав ноги.

– Ты не права, Лерусь. Дело не в деньгах, хотя и в них тоже. Власть олигархов кончилась. Придется подчиняться нам беспрекословно. А чтоб никаких вопросов и дерганий, напугать требовалось. Сильно напугать. Вот Ходор и подвернулся. В некотором роде образцово-показательный процесс.

– Образцово-показательное издевательство над законом, разве не так? – Костя в упор глядит на альбиноса, ожидая его реакции.

Тот ухмыляется:

– А кого это волнует? На Западе немного повоняли и замолчали. Кто в знак протеста ушел из бизнеса с Россией? Никто. А главное, друг мой Костя, народ наш богатеньких буратинок ненавидит всеми фибрами своей загадочной славянской души, радуется своим пылким, неуемным сердцем, когда их сажают. И не забывай, скоро выборы президента…

– Я хочу спать, а вы как хотите, – Лера зевает и начинает складывать тарелки в мойку на кухне. Костя берется ей помочь, она вежливо отстраняет его – не гостя это забота.

– Мы пойдем указанным путем, дорогая. Костя, пошли, покажу твою опочивальню на втором этаже…

Из дневника Ситникова

Один из мучающих меня ответов, почему мы, русские, и западные люди так разнимся, нашел я у Бердяева. Есть какая-то внутренняя болезнь русского духа. Чревата тяжелыми последствиями, однако таит и нечто положительное, недоступное западным людям иного склада. Гениям русской литературы открывались такие бездны и пределы, которые, может, и неведомы большинству западных людей, более закрытых, закованных присущей им душевной дисциплиной. Русская душа – по сути мистическая, мучают ее и испытывают бесы, легко поддается она соблазнам, подменам, полагает Бердяев, западная же душа отчасти умеет им сопротивляться. Разговор идет о веке девятнадцатом и самом начале прошлого, но звучит так, будто сегодня Бердяев рассуждает. Например, о ложной морали, ложных идеалах, приведших к бесовству революции. В революции-то и проявились сполна русские грехи и русские соблазны…

В Америке с 50-х годов стало модно быть «прозрачным», ясно представляющим свои задачи и цели. Отрефлексированным. А русский человек в значительной мере – «мутный», сам себя плохо понимающий. Вековечно такой, неизменчиво «мутный».

И еще я думаю о том, что русские люди и власть связаны сейчас круговой порукой: злобные инстинкты, мелкая и подленькая страстишка нажиться, не потратив усилий, за счет безудержного воровства и грабежа – внизу, и все то же самое, возведенное в степень, – наверху. Ненависть и презрение – взаимны, но народ ненавидит беспредельно лживую и подлую власть глубже – как писал Гершензон, с бессознательным мистическим ужасом, тем большим, что она – своя. Ненавидит и боится, и потому принимает такой, какая она есть, – власть, питаемую всем тем, чем живет и дышит народ, а значит, ту, которой он достоин и которой заслуживает.

Вернувшись из Италии, Костя вновь затворничает на даче, за исключением посещения накоротке Эктона. Задраивает люки и ложится на дно, по выражению Дани, единственно с которым из друзей постоянно поддерживает связь. Редактор как-то в гости наезжает и сообщает: известное московское издательство через полгода его трехтомник планирует выпустить (произносит с некоторым благоговением – трехтомник), затраты на круг около двадцати пяти тысяч баксов. Если продастся половина немалого тиража, он затраты почти окупит. Он, то есть Костя, которому Даня, как условлено, вернет все деньги от реализации, за вычетом… и далее шпарит с бухгалтерской дотошностью. Костя вполуха слушает, неинтересна ему калькуляция, какая разница, сколько стоить будет, – важно помочь другу мечту осуществить. И при этом возможность не упускает не зло подковырнуть: ты, Даниил, теперь классиком заделаешься, три тома сочинений – не кот начихал. А сам по своему поводу задумывается: когда же его, Кости, единственный том написан будет – про то, как живет богачом без радости и удовлетворения? И то хорошо, что не чокнулся: от денег сходит с ума больше народу, нежели от любви.

А Даня о творчестве рассуждает, прикладывает в порыве откровенности сам себя: проходную прозу сочинял, ту, что печатали. Вроде получалось, похваливали критики сдержанно, а самого мысли всякие крамольные одолевали, хотелось запретный плод сорвать, такое сделать, чтобы все ахнули, однако писать в стол не хотел, а чтоб за границей печататься, и помыслить боялся. Хотел в Союзе издаваться побольше, книгу за книгой, а это только при соблюдении условий определенных: не касаться, не трогать, убрать… И только когда гнет цензурный ослаб, а потом и вовсе исчез, замахнулся на серьезное: повесть о гетто, о бывшем сталинском охраннике, которого мучает, существует ли закон сохранения вины, пятисотстраничное повествование об Афганской войне… Неплохие, честные книги вышли, но поздно, поздно, сколько замыслов умерло, не реализовалось. Уйма лет потеряна безвозвратно. Неизвестно, правда, что получилось бы (вновь наводит самокритику), однако даже попытку не сделал – вот что обидно.

– Почему-то каждый из нас в прошлой жизни чаще одни ошибки замечает, – делает вывод Костя. – Угрызаешь себя: не то и не так делал, не в том направлении следовал, диву даешься: неужто не понимал, не ведал?

– Нет, не каждый. Многие ни о чем не жалеют, убеждены или уговорили себя раз и навсегда – все правильно и вовремя делали. Вырабатывают правила для оправдания собственной жизни. Ты знаешь, кто сказал.

– Знаю. Но он же постоянно мучился и страдал от несоответствия придуманного им идеала и реальных поступков. А еще ужасно боялся смерти, потому и ушел из Ясной Поляны.

– Обрати внимание: о чем бы мы ни говорили, непременно на философию сворачиваем, начинаем копаться, анализировать, подвергать сомнению…

– Милый мой, так это ж счастье великое, что все еще не скучно этим заниматься. Не обсуждать же мортгиджи, страховки и какая у кого модель тачки…

Уехал Даня, и опять жизнь на даче течет спокойно-безразлично, по-залаженному, по инерции, день, другой, третий… Вдруг жаркая, прямо-таки летняя погода устанавливатся, гуляет Костя часами по заволосатевшему лесу, в краски осени окунается, вминает шуршащий фольгой лист, внимает разговорам встрепенувшихся птиц. А потом холодает, дожди заряжают, и тогда работается ему в охотку, по шесть-семь часов кряду, и по мере наращения циферок в левом нижнем углу экрана компьютера, количество страниц романа показывающих, настроение улучшается – кажется ему, делает он единственно то, что нужно сейчас.

…Если вам ничего не снится, значит, вы ни в чем и ни в ком не нуждаетесь. И будто в опровержение, в одну из ночей является Косте некий субъект, до невероятия похожий на него, – такой же высокий, сутулящийся, залысый, с усталыми, неулыбчивыми глазами. Начинается промеж них разговор, странным образом запоминается, не теряется бесследно в закоулках подсознания, как обычно бывает поутру с пробуждением человека. Не все, конечно, помнится, но того, что остается, достаточно, чтобы двинулся едва очухавшийся от сна Костя на деревянных, точно не своих, ногах к столу и поспешил записать неровными, прыгающими буквами. А что не запомнил, то домыслил, довоображал.

Получалось, что визави Костин нарочно вызывал его на откровенность, провоцировал, докучал прямыми, не щадящими вопросами, лез, что называется, в душу, и не было сил, да и желания тоже, послать его куда подальше. Следовательно, разговор во сне нужен был прежде всего самому Косте. А слышал он нагло-колющее, бесцеремонно-ехидное, бесстыдное: ну что ты тешишь себя богатством, какую пользу извлекаешь из него? Подумаешь, квартиру в Манхэттене приобрел, дачу в Поконо, эка невидаль! Имеешь теперь возможность не ходить на службу, спокойно писать книгу? Не смеши – для этого не надо было миллионы выигрывать. Заставь меня еще поверить, что безумно счастлив этим. Ах, вовсе не счастлив? Хочешь сказать, что творчество не измеряется категориями счастья и несчастья, оно совсем в иной сфере? Тогда зачем тебе писанина?! Кого и чем удивить желаешь? Послушай меня. Деньги – великая сила, они дают человеку крылья, уверенность, власть, наконец. Распахивают любые двери. Брось ты свой тухлый роман, живи, как я: веселись, пей, гуляй, люби, сори тысячами безоглядно, находи в этом удовольствие. Весь мир перед тобой, бери, пользуйся, каждый готов услужить, исполнить любое твое желание, самое сумасбродное, ибо ты платишь. Ты выше толпы, тратящей жизнь на то, чтобы сводить концы с концами, и более ни на что. Судьба подарила тебе великий шанс провести оставшиеся годы не так, как большинство людей, – используй его, не упускай. Скучный ты, право слово, изнуряешь себя сидением за столом. Зачем, во имя чего? Ах, нравится, не можешь существовать без этого? Охотно верю. Однако не завидую. Ни капельки. Ты должен завидовать мне, порхающей легкости моего бытия, восхитительной бездумности моего времяпрепровождения. Бросай свою работу хоть на время. Присоединяйся – вместе мы оттянемся, как говорится. Лихо погуляем. А потом все опишешь. Знаешь, какое наслаждение палить нескончаемые деньги и зажигать алчным огнем глаза окружающих, которым это недоступно, видеть льстивые улыбки, подобострастные взгляды? О, это великое блаженство, недоступное тебе, ибо ты не из той породы, как я, ты слишком правилен, трезв, всегда все заранее взвешиваешь. И ты не понимаешь, что жизнь в сущности бессмысленна и глупа, намереваться оставить после себя нечто этакое – смешно. Дети, может быть, и то…

Доводы визави помнились отчетливее собственных возражений, единственно, что сохранилось, – его, Костин, аргумент: смысл жизни в том, чтобы не искать в ней никакого смысла. Это не означает его бессмысленности, отнюдь, просто каждый осуществляет свою миссию – и уходит, когда занавес опускается. Миссия у каждого своя. Я отчасти принимаю твою логику, но и ты с пониманием отнесись к моей.

Так они спорили, препирались, Костя и конфидент его, похожие как две капли воды, и лишь на излете сна сообразил: нет никакого незнакомца, это ведь я и есть и беседую сам с собой. Следовательно, и во мне сидит жажда покуролесить, испытать то, к чему двойник призывает. Почему же не следую его совету, что мешает? А мешает простая вещь: не нахожу в суете и мельтешении, в удовлетворении мелких и больших прихотей радости и толку. Скучно, противно из кожи вон лезть, выставляя напоказ богатство. Недостойно человека. Перед самим собой ведь не похвастаешься – аудитория надобна, толпа страждущих. Театр, где играет актер для публики, а при пустом зале какая игра… Однако стоит ли играть то, от чего воротит…

Конфидент же не унимается, будоражит воображение Костино прожектами один другого заманчивее. Пожить в самых дорогих гостиницах мира, начиная с «Негреску» и кончая Эмиратами, где ночь в десятки тысяч обходится. Нанять яхту и в окружении близких друзей и красивых женщин отправиться в плавание, скажем, к австралийским берегам. Поохотиться в Кении на хищников саванны. Пуститься во все тяжкие в азиатских притонах. Или все совместить, целый год, пока не надоест, путешествовать по земле, воде, воздуху, пройти, проехать, проплыть, пролететь сумасшедшими, невероятными маршрутами. Дух захватывает, верно?! И все доступно. Да мало ли как можно расцветить жизнь, придать ей вкус, аромат, пряность и остроту, недоступные простым смертным! А ты корпишь над сочинением, прочтет которое от силы десяток тысяч, прочтет и забудет, и ровно ничего не изменится в твоем и в их существовании.

Он капал на мозги, Костя возражал, опровергал, к чему-то призывал, ни слова не запомнив, лишь стояла перед глазами улыбка двойника – превосходства и сожаления, что приходится убеждать в столь очевидном. Такой вот сон.

Однажды вечером, устав от работы, сидит он в кресле у камина, неотрывно глядит на змеящиеся ало-фиолетовые язычки затухающего пламени и вдруг встает, идет в кабинет, роется в бумагах и извлекает тетрадку – ту самую, с телефонами, которая мертвым грузом лежит среди прочего хлама бумажного. Начинает листать, произносит про себя имена, вспомнить пытается, что имел в виду, описывая обрывочно впечатления от разговоров с «барышнями», на его объявление клюнувшими. Сколько ж тому? Год, больше?

Наташи нет, вспоминается не так остро, заволакивается образ ее туманом бесчувствия, или он все успешнее пытается себя убедить в этом бесчувствии? Имена выскальзывают из памяти, не задерживаясь, не оставляя никакого осадка, никакой шероховатости, зазубринки, ну хоть самой малой. Нет, одно имя что-то пробуждает. Лиза. Пометка в тетрадке: «Пичуга» – и запись: «22, из Ставрополя, грин-карта. Работала в разных местах. Хочет поступить в колледж, но нет денег. В Америке нигде не была. Просится за границу. Говорит, что симпатичная блонда, голубые глаза, длинные волосы, невысокая…» Лиза. Странная особа, вроде как не в себе, смутно припоминает Костя свою реакцию на тоненький, несчастненький голосок на автоответчике. Не зря пичугой окрестил сразу. Жалко ее стало тогда. Но звонить не стал и не намеревался. Может, сейчас позвонить? Глупо, конечно. Она и не вспомнит. Хотя как знать. Двадцать два… Уже двадцать три. На молодняк потянуло старого мерина? – сам себе слабым, скорее понарошку, укором. А рука к трубке тянется.

Долго звонки идут, автоответчик включается, на английском металлический голос мужской, точно робот, сообщение просит оставить. Не оставляет Костя. Решает прогуляться перед сном. Темень, изредка сквозь сырые безлистные ветви огоньки окрестных дач промаргивают. Далеко неохота идти. Надо собаку завести, в который раз уговаривает себя. Чтобы не так одиноко. Не сторожевую: он давно уже не боится за себя, переболел синдромом богача, да и пистолет всегда в доме, получил разрешение на оружие месяца через три после выигрыша jackpot, когда разные страхи сильно одолевали; не злого сторожа, а добрую, ласковую, смышленую псину, можно голден-ретривера, они даже кусать не умеют, порода для другого выведена – чтобы дичь подстреленную охотнику приносить, в поле, лесу, в воде подбирать. А еще из них поводырей для слепых готовят. В самый раз Косте такого. А то он в жизни этой блукать начинает. Затоплю я камин, буду пить, хорошо бы собаку купить…

Возвращается и снова пичуге звонит. И опять голос робота. Да что она, не ночует дома? А может, не ее это вовсе номер, переехала, замуж вышла, мало ли что… Около полуночи в третий раз звонит и с тем же результатом. Разозлившись на робота, оставляет сообщение. Так, мол, и так: некий взрослый богатый дядя Костя вспоминает бедную Лизу (так и выдает), которому она когда-то звонила по объявлению, и не прочь поговорить с ней, если, конечно, она захочет. И номер мобильника диктует. Идиотский, однако, «месседж», признает, но тем меньше шансов получить обратный звонок. Тогда, спрашивается, зачем звонит сам? А вот тут тайна великая зарыта, разгадать ее никому не под силу, ерничает, издевается над собой.

Каково же удивление, когда через день, рано утром, слышит тот самый тоненький голосок-волосок, ничуть не изменившийся: «Здравствуйте, Константин, это Лиза. Извините, не ответила сразу – меня не было в городе. Честно говоря, удивилась: чего это вдруг вы вспомнили о моем существовании?..»

Костя аж подпрыгивает: отозвалась, откликнулась! И, обрадовавшись неизвестно чему, выпаливает первое, что в голову приходит:

– Я очень рад вас слышать. При встрече объясню многое. Приезжайте ко мне в гости. Я приготовлю вкусный ужин. Вам понравится.

– В гости? Так сразу? Как-то все странно…

– Давайте отступим от общепринятых правил. Иногда в странностях такой смысл сокрыт, что мы потом диву даемся. Приезжайте, мне необходимо вас увидеть. Записывайте адрес…

Что со мной происходит? – спрашивает себя, когда через день, это пятница, мчится, переполненный ожиданием, в Манхэттен. Какая-то девчонка сопливая соглашается встретиться – и ты на седьмом небе. Ты ее ни разу не видел, совсем не знаешь, судя по всему, рядовая сучка, готовая за деньги на все, согласилась приехать, почти не ломаясь, а ты воображаешь, что явится к тебе царица Савская. Да ничего я не воображаю, просто в пичуге этой что-то есть такое… Ничего в ней нет, Костя, и перестань себе голову морочить. Ты устал быть один, в этом и отгадка. Переспишь с ней, а завтра, да нет, в ту же минуту опять безысходность за горло схватит. Будь к этому готов и не расслабляйся, даже если очень хочется.

За час до встречи Лиза звонит и говорит, что домой к Косте идти отказывается, лучше посидеть в каком-нибудь месте. К такому варианту он не готов, но быстро ориентируется в обстановке и, посетовав на то, что приготовленный ужин стынет (заказ с доставкой на дом, сделанный в японском ресторане, можно отменить), уговаривается встретиться в Сохо у «Аквагрил» на Спринг-стрит. Здесь подают замечательные устрицы. Начинает объяснять, как пройти от ближайшей станции сабвэя на 6-й авеню, Лиза прерывает: ее отвезут на машине. Приятельница, поясняет после немого, повисшего в воздухе Костиного вопроса. Хорошо, пусть будет приятельница, ему хочется верить.

Костя идет пешком и, как всегда, не опаздывает. Вот уж не работает много месяцев, а привычка быть патологически точным остается, въелась за столько лет. Лизы не видно. Он стоит невдалеке от выкрашенного в синее ресторана, играя роль стороннего наблюдателя. Минут через двадцать слышит частый перестук каблучков сапожек, обращает внимание на вздымающиеся и опускающиеся в такт походке пряди белых волос, принадлежащие невысокой девице в черной куртке с сумкой через плечо и короткой юбке. Девица подруливает к входу и начинает оглядываться. В самом деле, у блондинок есть несомненное преимущество – их легче разглядеть в темноте.

Вы и есть та самая Лиза, – произносит Костя, вырастая у нее за спиной.

– Здравствуйте, Константин, я извиняюсь за опоздание, жуткий трафик, – своим неподражаемым голоском ответствует пичуга.

И впрямь миленькая вострушка, красивой не назовешь, но ладненькая, все при ней, то и дело откидывает со лба волосы и охорашивается, а взгляд глазенок голубых боязненный, беззащитный какой-то.

Разговор их за ужином странным образом строится: Костя допытливо выспрашивает, Лиза неуклончиво отвечает – ни дать ни взять взыскательный учитель и послушная ученица или строгий папа и смирная дочка. Так узнает Костя про существование бойфренда по имени Юра: строительный подрядчик, нанимает бригады для постройки и ремонта домов, в основном богатых русских. Не шибко удачливый. Лиза, как она говорит, без памяти его любила, после разочаровалась, скандалы начались, рукоприкладство с Юриной стороны, кроме прочего, деньги с нее тянул, а какие деньги у диспетчера кар-сервиса, а теперь менеджера мебельного магазина; неоднократно уйти порывалась, но боялась – грозится Юра ее убить. Зачем звонила Косте, если любимый человек имеется? А звонила потому, что в очередной раз поскубалась с Юрой сильно, хотела все изменить, со старым порвать, но, если честно, сама не знает, почему. Попалось на глаза объявление, померещилась другая жизнь, красивая, заманчивая, недоступная, – вот и набрала номер.

Похоже, не врет пичуга, искренне рассказывает, как на духу. От небольшого умишка или такая честная? Впрочем, не все понятно: звонит ей Костя спустя, наверное, год, приглашает в гости, Лиза без ломаний особых соглашается. А Юра где же? Грозит убить… Следовательно, встречи их продолжаются. Значит, на деньги клюет, как все, еще совмещать захочет приятное с полезным. Костя, конечно, полезный, на приятное покамест не тянет.

Костю Лиза ни о чем не спрашивает. Странно даже. Нет, один вопрос задает:

– Вы, наверное, очень богаты?

– Не очень, не такой, конечно, как Гейтс, но богат.

А скажите, вы счастливы?

Вот так вопросец. На засыпку. Ну как пичуге объяснить… Что над этим лучше не задумываться, ибо стоит задуматься, и тут же самые радужные дни превратятся в такой мрак беспросветный, что…

Пичуга, не дождавшись быстрого ответа:

– Знаете, Лев Николаевич Толстой говорил: «Счастье есть удовольствие без раскаяния». Вы раскаиваетесь в чем-то, вам стыдно за какие-то свои поступки?

Э, девочка вовсе не так проста. Определенно не лыком шита. Хотя в характере вопроса что-то уж очень наивное, полудетское. Не испорченная Америкой провинциалочка ставропольская.

– Сей материи мы во время следующего свидания коснемся, хорошо?

О посещении квартиры на Даунинг стрит речь не заходит. Отправляет пичугу Костя в Бруклин на такси, обещает позвонить и пригласить послушать оперу.

Пичуга в ладоши бьет от восторга, как девочка маленькая:

– Ой, я в «Метрополитен» ни разу не была! Я вам так благодарна буду!

Шестого ноября идут они на премьеру LaJuive. Костя думает, как одеться. Канули времена, когда приезжал он с Наташей в лимузине и вел ее, ослепительную, в мехах и драгоценностях, в длинном платье, ко входу, на зависть публике. И фрак ему не нужен, в нем он рядом с пичугой слишком уж смахивать будет на старого ловеласа, с потрохами купившего юную блонду. Кстати, пичуга призналась – на самом деле ей двадцать восемь. Прав Даня: все бабы минимум пять лет сбрасывают с возраста. А выглядит совсем девчонкой. Надевает Костя твидовый пиджак, темную сорочку и шейный платок в горошек. Так меньше выделяться будет на Лизином фоне.

Лиза ошеломлена театром, вертит головой, всматривается в окружающих, кто как одет, какие на ком побрякушки, – от Кости не укрывается. На Лизе идущее ей обтягивающее платье бирюзовых тонов и туфли на высоченных каблуках. Наверное, надела лучшее, что имеет.

– Я думала, женщины в вечерних туалетах будут, мужчины во фраках, а они проще простого одеты, – разочарование в голосе.

– Люди же после работы, не успевают домой заехать переодеться, – выступает в защиту зрителей.

– Все равно. Это же «Метрополитен»! А почему опера странно так называется – «Жидовка»? Это же оскорбление.

– В те времена не считалось оскорблением. Жид был синонимом еврея.

– О чем она?

Читай программку, там все сказано, – Костя не собирается корчить из себя всезнайку; он и в самом деле почти ничего об опере не знает, лишь то, что не шла она в Нью-Йорке без малого семьдесят лет, а до этого пел главную партию Карузо, кажется, в 1920-м, и что через несколько часов после спектакля случился с ним тяжелый сердечный приступ, а через несколько месяцев он умер. Даня рассказывал – тоже собирался на премьеру, но по обыкновению завяз на работе.

Лиза утыкается в программку, то и дело поднимает голову, вертит по сторонам – зал интересен ей больше описаний пятиактной оперы. Медленно гаснет свет, поднимаются к потолку люстры, снизу, через оркестр, к пульту стремительно идет дирижер, раскланивается со зрителями, ему аплодируют, Лиза хлопает вместе со всеми, нажимает кнопку экранчика, вмонтированного в спинку переднего сиденья, на котором еще не высвечиваются английские слова перевода, и скрещивает пальцы рук, готовясь внимать прежде ей незнакомому.

После спектакля идут к платной парковке, где Костя машину оставил. Минут десять занимает, и все это время, не умолкая, впечатлениями делятся. Костя потрясен, давно ничего подобного не слушал. Трагизм в каждой музыкальной фразе, сюжет вовсе не условен, как принято в опере, словно из сегодняшнего дня взят – все те же фанатизм, тирания, религиозная нетерпимость… Какой Элиазар! Он же добрый человек, а вынужден постоянно жить в ярости и гневе, потому что таков мир вокруг. Воспитывает дочку кардинала, отправившего в костер двух его сыновей. Он – настоящий еврей, только не знает, как веру примирить и родительскую любовь.

– А я его возненавидела! – неожиданно спорит Лиза. – Он же мог спасти Рахиль! Одно слово кардиналу, не знающему, что она – его дочь, и ее в кипящий котел не бросили бы. А ваш Элиазар промолчал. Нарочно скрыл. Он – убийца, мстящий за своих сыновей, разве не так?

– Пойми, он в постоянном страхе живет, опасности. Он жертва обстоятельств. Все беды проистекают из-за нетерпимости, фанатизма. Христиане ненавидят евреев, а ненависть порождает только ненависть.

– Элиазар тоже фанатик, почище кардинала. Ему его вера дороже дочери, пусть и не родной, но которую он воспитал и любит.

– В чем-то ты права. Нет здесь положительных и отрицательных героев, их и в жизни нет, верно? В каждом из нас столько намешано… Единственно Рахиль… Какая ария у Шикоффа! Гениально поет! Я чуть слезу не пустил, честное слово. «Рахиль, ты мне дана небесным провиденьем…» Я эту арию часто по радио слышал, еще в Союзе, Зиновий Бабий пел, только название оперы по-другому звучало: не «Жидовка», а «Дочь кардинала». Так политкорректнее. А помнишь, Элиазар перед тем, как арию запеть, переодевается на сцене – снимает медленно пиджак, туфли, носки, прижимает их к себе, пытается в своем горе утешиться. Какой голос у Шикоффа в этой сцене! Звенящая трагедия. Между прочим, он из Бруклина, сын кантора. Полностью сумел перевоплотиться…

– Я не спорю, поет он здорово, и музыка мне понравилась, но… как он мог дочь… – не успокаивается пичуга. Нетерпение, фанатизм, о чем Костя толкует, ей до лампочки, далека она от сей материи, оперу воспринимает на бытовом уровне и сильно переживет за Рахиль.

А Костя беспрестанно напевает: «Рахиль, ты мне дана…», и опять ком в горле.

– Я тебе о Карузо рассказывал, великом теноре, с ним приступ случился после спектакля. Так вот, в программке вычитал: на партии Элиазара проклятие лежит какое-то. Артисты ее петь боятся. Был такой Такер, бывший кантор нью-йоркской синагоги, очень он хотел уговорить «Метрополитен» поставить «Жидовку» и спеть Элиазара. Наконец уговорил – и через неделю от инфаркта умер. Представляешь?

Едут они к Косте домой. Про оперу больше не говорят. Пичуга все понимает, робко, для вида, пытается посопротивляться: поздно уже, мать ждет, Костя шутками-прибаутками отделывается: женщина хочет сначала походить с мужчиной по театрам и ресторанам, чтобы понять, стоит ли идти к нему домой; а мужчина хочет сначала привести женщину домой, чтобы понять, стоит ли водить ее по театрам и ресторанам. Он с Лизой как раз наоборот, с театра начал.

Просыпается он в половине седьмого утра, без всякого будильника (сколько бы ни спал, подъем всегда в это время, плюс-минус десять минут), принимает душ, варит на кухне всегдашнюю овсянку. Заглядывает в спальню – спит пичуга безмятежным сном младенца, спрятавшись под одеялом, лишь клок белых волос торчит. Для Кости не менее важны, чем ночные минуты обладания, утренние ощущения, когда женщина еще в постели: хочется ему прервать сладкий ее сон поцелуем, тихими объятиями, оглаживанием теплого разнеженного тела или нет в этом острой потребности? Наташу будил именно так, и переполняло его чувство растворения в любимой плоти, полного слияния с ней – и всегдашнего острого желания. Сейчас стоит он над кроватью, и ни с того ни с сего овладевает им неизбывная нежность, хочется заслонить, оборонить, защитить пичугу от всего, что может вред ей причинить; с Наташей так не было, она сильная была, самодостаточная, пичуга слабая, беззащитная, ей кто-то рядом необходим, без него она пропадет. Он сбрасывает халат, ложится рядом, обнимает пичугу, дышит ее волосами, поднимается тугая горячая волна радости, грусти, надежды, что никто не посмеет отнять эти мгновения, посягнуть на их суверенность, Лиза что-то лепечет со сна, причмокивает, прижимается сильнее, не разлепляя век, будто и впрямь нуждается в спасении. От кого, от чего?

Весь день проводят они вместе. У Лизы выходной, спешить некуда, она уже не скованная, как в первое свидание, говорит безостановочно, точно внутри плотину прорвало и стремительный поток выхлестывает наружу, Костя слушает и понимает: порыв этот искренний, у пичуги потребность посвятить его в свои переживания, рассказать о себе то, что, может, никому прежде не говорила, разве что Юре. Кстати, где он, почему Лиза так спокойно осталась на ночь? Они опять в ссоре, Юрка знает: в такие моменты она на его звонки по мобильному не отвечает. А разве он не может звонить ей домой или приехать неожиданно? Дотошный ты какой, не хочет развивать щекотливую тему. Домой он ко мне не приезжает, если позвонит, мать меня прикроет – у подруги осталась, у какой, не знает. Да Юре и невыгодно меня ловить. Зачем?.. Ну, пусть так, думает Костя, хотя, конечно, странно… Могла бы сказать – разошлись окончательно, для моего успокоения. Значит, не разошлись.

А пичуга всю свою короткую жизнь желает Косте поведать. Обмолвился он, что роман пишет, о чем, не сказал, может, потому она и старается… Похоже, не приукрашивает и не бравирует, искренность в ней свойства особого, другой бы сродни глупости посчитал, а Костя слушает пичугино щебетанье и поражается степени откровенности, которая не всегда в ее пользу, но тем более ценима, что доверяется, в сущности, незнакомцу без боязни предстать в невыгодном свете, не утомляется историями, одна хлеще другой.

Происходит она по женской линии из купцов богатых, прадед пароходами владел на Волге, в революцию все потерял, кто в роду погиб в Гражданскую, кто помер, оставшихся разметало по России, кого куда. Мать неведомо каким образом за пьяницу вышла, правда, с золотыми руками, столяра такого поискать, но это когда трезвый, а как глаза нальет… Попал он в тюрьму за драку, недолго сидел, года три. Вернулся, и, мать говорила, словно подменили его. Злобный, жестокий. Однажды чуть не изнасиловал ее, семилетнюю. Мать в Казань с братом уехала, на похороны, отец ее к себе в кровать, гладить, целовать начал, попросил трусики снять, чтоб резинка не резала. Заставил член взять в руку. Лиза в рев, отец соседей испугался, отпустил, пригрозив убить, ежели кому словечко скажет… В ее классе девчонки с тринадцати лет жить начинали с ребятами, а ей все мужики в образе отца являлись. Боялась она их до жути. Потом отступило.

Замуж Лиза в восемнадцать собралась. И жениху столько же. Встречались полгода до этого. «Давай поженимся», – она предложила. «Давай». А перед кольцами Лиза ему: «Не хочу я замуж». И он ей: «Я тоже не хочу». Но поздно… Муж в армию ушел, пичуга одна осталась, беременная. Преждевременные роды, спасти ребенка, девочку, не удалось, сама чуть не окочурилась. Начала с другом мужа встречаться, понятно, развод, скандалы, чуть поножовщиной не кончилось. Уехали из Ставрополя, поскитались по миру, фермерами даже заделались, пару раз поджигали их завистники. Ничего из нового брака не вышло. Вернулась одна домой, библиотекарем устроилась – очень читать любила, закончила курсы повышения квалификации, заведующей стала, а после по совету подружки в лотерее грин-карт участвовала с матерью (отец к тому времени спился и помер), выиграла – и вот сейчас здесь…

Поведанное Лизой не вселяет в Костю большого оптимизма относительно возможной крепости и долговечности их связи – уж больно крученная и путаная линия жизни у пичуги. И этот хренов Юра. Вновь повторяется ситуация с Машей и Андреем. Рок, что ли, преследует его? С другой стороны, разве несет Костя какие-либо обязательства перед пичугой? И в то же время бесхитростно-доверительный рассказ ее не отторгает, не вытесняет появившееся в нем утром, после первой ночи обладания: заслонить, оборонить, защитить.

Весь ноябрь и до первых чисел декабря Костя и Лиза вместе каждую пятницу и субботу, не важно, на Даунинг стрит или в Поконо, иногда пичуга заезжает в Манхэттен в будни, после работы, в воскресенье же она, как штык, дома в Бруклине – с мамой время провести, дела хозяйственные… Костя не звонит по воскресеньям – зачем тормошить; ему, впрочем, не хватает свиданий, хочется видеть Лизу постоянно, незатейливая воркотня ее вовсе не раздражает, не утомляет и почему-то не прискучивает. Наташа отнимала у него все, выворачивала наизнанку, лишала покоя, это был тяжелый, угнетающий, как мускусный запах ее тела, зов страсти, бороться с ним он не мог и не хотел; Лиза несет в себе головокружащую легкость, матово-белая, алебастровая, в кое-где проступающих крапинках веснушек, кожа ее по-деревенски пахнет сеном и парным молоком, от нее исходит дух нерастраченной молодости.

Он с охотой делает ей подарки, дает наличные деньги, его это не угнетает, не кажется обязательной покупкой, выглядит само собой разумеющимся, естественным, приятным, и ей, и ему.

Приходит окончательный ответ с курорта в Альпах, куда он в конце лета направил запрос о наличии свободных мест. О курорте рассказал всезнающий Даня, а уж он где вычитал или кто ему поведал, Костя не знает. Курорт безумно дорогой, сбрасывают там вес, лечатся, приводят себя в абсолютную норму богатеи со всей Европы, могущие себе позволить заплатить одиннадцать тысяч евро за одиннадцать дней пребывания. Говорят, лечится там Черномырдин, а уж его-то возможности… И операция у него такая же была, как у Кости. Письмо подтверждает предыдущее: ждут мистера Ситникова в декабре и точную дату называют. Забронированы два места, как просил мистер Ситников. Когда заказывал путевки, понятия не имел, с кем поедет. И вот – поедет с Лизой. Она аж задрожала вся, услышав рассказ Костин о том, что их в Альпах ждет. Только худеть не хочет, боится, Косте перестанет нравиться. А ему худеть необходимо, и процедуры оздоровительные нужны, и бассейн, и прогулки, а то фитнес-клуб забросил, забурел, животик появился, подниматься по лестнице тяжелее становится. Лиза отпуск просит за свой счет, ей идут навстречу, так что скоро собирать чемоданы.

Пятого декабря к полудню валить начинает снег, метет весь день и следующий, Лиза добирается к нему на сабвэе: на машине прорваться в Манхэттен невозможно. А Костя кайф ловит, бродит по вмиг обезлюдевшим Гринвич-Вилледж и Сохо, город черты обретает дачного места – с деревьями в белой опушке, двоящимися в снежном мареве домами, тускнеющими огнями и чуть ли не сугробами, в которых по колено вязнешь.

Утром в субботу будит Костю непривычный звук металлический. Спросонья мерещится – Лиза кастрюлями орудует на кухне. Лиза рядом лежит, посапывает, тогда что же это? Шварк-шварк, будто что-то скребется о твердую поверхность. Смотрит в окно – поземка слабенькая кружит, ветви дубов тяжелеют от снега налипшего. И опять доносится: шварк-шварк… Странно-знакомое, подзабытое, из сладкого тумана. Господи, да это тротуар перед домом чистят железными лопатами, как бывалоча московские дворники на Чернышевке и у Покровских ворот. Доносится звук из такого далека, что щемит в груди.

Перед отъездом Лиза просит денег больше обычного, пять тысяч, смущается, краснеет – впервые сама просит. Зачем столько? – недоумевает Костя. Ей же не на что тратить будет на курорте, поскольку он рядом. Мать хочет кое-какую мебель сменить, объясняет, а с финансами туго – она же у меня хоуматтендент, к старухе русской приставлена… Ответ устраивает, но червячком сомнение заползает слабенькое. Такое ничтожное, что вскоре напрочь забывает о нем.

Вылетают они в Мюнхен на рассвете, берут напрокат машину и уже через три часа в деревеньке над Инсбруком, метров на пятьсот, а может, шестьсот выше города. Тирольские домики, первые этажи каменные, беленые, вторые и третьи – с деревянными темными балками. Украшены домики сказочными персонажами, медальонами. В нескольких километрах горнолыжная трасса, подъемники видны. Вот и отель «Лонсерхоф». После Костиного запроса прислали из отеля по факсу описание с картинками: пятьдесят человек одновременно отдыхают, лечатся и больше чем полсотни «обслуги». И называется это гизунд-отель, просто так поселиться в нем нельзя, только с лечением.

Комната их на третьем этаже, разделена перегородкой, вместо двери – проход, далее спальня, в комнате-гостиной телевизор, диван и кресло из светлой кожи. Никаких излишеств, здесь совсем иное ценится.

Распаковывают чемоданы и идут гулять. Минус два градуса по Цельсию (никаких тебе Фаренгейтов), острый, слегка пьянящий воздух, дивный вид на заснеженные горы и тишина, аж в ушах звенит.

Нагулявшись, идут на медосмотр. Врачи, сама любезность и внимательность, расспрашивают, разузнают все их интересующее, делают измерения, анализы, тесты; приборы, компьютеры, как положено. Костя толк в этом знает, не забыл еще свою в иммиграции приобретенную профессию, и вывод делает – никогда и нигде, ни в одном госпитале, включая тот, где ему бэйпасы ставили, не осматривали его с такой дотошностью и скрупулезностью, как здесь. Косте, увы, есть что докторам поведать. Назначают ему диету – лишний вес у него одиннадцать килограммов, массажи, упражнения. Лизе тоже диету прописывают, но не такую жесткую, как Косте, и тоже массажи, процедуры всякие. Лечиться так лечиться.

И начинаются их будни. Едят все в общем зале, столы на двоих и четверых (Костя с Лизой сидят вдвоем), у каждого свой рацион. У Кости на завтрак черствая белая булочка, пятьдесят граммов спреда, морковного или авокадо, чашка кефира и чай с медом; на обед такая же булочка, суп-пюре из овощей, спред – лаке или авокадо – и чай; ужин вообще символический – чай с лимоном и мед. И ко всему прочему утром натощак слабительное – чашка воды с солью. Э, брат, так можно и ноги протянуть. Но странное дело: нет чувства голода, гасят его выпиваемые в течение дня минеральные соли. В девять утра овощной отвар выносится – можно пить и запасаться, наливая в термосы, которые в номерах приготовлены. Таким же образом крюшон подается с медом и апельсином. А еще на столах пузыречки с омерзительными на вкус каплями-витаминами. Пьют все, морщатся, но пьют, и Костя – тоже. За три дня до отъезда ему послабление выходит – добавлен ужин.

В первый день после завтрака тренер с Костей индивидуальное занятие проводит на бегущей дорожке. Косте это за ненадобностью, не хуже тренера знает, как и что делать надо, но так здесь положено, и потому терпеливо слушает объяснения и советы. Бежит по дорожке, чувствуя, как в растре-нированные мышцы прежняя сила по капельке возвращается, и смотрит на Альпы сквозь огромную стену стеклянную. Кажется, что бежит не в зале, а в горах, по спрессованному снегу, обдает его горячим дыханием ветра, и каждая жилочка внутри петь начинает.

Отходил, отбегал, теперь – новая процедура. Втирают Косте специальные масла с солью, надевают на него белый махровый халат и в ванну персональную, куда теплая вода подается. Сидит так минут двадцать, греется, кайф ловит. После массаж ног делают.

В другой, крошечной комнате обмазывают его грязью целебной, заворачивают в одеяло и погружают в ванну с теплой водой.

И каждый день бассейн. Трижды в неделю воду до тридцати шести градусов нагревают, плавать в такой температуре лень, лежит Костя, руки раскинув, или стоит, доставая ногами дно, и нервную систему успокаивает. Аквамоцион называется. Снег, горы, сосны, ели сквозь стеклянный витраж просматриваются, зрелище невероятное, фантасмагория. А после бассейна в сауну или мокрую баню, пропарился – и контрастный душ: стеклянная комната без потолка, холод в ней, как на воздухе, опрокидывает на себя ушат ледяной воды и снова в банное пекло… И так все одиннадцать дней.

В сауне в первый же день – неожиданность: входят они внутрь и видят двух тучных голых женщин, лежащих на верхней ступеньке полка с ногами бесстыдно раздвинутыми. Рядом мужчины голые. Ни плавок, ни полотенец на срамных местах. И никакой реакции на входящих в сауну. Пичуга прыскает и на Костю смотрит. Тот вида не подает, залезает на средний полок и снимает плавки, раз здесь так принято. Пичуга мигом его примеру следует, ложится и тоже ноги расставляет. Чем мы хуже европейцев…

Лиза быстро входит в роль страждущей дамы, которой процедуры необходимы, как горный воздух альпийский. Свежеет и молодеет на глазах, хотя куда уж больше. Ей нравится выглядеть объектом постоянной заботы и внимания – впервые в жизни обслуживают ее, а не она, и как обслуживают…

Пару раз вечерами Костя заказывает такси, один раз приезжает на «мерседесе» пожилой австриец, одетый во все тирольское – от ботинок до зеленой шляпы, во второй на вэне – такая же немолодая, очень на него похожая женщина. Оказалось, жена, их семейный бизнес – увозить заскучавших, застоявшихся постояльцев отеля в город и доставлять обратно. С Лизой он отправляется в Инсбрук, к Рождеству готовящийся. Вот где красота неописуемая! Дома в огнях иллюминации, на дверях, оградах, во двориках подсвеченные фигурки Христа, все играет, искрится, переливается мириадами разноцветных лампочек, кругом наряженные елки, главная – в старом городе на площади, напротив «Голден руф»: поздняя готика с фресками, рельефами и дивной лоджией, крытой гонтом из позолоченных черепиц. Полно отдыхающих в горнолыжной одежде немыслимых расцветок, Костя безумно им завидует – сам он в жизни на горных лыжах не стоял… Играют и поют гортанные тирольские йодли уличные музыканты в народных костюмах и шляпах с перьями, манят рестораны, кафе, пивные, и недюжинной волей обладать надо, чтобы избежать соблазнов. Костя призывно смотрит на Лизу, подталкивает, едва мимо очередного едального заведения проходят: давай оттянемся по полной программе, местный шнапс попробуем, надоело с утра до вечера пить отвары и есть супы протертые, хочу водки, пива, сосисок с горчицей, жареного мяса, картошки… Пичуга пальчиком водит туда-сюда: и не думай, и не мысли, мы на лечении, нельзя за один час все насмарку пустить. Тебе-то что лечить, ты, слава богу, в этом не нуждаешься, пробует уговорить. А я о тебе пекусь, ответствует, ты мне нужен здоровым и сильным. Вот и поспорь с ней.

Они гуляют возле иллюминированного императорского дворца, проходят мимо закрытых вечером музеев, бюргерских домов, городской обзорной башни с луковичной крышей и готической жилой башни с винным погребом и, чуть подняв головы, видят совсем близкие горы, тоже подсвеченные.

А однажды поездку в город предпочитают совершить на трамвайчике. Спускаются с горы в долину, дожидаются трамвайчика из трех вагонов, словно невсамделишного, игрушечного, возвращающего в детство, и едут полчаса по белому солнечному пространству, минуя мост через реку, до окраины Инсбрука. Оттуда пешком в центр.

Возле Триумфальной арки пичуга вдруг останавливается, обнимает Костю, притягивает его голову к себе, целует в губы и, переполняемая внезапно на нее нахлынувшим:

– Как же хорошо быть богатым! Какое это счастье!

Что это с ней такое… Выходит, думает над этим часто, может, даже какие-то планы, комбинации строит относительно себя и его.

Они уже собираются вызывать такси и возвращаться в отель, как вдруг Лиза дергает Костю за рукав куртки:

– Смотри, казино!

И в самом деле. Странное, модерновое, контрастирующее с готикой здание, примыкающее к многоэтажной коробке отеля. Неужто играть потянет его пичуга? Вот уж чего он хотел бы сейчас менее всего. А Лиза умоляюще: зайдем хоть на пару часиков, ну, сделай мне одолжение…

В казино полно народу. Сильно накурено. На стенах три монументальных полотна, живопись вполне приличная, все остальное – как везде в таких заведениях. Лиза сразу к автоматам бежит, достает деньги из кошелька, вставляет в машину и – понеслось… На Костю не смотрит, будто он отсутствует, и заправски постукивает по клавишам. Барабан вращается, плавно замирает, три картинки выстраиваются в ряд, пичуга что-то сквозь зубы, кажется, поругивается, и все продолжается в бешеном темпе. И вдруг восклик: «Приз!» Пока Костя разбирается, что к чему, какой такой приз, пичуга мгновенно нажимает, на самую большую клавишу, барабан прокручивается, опять замирает, стрелка куда-то показывает, и с гудением циферки красные в окошке бежать начинают. «Четыреста!» – ликует пичуга. Это ее выигрыш. Сто евро, если на деньги перевести. Недурственно для начала. А Костя вяло, словно нехотя нажимает на клавишу, и так же вяло, нехотя отдает автомат выигрыш, мизерный, и никакими призами не пахнет. Но больше забирает, нежели отдает. Лиза же кудесничает, палец не отрывается от клавиши, точно на рояле одну ноту берет, которая никак надоесть не может. Костя один раз нажмет – пичуга за это время успевает трижды, словно в своей стихии оказывается.

Еще три приза срывает и уходит разгоряченная, довольная собой – в общей сложности под четыреста евро выигрывает, вложив одну двадцатку. Не узнает ее Костя: другая Лиза перед ним – азартная, решительная, в глазах огоньки неуемные пляшут.

Уволакивает его к карточным столам, без раздумий садится к двум мужикам, с крупье-китайцем в «блэкджек» режущимся, покупает фишек на сотню и включается в игру. Проигрывает, выигрывает, раза три «очко» у нее выпадает при сдаче карт – туз и десятка, получает полуторный выигрыш, после третьей удачи вскакивает как ужаленная и тянет Костю-зрителя уже за другой стол, где в покер режутся. Надо немалую силу воли иметь, чтобы вот так после выигрыша подняться и уйти. За покерным столом пичуга еще более концентрируется, ни на что не отвлекается, ничего и никого вокруг себя не видит, не замечает, ей без разницы, играет Костя или смотрит, главное – она в азарте, который схватывает ее намертво, ему в эти минуты принадлежит она безраздельно. Покер Костя знает, в студенчестве поигрывал, и на даче компании изредка собирались, но не представляет, что можно так лихо и бесстрашно менять карты, как Лиза. То ли везет ей сегодня фантастически, то ли чутье дьявольское, но две двойки, тройка с двойкой и стрит за считаные минуты игры раз десять приходят, может, и больше, а однажды каре выпадает, и не какое-нибудь – королевское! Берет один к шестидесяти.

Другой крупье появляется: есть такое неписаное правило казино – коль за столом кому-то здорово фартить начинает, надо менять ведущего игру. Однако Лизу не остановить. Снова каре, вальтовое, и снова куча денег. Мигом уходит под восхищенные взгляды играющих, наконец замечает Костю, берет его под руку и на выход, в сияние рождественских огней. Жадно дышит чуть прихваченным морозцем пьяным альпийским воздухом, кружится под звучащий откуда-то вальс, прижимается к Косте, целует:

– Я выиграла, наверное, тыщ пять! Спасибо! Что ты такой скучный, неужели тебя игра не привлекает? Я бешеная становлюсь, когда казино вижу. Это мой наркотик.

Ведь и впрямь наркотик, думает про себя Костя и смотрит на Лизу по-новому, удивленно-изучающе. Непростая девочка, что-то в ней скрыто такое, отчего смутное беспокойство охватывает. Сюрпризец в ней определенно сидит, когда только проявится и как…

Дни пролетают мигом, точно из пушки выстреливаются. Общение в отеле преимущественно с медперсоналом. Все, кроме Кости и Лизы, из Европы: приторно-учтивые, церемонные и большей частью пожилые и тучные. Приехали худеть. С Костей и Лизой раскланиваются преувеличенно любезно, в глазах осуждение и зависть: надо же прикатить сюда с любовницей – вряд ли юная сексапильная блондинка женой приходится этому господину; нашли место, где время проводить, им бы в Париж или на острова Канарские, а они тут ошиваются. Публика за приехавших из России принимает их: говорят Костя и Лиза между собой, понятное дело, на русском. Потому, когда вечерами собираются обитатели отеля в нижнем холле у камина, их поначалу пытаются о Путине спрашивать, действительно ли посадят всех русских богачей, о том, страшно ли жить в России, и все в таком духе. Костя огорчить вынужден любопытствующих: они – русские, но живут в Америке, так что Путин и тамошние олигархи не входят в сферу их интересов. Явная промашка с его стороны. Ах, из Америки? – и тут же на голову сыплется ворох суждений, в которых отношение соответствующее проглядывает: про то, что не послушались европейцев и в лужу сели в Ираке, про гегемонизм – по какому праву янки себя умнее всех считают и командовать всем миром собираются, про невежество и бескультурье американцев – и пошла писать губерния. Костя отбивается, как может, а Лиза люстрой занимается. Люстра эта со странным абажуром из бумажных лоскутков с именами отдыхающих и их пожеланиями. Каждый может написать и бумажку прикрепить прищепкой на проводке. Лиза находит себе занятие: каждый почти вечер пришпиливает очередное пожелание или благодарность.

В последний день перед отъездом гостей в нижнем зале хозяин гизунд-отеля прощальный обед устраивает. Через два дня после Рождества. Столы накрыты, как в дорогих ресторанах, посуда, приборы, все на уровне. И кормят по полной программе, с вином, пивом и десертом. Даже мясо дают. То есть, господа, помучили мы вас диетами, поправили вы здоровье, сбросили лишние килограммы и паунды – и баста; теперь вы в привычную колею входите, и обед, от которого вы за пару недель отвыкли, – знак нашего прощания, и только от вас самих зависит, скоро или не скоро свидимся вновь.

Лиза доедает пирожное, быстро выпивает кофе и уходит в номер одна – хочет позвонить матери. Костя смакует мозельское, ему не хочется никуда идти, он расслаблен, умиротворен, лениво поддерживает беседу на медицинские темы с немцем из Ганновера, счастливым оттого, что сбросил семь кило и уменьшил сахар в крови, английский у немца ужасный, Костя его почти не понимает, но поддакивает, кивает в такт словам, а сам смотрит сквозь стеклянную стену на гигантские зубцы заснеженных гор с едва различимыми, ползущими, как букашки, вагончиками фуникулеров и еще и еще раз благословляет про себя этот случайно открытый тирольский уголок, где возвращаются к нему силы и желание жить с удовольствием и аппетитом.

Во всем как бы предчувствуется связь:

Ибо в страданьях, в счастье, в невезеньи

Ничто еще не знало обобщений,

Словно случайно где-то в отдаленьи

Мысль о глубоком, сущем родилась.

Он наконец-то избавляется от занудливого немца, которого уводит жена, медленно, нарочито шаркающей, вовсе не свойственной ему походкой, сейчас замечательно соответствующей настроению и размагниченному состоянию после плотного обеда и двух бокалов вина, бредет к себе на третий этаж, видит приоткрытую дверь комнаты, входит в номер, берется за ручку, чтобы закрыть дверь за собой, и слышит звенящий колокольчиком Лизин голосок. Что-то удерживает его на пороге, Лиза в спальне за перегородкой, не видит его и продолжает переливчато-восторженно:

– …Везло дико – два каре почти подряд, а стриты и считать перестала. Пруха невероятная, как тогда в Атлантик, когда флешь-ройяль выпала, помнишь?.. Сколько выиграла? Четыре с лишним штуки. Да не долларов – евро. Зеленых еще больше… Вернусь, осмотрюсь, что к чему, как с работой будет… Приятно слышать… А я, знаешь как! Дни считаю. Тоска зеленая… Если бы не казино, то совсем…

Врасплох застигнутый, мнется, затаив дыхание, Костя, прижимается к косяку, решить не может, входить или наоборот. Тихонько выскребывается в коридор, оставляет дверь приоткрытой, так, как было, и на первый этаж. Какая там шаркающая умиротворенная походка… Галопом несется, будто свора злющих собак по пятам. Выскакивает на воздух, вбок по расчищенной от нападавшего снега дорожке, к лесу, легкий мороз, он холода не ощущает. Дни считает, значит. Санаторий ей поперек горла. И что же ей приятно слышать, а главное, от кого? С матерью так не разговаривают. Казино, выигрыш, то, се… Анне Никитичне знать это за ненадобностью. Видел Костя Лизину маму однажды, обыкновенная, затурканная жизнью одинокая женщина, немногим моложе его, хоуматтендент, обслуживает старика русского, ей только гемблингом интересоваться, больше нечем. Лучше бы о мебели купленной дочка ее спросила, на деньги, что дал он перед поездкой. А была ли мебель, может, и нет никакой мебели, а есть совсем другое…

В таком смурном состоянии возвращается Костя в номер, Лиза укладывает вещи, завтра спозаранок уезжать в Мюнхен, веселая, козочкой прыгает, ластится, Костя натужную улыбку выдавливает, нехотя на ее поцелуи отвечает, а пичуга ничего не замечает. Только спрашивает, чего он такой задумчивый, и, кажется, не слышит ответа – он не задумчивый, а сосредоточенный, обдумывает очередную главу романа. Костя-то свой смысл вкладывает: не литература волнует его сегодня, а отношения с Лизой, роман их, который, возможно, затухать начнет. А так, признаться, не хочется!..

Ни полсловом, ни намеком не дает Лизе понять, что поймал обрывок ее разговора телефонного. Старается смотреть на нее прежними глазами, будто ничего не изменилось. Смотрит и думает об этом постоянно, ежечасно, мучительно думает, отравительно для себя. И в самолете «Люфтганзы», несущем их в Нью-Йорк, тоже. Но в самолете совсем о другом разговор затеивается. Вычитывает Костя в свежей «Дейли телеграф», в аэропорту купленной, о новом достижении ученых из Эдинбурга, сверхнадежный контрацептив для мужчин разработавших, в виде таблеток, начинает об этом Лизе рассказывать, та навострила уши.

– Сорок лет экспериментировали, и наконец удалось. Высокая эффективность, никаких побочных явлений, – переводит из газеты. – Как заявил один из проводивших исследования нового препарата доктор Ричард Андерсон, проверка показала, что он отличается не только стопроцентной надежностью, но и не вызывает таких неприятных явлений, как скачки настроения, повышение свертываемости крови, тошнота, головокружение, головные боли, что, увы, встречается у женщин при приеме контрацептивов. На тысячах добровольцах проводились исследования – в Америке, Шотландии, Китае.

Ну а потом что? – Лиза придвигается к нему, кладет руку на колено. – Мужику, конечно, в кайф, избавится от резинки мерзкой, про нас, баб, я уж и не говорю. Но, допустим, захочет мужик детей иметь, как же ему быть?

– Все предусмотрено. Перевожу дословно: мужской организм вновь способен вырабатывать жизнеспособную сперму через шестнадцать недель после прекращения приема таблеток. Таблетки останавливают выработку спермы благодаря действию прогестогена, входящего в состав женских контрацептивов. Но гормон этот останавливает и выработку мужского гормона тестостерона, поэтому для поддержания необходимого баланса придется носить небольшой тестостероновый пластырь, менять его следует каждые три месяца. При этом удастся как остановить выработку спермы, так и избежать изменений гормонального фона и связанных с этим физиологических последствий.

– И когда чудо это появится?

– Обещают в течение ближайших двух лет.

– Здорово! Успеем с тобой попользоваться. Хотя я не особенно липучая. Правда, ты меня бережешь, в опасные дни в меня не… но все же.

– А другие как? – вырывается само собой.

– Какие другие? – мигом нахохливается пичуга, убирает руку, отодвигается, хмурит брови, смотрит подозрительно, и чуть ли не негодующе: – Ты с ума сошел, какие другие?!

– Я просто так, проверка слуха.

– Проверяй каким-нибудь другим способом, – обиженно. Костя откладывает газету, обнимает Лизу, насильно пересаживет в свое кресло – благо широкое, первый класс, так в обнимку, тесно прижавшись, сидят минуту-другую, стюардесса проходит и понимающе улыбается. Лиза переползает в свое кресло, смотрит на Костю, как прежде, беззащитно.

– А что будет, если я залечу? – неожиданно возвращается к задевшему ее.

– Родишь мне мальчика. Это же прекрасно – сын младше внука будет. Но до этого сделаем анализ ДНК. Чтобы быть абсолютно уверенным в том, что это мой ребенок, – делает акцент на «мой».

– Что-то я тебя не понимаю сегодня. Чудной ты какой-то. – Лиза ноги в кресле подворачивает и обиженно спиной к нему поворачивается. – Разве у тебя имеются основания подозревать меня?.. – И после паузы уже другим, обнадеживающим голосом: – Может, ты просто ревнуешь неизвестно к кому? – будто бросает спасательный круг.

Есть основания, радость моя, и еще какие, а насчет ревности… Это не ревность, это гадкое, унизительное чувство человека, которого в дерьме изваляла женщина, ему нравящаяся, которую, возможно, он любит. Неужто он это заслужил?

– Ревную, ненаглядная моя. Неужто не чувствуешь?

– Так не к кому же ревновать! – с неподдельным, детским изумлением и поворачивается в кресле лицом к нему. – Честное слово!

Сказать про случайно подслушанное или приберечь? Неохота выяснять отношения. Да и нет прямых доказательств. С мамой, конечно, так не разговаривают, но, допустим, с подругой… Или с другом, услужливо подбрасывает сам себе. Ладно, мимо об этом…

По возвращении в Нью-Йорк все внешне остается в их отношениях как раньше, за исключением того, что Лиза бросает работу в мебельном магазине. Ни с того ни с сего объявляет – идет учиться на паралигала. Одна помощница адвоката у меня уже была, констатирует про себя Костя, вспоминая Наташу. Интересно, предала бы она его в конце концов?..

Он предлагает пичуге переселиться к нему насовсем (своего рода тест, проверка обоснованности подозрений: если все время на виду будет, меньше возможностей творить глупости, хотя, если женщина изменить хочет, ее не укараулить…). Пичуга отказывается наотрез: занятия в Бруклине, ездить из Манхэттена – терять массу времени. По сути права, но что у нее при этом в головке вертится – поди определи. Встречаются по-прежнему в выходные, а две недели вообще не видятся – Костя в Поконо роман пишет, у Лизы занятия по субботам, на дачу не наездишься.

Понимает Костя, на что их связь обрекает, однако бес в него вселяется – чем хуже, тем лучше. Выгнать Лизу не может, привязанность к ней не ослабевает, а может, еще сильнее с момента случайного подслушивания, не подозревать же ее не в его силах, однако уподобиться тем, кто застукать пытается подруг на месте преступления, для Кости неприемлемо – надо быть последним идиотом; остается по возможности ничего не замечать, пусть все катится по наезженной колее. Еще ни разу не было, чтобы никак не было. В конце концов, у него в руках главный козырь – деньги, Лиза на полном его обеспечении, так что волноваться излишне – никуда пичуга не денется. Самоуничижительно, конечно, так рассуждать, но что поделаешь.

Он звонит ей ежедневно по нескольку раз, днем на мобильный и вечером домой, после занятий, пытаясь убедить себя, что не ради контроля, и ведь в самом деле не ради скучает, хочет слышать ее воркотню. И как ни странно для Кости, пичуга все вечера проводит дома, говорит, что усиленно занимается, и голос усталый. И чем дальше, тем подозрения его слабеют (жаждет избавиться от них насовсем!), а в дни свиданий пичуга нежна и ласкова необычайно.

Дина сообщает, что будет по делам в Нью-Йорке, хорошо бы свидеться. В Эктоне Костя провел два дня по приезде из Рима, осенью, с тех пор дочь не видел. И это при том, что нигде не служит и времени свободного навалом. Мог бы чаще бывать у нее. Мог бы… Только кажется, что временем свободным располагает, а на поверку не хватает его чудовищно – на писание, на жизнь. Летит неостановимо, и оторопь берет: еще месяц промчался, а что, собственно, произошло?

В пятницу Дина звонит днем, после делового ланча, теперь свободна, может заехать часа на два. Может, переночуешь и поедешь в Эктон завтра? Нет, отец, не могу. Вот и нетерпеливый звонок в дверь. Выглядит замечательно, разве чуть поправилась, чмокает Костю в щеку, в свою очередь восхищается им: похудел, посвежел, вот что значит мировой курорт… Разговор о всякой всячине, о том, что новую машину купила, присматривают с Марио другой дом, более просторный, собираются отдохнуть в Доминиканской Республике, а сама кружит по гостиной, словно все ей здесь внове. Да и в самом деле, сколько раз бывала здесь, всего ничего. Натыкается на фотографии пичуги, снята одна, летом, в Поконо и вместе с Костей в Инсбруке, вертит в руках, небрежно ставит на место.

– По детям ударяешь, отец? – в голосе плохо скрытое ехидство и осуждение.

– Ей двадцать восемь, между прочим.

– А сколько тебе, не забыл?

– Ну и что? Помнишь, как Майкл Дуглас ответил по поводу намеков на большую разницу в возрасте с новой женой? Если не теперь, то когда?

– Ты что, жениться надумал?

– Не знаю. Не думаю об этом.

– Ну тогда ладно, гуляй, какие твои годы, – снова поддевает.

Удивительное существо дочка его. Будто не она совсем еще недавно выговаривала: нельзя жить в долг перед самим собой, опасно свыкнуться с одиночеством, призывала влюбиться. А сейчас – совсем в другую степь. Поди в ней разберись.

Дина пьет кофе с ликером, Костя – свой любимый английский чай, пирожные, для нее купленные, нетронутыми лежат – дочь наотрез отказывается. А и впрямь несколько паундов лишних набрала, Костя осторожно по этому поводу высказывается, Дина осекает его и интригующе:

– Неужели ничего не замечаешь? Ну, присмотрись…

Неужели?.. – радостно обмирает.

– Угадал, наконец, – Дина проводит легонько по животу.

– И когда срок?

– К твоему дню рождения подгадали.

– Кто?

– Пока не знаю. Тест не делала. Мы с Марио девочку хотим.

Девочку… – Костя прийти в себя не может от неожиданности. Впрочем, Дина говорила, что хочет рожать, но он тогда воспринял это как некое отдаленное событие, а оно, оказывается, сравнительно близко уже. – Как назовете, если девочка?

– Паулина.

Костя, сам не ожидая от себя, встает, берет руку сидящей перед ним дочери и целует. Церемонно получается, Дина смущается и тоже встает; думают они каждый о своем, но, наверное, есть одно сходное и – горько-неосуществимое: если бы при этом разговоре могла присутствовать та, чье имя будет носить покуда не родившееся существо…

Роман перевалил уже за триста страниц, а до завершения далеко. Интрига все круче, и все дальше уходит герой – душой, мыслями и поступками – от того, кто его придумал, и не властен Костя руководить им, своя самостоятельная, самодостаточная у героя жизнь, которой он доволен вполне. Сочинительство – единственно приемлемая форма Костиного нынешнего существования, а оно подразумевает затворничество. Он мало куда вылезает из поконской берлоги. Дача и впрямь как берлога: после каждого снегопада приходится ее откапывать. В Нью-Йорке показывается раз в десять дней, когда Лиза навещает на Даунинг стрит. Ему лень бриться, седая борода, растущая неравномерно – на подбородке и щеках обильная, над верхней губой жидкая, не идет ему, резко старит. Наплевать. Однако видеть себя в зеркале неприятно.

Он почти никому не звонит, да и не с кем особо разговаривать: вечно занятой Даня, спивающийся по-тихому Леня из Квинса, еще пара-тройка приятелей, вот и весь список. Богатство вовсе не прибавляет друзей, скорее множит число прихлебателей, Косте, к счастью, везет – таковых при его образе жизни не наблюдается. Если бы ты был другим человеком, хотел бы иметь такого друга, как ты? – спрашивает себя и мотает головой. Сегодняшний он не нравится себе, ибо куда-то ушла радость восприятия простых окружающих вещей, праздник жизни превращается в нудное, скучное, монотонное действо; хорош друг, навевающий тоску одним своим видом. И даже осознание богатства приелось, не рождает прежнюю пружинистую силу, когда рвешь удила и нет для тебя ничего невозможного. Невозможного и впрямь нет, но и желания отсутствуют.

На Новый год поздравил загадочных московских знакомых, с коими ночью бродил по Риму. До этого дважды разговаривал с Лерой: один раз сам позвонил, в другой – она. Голосу Костиному обрадовалась, Генрих был приветлив, и не более того. Озабочен делами, объяснила Лера, у нас тут много чего происходит. Как жизнь холостая, или, может, нашлась и на вас управа? Не нашлась покуда? Понятно… Приезжайте в Москву весной, у нас все устаканится, замечательно время проведем. Я о вас сестричке рассказала, ждет с нетерпением. Что устаканиться должно, не пояснила Лера – догадайся, мол, сам.

С Лизой он нигде не появляется, никуда не ходит, да она и не просит. Получает положенное вспомоществование, точно зарплату, и довольствуется этим. В постели пичуга по-прежнему замечательна, только не может Костя избавиться от мысли пакостной: не искренне отдается ему – отрабатывает. И сам себя поправляет: почему же пакостной, совсем даже нормальной, естественной, напрашивающейся мысли. Был ведь тот разговор телефонный в «Лонсерхофе», был!..

Однажды, оказавшись на Брайтоне вечером (заезжает в «Санкт-Петербург» новые книги и видеокассеты с русскими фильмами купить), вдруг решает пичугу навестить. О поездке своей в магазин не предупреждает заранее, просто все спонтанно выходит, клюнуло – и отправился. Адрес у Кости записан: билдинг недалеко от его прежнего бруклинского жилья, на Ист 13-й. Сюрпризец, однако, выйдет. Звонит из машины, выехав на Оушен-авеню. Лучше, чтобы тебя не оказалось дома, думает про себя. Лучше нам обоим. Трубку мать берет. Костя слегка голос меняет и спрашивает, дома ли Лиза. Мать ответствует: дома. Лиза, внезапно услышав его, а главное, то, что через десять минут Костя переступит порог ее квартиры, лепечет в форменном испуге: у нее не убрано, ужин только готовится, ей стыдно принимать Костю в такой обстановке, и вообще, она в разобранном виде, к неожиданному визиту не готова. Костя неумолим: через десять минут я у тебя. Инстинкт охотника, добычу учуявшего. Хорошо бы добыча ускользнула…

У входной двери возится с ключами старуха, наконец открывает, и Костя ныряет внутрь вместе с ней. Не надо нажимать кнопку домофона, еще больший элемент внезапности. Звонит в квартиру 4В, на пороге Лиза в халате, расхристанная, ненакрашенная, затравленным зверьком смотрит. Мать обескураженная из кухни выходит в переднике, что-то и впрямь жарится, шкварится, руку протягивает с извинениями, что не убрано, она только с работы, а Лизанька целыми днями учится… Костя неловкость чувствует: хоть бы цветы купил, а так будто и впрямь с проверкой заявляется. Зачем? Начинает извиняться: ехал мимо, дай, думаю, загляну. Лиза помогает ему снять меховую куртку, вешает в шкаф в прихожей, молча на диван садится и смотрит вопросительно: что сие означает? Костя гостиную обводит глазами, был он здесь единожды, и толчок под ребро, перебой секундный пульса – мебель старая! Диван, стол полированный, стулья, сервант все старое, видавшее виды. А как же деньги, что взяла Лиза на мебель новую для матери?

Еще пристальнее осматривает комнату: ни одного Костиного снимка с Лизой, зато на телевизоре в рамке другое фото: смеющаяся, счастливая Лиза с крупным, патлатым мужчиной в обнимку. Юра. Так вот как он выглядит… Лиза взгляд Костин ловит, поджимает губы, уже не зверек затравленный перед ним – готовый к обороне достойный противник, когти выпустивший. Ну, давай, начинай, я уже ничего не боюсь.

А у Кости запал пропадает, неохота фиксировать то, что обостренным чутьем ловит: запах от сигарет, не спертый, который в домах заядлых курильщиков невыветримо стоит спустя годы, даже при новых жильцах, а свежий, Лиза не курит, разве что мать, но и на нее не похоже. Э, да какая теперь разница. Через полчаса, отказавшись от поспевшего ужина и наскоро попив чая, он ссылается на неотложные дела, не глядя на потерянную Лизу и оторопевшую Анну Никитичну, натягивает в прихожей куртку и поспешно выскакивает в коридор, попутно, боковым зрением, отметив лежащие у калошницы большие мужские шлепанцы.

…Отвлечься, ни о чем не думать, с глаз долой, из сердца вон. Он не звонит Лизе, Лиза не звонит ему. Все ясно, мы квиты. Опять запирается в Поконо, не пишется, в голове сумбур и каша, полное безмыслие. Дни бегут как оглашенные. И как все последнее время, одно желание – вырваться из своей шкуры, придумать что-нибудь этакое, сумасбродное, невозможное для людей обычных, лямку опостылевшую тянущих, и легче легкого доступное ему. Уехать, уехать подальше, туда, где ты никого и тебя никто, пропасть, раствориться. Куда только? Пролистывает без цели книжки, читать тоже не может, ибо не сосредоточен, размагничен, сам на себя не похож. А подспудно: куда, в какие края, где укрыться, спрятаться, чтоб никто не отыскал… Альбом Гогена на глаза попадается, в Париже купил, в бытность Наташи, это его художник, смотрит на таитянских красавиц, глаз кусок текста вырывает: «Странные огни, пересекаясь, скользили над водой. То были фонари на лодках рыбаков. К темному небу воздымался черный зубчатый конус. Мы обогнули Муреа и увидели лежащий перед нами остров…» Нестойкая мысль оформляется и получает логическое завершение – Костя набирает номер своей трэвел-агентши. Света на месте. Преувеличенно любезна, голос медоточивый: еще бы, она на его путешествиях прилично зарабатывает. Когда слышит Костин срочный заказ, невольно ахает:

– Таити? Ну, вы даете! – с неподдельным восхищением. – Дайте пару дней. Лететь, правда, через Лос-Анджелес придется, прямого рейса из Нью-Йорка нет.

– Какая разница…

– Как всегда, два билета? И гостиницу?

Естественно.

Вовсе не естественно. Спутницы у него нет. Может, удастся найти кого-нибудь, тлеет слабая надежда; знает твердо – одному лететь и отдыхать никак невозможно.

Света пунктуальна, через два дня звонит: готово, заказала, забронировала, как вы, Костя, просили. Повезло страшно: в гостинице оказались свободные места – кто-то отказался в последний момент. Вылет немедленный, через четыре дня. Успеете собраться?

И сразу настроение улучшается. Новая затея, всегдашняя игра в бегство от себя, заведомо проигрышная, но от этого не менее желанная. «Крутил я Нефертити ее тити и съел живьем принцессу из Таити», – напевает дурацкие строчки студенческой песенки. Одному путешествовать никак невозможно. Пригласить пичугу? И это после всего? Означает сие признать свое фиаско, полное и безоговорочное. А с другой стороны, кто ему пичуга? Иллюзий больше нет, привязанности, чуть ли не влюбленности – тем паче, следовательно… Следовательно, вперед и с песнями. Ты покупаешь ее на пару недель, как обыкновенную шлюху. Свыкнись с этим, и все станет на свои места. Только бы избежать ненужных объяснений.

Лиза словно читает его мысли: ни удивления по поводу его звонка («я знала – ты объявишься…»), ни слова о скоропалительном проверочном визите к ней домой, ни упреков, что внезапно бросил, никаких выяснений отношений. Молодец, не ставит его в глупое, несуразное положение. Каждый сверчок знай свой шесток. Вот и она знает. Предложением вместе спешно лететь на Таити поначалу ошарашена, дар речи теряет, приходит в себя и отказывается. Аргумент простой, не связанный с их нынешней ситуацией, – она же учится. Прервись на две недели, big deal (большое дело), нажимает Костя. Это сложно, надо обязательно курсы закончить. Теперь не на кого рассчитывать. Что ж, правда, рассчитывать не на кого, не щадит Костя, однако от таких предложений не отказываются. Таити, ты представляешь! Пичуга не представляет.

Трижды беседуют по телефону, наконец Лиза соглашается. «Наша прощальная гастроль», – подводит черту. Костя мимо ушей пропускает, ему это уже до фени.

Встречаются в аэропорту Кеннеди у стоек регистрации JetBlue — компании, которой в Лос-Анджелес летят. Кивают друг другу как просто знакомые, Костя не целует ее. Лиза усталой выглядит, синие поддужья у глаз, замкнута, неулыбчива, и Костя такой же строго-серьезный, весь в себе. Почти весь полет молчат, обмениваются незначащими фразами, выпивают, едят, дремлют или делают вид. Прилетают вечером, селятся в «Мариотте» близ аэропорта, ужинают и укладываются спать. И опять никаких поцелуев, объятий, два чужих человека спят в разных, хоть и плотно придвинутых кроватях, протяни руку – вот оно, теплое, в дремотной неге тело, такое прежде зовущее, коснись его заветных уголков, погладь, поласкай выпуклости и редкий подлесок у входа в лоно, но не протягивается рука, ступор какой-то.

До середины следующего дня болтаются в городе, в Беверли-Хиллз, все так же полумолча гуляют по Родео-драйв, дуреют от цен в бутиках, где шнурки от ботинок могут стоить дороже приличной рубашки, в Манхэттене купленной, обедают в гостинице, короткий сон перед дорогой и вылет ночным рейсом «Эр Франс». Перелет беспосадочный, восемь часов, пассажиры в основном французы с детьми, летящие в свою колонию отдыхать, из Парижа огромный путь проделали, усталые до чертиков, спят без задних ног. Лиза с закрытыми глазами полулежит в кресле, повернув голову в Костину сторону, смотрит он на нее, разбросавшую лен волос по синей подушке, и не злость и оскорбленное самолюбие жабой душат, а жалость и сожаление к сердцу подкатывают: эх, пичуга милая, чего тебе не хватало, зачем за нос водила, обманывала, какую корысть в этом извлекала… Дурочка ты моя, сломала все, что так завязывалось многообещающе. И словно в унисон размышлениям Костиным Лиза глаза открывает, в которых и намека нет на сон, шепчет странное, вовсе от нее не ожидаемое:

– Ты любил кого-нибудь по-настоящему, самозабвенно, до потери пульса? Безумствовал когда-нибудь?

О чем это она, с какой такой стати интересуется? И почему должен он исповедоваться? Пичуга довольствуется молчанием и снова веки смежает. А в Костю точно штырь вбит: покуда не вытащит из себя, не успокоится. Так бывает, если вдруг слово какое-нибудь забывает или имя известное – и все, покой утерян, зацикливается только на этом, изводит себя, покуда на задворках памяти злосчастное забытое не всплывет. Вот и сейчас. Любил ли самозабвенно, безумствовал ли… Как ответишь и есть ли однозначный ответ? У Дани про любовь написано в последнем его романе. Со многим не соглашался Костя, спорил с Даней по выходе книги, но один довод примерил на себя и поразился – будто обо мне. Это по части затмений героя, обычно длившихся недолго: видно, слишком рационально устроен внутри. В романе некий психиатр о любви рассуждает со своей колокольни: в крови у каждого из нас определенный фермент заложен, отвечает он за критичность анализа поступающей информации, так вот, у влюбленных содержание фермента резко снижается, потому не в состоянии они объективно оценивать происходящее, объекты своей страсти и так далее. Половина рода человеческого не в тех влюбляется, с кем могла быть счастлива. Научный факт, говорит психиатр, доказан массой статистических данных. И вообще, взаимная любовь, согласно древнеиндийским мудрецам, никогда не длится дольше двух недель… Безумная страсть по внешним признакам почти полностью с OCD совпадает: obsessive compulsive disorder. Это когда у человека навязчивые мысли и идеи. И у влюбленных, и у страдающих OCD уровень серотонина в мозге ниже нормы процентов на сорок… Выходит, любовь – болезнь, высокая болезнь, но, к сожалению или к счастью (это как посмотреть), заразиться ею невозможно… Любовь есть рабство величайшее, сладчайший плен, она деспотична по самой своей сути, никак не соотносится со свободой, ибо свобода подразумевает не принадлежность кого-то кому-то, а уничтожение такой зависимости. Настоящая любовь убивает эгоизм, вектор ее всегда направлен от себя к другому, разве не так? Может, в этом и сокровенный смысл: любить другого больше, чем самого себя. Дано ли такое ему – до дрожи, до исступления, до потери себя? Несколько раз близко подбирался к той самой черте, за которой безумство начинается, но никогда не переходил. Что-то удерживало. Так что же, он никогда не любил до самозабвения?

Что имеет в виду пичуга, про любовь настоящую спросившая? Его ли, Костино, отношение к ней или свое личное, сокровенное… Странная, однако, идея – после всего произошедшего лететь с ней вместе бог знает куда. Неужто так одиночество заело…

Вот и посадка. Аэропорт в Папеэте встречает влажным воздухом Полинезии, жарко, градусов тридцать. Пересадка на маленький самолетик, пятнадцать минут лета через залив, и Костя с Лизой на острове Муреа. Такси везет в гостиницу «Бичкомбер». Воздух уже не кажется таким влажным (впрочем, можно ли ньюйоркца этим удивить!), в нем непередаваемая смесь ароматов ванили, корицы и каких-то цветов (уже вскоре будут любоваться и нюхать белолепестковый гибискус, цветок любви, растущий всюду, он и пахнет по-особенному; Лиза по примеру аборигенов вплетет его в волосы, а Костя, опять же по примеру островитян, станет добавлять в чай).

Гостиница пять звезд, три десятка отдельных домиков на сваях в воде, соединены мостиками. Настоящие таитянские бунгало с кровлей из тростника. В Костином бунгало гостиная, спальня, ванная, туалет и кухня. Прямо с балкона можно прыгнуть в воду. Покой и тишина, людей почти не видно, пляжи полупустынны. Костя так себе это и представлял: шумящие пальмы, белоснежный песок, омываемый ленивыми волнами, ночью незнакомые созвездия Южного полушария над головой… Завтрак, обед и ужин привозят в бунгало на лодочке. Принял пищу: свежий сифуд, рыбу, самые вкусные в мире ананасы и прочие фрукты – и наслаждайся всем, что тебя окружает. Костя и Лиза катаются на лодке, объезжая лагуну, в голубой прозрачности видны рыбы, омары, электрические скаты; нежатся в безмятежно спокойной воде – Муреа в окружении коралловых рифов, гасящих волны, – загорают, обвеваемые нежным бризом; уплатив деньги, плавают и играют с ручными дельфинами, Лиза, повизгивая от восторга, умудряется взгромоздиться на дельфина, и тот терпеливо и осторожно несет ее на спине. За правым ухом пичуги неизменный гибискус, вычитала в путеводителе: если таитянка за левое ухо цветок закладывает, значит, замужем, а если за правое – лови момент, я свободна. Забавляется, как может.

Первая ночь в бунгало, как в первый раз, – острое, неутолимое, ненасытное желание. Будто не отвращает, не отталкивает друг от друга камнем лежащее на сердце Костином знание всего, с пичугой связанного, и Лизино упрямо-безотчетное: чем хуже, тем лучше. Такие ночи бывают, когда или знакомятся, подгоняемые едва родившейся страстью, или прощаются, с горечью отмеряя оставшиеся дни.

И последующие ночи такие же неистовые, сумасшедшие. В одну из них Лиза увлекает его в воду, и они занимаются любовью на мелководье спящей лагуны, под неусыпным оком южных звезд.

Косте неведомо это чувство, испытывает его впервые – он входит в Лизу, испытывая нечто сродни ненависти: хочется беспрестанно мучить, причинять боль. И одновременно сам мучается, жжет, изъедает себя вопросом: ну, почему, почему так случилось? Утром, когда она одевается, и днем, на пляже, глядя на чуть тронутую загаром алебастровую кожу, он не воспринимает пичугу, как прежде, целокупно, одним единым обликом, а разлагает на составные – отдельно существуют казавшиеся боязненными, беззащитными, а на поверку беспредельно лживые глаза, отдельно льняные невьющиеся волосы, отдельно губы, грудь, живот, спина, аппетитная, круглая, будто по циркулю вычерченная, задница, ноги. Разглядывает ее, как девку, которая всецело в его власти, потому что он платит, и если прежде такое чувство коробило и даже унижало (всячески гнал от себя мысли о наличии такого рода зависимости, старался вообще не признавать), то сейчас рад всячески подчеркнуть эту зависимость. И чем чаще смотрит на пичугу именно так, тем сильнее желание.

В один из дней они совершают экскурсию на корабле через залив Кука: в заливе волн нет, но, едва выходят в открытый океан, начинает болтать, ибо минуют защитные коралловые рифы. Пичуге, Костя видит, не по себе, но держится стойко, не жалуется.

В другой раз на автобусе объезжают Муреа и движутся в горы. Попутно осматривают деревеньку, где все в угоду туристам и ради них устроено, вплоть до показа свадебного обряда на воде. Двое гребцов на каноэ ведут плот с ковром из листьев и цветов, по бокам две девушки в темных чашечкахбюстгальтерах, с шапками из желтых перьев и такими же перьями на красных юбках, молодожен в набедренной повязке, подруга его в белом платье и в полинезийских украшениях. Ну, и так далее. Лиза в восторге, ее от зрелища за уши не оттянешь, Костю же показуха такого рода только раздражает. Гораздо интереснее открытие, им для себя сделанное при виде плантации ананасов: оказывается, растут плоды не на пальмах, как думал раньше, а на маленьких кустиках.

Кончается свадьба понарошку, автобус выше и выше ползет. Вот и гора Монапута. Похожа на папаху, в середине верхней пологой части дыра огромная зияет, через которую океан виден. Шутка природы.

Вечерами скучно в бунгало сидеть, и отправляются Костя с Лизой шоу посмотреть с танцами огня и отужинать в местных ресторанах. Заказывают они местную пищу: молочного поросенка со сладким картофелем, плоды хлебного дерева с овощами таро, три часа в земляных печах томящиеся, «пуас-сон крю» – куски свежей желтой рыбы бонито, которую не жарят и не отваривают, а маринуют в лимонном соке и окунают в кокосовое молоко.

Возвращаются к ночи, плавают в лагуне, снова в бунгало, и начинается свой танец огня – сначала медленный, потом все убыстряющийся, с нечленораздельными выкриками, стонами и полным изнеможением. Проходит у Кости приступ ненависти (или как там это назвать), и, лежа рядом с тяжело дышащей, приходящей в себя пичугой, начинает Костя следующий сеанс: самоказни, самоунижения, самоизничтожения. Он спрашивает, пичуга, не уклоняясь, отвечает – так было во время их первой встречи в «Аквагриль» на Спринг-стрит в Сохо. А интересует его нынче, как обманывала его пичуга, – во всех подробностях, кроме, конечно, тех самых, за которые, если бы пичуга осмелилась о них хоть пикнуть, он бы придушил ее и рука не дрогнула бы. Лиза охотно участвует в «сеансе мазохизма», как называет его, и Костя диву дается, с какой легкостью и наглостью беззастенчивой повествует о том, что любая бы, даже в их теперешних обстоятельствах, постаралась бы скрыть, смягчить, наврать даже – пусть не так больно будет тому, кто рядом, а она не щадит, словно наслаждение получает от боли причиняемой. Ты хочешь правду? Получай. И все претензии к себе, я тебя не неволила, ты сам решил.

Выясняется, что Юра все это время был рядом – учил пичугу, направлял, наставлял, напутствовал. И все для того, чтоб деньги из Кости тянуть. Он гемблер, понимаешь? И я гемблерша, неужели ты не понял там, в казино в Инсбруке? Мы одержимы игрой, наркоманы игры, мы без этого не можем. Бывало, в Атлантик выигрывали по пятнадцать тысяч. Но и проигрывали тоже много. Уйму денег просадили. Это выше нас, это нас и соединило… Ты должен понять, ты же сам игрок, только в безнадежную игру, но тебе фатально повезло один раз, вот и куражишься, баб молодых по заграницам возишь, а мы кайф ловим в казино. Вот и вся разница. Но как Юра может спокойно отправлять тебя ко мне в постель? Он же любит тебя! Он казино любит и больше никого и ничто. А ты его, Юру то есть? Любила, ненавидела, боялась, подавлялась, бунтовала, но порвать окончательно не смогла. Смирилась. Но как ты догадался? И этот внезапный приезд ко мне… Юра едва сбежать успел. Вы едва нос к носу не столкнулись… Как ты догадался? Случайно в «Лонсерхофе» твой разговор телефонный подслушал. Действительно, случайно. Я дура, потеряла бдительность… Хотя долго так продолжаться не могло. Я себя последней тварью чувствовала. Ты ко мне расположился, ты вообще нормальный мужик, можно было замуж за тебя попробовать выйти. А что, может, и женился бы. Однако для этого следовало с Юрой завязать, а я не смогла. Да он бы мне не дал спокойно уйти, убил бы. Он больной на голову. И я тоже больная. Меня мать знаешь как корила… Такой шанс выпал, а ты, сука и блядь… что делаешь… Ты любила меня? Ну хоть сколько-нибудь? Нет, по-настоящему не любила. Чувствовала твое тепло, приязнь, ты не жадный, денег не жалел, хотя и не баловал особо, но нет, не любила. Любая на моем месте счастлива была бы, а я видишь как распорядилась… Порченая я какая-то. Прости, если сможешь, и не поминай лихом. Что же делать будешь, когда вернемся? Мы же больше не увидимся… Доучусь и работать пойду. А замуж за Юру? Только по приговору народного суда. С ним завязывать надо. Вот только где силы взять…

И вот так три раза, три ночных исповеди: с пережевыванием уже сказанного, известного, появлением новых подробностей, описаний, не меняющих сути. А после них вновь танец огня, сначала медленный, потом все убыстряющийся, с нечленораздельными выкриками, стонами и полным изнеможением.

Так бывает, и с нами порою бывало:

словно за дверью, жизнь остается вдали;

всякий избранный путь снова к началу

нас приведет, будто по кругу мы шли.

10

Прощание с Лизой в JFK коротким и необременительным выходит: чмокают друг друга и разбегаются. Чтобы окончательно Костю добить и все по своим местам расставить, объявляет пичуга, что ее Юра встречает. Ну и ладно, меньше забот, не надо домой отвозить, думает Костя, а у самого кошки на душе скребут: еще один облом, еще одна потеря. Вроде бы для себя давно решил, а – грустно.

Не задержавшись в Нью-Йорке по возвращении с Таити и недели, Ситников, не очухавшийся от долгого перелета, снова садится в самолет. Еще одно перемещение во времени и пространстве. Пребывать на одном месте для него теперь мука. Вперед, вперед, куда глаза глядят. А глядят они почему-то на Москву. Очередная причуда, прихоть или подспудное острое желание, и сам не знает. А может, та самая соломинка, за которую хватаются, когда не за что схватиться.

Из дневника Ситникова

Я начинаю опасаться Америки. Что-то меняется в ней на глазах, и начинаешь понимать: все системы в сущности похожи – едва нависает серьезная опасность, перестают вспоминать о том, что питает общество, даже такое, которое наиболее приемлемо для человеческой жизни, включаются механизмы самозащиты, чудовищные жернова, перемалывающие всякого, кто попадется, правого и виноватого.

На других континентах нас судят куда более суровым судом, нежели остальных, но мы сами подняли такую планку и должны ей соответствовать. Мы все более одиноки в мире. Мы в глазах мира уже не те, какими были еще два десятилетия назад. Сегодня мы жестко говорим миру: кто не с нами, тот против нас. Политика крайностей. Мы заставляем одних безоговорочно подчиниться и вызываем злобу по отношению к нам у других. Европа охладевает к нам. Восток отторгает нас как инородное тело.

Мы становимся более равнодушными и жестокими, нам разрешено нарушать традиции и принципы, которые мы исповедовали, которым с воодушевлением следовали и поклонялись. Мы лжем и не краснеем, мы приносим в жертву слишком многое, чтобы оставаться прежней альтруистической Америкой.

Да, нас вынуждают к этому. Но будет ли это обстоятельство принято во внимание спустя какое-то время и хватит ли сил и желания оставаться прежними, наивно верящими в добро и справедливость, в то, что именно мы показываем в этом пример?

Бенджамин Франклин исчерпывающе точен: «Тот, кто готов поступиться вечной свободой во имя сиюминутной безопасности, недостоин ни свободы, ни безопасности».

Но какой выход? Я понимаю: лидерство Америки необходимо – не столько даже нам, сколько остальным, иначе полный хаос. Куда страшнее будет для человечества, если Америка добровольно или вынужденно отдаст судьбу мира в чужие руки. Руки бесчувственные, безжалостные, обагренные кровью.

Я же меж двух берегов, от одного отплыл, к другому не приплыл, и повернуть назад нет сил…

Петр Абрамович уведомлен: такого-то мартобря Костя появится. В «Шереметьево» встречать ни в коем случае, пусть дома в Трехпрудном сидит и ждет. Связывается Костя с водителем, который его в прошлый, августовский, приезд возил, он и встретит в аэропорту.

Конец зимы Косте в Москве никогда не нравился: на проезжей части грязная, утрамбованная шинами жидкая снежная каша, соль впитавшая, которой дороги посыпают, тротуары в такой же кашице, с кое-где опасно замаскированной под грязь наледью. Сколько здесь не был зимой, больше десяти лет, а ничего вроде не изменилось, может, тротуары чище стали, и то, наверное, только в самом центре, на Тверской.

Петр Абрамович на шею бросается в ажитации:

– Ой, кого я вижу! Костик, дорогой мой человечек! Снова решил старика навестить, молодец!

Одет Петя по-праздничному, он и раньше в затрапезе не ходил, но сейчас выглядит особенно: брюки темные со свежеотглаженной стрелкой – обрезаться можно, голубая рубашка, пиджак светло-кофейный и платок шейный в горошек. С ума сойти. Со своими не сильно поредевшими сединами ни дать ни взять модный режиссер или актер. Ведет в гостиную, краем глаза успевает заметить Костя, как преобразилась квартира Петина: никаких выгоревших обоев с рисунками, стены в нежно-салатовой краске, большая люстра, совсем другая мебель, паркет свежим лаком сверкает.

Хозяин торопится поделиться:

– Видишь, шикарно живу! Ремонт сделал, диваны и шкафы старые выбросил. Не хуже, чем в вашей Америке, правда?!

Сияет Петр Абрамович, радушие источает, без умолку рассказывает о своей жизни, наладившейся благодаря Костиному подарку (подчеркивает сие обстоятельство), а тому вдруг кажется: изменился старик, суетливости в нем вроде меньше, особого рода солидность появилась, уверенность, даже, может, чересчур, нарочито демонстрирует: мы теперь сами с усами, живем не хуже других.

– Надолго сюда, по каким делам? – интересуется Петр Абрамович, раскладывая по тарелкам еду, купленную, не преминул отметить, в отреставрированном и дорогущем Елисеевском.

– Сам не знаю. Роман заканчиваю, последние две главы остались, о России речь идет, хочу впечатления освежить.

Вроде бы правду говорит: действительно, две главы осталось, но разве этим цель приезда исчерпывается… Не объяснишь, что невмоготу на одном месте сидеть, что куда-то гонит несбывшееся, незавершенное, несостоявшееся, и становится он перекати-поле, ветрам и неясным побуждениям доступный. Не объяснишь это старику, внезапно вкус к сытой жизни ощутившему, не поймет.

– Освежай, Костик, у нас жизнь веселая. Одних ночных впечатлений на три романа хватит. Однако будь осторожен: посольство ваше всех американцев в Москве предупреждает, чтобы бдительными были и скопления людей избегали – по телевизору говорили. Теракты вроде готовятся. Врут власти, а может, намеренно пугают, кто их разберет. Я ко всему уже привык, а тебе повнимательнее быть надо. Не афишируй свое американство, понял?

После обеда с возлиянием укладывается Костя часок-другой покемарить. Перед сном решает позвонить Лере и Генриху. Остальные звонки – потом, можно и завтра, да и немного номеров московских в его записной книжке, пальцев одной руки хватит пересчитать, но римским знакомым – безотлагательно. Почему, не может себе объяснить, однако импульс именно таков – сейчас. Тянется рука к трубке и замирает: они ему, наверное, больше нужны, чем он им. И вправду, чем Костя заинтересовать может альбиноса, судя по всему, около самой верхней ступеньки власти трущегося, и его знающую, по ее словам, всех и вся, вхожую в любые дома жену? Богатством своим, которое по здешним меркам не столь уж значительное, тем, что в Америке обретается? Лет десять-пятнадцать назад мог бы еще как заинтересовать их и таких, как они, но не сегодня, когда денег у них, похоже, навалом, когда на страну его смотрят косо, злорадствуют: сунули, идиоты, голову в иракский силок, вот и расхлебывайте. И, однако, решает позвонить: по тону разговора определит: говорят, чтобы отделаться побыстрее, или и впрямь рады слышать.

Домашний номер молчит, автоответчик не срабатывает. День будний, оба на работе, наверное. Звонит по мобильному Лере. Среди шорохов и попискиваний различает ее характерное «алоу», будто слабое эхо в лесу отзывается.

– Здравствуйте, Лерочка, это Константин Ситников. Звоню на сей раз из Москвы. Прилетел сегодня. С прошедшим женским днем!

– Приветики! – Лера, похоже, обрадована. – Где вы остановились? О, совсем близко от нас. Что делаете завтра? Ничего не делаете, понятно. Я сейчас в цейтноте, дайте ваш телефон, я освобожусь и позвоню. Завтра мы встречаемся, лады?

Ну вот, а он, мнительности подверженный, сомневался… Значит, чем-то все же интересен.

Вечером Петр Абрамович и Костя гуляют по Тверской, сияющей, сверкающей, зазывной, ныряют в переулки со светящимися окнами шести-восьмиэтажных домов новой постройки, везде уйма машин, заторы, пахнет бензином, заходят домой переодеться, сменить обувь и отправляются в театр. Петя расстарался и купил билеты в «Сатирикон» на «Ричарда III». Премьерный спектакль, с Костей Райкиным, объявляет, гордясь собой.

В фойе и в зале Костя с интересом разглядывает публику. Почти нет пожилых, то ли разлюбили старики театры, то ли билеты не по карману; пары средних лет и молодые, одеты модно, женщины красивы, ухожены, как было в Москве, так и осталось; невольно сравнивает с «Метрополитен» и «Карнеги», сравнение в пользу москвичей.

Райкин бесподобен, ему даже горб, хромота и «сухая» рука идут. Отвычного от такого театра Костю удивляет все. Декорации, точнее, их отсутствие – вместо дворцовых интерьеров на фоне грязно-белого задника рисованная, каким-то образом открывающаяся дверь, фигуры из картона, перетаскиваемые с места на место, стол в рост человека, на который Райкин запрыгивает с ловкостью циркача, огромная голая железная кровать с панцирным матрацем, такие же огромные музыкальные инструменты, на которых никто не играет… Актеры одеты бог знает во что – шекспировской эпохой и не пахнет. Но не это главное, не это ставит Костю в тупик: во время рассказа горбуна Ричарда, с ужимками описывающего очередное кровавое зверство, зал хохочет. Почему они смеются? Разве смешно то, что злодей без конца обманывает своих легковерных жертв и убивает одного соперника за другим? Может, потому, что убийства как бы не на самом деле, понарошку, условны: расстреливают струями красного вина, забивают подушками, душат газетами, топят в волнах белого шелка. Это же трагифарс, повторяет Костя, чего от него ждать, соответствия реалиям жизни? Но, может, оттого и хохочут вокруг, что видят эти самые реалии, проступающие сквозь струи вина-крови и маску из газет на голове очередного бедняги, прикрученную скотчем. Сочувствует зритель горбуну-убийце, вполне даже восхищается им: как ловко обманывает он легковерных простофиль и «мочит», «мочит», «мочит»… Серийный киллер какой-то. Притом безобразно-обаятельный. И в жизни здешней точно так же – абсолютная норма, когда вокруг обманывают, жульничают, даже убивают, но уже не понарошку. Горбун Ричард – своего рода положительный герой?! Шекспир бы в гробу перевернулся. Таким задуман спектакль. Выходит, зритель не просто так хохочет – игра эта ему подсказана. То-то и ужас…

Домой возвращаются поздно, кружит и тут же подтаивает снежок, ноль градусов, в воздухе тишина и умиротворение. Сверкает, манит, сулит удовольствия Тверская, исчезает горбун-злодей, нет на земле больше зла, никто никого не мучает, не пытает, не убивает. В конце концов, надо жить мелкими радостями, живет же так Петя и не тужит, а ему восемьдесят скоро… И надо как огня бояться ангедонии – вируса безразличия ко всему, что окружает, непременного спутника богатства, когда теряется всякий интерес к любой деятельности, развлечениям, сексу. Впрочем, ему ангедония не грозит – пишет книгу, готов заниматься любовью и день и ночь. С кем только, где та избранница, ради которой… и пр. Вот Джерри Янг, тот самый, кто Yahoo создал и несколько миллиардов заработал: по-прежнему сам моет посуду, выносит мусор, выгуливает пса. Или просто не знает, как такой суммой распорядиться, и предпочитает делать вид, что ее у него нет, или, напротив, сознательно не меняет быт, сохраняя внутренний стержень. А вообще, сколько нужно денег для счастья? Сколько бы ни было, все равно человек не ощутит счастья, ибо сравнивать, сопоставлять будет с благосостоянием других. Реальные же его деньги, даже миллионы, значения при этом не имеют. Простой фокус. И богачи поэтому ничуть не более других довольны жизнью и собой. Но ведь он, Костя Ситников, честное слово, не завидует более богатым, не сравнивает себя с ними. Тогда почему план его жизни обозначен слабым, прерывистым пунктиром, а не твердой, жирной линией, почему он плывет без руля и без ветрил куда и как придется? Кто ответит, кроме него самого, а ответа нет и нет…

Из дневника Ситникова

День, который словно в пропасть канет,

В нас восстанет вновь из забытья.

Нас любое время заарканит, —

Ибо жаждем бытия…

Счастье наше не зависит от политики, от того, какой строй правит нами, сколько отпускает свободы, независимости. Спору нет, в условиях несвободы о счастье трудно говорить. Если тебя завтра посадить могут, какое уж тут счастье… И в то же время можно, да, можно быть свободным в несвободной стране и быть рабом в стране свободы. Человек не весь, не целиком принадлежит Системе, даже в самые страшные периоды не в состоянии Система вытравить в нем человеческое. И в тридцать седьмом влюблялись, ревновали, рожали детей, ходили в театры и на футбол, устраивали вечеринки, пели, танцевали… Изредка попадаются фотографии тех годов: радостные, веселые лица, в глазах – оптимизм. Неужто ничего не знали, не ведали? Но, может, страх подавлялся жаждой жизни?

…А еще вдруг вспомнил Оруэлла. Мне всегда казалось – промыть мозги обществу можно только в условиях диктатуры. Но что-то не до конца понятное, оформившееся, подобно куску сырой глины, до которой не добрались руки скульптора, заставляет усомниться в выводе. Неотступно дятлом тукает в висок знобкий вопрос: а может ли такая «промывка» иметь место в свободном (как его считают) обществе? И наплывом, как в кино, – видения одно чудней другого: человек боится высказать свое мнение, дабы не подвергнуться остракизму или, чего более, не быть уволенным со службы; приучают его держать язык за зубами, иначе те, кто диктует новые правила поведения в обществе, рассердятся; привычная толерантность превращается в покорность, в терпимость к понуждению молчать или врать в угоду тем самым, диктующим новые правила, воля и внутренний протест парализуются утробным страхом… Да, человек не принадлежит до конца Системе, но слишком многое зависит от нее.

Не дай бог дожить до такого в Америке!..

…Дома на автоответчике (расстарался Петр Абрамович, приобрел новый аппарат с прибамбасами) насмешливый Лерин голос: «Приветики! Куда же вы подевались, дорогой гость? Аль первопрестольная так очаровала, что с ходу во все тяжкие пустились? Короче говоря, завтра мы ждем вас у себя. Записывайте адрес…»

Утром Петр Абрамович отправляется на лекцию в свой университет, коих развелось как собак нерезаных, по его выражению, а Костя, с трудом привыкающий к разнице во времени, готовит себе завтрак, моется, бреется, и все неспешно, размеренно, с редкостно приятным ощущением, что никуда спешить не надо. Звонит Вере Сергеевне, та ахает от неожиданности, приглашает в гости и, словно памятуя прежнюю встречу, оговаривает условия: дочек и настырного зятя не будет, посидят вдвоем, повспоминают Николая Ивановича и то, что связывало в той жизни. Он обещает непременно заехать. Ни о чем другом Верочка не заговаривает – чувство такта не изменяет. Оставив ей в прошлый приезд деньги, Костя сейчас не хотел бы вновь услышать поток благодарностей, как тогда: буквально на следующий день Верочка позвонила и расплакалась в трубку от захлестнувших эмоций, дочки, те по очереди говорили слова, от которых не по себе становилось, – господи, да не нужно за это благодарить, это же столь понятно и естественно в его положении, он же не собака на сене.

Еще несколько ни к чему не обязывающих звонков знакомым, когда-то пересекался с ними в кино, но крайне редко звонил эти годы. У кого-то изменился телефон, кто-то умер, двое откликнувшихся вспоминают Костю, коротко, дежурно расспрашивают о жизни в американском далеке (понятно, о своих миллионах он умалчивает – зачем людей дразнить, и вообще…) и, как водится в России, начинают подробно и нудно живописать свою жизнь, упирая на безденежье, отсутствие воздуха свободы, которым чуток подышали, и баста, болезни, засилье в кино молодой шпаны, ненужности тех жанров, которыми занимались в былые времена, и так далее.

В половине пятого заскакивает Петя, переодевается и снова убегает – на какую-то встречу преподавателей, куда приглашен. По своему обыкновению, не отказывается ни от чего, ни от одного заседания, ни от одной вечеринки, полусветской тусовки: раз зовут, значит, кому-то пока еще нужен. Правда, зовут крайне редко – жалуется, для пущего эффекта полувсхлипывая, и кривит рот в гримасе деланной обиды. Костя рад, что Петя занят вечером: брать его с собой к Лере не решается, одного оставлять не хочется, а так все само собой устраивается.

Он выходит из дома в Трехпрудном загодя, идет к Пушкинской площади и, привлеченный выкриками в микрофон, неожиданно для себя оказывается в митингующей толпе неподалеку от «Макдоналдса». Для него уличные митинги уже в диковину, останавливается послушать – время еще есть, а на предупреждение посольства избегать толкучек ему начхать.

Речи толкают с грузовика с российскими флагами и траурными лентами. По поводу чего траур? – недоумевает Костя и сам же отвечает спустя минуту-другую – символ того, что будет со страной при Путине. Догадаться помогают плакаты в толпе: «За Россию без Путина», «14 марта оставь свой голос при себе», «Второй срок Путину – второй срок войне» и в том же духе. В воздух шарики запускаются с изображением сердечек и с призывами немедленно освободить Ходорковского и еще двоих, чьи имена Косте мало что говорят. Тут же бесплатно наливают водку в граненые стаканчики и дают зажевать черным хлебом. Выстраивается очередь. Другая очередь, куда жиже, у стола, где что-то подписывают. Костя проталкивается. Ага, ставят подписи под призывом ввести временную администрацию ООН в Чечне. Интересно, кто это здесь разрешит…

То тут, то там мелькают крепкие ребята в белых майках поверх курток. У них свои плакаты. На одном текст в поддержку президента и наручники, надо полагать, для тех, кто выступает против. Быть драке, предполагает Костя. Но драки нет, хотя неподалеку стоят два желтых автобуса с зашторенными окнами, возле которых покуривают несколько милицейских офицеров. Омоновцы в автобусах, наверное.

Одного из выступающих с грузовика, с короткой бородкой наподобие эспаньолки, Костя знает, изредка мелькает его худое выразительное лицо по русскому телевидению в Нью-Йорке. Когда-то, до эмиграции, даже встречался с ним, разговаривал по поводу «Мемориала», только-только зачиналось демократическое движение, делали об этом какой-то фильм. Кажется, доктор наук, физик. Он здесь, на митинге, главный. Один из немногих, кто, видно, не изменился и не изменил, живой раритет на фоне тех, кто приспособился, пристроился, рванул в большую политику, сулящую безбедное существование, либо сгинул, пропал, растворился в серых буднях. Как же давно это было!.. Очереди с рассвета у киосков за обличительными «Московскими новостями» и «Огоньком», бурлящие толпы на Манежной площади, той, прежней, не перестроенной, без дурацких куполов (мог ли представить Костя, что совсем скоро, воскресным вечером, когда закончатся выборы президента, вдруг запылает Манеж, взовьется пламя у стен Кремля, рухнувшая кровля погребет под собой пожарных, один из символов Москвы перестанет существовать, выгорев дотла, и зловещий отсвет предзнаменования-предостережения ляжет на все, что связано у страны с этим днем), шествия-половодья по Тверской с флагами, транспарантами, митинги, сходки, собрания, куда люди ходят, как на работу, новые народные витии, клокочущие страсти словесных баталий, усиленные мегафонами и микрофонами, бьющие через край эмоции, будоражащие, наполняющие грудь томительным восторгом слова-заклинания, демократы, предающие анафеме коммунистов, коммунисты, платящие тем же, вышвыриваемый отовсюду будущий великий думский демагог, а покамест никем всерьез не принимаемый (однажды его, одетого в темно-серое, не имеющее сноса пальто из английского моля – своего рода тогдашнюю униформу начальствующих и предмет вожделения прочих мелких сошек, – гнали мимо Кости пинками с коммунистического митинга у гостиницы «Москва»), надежды, устремления…

Казалось, мир совсем скоро станет другим, наполненным смыслом, светом, справедливостью, возможностью открыто говорить, писать, жить, казалось, вот-вот очнувшаяся, реанимированная страна заживет по-иному, отрешившись от вековечного страха и сковывающих догм… А дальше – заговор межеумков, отрешение от власти, трясующиеся руки, «Лебединое озеро», спасение Белого дома, герой нации с низким пропитым голосом на бронетранспортере, все замечательно, вперед к окончательной победе… а кругом незаметно нарастает хаос разброда, развала, разрушения, маячит призрак бедствия, крови… И скорый Костин отъезд, и невероятная горечь и сожаление, как у многих свихнувшихся в ту пору, одуревших от угара свободы, – как бросить то, ради чего был на Пресне в те отчаянно-неповторимые августовские день и ночь… Как же страна будет без меня, а я – без нее?! И почему отдавать кому-то на разграбление плоды той самой победы?

И только в эмиграции, отгорев и остыв, озаботившись сугубо прозаическим: как заработать деньги, чтобы не подохнуть, он понял – да не было никакой победы в тот август, и никто ничего потом не грабил, ибо грабить было нечего. Не ради призрачной свободы строили баррикады, а вовсе ради другого, сами того не ведая. Ведал кто-то другой, стоящий над толпой. И пусть строившие баррикады считали в эйфории, наполняясь величием момента, что на их глазах, с их участием менялась Система, уходил в прошлое преступный строй. Да, так было, но было и другое, разрушившее надежды: быстротечная схватка за власть, следовательно, за право иметь, владеть, распоряжаться, лозунги помогали окрепнуть духом молодым голодным волкам, ощерившим клыки в борьбе со старыми матерыми волчарами, не желавшими отдавать свое. Грызлись за право дележки. И волчары не выдержали, ушли из леса. А через десяток лет новые голодные волки вытеснили из леса заматеревших за отпущенный им срок. Так все просто – и недоступно пониманию было тогда. И в эту минуту, при виде жалкой горстки митингующих, мечтающих о России без Путина, о беспутной России, вновь возникли сожаление и горечь, но уже по поводу этих самых людей, ничего за душой не имеющих, кроме прекраснодушия, пытающихся забыть, как страшный сон, того, против которого митингуют, а он есть и будет, и страна совсем другая, похоронившая иллюзии (большинство с радостью – и с ненавистью к тем, кто дурманил несбыточными посулами, – в этом все дело!), с вновь вселившимся в души страхом, словно и не было тех немногих лет, когда дышалось и жилось с наивной верой, что все можно изменить, когда ходили на площади – символы силы тогда и признаки бессилия сегодня.

Русский человек от выдумавших слова приволье и раздолье происходит, не существующие ни на каком другом языке. Поди поспорь с князем Одоевским. Приволье и раздолье – призраки свободы, вековечная неосуществленная мечта. Мечтой и останется, мысленно произносит Костя, продирается сквозь толпу, направляется к продавцам цветов, где покупает букет умопомрачительно пахнущих чайных роз, затем в Елисеевский гастроном за французским шампанским и швейцарским черным шоколадом – и вниз, к Страстному бульвару и Трубной площади.

В прошлый свой августовский приезд он проходил места эти обочь, как бы по касательной, торопясь к милым сердцу и согревающим душу Чистокам, сейчас же, судя по адресу, попадает в самую сердцевину напрочь перестроенного района: Лера и Генрих близ Трубной улицы живут, идущей параллельно Цветному бульвару. Это он себя проверяет, не забыл ли город, в котором родился.

Ничто Костю не изменит с точки зрения пунктуальности – приходит на улицу за десять минут до означенного срока. Решает пройтись по Трубной до Самотеки и обратно. Господи, куда подевались невзрачные, неприбранные, с облезшей штукатуркой домишки, гнилые дворики с сохнущим бельем на веревках и грубо сколоченными столами доминошников, где пили пиво из бочек и мочились под деревьями, где вольно росли одуванчики, репей и подорожник, скамейки в летнем тополином пухе, вся эта нетронутая десятилетиями нутряная Москва?.. Все сметено могучим ураганом, на месте домишек, двориков и деревьев выросли красавцы таун-хаусы, выкрашенные в бежевое, розовое, салатовое. Магазины продовольственные и антикварные, банк, гостиница, школа, японское кафе, ресторан «Йорк», припаркованные машины-иномарки – замечательно выглядит Трубная. Лишь в одном доме, трехэтажном, окна заколочены фанерой: не дошли, видать, руки до него. Но вокруг сугробы снега черного, не стаявшего, мокрядь под ногами, лишь кусочки тротуара чистые, словно вырванные из общей картины мартовского непогодья. В одном из таун-хаусов неподалеку и живут пригласившие Костю. Восемь с минутами, можно войти. Охрана, два крутоплечих лба, интересуются, к кому он идет. Смешно, но Костя не знает фамилию Генриха, визитками они не обменивались, на бумажке с телефонами стояли только имена, Костя так и записал в книжку под именами.

– Генрих и Лера, квартира номер восемь, позвоните, они ждут.

Записывают его фамилию в тетрадку, как в Нью-Йорке в домах с секьюрити, звонят, удостоверяются, что господин Ситников действительно приглашен в гости, и разрешают пройти внутрь. Холл с зеркальными стенами и мозаичным полом, лифт изнутри отделан бархатом бордового колера. Мгновенный бесшумный подъем на четвертый этаж. Выходит, в доме на этаже по две квартиры. В дверях встречает Лера, загорелая, будто только что с курорта, веселая, по-свойски целует Костю и вводит в прихожую, если таковой можно назвать, наверное, двенадцатиметровую комнату в темно-вишневых панелях. Благодарит за цветы и приглашает в гостиную, показавшуюся немыслимых размеров, освещенную огромной хрустальной люстрой, какую привычнее видеть в театрах.

Лера берет Костю за руку, будто сам он может заблудиться в этих хоромах, и подводит к инкрустированному бронзой журнальному столику, за которым сидит такая же загорелая женщина чуть постарше Леры, на вид лет сорока пяти.

– Знакомьтесь, это моя сестричка, мы очень дружим. Помните, Костя, я рассказывала о ней в Риме? Теперь можете видеть воочию во всех ее прелестях, – и заливчато хохочет.

Сидящая за столиком протягивает Косте руку:

– Аля.

Жгучая брюнетка, гладкие, завивающиеся книзу волосы, фиалковые, чуть навыкате, со смешинкой глаза, высокая грудь рельефно подчеркивается бирюзового цвета кашемировой кофтой. Опасная красота, о нее ожечься можно. Клин клином вышибают, думает Костя, перед ним прямая противоположность Лизы, абсолютно во всем. Может, специально послана ему, чтобы скорее забыл пичугу? Чем-то неуловимо Аля напоминает Наташу – один тип женщин зноя, по его определению.

– Что пить будем? – интересуется хозяйка. – Лично я коньячок.

Аля выбирает шампанское, Костя – виски со льдом. Лера колдует у столика с напитками, предлагает пересесть на диван, Аля встает, и Костя не может отвести взгляд от ее фигуры. Она повыше сестры, покрупнее, все в ней соразмерно, гармонично; когда садится на диван, в меру короткая юбка открывает красивые лодыжки и круглые аппетитные колени. От Леры не ускользает Костин взгляд, она незаметно поднимает брови: ну, что я говорила…

– Итак, господа, выпьем за встречу и за знакомство. Надеюсь, Генрих не слишком опоздает к ужину, не то мы надеремся. Алечка, ты извинишь нас, но мы тебя оставим одну – хочу гостю показать квартиру. Ему наверняка будет интересно.

По сравнению с тем, что видит Костя, путешествуя по анфиладе комнат, поднимаясь по лестнице на второй этаж, его нью-йоркское жилище выглядит лачугой. Конечно, он в состоянии (ловит себя на игре слов: в состоянии, имея состояние…) купить куда более дорогую квартиру, и не на Даунинг стрит, а на Парк авеню, отгрохать домину на Стейтен-Айленде или в Нью-Джерси с лифтом, идущим с первого на третий этаж, только зачем? Не находит в этом ни малейшего смысла. Интересно, сколько стоит жилье, которое он сейчас осматривает? Словно уловив его вопрос, Лера сама выкладывает:

– Такая элитная квартира стоит более двух миллионов, понятно, не рублей. Кое-какие деньги у нас были, остальное одолжили. И никаких ваших мортгиджей.

– Моя квартира много скромнее вашей. Но я один живу и не делаю из этого культа.

– Мы тоже не делаем. Поймите, Костя, все мы так долго жили в нищете или пользовались казенным, нам не принадлежавшим, что при первой возможности заиметь свое ринулись строить, твердо зная – это уже не отнимут. Поскольку отнимать придется у очень многих. К тому же у нас девицы-погодки растут, студентки, часто моя мама гостит, друзья живут, нам площади много надобно, – точно оправдываясь.

– Я про культ просто так сказал, не принимайте всерьез, – хочет сгладить неловкость.

– Я и не принимаю.

Они возвращаются в гостиную, где Аля курит и смотрит телевизор. Еще выпивают, Лера начинает рассказывать, как славно отдохнули они с Алей в Бразилии, купались, загорали, одни, без мужиков, благодать. Аля изредка вставляет реплики, но видно – заглавную роль в их отношениях играет Лера. Попутно Косте сообщается, что их матери – родные сестры. У Али свой бизнес, туристическая фирма, известная в Москве, вот они и пользуются возможностью путешествовать. Генрих редко ездит, безумно занят, опять же выборы в это воскресенье, на него многое легло. Леру отпускает одну охотно, не ворчит и не перечит, золотой муж, Аля же у нас девушка свободная, ей кататься никто и ничто не мешает, тем паче возит группы.

– А как же бойфренд, неужели спокойно реагирует на частые отлучки, не ревнует? – Костя в упор глядит на Алю. Виски делает свое дело.

– А нету никакого бойфренда, – выдерживает взгляд Аля. – Выгнала. Он решил, что у меня контора Кука, можно мной пользоваться. Терпеть не могу мужиков-прихлебаев… А вы-то чем в вашей Америке занимаетесь? – по-простому, без всяких антимоний.

– А ничем не занимаюсь. Жизнь прожигаю, – Косте охота ваньку повалять. А и впрямь, чем он занимается…

– Ладно, не выдумывайте. С виду вы солидный, положительный, Лера говорит, богатый. Наверное, бизнес свой имеете.

– Внешность обманчива, Алечка. На самом деле я прощелыга, пьяница и бабник. Деньги, впрочем, имеются. Вот и резвлюсь.

– Не хотите рассказывать, не надо. Лерка, ну где твой муж? Я есть хочу.

– Сейчас позвоню… – набирает номер по мобильнику. – Мой дорогой, компания в сборе, а… Сам вызывает? Извини, все, садимся без тебя. Ох, эта служба… Все, господа, Генриха не ждем.

Они переходят в помещение, примыкающее к кухне, устраиваются у овального, напоминающего барную стойку, стола на высоких кожаных стульях с вертящимися сиденьями, Лера начинает метать из холодильника на стол закуски, объявив, что на горячее будет запеченная в сметане форель. Выпивают еще, Аля обильно мажет маслом хлеб, кладет густой слой паюсной икры, передает Косте (давненько не пробовал он паюсную икру, последний раз в знаменитом ресторане Петросяна в Манхэттене, стоила чудовищно дорого, ужинал там с Наташей), делает такой же бутерброд себе.

– Ну, Костя, расскажите нам о вашей замечательной Америке, в фиалковых глазах искорки-смешинки.

Звучит нарочито, с уничижительным оттенком. Он, верный себе, мигом щетинится, хотя и растягивает губы в улыбке.

– Ну, что сказать вам… Потихоньку загнивает Америка, но больно запах гниения приятный.

– Я бы у вас не смогла жить, – смешинки куда-то деваются, взгляд Али демонстрирует степень отчуждения. Другого ответа она, похоже, и не ожидала.

– Это почему же?

– Кто-то там из умных сказал, не помню: «Счастье определяется, в первую очередь, наличием свободного времени».

– Маркс сказал, – уточняет Лера, внимательно разговор слушающая.

– Ох и умная ты у нас, Лерка, все знаешь. Так вот, в вашей, Костя, Америке свободного времени ни у кого нет. Вкалывают все до умопомрачения, расслабиться, как мы в России, не могут. Не потому, что не хотят, а просто возможности не имеют. Отсюда депрессии, полстраны на таблетках сидит.

– Откуда сведения, позвольте полюбопытствовать?

– Общалась с нашими иммигрантами, кое-что сама наблюдала. Я дважды была в Штатах, правда, на Западном побережье, до Нью-Йорка не доехала. Разницы, думаю, нет.

Вовсе Костя не собирается защищать то, что в его защите вовсе не нуждается, к тому же и сам в другой ситуации нашел бы десяток аргументов не в пользу страны, в которой живет, однако основывалось бы это на пережитом, перечувствованном, осмысленном, а не на отрицании ради отрицания, априори, без знания, повода и веской причины, просто потому, что чужое, а следовательно, непонятное, враждебное, чему не хочется завидовать, но зависть сильнее доводов рассудка, хотя никто никогда в этом не признается. Не раз уже сталкивался Костя с таким подходом, и в прошлый свой приезд в Москву, и особенно в разговорах с приезжими из России. Можно, конечно, не придавать значения, тем более это звучит в устах красивой женщины, которая явно на него глаз положила (а он на нее), но знает Костя за собой грех: непременно ввязываться в спор, даже во вред себе. Знает и ничего с собой поделать не может. Натура такая. Вот и сейчас…

– Вы правы, Аля, мы в нашей стране (ударение специально делает на «нашей») – действительно много работаем, наверное, чересчур много. Зарабатываем деньги потом и кровью, в отличие, извините, от России, где все на воровстве и взятках построено. Разве не так? А счастье, Алечка… Оно все-таки не от свободного времени зависит, тут старик Маркс загнул, от многого другого зависит, да и что такое счастье – эфемерная материя, нечто быстролетное, кажущееся, поди измерь.

– У нас тоже не все взятки берут, – неуклюже начинает оправдываться. – И мы работать умеем не хуже американцев. Но мы – шире, раскрепощеннее, у нас меньше условностей. Гнета у нас меньше, давиловки, а в итоге – страха.

– Это здесь-то гнета меньше и страха?! Если в Америке я законы не нарушаю и налоги плачу сполна, могу ни о чем не беспокоиться. У вас же зависит от того, как сверху посмотрят, мило или косо. В России, мне кажется, никто сам себе не принадлежит. Откуда у вас раскрепощенный человек мог появиться? С Луны, что ли, свалился? С каждым из вас что угодно сотворить могут, человека как личности попросту нет, ее в грош не ставят, и вот здесь-то и проявляется страх настоящий… Почему так уверенно говорю? Вы, Аля, у иммигрантов черпаете сведения об Америке, я – из встреч здесь, в Москве, из разговоров с приезжающими или попросту бегущими от вас. Читаю много о России. Источники надежные, о многом говорят. Да и как взяться иному? Те, кто мозги пудрили в перестройку, вовсе не демократы. Просто хотели жить не как раньше, не как все. Хотели что-то иметь. Желательно побольше. Как Макиавелли говорил? За любой политической идеей стоит заурядный интерес к вещам. Наиболее расторопным, циничным даровали сверху кое-какие привилегии: делайте, ребята, что хотите, но не зарывайтесь, а главное, не мешайте нам, верхам, делать то же самое, только на другом уровне…

Выпаливает Костя и сам себя за кончик языка мысленно хватает: однако разошелся, выпивка дает о себе знать. С чего это тянет его обсуждать то, что никак с ситуацией не вяжется? С глузду съехал. Две привлекательные женщины перед ним, на кой ляд эта политика, сравнения, кому живется лучше. Да тому, у кого денег больше, вот и весь сказ. Задела его Аля, вот и полез в бутылку. Надобно обратный ход давать, а то дамы нахохлились, губки поджали. Не ожидали от него такого напора.

– Хватит об этом. Мы же не на митинге. Извините мою горячность. Есть тост. Я хочу выпить за национальное достояние России – за ее женщин. То есть за вас и в вашем лице за всех русских красавиц. Вы не поверите, как мало таких женщин в Нью-Йорке. Не на ком глаз остановить. Казалось бы, со всего света съехались, а глядеть не на что. И одеты черт знает как. Но русские и в Нью-Йорке заметны, выделяются. За вас, милые мои, и еще раз простите, если наговорил тут всякой ерунды.

Оттепливается взгляд Али, и Лера снова улыбается. Кажется, он частично прощен. Надо кончать пить, иначе опять прорвет, он себя знает.

– А вы, оказывается, агрессивный, нетерпимый. Где же хваленая американская толерантность? – в устах Леры звучит не слишком осудительно.

– Это, дорогая моя, не агрессия, а темперамент, – вставляет Аля. – Я сама виновата: завела гостя. Мне такие мужики по нутру. Чувствуется сила.

Похоже, не просто дань вежливости, а заявка на нечто большее, начинает казаться Косте.

В половине одиннадцатого Аля неожиданно откланивается. Костя берется ее проводить. Лера не только не возражает, но, кажется, рада, обходится без приличествующих моменту фраз: «Посидели бы еще немного, дождались бы Генриха…» А тот и в самом деле завяз на службе. Интересно, кого Лера имела в виду под «сам вызывает» в телефонном разговоре с мужем? Неужто…

– Вас подвезти? – спрашивает Аля, открывая дверцу «Ауди», запаркованной у дома на стоянке.

– Я рядом живу, в Трехпрудном. Но если вы столь любезны, не откажусь. А вы где обитаете?

– В Давыдкове. Ехать по Кутузовскому. Москву еще помните? Правительственная трасса. Утром пробки жуткие, когда «сам» едет с дачи.

– Я бы хотел побывать у вас в гостях. Наверное, такие же хоромы, как у сестры?

– Господь с вами, я не настолько богата, и у меня нет такого мужа. Скромная трехкомнатная квартира, живу сейчас одна, у сына свое жилье, а дружка своего выгнала, – зачем-то вновь напоминает. – Если хотите, поехали сейчас, – произносит буднично, как о простом, не требующем долгих раздумий и обсуждений деле, а у Кости аж сердце замирает. Еще бы он не хотел!..

Через полчаса входят в Алино парадное. Костя запоминает: Славянский бульвар, 11, корпус 1. Дом этот и стоящие по соседству знакомы Косте по прежней жизни – проезжал их с Полиной по пути к универмагу «Минск», где изредка покупал что-то. Когда-то смотрелись неплохо: многоэтажные, кругом зелень, простор, да и до центра относительно недалеко. Сейчас более чем скромно выглядят в тени безумно дорогих жилищ для избранных, особняков и модерных высоток, типа той, что возле Чапаевского парка на Соколе, второго такого небоскреба, Костя читал, в Европе нет; и все отгрохано в последние годы, те, которые Костя вдали от Москвы проводит.

Квартира у Али ухоженная, мебель белая кожаная, по виду новая, но все сплюснутое, малометражное, особенно кухня. Раз здесь живет и не переезжает в престижные дома, значит, и впрямь среднего достатка, до сестры не дотянуться.

Аля уходит в спальню переодеться, возвращается в коротком розовом шелковом халате, включает на кухне электрический чайник, ставит на узкий, соразмерный кухне, стол коньячные рюмки, чайные сервизные чашки, нежными цветами разрисованные, сладости, орешки, садится нога на ногу, кимоно задирается, являя во всем бесстыдном великолепии загорелое тело матерой женщины.

– Вот так я живу. Нравится?

Из дневника Ситникова

Эмоции в России более острые, небоязненно открытые. Американский образ жизни, при всей внешней активности, напористости, энергичности, в целом эмоционально невыразителен. Зачастую эмоции просто опасны. Оттого многие внутри себя завидуют взрывоопасной несдержанности тех же итальянцев или нас, русских. Впрочем, живя в Штатах, и мы становимся иными, подлаживаясь под общий строй.

Может, поэтому некоторые американцы, особенно молодые, в восторге от Москвы? Я встречал таких. Затушевывают то, что может отвращать, что не приемлет человек, взращенный в свободном обществе, и смело, с восторгом узнавания идут навстречу вольнице, где отсутствуют моральные табу, никого не надо стесняться, где можно напиться до скотского состояния и быть понятым и даже одобренным, где секс с коллегами по работе только приветствуется, где на местных тусовках можно оторваться по полной программе, где жизнь веселая, кипящая, наполненная эмоциями. Как сказал знакомый моей дочери (Дина передавала), посланный в Москву по бизнесу: «Тут приятно оскотиниваться…» Точнее не скажешь.

Это что касается жизни. А отношение к смерти? Пожилые американцы боятся слишком погружаться в мир горестных эмоций, избегают задумываться о смерти, не пытаются примириться с неизбежностью. Предмет слишком неприятный, поэтому лучше оттолкнуть его от себя, наводя туман эвфемизма (американцы не умирают— они «уходят»). В России похороны – ритуал сколь печальный, столь и возвышенный; в Америке погребальный зал напоминает офис, поминальная церемония идет шепотом, чтобы о ней никто не узнал, и даже близкие покойника почти не плачут – я, во всяком случае, сделал такой вывод из, правда, нечастого присутствия на американских похоронах.

Извечная погоня за успехом не стыкуется с кончиной человека, как бы отторгает сам этот непреложный факт, показывающий иллюзорность жизни человеческой; печальная работа души не приветствуется, ибо все высшие ценности связаны с пульсом жизни, силой в движении, стоит ли поэтому размышлять над тем, что лежит за пределами жизненного пространства. И нет нужды попытаться задуматься в предощущении смерти: а так ли я жил, к тому ли стремился…

К десяти Аля, проглотив пустой кофе, уезжает на работу, Костя остается один. Валяется в разметанной теплой постели, лень вставать делать себе завтрак. Хорошо, успел ближе к ночи позвонить Петру Абрамовичу, сообщил, что не приедет ночевать, выслушал легкие упреки, скорее для проформы. «Начинаешь светскую жизнь. Молодец. Но про старика Верховского не забывай. Мне без тебя скучно…»Пили «Хенесси», сильно захмелевший Костя что-то рассказывал Але в промежутках между сумасшедшим, нежданным-негаданным сексом, вспомнить бы что… Говорил, кажется, о том, что заканчивает роман, нужны московские впечатления, вот он и приехал, а если по правде, осточертела Америка, не потому, что плоха, отнюдь, он обожает Нью-Йорк, но пусто ему там: жены нет, работа не нужна, ради чего жить… В Москву приехал спасаться? Напрасно. У нас ты вряд ли покой души обретешь желаемый, скорее наоборот, остужала его Аля, у нас нынче куда жестче, круче, чем у вас. И наверное, гаже. Хотя многие довольны, бабки делают, тусуются, в свое удовольствие живут, как они его понимают. Погоди, Аля, если так думаешь, какого рожна Америку поливала? Вовсе я не поливала, но ведь и правда, что живете там как угорелые. У нас же свои порядки, человеку русскому что надобно: заработать любым способом и оттянуться по полной программе… Возможностей уйма. Ты от нашей жизни отвык, непросто тебе будет. На сколько ты, кстати? Не знаю, закончу писать, договорюсь с каким-нибудь издательством и уеду, а может, останусь, если москвичка приглянется. Хм, обязательно приглянется, не зря же ты тост предлагал за национальное достояние… О чем роман твой? Об одном человеке, которому сильно повезло однажды и не знает он, как со своим везением справиться. О себе, что ли? И о себе тоже. Писатель ведь всегда пишет о том, кого лучше всего знает, следовательно, о себе. А ты себя знаешь? – спрашивает Аля. В определенной степени. А что не знаю, додумываю, представляю, играю, как в пьесе. Странный ты тип. Неприкаянный, по-моему, жутко одинокий. Но ты мне нравишься… Об этом вроде бы и говорили, а может, не об этом. Единственно твердо помнит: про деньги Костины Аля ни словом, ни намеком. У Леры один раз поинтересовалась, и точка. Что ей там сестрица наговорила, приняла к сведению, и все. Да и Лере ничего толком не известно, откуда, сколько и прочее. Близкая родственница-миллионерша наследство оставила. Интересно, сколько в Москве людей богаче меня? Наверное, сотни, а может, тысячи. Выходит, ничего я из себя особенного не представляю…

О, пусть вернусь к былым своим истокам,

Людей лишь в их текучести познав,

Обыденности чувств не восприняв, —

Один, ничей и как во сне глубоком…

С Генрихом видится он спустя три недели после посещения его квартиры близ Трубной. Аля приглашает сестру на воскресный домашний обед с непременным условием, чтобы вытащила, наконец, мужа – хватит ему политикой заниматься. Выборы прошли, можно и расслабиться. На что Лера возражает: выборы – не самое главное, сейчас-то все самое серьезное и затевается. Что затевается, не уточняет.

Обед на славу удается. Аля с раннего утра у плиты, варганит чудеса кулинарные, жарит, шкварит, запекает, Костю запахи аппетитные будоражат. Оказывается, все умеет, знает, только, по ее словам, готовить приходится редко, не для кого, и вообще…

Лера с Генрихом без опозданий, ровно в четыре приезжают. Альбинос ничуть не изменился, такой же мощный, упругий, по его словам, каждый день по полчаса занимается на тренажерах. А вот взгляд… взгляд другой, не римский – жесткий, недоверчивый, будто везде опасность подстерегает, и донельзя усталый. Даже в домашней обстановке, за коньяком и обильной едой, не расслабляется. На Костины вопросы отрывисто отвечает, словно нехотя, не пускается в рацеи, объяснения – сам, мол, допетри, что имею в виду. По обрывкам некоторых его и Лериных фраз, точнее, по их интонации, догадывается Костя, что время сейчас в их конторе могучей стремное, идет дележка портфелей, некоторых сократили, кого-то в другой ранг перевели, тут в оба глядеть надобно. Лера о муже подобострастно, во множественном числе: у нас, слава богу, все хорошо, мы повышение получили, но волнений много было. Генрих плечами пожимает: зачем об этом, и на забывшуюся на мгновение жену косит хмуро. Костя на свой счет относит: я для альбиноса посторонний, тем более американец, при мне нельзя ничего откровенного про службу его.

Единственно, не прячется Генрих за туманными односложными формулировками, когда про нашумевшую статью Ходорковского заговорили. Лера ее упоминает. Альбинос оживляется. Ты, Константин, слышал про статью? А, даже читал. Ну, и твое мнение? Костя: статья искренняя, хотя отчасти и покаянная, другого ожидать от зэка трудно. В его-то положении… Альбинос головой крутит: кому это покаяние нужно… Ходором пугать уже некого и незачем, все и так по стойке «смирно» стоят. Я о его признании краха либерализма в России. Помнишь наш разговор на вилле? Все ведь признал: и что либералы так называемые пытались игнорировать особенности российские, национальные и исторические, и что бесцеремонно и безжалостно ограбили народ, вклады обесценив, с приватизацией надув, и что бизнес крупный помогал правителям, как он пишет… и пальцами щелкает, помогая себе вспомнить: ошибаться и лгать, кажется, так, и что на интересы России им начхать было с высокой колокольни, на Запад глядели, деньги туда уводили, а как хвост прищемили, тут же о России за-вспоминали, на любые налоги согласились, только чтоб не трогали. Ну, как таким верить, скажи на милость?

– А я думаю, Ходорковский порядочнее всех ваших олигархов, вместе взятых, я о нем много читал и вывод составил. Он в СИЗО добровольно пошел. Мог остаться за кордоном, но отсидку предпочел. Кто-то глупостью назовет: разве здешнему правосудию, беспристрастности можно верить? А я считаю – это поступок. Ты считаешь, он лукавит, лицемерит? Не допускаешь его прозрение? В камере ведь делать особо нечего, о многом задуматься можно, многое переоценить. А что кается, так это понятно…

– А мне не очень понятно, – в разговор вступает Лера. – Я Мишу уважала. Сейчас же слышать о нем не хочу. Если ты политзаключенный, если уверен в своей невиновности, то не юли, не делай обратные ходы, не ищи с властью примирения. А коль заигрывать начинаешь, то никакой ты не стойкий борец.

– Наивная ты, Лерка, просто диву даюсь, – Генрих пожимает плечами. – Да никакой он не борец! Просчитался элементарно. Самомнение подвело. Кое-кто из больших людей клятвенно ему обещал: в кутузку не упрячут. А его взяли и в «Матросскую». Теперь же разжалобить хочет, прощение вымолить. Сделку предложить. Не получится. Здесь не Америка, сделки с прокуратурой исключены. Сидеть лет восемь как минимум. До истечения второго срока президентского, по крайней мере.

– И что же в этом хорошего? Для России? Таких людей в правительство надо, а не на нары, – наступает Костя.

– Эка хватил! В правительство… Может, еще к нам в Кремль?

Выплескивает эмоции альбинос и прежним становится, тревожно-задумчивым, и глаза тускнеют, опять усталостью наливаются.

Вот и середина апреля наступила. В отличие от Нью-Йорка, где весна быстролетна, без запаха и вкуса, здесь накатывает она постепенно, зримо и убедительно: словно все поры у тела земли раскрываются и начинает оно дышать глубоко и жадно, подставляя теплым лучам бока. На солнцепеке паром стаивает последний залежалый черный ноздреватый снег у заборов и в тени строений, по утрам, еще холодным, струится голубой свет, в котором, как в мареве, колеблются дали, за городом, на огородах и дачных участках, тянет дымом костров с сжигаемым мусором и палой листвой.

Эта весна, однако, сумасшедшая какая-то: в двадцатых числах марта температура рекорд побила – двенадцать градусов тепла, и через неделю столько же на термометре холода. И опять снег с ветрами. Но в апреле наладилась весенняя погода.

Живет Костя у Али. Та с утра и до вечера на фирме своей пропадает, он предоставлен сам себе, не отягощенный никакими заботами. Чувствует себя замечательно, радуясь, что такое возможно в городе, который прежде им отторгался. Распорядок устанавливает жесткий: Аля еще донеживается в постели, а он уже на сорокаминутной прогулке, идет своим спортивным шагом мимо разновеликих панельных и кирпичных домов, на удивление чистыми улицами и проулками, обходя собачников, ибо здешние псы кажутся ему злыми и неуправляемыми, не то что в Нью-Йорке, на него уже не пялят глаза, как в первое время, и нет-нет и ловит себя на ощущении, что все окрест, давно, казалось, забытое, ненужное, хлам памяти, на самом деле живуче, отзывается в нем странным, будто из чертовского далека возвращающимся звуком определенной высоты, по которому, как по камертону, настраивается душа, и будто нет больше Гринвич-Вилледжа и Сохо, где он любил гулять ежеутренне, все реже всплывают в памяти образы города, с которым был, казалось, не разлей вода, колеблются, двоятся, заволакиваются бисерной рябью, точно отражение в потревоженной воде. Возвращается, бежит в душ, варит овсянку (не доверяет Але, получается у нее то гуще, то жиже, чем надо), завтракают вместе, Аля – на фирму, Костя – за письменный, то бишь кухонный, стол и пишет до обеда. Потом сон час-полтора, снова прогулка, ближе к вечеру звонит Аля и назначает встречу в городе. Костя ловит на Можайке частника и в условленное время встречает Алю возле очередного ресторана, клуба или казино. Иногда приходит она с сестрой. Зовется это ознакомлением приезжего литератора Ситникова с неведомой ему Москвой кабаков, веселья и тусовок. И так раза два, а то и три в неделю. А по выходным, как правило, к Лере на дачу.

И еще газеты, без которых не мыслит дня прожить. Вроде и читать особо нечего, повторяют друг дружку, анализ осторожный, боязненный какой-то, мыслишки куцые, а – интересно, погружается в чтение, точно ответы хочет найти на мучающее его, но нет ответов и быть не может. Для чего мне все это? – порой обращается к себе, для чего внедряться в эту странную, не вполне понятную, суматошную жизнь: я ведь здесь человек временный. Но каждое утро покупает в киоске ворох изданий и штудирует в свободное от писанины время.

Из дневника Ситникова

Демократия – удел сытых наций. Сначала накормите, а уж потом… Демократия голодных – это бунт. Вот почему демократия не прививается в России.

Потрясен итогами опроса, газеты распубликовали. Миллион шестьсот тысяч, между прочим, опросили по поводу демократического строя, когда он в России установится. И что же? Почти каждый пятый: Россия демократической страной не будет никогда. Почти четверть опрошенных: понадобится на это двадцать лет. Тринадцать процентов: необходимо от двадцати до пятидесяти лет. Так-то вот…

Форма правления государством тесно связана с психологией народа. Де Кюстин писал, что русские от мала до велика опьянены рабством. Что изменилось с тех пор? Общество русское притеснительнее правительства, и в этом все дело.

Иногда мне кажется: какие бы беды ни выпали на долю России, она выстоит. Любое другое государство погибло бы, сгинуло, а ей все нипочем. Хуже вроде бы и некуда, беда кругом, надежд не осталось, ан, выкручивается, выпутывается самым странным образом и движется дальше, не печалясь и не тужа. «И Русь помешалась на том: нельзя ли земного блаженства достигнуть обратным путем…» Непредсказуемая страна. Другой такой в мире нет.

Незадолго до эмиграции моей было, в писательском доме на Герцена впервые Наума Коржавина принимали, бостонского сидельца, ветром перестройки домой занесенного. На неделю-другую. Такие собрания культурная публика в те поры обожала: зал полон, на сцене стул, на котором подслеповатый Коржавин в очках с толстыми стеклами восседает. Записки из зала одна другой чудней. Одна дама, помнится, спрашивает поэта: «В стране сейчас трудное положение, инфляция, продовольствия не хватает… Как вы думаете, каковы наши перспективы?» Нашла кого спрашивать. Коржавин подумал, пожевал губами: «Я, конечно, не экономист, но, полагаю, дуриком выкрутимся…»

Вот именно – дуриком…

Аля не дает засиживаться дома: душа ее жаждет развлечений. И как на все сил хватает… Ведь бизнес ведет, и немаленький.

Рестораны Костю поражают: в считаные годы насытить Москву таким количеством едальных заведений на любой вкус и гастрономический каприз (но и цены взвинтить сумасшедшие, от которых у нью-йоркцев пропал бы аппетит раз и навсегда) – просто невероятно; а вот тусовки, куда попадает благодаря Але и Лере, все чаще тоску навевают. А еще рождают отвращение к демонстрирующим свои возможности с самодовольной плебейской гордостью. Так ведь, Костя, и ты такой же сытый, позволить можешь себе куда больше, чем устроители показухи, состоящей из дней рождений, юбилеев, презентаций (мерзее и пошлее укорененного в русском чужого слова и придумать трудно), приемов, сходок по любому поводу. Но ведь не устраиваю же, в оправдание себе говорит, не вижу в этом надобности. Неловко и стыдно. А им ловко и не стыдно – главное, на виду быть, чтоб тусовка о тебе говорила, обсуждала наряды и драгоценности дам, количество выпитого, кто с кем пришел, какие новые романы завязались, а еще лучше, чтоб скандальчик имел место, побили кого-нибудь или шампанским облили, тогда на неделю ты герой светской хроники, фотки твои в разных изданиях появятся. Большего и желать нельзя. Диву дается Костя, сколько народу живет ночной жизнью, с наслаждением аромат ее вдыхает в клубах, казино и прочих злачных местах, не озабочено ранним вставанием на работу в трезвом уме и ясной памяти; Нью-Йорку в этом отношении далеко до Москвы. И деньги, везде деньги, шальные и несчитаные, все продается и покупается на одной огромной ярмарке тщеславия, все выставлено на обозрение: полуобнаженные и голые телеса, имеющие свою цену, туго набитые кошельки – предмет завистливого поклонения, престиж и связи, намерения и возможности, сближающее чувство корпоративной солидарности и презрения к тем, кому недоступно славное времяубивание, горделивое осознание причастности к элите, жуирующей и паразитирующей одновременно. Свои здесь законодатели мод и нравов.

Пробует отказываться от посещения очередной тусовки, устал, противно, Аля строит обиженное лицо, куксится: неужели тебе неинтересно увидеть новый лик города, то, чего по крутости нигде нет, ни в Америке, ни в Европе? А еще писатель. Вот и поговори с ней. Лера, та спокойнее, разборчивее, на мужской стриптиз или на шпанистую актерскую сходку ее не затянешь. Положение обязывает: имя ее мужа известно, жена должна приличия блюсти. Але же все едино, отчет держать не перед кем, любит она такую жизнь и Костю приучает к ней. Опять же есть кому за нее платить.

Третья или четвертая по счету тусовка, отмечается круглая дата рождения импрессионизма. Не думал, не гадал Костя, что возможна гулянка по такому поводу, да еще какая: диковинно-изысканная, смешная и удручающе пошлая. Ехали с Алей черт-те куда, под проливным дождем, в снег переходящим, постоянно застревали в пробках, наконец нашли подъезд в добротном многоквартирном доме с вывеской: «Кафе-галерея «Балкон»«. На входе строжайший контроль, сверяют имена, фамилии, вперяются в лица, чуть ли не обнюхивают. Чтобы халявщиков не было, поясняет Аля, которую тут знают и привечают. Костя же никого, понятно, не знает: правда, мелькает в толпе приглашенных знакомое по «ящику» остроскулое пожилое лицо с натянутой, словно на барабане, кожей и нависающим носом-клювом, вроде про природу рассказывает по воскресеньям, как он затесался в это общество… Проверяет у Али: все точно, Дроздов. Интересно…

Аля же многих знает, раскланивается и Косте шепчет: эта молодая, в черно-желтой кофте, – популярная телеведущая, это – актрисы, имена тебе их все равно ничего не скажут, это – балерина, а это – знаменитый Никас Сафронов… Как чем знаменит? Модный художник.

По стенам развешаны репродукции известных картин: Impression и других. У бара на диване возлежит натурально голая блонда и сидит негритянка в белом платке и желтой блузке. «Обратите внимание, господа, – вещает встречающий гостей разбитной человек, с которым Аля целуется, называя его по-свойски Олежкой, – это визуализированная «Олимпия». Ага, понятно, известная картина импрессионистская, живьем, так сказать.

Официанты потчуют жареными каштанами и имбирно-малиновым напитком. Костя от каштанов отказывается, пригубливает бокал с напитком и ищет глазом, куда бы его немедля поставить. Экая дрянь. Оказывается, смесь абсента с сиропом, то, что импрессионисты пили.

Какая-то юная француженка дарит галерее веер, который, как понял Костя, был изображен на картине Мане и принадлежал прабабушке девицы или кому-то там еще.

Пока все более – менее терпимо, даже подзамерзшая голая блонда на диване не нарушает интерьер. А дальше начинается самое интересное. Всем желающим выдают по специальному пистолету, заряженному краской, по фартуку и приглашают в дальний угол. Вместо мишеней – мольберты с чистыми ватманскими листами. «Раз, два, пли!» И начинается создание шедевров в стиле… Ну, про стиль лучше умолчать, однако стреляет публика с удовольствием.

«Сейчас ты увидишь такое!..»– интригует откуда-то все знающая Аля. Глаза ее горят восторгом нетерпения. На обозрение народа выкатывают картину, в которой Костя без труда узнает «Портрет Жанны Самари». Ведущий Олежек оглашает замысел, идею: «Одну картину мы сегодня визуализировали, другую будем гастрономизировать!» «Ты понял – это же мясо, рыба и зелень! Мы это сейчас съедим!» – у возбужденной Али едва слюнки не текут. Публика наслаждается лицезрением шедевра (и в самом деле исполнено потрясающе похоже) и через считаные минуты набрасывается на бедную Жанну. Кромсает телятину, раздирает на части лосося и морского окуня непомерных размеров, уминает салатный лист, услащает рты клубникой.

Аля накладывает ему полную тарелку – ешь, безумно вкусно, кусок не лезет в горло, вся эта затея кажется Косте идиотической, нелепо-постыдной. Будет что рассказать Дане, коллекционирующему такие истории. Неужто все это – теперешняя Москва, дразнящая бесстыдной сытостью, кичащаяся тусовочными вывертами, с пылом нуворишей стремящаяся удивить мир… Кого, зачем? И ведь не скажешь Але, не поймет, она уже из другого теста слеплена. Да и не надо говорить. Черт с ними, в конце концов, со всеми, плыви, Костя, по течению меж двух берегов, авось доплывешь куда-нибудь, а не доплывешь – не беда, не горюй и не переживай, значит, так надо.

Две жизни: ты не с этой и не с той,

И жизнь твоя то ввысь парит, то дремлет,

То молча ждет, то все вокруг объемлет —

То камнем обернувшись, то звездой.

Но однажды подстерегает и его, против воли, желание окунуться в неизведанное, попробовать стать одним из тех, кому перелицованный, сумасшедше-сумасбродный город этот дарит то, что, возможно, ни один другой подарить не может.

На тусовке по случаю дня рождения известного эстрадного певца завязывает Костя знакомство с человеком лет сорока с пышной шевелюрой и бородкой, делающей его похожим на европейского интеллектуала. Аля углядела его и затормошила Костю: обязательно хочу тебя с ним свести, тебе будет безумно интересно. И далее за пять минут рассказывает то, что и впрямь разжигает желание непременно познакомиться. Сергей Царев, главный организатор корпоративных праздников в Москве, невероятный выдумщик по части всякого рода игр, забав и приключений для богатых, с жиру бесящихся. Учительствовал где-то в Сибири, идеи новые внедрял, там его зажимали, попал, кажется, в Данию, преподавал, выиграл конкурс на лучший сценарий карнавала в Копенгагене, потом поразил всех придумкой – бал в пижамах. Представляешь? Есть в Стокгольме старый ресторан, лет триста ему, чопорный до ужаса, гости-мужчины в смокингах, дамы исключительно в длинных, до пят, юбках, в общем, скучища. Я в нем однажды была. Но времена-то меняются, идет бизнес у ресторана неважно. Объявляют хозяева конкурс на лучший сценарий бала. Царев наш тут как тут. И знаешь, что придумывает? Ни за что не угадаешь: бал в пижамах! Не делай круглые глаза – в пижамах! Ни тебе надоевших черных смокингов, ни тебе юбок, пыль подметающих, – пижамы всех цветов и раскрасок и пеньюары сексапильные… Чтобы попасть на бал, большие деньги платили желающие со всей Европы, телевизионщики буквально передрались за право камеры в зале поставить. Так Царев знаменитым стал.

В Москве он не знаю сколько лет, но самый удачливый по части вечеринок, презентаций всяких в казино, ресторанах. Ну и тусовки фирмачей крутых, которым чего-нибудь этакого хочется. Молодец, голова работает и деньги приличные зарабатывает. На выдумки неистощим. Я на дне рождения одного такого крутого присутствовала, года три, может, четыре назад. Царев игру в гангстеры придумал. Одел гостей в костюмы времен Аль Капоне, вооружил игрушечными пистолетами, дал задания без денег добыть на улице арбуз, привезти в кабак женщину и что-то еще, уже не помню. Веселились до упаду. А вообще, он и куда более рисковые затеи устраивает. Сам у него спросишь. Пошли…

Аля Костю представляет по высшему разряду: русский американец, писатель, состоятельный человек, заинтересовался бизнесом Сергея, хочет поговорить. Царев не возражает, они берут по бокалу вина и отходят в сторону. Аля, извинившись, покидает их, нацелившись на очень знакомую Косте женщину, какую-то актрису, имени, хоть убей, вспомнить не может, которая приветственно машет ей рукой.

– Так что бы вы, Константин, хотели о нас узнать? – интересуется Царев и оглаживает мелкую щетинку волос над верхней губой и по подбородку.

– Аля рассказала о вас кое-что, о бале в пижамах, например…

– Ну, это давно было, в девяносто шестом. Пятнадцать таких шоу прошло. Сейчас мы другим заняты. Москва – не Стокгольм, здесь жизнь бурлит, масса людей хорошо зарабатывает и может себе позволить необычный досуг. Как в Америке богатые отдыхают? Лас-Вегас, Майами, фешенебельные курорты, что еще?.. Но все в рамках принятых приличий, обычаев. Я же людей выталкиваю за эти рамки, опускаю туда, где они сроду не были и не будут, иногда на самое дно. Понимаете, им необходимо стрессы сбрасывать, от всяческих страхов избавляться. Клиенты мои – президенты банков, инвестиционных фондов, крупных компаний, им их миллионы кровью даются, иногда в прямом смысле. А я им – развлечения, игры, забавы, часто с риском связанные, нервишки щекочущие, помогающие от повседневных забот уйти, забыться на несколько часов.

– А если я захочу в ваших играх поучаствовать?

Милости прошу. Гарантирую незабываемые впечатления.

Это стоит денег, уверяю.

– А конкретнее?

– Хм… Могу вам устроить вечерок и ночь среди бомжей у трех вокзалов. Загримируем вас, оденем соответственно, а дальше – полная инициатива: хотите – выпивайте с ними, хотите – пропитание добывайте… Есть, скажем, интеллигентная игра, «Любовный треугольник» называется. Выберем по объявлению девушку не старше тридцати, желающую с достойным человеком познакомиться, замуж выйти, вот вы вместе с еще парой соискателей роль такого жениха разыграете. Цветочки, рестораны, машина попрестижнее, подарки, охмуреж, словом, красивый. Задача ваша – добиться согласия девушки и тем самым обштопать конкурентов.

– А дальше что?

– Ничего. Объявим победителя и разбежимся.

Погодите, ну, а девушка, планы строившая, надеявшаяся?

Царев опять бородку оглаживает, смотрит на Костю задумчиво-вопросительно: ваньку валяет или в самом деле судьбой несчастной озабочен?

– Видите ли, Константин, в развлечениях наших моральный аспект выводится, как говорится, за скобки. Здесь другие правила игры. Желание клиента – закон, а потом все остальное.

– Понятно…

Чувствует Костя, что затрагивает рискованную тему, переходит некую грань дозволенного, никак ему не хочется терять возможность стать участником будущего развлечения и потому старается забыть о любовном аукционе и вытекающем из него подловатом финале.

– Я вам так скажу: шутки и розыгрыши заказываются разные, иногда жестокие. Жизнь вокруг, знаете ли, жестокая, отсюда все и вытекает. – Царев, похоже, начинает искать своего рода оправдание. – Ну, скажем, такой розыгрыш. У крупного бизнесмена день рождения, круглая дата. Друзьям хочется чего-то остренького, такого, чтобы запомнил юбиляр надолго. Просят нашу фирму: придумайте, братцы, что-нибудь этакое. Пожалуйста. Едет бизнесмен в свой офис, по дороге менты останавливают машину и находят в багажнике пакет с героином. Там, естественно, мука, но герой розыгрыша этого не знает. Арест, допрос, «обезьянник», двое сокамерников – отпетых уголовников (мы актеров наняли) и так далее. Только к вечеру друзья-приятели с шампанским приезжают, «выручают».

– От такого розыгрыша инфаркт можно получить, – крутит головой Костя.

– Зато всем весело. Но если честно, юбиляр потом догадался, что это розыгрыш, но виду не подал, ему ведь тоже фан испытать хотелось.

Договариваются встретиться и обсудить вариант Костиного участия в игре. Через неделю Костя звонит, Царев приглашает его поужинать и все конкретно обсудить. Встречаются в «Обломове» на Пресне. Костя тут еще не бывал: антураж эпохи Ильи Ильича – антикварная мебель, портьеры, гостиная с камином, большой обеденный стол. И четыре кабинета. Один из них, «Баня» называется, на четыре персоны, тут и сидят они вдвоем. Уютно, по-домашнему, песни русские, романсы цыганские, можно в бильярд сыграть, в карты, в шахматы и шашки партийку сгонять. Еда исконно русская: жирная, тяжелая и безумно вкусная. Платит Царев, не дает Косте портмоне открыть.

Выбирает Костя из предложенного «Ночное скольжение». Переоденут его, в начале второго выведут в город без денег, документов, мобильника, задача его – всеми возможными способами к пяти утра до окраинного района добраться. Конечно, за ним присматривать будут, однако всего не предусмотришь, поэтому немалая доза адреналина обеспечена. Все удовольствие – пара тысяч баксов в рублях по курсу.

Аля категорически не одобряет Костину придумку: «Ты мне нужен живым и невредимым, мало ли что может случиться. Дура я, на свою голову познакомила…» Подключает Леру, та тоже пробует отговорить: «Вы, Костя, не знаете Москву, ночью это вертеп, я бы на вашем месте не стала судьбу испытывать». А Костя завелся – хочу, и все. Глупо, конечно, в такие игры ввязываться, но уж очень заманчиво попробовать. Это же не примитивная тусовка – рискованное предприятие. Риска ему и не хватает, хочется нервишки пощекотать. И хотя Аля едва ли не скандал ему устраивает, Костя рогом уперся, твердо стоит на своем.

В ночь с пятницы на субботу 17 апреля привозят его к Таганке, он незаметно высаживается и бредет неровной, отрепетированной накануне полупьяной походкой на «точку» возле театра и уже закрытой станции метро. На нем видавший виды синий тренировочный костюм, драные кроссовки и такой же долгополый плащ цвета маренго. Экипировка от Царева. Под костюм надет тонкий шерстяной свитерок без ворота, чтобы не дрожать все еще холодной ночью: игра игрой, а воспаление легких хватать неохота. Трехдневная щетина дополняет Костин бомжеватый вид.

Оглядывается, осматривается, вроде все спокойно, прохожих почти нет, мнутся двое у метро, по виду такие же, как он. Ну, лиха беда начало. Последние дни он проигрывал в уме разные варианты, как, о чем говорить с теми, у кого помощи просит, бить на жалость, нагло требовать денег, нарываться на скандал или тихой сапой в душу им влезать, но так ни на чем не остановился. Подходит к двоим, те смотрят на него выжидательно, кажется, не пьяные, просто поддатые. Один фитильной, с Костю ростом, а может, и выше, курит, другой помельче, булку жует.

– Мужики, беда у меня, обчистили, гады, на Дубровке, все забрали, даже мелочь. Хорошо, не избили. Пацанье, е… их мать. На Речной вокзал мне надо. Может, выручите, пару копеек дадите, а, мужики?

Старается придать голосу искренность и сам поражается, сколь фальшиво звучит. И «легенда», прямо скажем, не ахти. Но с чего-то же начинать надо.

Фитильной зырит глазами водянистыми, молчит. Как-то нехорошо молчит. Тот, кто булку жевал, доедает и совсем не пьяно, с какой-то нутряной злостью:

– Ограбили, говоришь? Нас за лохов держишь? Ты сам кого хошь ограбить можешь, вон рожа какая. Вали отсюда, пока пиз…й не огреб. Неохота с тобой, пидором гнойным, возиться, у нас дела поважнее имеются. Сказано – вали!

Не вступает в разговор Костя, не спорит, не огрызается, отходит. Хорошо, что не врезали по кумполу, а запросто могли. Краем глаза видит: тормозит неподалеку джип, оттуда окликают парочку, фитильной и пославший Костю – трусцой к машине. Уезжают в ночь. Что за публика, кого поджидали, чем занимаются… Добрые люди в это время спят, а не по городу шастают, говорит сам себе и поеживается от холода. Градусов семь, не больше. Везет, что дождя нет. Ладно, куда дальше идти?

Перемещается ближе к Садовому кольцу и «голосовать» начинает. Машин много. Мигом останавливаются, даже руку поднимать не надо. «Куда ехать?» – «На Речной, к метро». – «Пятьсот». – «Годится, только… денег у меня нет. Так случилось. Я вам оставлю свой телефон и возьму ваш. Завтра отдам в тройном размере…» – «Ты чего, дядя, мозгами тронулся? Кто ж тебе поверит?» – И по газам.

В разных вариациях пробует Костя договориться – без толку. Смеются, изгаляются кто как может.

Двигается потихоньку в сторону Курской и набредает на стайку девиц, возле которых тачки изредка тормозят. Понятно, зачем. Потолкуют с девицами водилы и дальше едут, никого к себе не сажают. Костя к стайке подходит, здоровается и начинает канитель свою разводить: помогите до Речного доехать, завтра отблагодарю, внакладе не останетесь. Девки злые, поскольку простаивают, их Костины сопли с сиропом из себя выводят:

– Козел вонючий, нашел у кого бабки клянчить.

Словно из-под земли, вырастает парень в кожаной куртке, приземистый, Косте чуть ли не по пояс:

– Со мной говори, я тут главный. Какую выбираешь? – не врубается в ситуацию. Девки мигом вразумляют:

– Он не трахаться хочет, он деньги у нас просит.

– Деньги? – переспрашивает парень тоном, не сулящим ничего хорошего. Не успевает Костя и глазом моргнуть, как в скулу получает. Снизу вверх. Профессиональный удар. Костя с ног валится. Девки ржут в голос, кто-то аплодирует. Отползает Костя, приподнимается, потом встает, в голове гудит, проводит ладонью по губам, крови вроде нет, зубы целы. Хотел ощущений острых – получай. А девки заливаются:

Ну что, мешок с говном, схлопотал?! Так тебе и надо.

Уходит Костя на полусогнутых, не оборачивается. Ах, великая мировая литература, сколько страниц проникновенных посвятила ты униженным и оскорбленным, падшим жертвам безжалостного общества… Жалела их, поэтизировала, чуть ли не на пьедестал ставила. Вот они, жертвы несчастные, из городов и весей одной шестой суши рванувшие в Москву на промысел, хохочут, заливаются, довольные – кто-то есть хуже, ниже, более сирый, убогий, чем они, поделом ему; мы-то хоть одним местом заработать можем, а этот неприкаянный ни на что не годится, только побирушничать…

Смотрит Костя по сторонам: интересно, а где же пригляд за ним обещанный? Накостыляли ему, и никто не вступился. Не видно никого, кто бы следил за его передвижением. Неужто так хорошо маскируется… С другой стороны, сам в игру ввязался, никто не неволил, следовательно, терпи и принимай все как есть. А челюсть болит, и голова по-прежнему гудит. У каждой ночи свое меню. Чем еще его сегодня попотчуют?..

Метрах в двухстах от проституток замечает человека, к стене дома притулившегося; похоже, отойти на шаг не может, иначе сверзится. Пьян в лоскуты. Мычит что-то нечленораздельное, распахнутый плащ выпачкан, падал, видать, не раз.

– Где ж ты, сердечный, нажрался так? – участливо Костя спрашивает.

Человек невменяемо мотает головой: если б он сам знал, и норовит ухватиться за Костю.

– Я… мне… на Рязанку нужно… – с трудом различает Костя слова.

На пьяном приличный костюм, белая сорочка, галстук. Явно не бомж. Дышит жутким перегаром, обхватывает Костю одной рукой, а другой за стену держится.

– Отвези… меня… на Рязанку, будь другом, – мычит. – У меня деньги есть…

– Покажи, – просит Костя неожиданно для себя.

Человек делает неловкие движения, пытаясь залезть в боковой карман пиджака. Наконец вытаскивает бумажник. Костя раскрывает – и в самом деле денег куча. Сотни, двухсотрублевки, есть и помельче. И визитки. Костя перебирает их. Фирмачи, служащие банков, еще какие-то деятели.

– Адрес свой помнишь?

Опять бормотание, пьяный начинает оседать, Костя усаживает его на тротуар. Ну, вот и выход – остановить машину, доехать до Речного, расплатиться, а оттуда пусть везут горемыку на Рязанский проспект. Как, оказывается, просто. Что-то мешает окончательно утвердиться в правильности принятого решения. Не доедет тип этот до дома, ограбят или пристукнут. Нельзя одного его оставлять.

– Дома у тебя есть кто?

Же… жена есть, Лариса. Слушай, друг, по… позвони ей, пускай вст… вст… встретит…

– У меня карточки нет таксофонной.

Какая в п…ду карточка… Вынь мой мо… мобильник. Опускается Костя на корточки, начинает обшаривать карманы пьяного. Вот бы кто из знакомых увидел… Находит телефон. Теперь бы номер узнать не худо.

– Как звонить твоей Ларисе?

Пьяный номер свой с трудом вспоминает, Костя набирает и слышит в трубке заспанное женское «алле!». Объясняет Ларисе ситуацию, спрашивает адрес и просит выйти из дома встретить незадачливого муженька.

– Вы спятили. По голосу вроде трезвый, а несете ахинею. Кто же в Москве ночью из дома выходит? Раз вы такой добрый, доставьте Витю сами, а потом езжайте на все четыре стороны.

Не могу, я выполняю задание, едва не брякает в трубку. С трудом поднимает пьяного и подтаскивает к проезжей части.

Немедля останавливается «жигуленок», за рулем женщина средних лет в очках, по виду интеллигентная. Костин монолог воспринимает с улыбкой, понимающе кивает: не беспокойтесь, доставлю в целости и сохранности. Договариваются на четыреста рублей. Костя отсчитывает деньги, засовывает бумажник в пиджак пьяного и усаживает его на заднее сиденье.

– Да, адрес запомните, – обращается к женщине.

– Уже запомнила, – отвечает с улыбкой.

– Извините за нескромный вопрос: и часто приходится вот так подрабатывать?

– По выходным. Коплю на квартиру. Одна живу, с сыном, – зачем-то посвящает в подробности.

– И не страшно? Женщина, да еще ночью, мало ли кто сядет.

Пока бог миловал.

Уезжает «жигуленок», смотрит Костя ему вслед и обращается к себе с укором: и все-таки не прав ты. Сопроводил бы с этой милой дамой Витю, лыка не вяжущего, взял бы из кошелька его не четыреста, а тысячу или поболе, через час был бы на Речном, и все довольны. Витя и не вспомнит, протрезвев, о деньгах. В конце концов, можешь ты быть отблагодарен за помощь?

Ладно, мимо об этом. Что дальше-то делать? Время около трех. Холодно. Ни одной живой души на Садовом, только машины шинами шуршат. Произносит про себя последнюю фразу. Сколько, однако, безнадежности в этих шипящих звуках… Едет поливалка, вот-вот поравняется с ним, эх, была не была. «Голосует», тормозит поливалка, Костя на проезжую часть, обращается через открытое окошко к водителю-нацмену, по разрезу глаз казаху или буряту:

– Извини, друг, авария у меня, ни копья денег, довези, куда сможешь. Вообще-то мне на Речной надо…

– Садись. На Речной не смогу, не мой маршрут, а до Белорусской подброшу, – без акцента, по-русски чисто говорит водитель.

И на том спасибо. Забегает с другой стороны, запрыгивает в кабину и разговор начинает как бы в поощрение доброй души, согласившейся подвезти:

– Вот ведь город – кого ни попросишь, все посылают подальше. Сам-то откуда будешь?

– Из Темиртау. Да, люди тут жесткие, отвыкли помогать, – соглашается казах. – А все потому, что деньги шальные в Москве крутятся, народ с ума посходил. Деньги большие портят.

– Это ты правду говоришь. Семейный?

– Жена с дочкой в Казахстане, а я здесь кантуюсь, поливаю вот столицу. Я инженер, дома работы нормальной нет, а которая есть – копеечная, не прокормиться. В Москве сейчас пол-Союза бывшего.

– В общаге живешь?

– Снимаю хату еще с одним земляком. По сто баксов платим. Ночами подвожу загулявших, за два-три дня на оплату жилья зарабатываю. Москва нынче вовсю гужуется. Ты-то как до жизни такой дошел?

– Э, не спрашивай…

– Да, с круга сейчас сойти ничего не стоит.

В самом конце Тверской у перехода останавливается поливалка, высаживает Костю. И надо же – едва не сталкивается он с двумя ментами, дежурящими на углу. Проходит мимо них, а у самого душа в пятках: остановят – хлопот не оберешься, без документов, по виду чистый бомж. Пронесло, не задержали менты. Может, потому и не пригреблись, что бомж, взять с меня нечего, думает Костя, инстинктивно прибавляя шаг.

С милицией московской он уже успел познакомиться. Как-то с Верховским идет по улице Станиславского по направлению к Моссовету, навстречу два сержантика молоденьких: «Предъявите документы». Что, почему? «Пройдемте в отделение. Там объясним». Костя слышал: заводят в участок и штраф выписывают. Без всякого основания. И попробуй не заплати: посидишь в КПЗ, а кто залупнется, того метелят. Не хочет он такую участь испытать и потому яростно, сам от себя не ожидает такой прыти, ментов поливать начинает:

– Какое отделение? Мы к Лужкову на совещание опаздываем, а вы тут безобразничаете! Прохожих без разбору хватаете! Я вот на Петровку позвоню, чтобы взгрели вас. Как фамилии? – рявкает натурально, по-начальнически.

Менты опешивают, расступаются, Костя и Верховский мимо них твердым, уверенным шагом, Петр Абрамович вдогонку тенорком воинственно пускает:

– Будут у вас, ребята, неприятности, обещаю…

Второй раз сграбастывают Костю у Большого театра. Читает афишу, сзади окликают:

– Гражданин, обернитесь.

Оборачивается Костя – мент стоит и буравит глазками – оловянными пуговками.

– Здравствуйте, капитан Важенин, ваши документы.

Костя ему паспорт свой американский (всегда с собой носит, на всякий случай) с талоном регистрационным. Капитан виду не подает, что удивлен – вряд ли думал, что такая птица попадется, – листает паспорт, находит талон, читает, беззвучно губами шевеля, потом поднимает глазки-пуговки:

– Придется, мистер Ситников, пройти со мной.

– С какой стати? Я гражданин Соединенных Штатов, зарегистрирован, как положено. Нахожусь по делам бизнеса. Что вас, капитан, не устраивает?

– Надо талон проверить, не фальшивый ли.

Чувствует Костя, как белеет. Такие приступы бешенства не часто с ним случаются. В таких случаях плохо контролирует себя, сейчас приказывает собраться, ни в коем случае не переходить на крик, и сведенным судорогой ненависти голосом:

– Слушайте, капитан, я никуда не пойду. Если попробуете применить силу, будете иметь дело с консулом. И не только с ним. За мной серьезные бизнесмены стоят и кое-кто из администрации (вспомнил почему-то Генриха и магическое слово), они шутить не любят. Ясно? А денег, которые вы у меня вымогаете, не дам. Принципиально.

Буравят его пуговки, силятся понять, на понт берет американец или и впрямь силу имеет. Несколько секунд в Важенине борьба идет нешуточная. Побеждает то, что впитано в капитанскую плоть и кровь годами пресмыкания, поборов и наглой безнаказанности, таящей тем не менее постоянный страх нарваться.

– Возьмите свой паспорт, господин Ситников. Денег я у вас не вымогал, это провокация с вашей стороны, – козыряет и сбегает по ступенькам.

Манит огнями Белорусский вокзал, хорошо бы посидеть в тепле, поразмышлять спокойно, как добраться все-таки до финиша, но нельзя и соваться – мигом заметут. Да и не войдешь, наверное, внутрь без билетов. И топает Костя в сторону «Динамо» жиденьким бульваром, вдоль Ленинградского проспекта. Клонит в сон, до момента, когда упадет флажок на часах, пятьдесят пять минут, а в голове ни одной идеи. Впереди примечает группку девиц, к проезжей части жмущихся, старается мимо проскочить незаметно. Научен опытом.

Что же такое московская ночь? В ночи этой, на каждом углу, в любой щели, притаившаяся опасность. И не важно, нападут ли на тебя, отнимут ли кошелек, при этом пырнув ножиком, железным шкворнем ударив по голове, или бог милует; опасность эта в самом воздухе, ты дышишь ею, она входит в твои легкие, это твой кислород. А разве в Нью-Йорке по-иному? Наверное, так же, как в любом заглатывающем человека с потрохами мегаполисе. И все-таки не ощущает Костя в Гринвич-Вилледж, в Сохо, на Бродвее, в любых других местах, никогда не спящих, гужующихся, веселящихся, и даже в темных стритах всепоглощающей враждебности. За столько лет ни одного происшествия. Хотя, конечно, нарваться можно, никто гарантий не даст. И тем не менее существует наивная вера в личную безопасность. В Нью-Йорке ему спокойнее, и днем, и ночью; идущие навстречу подгулявшие компании взрослых и подростков, даже когда поблизости нет никого, не вызывают в нем желания перейти на другую сторону улицы, укрыться.

А сможет вот так, без денег, добраться ночью из Квинса в Бруклин? Запросто, сам себе отвечает с уверенностью. Подойдет к копу, скажет, что, допустим, ограбили, тот документы проверять не станет, а составит «репорт» и сам домой отвезет или передаст по эстафете другому полицейскому. А если нет поблизости копов? Выйдет на трассу и поднимет руку. Не принято в Нью-Йорке останавливаться, подбирать «голосующих», частный извоз отсутствует, однако кто-нибудь непременно затормозит и спросит: что случилось, нужна ли помощь? И услышав твою выдуманную (или всамделишную) историю, либо посадит в машину, либо позвонит по 911, и через считаные минуты копы появятся. Не раз и не два торчал Костя на обочине хайвэя возле машины, отказывающейся ехать, и каждую минуту летящие мимо «Тойоты», «Форды», «Мерседесы» замедляли ход, приоткрывались боковые стекла, и его участливо спрашивали все то же: что случилось, нужна ли помощь?

Что же, однако, делать? И тут осеняет Костю, даже вздрагивает от неожиданности. Вот она, идея, невероятная, чумовая, пугающе-манящая! Нет другого выхода. С волками жить… Начинает Костя на корточках шарить под деревьями, искать надобное ему. Эх, фонарик бы или, на худой конец, спички. Водит ладонями по земле, на ощупь, и не находит. Тогда выпрямляется и дерево осматривает. Вцепляется в торчащий сучок с короткой толстой веткой и с трудом отламывает. То, что надо. Подгоняемый азартом, выскакивает на проспект и «голосует». Ветку при этом укрывает в правом кармане плаща. В мозгу метрономом стучит: в иномарки не садиться, чем плоше тачка, тем лучше, а главное, чтоб шофер подходящий. Как назло, подряд трижды не те останавливаются. Лбы здоровые за рулем. Костя просит до Речного отвезти, спрашивает, сколько, в ответ кто четыреста, кто пятьсот, а последний и вовсе штуку ломит. Ребята, у меня только стольник. Ну так пошел на х…

А вот и «жигуль» подкатывает, еще один ночной калымщик. Этот в самый раз. Пожилой дядя в очках, свитер толстой вязки, берет интеллигентный, который нынче никто не носит. Просит триста пятьдесят, садится Костя на переднее сиденье, ветку незаметно достает и полой плаща укрывает. Летит «жигуль» по шоссе, а Косте не по себе: впервые гангстера играть должен. Жалко ему дядю в берете, напугает его сейчас до смерти, и самого вдруг неуверенность охватывает. Чур-чур, нельзя поддаваться, смелее, ведь игра идет, понарошку все, но кажется ему – не ветку судорожно сжимает, а настоящий пистолет.

– Вот что, дядя, бабок у меня нет, в правой руке «пушка», понял? – И демонстративно полу плаща оттопыривает. – Твое дело мигом меня добросить, кореша ждут. Довезешь и привет.

Дядя ни жив ни мертв, руки на руле подрагивают, на Костю не смотрит, сидит истуканом. Придя в себя, канючит:

– Не убивайте меня, пожалуйста, не от хорошей жизни по ночам пассажиров вожу. Дочка разведенная с малышом, не работает, вот я и…

– Что ты заладил… Не убивайте… На х… ты мне сдался. С тебя и взять-то нечего. Сиди спокойно, не дергайся.

Едут молча, берет вроде успокаивается, изредка глаз скашивает на Костю и тотчас уводит. Жалко его Косте, да что поделаешь.

Вот и Речной, площадь у метро, киоски, с десяток машин, теперь надобно свою углядеть. Ту, что привезла его на Таганку. Вон она.

– Вези к тому джипу, – левой рукой показывает, а правой все так же ветку под полой держит.

Подъезжает, левой рукой дверцу приоткрывает, а сам не выпускает берет из поля зрения. Рывком выходит из «Жигулей» и ветку незаметно в карман прячет.

– Езжай, чего стоишь, – кидает берету, и тот, словно не веря в свое чудесное спасение, дает по газам.

Смотрит ему вслед Костя, стараясь запомнить номер. Постараюсь найти, извинюсь и отблагодарю. Сейчас же не открылся, потому что мизансцену доиграть хотел, да и перед теми, кто в джипе его встречает и поздравляет с победой, не хочется карты открывать. Это его, Кости Ситникова, ноу-хау.

И как звезда с звездою расстается,

Простимся мы, и ночь нас разлучит…

А кто бездомен, будет им и впредь.

Кто одинок, тот должен им остаться…

Чему бывать, чему не быть на свете?

И кто виновен? Кто не виноват?..

11

На следующий день после «Ночного скольжения» Костя звонит Дине в Эктон. Условлено, что раз в неделю он дает о себе знать. Очередной разговор с дочерью вертится вокруг ее беременности. Все протекает нормально, девочка Паулина должна появиться на свет в двадцатых числах июля.

– Что-то ты, отец, загостился в вашей Москве, не пора ли домой?

Вот и дочь говорит: «ваша». Чужая ей. А ему какая? Не удерживается и рассказывает о своих приключениях. Дина не выражает восторга или хотя бы понимания, звучит в трубке осудительно:

– Зачем тебе это надо? Еще убить могли. Рискованные игры. Ах, для романа? Ну, тогда понятно, – уже с ехидцей. – Какая следующая глава замыслена? В том же духе?

Даниил, которому тоже звонит, напротив, в полном восторге, просит рассказать во всех подробностях.

– Слушай, напиши для нашей газеты, здесь «на ура» примут! Когда назад? Не знаешь? Да, хотел бы я сейчас с тобой по Чистокам пройтись, по Арбату… Говорят, красива Москва.

– Ты бы ее не узнал. – И после паузы: – Странная она какая-то. Словно женщина после операции пластической: черты вроде те же, а выглядит иначе. Я как бы заново привыкаю. Честно говоря, думал, не задержусь, дела свои сделаю, освежу память – и в Нью-Йорк. Не выходит. Но самое удивительное, реже и реже Манхэттен вспоминаю, любимые места свои, вытесняет их этот город, вот ведь какая штука. Хотя люди лучше не стали, злости, может, в них больше даже. И пофигизма. А если о настроениях в обществе, извини за клише газетное… Иллюзии рассеялись, и опять болотом, тиной пахнет. Отношение к власти? Ну, какое отношение… Боятся ее, ненавидят, заискивают перед ней, пресмыкаются. Вчерашний раб, уставший от свободы, взалкавши, требует цепей…

До конца мая живет Костя у Али. Часто задумывается: что привязывает к ней? Не крыша же над головой – может жить у Верховского или квартиру снять. Постель? Да, спать с ней замечательно, все плотское, что Костя любит и ценит, в Але с избытком. Но не только же это. В ней то необъяснимое, что присутствует в русской женщине, как ни в какой другой: сердечность и лукавство, открытость и замкнутость, капризность и игривость, лень и блудливость, покорная наивность и порочная привлекательность, которая дороже любых достоинств. Думает об Але, а в памяти то и дело литературные реминисценции. Русская женщина – как французский сыр, который тогда только хорош, когда испорчен. Она – как сосуд с кристальной водой, но с осадком на дне: стоит возмутить воду, и она потемнеет, кристаллы исчезнут, останется одна мутная жижа, и в этом вся прелесть.

«И нашел я, что горше смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы».

С Алей он не испытывает тягости общения, напротив, ему интересно слушать, разговаривать, это не надоедает, он не устает и не пресыщается, ему хочется видеть ее постоянно.

Костя знакомится с сыном Али. Ожидает увидеть ловеласа и бездельника, стреляющего у мамы до получки, а встречает умного, вполне современного, знающего, чего хочет в жизни. Заканчивает экономический факультет университета и уже подрабатывает в крупном банке. После распределения получит место на семьдесят тысяч рублей. Английский у Павла такой, что Косте лишь завидовать остается. А еще французский. На Костю смотрит равнодушно, привык к мамашиным причудам, а этот русский американец и есть причуда: неизвестно, откуда взялся и сколько еще поживет на Славянском бульваре. Взгляд становится другим, когда узнает от Али: этот американец, оказывается, миллионер. Молодец, мамашка, прибирает к рукам заморского гостя.

И впрямь прибирает – в одно прекрасное утро заводит разговор напрямую: турфирма ее открывает новые маршруты и нуждается в инвестменте (от сына, что ли, термин усвоила), не может ли Костя перевести на счет сто тысяч баксов и стать партнером? Костя огорошен, не суммой, хотя и немаленькой, но подходом Али, жестко-деловым: отказать ей невозможно, ибо… Впрочем, нет причин для отказа, кроме одной: деньги эти Костя назад никогда не получит, сколь бы успешно ни шел бизнес у Али. Коммерция? Это очень просто – это деньги других людей. К тому же за удовольствия надо платить, и Аля точно подгадывает момент платежа – ни раньше, ни позже.

Из дневника Ситникова

Что здесь, в этой жизни, которую учусь заново распознавать, не приемлет душа? Хамство, воровство, мздоимство? Есть кое-что и похуже. И спросила кроха: что такое хорошо и что такое плохо? Ощущение, будто и не задаются вопросом, знать не желают, поступают, как им выгодно, выгода эта и есть, по их разумению, хорошо. Надуть, объегорить, взять и не отдать, пообещать и не сделать, наплевать на данное ранее слово – норма. Добродетель путают с пороком, честность и справедливость – с жульническим беспределом. Нет понимания нравственной сути происходящего, общепринятого отношения к приличествующему и отвратительному. Прогнулась, сместилась ось координат, существующая у нормальных, приличных людей. Да и само определение «приличный человек» несет в себе совсем иной заряд.

К Але все это отношения не имеет, но все же, все же… Бог ей судья.

В мае он с ней едет в Анталию загорать и купаться. По возвращении получает приглашение на шашлыки к Лере и Генриху. Происходит пикник на их даче в Нахабине, хорошо Косте знакомой. Участок – в футбол гонять можно, растут густо сосны, ели, березы, дом не из кирпича, как у соседей, а из дерева, эстонцы строили, бревна и доски из Финляндии доставлялись. Три этажа, сауна с большим бассейном, бильярдная, тренажерный зал, гараж крытый. Человек десять присутствует, погода сказочная, женщины в сарафанах и купальниках, мужчины до пояса голые, в шортах. Один Костя в майке с воротом под горло – не хочет публике демонстрировать нагрубший продольный шов на груди, начнутся расспросы про операцию, что да как.

Генриха он давно не видел, альбинос с видимым удовольствием пожимает ему руку, расспрашивает о делах, о том, как роман пишется: видно, Лера доложила. Странное ощущение: кажется, умный, образованный, приятный человек, располагает к себе, привечает Костю, а чужой. Сызмальства сидит в Косте неистребимая черта: не переваривает он карьерой озабоченных, все равно какой. (И Америка его не изменила, потому и не голосует на выборах ни за тех, ни за других.) Тем более служит альбинос там, где порядочные люди не задерживаются, считает Костя, не изживший ребяческий, непозволительный максимализм.

Думает так о Генрихе, а руку пожимает, улыбку строит, на даче его отдыхает. Лицемерие и двуличие, друг мой, говорит себе. А с другой стороны, он что, приехал сюда нравы лечить? Тоже лекарь нашелся. Его суверенное право: быть или не быть рядом с такими людьми, принимать их со всеми их потрохами или не принимать. Он, внутри себя осуждая, желает с ними дружить, и пусть кто-нибудь бросит в него камень.

Стол накрыт в укромном уголке в тени под деревьями, там же и мангал. Начинает Генрих колдовать с заранее замаринованным мясом, насаживает на шампуры, Костя вызывается помочь, его отводит в сторонку Лера – без вас обойдется, вы гость, отдыхайте, наслаждайтесь природой подмосковной, ведет под руку по тропинке и тихо, интимно: хочу попросить об одолжении. Здесь приятели Генриха из разных контор, называть которые не хочу, двое сослуживцев; если о политике зайдет разговор, не спорьте, не высказывайтесь о власти, так лучше будет. Понимаете, вы хоть и бойфренд моей сестры, но все-таки американец… Костя кивает, не будет он ставить хозяев в неловкое положение, обещает.

О всякой всячине говорят: о каких-то назначениях, перемещениях по службе незнакомых Косте людей, о громких женитьбах на молоденьких, в том числе некоего Сережи, которого странно называют ястребом женским, помалкивает Костя, слушает вполуха, выпивает вместе со всеми, поглощает салаты, закуски всякие, пока мясо поспевает. Какое ему дело до этого… Кто сидит за столом, кто прогуливается рядом, Аля в сексапильном открытом купальнике вовсю кокетничает с низеньким волосатым жуком, приехал он один, фото его Костя часто видит в газетах, важная шишка, она показывает на Костю, жук, поймав ответный взгляд, приветственно машет ему рукой. Костю толком не представили, приехал он на дачу с Алей одним из первых, знакомясь с прибывавшими гостями, называл, естественно, свое имя, и все. Лера шепнула одной-двум парам, те на Костю поначалу с интересом, потом пьянка началась, он слился со всеми и стал неразличим.

Аля подводит жука к столу, тот усаживается рядом с Костей, заглатывает кусок баранины из первой порции готового шашлыка, окунает в ткемали, смачно жует и, не прожевав до конца, спрашивает с полным ртом:

– Как вам живется у нас? Надолго ли в Москву?

Ощупывает Костю быстрым проницательным взглядом, точно прикидывает, что за птица заморская залетела в пенаты и с какой надобностью.

– Живется хорошо, – чуть сдвигает Костя губы в подобие располагающей улыбки.

– Костя – мой партнер по бизнесу, – вворачивает Аля, будто это так важно в данный момент.

Жук понимающе трясет головой и тянется за новым куском мяса.

Вот так и идет все своим чередом, едят, пьют под тосты, беседуют ни о чем, анекдоты рассказывают, смеются. Все сидящие моложе Кости, некоторым по виду сорок с небольшим, он себя среди них не вполне в своей тарелке чувствует, однако никто на него внимания не обращает, покуда Генрих-тамада тост не предлагает. Вспоминает альбинос ночной Рим, дорогу к Колизею, случайное знакомство с земляком, живущим за океаном, которое переросло… во что переросло, не говорит, но нетрудно догадаться – во что-то теплое, иначе бы не сидел этот высокий, седеющий, с залысинами у висков, похожий на Клинта Иствуда человек за столом избранных. Косте желают здоровья и успехов, одна сравнительно молодая дама, сидящая по левую руку от Али, тянется, чтобы чокнуться, в разрезе сарафана видна не стесненная лифчиком грудь, она дотягивается и поддатым голосом:

– Вы – русский или американец? Я имею в виду: кем вы себя сами иден…тифицируете? – споткнувшись на последнем мудреном слове.

С вопроса этого, вернее, с ответа на него – дернул же черт на серьезный тон перейти! – и начинается то, о чем предупреждала Лера. Мог бы подыграть компании, подольстить даже: ну, конечно, русский, кто же еще, в Америке нам прижиться до конца трудно, невозможно, и ведь правда это, а выскочило неожиданно совсем иное:

– Видите ли… Если несправедливо ругают Россию, я – русский, если Америку – я американец.

– А если справедливо? – Жук заинтересованно разворачивается к нему всем корпусом.

– Тогда мне вдвойне больно за страну.

– За какую?

– За ту и за другую.

– Интересный ответ, – оценивает Генрих, и непонятно, в положительном смысле или недоумевающе. – Помнишь, я тебя уже спрашивал об этом, ночью, в Риме? Ты тогда вроде не так рассуждал. Или я запамятовал.

Костино невольное откровение слышат сидящие за столом: еще сравнительно немного выпито, нет галдежа, нить разговора покамест не разорвана на кусочки, когда внимание лишь ближайшим соседям, к ним обращаются, с ними преимущественно говорят и застолье на островки разрозненные разбивается. Сейчас не то – уши вострят гости альбиноса: что за тип выискался, вроде солидный, раз в нашу компанию затесался, другого бы хозяева не пригласили, тост за него предлагают, а он выпендривается. Видите ли, больно ему за Америку.

– Для вас что, разницы никакой нет: Америка, Россия, все едино, да? Каково отношение ваше к родине бывшей? Ваше… отношение… каково? – нарочито разделяя слова, будто чеканя их, обращается к Косте чернявый узколицый человек с аккуратным пробором и легкой, по теперешней моде, щетинкой.

– Бывшей родины не бывает, осмелюсь заметить. Родина одна у человека, где бы ни жил.

– Коли так, позвольте спросить, что вы о ней думаете? Откровенно только, не юлите.

Аля под столом ногой брыкает: уймись, не подставляйся. Костя не обращает внимания, ищет короткий, точный, исчерпывающий, достойный вопроса ответ и задумывается. Чернявый по-своему истолковывает:

– Видите, и сказать нечего. – Рот щерится подобием улыбки. И удовлетворенный, чернявый совсем на другое поворачивает: – Я вам историю одну поведаю. Когда кубинский кризис разразился, Кеннеди своего госсекретаря в Париж послал, к де Голлю. Мол, советские ракеты нацелены на Соединенные Штаты, в случае необходимости США применят силу, то есть означать это будет ядерную войну между Западом и Востоком. Закончив доклад, госсекретарь сказал де Голлю: «А теперь позвольте представить вам доказательства». Де Голль ответил: «Мне не нужны ваши доказательства. Я верю президенту Соединенных Штатов.

Передайте ему, что мы его поддерживаем». Кто из иностранных лидеров скажет сегодня то же самое? После Ирака кто скажет? Вам нынче никто не доверяет.

«Вам» звучит нарочито, почти вызовом – Костя для чернявого однозначно американец, и более никто, к России никакого отношения не имеющий. Выведен за скобки. Соответственно за все случившееся отвечает вкупе с остальными, за океаном живущими. Его, Костю Ситникова, от страны, где он родился и лучшие годы прожил, чернявый отставляет, от ворот дает поворот, отказывает в моральном праве говорить о ней и от ее имени. Ладно, переживем покамест.

– Ну, коль вы меня в стопроцентные янки записали, то пристало ли мне с пеной у рта президента своего выгораживать? Не стану. Политикам вообще верить рискованно. Все они одним миром мазаны. Беда в другом. Американцы – дураки. В хорошем смысле. Как в русских сказках Иванушка-дурачок. Наивные альтруисты, хлебом их не корми – только дай помогать другим. И когда получают за это по физиономии, искренне удивляются, а затем негодуют: за что? Помните «Тихого американца»? «Я никогда прежде не видел человека, который руководствовался самыми благими намерениями и умудрялся создавать столько проблем…» Кажется, так или близко по смыслу. Винить Америку можно лишь за то, что продолжает она упрямо наступать на те же грабли. Не надобны миру ее благодеяния. Хочет мир жить по своим законам. И пускай себе живет.

– Вы что, всерьез верите в то, что говорите? Ну, знаете… – чернявый разводит руками, как бы ища поддержки у сидящих за столом. – Наивные альтруисты… – повторяет и опять ощеривается, не то улыбнуться хочет, не то гримаса у него такая. – Да все эти иллюзии давно похерить надобно! Американцы – самые справедливые, самые честные, добрые, да? И это после всех скандалов, после жульничества корпораций, после нападения на чужое государство под сомнительным предлогом, наконец, после издевательств над заключенными! Чья бы корова мычала… Вы не лучше других, вы такие же, как все, пора зарубить на носу. Только лицемерно врете себе и остальным. И хватит заклинаний по поводу стран-изгоев и прочего – после Ирака номер этот у вас не пройдет!

Костя решает не отвечать – пускай чернявый душу отведет. Выпивает полную рюмку водки, потом еще одну, закусывает мясом и чувствует, что начинает всерьез хмелеть. А за столом, словно наэлектризованные чернявым, не слушают друг дружку, пытаются перекричать, и все, как один, костерят Америку. Далась она им…

Как-то само собой опять на Россию перебрасываются, чернявый вспоминает, что Костя на его вопрос так и не ответил, и опять подступает: что гость думает о стране своего бывшего проживания? Откровенно, без утайки. Или по-прежнему нечего сказать?

Вот тип, какую мерзкую фразочку сочинил. Бывшего проживания… Ладно, хотите без утайки? Получайте, только потом не обессудьте.

– Почему же? Есть что сказать. Я вам, господа, де Кюстина напомню, был такой французский путешественник, ездил по России лет эдак… во времена Николая. Потом по горячим следам написал об увиденном. Вы наверняка читали. Почти дословно передам. Такое общество, какое русские устроили для себя, служить может только их потребностям. Нужно быть русским, чтобы жить в России, а между тем с виду, внешне, все здесь так же делается, как и в других странах. Разница только в сути явлений.

Тишина над столом нависает. Нехорошая, давящая. Не смотрят на Костю, глаза уводят. А в Косте упрямство взыгрывает, наперекор логике, здравому смыслу, осторожности, наконец, действовать хочется, знает за собой грех этот, но заливает мозг мгновенная, моментальная ярость – признак резко скакнувшего давления. Давление и испортило сердце, до операции довело, не умеет с ним бороться, да что уж теперь…

– Записки маркиза де Кюстина я читал. Премерзкая, скажу вам, книжонка. О русских – самые гадкие, презренные слова, ничего доброго, заслуживающего внимания, – доносится сочный баритон с противоположного конца стола. Говорит возвышающийся над сидящими ширококостный мужчина лет под пятьдесят с сановитым, крупной лепки лицом. – Все раздражало его, диким казалось, варварским. Цитировать этого русофоба малопочтенное дело, скажу я вам, уважаемый господин, как вас там по имени.

– Да не русофоб он! Не сгущал он краски, не выискивал намеренно недостатки, а писал с уважением и даже любовью. «В массе русские показались мне великими, даже в своих самых отвратительных пороках, по отдельности же показались привлекательными…» Я цитирую. Где здесь ненависть, презрение, где? Или, скажем, такое: «Сколько кроется деликатного восхищения в моей явной критике, сколько сожаления и симпатий в моих самых суровых замечаниях…»

– Видать, для вас это настольная книга, раз шпарите без запинки, – вворачивает сидящий рядом жук. – Это о многом, между прочим, говорит.

– О чем же, если не секрет?

– О том, что, извините, наплевать вам на страну, в которой столько лет прожили. Смакуете гадости этого самого Кюстина и довольны.

– Я бы на вашем месте не делал таких далеко идущих выводов.

– Это почему же? Какие хочу, такие и делаю.

И завертелось, закрутилось, затеялся разговор нешуточный, когда слов не жалеют и в карман за ними не лезут, когда в запале не думают о последствиях сказанного; отбивается Костя от наскоков со всех сторон – народ завелся не на шутку, несет по кочкам сидящую публику, а та несет его, пока наконец альбинос не прекращает анархию и не приглашает гостей попариться и покупаться в бассейне.

В сауну разгоряченному, взбудораженному Косте хватает ума не лезть, плюхается он в прохладный бассейн, плавает минут десять, остывает, приходит в себя. Все, теперь от дома Генрих с женой ему откажут. Как Лера смотрела на него, когда муж повел всех париться… И ведь предупреждала. Ладно, чего об этом.

Наказание, вполне Костей заслуженное (он сам так считал, но не потому, что в перепалке кого-то оскорбил: чего не было, того не было, а потому, что бессмысленно и нелепо было открываться перед этой публикой и тем самым подставлять хозяев), оказалось не столь суровым, как представлялось поначалу. Он извинился перед Генрихом и Лерой за свою дурацкую несдержанность, Аля не разговаривала с ним неделю, потихоньку смягчилась, и в одну из суббот они вновь поехали в Нахабино с разрешения хозяйки. Костя поцеловался с Лерой в знак примирения, и та неожиданно предложила пожить на даче с тем, чтобы побыстрее закончить роман, о котором уже рассказала знакомому, весьма известному и преуспевающему издателю. Книгу ждут – теперь очередь за Костей.

Четверг восьмого июля складывается привычно, буднично и – странно. Накануне Костя договаривается о встрече в издательстве, днем должен к Але заехать, вместе пообедать, потом к ней на Славянский попрощаться – завтра улетает она в Европу, и с утра какие-то непонятности. Во время звонка Але вырубается связь, он вынужден перезванивать по мобильному. Такого ни разу не было. Связь так и не восстанавливается до его отъезда с дачи. Берет с собой в Москву лекарства – вынужден принимать по гроб жизни несколько таблеток в день, часто забывает о них, сейчас вспоминает и вместо того, чтобы взять по паре пилюль (завтра ведь вернется на дачу, проводив Алю, запас не надобен), укладывает в наплечную сумку флаконы. Наконец, оставляет в письменном столе синий паспорт, для него сие крайняя редкость; всхомянулся, поджидая водителя Володю, уже за воротами, вынужден вернуться, забрать паспорт и замечает сам себе – плохая примета.

Володя приезжает с опозданием в полчаса – говорит, что как бы застрял в пробке. Ох уж это лукаво-бессмысленное «как бы», постоянное на здешнем языке, пришедшее на смену «так сказать» и другим оборотам былого, советского времени. Звонит Костя однажды по делу в одну московскую контору, просит к телефону начальника, секретарша в ответ: «Он как бы за границей». Костя уточняет: «Так за границей или нет?» «Я же говорю: как бы за границей», – не понимает его вопроса секретарша. Или непременное «да» в конце предложений, не вопросительное, не восклицательное, никакое. «Встречаю утром своего приятеля по работе, да, приглашает он на день рождения жены, да…» Впрочем, зря, наверное, Костя удивляется – мусор в любом языке присутствует. Те же американцы то и дело в речь вставляют ничего не выражающее «you know» («вы знаете»). Разница в том, что в Америке это свойственно простолюдинам, а в России говорят так все, от президента и телеведущих до уличных торговок.

Из-за опоздания шофера перезванивает Костя в издательство и просит сдвинуть встречу. «Nissan» выходит на трассу, не столь оживленную около полудня, Костя на заднем сиденье, пролистывает главу рукописи, которую должен показать в издательстве.

Из дневника Ситникова

Ни с того ни с сего снилась концовка Даниного романа, последнего по счету, вовсе не думал о нем, не вспоминал, повода не было, но почему-то потревожили ночью, словно наяву услышанные, обрывистые фразы, возник образ, Даниным воображением подсказанный, к утру не исчез бесследно, не забылся напрочь, как обычно бывает со снами: скорлупка расколотого грецкого ореха свободно и нестесненно влечется течением, иногда пристают к ней соринки, но быстро отцепляются, скользит скорлупка в пузырящейся пене, несется неведомо куда и зачем, подпрыгивая и приплясывая на гребне потока. Писал Даня применительно к своему герою, к себе то есть, а получилось – теперь и к нему, Косте, тоже. Жалкая, бесприютная оболочка ореха, прежде ядром начиненная: неужто это я, удачник и счастливец, миллионер Ситников, не знающий, что ждет меня впереди, в каком мутном потоке поплыву дальше? Может, и впрямь Аля права: не приезжают в Москву спасаться, покой души обрести желанный… Скорый поезд вышел из пункта А и не пришел в пункт Б, где-то застрял, потерялся, попал по недосмотру стрелочника в отстойник; как вернуть поезд на прежний путь? Может, удобнее двигаться в обратном направлении, из пункта Б в пункт А? Хрестоматийные часы без стрелок, поезд, который никуда не может прийти. Абракадабра, сюр какой-то. Выбросить из головы и не вспоминать.

Что лучше: хотеть и не получить или иметь, но потерять?

Весь в своих мыслях, отрывает глаза от рукописи лишь тогда, когда Володя чертыхается и тормозить начинает:

– Вот гады, сейчас к чему-нибудь пригребутся.

У обочины милицейская тачка, мент жезлом приказывает остановиться.

– Капитан Сидоров, – отдает честь гаишник с мятым, хмурым, словно невыспавшимся лицом. – Ваши документы, – обращается к водителю.

Сидоров… беззвучно повторяет Костя. Почему не Иванов, не Петров…

Володя протягивает права в открытое окошко.

– Что случилось, капитан? Я же ничего не нарушал. Скорость, как у всех, не выше шестидесяти.

Сидоров держит права и не отвечает. Потом опускает голову на уровень окошка, вперив тяжелый, нехороший взгляд в Костю.

– Ваши документы.

С какой стати? – недоумевает Костя. Чуть не забытый перед дорогой американский паспорт в сумке, его верительная и охранная грамота. Но какие основания для того, чтобы его показывать? Нет никаких оснований.

– Обоим выйти из машины, – командует капитан.

Форменный произвол! – возмущается Костя, берет сумку и открывает дверцу. И в этот момент непонятно откуда взявшиеся трое в камуфляжной форме и масках – только прорези для глаз торчат – вытаскивают его из машины, один бьет ребром ладони по шее, у Кости перехватывает дыхание, и он теряет сознание.

Очухивается он в полулежачем положении, руки заведены за спину, скованы наручниками. Его везут в машине, не в «Nissan», а в какой-то другой, с пахнущей замытой блевотиной обивкой, в которую Костя уткнут носом. Лежать скрюченным больно, он пытается привстать, но получает тычок в спину.

– Лежи, падла, и не гоношись.

Вы кто такие? Что вам надо? – силится прояснить ситуацию.

Сидящий на переднем сиденье (Костя не видит его, слышит только голос, вроде тот, каким разговаривал капитан Сидоров) цедит сквозь зубы:

– Заяц, уйми его.

Кто-то сидящий рядом рывком поднимает Костю, достает широкий лейкопластырь, ножом отрезает кусок и заклеивает Косте рот. Потом круглолицый, стриженный под ноль малый с заячьей губой накидывает ему на голову мешок, пахнущий погребом и мышами.

Сидеть легче, чем лежать. Его похитили, это ясно. Зачем, кому он мешает? Бизнеса здесь не ведет – не считать же таковым формальное участие в делах Алиного турагентства, никому дорогу не переходит, врагов у него в Москве нет. Тогда что? Дышать тяжело, он покрывается потом. Пульс, наверное, за девяносто. Долго так не выдержит, не с его мотором. Сколько же он был без сознания… Куда его везут? Читал в здешних газетах, как это обычно происходит: менты, настоящие или бандюки, в их форму переодетые, останавливают тачку якобы для проверки, вытаскивают пассажира, пересаживают в свою машину, делают укол снотворного или мешок на голову, а перед этим скотчем рот заклеивают. Привозят на место, где похищенный содержаться будет, и начинается разговор, как здесь говорят по-блатному – базар. Сколько же его везти будут… Сил нет мешок вонючий терпеть.

В машине людей трое, не считая его: «Сидоров», Заяц и водитель, едут молча, изредка короткими фразами перебрасываются, в которых ноль информации – кто такие, куда Костю везут и с какой целью. Аля сегодня его не дождется, начнет звонить на дачу, а там тишина; может, Володя что-то расскажет, если жив, конечно. Пропажа Костина обнаружится быстро, а вот начнут ли искать сразу же, без промедления… И где искать…

Пробует определить, сколько уже едет. Обостренное чувство времени должно помочь – недаром будильником не пользовался никогда. Без сознания он находился, по всей вероятности, не более получаса— так ему сдается, в машине Костя примерно столько же, значит, за пределы Московской области не выезжал. Вот и занятие находит – время считать. Прекрасный, однако, финал романа, а он мучился, чем же повествование закончить. Вот и закончит, и не только книгу, но, может, и жизнь, оставив последнюю главу недописанной.

Едут они, по Костиным подсчетам, еще часа два. Московскую область, таким образом, миновали. За всю дорогу только и узнает Костя, мешковиной вонючей дышащий, что шофера зовут Фома (а может, кличка), «Сидорова» подельники называют Энимал, он у них старший, и что по приезде похитители должны сразу же связаться по мобильнику с каким-то Крупным.

Машина съезжает с асфальта, начинает подпрыгивать на ухабах, Энимал матерится сквозь зубы и дает втык Фоме за плохую езду. Тот оправдывается: разве он ответчик за х…вые дороги. Едут так минут пятнадцать. Значит, от магистрали не так далеко, делает вывод Костя, и шумов города не слышно. Деревня или дачный поселок. Наконец Фома тормозит, и Костя слышит голос Энимала, обращенный к нему:

– Слушай, Американец, мы приехали, вылезай из тачки и иди тихо, не дергайся, иначе перо под ребро получишь. Понял? Заяц, помоги ему.

Сосед сдергивает мешок с Кости, обхватывает его и вытаскивает из машины, «Жигулями» красного цвета оказавшейся. В глаза солнечный свет ударяет, Костя зажмуривается и делает носом несколько глубоких вдохов. Господи, как же это замечательно – просто дышать. Заяц тащит его к выкрашенному в зеленое одноэтажному строению, по виду даче. Вблизи, насколько Костя смог углядеть, домов нет, трава чуть ли не по колено, растут на участке несколько березок и виден колодец. Со стороны кажется, будто пьяного, на ногах не стоящего, ведут. Энимал и Фома идут сзади. На крыльце остекленной террасы с кое-где выбитыми стеклами Заяц прижимает Костю к перилам и дает пройти Энималу. Тот открывает дверь и рукой отмашку дает Зайцу: тащи. Костя попадает из террасы в большую комнату с линялыми обоями, оттуда – в комнату поменьше, Заяц усаживает его на стул с дерматиновой обивкой и вопросительно смотрит на Энимала.

– Сними пластырь, чего ждешь.

Заяц отдирает наклейку, и Костя переводит дух. Губы спеклись, во рту пересохло, даже слюны нет.

– Можно попить? – спрашивает у Энимала.

Заяц, дай ему.

Тот уходит, приносит кружку холодной колодезной воды и вливает Косте в рот. Костя захлебывается, вода бежит по рубашке на брюки.

– Ну вот, обмочился Американец х…в, – осклабивается Заяц и остатки в кружке допивает сам.

– Сними наручники, – приказывает Энимал.

Руки словно не свои, в изнеможении опускает их Костя, сжимает и разжимает одеревенелые пальцы, растирает запястья.

– Пойду Крупному звонить, – говорит Энимал и выходит из комнаты, притворив дверь. Возвращается минуты через три, садится напротив Кости, стул ставит спинкой к нему, задом наперед, облокачивает руки на спинку, выражение жеваного лица полно значительности. – Так, Американец, слушай внимательно. Мы все про тебя знаем. Кто ты, что ты, какие бабки имеешь. Сейчас же свяжешься по телефону со своей дочерью и попросишь миллион баксов доставить, куда мы укажем. У вас там утро, она на работу еще не уехала.

Вот оно что… Мог бы и раньше догадаться. Откуда же известно о его деньгах? Впрочем, кое для кого это секретом не являлось.

– Какой миллион, ты, е… твою мать, спятил, – еще в машине решает Костя говорить с этими бандюками на их языке, не тушеваться. Все равно хана, так хоть виду не покажешь, что боишься.

– Не валяй ваньку. Денег у тебя, нам известно, куры не клюют. Вот и поделись, – вполне миролюбиво, скушав Костино ругательство. – А не отдашь по-хорошему, мы тебе такую жизнь устроим… почти ласково, нежно. И чтобы не возникло никаких недоумений и недомолвок: – Сначала пиз…ть будем до полусмерти, потом, если упрямиться будешь, электродики тебе на мочки ушей и на х… приладим – и в сеть. Тут ты, Американец, либо кончишься, либо сам умолять будешь с дочкой соединить.

Молчит Костя, и Энимал молчит. Что же делать, какой план выбрать? До побоев ни в коем случае нельзя доводить, эти зверюги в инвалида его мигом превратят. Но и резину тянуть не удастся. Думай, думай, Костя, вариантов у тебя немного, но они есть. Наверное, есть.

– Понимаешь, Энимал, – тот брови поднимает от неожиданности – откуда имя его известно – и успокаивается, вспомнив: в машине ребята называли. – Понимаешь… – цедит Костя, – дочь моя скоро рожает, нельзя ее тревожить. Ты же человек, сам, небось, отец, должен меня понять. – (Произносит, и смешно становится: это – человек? Кликуха у него не случайная – животное и есть.) – И потом… Не получится миллион снять со счета, мое личное присутствие в банке требуется. Право подписи только у меня одного, усек?

– Хитрый Митрий. Только нае…ть нас не удастся. Ты бабки переводил на турфирму? Сто тысяч? Переводил. И из Москвы не выезжал. Значит, смог. А сейчас миллион снимешь. Налом. Дочь или кто там возьмет и в Москву доставит. Дальше – не твоя забота. Отдашь – и гуляй на все четыре стороны. А не отдашь, капец тебе.

Все о нем известно, абсолютно все. Кто может знать о турфирме и о ста тысячах? Неужто (прости, господи, страшно подумать) Аля замешана? Нет, не Аля, невозможно поверить. Зачем ей? Хотя наверняка из ее окружения утечка.

– Риск большой, – делает вид, что не раскрыт, не пойман в силок. После найн илэвен за большими деньгами у нас контроль жесткий, когда снимаешь со счета или переводишь куда. Боятся, террористам подпитка идет.

– Что еще за найн илэвен? – подозрительно переспрашивает Энимал.

– Ну, после одиннадцатого сентября, терактов в Нью-Йорке.

А… Это не твоя забота, Американец. Пусть дочь снимает бабки, и все. – И закурив, продолжает: – А что она на сносях, нам по х…

– Ты и твой Крупный не понимаете ничего, – идет Костя напропалую. – Наличный миллион ей вряд ли выдадут без меня. И в самолет с такой суммой опасно, на контроле при проверке засветится дочь наверняка. Денег не увидите как своих ушей. Энимал, дай мне подумать. Я не против деньги отдать, только надо по-умному, чисто сделать, иначе вас накроют и вы мне напоследок харакири сделаете.

– Правильно рассуждаешь, Американец. Подумай. Только не долго. Два часа тебе. Заяц…

Тот, как ванька-встанька, вскакивает, отрепетированным движением на правую руку Костину наручник надевает, рывком поднимает, ведет к железной, суконным солдатским одеялом крытой кровати и приковывает к никелированной стойке в изголовье. Костя ложится на кровать, Заяц заклеивает ему рот скотчем и удаляется вместе с Энималом, оставив дверь открытой.

Что же делать? Ведет лихорадочно Костя мозговой штурм и ни к какому решению прийти не может. Право подписи в банке, кроме него, только Дина имеет. Она и отправляла злосчастные сто тысяч. Дине сообщать, что с ним приключилось, не станет, своими руками ее и дитя в утробе губить – пусть хоть режут, хоть паяльник в зад, хоть электроды. Однако может не выдержать. Позвонить другу-редактору, сообщить о похищении, а дальше… А что дальше? Перейти на английский, попросить Даниила с Лерой связаться, он о ней ему рассказывал, та Генриха попросит помочь поиск организовать. Тоже не пляшет: пока искать будут, бандюки башку отвернут. Деньги им нужны, деньги, и как можно скорее. Выходит, заколдованный круг. Но звонить сначала будет Даниилу, твердо решает.

Два часа мигом одним оборачиваются. В соседней комнате выпивают, закусывают, о чем говорят, не слышно. Заходит Энимал, не такой насупленный, размягченный водкой, предлагает выпить для смелости. Костя отказывается и воды просит. Заяц приносит в кружке. Приподнимается Костя, берет кружку левой рукой и жадно пьет.

– Жрать получишь, когда позвонишь, – уведомляет Энимал. – Надумал, кому?

– Другу. Давай телефон.

Со своей мобилы звонить будешь. Наш номер светить нельзя, – и протягивает. Прошмонали сумку, естественно.

– Мой Америку не берет.

Опять врешь, гад. Мы проверили, позвонили кое-куда, связь есть.

– Я могу сообщить о похищении?

Нет, гнида, ты скажи, что на Канарах загораешь и тебе пары копеек не хватает на мелкие расходы, – ржет. – Сообщи и добавь: если тянуть будут с деньгами, кожу с тебя живьем сдерем.

Снимают с правой руки Костиной наручник, набирает он Данин номер с тремя нулями на конце и просит секретаршу срочно соединить с главным редактором по личному вопросу. В трубке голос Даниила.

– Здорово, дружище, звоню из столицы российского государства, славного града Москва, которым все так нынче восхищаются, – начинает намеренно выспренно.

– О, привет, чего так торжественно?

– Есть на то веские причины. Слушай архивнимательно. – И уже другим тоном, соответствующим ситуации: – Я попал в переделку. Меня похитили. Требуют выкуп, миллион баксов. Говорю от них. Какие, к черту, шутки, слушай и не перебивай. Дине, упаси бог, пока ничего не говори, скажи, мол, отец бизнес покупает, нужны наличные деньги. Придумай что-нибудь, почему не звоню сам. Только попроси срочно снять деньги со счета. Дине покамест ни слова, умоляю!

– Костя, я могу говорить открыто? Нас не слушают? – голос друга дрожит, вибрирует.

– Полагаю, нет.

Я немедленно свяжусь с Фэ-Бэ-Эр и сообщу о твоем похищении. У них контора в Москве, пускай вместе с русскими ищут. Это тебе не навредит?

– Мне в моем положении ничего уже навредить не может.

Понял. Начинаю действовать. Энимал выдергивает мобильник:

– Хватит. Завтра позвонишь опять.

К вечеру просится Костя в туалет. Энимал Зайцу команду дает – проводи. Все у них продумано: ведет Заяц Костю в чулан.

Ссы в ведро, Американец. А срать захочешь, выйдем во двор. Теплого гальюна в доме нет, извини.

Туалет гальюном обычно моряки называют. Провожатый его, видать, на флоте служил – недаром якорь вытатуирован на правой руке ниже локтя. Ну и что даст тебе эта информация, дорогой Костя, спрашивает себя и головой качает: ничего не даст.

Отношения его с бандюками пока вполне нормально складываются: не угрожают, не бьют, даже кормят – два бутерброда с вареной колбасой и спитой чай. И таблетки приносят по его просьбе. Лыбятся: валяй, Американец, глотай пилюли, ты нам здоровенький нужен. Пока нужен, Энимал многозначительно добавляет.

Вновь вспоминает Костя утро злосчастного дня, цепочку случайностей: и про связь, почему-то оборвавшуюся, и про таблетки, и про паспорт; каждый божий день с любым человеком подобное происходит и забывается бесследно, придаешь значение этому лишь тогда, когда случается что-то, тогда видишь во всех этих мелочах предзнаменование, знак некий, посланный свыше, однако не понятый, не прочувствованный.

На ночь приковывают Костю к кровати и оставляют одного, кинув дерюжку, чтобы укрылся. Ночь июльская, теплая, сквозь приоткрытое окно с линялыми занавесками в цветочек запахи проникают, шорохи доносятся, потрескивания, мышь где-то шебуршит, но ни гула машин, ни голосов отдаленных, ни собачьей брехни, ни кошачьего любовного стенания. На отшибе дом стоит, в стороне от дорог и жилья, поди обнаружь. И выглядит дом, как Костя замечает, необжитым, запущенным. Может, пустовал поллета, пока гостя заморского не доставили в наручниках.

Сна нет, полудрема, лежать может на спине и правом боку, на левый повернуться браслет мешает; буравчиком мысли посверливают: сможет ли друг-редактор Дину убедить, ничего толком ей не рассказав, сколько придется маяться в заточении, а главное, оставят ли в живых после получения денег… Каких денег? Никто Дине снять такую сумму наличными не позволит, рассчитывать на это – обманывать себя и бандюков, не больно в этих делах смыслящих. Но долго водить их за нос не удастся.

Тихо в доме, спят бандюки. Эх, проволочку бы тонюсенькую, засунет ее Костя в отверстие наручника, повернет раз-другой, снимет металл ненавистный – и в окно. Только бы его и видели. Сползает осторожненько с кровати, скрипнувшей панцирной сеткой, ложится на пол, насколько наручник позволяет, шарить начинает левой рукой под кроватью – а вдруг бабеха какая обронила шпильку, булавку или заколку. Нет, на давно не метенном полу пусто, только слой пыли. Опять забирается на кровать, лежит в оцепенении. Неужто ничего придумать нельзя…

И тут аритмия начинается. Как тогда в госпитале, а может, хуже: пульс то заходится в дикой пляске, то бьет невпопад, то трепещет. Веселенькое дело. Если больше полсуток продлится, может инсульт случиться.

Под утро приходит пульс в норму, и измученный Костя засыпает. Будит его пение соловья, такие рулады выводит с пощелкиванием – заслушаешься. Но лучше бы тишина и никаких птиц, о воле напоминающих. Входит в комнату Заяц – в тельнике, джинсах и босиком.

– Ну, Американец, как спалось?

В гальюн веди, срать хочу, – грубо-приказным тоном Костя.

– Приспичило, значит, пойдем. Не в кровать же…

Отщелкивает наручник от кровати, рывком Костю поднимает, рот скотчем, заранее приготовленным, залепляет, на голову мешок. Руки Костины за спину заводит и браслетами фиксирует. Вперед заходит, берет Костю за брючный ремень и тянет за собой. Странно, зачем сейчас-то мешок? Вчера днем по приезде без мешка вели.

– Здесь порожек, ноги поднимай, – предупреждает.

Они уже во дворе, трава в росе под ногами, Костя чувствует. Заяц-поводырь по-прежнему за ремень тянет. Со стороны, наверное, та еще картина, но кто увидит? Никто. Скрип ржавых петель, дверца сортира, должно быть. Вталкивает Заяц его в дурно пахнущее пространство, снимает мешок и наручники.

– Сри, Американец. А это тебе на подтирку, – и сует газетные листки смятые.

Сидит Костя на толчке на корточках, не торопится, с прессой знакомится. Смешно сказать, действительно, «Газета» называется, за 29 января. Как сюда попала, кого бандюки зимой здесь прятали… Интересно читать про Россию, в то время Костя еще в Нью-Йорке находился: церковь православная брала, похоже, взятки от Саддама, девушку-нацменку забили битой бейсбольной, капитан «Спартака» Титов на допинге пойман, дешевых квартир в Москве не будет, один квадратный метр более полутора тысяч баксов – нью-йоркские цены, отдых в Турции летом подорожать может на двадцать процентов – он с подругой так называемой отдыхал там, наверное, еще по старым ценам, умер в Лондоне архивариус КГБ, переписанные от руки документы вывезший за границу… И тут натыкается на заметку об убийстве некоего Андрея Лобяна двадцати трех лет, похищенного бандитами, от отца его требовавшими два миллиона долларов. Зацикливается Костя на нескольких десятках строк. Лобян-старший в милицию обратился, по совету ментов тянуть стал с выкупом за сына, переговоры вел, при передаче части денег одного из преступников взяли, потом на остальных вышли, да только парня они к тому времени уже убили, тело расчленили и в реке утопили. Такая вот история веселенькая, словно нарочно для заложника, в вонючем сортире сидящего, приготовлена. И приписка редакционная: случаи, когда вымогатели убивают заложников, крайне редки – без учета данных по Чечне. Ну, спасибо, утешили.

Заяц нетерпеливо в дверцу стучит:

– Заснул, что ли, Американец? Давай быстрей.

Выскочить рывком, ударить Зайца под дых или ногой по яйцам и в лесок, а там ищи ветра в поле. Нет, не получится: этот гад тренированный, весь из мускулов и мышц, в два раза моложе Кости, не справиться с ним. А не удастся побег, бить будут, мучить, истязать.

На завтрак снова бутерброды и чай. После еды Энимал садится напротив, закуривает, достает из сумки Костиной страницы компьютерного набора – две главы книги, которые в издательство вез Костя показать и не довез.

– Ты, я вижу, писатель, сочиняешь ро́маны, – с ударением на первый слог. – Я полночи читал. Интересно закручиваешь.

Бросает писанину обратно в сумку, дымом Косте в лицо:

– Звони корешу своему. Некогда турусы на колесах разводить.

– Рано еще.

– Как рано? День прошел.

– Банк мой в Нью-Йорке, дочь в четырех часах езды живет. В лучшем случае завтра звонить надо.

– Кончай базарить. Звони, е… твою мать.

Бессмысленно, Энимал.

В ответ удар в лицо. Из носа течет кровь, и губа, кажется, рассечена.

– На, утри сопли, – Энимал бросает тряпку, на прикроватной тумбе лежавшую. – Еще раз вякнешь, в порошок сотру. Звони, падла…

– Не могу, – мычит Костя, нос и рот ладонью зажимает.

Заяц, принеси воды, дай этому уроду умыться.

Заяц наливает из кувшина воду в алюминиевую миску, Костя левой рукой макает тряпку и у носа держит. Через пару минут Энимал требует номер в Нью-Йорке. Костя Данин домашний телефон диктует, тот записывает.

– Говори, – Энимал набирает и передает мобильник. Даня трубку не снимает, срабатывает автоответчик. Костя message оставляет: если услышишь меня, возьми трубку. Молчание.

– Он трубку не берет. Спит. Там сейчас час с лишним ночи.

Повторим.

И снова Данин голос на автоответчике, на английском и на русском: я не дома, оставьте свое сообщение после гудка. Энимал трубку выхватывает, слушает, отдает Косте. Тот свою просьбу повторяет, и снова тишина.

– Вот козел драный. X… с ним, позвоним попозже.

Тряпка розовой влагой набухает, кровь идти прекращает.

Вот и начало. Живым они его не выпустят.

И в это мгновение мелодия из «Севильского цирюльника» звучать начинает. Неожиданно так, все трое оторопело на мобильник смотрят, откуда музыка доносится.

– Тебе звонят, – Энимал протягивает мобильник.

В трубке голос дочери, отчетливый, даже дыхание учащенное различимо.

– Отец, что происходит? Ты живой? Я с ума схожу. Твой друг наплел мне с три короба, я не поверила – какой бизнес, какой миллион? Насела на него, он рассказал правду. Какой ужас! Надо было тебе в эту Москву проклятую ехать?!

– Доченька, не волнуйся, ради бога. Со мной все окей, – а у самого внутри все обмирает.

– Господи, только бы ты в живых остался! Я через три часа выезжаю, ровно в девять в твоем банке буду. В Фэ-Бэ-Эр уже знают, Даниил сообщил. Обещают связаться с Москвой, ты меня понимаешь. Только бы эти звери не тронули тебя! – И Костя слышит сдавленное рыдание.

– Дина, прошу тебя, успокойся, возьми себя в руки. Я в порядке. Главное, побыстрее деньги выслать.

– Как только все оформлю, тут же тебе перезвоню. Хотя не уверена, что удастся снять. Даже если сообщу, для какой цели, – ты же знаешь наших бюрократов.

Разговор заканчивается, Костя выключает мобильник и отдает Энималу. Не смог Даня скрыть от дочери, раскололся. Ведь просил его – ни в коем случае…

– Что твоя дочь сказала? – подступает к нему Энимал.

– Едет в банк. Деньги сняты будут через восемь-десять часов, с учетом разницы во времени.

– Ладно. Отдыхай пока.

Время быстро летит, на Костиных часах полдень. Через открытую дверь слышно, как телевизор работает. Скоро сутки, как случилось. Ищут ли его? Органы наверняка знают о похищении. Только кто его найдет, да и будут ли пытаться… И словно в подтверждение Костиных мыслей, в комнате снова Энимал появляется.

– По ящику объявили о тебе, – говорит с непривычной, чуть ли не уважительной интонацией. – Так, мол, и так: гражданин США Константин Ситников, находящийся в Москве по делам бизнеса, похищен неизвестными. Никаких требований похитители, мы то есть, пока не выдвинули, – и усмехается. – Сказали, что шофер твой очухался после нашего укола и показания дал. Даже вроде портрет словесный мента, тачку остановившего, срисовал. Надо было его замочить, зря пожалели. Хотя что он может сообщить… Ни х… не может. Не надейся, никто тебя не выручит, кроме тебя самого и дочери твоей.

Сообщение Энимала двояко Костя воспринимает: хорошо, что искать его начнут, и плохо, что времени в обрез, – получат деньги сполна бандюки и постараются от него избавиться, зачем им живой свидетель. Хотя вон в газете, в нужнике читанной, сказано: заложников редко убивают.

Вскоре шум мотора автомобильного доносится – кто-то едет. Через окно плохо видно, вроде тачка к даче подъезжает, красный «жигуль», похоже, тот самый, в котором Костю везли сюда. Точно, Фома из тачки выходит, о чем-то недолго с Энималом беседует и уезжает. Может, указания какие привез от тех, кто над бандюками стоит.

– Значится, так: деньги в течение трех дней должны в Москву прибыть, – подтверждает Энимал догадку Костину. – Не позднее. Времени нет с тобой чикаться. Понял?

– Это если банк сразу выдаст.

– Брось мозги парить. Три дня. Дочке своей сообщи. Ждем до половины шестого вечера, потом звонить ей начнем.

В комнате то Энимал, то Заяц, одного его не оставляют. Похоже, нервничать начинают. Пробует Костя обстановку прояснить, на его вопросы исчерпывающе лаконично отвечают: заткнись. Чувствует: что-то на воле происходит.

Ровно в пять пятнадцать мобильник Костин Россини играть начинает.

– Бери мобилу, чего ждешь? – зло кидает Энимал и телефон в ухо.

Дина взбудоражена, чуть ли не давится словами:

– Отец, банк денег вначале не давал! Требовали, чтобы ты лично присутствовал и распоряжение отдал. Я им про похищение, а они – нам нужны доказательства! Сумма большая, боятся. Позвонила Даниилу, он опять с Фэ-Бэ-Эр связался, с их помощью выдали всю сумму.

– Умница, дочка. Ит симс ту ми, – переходит на английский, эфбиай кен сэнд зе мани тру зе бордер ту Москоу фэст инаф. Айл трай ту вин сам тайм. Ай синк, дэт америкэнс вил пуш рашенс ту старт зе серч. Эс э ласт рисорт ай… (Мне кажется, и ФБР может переслать за границу и в Москву достаточно быстро. Попробуй выиграть немного времени. Я думаю, что американцы подтолкнут русских начать поиски. В крайнем случае я…)

Он не слышит Дининого ответа – Энимал вырывает мобильник.

– Ах ты, падла, не по-русски заговорил?! Обмануть хочешь?! – хватает Костю за шею, приподнимает на кровати и бьет в лицо. – Что ты сказал дочери? Отвечай!

Вместе с Зайцем отцепляют наручник от стойки, валят Костю на пол, заламывают руки за спиной, защелкивают браслеты и начинают лупить ногами. Удары следуют по ребрам, почкам, переворачивают его и бьют уже по груди, животу, Костя теряет сознание, но и в забытьи продолжает чувствовать отзывающиеся страшной болью удары…

Приходит он в себя после того, как выливают на него ледяную воду. Лежит он на полу, скрючившись, без наручников, боль адская, кажется, все тело – одна сквозная рана, но особенно болят грудь и низ живота. На него льют и льют воду из ведра, пока не начинает шевелиться.

– Очухался вроде, – откуда-то издалека доносится, словно не к нему обращен голос.

Над ним нависает распаханное морщинами, жеваное лицо Энимала, взгляд жуткий, как у василиска.

– Жив, Американец? Запомни раз и навсегда: если опять заговоришь по-английски, убью…

Уши у Кости словно ватой заложены, один глаз закрыт распухшей бровью, изо рта кровавая слюна ползет.

– Заяц, принеси штаны ему и рубашку, пускай переоденется.

Вдвоем поднимают Костю с мокрого пола, усаживают на кровать, дают полотенце. Руки не слушаются, Заяц раздевает его до трусов, обтирает, помогает втиснуть руки во фланелевую ковбойку, чужим потом пахнущую, и ноги в джинсы.

– Лежи, Американец, тихо, отдыхай, – заботливо, почти по-свойски. – На, попей.

И тут снова мобильник поет. Энимал прикладывает его к левому Костиному уху и кулак держит наготове.

– Это я, Даня. Фэбээровцы сообщили – деньги в Москву уйдут сегодня. Сами доставят. Просят дать телефоны в Москве, кому передать деньги и кто в переговоры вступит от твоего имени. Потерпи, я думаю, найдут этих гадов. Почему ты молчишь?

– Я не молчу, я слушаю, – и не узнает собственного голоса – мычание какое-то.

– Что с тобой? Костя, это ты? Я не узнаю тебя.

– Это я. Просто говорить трудно.

Тебя бьют? – догадывается.

– Телефоны я дам позже…

– Не волнуйся, дружище, я все понимаю и все передам.

– Ничего не рассказывай Дине, умоляю.

Хорошо, хорошо…

– Что он сказал? – Жеваное лицо расплывается в единственно видящем Костином глазу.

– Деньги уйдут сегодня, – и Костя снова отключается.

Потянуть время, однако, не удается. Энимал трясет его и требует, чтобы звонил Костя друзьям или знакомым, кто бабки получит и с кем договариваться надо об их передаче. Второй глаз не открывается, движения по-прежнему отдаются острой болью в ребрах – вздохнуть глубоко Костя не может, глухо ноет низ спины – наверняка отбиты почки. А главное, голова плохо соображает. Кому звонить, кого просить? Друзей у него здесь почти нет: Верховский, Верочка – вдова Николая Ивановича, ну, еще Лера с Генрихом. (Алю в расчет не берет, с ней связанное теперь подозрительно.) Верочка сразу отпадает – ее кондрашка хватит от одного предложения. Старик? Тоже сомнительно – дело более чем серьезное, наложит в штаны Петр Абрамович. Остается Лера. Попробовать можно. Он просит Энимала набрать номер. Энимал держит мобильник у уха несколько секунд и передает Косте. Сквозь вату слышит Лерино «але».

– Лерочка, здравствуйте, это Костя. Не пугайтесь моей дикции мною занимаются стоматологи, – находит силы пошутить.

– Господи, Костя, откуда вы?! Мы про весь этот ужас узнали из телевидения! Генрих связался с милицией и фээсбэ, вас ищут! Что хотят эти мерзавцы?

– Выкуп. Миллион долларов. Сегодня-завтра деньги будут в Москве. Лера, я прошу вас помочь. Больше мне не к кому обратиться. Я дам ваши координаты, деньги привезут к вам домой, мои стражи свяжутся с вами и обговорят условия передачи. Вы сообразите, как действовать дальше. По обстановке. Это возможно?

– Конечно, конечно, Костя! Пусть привозят деньги. Только… – легкая пауза, слышно Лерино учащенное дыхание, – только как Генрих отнесется, он же слишком заметная фигура, согласится ли впутывать меня и себя в это…

«Впутывать» сразу все ставит на свои места. Действительно, кому охота какого-то иммигранта выручать. Тем более с бандитами общаться, хотя бы по телефону.

– Я свяжусь с Алей, попрошу, думаю, она не откажет. У вас же все-таки особые отношения установились, – пытается найти выход, а голос уже другой, натянуто-напряженный, неловкость момента пытающийся снять.

– Алю – не надо.

– Почему, Костя? Вы же близкие люди.

– Потом объясню. Если жив останусь.

О господи, Костя, загадками изъясняетесь…

Закругляет Костя разговор, Энимал нависает над ним.

– Отказалась эта сука? – догадывается. – Ищи другую. Или кореша какого-нибудь.

Легко сказать… Чужой он в этом городе, никого не осталось, родственники поумирали, близкие друзья вроде Рудика Бельцевича разъехались, а те, кто остался, беспомощны. Аля… А ведь и впрямь к ней обратиться придется, больше не к кому. Если заодно она с бандюками, то деньги в точный адрес попадут, если же, допустим, не она и не язык ее бабий поспособствовали его похищению, то что помешает помочь ему? Не робкого она десятка, к тому же под контролем органов действовать будет – Костя не теряет надежду, что его пробуют выручить. Через минут пятнадцать подзывает Энимала.

– Набери номер… – диктует.

Аля вначале сопли распускает, охи и ахи, натурально так, как актриса, а может, и впрямь переживает, кто ее знает, вдруг посещают Костю сомнения. Она уже в курсе – Лера успела сообщить о Костиной просьбе.

– Разумеется, мой дорогой, мой любимый, – причитает со всхлипом. – Разумеется, дай мой телефон, пусть привозят деньги. И тем, кто тебя удерживает, сообщи: я готова вступить с ними в переговоры.

Теперь – сообщить Даниилу. Цепочка замыкается. А дальше будь что будет.

Сторожа Костины, заполучив Алин телефон, тут же звонить начинают куда-то. Не ей. Очевидно, Крупному. Разговаривают из соседней комнаты, дверь плотно прикрыта, но связь, видно, плохая, Энимал почти кричит, слышит Костя обрывки фраз, одна его касается: «А с Американцем что делать?.. Ага, после вашего сигнала… Понятно, план, значится, меняется…»

На следующий день Дина звонит, еле сдерживает слезы и без конца спрашивает: «С тобой все в порядке? Тебя не мучают?» Как может, успокаивает ее, более – менее внятная речь возвращается к нему. И боли чуть меньше.

Отношение к нему не то чтобы меняется, однако кормить начинают трижды в день, на обед суп из рыбных консервов. В комнату к нему почти не заходят, чаще Костя их теребит, когда нужду справить требуется. На двор выводит его Заяц уже без мешка на голове, но в наручниках, и не спереди идет, а сзади, подталкивая в спину.

Так еще два дня минуют. Фома изредка приезжает, надо полагать – со жратвой и спиртным, потому что, когда Костю в туалет ведут, на столе в соседней комнате замечает он колбасу, ветчину и сыр в упаковках магазинных и бутылки с водкой и пивом. Пируют, гады, что бы им забыть наручники застегнуть. Не забывают… И в разговоры без повода не вступают, лишь Заяц однажды, ведя на двор, выговаривает:

– А ты, Американец, оказывается, важная птица, переполох из-за тебя…

– Что ж во мне такого важного?

– В газетах пишут о тебе, фотку дали. Органы сообщают, что ищут, в переговоры с нами вступили. Врут, собаки.

Утром в субботу (Костя высчитывает – точно выходной) поднимают его спозаранку. «Мойся и переодевайся», – командует Энимал. Споласкивает Костя лицо – Заяц тазик ставит на стул и из кувшина льет ему на руки, расчесывает торчащие в разные стороны патлы, смотрит на себя в зеркало и не узнает: замызганный мужик с седой щетиной и подбитым глазом, люди увидят – шарахаться начнут. Снимает он провонявшую потом, теперь уже его собственным, ковбойку и джинсы, облачается в свою одежду, мятую и жеваную, как физиономия Энимала, – видно, скомкали и бросили в углу, когда обливали, приводя в чувство. Зачем маскарад этот, убить могут и в чужой одежде. А может, не убьют? – пуганым птенчиком надежда закрадывается.

Заяц рот ему скотчем заклеивает и браслеты сзади защелкивает. Во дворе вталкивают его в машину, в ту самую, в которой доставили сюда, с запахом застарелой блевотины на задних сиденьях. Фома за руль садится. Все, Костя, кажется, финиш, завезут в лес и кокнут. Деньги получены, зачем он бандюкам, лишние хлопоты только. Но почему утром, а не вечером или ночью, когда сподручнее убивать? Пока размышляет, мешок ему на голову накидывают и пригибают к сиденьям. Он стонет от сверкнувшей в ребрах боли.

Везут его долго, машина несколько раз крутые повороты делает, и дорога то гладкая, шоссейная, то ухабистая, проселочная. Спутники его преимущественно молчат или всякую хреновину обсуждают, включая футбольные результаты, о Косте и куда едут – ни гугу. Единственно, слышит указание Энимала Фоме, когда уже часа полтора в дороге:

– Проедешь Жилино, свернешь налево, мимо фермы и на трассу, там остановишься, где я скажу.

Деревня какая-то, делает вывод Костя, а коль на трассу выходят, то, стало быть… стало быть, убивать сейчас не будут. Для этого поукромнее уголки выбирают.

Вот и поворот, о котором Энимал говорит: Костя чувствует и дорога стиральную доску напоминает. Через минут пятнадцать снова ровная, гладкая. Трасса, наверное.

– Еще полкилометра – и въезд в лес, – предупреждает Энимал. – Не пропусти. Вставай в крайний правый.

Скорость сбавляется, плавный поворот, машина едет медленно, что-то методично пощелкивает, ощущение, будто ветки боковые стекла стегают.

– Стой. Приехали.

Заяц мешок с Кости сбрасывает, скотч отдирает, резко поворачивает к себе и наручники снимает.

– Выводи, – приказывает Энимал.

Заяц выталкивает Костю, снаружи его Энимал и Фома страхуют.

– Так, господин Ситников, пришла пора нам прощаться, – осклабивается Энимал. – Не поминайте, так сказать, лихом. И скажите спасибо, что легко отделались. Босс такое решение принял. Во избежание международного скандала, – и уже открыто, издевательски смеется. – Иначе бы кормить тебе, Американец, рыбок в каком-нибудь озерце или речушке. Слушай внимательно. Сейчас пойдешь в глубь леса. Иди прямо, не оглядывайся, спокойно и без фокусов. И шаги считай: как двести отсчитаешь, так обернуться можешь. Свернешь влево и на трассу выйдешь, а там уж твоя забота, как до Москвы добраться. Общий привет… Да, сумку не забудь с барахлом, – и передает ее Косте. – Писатель долбаный…

Не веря услышанному, берет Костя сумку на плечо и нетвердым, отвычным шагом вступает в лес. Идти приходится по устланной сосновыми иголками земле, переступая сухой валежник, мимо струящих сладкий дурман деревьев, он машинально считает: десять… двадцать… тридцать… за спиной звук работающего двигателя – и тишина. Он оборачивается и не видит красных «Жигулей» – там, где они только что стояли, прогал, кусок пустого пространства. Уехали… Он свободен. Жив и свободен. Неужели это не сон, а явь, самая что ни на есть реальная?! Жив и свободен!!!

Почти бегом, кусая губы и матерясь от боли, устремляется влево, ориентируясь на приближающийся гул, плотный и ровный гул машин. Вскоре выскакивает на шоссе. Открыв сумку, роется в содержимом. Все на месте, и рукопись, и даже портмоне с кредитками, бандюки почему-то их не взяли, хотя деньги вытащили, а главное, синий паспорт цел.

Нет только мобильника. Он начинает голосовать, автомобили проскакивают мимо, не имея ни малейшего желания подобрать заросшего щетиной, похожего на бомжа пассажира. С точностью «Ночное скольжение» повторить придется, с той лишь разницей, что «скольжение» теперь утреннее и на забаву вовсе не похоже. Денег нет, мобильника нет, правда, есть документ, но может отпугнуть. Хорошо бы знать, где он находится и в какой стороне Москва. Если сегодня суббота, то большинство за город едет, на дачи, следовательно, поток машин в одном направлении куда больше, нежели в другом. Смотрит Костя на трассу, считать начинает, но и без счета видно: где он с рукой призывно поднятой стоит, поток более густой, плотный, значит, перебраться следует на противоположную сторону. Легко сказать – перебраться, а как сделать? Машины сплошняком идут, бежать он не может, тело не слушается. Да и надо ли сразу в Москву? Лучше сначала позвонить, предупредить. Кому звонить? Алю в данный момент исключает, тогда Верховскому, у которого решает перекантоваться. Не у Али, нет. Она покамест за скобки выведена, пока во всем не разберется. Только разберется ли…

Машинально достает из сумки паспорт. Если и есть у Кости защита, то в тонюсенькой синей книжице этой. Кого отпугнет, а кто и с пониманием отнесется. На пару шагов к проезжей части ближе подступает, отчаянно рукой машет – спешу, мол, выручайте, ребята.

Пикапчик тормозит, в котором обычно продукты перевозят.

– Тебе куда, мужик? – шофер, лысый толстяк, живот до руля достает, с сомнением спрашивает – стоит ли связываться с небритым, нечесаным типом с фингалом под глазом.

– Здравствуйте! Я – гражданин Соединенных Штатов, – и показывает паспорт. – Меня бандиты украли. Обо мне по телевизору сообщали и в газетах, вы наверняка видели или слышали. Сегодня отпустили. Доставьте меня, пожалуйста, в любой населенный пункт, где телефон есть, чтобы в Москву позвонить. Я вас хорошо отблагодарю, не сомневайтесь.

– Американец, говорите? – уже на «вы», в глазах живой интерес. – А по-русски чешете лучше нашего брата.

– Да я русский, просто живу в Америке.

Я вроде слышал про историю эту. Зять, что ли, рассказывал… Садитесь, отвезу, так и быть.

Плюхается Костя на сиденье возле шофера и стонет сквозь зубы – ребра проклятые… Сумку на колени, тесно, не для его роста.

– Чего стонете? Били, небось? – участливо спрашивает шофер. – Вон физиономия какая. Скажите спасибо, что выпустили. Отморозки, у них святого ничего нет.

– Где мы находимся, в каких краях?

– Тверская губерния это.

– До ближайшего города сколько верст?

До Твери километров тридцать. Мне как раз туда.

– Хорошо. Едем. В какое-нибудь место, где телефон есть. Вы меня сейчас не пытайте, что да как было. Мне говорить тяжело, понимаете.

– Как не понять.

Через минут сорок пикапчик ход замедляет у отделения милиции. Костя медлит, спрашивает толстяка: может, другое место поискать? Тот смотрит с недоумением: ты чего, мужик, яйца крутишь? Ментов боишься? Их бояться надо, но не в твоем же положении… И то верно. Костя просит толстяка свой адрес написать, по которому деньги высылать. Тот отказывается: какие деньги, просто услугу оказал, выручил человека, тем более иностранца. Костя настаивает: дайте адрес. Спрятав бумажку в сумку, пожимает вялыми, не своими пальцами тяжелую, как кувалду, лапищу шофера, который тезкой оказывается, Константином Ивановичем, и выходит на пятачок перед отделением милиции. Входит в помещение, к столу дежурного, мимо сотрудники в форме проходят, и вдруг обморочная тошнота к горлу подкатывает. Только бы не упасть. Держится за стенку, дышит, точно рыба на песке прибрежном, широко раскрыв рот, а воздуха не хватает. Сердце. А может, и не сердце – приступ при виде формы ментовской. Все они для него отныне «капитаны Сидоровы».

Против ожидания, дежурный мигом смекнул – не врет небритый, изможденный человек, еле на ногах стоящий, со следями побоев на лице. Особенно когда паспорт раскрывает. По внутренней связи начальство извещает, ведет Костю на второй этаж, предупредительно за локоть поддерживает.

Подполковник-коротышка, чем-то на артиста Калягина смахивающий, встречает Костю чуть ли не как лучшего друга, едва в объятия не заключает.

– Мы знаем о вашем похищении, мистер Ситников, – радостно поет, обнажая золотые коронки. – Искали вас по всей округе, знали, что где-то рядом вас прячут. Рады видеть в добром здравии. Понимали преступники – обложены отовсюду, вот и не выдержали, отпустили вас.

Вдохновенное вранье ему самому жутко нравится. Теперь он герой дня, можно отрапортовать начальству: жертва похищения у него в служебном кабинете.

– Чайку с дороги? – сама любезность. – Чаю и поесть гостю, – дежурному.

Приступ тошнотный проходит. Садится Костя в кресло у стола начальника, дежурный на подносе чай приносит в подстаканнике, бутерброды с колбасой и сыром. Машинально жует Костя, односложно на вопросы подполковника отвечает, первый допрос снимающего. Чувствует Костя навалившуюся усталость, не радость, не подъем эмоциональный – жив ведь! – усталость мертвую, заполнившую все клетки и поры его в гематомах и синяках тела. Мозг, сбросив безумное напряжение последних десяти дней, отказывается реагировать на подполковничий голос, а коротышка без устали спрашивает, выясняет, уточняет…

Везут его в Москву в милицейской «Волге». Подполковник на переднем сиденье, Костя сзади, рядом с майором, замом коротышки. По рации и мобильнику подполковник изредка докладывает кому-то о ходе движения. Костя вид делает, что спит, сидит, закрыв глаза, с единственной целью не вступать в беседы. Еще час-другой, менты его отпустят, переступит он порог квартиры в Трехпрудном и, обняв милого старика Верховского, которого, по Костиной просьбе, предупредили звонком из Твери, рухнет в изнеможении на постель, чтобы наконец заснуть, как, наверное, спит солдат после кровопролитного боя.

Дальнейшее помнит Костя урывками, лоскутами, будто в фильме с дефектной пленкой: какие-то кабинеты, где его спрашивают одно и то же и дают уклончивый ответ, передан ли выкуп бандюкам. Не потому допытывается, что денег жалко (хотя, признаться, и это тоже – обретший свободу человек совсем о другом думает, а еще вчера молил Бога, чтобы взяли миллион и отпустили), а знать хочется, что на самом деле произошло и кому своим чудесным освобождением обязан. Короткий телефонный разговор с посольством; потом его соединяют с Эктоном, никто не отвечает, несмотря на предрассветное время, возможно, не слышат звонка, он оставляет сообщение на автоответчике, и тут ему видится госпитальная палата и корчащаяся от боли дочь, производящая на свет Паулину. Боль, везде боль – отчаяния, надежды, радости. И Даня не берет трубку, и ему идет сообщение на автоответчик. Следующий звонок – Алине. Возможно, одной из спасительниц, возможно, совсем в иной роли выступившей. Невезение продолжается: нигде ее нет, мобильный отключен. Лере же сообщать сейчас почему то не хочется.

Сознание полностью включается в тот момент, когда у него на шее виснет плачущий Петр Абрамович и сквозь радостные рыдания прорезывается такое родное и такое «верховское»:

– Костенька, родной мой человечек, живой! Я чуть с ума не сошел, боялся, инфаркт получу…

Два дня проводит Костя у Верховского, суетящегося, мельтешащего, старающегося предугадать малейшее Костино желание. Он почти не встает с дивана в гостиной. Напряжение прошедших дней сменяется полнейшим безразличием и апатией, не хочется говорить, думать, глядеть на свет божий, все вокруг кажется ненужным, обременительным; случившееся с ним воспринимается как некая абсолютная несправедливость, разрушившая наметившееся было внутри хрупкое равновесие. Он бы с куда большим пониманием отнесся к автоаварии – от этого никто нигде не застрахован. Чудом избежав гибели, он, однако, не испытывает радости, напротив, пребывает в своего рода прострации. Самые разочарованные люди на свете – получившие то, чего добивались. Неужели он добивался всего этого? И если есть у него хоть какое-то, самое робкое, точно пробивающийся по весне зеленый росток, желание, так это поскорее убраться из этого города – туда, откуда он поспешно бежал, подгоняемый несбыточными надеждами.

Его навещают Лера и Генрих. Невпутавшаяся Лера веселится, хохочет больше меры, стремясь создать иллюзию благополучного финала, которого могло не быть и за который следует благодарить судьбу (и в значительной мере ее мужа, открытым текстом: если бы не его положение и связи…); старание его расшевелить выглядит нарочитым, чрезмерным; когда он пристальнее обычного глядит на Леру, та перестает хохотать и уводит глаза.

Генрих посвящает в перипетии операции по его спасению: оказывается, таковая имела место – не только же благодаря миллионному выкупу Ситникова освободили. Могли бандиты и деньги взять, и Костю замочить, поясняет Генрих и поводит мощными плечами. Деньги, скорее всего, вернутся, поимка бандитов – дело ближайших нескольких суток. Так вот, речь идет о группе, промышлявшей похищением бизнесменов, орудовала она в Московской и близлежащих областях, органы сели ей на хвост и потому после допроса очухавшегося водителя, которому бандиты вкололи снотворное и бросили в лесу, определили примерное нахождение Кости, в радиусе тридцати-сорока километров. Ну, и Костино гражданство сыграло роль: сверху команда поступила сделать все возможное для спасения. Специально в газетах и по телевидению шумиху подняли: дескать, задействованы в поиске большие силы, банде не уйти, даже имя главаря упомянули. Крупный его зовут? – интересуется Костя. Нет, не Крупный, над ним покрупнее есть – Лера хохочет по поводу удачного каламбура мужа. Словом, психологическое давление оказали. Те и не выдержали. А деньги? Как деньги передали им? С последней электрички, в Тверь идущей, Аля на определенном участке сбросила сумку с миллионом. Видишь, как все просто. Рисковая женщина, ради тебя шла на встречу с бандитами, лицом к лицу. За ней же следили. Если что, наши могли и не успеть… Конечно, схватить курьера, за выкупом посланного, нехитрая штука, но тогда тебя подставили бы. Потому и дали курьеру уйти с деньгами…

Генрих предлагает лечь в больницу, бывшую Кремлевку, ныне ЦКБ, подлечиться, отдохнуть, он организует, Костя наотрез отказывается. Лучше помоги с билетом, хочу вылететь в Нью-Йорк завтра или послезавтра. Дочь вот-вот рожает, находит причину спешности отъезда, важную, но не единственную. Узнаю насчет брони, обещает Генрих.

Вечером приезжает Аля. С порога, едва отбившись от воскликов и ажитации Верховского, бросившегося обниматься (а видел ее от силы трижды), идет в гостиную, садится на диван, целует Костю. Выглядит скверно, осунулась, мешки под глазами.

– Ну, как ты? Они тебя… – фраза с вопросительной интонацией повисает, Аля гладит его руки, вид у нее потерянный, несчастный. Такой он ее не видел еще.

– Скажи, Аля, как они узнали про деньги? Про те, что я перевел на фирму, про сто тысяч? С этого ведь началось.

Звучит непривычно жестко, с вызовом даже, Аля вздрагивает – не ожидала, похоже, что так сразу, в лоб, без церемоний; а чего цирлих-манирлих разводить – возможно, по ее вине, оплошности, недосмотру ли, длинному языку, хотя не такой уж он и длинный (про умысел, сознательный план не хочет и думать), и попал Костя в переплет. Так что, милая, изволь ответ держать по полной программе.

– Я не знаю, Костенька, честное слово. Органы разбираются, меня допрашивали, бухгалтера, секретаршу. Знал про деньги не один человек, не утаишь ведь.

– А я думал, только ты и знала, – как отрубает.

Ты что, меня подозреваешь?! И тебе не стыдно?! – вскакивает, пятнами идет, в голосе слезы. – Ты не представляешь, что я пережила, когда деньги этим ублюдкам передавала. Последняя электричка, ночь, вагон пустой, надо выбросить пакет в окно в трех минутах езды от станции – ровно в трех минутах, секунда в секунду, фээсбэшников не видно, я одна, страху натерпелась… Я сума сходила, не спала эти дни, видишь, на кого похожа, а ты с подозрениями…

Молчит Костя, потупился, чувствует – не врет Аля, но внутри по-прежнему чужое, отторгающее, сжимается, как пружина, и не отпускает.

– Что ты делать собираешься? – вытирает глаза платком, тушь слегка размазывает, опять рядом садится.

– Уезжаю. Завтра или послезавтра. Генрих помочь обещал с билетом.

– Как же я? Ты меня бросаешь? – нелепо звучит, по-детски, с капризом. Девочку маленькую обидели, игрушку отняли. Хороши игрушки.

– А что бы ты хотела? Полететь со мной в Нью-Йорк? Я ведь не вернусь сюда больше. Тебе кататься придется туда-обратно.

– И буду кататься, если надобность возникнет. Главное, с тобой, вместе. Не бросай меня, слышишь!

Это уже слишком. Не хватало еще сцен…

– Лечу один. А там посмотрим. Поняла?

Я хочу с тобой! Не оставляй меня!

Уходит Аля через полчаса в разобранных чувствах, и Костя не в себе: кроме всего прочего, не ожидал увидеть ее такой беспомощной, жалкой, просящей. Но что-то сдвинулось, накренилось в его отношении к ней, доверие или как там назвать скрепляющий раствор, замешенный, как цемент с водой, на любви. Не думал он прежде, не хотел докучать себе праздными мыслями, любит ли она его, чтобы потом не разочаровываться в очередной раз, и сам старался грань соблюдать, не кидаться головой в омут: приятно с ней, уютно – и достаточно, а услышал Алино «Не оставляй меня!» – и кольнуло в сердце: может, и впрямь искренне это, чувством продиктовано, а он со своими подозрениями… Нет сил разбираться, потом, потом, сейчас же поскорее уехать, вон отсюда.

И как звезда с звездою расстается,

Простимся мы, и ночь нас разлучит.

Безмерной далью близость обернется,

И эта даль нас вновь соединит.

12

В аэропорту Кеннеди его встречают Даня и вызванная им «скорая», мельтешат с десяток журналистов – газетчиков и телевизионщиков с камерами. Тоже работа перестаравшегося друга-редактора. Кому нужен этот тарарам? Дины среди встречающих нет – вот-вот должна родить, ей запрещено покидать Эктон. Бригада «скорой» входит в самолет, пытается уложить Костю на каталку, он ни за что не соглашается – нарочитое усиление драматизма возвращения после случившегося кажется ему вовсе неуместным. На вопросы репортеров отвечает скупо, всем своим утомленным видом демонстрируя: ребята, оставьте меня в покое.

Две недели проводит он в госпитале в Манхэттене, куда под нажимом Даниила отправляется, не заехав домой, на той же «скорой». Здесь же встречает свой день рождения. Мобильником в госпитале пользоваться запрещено, немногие знающие о его состоянии и вспомнившие Костину некруглую дату звонят ему в палату, на домашнем автоответчике поздравления от друзей из Европы: Рудика Бельцевича, старика Верховского, Леры и, что более всего трогает, Али. Сообщает, что главарей банды и их подручных, в том числе Энимала, взяли и что Косте, наверное, придется приехать в Москву для дачи свидетельских показаний и опознания бандитов. ее уже трижды вызывали в прокуратуру. Да, и деньги нашлись – почти вся сумма, за исключением ста пятидесяти тысяч. «Подлечишься – и приезжай: мой дом всегда для тебя открыт».

Самая большая радость – Динины роды. Все проходит удачно, никаких видимых следов пережитого дочерью. Есть все-таки Бог на свете.

Кроме сломанных ребер и внутренних кровоизлияний, врачи находят изменения в Костиных сердечных сосудах, настаивают на немедленной установке стентов, иначе… Он отказывается, ссылаясь на общую усталость и последствия стресса. Вот подлечится, придет в себя, тогда…

Выписавшись из госпиталя, едет в Эктон. Жизнь – вопрос времени, и ничего более. Все чаще задумывается он над тем, что не одолевало его даже тогда, когда мысли об этом были бы вполне уместны и оправданны, а он перед операцией шутил, балагурил, в общем, вел себя совершенно несерьезно, неподобающе моменту. Сейчас не до шуток, случившееся в Москве приблизило к черте, к тому, чем не хочется, но приходится обременять свой настроенный совсем на иное мозг. Он пытается отогнать, как воронье, черные мысли и предчувствия, вот и сейчас, на сравнительно пустынном шоссе повторяет раз за разом: «Что бы ты ни делал, делай все со всей своей силой, ибо нет ни действия, ни мысли, ни знания, ни мудрости в могиле, к которой ты идешь…»

Дина видит его через окно, когда он ставит свой «BMW» у дома, выскакивает, бросается в объятия и начинает плакать навзрыд. Так непривычно видеть дочь рыдающей, он и не упомнит, плакала ли она в детстве, а если и плакала, то, наверное, совсем иначе и по пустяшному поводу, порезав палец, облив чернилами фартук или не получив любимое мороженое, сейчас же в плаче боль и радость, осознание того, что все плохое уже позади.

– Господи, наконец-то я тебя вижу… Проклятая страна, зачем ты туда поехал…

Дина после родов еще более похорошела, разве чуть поправилась, но это ей идет. Говорит ей об этом, она рукой машет: какое это имеет значение, главное, ты живой.

В детской спальне в кроватке лежит, сладко посасывая пальчик, существо, дороже которого нет и быть не может, Дина берет Паулину на руки, та, как кажется Косте, с интересом оглядывает его, незнакомого дядю, пахнущего совсем не так, как пахнет мир вокруг нее, наморщивает носик и чихает.

– Ой ты, мое счастье! – смеется, не утерев слезы, Дина и аккуратно передает живой комочек Косте, тот берет с невероятной осторожностью, внутри все замирает, он целует Паулину в лоб. Если и есть счастье, то вот оно, в его руках. – Отец, я кормить должна, отвернись, пожалуйста, – забирает ребенка, а сама аж светится.

Три дня проводит он в Эктоне. Нежится в бассейне, немного плавает, стараясь не тревожить срастающиеся ребра, загорает, беседует с Марио о политике, о шансах Керри стать президентом – зять его отъявленный демократ, наблюдает, как Глеб гоняет мяч на лужайке у дома. А главное, старается почаще заглядывать в детскую, где нежится Паулина. Чувствует себя вполне сносно, если бы не одышка и странные мигрирующие, то приходящие, то исчезающие, боли за грудиной, отдающие в лопатку. В один из вечеров подробно рассказывает дочери о случившемся под Москвой. Они вдвоем, никому больше из близких знать не положено.

– Тебя сильно били, отец? – выдавливает из себя Дина, видно, как ей тяжело спрашивать об этом.

Костя смотрит в сторону, вспоминает взгляд Энималавасилиска и мотает головой: нет, обошлось.

– Что врачи говорят? Только правду, слышишь?

– Ничего страшного. Все своим чередом идет. Скоро в полном порядке буду.

– Я звонила в госпиталь, говорила с кардиологом. Он настаивает на стентах, – раскрывает карты.

– Приду в норму, там посмотрим.

Накануне отъезда в Нью-Йорк, ночью, приходит боль и покидает только к утру, словно нравится ей, гадюке, сидеть в Костиной однажды уже расщепленной грудной клетке. Надо ставить стенты, говорит себе Костя. Закончу писать, тогда и…

Полторы недели кошмара на стыке лета и осени приводят Костю в состояние крайней нервной взвинченности. Он, словно в угаре, почти не спит, не отходит от экранов CNN и FOX, часами шарит в Интернете, добывая сведения о погибших самолетах, а потом о Беслане. В четверг, второго сентября, поздно вечером решает было позвонить в Москву Генриху: что вы делаете, ребята, вернее, почему ничего не делаете? Останавливает Даня, с которым он часами переговаривается: ты с глузду съехал, кому и зачем звонить, что может твой Генрих, мелкая сошка в окружении того, кто единственно волен взять на себя — или, по обыкновению, не взять. Теперь понимаешь, как тебе повезло?

Да, повезло, он понимает. Вполне мог кормить рыбок на дне какой-нибудь речушки в средней российской полосе.

На рассвете в пятницу бросается к экрану – и ужасается сменяющимся кадрам хаоса и безысходности Беслана. Наверное, это и есть Апокалипсис: обезумевшие отцы, бегущие от пуль с голыми окровавленными детьми на руках. Случилось то, что отвергалось разумом как невозможное, немыслимое.

Опять схватывает и не отпускает загрудинная боль. Хана, коль не брошу психовать, как о неизбежном, и ничего в нем не содрогается. Яснее ясного понимает: не в его это силах, не может вдруг стать пофигистом. Не дано…

Из дневника Ситникова

Трудно, невозможно представить себе, что ты совершенно случайно, без всякого смысла и цели появился на этот свет, непонятно зачем прожил энное количество лет и так же бессмысленно покинешь его. Кто будет помнить тебя, и сколь долго? Не тешь себя иллюзией: память о тебе исчезнет так же быстро, как след на песке.

Я не желаю смириться с этим.

Но зачем, чтобы тебя помнили? Не все ли тебе равно?

Поиск смысла и цели и приводит человека к Богу.

Я— в какой-то степени вольтерьянец: верить в Бога невозможно, не верить в него – абсурдно. Что есть Бог? Мне кажется, нравственное начало внутри нас. Почему один спокойно преступает мораль, а другой мучается? Конечно, воспитание, пример старших и пр. Но есть какой-то невы-явленный закон внутри нас, он – с рождения. Зло отличимо от добра, жестокость – от милосердия, ложь – от правды, как бы ни пытались запутать, затуманить, исковеркать саму суть этих понятий. Мы следуем по пути, повелеваемом вековечным законом внутри нас, и страдаем, одолеваемые бесами, упрямо в нас сидящими, не желающими покидать поле битвы. Один им не поддается, другой – уступает. Отчего так происходит? Я не знаю… И лишь вспоминаю слова Того, Кто над нами: «Я открываюсь тем, кто меня не искал, и отвечаю тем, кто меня не спрашивал».

Он лихорадочно дописывает роман, безвылазно сидя в Нью-Йорке. В Поконо почему-то не тянет: дача, как ни крути, предполагает расслабление, а ему расслабляться нельзя, еще каких-нибудь две-три недели, закончит описание своего похищения, поставит в романе последнюю точку, а уж после можно отдохнуть. Ближайшее свое будущее представляет он смутно: бильярдным шаром под ударами безжалостного кия вот уже несколько лет мечется он между бортами, изредка залетая в лузы, изымается оттуда, ставится на зеленое сукно, словно кто-то решает это за него, и вновь мечется в вихре бесконечной игры; надоело, он хочет лежать в лузе и чтоб больше его не трогали, не выставляли напоказ, чтоб кий не прикасался к нему и не пускал в него, как в мишень, другие, чужие шары.

…Он плывет по лунной дорожке, и вода обволакивает его нежным шелком. Движения его неторопливы и плавны, гребки неслышны, и только плеск сонной рыбы нарушает ночной покой и тишину. Он переворачивается на спину и лежит, раскинув руки, ему подмигивают звезды, и кажется, что плывет он один-одинешенек в безбрежном океане, силясь дотянуться до мерцающих равнодушных светил. Он попеременно заводит руки за голову и делает кругообразные движения, как медленно работающий маховик, перемещаясь в пространстве, Большая Медведица подмигивает ему, словно старому знакомцу, а кругом черная вода, светится лишь чешуйчатое серебро лунной дорожки, которую он сейчас не видит. Он вновь переворачивается и плывет в жидком серебре неизвестно куда и зачем, погрузив лицо в теплый шелк. Ему почему-то начинает не хватать воздуха, он приподнимает голову и дышит всеми легкими, но воздуха не хватает, и тогда он пробует выпрыгнуть над водой подобно резвящемуся дельфину, не помогает, он задыхается, стремительно плывет к спасительному берегу, в него вступает отчаянный страх не доплыть, он старается изо всех сил, раздираемый внезапно появившейся болью…

Просыпается Костя от застрявшего в горле кома и позывов рвоты. Жмет где-то посередине, он безобманчиво понимает, что это такое, ожидал этого, однако надеялся – не так скоро. Кажется, все, произносит беззвучно кто-то другой за Костю, нет уже ни страха, ни отчаяния, ни желания потянуться к телефону, набрать, быть может, спасительные 911, нет ничего, кроме пульсирующего рефрена: кажется, все. Несколько секунд он лежит с закрытыми глазами, сдерживая причиняющее боль дыхание. Мелькают лица, доносятся голоса, шумы, плещется море, крапает дождик, все начинает вращаться, извиваться, кувыркаться с нарастающей скоростью, как в сильном хмелю. Похоже, он теряет сознание, освобождается от обременительной плоти, обретая крайнюю, прежде неведомую ему степень свободы. Усилием воли он выпрастывает ноги из простыни, которой укрывается, пошатываясь, встает, боль усиливается, неверным шагом бредет в коридор, поворачивает на пол-оборота защелку и открывает входную дверь. Навязчивая идея, преследовавшая его последние недели, связана именно с дверью: не хочется неизвестно сколько догнивать в пустой, запертой изнутри квартире, пока отсутствие его не обнаружат. Теперь он знает, что найдут его немедленно. Он делает шаг в направлении спальни, где телефон, с которого еще можно набрать 911, и падает в проход. Последняя мысль его связана именно с дверью, и он инстинктивно просовывает в проход руку. Теперь дверь не захлопнется.

При падении он не чувствует удара, боль разрывает грудь на части, и, уже отключаясь, он вышептывает невнятное, понятное лишь ему и не слышимое никем в этом внезапно осиротевшем мире: «Как глупо…»

Весть из дней младенчества приводит

Нас к Познанью нашего пути:

Что ж, мы знали, что года проходят,

А теперь и нам пора пройти.

С потусторонним больше не играя

И смерть не выставляя напоказ,

Служа земному, о земном мечтая,

Достойно встретим свой последний час.

* * *

Константина Ильича Ситникова похоронят на бруклинском, стиснутом домами кладбище, рядом с женой. На похоронах будут присутствовать его семья, включая полуторамесячную Паулину, Даниил, Леня из Квинса и еще человек десять-пятнадцать, знавших его. Те, кому редактор, взяв записную книжку друга, позвонит в другие города, включая Лондон и Москву, выразят свои соболезнования, но приехать не смогут.

Через несколько дней после похорон Даниил связывается с издательством в Москве и просит ускорить выход книги в связи с печальным событием – внезапной смертью автора. Его просят написать несколько слов вместо эпилога, что он и делает.

Остаток денег от подаренной Костей суммы, израсходованной на издание собственных сочинений, Даниил платит в виде гонорара славистке-американке, взявшейся сделать перевод романа на английский.

В России Костина книга не проходит незамеченной. Лера включает свои связи для раскрутки, устраивает несколько встреч с журналистами, русскими и американцами, аккредитованными в Москве, на которых рассказывает, какая необычная судьба выпала автору романа, педалируя факт его похищения, по всей видимости и приведшего к преждевременной кончине. Роман хорошо раскупается, издательство допечатывает тираж. Через некоторое время «Джекпот» выходит в Америке на английском. О нем пишут, своим вниманием книгу русского писателя-иммигранта удостаивают «Тайм», «Нью-Йоркер», «Бук ревью» и другие солидные издания. Местное русское телевидение делает передачу о Ситникове. Рассказывает о друге с экрана Даниил. Романом заинтересовывается Голливуд и покупает у дочери права на его экранизацию.

Всего этого Константин Ильич никогда не узнает. Как глупо…

Примечания

1

Красношеие.

2

Здесь и далее в романе – стихи Райнера Мария Рильке.

3

Подвальный этаж.

4

Анджела Дэвис – американская коммунистка, широко известная в СССР в семидесятые годы. – Прим. авт.

Content

Давид Гай
Джекпот

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Примечания