Александр Котов

Александр Алехин. Судьба чемпиона

© Составитель А. Замостьянов, 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Два гроссмейстера

130 лет назад родился Александр Александрович Алехин – великий шахматист, первый русский чемпион мира, которого многие знатоки древней игры считают сильнейшим гроссмейстером «всех времен и народов». Он относился к шахматам как к искусству – и был его преданным служителем, ярким мыслителем, а не только игроком. Анализируя судьбу и наследие Александра Алехина, необходимо искать наиболее объективный, рациональный путь, синтезируя находки советского времени и новые изыскания.

Александр Алехин

Алехин стоит у истоков советской шахматной школы. В октябре 1920 года он занял первое место на Всероссийской Олимпиаде в Москве, которая по традиции считается первым чемпионатом страны. Но с 1921 года он жил на чужбине, где стал победителем многих престижных шахматных турниров и завоевал корону чемпиона мира, подтвердив это высокое звание еще трижды. Он и умер в 1946 году непобежденным.

Гроссмейстер Александр Александрович Котов (1913–1981) был не только выдающимся шахматистом, но и знатоком человеческих судеб, талантливым писателем и исследователем. Его повествование об Александре Алехине остается непревзойденным. Мы дополнили его современным очерком жизни и творчества великого шахматиста, в котором говорится о том, о чем невольно умолчал А. А. Котов, написавший свой шедевр в 1965 году. Он открыл личность Алехина – эмигранта, изгоя, но великого шахматного маэстро – широкой советской публике. Конечно, его мастерством восхищались и до появления этой книги. Все советские гроссмейстеры, все наши чемпионы мира в той или иной степени учились у Алехина. Но решающую роль в осмыслении его судьбы и дарования сыграл именно Котов – человек, глубоко понимавший и шахматы, и историю нашей страны.

Александр Котов

Эта книга – как диалог двух гроссмейстеров, следить за которым и увлекательно, и полезно. Мы продолжаем и дополняем ее современным взглядом на судьбу Алехина, в котором политические переплеты, связанные с ним, преподнесены более объективно, чем это было возможно в 1965 году.

Белые и черные

Часть первая

Взлет

1

Под вечер по бульвару Капуцинов в Париже шел стройный, выше среднего роста блондин лет тридцати. Шел он не спеша, на каждом шагу останавливаясь, разглядывая красочные рекламы ночных кабаре, броские афиши кинокартин. Подолгу задерживался путник и у каждой витрины; порой он что-то шептал про себя, удивленно покачивал головой и затем медленно шел дальше, чтобы вновь задержаться у следующего окна.

По тому, как внимательно разглядывал он все, что попадалось на пути, как быстро бегали от предмета к предмету его голубые глаза, можно было предположить, что человек этот – приезжий. В этом убеждал также его новенький, видимо, недавно сшитый, костюм, несколько темный для этого времени года, вышедший из моды галстук и чересчур светлые ботинки. Мгновенно определив, что это приезжий, продавец каких-то забавных мелочей обратился к нему с предложением товара, но остановился в изумлении, услыхав слова, произнесенные по-французски без малейшего акцента:

– Благодарю. Мне это не нужно!

Александр Алехин более восьми лет не был в Париже: последний раз он посетил Францию в тринадцатом году. Как всегда, в первый день приезда во французскую столицу он испытывал чисто физическое наслаждение от прогулки по ее величественным центральным улицам. Особенно теперь, когда из голодной Москвы он попал в царство сытости, тепла и веселья, разом получил блага, которых был лишен последние годы.

Следов войны уже не было видно в Париже: здесь умеют быстро забывать неприятности и несчастья. Как и восемь лет назад, жизнь бурлила в каждом углу, отовсюду призывные рекламы сулили радость и наслаждение. Не беда, если эти обещания на самом деле часто оказывались мифом: в Париже не видят плохого в том, что человек, увлекшись чудным видением, хоть на минуту поверит в реальную возможность несбыточного.

«А он прав», – вспомнил Алехин шофера такси, везшего его с вокзала в небольшую гостиницу на Рю де Бак. Каким-то шестым чувством определив в пассажире соотечественника, шофер, видимо из эмигрантов, прервал молчание неожиданной тирадой на русском языке:

– Везет чертям! – кивнул он в сторону проходивших мимо французов. – Почти проиграли войну, чуть не отдали Париж – и хоть бы хны! Поют, танцуют, как ни в чем не бывало!

Устроившись в гостинице, Алехин пошел бродить по городу. Не спеша дошел он до набережной Сены, перешел мост и очутился в самом центре Парижа – парке Тюильри. Отсюда вскоре попал он на бурлящую площадь Согласия с знаменитым обелиском, потом на красивейшую улицу Парижа – Елисейские поля. Здесь за столиками, выставленными прямо на тротуар, отдыхали туристы и те французы, кому не нужно было сейчас, днем, зарабатывать франки.

«Да, все, как в доброе старое время, – подумал Алехин, обходя ноги посетителей кафе, развалившихся в соломенных креслах. – Все те же сонмища богатых бездельников, все тот же призывный смех женщин, тот же парад ярких богатых туалетов». Ему снова вспомнилась только что покинутая Москва: промерзлые комнаты полуразрушенных домов, бумага вместо стекол, мимолетное тепло причудливых «буржуек». Длинные очереди за осьмушкой хлеба, уходящие на фронт красноармейцы. Разруха, холод, голод.

Медленно поднимался Алехин вверх, к Триумфальной арке, на душе его с каждой минутой становилось все светлее и радостнее. Наконец-то вернулась жизнь! Жизнь! Опять можно иметь все, что захочешь, были бы деньги. В ресторане можешь заказать бифштекс, выпить коньяку, кофе: кивни – сразу принесут. Можно купить себе новый костюм, пальто, можно лечь в чистую, мягкую постель в теплом, удобном номере отеля. И тебя не разбудят затемно на субботник расчищать пути от снега или грузить дрова. И самое важное: ты можешь в любой момент вынуть карманные шахматы и без конца анализировать шахматные варианты. Какое счастье! Ты же попал в рай!

Вдруг тревожная нота перебила светлые мысли. «А что с тобой дальше будет? – спросил сам себя Алехин. – Ведь ты один в этом городе, во всей стране, в Европе. Никому ты не нужен, никто тебя не знает. Кто из этих людей, спешащих по своим делам, может вдруг остановиться и радостно похлопать тебя по плечу?» Никто. Ты один, совсем один. «Нет более страшного одиночества, чем одиночество в толпе людей», – вспомнил Алехин прочитанные где-то слова.

«Так что дела твои не очень-то хороши, – рассуждал приезжий. – Нет ни дома, ни родных. И с деньгами положение не такое уж радостное! А вдруг случится несчастье, заболеешь. Кто тебе поможет в трудную минуту? Русские эмигранты? Куда там: они почти все сами перебиваются с хлеба на квас. Потом, а кто из них тебе здесь близок?»

В следующее мгновение Алехин, однако, успокоил себя: «Что ты раскис! Только подумай: что значат твои сегодняшние тревоги по сравнению с пережитым?! Какие испытания пришлось перенести за последние семь ужасных лет: война, фронт, тяжелая контузия. Томительные месяцы лазарета, потом революция, внезапная нищета. Долгие годы разрухи, голода. Чего только ни предпринимал, что ни делал, где ни работал, лишь бы спастись от гибели, избежать голодной смерти! Следователем работал в уголовном розыске, переводчиком, киноактером был». Сказали бы раньше студенту училища правоведения дворянину Алехину – только бы улыбнулся.

«Так велика ли цена твоим сегодняшним заботам? – спрашивал сам себя Алехин. – Что они значат? Нет денег – подумаешь, беда! Будут, все будет! И деньги будут и квартира. Главное – получил, наконец, возможность играть в шахматы, участвовать в международных турнирах. Несколько приглашений уже в кармане: Будапешт, Гаага, Лондон. И сеансы одновременной игры – это ведь тоже деньги и популярность. Теперь вспомнят гроссмейстера Алехина, очень скоро вспомнят! Умеет он играть в шахматы и заставит себя признать! Пусть сейчас на троне Капабланка, царствование его недолго будет безмятежным. Кубинцу придется пережить неприятные минуты, скоро придется. Русский лев вырвался из заточения, он теперь страшен. Берегись, “непобедимый” чемпион! Мы еще…»

Задумавшись, Алехин чуть не сшиб какого-то господина, и это вернуло его к действительности. Он уже поднялся к площади Этуаль и находился теперь у самой Триумфальной арки. Отсюда по многочисленным радиусам растекались потоки автомобилей и устаревших экипажей. Полюбовавшись величественным зрелищем, Алехин уже по другой стороне Елисейских полей пошел обратно к Лувру. Не дойдя до мрачного дворца французских королей, он свернул налево и вскоре оказался у здания оперы. Это было любимое место Алехина, отсюда начинался бульвар Капуцинов, потом Итальянский бульвар и Монмартр. Спросили бы его, почему он так привязался душой именно к этому месту Парижа, Алехин толком не смог бы ответить. Может быть, потому, что тень разбросистых каштанов, звонкие голоса продавцов и величавое спокойствие посетителей кафе создавали здесь атмосферу сердечности и обжитого уюта.

На углу бульвара Капуцинов и авеню Опера у Алехина развязался шнурок… Пока он соединял узлом непослушные тесемки, мимо него беспрерывным потоком шли приехавшие со всех концов света туристы, юркие, щупленькие завсегдатаи кафе, элегантные женщины. Знаменитые парижские женщины: броские прически, подведенные глаза и неестественно тонкие талии. «Соблюдают диету», – подумал Алехин.

Мысль о еде вызвала вдруг острый приступ голода, и он уже не мог оторваться от витрины ближайшего магазина, за углом, где было выставлено все, что смог придумать изобретательный ум французских гастрономов. Рядом с огромной банкой розовых креветок лежали коробки со скумбрией и сардинами; черная кровяная колбаса хвасталась своим здоровьем перед лионской и совсем не замечала свисавших откуда-то сверху ожерелий бледных сосисок. Трусливо прижались друг к другу сгорбившиеся нашпигованные языки. Левая половина витрины была отдана во власть сырам. Колеса швейцарского сыра толкались здесь с круглыми головами сыров голландских; рокфор с голубыми прожилками покровительственно поглядывал из-под стеклянного колпака на обнаженный кантальский сыр и честер золотого цвета. Дальше шли горы фруктов, потом печенье, торты и пирожные с кремом и сбитыми сливками.

Кафе «Режаис». Начало XX века.

Тысячи пиявок присосались вдруг к желудку Алехина, нестерпимый приступ голода вызвал внезапную дрожь в ногах и руках. Идти дальше не было сил. Не в состоянии справиться с муками голода, Алехин зашел в магазин и вскоре вышел оттуда, неся в руках маленькую, завернутую в прозрачную бумагу колбаску-салями. Оглянувшись по сторонам, он жадно откусил половину колбасы и, тайком пожевывая, с безразличным видом пошел дальше.

Вскоре и остатки салями последовали за первой порцией.

Ощущение голода все же не исчезло, и Алехин один момент подумал: не поесть ли где-нибудь здесь, в ближайшем кафе? Затем он решительно повернул назад и зашагал уже быстрее, как человек, твердо знающий, куда направляется. Вскоре он опять был на площади Оперы и, пройдя с километр по авеню Опера, попал, куда стремился.

На маленькой боковой улочке недалеко от Лувра он увидел небольшое здание; вдоль всего фасада его крупными буквами было написано: «Кафе «Режанс».

Кафе «Режанс»! Сердце какого шахматиста не забьется учащенно при виде этого места! Как много значил в истории шахмат, да и всей культуры человечества этот маленький приют больших людей! Сколько смелых мыслей выношено в этом скромном на вид здании! Мир должен преклоняться перед этим форумом шахматного величия, столь же знаменитым для шахматистов, как кафе «Ротонда» или «Мулен-Руж» для писателей и художников.

Если бы велась Золотая книга посетителей кафе «Режанс», имена каких великих людей пришлось бы занести в этот список! Вольтер, Руссо и Дидро в стенах этого уютного местечка проводили свой досуг в жарких битвах за шахматной доской. Бывали здесь герцог Ришелье, маршал Сакс и физик Вениамин Франклин. Пришелец из далекой России – Тургенев – много раз выходил в этом кафе победителем самых трудных турниров.

А что говорить о шахматистах? На земле, пожалуй, не было ни одного крупного мастера, который не посетил бы кафе «Режанс». Пауль Морфи атаковал здесь незащищенных королей европейских шахматных корифеев; Вильгельм Стейниц отстаивал основы своего учения о позиционной игре. Франсуа Филидор – чародей музыки и первый неофициальный чемпион мира – провозгласил в этих стенах лозунг: пешки – душа позиции! Склонившись над шахматной доской, долгие вечера проводили в любимом кафе Андерсен, Чигорин, Мак-Доннель, Лябурдонэ. Эммануил Ласкер, Хосе Капабланка по приезде в Париж немедленно направляли свои стопы в маленькие уютные комнатки «Режанса».

Задержавшись у входа и с любовью разглядывая фасад здания, Алехин вспомнил легенду, связанную с этим историческим местом. Однажды вечером Робеспьер, уже став грозой роялистов, сидел в кафе «Режанс». Появился невысокий, прекрасно одетый юноша, бесцеремонно уселся за столик Робеспьера и расставил шахматные фигуры в первоначальное положение. Робеспьер автоматически ответил на первый ход нежданного партнера. Завязался жаркий бой, юноша выиграл первую партию. Победил он и во второй. Два поражения возмутили Робеспьера.

– Может быть, вы хотите сыграть еще? – спросил сердито он юношу.

– С удовольствием.

Сыграли еще партию, Робеспьер опять проиграл.

– Вы знакомы с правилами этого кафе? – спросил Робеспьер. – Здесь всегда играют на ставку.

– Хорошо знаком, – поклонился вежливый юноша.

– Какова же ваша ставка?

– Голова человека, – прямо глядя в глаза грозному повелителю, ответил юноша. – Я ее выиграл, отдайте мне ее.

Робеспьер вынул из кармана лист бумаги и написал приказ об освобождении княгини Р., заключенной в Консьержери. Сообразительный маленький денди оказался женихом княгини.

Команда Парижа ведет по телеграфу из кафе «Режанс» матч с командой Вены. Гравюра по рисунку с натуры Мотти (1894 г.). В правом нижнем углу Розенталь, напротив него Чигорин.

Алехин вошел в кафе. Уже с порога посетитель понимал, что попал в место необычное. Около гардероба на низкой подставке стоял стеклянный ящичек, внутри его помещалась шахматная доска и резные фигурки, расставленные в первоначальное положение. Один белый конь лежал на боку, сбитый. «Упавший конь Наполеона», – подумал Алехин, вспомнив, что хозяин кафе, рекламируя свое заведение, изобразил с помощью шахмат случай из боевой жизни великого полководца.

Наполеон Бонапарт до того, как стал императором, часто играл в шахматы в «Режансе». Начинал он свои партии плохо, его первые ходы не были такими смелыми и уверенными, как в жизни. Если противник думал долго, Наполеон терял терпение, кривил губы и начинал барабанить пальцами по краю доски. Фигуры подпрыгивали, и позиция на доске путалась. Разве не так же трепетала от него Европа несколько лет спустя? Но настоящая беда разражалась, когда он проигрывал. Тогда властолюбивый генерал стучал кулаком по столу, и все летело с доски.

Алехин осмотрел кафе. Направо от входа в небольшом зале посетители ужинали, в зале налево рядом с обычными стояло несколько шахматных столиков. Алехин прошел сначала вглубь коридора, отсюда лестница вела наверх – в комнату, где играли в бридж. В углу на пришельца хмуро глядел бронзовый Морфи, на стенах висели карикатуры. Среди изображенных персонажей Алехин сразу узнал Тургенева. Все здесь сохранилось в том же порядке, что и восемь лет назад. Пусть мчится время, кафе «Режанс» было и остается шахматным! Что же до бриджа, так ведь на Западе шахматы и бридж уживаются рядом.

Алехин вернулся в шахматную комнату. «Раньше здесь бывало больше посетителей, – подумал он, оглядев десяток любителей, склонившихся над шахматами. – Времена все же не те! А может быть, еще рано?»

Пройдя мимо столиков, Алехин оглядел играющих и автоматически оценил положение на досках. Два аккуратненьких старичка замерли друг против друга в удивительно похожих позах, да и позиции их шахматных армий были абсолютно схожи. «Битая ничья», – сразу оценил положение на доске Алехин. За соседним столиком тяжело сопел толстяк, не находя защиты против атаки худого, нервного юноши. «Плохи дела у толстяка, нужно сдаваться», – молниеносно поставил гроссмейстер диагноз безнадежно больной шахматной позиции толстого француза. Острая схватка за третьим столиком заинтересовала было Алехина, но он решил не задерживаться и, заняв свободное место за столом, покрытым белоснежной скатертью, принялся изучать меню.

Появился официант.

– Креветки, филе Шатобриан, соус беарнез, – распорядился Алехин. Помедлив секунду, добавил: – Бутылочку бургундского-помар и, конечно, кофе.

Вскоре Алехин с аппетитом уничтожал вкусную пищу. Вино приятно согревало и заметно кружило голову. «Без привычки, – про себя отметил Алехин. – Сейчас еще ничего, а вот в первый день приезда из Москвы в Ригу стало плохо». Первое блюдо быстро исчезло; на тарелках осталась лишь гора красно-коричневой шелухи. С завидной быстротой был съеден салат и поджаристый розовый цыпленок. Но и тогда Алехин еще чувствовал голод, однако решил не заказывать ничего больше, так как по опыту знал, что ощущение голода скоро пройдет. Просто это результат многолетнего недоедания.

Закурив сигарету, Алехин подвинул свой стул ближе к столику, за которым играли два старичка. Они начали новую партию, на этот раз ферзевым гамбитом. Механически наблюдая за ходом скучной баталии, Алехин задумался и вскоре унесся в мыслях совсем в иную страну, в другую обстановку.

«Вот старички играют здесь в шахматы, – подумал Алехин. – В комнате тепло, светло, в любую минуту можно получить кофе, сэндвич. А знали бы они, как мы играли! В нетопленых комнатах, окна выбиты. В пальто, в галошах играли, но и это не предохраняло от холода. Замерзали руки, нос, особенно ноги. Но мы играли! Думаешь над ходом, а под столом вытанцовываешь ногами польку-мазурку. В животе кошки скребли от голода, но мы играли. Можете вы так любить шахматы?! Еще хорошо, если имелась свеча, а когда кругом кромешная тьма? Я зажигаю спичку, держу ее, пока противник обдумывает ход… Пламя обжигает пальцы – каждая крупица огня на вес золота, – но я держу! Спичка кончилась, вновь темнота, виден лишь несгоревший красноватый червячок. Теперь моя очередь думать над ходом. Новую спичку зажигает и держит противник. Чего только не случалось при таком освещении! «Вам шах, Александр Александрович!» – «Простите, Николай Дмитриевич, но вам самому шах!»

Первая значительная победа была одержана Александром в 17-летнем возрасте, тогда он выиграл Всероссийский турнир любителей, среди участников которого оказался самым молодым.

Воображение нарисовало ему еще одну картину. Турнир, большой турнир с сильнейшим составом, проведенный на руинах. Шахматный чемпионат Советской России, первая проба сил и мужества. Как нужно любить шахматы, чтобы играть в подобных условиях! Потомки сложат легенды о беспримерной шахматной баталии!

«1 октября в Москве состоится шахматный турнир, – вспомнил Алехин текст необычных телеграмм, посланных год назад по всем военным округам РСФСР. – Приказываю широко оповестить округ о настоящем турнире. Не позднее 15 сентября представить Москву Главупрвсеобуч сведения желающих участвовать турнире. О допущенных к участию будет сообщено телеграфно.

Замначглавунрвсеобуча Закс».

Военный приказ есть приказ! Вскоре беззаветный энтузиаст шахмат комиссар Всеобуча Ильин-Женевский получал ответы. Порой они были забавны.

«Препровождая при сем заполненный анкетный лист на шахматиста Д. Н. Павлова, – писал военачальник из Чернигова, – сообщаю, что означенный тов. Павлов будет выслан в г. Москву к 1 октября с. г.».

Потом турнир, самоотверженность беспредельно любящих шахматы организаторов. Жесткие койки в холодных казармах, скудная красноармейская пища. Что хотите на обед: голову селедки или хвост? Люди терялись в такой обстановке, их поступки ошеломляли.

«Ввиду значительного ухудшения продовольственного положения, считаем необходимым заявить, что при создавшихся условиях мы не в состоянии продолжать турнир и вынуждены его прекратить с воскресенья 17 октября в случае неудовлетворения следующих требований:

1. Выдача аванса в размере 15 000 р. на человека.

2. Немедленная выдача оставшегося сыра на руки участникам.

3. Увеличение хлебного пайка или компенсация хлеба другим способом.

4. Немедленная выдача папирос.

П. Романовский, А. Куббель, И. Рабинович, Д. Данюшевский, А. Мунд, Г. Левенфиш».

«И все-таки закончили турнир! Какие партии играли, многие из них – настоящие художественные произведения. Какой пешечный эндшпиль я свел вничью против Ильина-Женевского! Казалось, дело черных безнадежно. В перерыве я написал целую тетрадь вариантов. И доказал – ничья! Красивейшая, этюдная ничья! Единственный ход а-шесть, а-пять – и ничья! Темп в темп, белые ничего не могут сделать!»

Александр Алехин, 1921 г. После победы во Всероссийской шахматной олимпиаде 1920 г. Алехин уехал из СССР.

Перед мысленным взором Алехина предстала интересная позиция со всеми подробностями. Он увлекся, и начал было анализировать тонкости игры, вспоминать красивые, этюдные ходы. Однако неожиданное движение и шум отвлекли его от воспоминаний.

Подняв голову, Алехин увидел, что к столику, около которого он сидел, подошел, видимо, только что прибывший господин. Высокий и стройный, несмотря на солидный возраст и седину, он передвигался по комнате, слегка откинув набок голову, с сознанием собственной важности. Пришелец поздоровался с играющими и едва кивнул головой Алехину – вежливый человек! Шахматисты оторвались на момент от игры и приветствовали господина Ришара, как они его называли. Сражения возобновились вскоре с прежним азартом, однако былой тишины и спокойствия уже не было. Едва ознакомившись с положением на доске, господин Ришар стал высокомерно критиковать ходы старичков, сопровождая их безапелляционными и порой обидными замечаниями. Те лишь согласно кивали головами – видимо, велик был для них авторитет пришельца.

Алехин с интересом разглядывал непрошенного комментатора. Приглаженные волосы, узкий лоб, густые нахмуренные брови, тонкие злые губы. Властный трескучий голос человека, привыкшего повелевать. Сразу видно: господин богатый и, уж во всяком случае, важный.

Алехин был настроен благодушно после сытого ужина в уютной обстановке. Тепло, светло, ветер не дует! Что ему до этого француза! Пусть говорит, что хочет. Однако трескучий голос и нелепые замечания Ришара постепенно начали раздражать Алехина, особенно когда они становились явным надругательством над всеми законами шахмат.

Но даже и тогда он долго не решался вмешаться в действия и трескотню француза. «Ну его, буду лучше молчать!» – сдерживал сам себя Алехин, хотя проказливый бесенок где-то внутри не раз подталкивал его проделать какой-нибудь забавный фокус с беспардонным господином. Француз разбирался в шахматах плохо, и опровергнуть его предложения не представляло никакого труда.

Когда одно из замечаний Ришара оказалось слишком уж нелепым, Алехин не выдержал.

– Мат в два хода! – заявил француз и, не обращая внимания на играющих, передвинул на соседнюю вертикаль белую ладью.

Алехин молча показал пальцем возможность защиты. Мата не получалось.

– О, вы разбираетесь в шахматах! – с издевкой воскликнул господин Ришар, обращаясь уже к Алехину. – Приятно! Может, вы удостоите нас, покажете ваше искусство.

Француз указал кивком на соседний столик, где уже были расставлены фигурки. Алехин сел за шахматы и автоматически, по привычке выровнял строи фигур. Так пианист-виртуоз перед началом концерта иногда пробегает быстрыми пальцами по клавишам рояля.

Ришар имел белые фигуры. Перед тем как сделать первый ход, француз снял с доски свою ферзевую ладью, одновременно передвинув крайнюю пешку на поле а-три.

– Это почему? – спросил Алехин. Он знал, что такую огромную фору дают обычно мастера совсем слабым шахматистам. При даче вперед ладьи крайняя пешка белых передвигается на поле вперед. Алехин много раз сам давал разнообразные форы противникам, вплоть до ферзя, но получать ладью вперед?! Этого с ним не случалось в последние четырнадцать лет!

Ришар охотно пояснил свои действия.

– Видите ли, молодой человек, я делаю это для того, чтобы вы поняли мое благородство, – любуясь собой, произнес француз. – Я мог обыграть вас на равных, однако это было бы не честно. Я – чемпион этого кафе и обязан давать фору неизвестному игроку. Начнем с ладьи. А пешку продвигаю, чтобы была защищена.

– Может быть, попробуем на равных, – робко попросил Алехин.

– Нет, нет! – протестовал Ришар. – Да чего вы упрямитесь! Ведь играть будем на деньги – пять франков партия. Или, может, вас это не устраивает?

В голове Алехина вдруг родилась забавная мысль; шаловливый бесенок любопытно выглянул из своего тайного убежища. Сражение началось.

Француз начал партию королевской пешкой, Алехин ответил аналогичным продвижением. Ришар играл примитивно – все свои фигуры он направлял против черного короля. Алехин для приличия отразил несколько угроз противника, но сам ничего не предпринимал. Сделав ходов пятнадцать, русский чемпион решил, что пора кончать с этой партией, тем более, что для этого, к счастью, подвернулась удобная возможность. Когда Ришар направил своего ферзя под защитой слона на крайнюю королевскую пешку черных, Алехин не стал защищать ее и сделал безразличный ход на другой стороне доски.

Француз со стуком забрал алехинскую пешку аш-семь.

– Мат! – произнес француз и внимательно посмотрел сначала на противника, затем по сторонам. Видел ли кто-нибудь его блестящую победу? Выждав несколько секунд, может быть, затем, чтобы дать побежденному возможность понять, что произошло, Ришар добавил: – Так-то, молодой человек!

Лицо Алехина выразило растерянность и смущение, но он не забыл вновь расставить фигуры в начальное положение. На этот раз он взял себе белые. Так же, как недавно господин Ришар, Алехин снял с доски свою ферзевую ладью и передвинул пешку на а-три.

– Что это значит?! – поднял брови француз.

– Вы тоже так делали, – пролепетал Алехин.

– Я! – вскричал Ришар, нарушив тишину кафе. Играющие на миг оторвали взоры от досок и посмотрели в сторону соотечественника. – Нашли с кем себя сравнивать! – возмущался Ришар. – Я, молодой человек, уже пятнадцать лет обыгрываю здесь всех! Пятнадцать лет! А вы мне ладью вперед! Только что вы проиграли, имея ладьей больше. Мат получили. Как вам не стыдно предлагать мне такую фору?!

Алехин смущенно молчал и лишь пожимал плечами.

– Давайте все же попробуем, – умолял он жалостным тоном. – Я согласен даже удвоить ставку. Десять франков партия.

– Ах, вы миллионер! – издевался господин Ришар. – У вас много денег!

Презрительно оглядев противника, Ришар принял боевую позу:

– Хорошо, давайте! Это будет вам хорошим уроком!

Начали вторую партию. Алехину нелегко было делать ходы на уровне первой встречи и не выдать свою настоящую силу. Несколько раз он мог провести выигрывающую комбинацию, затем ему предоставлялась возможность интересной жертвы. Но он удержался: ведь так можно испортить весь спектакль. «Осторожно! – приказывал сам себе Алехин. – Только бы француз ни о чем не догадался!»

Тем временем господин Ришар купался в собственном величии. Он искоса поглядывал на Алехина; передвигая фигуры, со стуком ударял ими по шахматной доске. Положение француза постепенно ухудшалось: гроссмейстеру нетрудно было выиграть у такого шахматиста даже без ладьи. Белые фигуры сгруппировались в ударный комок и прорвали центр. Теперь недалеко и до резиденции неприятельского короля.

Алехин выиграл коня, и через ход противник уже не имел защиты от мата. Ришар с минуту удивленно смотрел то на доску, то на Алехина. Тот сидел с таким видом, будто случайно объявил мат. «Сам не понимаю, как это получилось!»

Ришар смешал фигуры.

– Я грубо ошибся, – прокомментировал он собственную игру. – Защитись я конем, сдаваться пришлось бы вам.

Француз потыкал пальцем в полированные клеточки шахматного столика, показывая возможную защиту. Алехин согласно кивал головой, как ученик, запоминающий наставления учителя.

Выиграй Ришар вторую партию, он, возможно, отказался бы от дальнейшей борьбы. Но проигрыш задел его. К тому же, если он кончил бы играть, теперь ему пришлось бы платить пять франков – разницу в ставках. Чемпион «Режанса» вновь расставил фигуры.

Опять француз дал Алехину ладью вперед. Тот не противился – это входило в его планы. Теперь уже Ришар не стучал фигурами, не было и презрительных взглядов. Он, как рыба, был уже на крючке, и Алехин даже не старался больше изображать из себя слабого игрока. Ходу на двадцатом он подставил под бой собственного ферзя, затем ладью и сдался.

Четвертая схватка протекала аналогично второй. Вновь атака Алехина, вновь прорыв уже на королевском фланге и вновь капитуляция француза. С минуту Ришар сидел неподвижный, внимательно смотря в лицо противнику. Вдруг его осенила идея.

– Нам нужно сыграть на равных, – предложил француз. Алехин не знал, что делать. Забавная рожица бесенка выразила на миг растерянность, но вскоре он снова захихикал.

Первую партию на равных Алехину удалось свести вничью лишь с большим трудом. Он облегченно вздохнул, когда объявил вечный шах. Нелегко было и во второй. Ришар играл так плохо, что только изобретательность Алехина помогла ему истребить все фигуры на доске. Когда у каждой стороны осталось всего по королю, был заключен мир.

Ришар совсем растерялся. Он поспешил вернуться к прежним условиям, но неизменно выигрывал, когда имел ладьей меньше, и так же обязательно терпел поражение, когда у него в начале игры были превосходные силы. Творилось что-то непонятное!

– Ничего не понимаю! – воскликнул, наконец, господин Ришар. – Играем на равных – ничьи: значит, наши силы примерно равны. Но я даю вам ладью и выигрываю, то же происходит, когда ладьей меньше у вас. Чепуха какая-то!

Близился конец придуманной шутки. Выдержав паузу, Алехин тихо и неуверенно произнес:

– Мне, конечно, трудно… советовать вам, – начал он, глядя в глаза француза. – Вы чемпион… Если бы вы согласились выслушать мое мнение… Осмелюсь сказать… эта толстая штука, – Алехин показал пальцем на ладью, – она… только мешает…

Губы Ришара искривились в усмешке. Ладья мешает? Вторая по силе фигура на доске – и вредит собственной армии. Бред какой! Но в глаза француза глядели такие невинные, такие светлые голубые глаза, что он начал уже верить в то, что ладья – помеха. Иначе, чем еще объяснить странную закономерность?

Алехин искусно выдержал сцену: недаром он когда-то учился в киностудии у известного артиста Гардина. Он сидел невозмутимый и хладнокровный. А в это время бесенок совсем вырвался на свободу. Пристроившись на краю шахматной доски, он плясал, хихикал, строил уморительные рожицы.

Чем бы все это кончилось, неизвестно, если бы в напряженной тишине не раздалось вдруг неожиданное восклицание:

– Алехин! Александр! Какими судьбами?!

Невысокий, лысоватый мужчина средних лет стоял рядом со столиком, за которым велась странная шахматная баталия. Пришелец смотрел на Алехина живыми, лукавыми глазами с косинкой, блеск их можно было заметить даже за холодными стеклами пенсне. Вид его выражал неподдельную радость.

– Савелий! – воскликнул Алехин и вскочил со стула. Друзья обнялись, обмениваясь обычными при встрече восклицаниями, за ними с любопытством наблюдали посетители кафе.

Савелий Тартаковер (1887–1956) слева и Эдуард Ласкер (однофамилец второго чемпиона мира Эммануила Ласкера).

Имя гроссмейстера Савелия Тартаковера было хорошо известно в «Режансе», да и во всей Франции. Уроженец Ростова, он еще до войны много раз бывал в Париже и теперь считался одним из сильнейших и оригинальнейших шахматистов мира.

Пока длилось возбуждение и суматоха неожиданной встречи, растерянный господин Ришар не спускал глаз с Алехина. Выбрав удобный момент, он тихо спросил у Тартаковера:

– Это какой Алехин?

– Русский гроссмейстер Александр Алехин, – ответил Тартаковер.

– Это который в Петербурге… занял третье место?

– Да. Именно он.

Господи, а я-то ему ладью вперед! – схватился за голову Ришар. Впрочем, его отчаяние длилось недолго: характер господина Ришара не позволял ему долго сокрушаться. Вскоре он уже ходил от одного столика к другому, и до Алехина доносились обрывки слов, высокомерно произносимых тем же трескучим голосом:

– Да, гроссмейстеру Алехину… да, тому самому! Ладью вперед… И знаете, я выиграл все партии!

– Что ж, с приездом, Саша! – Тартаковер поднял бокал искрящегося вина, в хрустале промелькнул отблеск уличного фонаря. Друзья ушли из «Режанса», где внимание шахматных любителей становилось утомительным, и сидели теперь за столиком под навесом в одном из ближайших уютных кафе. Вечером здесь бывало сравнительно тихо; лишь изредка мимо проплывала целующаяся на ходу парочка или солидная семейная пара, спокойно и бесстрастно беседующая о своих домашних делах.

– Ты молодец! Не каждому удается убежать от большевиков, – похвалил друга Тартаковер.

– Как – убежать?! – изумился Алехин.

– Ножками, – усмехнулся Савелий и перебрал пальцами по столу, имитируя быстрый бег.

Алехин пожал плечами, вынул из бокового кармана большой потрепанный бумажник, очевидно, приспособленный для советских миллионных и миллиардных банкнот, и протянул Тартаковеру сложенную вдвое бумагу. Тот прочитал:

– Советский паспорт… Разрешение выехать на международные турниры в Гаагу, Будапешт… Действителен на несколько лет.

Тартаковер долго и внимательно изучал документ, выданный неизвестной ему и, судя по сообщениям газет, жуткой властью.

«Нар-ком-ин-дел, – по складам прочитал Тартаковер. – Карахан», – с трудом разобрал он подпись. – Это кто такой?

Народный комиссар по иностранным делам, – разъяснил Алехин. – Сокращенно: наркоминдел.

Забавные словечки попадаются у них в газетах, – улыбнулся Тартаковер. – Я иногда читаю «Известия». Так сокращают, черт ногу сломает! Зам-нач-глав-упр-пром-снаб. Неплохо! А еще: зам-ком-помор-дел.

– Это откуда ты взял? – засмеялся Алехин.

– Боголюбов сказал.

– Ну, это уже из области анекдотов, – объяснил Алехин.

– Что, так теперь и разговаривают в Москве? – Тартаковера интересовало все, что можно было узнать о стране, в которой он родился.

– Нет, только пишут. Хотя, конечно, многие слова входят и в речь. Большевики во все хотят внести свое, новое, даже в язык.

«Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем», – продекламировал Тартаковер «Интернационал». – А что такое субботник? – журналиста и остроумного публициста, его, понятно, интересовали и новые слова в родном языке.

– Субботник? – переспросил Алехин. – Малоприятная вещь. Это когда тебя будят в пять утра, и гонят на мороз грузить дрова или убирать снег. Не обязательно в субботу. Чаще всего в воскресенье, в единственный день отдыха.

– Я видел фотографию: Ленин грузит бревна на субботнике. Это правда?

– Да. Он вообще старается ничем не отличаться от простых людей.

– Пишут, что Ленин отлично играет в шахматы? И это верно? – спросил Тартаковер.

– Играет неплохо. Когда-то он даже играл по переписке с Хардиным. Но это было давно, в ссылке.

– Я читал, он решил труднейший этюд Платова, – вспомнил Тартаковер. – Помнишь: король же-три, слон е-семь, конь же-один. Пешки дэ-три и аш-пять. Черные: король е-три, пешки а-два, дэ-пять и аш-семь.

– Знаю. Выигрывает слон эф-шесть, дэ-четыре, конь е-два, а-один, ферзь, конь цэ-один, – мысленно объяснил решение Алехин. – «Красивая штучка!» – написал Ленин брату об этом этюде». И действительно, красивая!

– А сейчас он играет в шахматы? – поинтересовался Тартаковер.

– Что ты! Разве ему теперь до шахмат!

– Очень плохо в Москве?

– Ужас! Ты себе представить не можешь! Голод. Сто граммов черного хлеба в день – это уже пир. Шахматными досками «буржуйки» топят. Полированные короли трещат в огне.

Подошел официант. Тартаковер заказал себе омлет, кофе. Алехин решил было ничего больше не заказывать, но выпитое вино вызвало аппетит.

– Тоже омлет, – против собственной воли произнес он.

С минуту собеседники молчали, наслаждаясь теплым вечером, видом красивой, ярко освещенной улицы. Потом Тартаковер сказал:

– Тебя нужно поздравить! Ты выиграл турнир в Москве. Первый советский чемпион.

– Если бы ты только знал, что это был за турнир, – покачал головой Алехин. – В холоде, голодные играли.

– С пустым животом в цейтноте – это действительно трудно, – усмехнулся Тартаковер. – «Съел коня» – В таком турнире звучит как издевательство.

– Коня! Если бы можно было найти коня! Ну ладно, что мы все обо мне! – махнул рукой Алехин. – Как ты-то? Как устроился?

– Ничего, – неопределенно протянул Тартаковер.

– Ты женат?

– Зачем? В Париже-то!

– Ты будешь играть в Гааге?

– Я обязан играть в каждом турнире, куда меня приглашают, – ответил Тартаковер. – У шахматистов ведь нет акций, не с чего стричь купоны.

– А что это за новое течение вы провозгласили в шахматах? – Что-то в тоне ответа коллеги подсказало Алехину, что больше не следует расспрашивать о его жизни и лучше переменить тему разговора. – Ты, Рети, Брейер.

– Ультрамодернизм, – ответил Тартаковер.

– Это что-то из области живописи.

– Почему? – развел руками Тартаковер. – Как раз подходит и к шахматам. Нельзя стоять на месте, сто лет жить законами Стейница. Жизнь идет вперед, нужны новые формы.

– И что за формы? Фианкеттирование слонов. Фигурами против пешек.

– Хотя бы!

– Но это же не ново! – воскликнул Алехин. – Это еще встречалось в партиях Чигорина.

– Ничто не ново под луной, – протянул Тартаковер. – Искусство состоит в том, чтобы по-новому пересказать старое. Мы и тебя считаем апостолом ультрамодернизма.

– Нет уж, избавьте! Мы как-нибудь по-старому. Кстати, как старички? Я еще ничего не знаю.

– Что сказать?! Тарраш со всеми воюет, хотя уже меньше. Рубинштейн стал иным. Видно, подорвала его война, играть стал значительно слабее.

– С Капабланкой бороться не собирается?

– Ему теперь не до этого! Хотя старый ореол Акибы еще сказывается: многие до сих пор считают его претендентом на мировое первенство.

– А что Ласкер? Расстроен?

– Еще бы не расстроиться: проиграл четыре – ноль. Старик закрылся в Берлине, нигде не хочет играть.

– Говорят, они поссорились с Капабланкой?

– Ласкер обиделся на письмо, написанное Капой перед матчем. Кто прав – трудно разобраться! – развел руками Тартаковер.

Некоторое время царило молчание. Видимо, гроссмейстеры вспоминали все известные им подробности борьбы за шахматный трон.

– И почему это шахматисты, народ, в общем-то, мирный, дружный, начинают ссориться, когда дело доходит до борьбы за мировое первенство? – произнес Алехин.

– Слава, – с улыбкой отвечал ему Тартаковер. – Пусть только в шахматах, но все же слава. Сильнейший шахматист планеты! Ты собираешься посылать вызов Капабланке?

– А ты?

– Я что! Просто сильный игрок, знающий, что играю слабо.

– Скромничаешь! Я бы послал вызов, но где взять денег? – задумчиво произнес Алехин.

Тартаковеру давно было известно честолюбие русского чемпиона и его мечты о шахматной короне. Сам он, действительно, давно уже решил для себя, что чемпионом мира не будет, и ему легче, чем другим, было рассуждать на тему о шахматном господстве.

– Денег, – протянул Тартаковер. – А в Москве не дадут?

– Что ты? Разве там до этого!

– Тогда женись на миллионерше, – пошутил Тартаковер. – Вези ее обратно в Москву. Ты ведь здесь в командировке. – Тартаковер показал на боковой карман пиджака Алехина, куда тот спрятал советский паспорт. – Обратно поедешь?

– Посмотрим, – уклонился от ответа Алехин. – Пока я собираюсь как можно больше играть в шахматы. Во всех турнирах, так же, как и ты.

– Мне кажется, у тебя есть все основания вызвать Капабланку, – уже серьезно вернулся к главной теме шахматистов Тартаковер. – А кто еще?

– А деньги? Кто даст? Нужно найти богатых меценатов, а меня на Западе еще мало знают.

– Возьми десять первых призов в турнирах – сразу узнают, – предложил Тартаковер. – Появятся и меценаты и деньги.

– Спасибо за совет, – поблагодарил Алехин. – Ты смотрел последние партии Капабланки? Здорово играет?

– Неподражаемо! Шахматная машина. Ни одной ошибки! Ласкер ничего не смог с ним поделать. Причина проигрыша Ласкером матча – не только гаванская жара.

– А ты не думаешь, что эти восторги несколько преувеличенны? – высказал сомнение Алехин.

– А ты хоть раз выиграл у Капабланки? Нет. Я тоже нет. А кто выигрывал? И это когда он еще не был чемпионом мира! Сейчас он в ореоле славы, а слава всегда прибавляет шахматисту силу.

– Значит, и ты вместе со всеми, – с иронией произнес Алехин. – «Можно ли выиграть у Капабланки?», «Чемпион всех времен!» – процитировал он заголовки газетных статей.

– Почему! Я просто объективно расцениваю его силу.

– Я читал, он стал теперь дипломатом? – поинтересовался Алехин.

– Да, – объяснил Тартаковер. – Дипломатом, но без дипломатических обязанностей. Может разъезжать, куда хочет, за счет государства. Должности нет, зато есть деньги.

– И здесь фортуна на его стороне. – Алехин вздохнул. – Ничего, будем работать! Сегодня все-таки лучше, чем вчера. Так ты говоришь, нужно взять десять первых призов?!

2

В жаркий июньский день тысяча восемьсот девяносто второго года после сиесты сеньор Капабланка-и – Граупера играл у себя в конторе в шахматы. Партнер его жил рядом с конторой и по-соседски частенько навещал Капабланку, чтобы сыграть партийку-другую. Никто не мешал им, лишь редкий посетитель отрывал иногда хозяина на несколько минут, затем он вновь возвращался к увлекательному занятию.

Сеньор Капабланка не был силен в шахматах, но, как и многие его соотечественники, любил мудрую игру древности. Какой кабальеро не мечтал стать умелым в игре, популярной на острове! Во второй половине девятнадцатого столетия Гавана была выдающимся шахматным центром. Красота города, щедрое гостеприимство, более чем щедрые гонорары, добрые симпатии и интерес кубинских любителей притягивали сюда выдающихся мастеров шахмат. Здесь была атмосфера, насыщенная шахматами и шахматными событиями.

Хосе Рауль Капабланка против Александра Алехина. Москва, 1913 год. Молодой дипломат Капабланка (по окончании университета он получил формальную должность в правительстве) путешествовал по всему миру. В 1913 году побывал в Петербурге, где впервые обыграл талантливого студента-правоведа Алехина.

Фото с Петербургского турнира 1914 года, слева направо: Эмануэль Ласкер, Александр Алехин, Хосе-Рауль Капабланка, Фрэнк Маршалл, Зигберт Тарраш

На Кубе не жалели денег на турниры и матчи. Много раз жители острова бывали свидетелями выдающихся схваток полководцев деревянных армий. Капабланка помнил визит в столицу Кубы гениального Поля Морфи и его партии с чемпионом острова – талантливым рабом-негром Феликсом. А совсем недавно Гавану навестил бородатый Вильгельм Стейниц. Во второй раз отбил он здесь попытку русского виртуоза Чигорина отобрать у него шахматную корону. Правда, второй матч Чигорин играл значительно лучше, чем первый. Он уже имел отличные шансы на победу, как вдруг в решающей партии просмотрел мат в два хода. А позиция была совершенно выигрышна для русского. Ужасный просмотр! Капабланка хорошо запомнил эту позицию, не раз показывал ее соседям. Те лишь сокрушенно качали головами – бедный русский. Такое невезенье!

Михаил Чигорин и Вильгельм Стейниц в матче на первенство мира 1989 г. в Гаване (в то время колония Испании)

Сегодня партия сложилась на редкость интересно: Капабланка нападал на белого короля, сосед тоже не зевал и готовил опасные ответные угрозы. Соперники так глубоко забрели в дебри шахматных вариантов, что не заметили, как открылась входная дверь, и тихонько вошел сын хозяина четырехлетний Хосс. Большие голубые глаза мальчика широко раскрылись при виде интересных фигур, пушистые ресницы почти коснулись бровей. Какая замечательная игра! Хитрые взрослые, оказывается, тоже играют в игрушки, но прячутся для этого от детей. Какая хорошенькая круглая фигурка! А эта! А эта! Ведь это лошадка! Еще одна! Белая, черная! Как ловко они скачут с белой клеточки на черную!

Отец молча обнял Хосе. Не мешай! Но он и не собирался мешать, только бы не выгнали! Широко раскрытыми глазами глядел Хосе, как через восемь полей пронеслась высокая фигурка с резным венчиком, как под ее натиском неловко потеснился на одну клеточку рыцарь с короной на голове.

Выиграл отец. Потом была еще одна партия, потом еще. Стемнело, когда отец увел Хосе домой. Мальчик был настолько ошеломлен, что забыл спросить, как называется эта игра.

Но он не забыл на следующий день вновь прийти в контору. Отец с соседом опять засел за шахматы. Вновь по доске носились толстые круглые башенки (партнеры в редких восклицаниях их называли ладьями), опять упорно лезли вперед, сметая все на пути, пешки.

– Мат! – прервал молчание отец, и сосед вновь расставил фигурки в первоначальное положение. Завязалась новая битва. На этот раз сосед теснил армию сеньора Капабланки. Катастрофа казалась неизбежной. Вдруг Хосе увидел, как отец взялся за коня и сбил им неприятельского ферзя. Это вызвало панику в рядах наступающего. Белые фигуры смешались, побежали назад, ища спасения у собственного короля. Но что могла сделать эта малоподвижная фигура, как она могла защитить свое разбитое войско? Армия неприятеля ворвалась в лагерь белых, и торжествующий отец еще раз объявил мат.

Противники собирались уже начать третью партию, как вдруг тишину прорезал звонкий голосок Хосе.

– А ты сплутовал, папа! – протянул лукаво мальчик, снизу глядя в глаза отца. Тот возмутился:

– Я… сплутовал?! Как ты смеешь так говорить!

Хосе испугался грозного тона отца, тем более что сосед тоже в недоумении глядел на мальчика. На глазах Хосе появились слезы. Но он не сдавался.

– Да, да, ты обманул, – повторил Хосе. – Ты сделал неправильный ход.

– И как же я сплутовал? – уже спокойно спросил сеньор Капабланка сына.

– Ты пошел конем с белого поля на белое, – пояснил обрадованный мальчик. – И при этом взял белого ферзя.

– Интересно! А откуда ты знаешь шахматы?

– Я тебе сейчас покажу, – приблизился к доске Хосе и воспроизвел на доске все события недавнего сражения. Удивленный отец с восторгом следил за действиями сына.

– Где ты научился играть? – смеясь, спросил он мальчика.

– Здесь, вчера. Ночью я долго вспоминал, как ходят фигурки. Не сердись, папочка, ты просто ошибся.

Хосе оказался прав: оба взрослых не заметили, что черный конь сделал недозволенный прыжок. Не оставалось ничего иного, как сыграть с сыном. Самоуверенный родитель дал малышу ферзя вперед. Это кончилось для него плохо. Хосе с завидной уверенностью реализовал свой материальный перевес. Это была первая победа шахматного гения – предвестник его грядущего триумфального шествия по всем странам мира.

Хосе был незаурядным ребенком, у него оказался тот таинственный талант, который проявляется лишь у немногих. Большинство людей, глядя на шахматную доску, видят лишь безжизненные кусочки дерева на квадратиках доски. Капабланка видел в шахматах живую, движущуюся картину, в которой проявляли свою силу ферзи, ладьи и пешки. Обычный ум должен иметь время, чтобы обдумать возможные варианты, Капабланка мгновенно определял все возможности. Став взрослым, он сам не мог объяснить этого. Он просто «видел» – и все!

Природа щедро одарила маленького Хосе Рауля, но известно, что одного дарования недостаточно для полного развития таланта. Сколько вундеркиндов погибло из-за отсутствия подходящих условий для развития, сколько дарований увядало в руках неумных воспитателей. Талант ребенка – вещь хрупкая и нежная, только заботливое и умелое обращение способствует его совершенствованию. К счастью, Хосе Рауль имел таких воспитателей. Осторожно вели они мальчика по трудной лестнице шахматной славы и жизненного пути, бережно поддерживая в опасных местах, предупреждая угрозы, убирая с его пути преграды.

Шахматный турнир в Нью-Йорке, 1915 г.

На переднем плане Хосе Рауль Капабланка, Эммануил Ласкер, Джейкоб Бернштейн и Фрэнк Джеймс Маршалл.

Заботливый отец избавил мальчика от губительных перегрузок. В итоге он получил правильное, всестороннее развитие. Только когда ему исполнилось восемь лет, Хосе разрешили посещать шахматный клуб, да и то лишь по воскресеньям. Однако одного дня в неделю оказалось достаточным: в тринадцать лет Хосе стал чемпионом острова. Юноша поступил в Колумбийский университет, но не инженерные науки владели его мыслями. Хосе с головой окунулся в водоворот шахматной жизни Американского континента. Турниры, сеансы, матчевые встречи окончательно отшлифовали его шахматный талант. В 1909 году Капабланка побеждает в матче знаменитого чемпиона США Фрэнка Маршалла, и этому мало кто удивляется.

Американский континент был завоеван, но оставалась еще неверящая, враждебная Европа. Когда кубинский герой приехал в одиннадцатом году на турнир в Сен-Себастьян, опытные турнирные волки не хотели допускать его к состязанию избранных.

– Капабланка недостоин играть в турнире такого состава, – вслух заявил гроссмейстер Осип Бернштейн.

Дорого поплатился он за неосторожные слова. Все-таки допущенный к турниру Капабланка по иронии судьбы встретился в первый день именно с Бернштейном. В итоге кубинец разгромил позицию высокомерного европейца и получил специальный приз за эту партию, как за красивейшую. А потом и первое место в состязании. Новичок оказался крепким орешком.

Вскоре последовал новый успех – второй приз в Петербурге четырнадцатого года.

– Вызывай на матч Ласкера, – советуют друзья, и кубинец предпринимает первые шаги к матчу за мировое первенство. Но как это трудно! Оказывается, существует очередь желающих водрузить себе на голову шахматную корону. Первый в очереди Акиба Рубинштейн, а там еще Александр Алехин, Арон Нимцович. Всех не перечтешь!

– Чем он лучше других, этот американец? – ворчали знатоки. – Почему именно он должен играть с Ласкером? Разве не доказал чемпион мира, что он сильнее Капабланки? Как он разделал его в решающей партии в Петербурге!

Может быть, кубинцу пришлось бы преодолеть много препятствий, возможно, его матча с Ласкером и вовсе не было бы, если бы дело в свои руки не взяла всесильная фортуна. Вновь поддержала она своего любимца в решающий момент. Правда, способ, которым она оказала помощь, был жесток и безжалостен. Страшная война выбила из формы Рубинштейна, ослабила Ласкера и вовлекла в горнило своего пожарища Алехина. И это в то время, когда сам Хосе Рауль беззаботно путешествовал по странам Америки, накапливая опыт для грядущих сражений. Когда отгремели последние залпы орудий, перед Эммануилом Ласкером остался только один реальный конкурент – Капабланка.

Еще в одном услужила Капабланке фортуна. Жизнь шахматного профессионала трудна: от каждого очка в турнире, от каждой ничьей зависит благополучие, а порой и кусок хлеба. Для кубинца и здесь нашлось счастливое решение. Его маленькая родина сумела помочь своему любимцу, избавив от житейских забот.

Эммануил Ласкер (1868–1941), второй чемпион мира по шахматам

Тяжело было стареющему, уставшему Ласкеру выдерживать натиск молодого, полного сил и энергии претендента. Чемпион пробовал было ставить особые условия будущего матча, потом, обидевшись на неудачное выражение в письме Капабланки, публично отказался в его пользу от шахматного престола. Но шахматный мир не принял добровольной отставки своего короля. Тогда Ласкер согласился, наконец, на матч. Пусть в Гаване, пусть в жаре, лишь бы скорее покончить с этим делом! Возможно, что и при лучших условиях пятидесятитрехлетний гигант не справился бы с претендентом, обладающим столь высокой техникой, но неоспорим факт, что тяжелые условия ускорили капитуляцию Ласкера.

Бурей восторгов встретила темпераментная Куба победу своего любимца. Тридцатитрехлетний шахматный король купался в славе, благополучии, всеобщем почете. Брак с Глорией Симиони из старинной кубинской семьи превратил обаятельного Хосе – кумира женщин в солидного гражданина, восторженно почитаемого маленькой страной. Старый сеньор Капабланка торжествовал: не зря он когда-то сделал недозволенный ход черным конем!

Но, кроме Кубы, был еще огромный шахматный мир, а этот мир ворчал. Двадцать семь лет поклонялся он мудрому Ласкеру и теперь был явно недоволен сменой власти.

– Что это за победа?! – возмущались знатоки и любители. – В других условиях Ласкер ни за что бы не уступил корону. Нужно повторить единоборство, но уже в более приемлемых для Ласкера условиях. Тогда посмотрим, кто победит! И уж, во всяком случае, новый король должен доказать, что он король! Пусть не в матче, пусть в турнире. Мы еще не уверены, что он сильнее Алехина, Рубинштейна, Рети, Нимцовича, Тарраша.

Недоверие шахматного мира отравляло торжество Капа бланки. Вот почему он с охотой принял предложение англичан сыграть в большом международном турнире в Лондоне 1922 года. С решимостью ехал в Европу новый чемпион мира. Он докажет свое превосходство, убедит всех, что по праву занимает шахматный трон! Он заставит замолчать недоброжелателей, вынудит непокорных склониться к его ногам.

– Я должен быть первым в лондонском турнире, должен! – не раз говорил Хосе Рауль Глории, вместе с которой сразу после свадьбы приехал в Европу.

«Я должен взять первое место в этом турнире. Должен, – убеждал себя Алехин. – Теперь или никогда! Это очень важное состязание, может быть, самое важное из всех, где мне приходилось участвовать. Одним этим турниром я могу разом решить почти все проблемы. Трон Капабланки вообще непрочен, шахматный мир не верит в его превосходство над остальными гроссмейстерами, а тут еще новый удар. Мой первый приз поставит кубинца в трудное положение, он будет вынужден принять вызов».

Алехин одевался сегодня с особой тщательностью. Как же иначе – открытие турнира. Он впервые играет в Лондоне, важно сразу завоевать симпатии англичан. Бритва лишний раз прошлась по его щекам. Особенно много времени отняли усики: не так-то просто вывести ровную линию на верхней губе и при этом не порезаться. Нелегким оказался также выбор сорочки и галстука в тон костюму, только что принесенному горничной из утюжки.

«С Надей все было бы гораздо проще, – подумал Алехин, и на сердце его потеплело. – Надя, милая, хорошая Надя! Видно, сам бог послал мне ее в награду за долгие муки».

Мало кому известный в Париже, он встретил Надю на вечере у знакомых. Чем-то родным повеяло сразу от ее мягкого тихого голоса, что-то теплое и согревающее было в ее добром, благожелательном взгляде. А разве не соскучился Алехин в годы скитаний и тревог по этой женской ласке? В Наде было много чисто материнской теплоты, а именно ласковой руки матери был лишен всю жизнь Алехин в их сложной, разобщенной семье.

«Жаль, что она не согласилась приехать, – подумал Алехин, расхаживая из угла в угол небольшого номера в гостинице «Уолдорф», где он остановился. – Все условности, боязнь людского суда. Подумаешь, не женаты? Ну и что? Разве все уже не решено?! Сказал утром по телефону: «Приезжай». – «Что ты! – чуть не закричала в трубку. – Как можно!» – «Очень просто: садись в поезд и приезжай. Свободный человек, уже не девочка, чтобы обращать внимание на условности». Так нет тебе! Неудобно. Мнение людей на первом плане. А как ей было бы здесь хорошо, она так любит удобства».

Алехин оглядел уютную обстановку номера. Мягких тонов обои гармонично сочетались с красочными панно и маленькими бра: патроны в виде оплавленной свечи, миниатюрные красные колпачки. Особенно красивы они вечером, при зажженном свете. Несколько тяжелых кожаных кресел так и тянули к себе усталого человека, обещая безмятежный отдых. Но всего удивительнее пол, затянутый толстым серым ковром; при каждом шаге нога утопает в его длинном, густом ворсе. Уютная домашняя обстановка! Пусть здесь нет и грана модерна, пусть все старомодно, зато все проверено годами: поместившись в таком номере, сразу чувствуешь себя так, будто уже живешь здесь долгие годы.

Завязывая галстук перед зеркалом, Алехин вернулся мыслями к турниру. Больше всего его беспокоила предстоящая встреча с Капабланкой. Восемь лет не виделись они после Петербурга. Тогда были друзьями, вместе смотрели варианты, готовились к партиям. А теперь?! Теперь конкуренты в острейшей схватке за шахматную корону. Дружба! Разве может быть дружба между королем и ближайшим претендентом на трон? «Есть другие достойные претенденты», – вот как ответил недавно Капабланка на вызов Алехина.

«Другие претенденты, – продолжал рассуждать Алехин. – Кто? Ласкер – это понятно, но ведь он и не собирается искать реванша. Капабланка пишет о Маршалле, но причем здесь Маршалл? Хороший гроссмейстер, и только! Не может же он считаться конкурентом только потому, что Капабланке легче всего его разгромить. Он уже однажды это сделал. Еще остается Рубинштейн. Вряд ли это серьезно, не тот уже теперь прежде грозный Акиба! Хотя многие еще в него верят. Ничего, скоро проблема Рубинштейна разрешится окончательно! Голландцы хотят организовать мой матч с Рубинштейном. Как-нибудь я у него выиграю! Еще лучше, конечно, четверной матч-турнир: Капабланка, Ласкер, Алехин, Рубинштейн. Великолепная идея, но вряд ли кубинец согласится. Зачем ему это?»

Поправив еще раз белый платок в карманчике пиджака, Алехин вышел на улицу. Лондон казался ему слишком серьезным и немного мрачным; темно-серые здания с вековой проседью выглядели мудрыми, но усталыми. Огромный город с красивыми площадями, величественными строениями в целом все же оставлял Алехина холодным и равнодушным к своим красотам. Он не был близким его сердцу. То ли дело жизнерадостный, веселый Париж!

Алехин дошел до Траффальгар-сквера, полюбовался памятником Нельсону и вскоре достиг Уайтхолла. Большой Бен пробил одиннадцать. «Целый час до открытия конгресса, – опять вернулся он в мыслях к предстоящему состязанию. – Конгресс – так звучно назвали англичане турнир. Для рекламы. Первый большой турнир после войны, собрались все лучшие силы. Ласкера, жалко, не будет, старик в Берлине переживает обидное поражение. Хорошо, что приехал Капабланка, с ним турнир становится особенно интересным. Как-то мы встретимся с Хосе Раулем? Восемь лет прошло, много воды утекло! Совсем по-разному прошли эти годы для него и для меня. Он стал чемпионом мира, а я? Окопы, голод, лишь чудом вернулся к шахматам…

Вот уже больше года, как я уехал из России, а чего я добился, чего достиг? – обсуждал в мыслях собственную судьбу Алехин. – Три первых приза, правда, я взял, это неплохо. Савелий говорил, нужно взять десять, значит, осталось еще семь. Но все это не то, мало что сдвинуло с места. Нужно сейчас обязательно взять первый приз. Тогда разом отпадут конкуренты, и Рубинштейн, и Маршалл. Да и кубинцу будет нелегко. Когда вы будете вторым, сеньор Капабланка, вы обязаны будете сразиться с настойчивым русским. Тут уж вы не отделаетесь письмом с намеками!..»

Задумавшись, Алехин чуть не попал под автомобиль.

«О, черт! – тихо воскликнул он. – Забыл, здесь же левое движение! И чего они держатся за свою левую сторону? Традиции! Просто упорство, консерватизм. Вроде как мили и фунты. В магазинах не поймешь, что сколько стоит. Три дроби: фунты, шиллинги, пенсы. Пока переведешь в франки!» Ход его мыслей прервала необходимость перейти Уайтхолл, это было непросто. Гляди да гляди! С Викториа-стрит на Уайтхолл и через мост беспрерывным потоком неслись экипажи.

А вот и Вестминстерское аббатство, пора идти в Централхолл. Вновь мысли Алехина вернулись к шахматам, к предстоящей встрече с Капабланкой. Как-то они будут вести себя в первые минуты, как поздороваются? На деле все оказалось совсем просто. Недалеко от входной двери, у самой нижней ступеньки дугообразной лестницы, ведущей на второй этаж, стоял сияющий Хосе Рауль. Он бросился к Алехину, обнял его, что-то радостно повторяя по-испански, затем, видимо, вспомнив, что этот язык труден русскому, перешел на французский.

– Поздравляю! – промолвил Алехин, освободившись от объятий кубинца, и Капабланка даже не спросил, с чем. Со званием чемпиона мира, с чем же еще! Капабланка представил русскому свою жену. В слабом свете верхнего окна Алехин не сумел как следует рассмотреть молодую кубинку, но у него осталось приятное впечатление от красивого, хотя немного надменного и капризного лица. Он читал в газетах о женитьбе Капабланки на Глории Симиони и Бетанкоурт из Камагуэй. Потомственная семья кабальеро со звучной фамилией. Понятно, откуда эта надменность.

Капабланка засыпал Алехина вопросами: его интересовала судьба многих знакомых ему шахматистов России. Он даже забыл на минуту, что Глории скучно, – она не понимала французского языка. Мимо увлекшихся собеседников вверх по лестнице проходили зрители, не спускавшие взоров с знаменитых шахматистов. Один за другим появлялись участники турнира. Вот прошел Геза Мароци – высокий, медлительный математик из Будапешта; на секунду задержавшись, он изысканно вежливо поздоровался с четой новобрачных и с Алехиным. Обронив на ходу остроумное словцо, поднялся наверх Рихард Рети. Глория придирчиво оглядела небрежно одетого красивого чеха. Едва кивнув, прошагал мимо замкнутый Акиба Рубинштейн, похожий на пастора: закрытая черная одежда, невнимательный взгляд ушедшего в себя человека. Галантно приветствовал Глорию и гроссмейстеров подвижный, высокий Макс Эйве – представитель нового, но уже уверенно входящего в высший шахматный класс поколения мастеров.

Вскоре появились официальные лица. Мэр города Лондона Бонар Лоу с традиционной цепью на шее – символом власти, с ним большая группа организаторов конгресса. Церемония знакомства – и вот уже участники вместе с представителями властей размещаются рядом с органом на сцене Большого зала. Соскучившиеся по большому шахматному празднику любители Лондона аплодисментами встречают сильнейших гроссмейстеров мира.

Алехин с интересом рассматривал маленький на вид, но, тем не менее, очень вместительный зал. Архитектор сумел удачно вписать в небольшой объем такое обилие кресел. Широкие балконы нависали с трех сторон над амфитеатром, весь этот зал, отделанный в темные тона, был компактен и удобен, в нем поражала умелая группировка всех сооружений вокруг сцены и того главного, что должно привлекать внимание зрителей.

С интересом разглядывал Алехин и своих будущих противников в турнире. Организаторам удалось собрать сильнейших мастеров того времени, включая прославленных ветеранов и многообещающую молодежь. Не было лишь поверженного в прошлом году Эммануила Ласкера. Алехин вспомнил, что англичане просто не захотели приглашать на первый после войны шахматный праздник представителя вражеской Германии.

В центре сцены рядом с мэром сидел Капабланка. Внимание трех тысяч собравшихся в зале зрителей было приковано к обаятельному чемпиону мира, и сам Хосе Рауль чувствовал это. Всегда без робости и смущения принимавший восторги толпы, кубинец теперь, после года пребывания на шахматном троне, привычно купался в лучах славы.

– Я думаю, вы согласитесь со мной, – отвлекли внимание Алехина слова начавшего речь мэра, – если я заявлю, что шахматы – королевская игра среди всех игр. Я лично долгое время не интересовался ими, предпочитая карты. Во время войны я заметил с удивлением, что карты не занимают мой мозг в достаточной степени; тогда я вновь увлекся шахматами и вдруг обнаружил интересное явление. Сосредоточенность, которую требует эта игра, не давала мне возможности думать о других вещах, и шахматы стали для меня подлинным отдыхом.

Много достоинств вырабатывают шахматы, – продолжал мэр. – Способность смотреть вперед и видеть дальше, чем ваш противник; огромная собранность – по-видимому, ни одно из человеческих занятий не требует ее в такой степени, как шахматы; воображение, настойчивость, бдительность. Все присутствующие на сцене обладают такими качествами, и я желаю им самых лучших успехов в предстоящей борьбе. Мы, жители Лондона, приветствуем у себя в городе сильнейших шахматных экспертов мира и желаем им приятно провести здесь время. Благодарю за внимание!

«Тяжело голове, носящей корону», – гласит пословица, но есть и преимущества в этом головном уборе. Символ власти придает человеку смелость и уверенность.

Алехин придирчиво наблюдал за игрой Капабланки в лондонском турнире. Сколько раз раньше разбирал он партии кубинца, изучал методы игры, отмечал слабые и сильные стороны. Теперь в лондонских партиях чемпиона было много обычного, известного Алехину, но очень многие качества удивили его.

Когда-то, на первых шагах своей карьеры, Капабланка поражал мир интересными выдумками, неожиданными атаками, фантастическими комбинациями. Взять хотя бы его партию с Бернштейном из Сен-Себастьяна. Сказывались природный талант, темперамент и фантазия – качества, дарованные ему пылкой тропической природой.

Ныне звание чемпиона мира наложило странный отпечаток на его игру. Куда девались прежняя фантазия, смелость; в каждой встрече, все равно – с гроссмейстером или слабым мастером, дело сводилось чаще всего к одной лишь голой технике. Мало стало комбинаций, совсем исчезли рискованные атаки. Уже в дебюте проводились массовые размены фигур, партия быстро клонилась к эндшпилю, и тогда-то вводились в действие исключительная техника кубинца, его несравнимое мастерство в разыгрывании конечной стадии. Сколько партий решил он в Лондоне убедительными и четкими маневрами в позициях, где на доске оставалось совсем незначительное число фигур.

Еще одно качество Капабланки бросалось в глаза даже человеку, видящему его впервые. Самоуверенность всегда была главной особенностью его характера. А теперь, когда к ногам его склонился целый шахматный мир, когда друзья оповестили в крикливых статьях о приходе непобедимого, безошибочного шахматного мессии, вера кубинца в себя стала безграничной. И на первых порах это помогло во многом его успехам в турнире. Его противники, садясь за доску против чемпиона мира, начинали волноваться, допускали ужасные ошибки, которых никогда бы не совершили, играй они с другим гроссмейстером. Ореол непобедимости Капабланки помогал ему действительно оставаться непобедимым. Играя против него, терялись не только игроки слабые, но и видавшие виды шахматные корифеи.

Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера (1888–1942), третий чемпион мира по шахматам.

Партию за партией выигрывал Алехин на старте лондонского турнира, стараясь уже вначале оторваться от чемпиона мира. Пять побед подряд – было чем гордиться! Но и блестящий старт не позволил ему опередить Капабланку – тот тоже набрал в первых пяти партиях пять очков. Голова в голову прошли первый круг чемпион мира и честолюбивый конкурент. В следующих трех партиях оба снизили темп: Алехин свел все три партии вничью. Капабланка победил Боголюбова и вырвался на пол-очка вперед.

Понятен был интерес лондонцев к девятому туру. Ведь в нем встречались между собой лидеры. Сумеет ли Алехин победить кубинца и обойти его? Капабланка на пол-очка впереди, но ведь Алехин играет белыми, а известно, как стремительно атакует этот русский, когда инициатива в его руках. Много придется поработать чемпиону мира, чтобы отразить натиск опасного конкурента!

Так рассуждали зрители, толпой устремившиеся в турнирный зал. Организаторам пришлось расширить помещение для игры, тем более, что архитектор будто бы специально предусмотрел такую возможность в проекте здания. Зал в обычные дни был отделен от библиотеки раздвижной перегородкой. В девятом туре пришлось открыть перегородку, лишь тогда стало возможным вместить всех желающих. Правда, побочные турниры пришлось выселить в соседние комнаты, но кого они интересовали рядом с такой выдающейся партией!

Алехин делал большую ставку на встречу с Капабланкой. Победа давала ему не только лидерство в турнире, она укрепляла его позиции в шахматном мире. Шансы на матч с Капабланкой в случае победы значительно возрастали. Вот почему он так тщательно готовился к партии девятого тура, рассмотрев несколько десятков последних партий кубинца. Бои, решительный бой! – вот на что настроился Алехин, все свое умение, весь талант решил он вложить в эту партию.

Но действительность грубо перепутала его планы. Еще раз во встрече с кубинцем он сумел убедиться, как преобразился стиль игры нового чемпиона. Ни одного рискованного хода, ни одного ослабления не позволил себе чемпион мира в этой партии. Он не захотел даже попытаться играть на выигрыш. Главное – безопасность. Обеспечил ее Капабланка с подкупающим мастерством. Точнейшие маневры в дебюте привела вскоре к разменам; положение с каждым ходом упрощалось, вместе с фигурами, уходящими с доски, исчезали честолюбивые планы Алехина. Уже на семнадцатом ходу ему пришлось согласиться на ничью; дальше играть просто не имело смысла. Разочарованные покидали зрители турнирный зал; жаркого сражения они так и не увидели.

– И ради этой партии я проехал двести миль! – сокрушенно воскликнул один из зрителей.

Попытка Алехина перегнать лидера, победив его в личной встрече, не удалась, Капабланка все еще опережал его на пол-очка. Но не в характере Алехина отказываться от цели при первой неудаче. Впереди еще семь туров, дистанция большая. Можно еще обогнать Капабланку, нужно только выигрывать. И Алехин с блеском проводит следующие три партии. Повержены Ятс, Мориссон, наконец, принципиальная встреча с Рубинштейном также дала русскому важное очко. Вопрос о конкуренции Рубинштейна в значительной степени разрешился этой встречей, тем более, что он вообще играл в турнире неважно. Оставался Капабланка, но, увы, чемпион мира все еще был недосягаем. Алехин одержал три победы, кубинец повторил его достижение. Все еще сохранялся разрыв в пол-очка. Чемпион мира лидировал в турнире, догнать его, не то чтобы перегнать, оставалось все меньше шансов.

И в этот момент произошло событие, резко ухудшившее настроение Алехина. В один из дней гроссмейстерам – участникам турнира раздали листочки бумаги. В них были напечатаны новые условия матчей на мировое первенство, выработанные Капабланкой и его друзьями. В большинстве пунктов это были известные уже условия, в них не было ничего нового, но два пункта вызвали жаркие дискуссии.

«Матч играется до шести выигранных партий, ничьи не считаются», – гласил первый пункт условий.

Какой прозрачный пункт! Ничего лучшего нельзя было придумать для Капабланки. Не проигрывать, играть осторожно – это ведь его стихия! Он может делать сколько угодно ничьих, при его стиле игры это нетрудно. Но как непостижимо трудна задача претендента! Шесть раз победить Капабланку, когда в течение многих лет никто не может выиграть у него одной партии. Страшное условие! Раньше матч игрался на большинство из двадцати четырех или тридцати партий, это была борьба, оба противника обязаны были стремиться к победе в каждой партии. Иначе одно случайное поражение могло привести к катастрофе. А теперь?!

Особенно расстроил этот пункт Алехина; он будто бы специально был написан против него. При фантазии русского гроссмейстера, его стремительности, наступательном стиле игры риск неизбежен. Значит, неизбежны и проигрыши. Капабланка может, как за каменную стену, укрыться за свою технику, отсидеться, ожидая «лучшей погоды». Он блестяще научился избегать малейшего риска, спасаясь при необходимости в ничейной гавани. Непреодолимые препятствия поставил новый чемпион на пути конкурентов. Алехин, например, не выиграл до сих пор у кубинца ни одной, партии; где же гарантия, где хотя бы малейшая надежда, что он выиграет у него в матче целых шесть?!

Но если бы, прочтя этот пункт, гроссмейстер и нашел какой-нибудь успокаивающий довод, то седьмой пункт условий окончательно лишал его всякой надежды на мировой престол. «Чемпион мира не может быть принужден к защите своего звания, если призовой фонд не достигает суммы в размере 10 000 долларов, не считая расходов по проезду и содержанию участников». Потрясающий пункт! Десять тысяч! Это только призы, требуется, кроме того, обеспечить оплату расходов. Всего около пятнадцати тысяч долларов нужно иметь гроссмейстеру, чтобы он мог сказать: «Сеньор Капабланка, я готов с вами сражаться».

Два коротких, лаконичных пункта, два непреодолимых препятствия. Прощай надежды, мечты о шахматной славе. Алехин видел, что не только его расстроили новые условия чемпиона мира. Поник Рубинштейн: где ему, при его непрактичности, собрать такую баснословную сумму! Сердито ворчал обычно добродушный Боголюбов, а Тартаковер отделался шуткой:

– Женюсь на дочери Форда.

Постарались нью-йоркские друзья Капабланки! Но что можно было поделать? Разве исстари не было правом чемпиона ставить условия сражения?! Такова полувековая традиция борьбы за шахматный трон. Получив условия, гроссмейстеры покачали головами, пожаловались друг другу, на этом дело и кончилось. Не спорить же с чемпионом мира! Да и неприлично: подумают, что сам себя считаешь ближайшим претендентом и заранее выговариваешь легкие условия сражения. Поговорили-поговорили в кулуарах турнира в свободное время, да потом и перестали. А новые условия стали законом.

Косой луч солнца каким-то чудом пробился сквозь каменные громады соседних домов, проник через оконное стекло, упал на никелированную облицовку мраморной колонны и, отразившись, упал на стекло очков старичка, игравшего в одном из побочных турниров. Глубоко задумавшись, старичок не понял, что вдруг ему стало мешать, и отмахнулся от луча, как от назойливой мухи. Но настойчивый зайчик вновь заиграл на очках недогадливого шахматиста.

Капабланка улыбнулся, заметив борьбу старичка с неожиданной помехой. Он подошел к окну и встал так, чтобы преградить дорогу шаловливому лучу. Старичок успокоился и сидел теперь неподвижно, уставившись взглядом в шахматную доску.

Внизу мимо широкого окна бурным потоком неслись автомашины, экипажи, куда-то спешили люди. Теплый августовский вечер был погож и приятен. Капабланка пожалел, что приходится играть в такую погоду. Сейчас бы за город. Но огорчение было мимолетным. Он вспомнил: ведь и в самом деле он поедет сегодня за город; Глория уже пришла. Вот кончится партия, и вместе с друзьями, как условились, они поедут в загородный ресторан.

Обернувшись, Капабланка убедился, что его противник Видмар все еще думает над ходом. В толпе зрителей у самого каната стояла Глория. Стройная, немного полная брюнетка с правильными чертами лица, она выделялась среди окружающих. Глория оделась для вечерней поездки: темное платье, вырез и рукава отделаны кружевами, большая широкополая шляпа спадала почти на глаза. И никаких украшений, только нитка крупных бус.

«А она совсем не похожа на кубинку», – подумал Капабланка. И вдруг вновь, как много раз за последние полгода, вспомнил он о произошедшем в его жизни. «Ведь ты женат, это твоя жена! Ты теперь солидный господин, семейный. Никак не привыкнешь к этой мысли. Прощай, холостяцкие радости! Вы обязаны быть степенным, сеньор Капабланка!» Вспомнил он о своих прошлых увлечениях, о волнующих встречах в Испании, России, Аргентине, потом перенесся мыслями к событиям последних месяцев. Припоминалась ему встреча с Глорией, во многом случайная. Правда, говорят, браки совершаются в небесах, а для нас они чаще всего неожиданность. Вот хотя бы он! Думал ли он жениться?! И в мыслях не было. И вдруг встреча с министром Гонзалесом де Квасадо, знакомство с Глорией. Короткое ухаживание и… эта милая, красивая девушка уже сеньора Капабланка!

В этот момент кубинец заметил, что идут его часы, хотя Видмар все еще продолжал сидеть неподвижно и смотреть на доску. Быстро подойдя к столику, Капабланка, не садясь, взял ладьей пешку эф-семь и перевел часы.

Видмар удивленно поднял взор на противника.

– Пардон, сорри, – произнес удивленный гроссмейстер. Капабланка продолжал стоять, все еще не понимая, что произошло.

– Но ведь сейчас мой ход, вы только что сыграли ладьей на цэ-семь, – пытался объяснить ситуацию Видмар.

И тогда Капабланка все понял. Увидев, что идут его часы, он решил, что Видмар уже сделал свой ответный ход. На самом деле кубинец просто позабыл раньше перевести часы. Рассыпавшись в извинениях, Капабланка поставил ладью на прежнее место, вернул черным пешку на эф-семь и отошел от доски. Видмар вновь принялся раздумывать над позицией.

«Смешной случай, – улыбнулся Капабланка, расхаживая меж столиков, за которыми игрались остальные партии. – Сделал два хода подряд. Какая разница, все равно позиция черных безнадежна! Нет качества, теряются еще несколько пешек. Чудной Видмар, решил играть против меня мою же разгрузочную систему. А ее нужно играть точно, малейшая ошибка ведет к безнадежной позиции».

«У Алехина ничья, – подумал кубинец, взглянув на позицию своего конкурента. – Отлично, буду впереди на очко! Обеспечен первый приз, нужно выиграть лишь в последнем туре у Мароци. Уж как-нибудь! Хорошо провел я весь турнир. Ни одного поражения, теперь ни у кого не будет сомнений, прекратятся обидные намеки в печати. Чемпион мира всем доказал, что он сильнейший: Ласкера разгромил в матче, остальных намного опередил в турнире. Пусть после этого поднимется у кого-нибудь рука написать что-нибудь обидное!»

Капабланка вновь подошел к окну, вечернее солнце осветило его стройную фигуру. Немного выше среднего роста, осанистый, импозантный, стоял он гордый, как триумфатор, на фоне силуэтов лондонских зданий. Женщины, находившиеся в зале, с нескрываемым любопытством следили за каждым движением этого удивительно красивого человека. Большие выразительные глаза слегка навыкате, тонкий красивый рот, густые волнистые волосы. Даже крупный мясистый нос не портил его обаятельного лица. Изящно одетый, с мягкими обволакивающими движениями, он был неотразим для женщин, тем более, что сам всегда проявлял к ним интерес.

В сердце кубинца царила радость, да и как ему было не радоваться! Молод, здоров. Утром он сыграл несколько сетов в теннис и теперь чувствовал приятную усталость. Жизнь балует его, все складывается для него так, как нужно. Нет никаких оснований для беспокойств и волнений. Он богат, счастлив, любим, у него красивая, молодая жена. Шахматный мир у ног, корона на долгие годы останется на его голове. Пусть злопыхатели кричат, что она досталась ему не без помощи гаванской жары. Люди всегда злы, пусть злорадствуют. Теперь они примолкнут. Блестящая победа в лондонском турнире доказала полное превосходство чемпиона над всеми. Ласкер предпочел даже уклониться от нового боя. «Кое-кто хочет еще матч-реванша с Ласкером, пожалуйста, я готов к бою. Не только с ним, но и со всяким другим. Можете испробовать силу чемпиона мира! Только потом не жалейте!» Все, что нужно для счастья, было у этого любимца судьбы. Здоровье, молодость, красота. Слава, почет, деньги.

Будущее рисовалось победителю во всей своей безмятежной прелести, его мысленный взор создавал самые увлекательные, самые радужные картины. И ни одного облачка на горизонте, ни одного темного пятнышка! Счастье, радость, успех. И слава, слава, слава!

…Рука кубинца нащупала вдруг в кармане маленькую бумажку. Что такое? Ах, вот что! Смешной гороскоп, составленный утром уличным предсказателем судеб по настоянию Глории. Капабланка с улыбкой прочел написанные трудно разборчивым почерком строки:

«Все свидетельствует о печати необыкновенности: прекрасные физические данные, гениальные качества. Обладает решительностью, и это делает его непобедимым для противника. Видно сочетание власти атаки с дипломатическим искусством, хорошим рассуждением и благоразумием…»

«Хорошо разобрался в моем характере», – без излишней скромности подумал Капабланка и улыбнулся. Но вдруг лицо его омрачилось.

«К сожалению, Солнце отделено от негармоничного аспекта Сатурна, – читал кубинец дальше. – Это ослабляет до какой-то степени его телосложение. Плохое здоровье может послужить причиной срывов и препятствием в его карьере. Уран имеет неблагоприятный поворот к Марсу, поэтому нездоровье и беды будут происходить внезапно и неожиданно. Все заботы и зло случатся, когда осуществится раскол между Сатурном и Марсом, как, например, в 1927 году. Ненужный риск и излишества должны быть избегаемы в эти годы…»

Нахмурив брови, дочитывал кубинец последние строки. Настроение его разом испортилось. Как многие баловни судьбы, Капабланка верил во всевозможные предсказания, а тут такое пророчество, неожиданное, как удар грома среди ясного неба. Но вскоре к нему вернулось прежнее настроение. Ничего, решил он, двадцать седьмой год еще далеко! Если понадобится, будем избегать риска и излишества. А пока да здравствует жизнь!

Капабланка решительно смял бумажку с гороскопом и направился к Глории, встретившей его влюбленным взглядом.

3

Поезд стремительно мчался от побережья Франции к Парижу, монотонный стук колес клонил Алехина в дремоту. Голова его уже упала на грудь, как вдруг в коридоре вагона раздался раскатистый женский смех. Мимо стеклянной двери купе прошли маленькая, изящная блондинка и высокий, солидный господин. Тряска быстро мчащегося вагона бросала их из стороны в сторону, но джентльмен заботливо охранял даму, одной рукой опираясь о стены вагона, другой поддерживая хохотушку под руку. Пара шла из вагона-ресторана, видимо, после приятного обеда.

«Веселятся, – подумал Алехин, провожая взором пассажиров. – Все веселятся. Лишь у тебя одного заботы. Поделом, сам себе их создаешь! Сколько раз говорил; брось к чертям эту погоню за славой, битву за первенство. Живут же люди, не знают забот, радуются простым, незатейливым радостям. И ничего – довольны. А тебе все что-то нужно, все ты куда-то спешишь, с кем-то борешься. В конце концов, зачем все это? Суета сует».

Раскаяние, стремление упростить жизнь не впервые овладевали Алехиным. В трудные минуты он не раз решал отказаться от всякой борьбы за успех, на которую в другие моменты его толкали честолюбие и волевой, сильный характер. Иногда он даже давал себе клятвенные обещания – вот завтра же начать новую жизнь, отказаться от изнурительной битвы с препятствиями, жить, «как все люди». Но уже в следующее мгновенье энергия побеждала пассивность, борец-оптимист брал верх над отчаявшимся пессимистом. Алехин вновь боролся, страдал от неудач и… вновь боролся.

Бессознательно наблюдая пролетающие в окне вагона пейзажи, Алехин вскоре вернулся в мыслях к теме, занимавшей его последние годы, а именно, к неудавшимся попыткам вознестись на шахматный Олимп.

«Вот уже больше года, как уехал из России в погоне за жар-птицей в черно-белом оперении, – думал он. – И чего добился? Ничего, строго говоря, остался на той же точке, с которой начал. Играл, жаждал побед, первых призов, надеясь подкрасться, наконец, к заморской диковинке и схватить ее. А она прилетела на минуточку, очаровала всех своей красой, затмила конкурентов расписными перьями и опять улетела в Нью-Йорк. И поймать ее стало совсем невозможно, силки нужны теперь не простые, а золотые, а стоят те силки пятнадцать тысяч долларов. Где найдешь такое сокровище? Только в сказках Иванушка-дурачок отыскивал сыпучие клады. Ныне времена другие, клады теперь берегут в подвалах и охраняют электрическими ловушками да пулеметами.

Надеялся на Лондон, но все полетело прахом, – от языка сказок перешел Алехин к языку действительности. – Нет, кое-чего, конечно, в Лондоне добился: решил проблему Рубинштейна, пришел к финишу вторым. Как-никак, впереди теперь только один Капабланка, имею все основания еще раз вызвать его на матч. Пошлю из Парижа еще один вызов. Нужно забить «заявочный столб», а то опять образуется очередь».

Шахматная корона чемпиона мира практически стала для Алехина смыслом его жизни. Для этого требовалось постоянно участвовать в соревнованиях, доказывая свое право на матч с Капабланкой. Александр Алехин на турнире в Карлсбаде, 1923 год.

В вагонном окне мелькали картины Франции позднего лета. Солнце клонилось к закату, и крестьяне спешили до темноты покончить с работой, тем более, что жара к вечеру спала. Сейчас нельзя было не спешить, в летнюю пору день для крестьянина года стоит. Согбенные, покрытые загаром и пылью женщины и мужчины ловко работали простейшими орудиями. «Точь-в-точь как в России», – подумал Алехин. Мелькавшие в окне пейзажи напоминали ему среднюю полосу его родины.

Вскоре мысли Алехина вновь вернулись к шахматам.

«Скажи по совести, сам перед собой: выиграешь ты матч у Капабланки? Не для посторонних, для себя ответь, как на духу. Вот представь, завтра Капабланка соглашается играть с тобой. Пожалуйста, сеньор Алехин! И что будет? Выиграешь? Нет, брат, признайся честно, мало у тебя шансов на победу, и лондонский турнир еще раз это подтвердил. Сколько тебе еще нужно искоренять недостатков в твоей игре, работать, учиться…

Посмотри, с какой легкостью Капабланка расправлялся в Лондоне с противниками. Как он переиграл Видмара, Рети, Боголюбова. Это же высший класс! А ты что сделал? У Вальтуха не мог выиграть! Это уж ни в какие ворота не лезет! А почему? Ошибся, грубо ошибся. Сыграй ферзь дэ-один вместо конь цэ-шесть, все было бы сразу решено. А ты просчитался, элементарно просчитался в простом варианте. У Капабланки этого не случается. Или с Тартаковером, что за выпад ты сделал конем на эф-пять? Одним ходом упустил все, за что боролся четыре часа. Нет, дорогой гроссмейстер, с такими ошибками чемпионами мира не становятся!

Очень уж любишь ты гулять во время партии, смотреть чужие позиции, – корил сам себя Алехин. – Есть за тобой этот грех. Понятно, ты скажешь, что очень любишь шахматы, все тебе интересно. Но, увлекшись чужой партией, ты ведь в своей делаешь грубые ошибки, вот в чем беда! Нет, конечно, когда партия тебя интересует, когда ты комбинируешь или ведешь атаку, тут тебя от стула не оторвешь. А вот когда сухая позиция, мало тебя интересующая, тогда тебя калачом не заманишь посидеть за доской, когда думает противник».

Так рассуждая, Алехин продолжал смотреть в окно вагона. Вид крестьян, исступленно работающих в поле, подал ему интереснейшую мысль:

«Смотри, как трудятся эти люди, как они исступленно работают, с максимальной концентрацией всех своих сил, внимания. Усталость сводит руки, спину нет сил распрямить, а они работают, это им необходимо, ибо только в таком труде, без жалости к самому себе, их спасение, их жизнь. И уж они не оторвутся от работы ни на секунду, как бы тяжко им ни было. Да разве только одни крестьяне? А грузчики в порту, а рабочие на конвейерах Форда!

А ты вот так не работаешь! Нужно трудиться за шахматной доской, корпеть, как вот эти крестьяне. И главное – полное внимание, которое должно абсолютно изолировать тебя от внешнего мира. Пусть за соседним столиком играется самая интересная партия, – ни одного взгляда на нее, думай только о своей позиции. Пусть стреляют из ружья над твоим ухом – храни спокойствие, уйди целиком в стоящую перед тобой позицию, приучись думать только о партии, которую играешь, и ни о чем больше».

Как удивились бы коллеги Алехина – гроссмейстеры, узнав, что он так бранит себя за недостаточную внимательность во время игры. В их понятии не было ни одного шахматиста, который бы вел шахматный бой с таким исступлением, самоотверженностью, как Алехин. Сколько раз, глубоко задумавшись и обхватив голову руками, он вдруг издавал стоны – так чрезмерно напрягал он мозг, так старался проникнуть вглубь позиции. И все-таки, на его взгляд, этого было недостаточно; столь строг и требователен к себе был этот неукротимый русский.

Опыт жизни приучил Алехина не только вскрывать свои недостатки, по и бороться с ними. Тут же в вагоне он выработал алан дальнейшего совершенствования своего стиля игры. Нужно сыграть несколько тренировочных партий, решил он, обращая внимание лишь на степень концентрации, увлеченности шахматным боем. Наметил Алехин и другие пути тренировки: что нужно проделать в домашнем анализе, что во время турниров. Задача ближайшего года стала ясной: предстояла очередная ревизия собственного шахматного стиля, во время которой будут приняты срочные и самые решительные меры, без сожаления выкорчуются устоявшиеся, но вредные привычки.

Как ни был Алехин захвачен своей думой, в полутьме вагона он все же заметил высокого человека, промелькнувшего мимо Двери. Что-то удивительно знакомое, даже родственно-близкое было в этих широких плечах, гордо посаженной голове с каштановыми, слегка вьющимися волосами. Минуту спустя после появления незнакомца Алехин вышел в коридор. Там никого не было. В вагонах первого класса в последние годы стало ездить мало народу. Алехин прошел в соседний вагон, там опять не было интересовавшего его мужчины. Он миновал еще один тамбур, еще один и только в четвертом вагоне второго класса увидел высокую фигуру незнакомца. Тот сидел спиной к Алехину и читал газету. Некоторое время Алехин внимательно всматривался в лицо мужчины, не веря своим близоруким глазам, и, вдруг узнав его, вскрикнул:

– Боже, это же Волянский!

Привлеченный криком, незнакомец опустил газету и посмотрел в проем двери. В тот же момент он вскочил с места, отбросил в сторону газету и бросился обнимать Алехина. С удивлением глядели пассажиры на двух взрослых мужчин, в порыве восторга душивших друг друга в объятиях, восклицавших сквозь слезы радости какие-то слова на непонятном языке.

– Саша! Не может этого быть! Как ты попал во Францию? – повторял Волянский.

– Я здесь уже больше года, – спешил объяснить Алехин. – Странно, что я тебя не мог найти.

– Меня не было в Европе. На жизнь зарабатывал.

– Но ведь я играл в нескольких международных турнирах, – продолжал Алехин. – Неужели ты ничего не читал об этом. Хотя бы телеграммку прислал, письмо.

– Дорогой мой, ты забыл, что здешние газеты редко пишут о шахматах даже во время больших шахматных событий. Где ты живешь?

– В Париже. А ты?

– Где придется. Больше плаваю на пароходах. Но и эта работа скоро кончится.

Наступило небольшое молчание. Его прервал Алехин:

– Как я рад тебя видеть, Валя! Шесть лет, как расстались.

Немного больше. Двадцать пятого июня шестнадцатого года подпоручик Валентин Волянский был назначен помощником военного атташе в Лондон…

– А ты имеешь сведения из Москвы? – продолжал Волянский после небольшой паузы. – Как Варя? Алексей?

И посыпались эти бесконечные: а как поживает? ты давно не видел? – неизбежные при каждой встрече после долгой разлуки. Друзья ушли в купе Алехина, где могли остаться вдвоем. В полутьме наступившего вечера они вспоминали знакомых, сверстников, восстанавливали в памяти события далекого прошлого. Им было что вспомнить: много лет их пути шли рядом, много радостей делили они пополам, много горестных забот поверяли друг другу.

– Как твои успехи в шахматах? – спросил Волянский. – Скоро будешь играть с Капабланкой?

– У! – протянул Алехин. – Легче верблюду пролезть в игольное ушко. Нужно набрать пятнадцать тысяч долларов, чтоб матч состоялся.

– Пятнадцать тысяч! – воскликнул в удивлении Волянский. – Это почему?

– Так требует Капабланка. Знаешь, Валя, так надоело, порой хочется бросить все, отказаться от всяких попыток сыграть матч с чемпионом мира.

– Ты что! – протестуя, воскликнул Волянский. – Столько сил отдал шахматам, столько времени. Терпи – все обойдется. Я верю в тебя – ты будешь чемпионом мира. Помнишь, когда я сказал тебе, что верю в это? Постой, сколько же лет назад это было? Восемнадцать лет, да, именно восемнадцать. Ты рассказал мне тогда свой сон, и я тебе сказал: «Сон пророческий: ты будешь шахматным королем». Помнишь?

– Еще бы Саша не помнил. Такой странный, смешной сон…

Зал шумел, волновался, бурлил. Необычное чудо возбуждало зрителей. Солидные господа во фраках, с тщательно расчесанными бородками забыли про свою солидность и бегали из угла в угол огромного, с высокими потолками зала. Каждый спешил сообщить другому, какое чудо произошло. Все восхищенно качали головами, ахали, всплескивали руками. Чудо! Тот, кто не верил раньше, что это возможно, теперь примолк ошеломленный.

– Где он? Покажите его, – просили шепотом входящие в зал, и те, кто был уже там давно, кивали головами в сторону эстрады. Там, повернувшись спиной к залу и зрителям, за маленьким столиком сидел белоголовый худенький мальчик. Хотя никто не видел его лица, многие знали, кто он. К нему в этот момент было приковано общее внимание зала.

Да разве только одного зала! Вся Москва, Россия, весь мир следит за тем, что происходит в этом зале Московского собрания врачей. Шутка ли, устанавливается новый, необычный, нигде и никогда не виданный рекорд. Тридцать партий вслепую играет чудесный рекордсмен. Подумайте только, на тридцати досках ведет шахматный бой мальчик и при этом даже не видит ни одной шахматной доски. Все запечатлено в его мозгу, каждая клеточка, каждый участок всех тридцати шахматных фронтов.

Совсем недавно в этом же зале выступал американский феномен Гарри Нельсон Пильсбери. Весь мир поразил он своей исключительной памятью. Удивлялись и ахали москвичи. Как же: двадцать три партии играл Пильсбери против двадцати трех москвичей. Хотя Саше Алехину не дали тогда сыграть против американца, он внимательно проследил весь этот необычный бой, пристроившись около партии старшего брата Алексея.

А сейчас устарел этот рекорд американца! Тридцать партий играет юный москвич, тридцать шахматных досок удерживает в памяти его чувствительный мозг. Саша отвернулся от противников, никакая сила не заставит его взглянуть сейчас на столики, расположенные в зале. Но он помнит все, что происходит на каждой из тридцати досок, помнит каждую клеточку, каждую фигурку. Сотни москвичей, тысячи тысяч русских переживают ход сражения удивительного мальчика с тридцатью сильнейшими московскими шахматистами.

Распорядители бесшумно шныряют от досок к сцене.

– На седьмой доске сделан ход слоном на цэ-пять, – говорит один из них Саше, и тот знает, что противник подбирается к его королю.

– Ферзь аш-пять шах! – решительно заявляет Саша и знает, что это конец. Дерзкий неприятельский слои, поднявший хобот на вражеского императора, погибает, пораженный белым ферзем.

– С шахом беру пешку эф-семь, – заявляет он, выслушав сообщение о сделанном ходе на доске двадцать девятой. И зал вскрикивает от восхищения. Какая блестящая комбинация! Даже «зрячий» шахматист не всегда увидит такую возможность, а здесь этот эффектный выпад нашел мальчик, отвернувшийся к стене.

– Но вот наступил волнующий момент.

– Вы потеряли ладью на семнадцатой доске, – озабоченно шепнул Саше распорядитель. – Черные взяли ладью на е-три конем.

– Отлично! – не удержался сеансер. – Передайте мой ход: ферзь бьет на аш-семь. Мат в три хода!

Обрадованный распорядитель поспешил в зал, чтобы сообщить противнику и зрителям новую блестящую комбинацию Алехина.

– Вот это да! Вот это игра! Что там Пильсбери, это почище американца! – слышит Саша из зала шепот восхищения. Ему приятно, что его признали московские шахматисты. Не зря провел он столько часов, разбирая партии из шахматного отдела в журнале «Нива». Не напрасно умолял он Алексея сразиться с ним в шахматы, не зря выдерживал насмешки товарищей брата, когда тот легко побеждал Сашу. Что ж, что он проигрывал! Вот вам теперь результат. Кто чемпион – он или Алексей? Сегодняшний вечер доказал полное превосходство младшего брата. А старшему только остается стоять в стороне да принимать поздравления с новым рекордом брата.

Последняя партия сеанса. Белый ферзь настойчиво преследует неприятельского короля. Наивный противник, он хочет проверить, сумеет ли «слепой» мальчик дать мат ферзем и королем одинокому королю. Напрасная надежда на пат – Саша все видит. Только не ходить ферзем на эф-два. Решающий марш королем с е-семь на жэ-три – и противник сдается.

Буря аплодисментов взрывается в зале. Поздравления, зрители пожимают руки Саше. Теперь он повернулся лицом к залу, игра кончилась, больше прятаться не к чему. Бее тридцать партий выиграл Алехин. Невероятный результат! Поздравления, пожатия рук. Откуда-то из толпы тянется к сцене бабушка, Алексей машет брату рукой в знак признания выдающегося рекорда.

Вдруг твердый, уверенный голос прорезал шум зала.

– Где он? Покажите мне его! – требовал неизвестный. Саша испугался на миг, съежился, но затем обрадовался, узнав голос.

Перед ним стоял маленький черноволосый господин с большой дымящейся сигарой во рту. Саша отлично знал этого господина. Особенно знаком ему был четкий профиль пришельца – Саша много раз видел фотографии этого лица в шахматных журналах. Большой крючкообразный нос сливался с черными усами и немного поднятой верхней губой, составляя единую, непрерывающуюся линию. Большая голова на маленьком туловище, спокойные, медлительные движения.

Это Эммануил Ласкер – великий шахматист, чемпион мира, победивший самого Вильгельма Стейница. Шахматист-гигант, готовый в любой момент против любого защищать свое звание сильнейшего в мире. Он еще и профессор математики, Саша испугался, как бы он не стал спрашивать что-нибудь. Саша так не любит проклятую арифметику.

– Здравствуйте, молодой человек, – приветствует Сашу Ласкер. – Поздравляю вас с изумительным достижением. Тридцать партий вслепую, – этого я не могу.

Зрители зашептались: какое благородство! Так превозносить своего коллегу! Недаром Ласкера называют шахматным философом. Но им суждено было еще больше удивляться, когда они услышали следующие слова Ласкера:

– После того что вы сделали, молодой человек, я не могу чувствовать себя спокойно в звании чемпиона мира. Я предлагаю вам сыграть матч за мировое первенство. Если победите вы, я с восторгом надену шахматную корону на вашу голову.

Такие слова взволновали Сашу, радостно затрепетало сердце, заалели щеки. Обрадовались и москвичи: великий немец предлагал их Саше матч на первенство мира. Право, которого не могли добиться многие солидные мастера, получает совсем еще маленький мальчик. Каково же было их удивление, когда они услышали ошеломляющий ответ:

– Спасибо, дяденька Ласкер. Простите меня, но я не могу играть с вами большой матч. С удовольствием бы, но не могу. Шестнадцать партий – долго! Мне нужно идти в гимназию, я не хочу огорчать бабушку плохими отметками. Если бы одну партию.

Чемпион мира решительно взмахнул рукой.

– Молодец мальчик! – восторженно произнес Ласкер. – Даже в славе ты не забываешь бабушку, помнишь об уроках. Я пойду тебе навстречу. Будем играть всего одну партию: кто выиграет – тот чемпион мира.

И вот Саша опять на эстраде. На этот раз здесь один шахматный столик и настоящие двойные часы. Саша испугался немного – ему ни разу не приходилось играть с часами. Вдруг не сумеешь! Не лучше ли отказаться? Но делать нечего: Ласкер уже сел на стул против Саши и пустил в потолок первое кольцо серебристого сигарного дыма.

– Выбирай, Саша, – предложил Ласкер мальчику, протянув два кулака, в которых были зажаты белая и черная пешки.

Саша только и ждал момента, чтобы чем-нибудь отплатить чемпиону за проявленное благородство.

– Нет, этого не нужно делать, – твердо сказал вслух мальчик. – Раз я претендую на шахматную корону, значит, я должен победить вас в самых трудных для себя условиях. Я прошу вас оставить мне черные фигуры.

Ласкер задумался на миг, затем передвинул белую пешку на два поля вперед. От ужаса у Саши похолодело на сердце: Ласкер пошел ферзевой пешкой. Никто еще никогда не делал этого хода против Саши. И Алексей, и его товарищи всегда открывали игру только королевской пешкой. Саша уже изучил по справочнику все возможности защиты против хода е-два, е-четыре. Можно пойти на острый королевский гамбит, но это значило соглашаться на защиту. Больше возможностей активной игры оставляла сицилианская защита или французская. Все это известно Саше, но что делать на первый ход дэ-два – дэ-четыре?

Но ведь что-то нужно делать, не сдаваться же сразу. Саша на первых порах решил копировать ходы Ласкера, затем увлекся и пошел своим собственным путем. Партия обострилась: Ласкер выиграл пешку и готовился переходить в эндшпиль. Саша перепугался. Нельзя играть с Ласкером эндшпиль, вспомнил он, чемпион мира славится неподражаемым искусством игры в этой стадии шахматной партии. Всему миру известна его исключительная шахматная техника, умение выигрывать партии, когда у него имеется самое небольшое преимущество. А здесь целая пешка! Нет, никаких эндшпилей! Будем играть только на атаку.

Саша стал укреплять фигуры в центре. Вот он пошел конем на центральное поле, потом подкрепил его пешками. Отличная мысль, так часто делал Пильсбери. Под защитой передового форпоста остальные черные фигуры получили возможность подобраться к лагерю неприятеля.

Мысль оказалась блестящей. Позиция Саши разом укрепилась. Теперь уже начал нервничать Ласкер: он заказал себе чашечку кофе, потом еще одну, еще. Из сигары потянулись к потолку густые клубы темно-серого дыма. «Как из паровоза», – подумал Саша. Как было не нервничать Ласкеру: ведь от этой партии зависела судьба шахматной короны, завоеванной немцем в длительной, упорной борьбе.

Однако чемпион мира явно упустил уже нужный момент, недооценил глубокий замысел противника. Вскоре произошло неожиданное. Саша взял в руки черного слона и хотел поднять его с доски, чтобы забрать неприятельскую пешку аш-два. Но рука не поднималась, что-то сковывало движения мальчика Страшное до боли усилие – и пешка белых взята с шахом. Ласкер немедленно забрал слона, замысел противника еще не дошел до его сознания. Но когда Саша, опять преодолев боль, таким же способом пожертвовал второго слона, Ласкер в испуге обхватил голову руками. Он понял намерения Саши: пожертвовав одного за другим двух черных слонов, он открыл белого короля и матует его своим ферзем и ладьями. Точно так же сам Ласкер несколько лет назад выиграл партию у Бауэра. Теперь он стал жертвой собственной идеи.

Позиция чемпиона мира стала безнадежной.

Ура новому чемпиону мира! – воскликнул Ласкер, останавливая шахматные часы. Саша вспомнил: точно так же воскликнул Вильгельм Стейниц, когда проиграл матч Ласкеру.

В зале началось что-то невообразимое. В воздух летели шляпы, шахматные доски, люди обнимали друг друга, прыгали на эстраду. Распорядители не могли больше сохранять порядок.

– Браво русскому чемпиону! – закричал вдруг какой-то толстый господин. Саша узнал толстяка: это был учитель Алексея. Сколько раз говорил он в доме Алехиных, что мечта всех русских шахматистов – приобрести шахматную корону для своей родины.

– Вы, наследники Чигорина, должны осуществить эту мечту, – твердил он ученикам. И вот мечта осуществилась.

Саша счастлив. Его подняли на руки, понесли по каким-то длинным коридорам. Сердце мальчика трепетало от радости. Он обыграл самого Ласкера! Теперь он чемпион мира, сильнейший среди всех людей, живущих на земле. Вот как может он играть в шахматы, не будут больше смеяться над ним ни Алексей, ни его товарищи. Сам Дуз-Хотимирский протянул ему руку с поздравлениями. Пусть попробует теперь кто-нибудь посмеяться!

Но что это?! Господи, какой ужас! Саша вдруг почувствовал, что его опустили на пол и все, кто только что кричал браво, неистовствовал, поздравлял, теперь потихоньку разошлись по сторонам. Кто-то напугал их, но кто? В следующий миг он понял причину, и сердце его замерло от испуга.

Перед Сашей, гордо закинув голову назад, стоял красивый полковник в новеньком гвардейском мундире. Высокий кивер с белым пером наверху шел к правильным чертам его тонкого лица. Сбоку висела шпага, рядом полевая сумка. Самодовольное лицо полковника хранило фамильную гордость и вековое презрение потомственного дворянина ко всему человечеству.

Вызывающая поза стройного полковника пугала Сашу, его рыжеватая бородка вселяла ужас. Вглядевшись, Саша узнал, кто это. Он видел его портрет в газетах, слышал о нем от брата, читал о его поступке в газетах. Это князь Дадиан-Мингрельский, преследователь Чигорина. Именно он выпустил сборник своих очень плохих шахматных партий и потребовал, чтобы Чигорин их прокомментировал. Русский чемпион отказался, тогда князь жестоко ему отомстил. Когда Чигорин приехал на турнир в Монте-Карло, князь, бывший в этом турнире судьей, потребовал, чтобы Чигорина не пускали в турнир. Долго потом другими методами князь мстил непослушному.

Теперь этот ужасный человек стоял на пути Саши. Какая страшная рыжая борода! Саша съежился, чтобы не видеть колючих волос, не слышать резкого голоса князя.

– Это что такое делается! Не позволю! – кричал князь. – Не пущу!

Приспешники бросились выполнять волю князя.

– Иди, иди, мальчик, – торопили они Сашу. – Не волнуй князя. – Те, кто только что восхищался Сашей, славил его победу, разом отвернулись от нового чемпиона.

Александр Алехин увлекся шахматами в семилетием возрасте, но серьезно стал в них играть только в 12 лет

И вот Саша один в большой, пустой комнате. Все ушли от него. Ему жутко и очень скучно; он брошен, некому пожаловаться, не с кем поговорить. Огромная тяжесть давит сердце – тяжесть вероломства и предательства людей. Помощи ждать неоткуда, никто его не спасет, не защитит. А откуда-то из темного дверного проема мерещится что-то жуткое…

– Князь, бабушка, князь! – кричит дрожащий Саша.

– Что ты, родной мой, какой князь? – слышит перепуганный мальчик голос бабушки. Саша открыл глаза. Из окон прямо в лицо ударял яркий солнечный свет. Саша протер глаза рукой, огляделся. Где он? Нет ни пустой комнаты, ни страшного князя. Он дома, в своей кроватке. Какой ужасный сон ему приснился! Бабушка теплой, ласковой рукой гладит его голову.

Привычным движением Саша полез рукой под подушку, куда прятал по обыкновению перед сном своя видавшие виды, поломанные шахматные фигурки и складную деревянную доску. Саша должен вечером вовремя идти спать, но как уснешь, если в партии по переписке противник прислал неожиданный, сильный ход. Поневоле посмотришь полчасика позицию в кровати при свете лампадки.

Саша не нашел под подушкой знакомого ящичка.

– Бабушка, а где мои? – начал было Саша, но тотчас замер в удивлении. На краю кровати блестела на солнце новенькая шахматная доска. Саша быстро вылез из-под одеяла и схватил подарок. Доска была необычной. В каждой клеточке имелось отверстие, куда вставлялись фигурки, в основании каждой из них имелся металлический стерженек.

– С днем рождения, мой милый, – поцеловала бабушка Сашу в лоб, и Саша вспомнил: сегодня первое октября, ему исполнилось ровно двенадцать лет. Именинник благодарно расцеловал морщинистое лицо бабушки, затем осторожно высыпал фигурки на одеяло и расставил их на доске в первоначальное положение. Ему пришла в голову мысль разобрать партию с Ласкером, только что виденную во сне. Случайно нажав кнопочки сбоку доски, Саша увидал, что ни одна из тридцати двух фигурок не вынимается. Его охватила радость: какие замечательные шахматы он имеет! Можно запирать их в любой позиции и через день, через неделю вновь начинать анализировать с этого положения. Какие шахматы! Ни у кого таких нет!

Широко раскрытыми голубыми глазами смотрел Саша то на шахматы, то на бабушку. А та не спускала глаз со своего любимца, довольная, что так угодила внуку в день рождения. Добрая старая женщина радостно улыбалась и гладила русую головку молчаливого, ласкового внука…

– Пока этот сон пророческий лишь в одном отношении, – печально сказал Алехин Волянскому. – Князья и сейчас мне не позволяют добраться до шахматной короны. Чудной сон! Мечты детства… Какое замечательное это время – детство, юность. А чудак я был тогда! Помнишь, Валя, день рождения Варвары?

Через людную Смоленскую площадь с трудом пробирается трамвай, его звонки едва перекрывают крики торговок и говор покупателей. А рядом тихий Плотников переулок, низкий дом, уютный садик с большим старым дубом. Сегодня в доме Алехиных веселье: празднуется день рождения дочери Варвары. Молодежь веселится, танцует под звуки фортепьяно.

Юный Волянский только что прочел стихи, посвященные прелестной юбилярше. Потом весь вечер танцевал с ней. Сверстникам давно известно: они влюблены друг в друга. Разгоряченная танцами Варвара выбегает в садик, за ней Волянский. И мгновенно оба умолкают, – под огромным дубом на скамейке Саша разбирает шахматную партию. На улице уже темно, но нужен ли свет неистовому Саше, чтобы рассмотреть шахматные фигурки! Он ведь привык все партии разбирать в уме.

…Через несколько лет в училище правоведения в Петербурге золотая молодежь увлекается больше светскими развлечениями, чем науками. В этом училище богатых заведена негласная традиция: каждый студент «обязан» иметь собственный выезд лошадей и содержать хористку оперетты. Саша редко участвует в пиршествах коллег, он тратит свободное время и деньги, высылаемые бабушкой, на шахматные книги и на партии по переписке. И все-таки внук купчихи Прохоровой, стройный блондин с близорукими голубыми глазами, привлекает внимание охотниц до легкого успеха.

Одна из них – черноволосая предприимчивая Ника – ценой усилий добилась того, что Алехин назначил ей свидание у служебного выхода из театра. Волянский одолжил другу на вечер свой выезд. Но тщетно ждала взбешенная Ника поклонника, выдерживая хитрые взгляды насмешниц-подруг. Пока пара гнедых коней ожидала седока у дома, где жил Алехин, сам Александр забыл про весь мир, сидя за шахматной доской и забравшись в увлекательные дебри защиты двух коней…

– Да, хорошее было время! – воскликнул Волянский, повернув выключатель и осветив купе мягким электрическим светом. – И как-то сразу в один миг разлетелся наш уют, налетевшая жизненная буря разбросала нас самих, как опавшие осенние листья.

…Петербург четырнадцатого года. Всеобщее торжество русских шахматистов – двадцатидвухлетний Александр Алехин стал гроссмейстером, заняв третье место в сильнейшем международном турнире. Но недолгим было это торжество: через несколько месяцев гремят первые залпы войны. Добровольцами идут на фронт Александр и Волянский. Георгиевский крест получил Алехин за спасение из-под огня раненого офицера, но приколоть орден пришлось только на больничной койке – сам герой тяжело контужен. И вот Алехин в госпитале в Тарнополе, его посещает Волянский. Исхудавший, почерневший Саша страдает от контузии и, может быть, еще больше от того, что не с кем сыграть в шахматы. Тут же у кровати организуется партия с Фельдом, довольно приличным шахматистом, случайно оказавшимся в госпитале. Алехин играет вслепую эту партию и выигрывает с помощью блестящей жертвы ферзя. Вскоре эта комбинация обходит все шахматные журналы мира…

– А дальше? Дальше ты уже не помнишь, Валя, – продолжал вспоминать Алехин. – Точнее, не можешь помнить, тебя в то время в России не было. Самое тяжелое время только начиналось. Бурлящий водоворот семнадцатого года. Перепуганные дворяне, купцы бегут за границу. Куда? Единственный выход через Одессу. Я тоже вместе со всеми. Паника в Одесском порту, давка, крики остервеневших людей. Бегут из горящего дома, спасают шкуру. И подумал я тогда на самом краю русской земли: куда бежим, что ждет нас впереди? Ничего, пустота. Хотя сзади горящий дом, но ведь это все-таки дом! Твой дом, родные стены. Ты можешь погибнуть под горящими обломками, но и на чужбине не безопасно. В общем… я остался. Строго говоря, большевики не такие уже плохие люди. Только мы для них чужие, а может быть, даже враги. Впрочем, впоследствии я не чувствовал никакой вражды. Мне стали поручать серьезные задания: я работал в Уголовном розыске, был переводчиком в Коминтерне. Но… разруха, голод, думы о матче с Капабланкой… В общем… я здесь.

В 1920 году Алехин Александр становится сотрудником столичного уголовного розыска, а осенью переквалифицируется в переводчика Коминтерна.

– А помнишь карикатуры в гимназии, – напомнил Волянский. – Алехин гонится за убегающей шахматной короной, потом он же – король с заветным убором на голове.

– Думаю, что этот убор так и останется на моей голове только в детских карикатурах. Я тебе говорил о новых условиях Капабланки?

– Да, условия нелегкие!

– Вот именно – нелегкие! Честно говоря, я лично не вижу для себя пока никаких возможностей собрать такую уйму денег, – признался расстроенный Алехин. – И нет у меня никаких надежд на матч, на шахматную корону. Нет, Валя, верь мне – нет!

Порывистый леденящий ветер пронизывал одежду и, забираясь под пальто, пиджак, белье, вызывал отвратительную дрожь. Ноги утопали в сугробах, холодные хлопья снега попадали в ботинки и, растаяв, стекали вниз щекочущими струйками. Обледенелые концы брюк болтались на ходу и сквозь тонкие носки хлестко ударяли по ногам. Больше всего беспокойств доставляла шляпа – при каждом порыве ветра Эммануил Ласкер испуганно хватался за нее руками. Что сказать, неважная экипировка для покорителя ледяных пространств!

Правда, и остальные спутники одеты не лучше. Особенно этот беспокойный биржевик: демисезонное пальтишко треплется на его длинной, нелепой фигуре, легкие туфли скользят на льду, на голове какой-то чулок: настоящий Пат! Зато маленький толстячок вполне может сойти за Паташона. Бодрится – пошел совсем без головного убора! «Я так привык», – говорит. Лишь один ведущий в порядке. Чему удивляться – финн, свыкся с непогодой, шагает по льду так же спокойно, как по паркету!

Иней оседал на усах, превратив их в сосульку. Вот уж никогда не думал, что из-за усов придется претерпеть столько неудобств! И с носом одни заботы – время от времени Ласкер косил на него глазом. Сперва он видел что-то красное, затем это пятно приобрело сине-фиолетовый оттенок. В испуге забывал он тогда про шляпу и обеими руками принимался неистово растирать уязвимое место. Отморозишь, хорош появишься в Гамбурге! Экс-чемпион мира, доктор философии – без носа!

«И зачем тебе эти муки?! Те хоть вынуждены – жизнь заставила. Биржевик спешит на свадьбу сына – тут откладывать нельзя; толстяк имеет важное поручение фирмы. А ты куда тащишься на старости лет?! Пятьдесят шесть уже, а бежишь на турнир, как мальчишка. Не наигрался. Ну, опоздаешь, не попадешь в Нью-Йорк, ну и что? Одним турниром меньше, мало ты их сыграл!»

Поругивая сам себя в этой тяжелой ситуации, Ласкер автоматически продолжал шагать, стараясь попадать ногой в галошах в отпечатки, оставленные на снегу впереди идущими. Просто ли поспеть за этим длинным?

«Сам виноват – попал в такое положение, – продолжал на ходу ругать себя Ласкер. – В Россию поехал, правильно – давно хотел посмотреть, что там делается при новой власти. Москва, Ленинград – все это хорошо, но зачем Хельсинки? Ведь тебе нужно в Нью-Йорк ехать, турнир на носу. Разве тут до лекций? Нет тебе, поехал. Марта не зря предупреждала: не езди, ей чутье подсказывало.

Вернешься из Нью-Йорка, тогда, пожалуйста! Но ведь ты настойчив, недаром она говорит, что нелегкий ты человек. Всегда поставишь на своем! Взял бумажку, все рассчитал – профессор математики! Сколько ехать из Ленинграда до Хельсинки, сколько плыть из Финляндии до Гамбурга. Все получалось – успевал. А тут бац – мороз! Лед сковал пароход, и стоит он среди льдов, как слабая женщина, затертая в толпе великанов».

Вспомнив о покинутом пароходе, Ласкер на ходу оглянулся.

Красивое белое сооружение, призванное перевозить людей по морским просторам, теперь казалось жалким, затерянным в бесконечной снежной глади. Издалека люди, оставшиеся на борту, выглядели маленькими черными букашками. Им там все-таки тепло, в каютах уютно. А здесь… «Может, стоило остаться, – начал сомневаться Ласкер. – Но тогда наверняка опоздал бы и не попал в Нью-Йорк. «Кливленд» уходит двадцать восьмого, а когда еще выручат эту жалкую посудину изо льдов?»

Дурацкое положение: кругом лед, снег; ни туда, ни сюда! Капитан только руками разводил: «Ничего не могу поделать. Знаю, что нужно плыть в Нью-Йорк, знаю, что деловое свидание. Ждите ледокола, когда придет, не знаю. Ничего не могу поделать». Утром биржевик высказал идею: идти к берегу пешком по льду, багаж доставят в Гамбург позже. Капитан протестовал – не могу взять на себя ответственность. Принесли карту, стали изучать. Семь километров до железнодорожной станции. Спорили, биржевик горячился: дойдем, лед достаточно прочен, пароход не может пробить. Под конец капитан согласился, дал в проводники матроса. Как полярную экспедицию, провожали пассажиры трех смельчаков. Забавная тройка: два низеньких, толстых, один длинный, как жердь!

С парохода дорога казались легкой – виден был даже берег, на самом деле идти было непросто. Снег, ветер. Бодро начав путь, тройка с каждой минутой все медленнее тащилась за проводником. Ласкер по давно укоренившейся привычке философски относился к невзгодам. «В жизни все надо испытать, – уговаривал он сам себя. – Когда еще придется пережить такое! Зато попаду вовремя в Гамбург, поеду в Нью-Йорк. Какой турнир организовали американцы, блестящий состав! Раскошелились, двадцать лет ничего подобного не было в Америке. А все-таки, зачем я туда еду? Не сидится на месте! За славой. Поздно уже думать о честолюбии, о победах! Все позади. Да разве дело в славе, разве победы нужны? Знали бы эти брюзжащие газетные писаки, как хочется пожить в атмосфере большого шахматного сражения, испытать еще раз азарт битвы! Видно, до последней минуты, Эммануил, из тебя не выветрится боец. Говорил Марте: «Умру, как балерина, – на сцене».

Ему вспомнился давний разговор с женой. Когда Ласкеру исполнилось пятьдесят лет, Марта удивила его неожиданным предложением:

– А что, если тебе совсем бросить шахматы, Эммануил?

– Как тебя понимать?

– Очень просто. Объявишь всему миру, что прекращаешь играть в турнирах, матчах, откажешься от титула чемпиона мира. Займешься философией, математикой.

– Это ты серьезно? – уставился на жену Ласкер.

– Вполне!

Предложение озадачило Ласкера, но показалось ему далеко не таким нелепым. Задумчиво глядел он куда-то мимо Марты, попыхивая сигарой и отбивая пальцами такт на подлокотнике кресла.

– Завтра ты извещаешь мир о том, что слагаешь с себя шахматную корону, – увлекаясь, говорила Марта. – Всеобщее удивление, затем восхищение. Какое величие, самопожертвование! Эммануил Ласкер совершил поступок, выходящий за рамки обычных человеческих понятий.

– А нужно ли удивлять этот мир? Стоит ли он того? – спросил Ласкер. – Доставлять радость врагам, пищу для кривотолков друзьям!

– Как это было бы красиво! – продолжала свое Марта. – Самые умные актрисы и балерины уходят со сцены во всем блеске славы, в расцвете таланта. И оставляют по себе одни наилучшие воспоминания. Это мудро и величественно.

– Мудро? – переспросил Ласкер. – Вот в этом-то я как раз и не уверен.

– Потом, к чему тебе портить здоровье, нервы, – уговаривала Эммануила Марта. – Двадцать четыре года ты уже сидишь на шахматном троне. Сколько еще можно? Рано или поздно все равно придется уступать дорогу молодому. Вот и уйди добровольно. Такой благородный поступок будет записан в истории шахмат как поступок мудреца, глубокого знатока и ценителя жизни.

– Значит, ты предлагаешь прекратить всякие переговоры о матче с Капабланкой, отказаться от турниров, сеансов? Живого зарыть себя в могилу, полного сил, желания бороться, жить?

– Разве мало у тебя других интересов! – возбужденно доказывала жена. – Пиши философские трактаты, исследуй математические формулы. Допиши, наконец, пьесу. Найдутся занятия для Эммануила Ласкера! Зато я хоть буду спокойна: не будет этих дрязг, оскорблений, писем с грязными намеками. Ты думаешь, я не вижу, как бесит тебя каждое письмо из Нью-Йорка, но знаю, сколько нервов стоит тебе каждый ответ Капабланке и его сторонникам! Нет, продолжать дальше не стоит… Слишком тяжела стала для тебя шахматная корона!

Эммануил Ласкер, 1920-е годы

Несколько дней предложение Марты было предметом обсуждения у супругов. Рассматривалась одна возможность «выхода из игры», другая. Порой чемпион мира склонялся к предложениям жены, именно в эти минуты он послал в печать письмо с отказом от шахматного трона в пользу Капабланки. Решительное возражение шахматного мира против добровольной отставки короля побудило Ласкера изменить свое решение. Да и внутренние его убеждения изменились.

– Я еще раз обдумал твое предложение, Марта, – обратился к жене Эммануил, выйдя как-то вечером из своего кабинета в берлинской квартире. – И знаешь, к какому выводу пришел? Нужно продолжать играть. Я не могу расстаться с шахматами.

– В конце концов, это твое дело, дорогой, – улыбнулась Марта. – Только ты волен решать такие вопросы.

– Пойми, Марта, – обнял Эммануил сидящую в кресле жену. – Я рожден с шахматами и должен умереть с ними. Представь себе, я бросил играть. Совсем, решительно, раз и навсегда. Ни турниров, ни сеансов, ничего! Будто вообще никогда в жизни я и не знал эту игру. Занимаюсь только математикой, науками, пьесой. И все равно через год, пять, десять лет где-то глубоко внутри начнет беспокойно шевелиться шахматный «червячок». «Сыграй, – станет твердить он, – сыграй! Как ты можешь не играть? Это же шахматы. Ты забыл, что в них ты был чемпионом!» Разве я смогу без шахмат, Марта? Нет, никогда! Все мы, шахматисты, с детства отравлены их ядом и должны носить в себе этот яд до последних дней жизни. Разве это плохая отрава?

– Через пять лег я не выдержу, захочу хоть один разок еще сыграть в турнире, – с горячностью продолжал Ласкер, отряхивая пепел сигары. – Сяду за доску и… все начнут меня обыгрывать. Отстал, не тренировался. Как возмутится во мне боец от таких поражений! Осел, столько лет не играл, забыл теорию! II я опять примусь за шахматы, вернусь к тому, что так неосторожно и неразумно бросил. Нет, – со вздохом закончил Ласкер. – Я не имею права бросать шахматы.

«Разве я был неправ? – продолжал рассуждать Ласкер, убыстряя шаг, чтобы догнать ушедшего вперед биржевика. – Проиграл матч Капабланке, два года потом в руки не брал шахмат. А что получилось? С каким азартом бросился играть в прошлом году в Остраве-Моравской. А сейчас? Как мальчишка, бегу по льду, лишь бы не опоздать к поезду, не упустить возможности сыграть в нью-йоркском турнире». Впрочем, была еще одна причина, заставлявшая Ласкера спешить к гамбургскому пароходу. Организаторы прислали из-за океана обидное, прямо– таки оскорбительное письмо. «Приглашаем в турнир. Срок согласия – 24 часа. Уведомляем: на случай вашего отказа, ваш заместитель Тарраш». Нечего сказать, довольно решительный тон, прислугу в хороших домах так не нанимают. Ничего, они еще узнают старика Ласкера!

Шедшие впереди внезапно остановились. Подойдя ближе, из объяснений матроса на ломаном немецком языке Ласкер понял, что близится берег, снегу будет больше и идти труднее. Матрос опасался также трещин во льду, учил, как их распознавать и обходить. Ласкер только теперь осознал опасность положения: внизу под ними были десятки метров глубины, страшная бездна. Он поглядел на биржевика: у того на лице отпечатался ужас, и он с трудом заставлял передвигаться по глубокому снегу свои длинные ноги.

Теперь группа медленнее двигалась к берегу, все заметно устали. Однако близость цели придавала сил. Много раз обходили отважные путешественники опасные места, однако их тревога была необоснованной: настоящих трещин во льду, к их счастью, не было. Вскоре все четверо с облегчением вступили на твердый берег и еще через пятнадцать минут уже грелись в теплом зале небольшой железнодорожной станции. Ласкер дал телеграмму Марте: «Все в порядке, приезжаю в Гамбург вовремя, на «Кливленд» успеваю. Только встречай не пароходом из Хельсинки, а поездом».

Ласкер проснулся от пронзительного гудка. В первые мгновения он не мог понять, где находится, но затем все вспомнил. Припомнилось ему путешествие по льду – какой ужас, какому риску подвергался; вспомнил спешную поездку поездом до Гамбурга, суматоху ночных проводов в освещенном прожекторами порту. Целая группа гроссмейстеров собралась на «Кливленде»: Алехин, Рети, Тартаковер, Мароци, Боголюбов. Шахматный пароход. Жаль, что не поехала Марта. Что поделаешь, у нее свои заботы. Ферма, весна – время становления новой жизни. Да и не любит она столицу Америки, плохо переносит копоть и гарь засоренного воздуха ее тесных улиц.

Был уже поздний час – Ласкер отлично поспал после путешествия по льду! Яркие лучи солнца врывались сквозь круглый иллюминатор и отражались в небольшом зеркале у водопроводной раковины. «Недурная каюта», – решил Ласкер, осмотрев низкие, удобные кресла, столик, вделанный в стену. Давно уже не плавал Ласкер на океанских пароходах: в последний раз возвращался из Гаваны, после позорного фиаско в матче с Капабланкой.

Официант принес только кофе – так распорядился Ласкер: у него было чем позавтракать! При расставании в порту Марта несколько раз повторяла:

– Будь осторожен, не доверяй пароходной кухне. Там, говорят, ужасно кормят!

И долго рассказывала, где какие лежат запасы. Хватит на всю дорогу, может быть, придется только обедать в ресторане.

С улыбкой раскрыл Ласкер небольшой чемодан, здесь были бисквиты, варенье. Другой чемодан был заполнен картонными сотами: в каждой ячейке лежало по одному яйцу. Математический мозг быстро произвел подсчеты: яиц дюжины три, девять дней путешествия. Получается по четыре яйца на день, многовато! А может быть, расчет идет и на Нью-Йорк?

Ласкер вынул из клеточки первое яйцо и тихо засмеялся. На бело-кремовой скорлупе была написана дата, когда по предположению заботливой жены это яйцо должно быть съедено, и несколько слов: «29 февраля. Не забывай Марту!» – прочел Ласкер.

«Не забывай Марту!» Милая, дорогая Марта! Как благодарен я судьбе, что она послала мне тебя. Единственная женщина в моей жизни, зато какая женщина!»

Воображение нарисовало Ласкеру картину далекого прошлого. Девятьсот второй год. Молодого профессора математики, чемпиона мира по шахматам восторженно принимают в доме издателя «Берлинер Локаленцайтер» Людвига Метцгера. По воскресеньям здесь собираются писатели, музыканты, художники, артисты. Родители гордятся своей дочерью – будущей солисткой оперы.

Именно в такой вечер Ласкера знакомят с маленькой, милой женщиной с каким-то удивительно добрым лицом, мягкими движениями, обласкивающим, чисто материнским взглядом. Ни одна женщина до сих пор не поражала так Эммануила. Мудрено ли, что весь вечер он был смущен и стеснителен.

Лишь при расставании робкий профессор набрался храбрости.

– Где я могу вас увидеть еще? – спросил он Марту.

– Приходите в любой понедельник к чаю, – спокойно пригласила она. – Мой муж будет очень рад встретиться с вами.

– Ах, вы замужем! – печально протянул Ласкер, и Марта поспешила сказать, что муж ее очень болен, много лет лежит недвижим, но, тем не менее, охотно принимает гостей. Эмиль Кон стоически переносил тяжкие удары судьбы.

И начались регулярные визиты к чаю по понедельникам; никакая сила в мире не могла бы заставить Ласкера пропустить визит к Марте и ее больному мужу. Но вскоре стало мало этих мимолетных встреч, Марта и Эммануил искали другой возможности побыть вместе.

…Ласкер вынул яйцо из другой клеточки. На этом было написано: «Не кури слишком много». «Не кури много», – сколько лет уже говорила она эти слова! Как она сумела сразу понять его привычки, капризы, недостатки! Однажды они собрались на прогулку в зоопарк. Ласкер встретил Марту у Бранденбургских ворот восторженным взглядом. Мило болтая, они прошли десяток метров, как вдруг Эммануил остановился.

– Я должен вернуться домой, – сказал он, глядя куда-то в небо, поверх головы Марты. – Объясню все потом.

И почти побежал от любимой женщины. В недоумении стояла Марта посреди парка, не зная, что подумать. Поступок неучтивого профессора, даже при ее исключительной доброте, разозлил Марту, и она решила не встречаться больше с ним.

Несколько дней спустя Эммануил, как ни в чем не бывало, появился в доме Конов и принес с собой толстую тетрадь.

– Это ваша работа, – сказал он хозяйке, положив тетрадь на стол.

– Моя? – протянула Марта. – Что это значит?

– Да, да, она ваша и только ваша! – настаивал Ласкер. – Когда мы встретились, я был так счастлив, что сразу в уме решил математическую проблему, терзавшую меня несколько лет.

Решение явилось мне молниеносно, как при вспышке молнии. Я должен был немедленно идти домой и записать его на бумаге, чтобы не забыть. Я знаю, это было грубо с моей стороны – убегать таким образом. Пожалуйста, не сердитесь! Пожалуйста!

Бедняжка Кон угасал с каждым днем. Девять лет ждал Ласкер свободы Марты. Редкие встречи, теплые письма, тревожные телеграммы, как волновали они Ласкера во время его путешествий от турнира к турниру! Марта была его добрым гением, незаменимым советчиком, наставником. Какое блаженство испытывал он, когда, наконец, они обвенчались. Что мог дать в качестве свадебного подарка новобрачной чемпион мира? Ласкер решил задачу просто: разгромил в матче Яновского с сухим счетом восемь – ноль!

«Какие новости от вашей жены», – прочел Эммануил на новом яйце. «Отдай в стирку белье!» – увидел он приказ на следующем. Блаженная улыбка застыла на устах довольного профессора, когда он тихонько прикрывал крышку чемодана.

Ласкер закончил завтрак и, закурив сигару, отдыхал в кресле, когда в дверь постучали. Он вспомнил: вчера приглашал к себе Алехина. Ласкер не виделся с русским чемпионом десять лет – с самого петербургского турнира. Когда тот проезжал Берлин три года назад и играл матч с Тейхманом, Ласкера не было в Германии.

Алехин возмужал, на лице его появились выражение решительности и отпечаток перенесенных страданий. Шахматисты рассказывали Ласкеру в Москве, что пришлось перенести русскому гроссмейстеру. Ужасы войны, контузию, голод. Но и теперь Ласкера восхищала алехинская уверенность в себе, какая-то стремительность и нервное беспокойство во всем его облике.

– Хотите кофе? – предложил Ласкер, жестом приглашая гостя сесть в соседнее кресло. Тот отказался – только что завтракал. Слегка прищурив близорукие глаза, Алехин с любопытством разглядывал бывшего чемпиона мира.

– Давно мы с вами не виделись, – произнес Ласкер после короткого молчания. – Как ваши дела?

– Спасибо, хорошо, – ответил Алехин. – А как вы? Говорят, вы хотите создать конкуренцию Нансену и Амундсену.

– А что, – тихо засмеялся Ласкер. – Другого выхода не было – только по льду. Иначе играли бы без меня. Приехал срок в срок.

Только Ласкер мог найти путь к спасению в таком безнадежном положении.

– Вам привет из России, – переменил тему разговора Ласкер. – Прежде всего, от сестры Варвары и брата Алексея.

– Спасибо. Где вы их видели?

– В Москве. Алексей, кажется, работает в Харькове, а Варвара в Москве снимается в кино. Наилучшие пожелания от шахматистов. От Романовского, Левенфиша, Григорьева. От многих других, всех я даже не запомнил.

– Спасибо. Ну и как там?

– Вы знаете, ничего. Жизнь в последние годы заметно улучшилась. Ввели этот самый… как его гам, – вспоминая, потер пальцами лоб Ласкер.

– Нэп, – подсказал Алехин. – Новая экономическая политика.

– Да, да. В общем, жизнь стала значительно лучше. Я играл там много показательных партий, давал сеансы.

– И как играют?

– Ничего. Романовский, Левенфиш – отличные мастера. Другие, Дуз-Хотимирский, например, или Ненароков, давно уже известны.

– А Ильин-Женевский? – напомнил Алехин.

– Талантливый мастер. И замечательный человек! Изумительный!

– Этот человек столько сделал для советских шахмат, – сказал Алехин. – Великолепный организатор!

– Сейчас там есть другой организатор, вероятно посильнее. Крыленко. Николай Крыленко. Вы знаете его? Встречались?

– Нет, – покачал головой Алехин. – Но я его, конечно, знаю. Сподвижник Ленина, первый главковерх армии большевиков.

– Так вот, Крыленко у них сейчас председатель шахматного исполбюро. Огромные планы. В будущем году в Москве состоится большой международный турнир. В России следят за каждым вашим шагом, Александр. «Скажите, доктор Ласкер, какие шансы у Алехина стать чемпионом мира?» – без такого вопроса не проходила ни одна моя лекция.

– А что же вы отвечали? – с улыбкой глядя в глаза Ласкера, спросил Алехин.

– Что отвечал? – помедлил экс-чемпион мира. – Говорил, что талантливый шахматист, что… Впрочем, не буду вас хвалить, а то зазнаетесь.

– А вы не давали совета в лекции, как достать деньги на матч с Капабланкой?

– Вы имеете в виду Россию?

– Нет, что вы! Там не до матчей по шахматам. Здесь, у меценатов.

– А! – понял, наконец, шутку собеседника Ласкер. – Вы нашли плохого советчика, Александр. Я сам никогда не умел обращаться с такого рода людьми. Я где-то читал, что вы ездили в Нью-Йорк, пробовали собрать деньги там.

– Ничего не вышло. Все, что мне удалось вытрясти из них, – это деньги на большой турнир. Есть такой Гарри Латц – владелец Аламак-отеля в Нью-Йорке. Тот дал на матч две с половиной тысячи долларов. Но ведь их нужно пятнадцать! А больше никто не давал. В конце концов, в Нью-Йорке все стали бегать от меня, как от чумы. «Еще денег начнет просить!»

Всесоюзный чемпионат СССР, 1925 год.

Сидят (слева направо): Вильнер, Левенфиш, Рохлин, Готгильф, И. Рабинович, Боголюбов, Илъин-Женевский, Дуз-Хотимирский, Романовский, Сергеев, Ненароков, Берлинский и А. Рабинович. Стоят: Фрейман, Созин, Еремеев (член оргбюро), Григорьев, Зубарев, Селезнев, Касперский, Кутузов и Вайнштейн (член оргбюро).

В голосе Алехина было столько горечи, что Ласкер поспешил переменить тему разговора.

– Скажите, Александр, вот я смотрел вашу партию с Таррашем в Гастингсе, – обратился он к Алехину. – Мне не совсем ясен смысл вашего маневра конем. А если бы Тарраш сыграл таким образом?..

Два сильнейших гроссмейстера мира поставили на столик раскладную шахматную доску и маленькие фигурки. Долго смотрели они различные варианты, показывали друг другу партии. Алехин жадно ловил каждое слово своего опытного коллеги. Ласкер старался узнать, что было открыто нового в теории шахмат за последние годы, во время которых он так неосмотрительно бросил любимое искусство.

С нетерпением ждал шахматный мир начала международного турнира в Нью-Йорке. Еще бы: встречались три кита шахмат, три человека, признанных сильнейшими в мире, – Хосе Капабланка, Эммануил Ласкер, Александр Алехин. Гениальный кубинец, все еще великий немец и стремительно растущий русский. Три грозных турнирных бойца, три выдающиеся шахматные индивидуальности. Десять лет назад бились они в последний раз вместе в жаркой битве в Петербурге, долгие годы любители ждали с тех пор новых схваток прославленной тройки. Хорошо, что скупые на шахматы американские меценаты раскошелились, наконец, и дали возможность миру увидеть редкостное шахматное сражение. Даже равнодушные обычно к шахматам ньюйоркцы толпами устремились в турнирное помещение, и организаторы очень жалели, что не сняли зала побольше.

Международный шахматный турнир. В Нью-Йорке, 1924 г. Стоят (слева направо): Фрэнк Маршалл, Савелий Тартаковер, Геза Мароци, Александр Алехин, Рихард Рети, Ефим Боголюбов. Сидят: Фредерик Йетс, Хосе Рауль Капабланка, Давид Яновский, Эдвард Ласкер, Эммануил Ласкер.

В Петрограде корифеи шахмат пришли к финишу в таком порядке: Ласкер, Капабланка, Алехин. Как-то теперь закончится их сражение? Было сделано все для того, чтобы сделать предстоящую шахматную битву наиболее острой. Одиннадцать участников играли между собой по две партии – в этом случае подключался мотив реванша: проиграв одну партию, активнее будешь стремиться к победе во второй. Было максимально уменьшено количество отложенных партий – восемь часов игры в день вполне достаточно, чтобы сыграть самую затянувшуюся партию. Но и это еще не все. Чтобы исключить элементы дебютной подготовки, домашнего анализа, судьи до самого последнего момента не определяли, кто с кем сегодня играет. Лишь перед самым началом игры бросался жребий, определявший номер играемого в тот день тура.

Разные цели ставил перед собой каждый из великой шахматной тройки. Александр Алехин прямолинейно и стремительно мчался к главной цели своей жизни – матчу с Капабланкой. В Лондоне его успех был значителен и давал все основания вызвать на матч чемпиона. Но в игре русского гроссмейстера именно в лондонском турнире проявились большие недостатки, и это лучше всего понимал сам Алехин.

С присущим ему неистовством принялся Алехин за работу по совершенствованию стиля своей игры. Сквозь пальцы смотрел он на спортивные итоги своих выступлений в турнирах того времени. Главное – наладить игру, добиться гармонии всех качеств и навыков, необходимых шахматисту. Больше года было отдано этой титанической работе, Алехин даже обрадовался отказу Капабланки принять его очередной вызов. К этому времени он еще не чувствовал себя внутренне готовым к ответственному единоборству.

И вот теперь настала пора, Алехин должен был убедить мир в том, что именно он является наиболее достойным претендентом на шахматный престол, что у него все права носить шахматную корону. Только отличной игрой мог русский гроссмейстер заставить меценатов вынуть кошельки и дать деньги на желанный матч с Капабланкой. Наконец, ему нужно было во что бы то ни стало вынудить самого Капабланку дать согласие на встречу с Алехиным.

Не слишком ли многого нужно было добиваться? «Хочешь на гору, а черт тянет за ногу», – говорит русская пословица, и в ее справедливости Алехин еще раз убедился в Нью-Йорке. С большим подъемом провел он первые две партии, но уже в третий день судьба уготовила ему жестокий удар. Именно желание играть как можно лучше в партии с Ласкером привело к тому, что Алехин, наоборот, маневрировал неудачно, сам ослабил собственную позицию и понес справедливое возмездие. Горькое поражение выбило из колеи честолюбивого гроссмейстера, он стал делать ничью за ничьей и вскоре уступил лидерство двум своим конкурентам из «большой тройки».

Нелегкая задача стояла и перед Капабланкой. Шахматный король должен был в Нью-Йорке подтвердить свое превосходство. Правда, он уже победил всех в Лондоне два года назад, но ведь там не было Ласкера. Несгибаемый шахматный титан вновь показал былую бодрость и силу, с блеском взяв первый приз в Остраве-Моравской. Не пора ли кубинцу хоть один раз стать в турнире выше поверженного чемпиона?

С обычной самоуверенностью начал состязание Капабланка.

Правда, по утверждению некоторых газет, кубинец перед самым началом турнира перенес грипп и играл первые партии с высокой температурой. Но, не помешало же это ему сыграть в дополнительном блиц-турнире перед началом большого состязания и вновь вызвать хвалебные залпы газет, возвестивших с радостью еще об одной победе любимца.

В обстановке всеобщего поклонения Капабланка вдруг в пятом туре проигрывает партию Рети. Причем как проигрывает! Чешский гроссмейстер во всю силу своего редкого таланта переиграл виртуоза шахматной техники именно в чисто технических маневрах. Поражение Капабланки явилось чем-то вроде взрыва бомбы. Десять лет не знал Хосе Рауль, что такое ноль в шахматной таблице, создавалось впечатление, что он вообще забыл о возможности такого результата. Правда, выдающаяся сила чемпиона все же сказалась, и он ответил на поражение двумя рядовыми победами. Однако, несмотря на усилия, к концу первой половины сражения он отстал от Ласкера на целое очко.

Турнир в Нью-Йорке, 1924 г. Бланк партии Р Рети – X. Р. Капабланка

Теперь все зависело от финиша. Толпами шли американцы на каждый тур. Догонит ли Хосе великого немца? Вспоминали, что в Петрограде Капабланка первым закончил половину дистанции, но стремительный Ласкер догнал и перегнал его в последних партиях. Удастся ли сейчас сделать то же кубинцу? Роли переменились, но нельзя не учитывать, что лидирует теперь пятидесятишестилетний, а догоняет его человек на двадцать лет моложе.

Изо дня в день наращивал темпы Капабланка. Вот уже восемь из десяти его противников были вынуждены написать на бланке слово «сдаюсь», в том числе и сам Ласкер. Восемь с половиной очков из десяти набрал на финише чемпион мира. Великолепный результат! Неужели и этого недостаточно для первого места?!

Если Алехин чего-то добивался в Нью-Йорке, а Капабланка стремился что-то доказать, то Ласкер просто играл в шахматы. Он наслаждался напряженной обстановкой большого турнира, часами разбирал с коллегами только что сыгранную партию. В свободный день участвовал в экскурсиях. Разве не стоило послушать в зоопарке потешную беседу с орангутангом Сюзанной «турнирного комика» Тартаковера? Каких только рассуждений не было в этой беседе с далеким предком. И о бренности всего живущего, и об оскудении рода, и о счастливых днях на заре жизни, когда не знали, что такое цейтнот и цугцванг.

Может быть, именно вследствие такого легкого подхода к игре, без серьезных обязательств перед самим собой и шахматным миром, дела старейшего участника в турнире складывались как нельзя лучше. Пять выигрышей, пять ничьих в первой половине – такой итог сделал Ласкера лидером состязания. Когда неистовый Капабланка развил на финише бешеный темп, Ласкер не уступил ему ни на йоту. Восемь с половиной из десяти набрал чемпион мира, ровно столько же очков было записано и в турнирной графе Ласкера. Догнать лидера чемпиону мира так и не удалось: старейший участник турнира оказался и сильнейшим. Как и в Петербурге десять лет назад, великие мира расположились в том же порядке: Ласкер, Капабланка, Алехин.

В глубокой задумчивости сидел Алехин в кресле фойе Аламак-отеля. Тяжелые мысли угнетали русского гроссмейстера. Закончился еще один турнир, крахом завершилась еще одна попытка решить задачу, на которую потрачено столько сил и здоровья в последние годы. Ничего не удалось, разбились мечты, провалились все расчеты. Опять, как в Петрограде, – он всего лишь третий. Впереди Ласкер и Капабланка, будто и не было этих десяти лет надежд, мучений, тяжкого труда.

А сколько было планов перед началом турнира, и все они были связаны с одним условием, и очень важным, а именно с успехом. «Пусть даже возьму не первое место, – рассуждал тогда Алехин. – Пусть второе. В этом случае любой вариант резко повышает мои шансы на матч с Капабланкой. Предположим, первым будет Капабланка, третьим Ласкер. Что ж, дело ясно: Алехин второй – он ближайший конкурент, и матч с чемпионом мира необходим. Наоборот, если Ласкер победит, а кубинец будет третьим, тоже неплохо: с Капабланкой должен играть или Ласкер, или Алехин. Вопрос в том, кто скорее найдет денег на матч».

На самом деле получился самый худший из возможных вариантов. Жизнь опровергла все надежды русского гроссмейстера. Он всего только третий. «Капабланка и Ласкер – это экстракласс» – прочел он недавно в одной из нью-йоркских газет. А он всего-навсего рядовой гроссмейстер, каких много. Простись с мечтами о шахматной короне, начинай все снова, опять борись, опять надейся. Разве подступишься теперь к Капабланке! Теперь новая проблема у шахматного мира: Капабланка – Ласкер? А ты в стороне, все, за что боролся, чего достиг, полетело к черту!

В этот момент Алехин увидел Ласкера. Шахматный герой последних дней прощался с репортером, в то время как фотограф беспрерывно щелкал затвором аппарата, ловя наиболее выгодные кадры. Кое-как отделавшись от настойчивых газетчиков, Ласкер медленно пошел по фойе и, завидев Алехина, направился к нему.

– Нет более энергичных и назойливых людей, чем американские репортеры, – с усмешкой покачав головой, произнес Ласкер. – Все их интересует: какой приз, есть ли у вас жена, братья, как вам нравится Нью-Йорк?

– И как вам нравится Нью-Йорк? – улыбнулся Алехин.

– Я предпочитаю Берлин, – ответил Ласкер.

– А насчет матча с Капабланкой спрашивали? – допытывался Алехин.

– Спрашивали…

– И что вы ответили?

Ласкер внимательно посмотрел в лицо собеседника. В этом вопросе было столько напряжения, ожидания, тревоги!

Ласкер знал честолюбие Алехина, знал о его долгих и тщетных попытках вызвать на матч обладателя шахматной короны. Что мог ответить Ласкер? В последние дни он много думал о своих шахматных планах. Наиболее активные из сторонников немецкого чемпиона уже вовсю трубили в газетах о необходимости матч-реванша Ласкера с Капабланкой, а у самого ветерана шахмат не было ни малейшего желания начинать все заново. Опять вести переговоры, требовать, угрожать; публично настаивать на своих правах, громогласно кричать о каждой попытке противника уклониться от сражения. Нет, он уже достаточно испытал это! Хватит! Смешно мечтать возвратиться на шахматный трон, когда тебе уже под шестьдесят!

– Я им сказал, Александр, – вздохнул Ласкер, – что не сделаю ни одного шага для организации повторного матча с Капабланкой.

Ласкер заметил трудноуловимый блеск радости в глазах Алехина. Еще бы, самый опасный конкурент сам устраняет себя с дороги. Легко понять, с каким напряженным вниманием слушал Алехин следующие слова шахматного гения:

– Признаюсь откровенно: я охотно сражусь еще раз с Капабланкой, но только при одном условии: если шахматный мир захочет и организует эту новую встречу. Без меня, без малейшего моего участия. Но кто этим будет заниматься? Кому сейчас важно, будет ли находиться шахматная корона в Гаване или в Берлине?

– Но у вас так много сторонников здесь, в Нью-Йорке. Вы двадцать семь лет были чемпионом мира. Одного этого достаточно, чтобы развязать самые туго завязанные кошельки, открыть самые запрятанные сейфы.

– О, дорогой мой! В этом мире привыкли давать деньги только ради денег. Шахматы – плохой бизнес. Бокс – другое дело, там за каждый доллар менажер получает десять. Нам, шахматистам, остаются лишь меценаты, богатые покровители. Но это трудный народ, они требуют в обмен на золото подобострастия, лести, угодничества. Я, к сожалению, никогда не мог с ними договариваться.

– Я тоже. Может, в этом и заключается наша с вами беда.

– Помните историю со Стейницем, – сказал Ласкер. – Он играл как-то в шахматы с банкиром. «Как вы смеете со мной разговаривать таким тоном, – вскипел банкир, когда Стейниц назвал его ход глупым. – Я банкир Ротшильд!» – «В шахматах я банкир», – ответил Стейниц.

Алехин знал эту историю, но молча выслушал рассказ.

– Мудрено ли, что при таком характере Стейниц остался под старость нищим. Я помню его в последние годы. Страшная картина, Александр: рыжие нестриженые волосы торчат клочьями по сторонам, блеск начинающегося безумия в глазах. И это гениальнейший из шахматистов! Я не хочу идти его печальной дорогой. Каждый раз, когда я веду переговоры с богатыми меценатами о моем участии в турнире, я представляю себе Стейница последних дней. Пусть они клянут меня за несговорчивость, я твердо убежден: мои действия утверждают авторитет шахмат, поднимают значение шахматного художника в этом мире наживы и нечистых доходов.

– Да, но что же делать? – развел руками Алехин. – Хорошо, вы отказались от усилий, трудных для вашего возраста. Но что делать нам, молодым? Три года я обиваю пороги банкиров, финансовых тузов, стараюсь, как умею, склонить на свою сторону золотого тельца. Увы, пока безуспешно!

Ласкер подумал немного, затем сказал:

– В наши дни главное – реклама. Бить в глаза людей назойливо, без стеснения. Если вам другие не делают рекламы, делайте ее сами.

– Но как? – загорелся Алехин.

– Вы блестящий мастер комбинаций. Соберите все ваши партии, прокомментируйте их, да поярче, не стесняйтесь, не жалейте красок на самого себя. Нужно, чтобы сквозь строки в глаза читателя бросалась ваша гениальность, чтобы, прочитав эту книгу, любой убедился: сильнее вас никого нет на свете. Издайте такую книгу, пусть она кричит: «Алехин – гений!»

Ласкер тихонько засмеялся.

– Нет, я не шучу, – еще раз повторил он, заметив вопросительный взгляд Алехина. – Это очень полезно сделать. Попробуйте еще один способ. Вы прекрасно даете сеансы вслепую. Это трудно, я знаю. Но это очень эффектно, сильно действует на людей, мало разбирающихся в шахматах, зато понимающих толк в деньгах.

– Спасибо за полезные советы. Мне нужно спешить, доктор, мне тридцать два года. Вы в моем возрасте уже шесть лет были чемпионом мира.

– Ничего, время еще есть. Я верю в вас, в ваш талант, Александр. Если вы не обидитесь, я хотел бы дать вам маленький совет. В вас много энергии, темперамента, вы стремительны в атаке, неистощимы в выдумке комбинаций. Но хотелось бы, чтобы в вашей игре было больше цельности, технического совершенства. Вы блестящи в острых позициях, хотелось бы такого же мастерства в позициях бесцветных, безжизненных на вид. Шахматы – это не только блеск граней бриллианта, это и надоедливый, кропотливый труд шлифовальщика тусклого алмаза. Подумайте над этим.

Неподвижно устремив взор в лицо собеседника, внимательно и молча слушал Алехин Ласкера. Как мог он не ловить каждое его слово, не схватывать каждую мысль, идею. Ведь перед ним сидел воплощенный опыт турниров и матчей последнего полувека, человек столь же великий и мудрый, как сами шахматы.

5

Нью-йоркский турнир, с одной стороны, внес ясность в вопрос о претендентах на шахматный престол, а с другой, окончательно его запутал. Отпал Акиба Рубинштейн, мифом оказались претензии на шахматную корону Фрэнка Маршалла, зато появилась грозная фигура, уже знавшая ранее сладость шахматной власти, – недавно свергнутый король Эммануил Ласкер. Два первых приза в крупнейших турнирах, разве не показывали они возродившуюся силу бывшего гиганта? Первый приз в таком турнире, как нью-йоркский, сам по себе давал право вызвать на матч чемпиона мира. А прошлые заслуги Ласкера! Двадцать семь лет просидел он на шахматном троне, такого факта со счетов не скинешь!

Зашумел, заволновался шахматный мир, заспорили между собой знатоки после турнира в Нью-Йорке. «Дайте возможность Ласкеру сыграть матч-реванш, – требовали одни. – Мы не считаем убедительной победу над ним Капабланки в Гаване. Кто может выдержать утомительное сражение в такой жаре? Пусть они сыграют еще раз, но уже в более подходящих для Ласкера условиях». «Как вы не поймете: поздно уже Ласкеру рваться к шахматной короне, – возражали другие. – Ему пятьдесят шесть уже, пусть лучше уступит дорогу молодому».

Сам Ласкер не проявлял особого интереса к возможности вернуть шахматную корону, но и не отказывался полностью от этой перспективы. «Я сыграл бы еще раз с Капабланкой, – повторил он в газетном интервью слова, сказанные им Алехину, – но только при условии, если сам шахматный мир захочет этого состязания и сам же такой матч организует. Мне не важен шахматный титул, – добавлял ветеран, – Мне интересно еще раз сразиться против своеобразных шахматных идей кубинца».

Ласкер не проявлял после Нью-Йорка особой шахматной активности. Торжественно встреченный в Берлине по возвращении из-за океана, он больше года не играл в турнирах, изредка лишь выступая с лекциями и сеансами. Однако конец двадцать пятого года принес еще одну сенсацию, на сей раз из Москвы. Ласкер вновь опередил кубинца в большом международном турнире. Правда, экс-чемпион мира не был первым – он занял лишь второе место, зато его исторический противник был третьим.

«Как же можно считать Капабланку чемпионом мира, – еще выше подняли голову сторонники немецкого чемпиона. – Три раза играли они вместе в турнирах, и все три раза Ласкер становился выше Хосе Рауля: в Петербурге, в Нью-Йорке и в Москве. Нет, матч, только повторный матч двух гигантов выявит истинного чемпиона мира».

Эти громкие призывы заглушали голоса тех, кто ратовал за Алехина. Шансов на матч с Капабланкой у русского гроссмейстера становилось все меньше и меньше, и, возможно, они совсем сошли бы на нет, если бы не сверхчеловеческая энергия самого Алехина. Он понимал: наступил решающий момент в жизни. Если осуществится матч-реванш чемпиона мира с Ласкером, ему придется ждать своей очереди еще не меньше четырех лет. А может случиться и так, что заветное состязание вообще никогда не состоится.

Париж, 1925. А. Алехин дает рекордный сеанс на 28-ми досках вслепую.

Алехин проявляет в этот период поразительную активность. Раскрыли любители шахмат во всех уголках мира его новую книгу «Мои лучшие партии» и с первых же строк замерли очарованные. Каких только чудес не было в этом сборнике, такие чудеса смог извлечь из глубин шахмат только Алехин. Пять ферзей в одной партии, комбинация, рассчитанная на двадцать ходов вперед, блестящие жертвы ферзей, ладей. Как комбинирует этот русский – никто в мире не может так жонглировать шахматными фигурами!

А в это время телеграф принес еще одну ошеломляющую весть. В воскресенье первого февраля двадцать пятого года в зале «Пти паризьен» Алехин установил новый мировой рекорд игры вслепую. Двадцать восемь партий сыграл он, не глядя на доску, почти столько же, сколько в своем детском сне. Только теперь он сидел в глубоком кресле у окна, сзади него полукругом разместились враги. Тринадцать часов длился бой невидящего с невидимыми. Дважды приносили Алехину горячие блюда на обед и на ужин, но он даже не притронулся к еде. Несколько чашек кофе и двадцать девять сигарет.

Около полуночи кончилось это невиданное сражение, но Алехин после конца его, по выражению одного корреспондента, был «свеж, как роза».

«Какой великолепный шахматист, – все чаще повторял рядовой любитель, узнав о новом триумфе русского чемпиона. – Шахматист, неистощимый на выдумку, с широчайшей фантазией. Почему же он не играет матч на первенство мира?» «У него нет достаточных для этого турнирных успехов, как, например, у Ласкера», – возражали знатоки, и Алехин постарался ликвидировать эти возражения. В трех турнирах сыграл он в двадцать пятом году – в Париже, Берне, Баден-Бадене – и трижды с блеском выходил на первое место.

Февраль 1925 г. Международный турнир в Париже проводился в «Кафе деля Ротонд». Александр Алехин против Эдгарда Колле (Бельгия). Рядом с Алехиным играет Тартаковер, Альфонс Гёц стоит слева от Тартаковера. Алехин еще не стал чемпионом мира, он только 3 года как во Франции.

И тогда шахматный мир принялся все громче говорить о заслугах русского. «Капабланка выиграл в Лондоне, так как он – чемпион мира, – писал Тартаковер. – Ласкер в Нью-Йорке – как будто он чемпион мира; Алехин в Баден-Бадене играл, как настоящий чемпион мира».

«Чемпион Европы» – такой титул стал появляться в газетах рядом с именем Алехина; «чемпион 1925 года» – дал ему новое звание неистощимый на выдумку Тартаковер и добавил: «Все в Алехине в напряженном состоянии, все кипит неудержимым стремлением вырывать из шахматных ходов скрытую в них тайну. Алехин электризует шахматы».

«Кафе де ля Ротонд». Здесь, с 1920 по 1931 год, расположилось общество шахматистов Пале-Рояль. Когда была хорошая погода, столики выносились в сад и там игрались партии. В 1931 году оно было снесено. В наши дни шахматисты больше не играют в Пале– Рояль, им отведено место в Люксембургском саду.

Шахматный мир замер в ожиданье. Есть два конкурента у Капабланки: Алехин и Ласкер, но кто из двух будет первым играть матч с чемпионом? Оба примерно равны и по шахматной силе, и по правам претендовать на шахматный трон. Вопрос в том, кто первым сумеет растеребить сильных мира сего и выколотить из них эти проклятые пятнадцать тысяч долларов! Тот, кто решит эту задачу первым, может стать новым обладателем шахматной короны, кто опоздает, пусть пеняет на себя! Алехин мог лишиться всяких надежд когда-нибудь в жизни надеть венец высшей шахматной славы, Ласкер – еще раз побывать на заманчивом троне.

Весной двадцать шестого года Ласкер едет на гастроли в Соединенные Штаты Америки. Официальная цель визита – сеансы и лекции, но разве может поверить шахматный мир, что шахматист номер два не попытается найти там средства для битвы за мировое первенство? Алехин нервничает: в любой момент из-за океана может прийти сообщение о наличии нужных финансовых фондов для матч-реванша Капабланка – Ласкер, и тогда прощай мечты! Ждать больше нельзя, и русский чемпион тоже устремляется за океан, только в Америку Южную. Вновь неимоверное напряжение сил, вновь самые удивительные рекламные выступления для доказательства своей исключительности, и вот в сентябре мир облетают ошеломляющие телеграфные строки: «В Буэнос– Айресе Алехину удалось обеспечить финансовую сторону матча с Капабланкой». Рядом сообщение из Берлина: «После продолжительных гастролей в Америке Эм. Ласкер возвратился в Германию». Ни слова об итогах его финансовых переговоров в Нью-Йорке. Может быть, действительно Ласкер не хотел становиться на пути молодого претендента?

Кроме несомненного триумфа в Париже, 1925 год ознаменовался для Александра Александровича получением в Сорбонне научной степени доктора права.

Казалось, все в порядке, и Алехин может, наконец, успокоиться и сесть за конкретную подготовку к матчу. Но как можно быть спокойным и уверенным в этом мире? Ответ Капабланки вновь вызвал тревогу.

«Я считаю себя обязанным играть в первую очередь матч с Нимцовичем, – писал Алехину чемпион мира. – По окончании этого матча я готов сразиться с вами. Я предложил Нимцовичу внести не позже 15 декабря залог в размере 500 долларов, в противном случае я буду считать претензии Нимцовича несостоятельными».

Всему миру было ясно, что переговоры датского гроссмейстера носят мифический характер. Неистощимый изобретатель самых оригинальных шахматных идеи, Арон Нимцович был на редкость своеобразен в жизни и абсолютно беспомощен в практических делах. Коллеги любили добродушного и редкостно одаренного гроссмейстера, прощали ему его чудачества, но не упускали ни одной возможности подшутить над ним. Да и сам Нимцович давал им для шуток много поводов. Рассеянный, ушедший целиком в шахматы Нимцович в жизни был большим оригиналом, способным на необычные поступки. Вдруг во время турнирной партии отойдет он от столика шага на два и на глазах у зрителей начнет делать десятки приседаний. Он считал, что во время партии ему время от времени полезно размяться. Внимательно следили за Нимцовичем служащие отелей, в которых он останавливался. Датчанин очень любил делать холодные обтирания в комнате, но не всегда закрывал после этого краны. Трижды в день потоки воды лились по лестницам.

Особенно много казусов случалось у Нимцовича при встречах с югославом Миланом Видмаром. Добродушный, но, в то же время, весьма лукавый профессор из Люблян был сильным гроссмейстером и большим любителем шуток. Каждый раз, когда он играл вместе с Нимцовичем в одном турнире, случались какие-нибудь происшествия.

Однажды Видмар, встречаясь в очередном туре с Нимцовичем, вынул из кармана во время партии огромную трубку и кисет с табаком. Кнмцович немедленно побежал к судье Мароцци.

– Я не терплю дыма, – заволновался Нимцович. Вежливый Видмар спрятал обратно трубку и табак.

Во втором круге того же турнира опять та же встреча. Вновь рассеянный Видмар вынимает табак и трубку. И вновь Нимцович у Мароцци.

– Он же не курит! – удивляется судья,

– Да, но у него такой вид, что он собирается курить, – объясняет Нимцович.

На турнире в Карлсбаде Видмар сделал свой ход и поднялся со стула.

– Вы куда идете? – грозно спросил его Нимцович.

– Гулять, – развел руками Видмар.

– Сидите на месте.

– Да, но сейчас ваша очередь думать над ходом, я имею право гулять.

– Нет, сидите! – приказывал настойчивый гроссмейстер. – Я должен видеть вашу физиономию и изучать по ней, какие планы кроются за вашим ходом.

Арон Нимцовин (1886–1935), «вечный» претендент на шахматную корону.

В другой раз Нимцович во время игры пошел в буфет, принес пустую чашку и начал стучать по ней чайной ложечкой.

– Что вы делаете? – спросил его судья.

– Мой противник пьет кофе и, размешивая сахар, мешает мне думать. Я должен предпринять встречные меры.

Сильный гроссмейстер, Нимцович взял много призов в самых ответственных международных турнирах. Он имел все права претендовать на матч с Капабланкон. Но деньги! Где мог он собрать пятнадцать тысяч долларов при его непрактичности? Датчанин носил с собой визитные карточки, на них было написано: «А. Нимцович – кандидат в чемпионы мира по шахматам».

– Вы боитесь, что забудете о том, что вы кандидат? – спросил Нимцовича малотактичный репортер.

– Нет. Я боюсь, что об этом забудет шахматный мир, – с горечью ответил Нимцович.

Когда после одной из своих крупных побед в турнире Нимцович послал вызов на матч Капабланке, шахматный мир считал этот вызов платоническим. Нет, он не сомневался в правах этого сильного гроссмейстера, но был уверен, что Нимцовичу не удастся и на десять процентов решить труднейший вопрос о финансах. Никого уже не удивила новая весть в конце двадцать шестого года, что Нимцович отказался от своих прав в пользу Алехина.

Последняя преграда пала. Все было решено, схватка с Капабланкой становилась реальностью. «Вот сыграю еще в новом турнире в Нью-Йорке, – рассуждал Алехин, – А там осенью в Буэнос– Айрес. Мечта жизни близка к осуществлению».

«Кому высылать залог в пятьсот долларов?» – спросил он Капабланку в письме от 7 декабря 1926 года.

Мимо открывшей ему дверь горничной Волянский бросился к Алехину и чуть не задушил его в объятиях, восклицая:

– Ох, как здорово! Поздравляю, Саша! От всей души поздравляю!

Алехин с трудом усадил его в кресло, но тот еще долго не мог побороть обуявшей его радости.

– Я только что прочел в «Ля Суар», – сообщил Волянский. – Какая прекрасная новость: и деньги есть и согласие Капабланки. Здорово! Как тебе удалось уговорить аргентинцев?

Алехин, улыбаясь, пожал плечами:

– Не могу даже сказать, как. Просто дали деньги. Хотят, очевидно, посмотреть нашу схватку с Капабланкой.

– Замечательно. Я сейчас встретил Куприна. Александр Иванович так доволен. Просил передать тебе поздравления.

– Спасибо. Он звонил мне.

– А откуда же нашлись деньги? – допытывался Волянский. – Какие-нибудь меценаты, миллионеры?

– Нет, дало правительство Аргентины.

– И Капабланка согласен играть? Все уточнено, улажено?

– По-моему, проблем больше нет. Договорились играть в Буэнос-Айресе, в конце года. Если, конечно, покровители Капабланки не выкинут какой-нибудь новый номер.

Волянский вскочил с кресла.

Какое может быть теперь препятствие?! – воскликнул он. – Теперь он уж никак не сможет отказаться. Есть деньги, ты – самый сильный, самый популярный среди претендентов. Столько первых призов взял! Один Баден-Баден чего стоит: двенадцать побед, восемь ничьих. И ни одного поражения! Против самых сильных гроссмейстеров мира.

– Найдут что-нибудь! А ты прав, Валя, я тоже считаю Баден-Баден своим высшим достижением. Какие я там партии играл!

– Что ты всегда умаляешь свои результаты! – не согласился Волянский. – Баден-Баден! А другие турниры! А Гастингс, а Буэнос-Айрес. Десять побед из десяти! Нет, Капабланка ничего не сможет сделать, он обязан теперь играть матч.

Алехин покачал головой.

– Логика и мне говорит: все в порядке. И все же где-то внутри копошится червячок сомнения. Вдруг опять что-нибудь произойдет. Опять найдут какой-нибудь повод сорвать матч, запутать переговоры.

– Ты просто напуган, слишком часто получал отказы от Капабланки, – произнес Волянский.

– А что?! Сколько пришлось пережить! В двадцать первом году дипломатический отказ: есть более ранний вызов Рубинштейна, ждите до первого января двадцать четвертого года.

Потом ссылка на переговоры с Маршаллом, намеки на возможность матч-реванша с Ласкером. Под конец эта история с Нимцовичем. И всегда неизменный отказ на мой вызов. Поневоле будешь бояться.

– Сейчас он не посмеет отказаться! Я уверяю тебя. Шахматный мир лишь одного тебя признает достойным кандидатом. Капабланке нет выхода, он обязан будет играть с тобой!

Волянский горячился, судьба Алехина его волновала. Он встал с кресла и большими шагами стал ходить по гостиной. Алехин невольно залюбовался его стройной высокой фигурой, пышной шевелюрой каштановых волос, красивыми карими глазами. Волянский жестикулировал, и его тонкие пальцы, казалось, убеждали не меньше слов. Алехин улыбался, глядя на Валю, и радовался в душе. Какое счастье, что у него есть такой замечательный, такой преданный друг!

– Скажи, как твои дела? – спросил он Волянского. – Нашел что-нибудь?

Волянский на миг остановился, затем вновь зашагал по комнате. Голос его сразу приобрел оттенки горечи, восклицания стали еще громче.

– Нашел?! Что тут найдешь! – с горечью переспросил он. – Кому нужна здесь моя поэзия, кто признает русский язык?! Оды, поэмы, сонеты. «Если бы вы писали по-французски». А сколько французских поэтов в Париже умирает с голода. Нет, я твердо решил: еду в Америку! Английский язык я знаю, меня уже обещали пристроить в одном большом журнале.

– Подумай! – предупредил друга Алехин. – Это же совсем: иной мир, русскому за океаном значительно труднее жить, чем в Париже. Потом здесь у тебя есть друзья, всегда готовые помочь. А там ты можешь совсем пропасть.

– В Нью-Йорке тоже много русских. В крайнем случае, вернусь. Ну ладно, еще подумаем. Я давно хотел спросить тебя, Саша. Скажи по-дружески. Как ты сам себя чувствуешь перед матчем? Уверен в победе? В журналах все время пишут: «Капабланка непобедим», «он чемпион всех времен», «шахматная машина». Действительно он так силен, что его нельзя обыграть? Но, он же человек, у него тоже есть слабости.

– Что тебе ответить? – развел руками Алехин. – Вопрос этот связан со многими проблемами и выходит далеко за рамки шахмат. Здесь дело не только в силе, непобедимости. В нашей схватке с Капабланкой разрешится старое противоречие между внутренними радостями творчества и внешним успехом. С этой проблемой неизменно сталкивается любой музыкант, артист, живописец.

– Писать для души или на продажу, – прокомментировал мысль друга Волянский. – Эта дилемма встает и перед поэтом.

– Да, ты правильно понял. Что важнее: признание художника при жизни, слава, блеск или слава посмертная? Сколько живописцев при жизни влачили жалкое существование, а после смерти каждое их полотно продавалось за сотни тысяч долларов.

– Это старый вопрос, – заметил Волянский. – По Библии, лучше живая собака, чем мертвый лев. Но прости меня, Саша, я не совсем понял, как это относится к Капабланке, – тихо произнес он.

– Изволь, поясню. Шахматы, – эго сложное сочетание науки, искусства и спорта. Мы подходим к ним, как к науке, изучаем законы, анализируем и исследуем их глубины. Одновременно мы создаем художественные произведения в шахматах – красивые партии, которые и через сотни лет волнуют людей. Лучшие из них вызывают восторг, умиление, а может быть, даже слезы.

– Вне сомнения! Партия Андерсен – Кизерицкий игралась семьдесят шесть лет назад, но и сейчас зовется «вечно зеленой». А твоя партия с Боголюбовым? Три ферзя один за другим.

– Художественная сторона шахмат роднит их с искусством, – продолжал Алехин, – но люди – увы! – больше ценят их не за это. Борьба – вот что главным образом волнует людей в шахматах. Капабланка победил Ласкера – это знают почти все люди на земле. А кто знает, как он победил, какие применял методы, комбинации, творческие приемы? Это известно лишь единицам. Значит, шахматы как борьба – вот что ценно для публики, что доходит до нее в первую очередь.

Алехин поднялся с кресла, сделал несколько шагов по гостиной. Он подошел к открытой двери в спальню, увидел широкую кровать с розовым покрывалом, подушечки, салфетки, вышитые руками Нади. Он вспомнил жену, и на душе у него стало теплее. Что-то долго ее нет: уехала проведать свою дочь – Гвендолину и задержалась. «Может быть, позвонить?» – на секунду мелькнула у него мысль, но, повернувшись к Волянскому, он снова вернулся к теме разговора.

– Любой гроссмейстер обязан, прежде всего, уделять главное внимание именно этой стороне шахмат – борьбе. Ты можешь играть самые блестящие партии, проводить ослепительные комбинации, но, если ты при этом не будешь брать первых мест в турнирах, грош тебе цена! Мир забудет и про тебя, и про твои глубокие шахматные творения. Тебя будут ценить отдельные знатоки, но широкий круг людей даже не будет знать о твоем существовании. В этом беда шахмат, а может быть, и своеобразная прелесть.

– Что ж получается: долой творчество, давай очки! – улыбнулся Волянский.

– К сожалению, именно на этот путь становятся некоторые шахматисты. Их шахматное кредо – выигрывать, а как – это неважно. Такое направление нередко встречается в шахматах. Карл Шлехтер чуть не стал чемпионом мира с такой игрой.

– К этой же категории, видимо, относится и Капабланка, – высказал предположение Волянский.

– Нет, здесь несколько иное. Капабланка – один из самых ярких шахматных талантов, которых когда-либо знало человечество. Его ранние партии – вершина комбинационного мастерства, они полны выдумки, фантазии. Позже он начал, однако, задумываться, стоит ли играть таким образом? Комбинировать – значит рисковать, допускать возможность проигрыша, а проигрыш – это неуспех в турнирах, а значит, и в жизни. Может, лучше изменить стиль игры, исключить всякую возможность риска? Ограничиться одной лишь сухой техникой? И вот наш король решил именно такой игрой обезопасить свою шахматную корону. «Белыми на выигрыш, черными на ничью» – вот лозунг, которому он теперь следует. В его турнирной графе мало единиц, зато в них совсем почти нет нулей. За восемнадцать лет он проиграл в турнирах всего десять партий. Чудовищный результат! Пусть партии его стали бледнее, пусть в них меньше комбинаций, эффектных жертв. Все отдано на службу успеху, практическим достижениям, просперити. Недаром значительную часть своей сознательной жизни Капабланка прожил в Соединенных Штатах. У него там много советчиков, наставников. Они-то и повлияли на него: теперь талант его подчиняется бизнесу, практическим итогам.

В проеме двери промелькнул белый фартук горничной. Это перебило ход мыслей Алехина.

– Прости, я тебя совсем заговорил, – извинился он перед Волянским. – Ты что хочешь: кофе или чай?

– Лучше чай с молоком, – попросил Волянский.

Алехин на минуту вышел из гостиной, чтобы отдать распоряжение, и вскоре горничная принесла на подносе старинный чайник и изящные фарфоровые чашки с крепким, душистым чаем.

– Из того, что ты сказал, – вернулся к прерванной теме Волянский, – следует, что Капабланка на самом деле непробиваем. При таком подходе к игре число ошибок в его партиях минимально.

– Нет, это не совсем так! В его партиях, конечно, меньше ошибок, чем у других, но значительно больше, нежели это утверждают глашатаи его непобедимости. Для простого любителя его техника – совершенство, знаток найдет в ней много трещин. Верь мне, я уже долгие годы изучаю каждый его шаг.

Потом, он стал совсем другим в последнее время, в его партиях появились грубые ошибки, – продолжал Алехин после небольшой паузы. – Видимо, слава и фимиам почитателей стали его портить. Известно: для таланта самое вредное – чрезмерные похвалы. Нет в мире более сладкого яда, чем слава!

– Монтень говорит: «Среди всех наслаждений нет более гибельного, чем одобрение со стороны, нет никакого другого, от которого нужно было бы так бежать», – процитировал Волянский.

– Да, бесконечные похвалы явно вредят Капабланке. В Москве, например, Берлинскому он зевнул ферзя, его стратегия против Женевского граничила с самоубийством. И в эндшпилях он не так уж безгрешен. Нет, ты должен понять меня правильно, Валя, техника Капабланки-человека блестяща, совершенна, но как «шахматная машина» он не выдерживает никакой критики.

– Значит, все-таки он неподражаемый виртуоз в шахматах, – перебил друга Волянский, опять жестикулируя своими тонкими пальцами. – Как же можно победить его? Пусть не шахматную машину, пусть человека, но человека – совершенного мастера, безукоризненно владеющего шахматной техникой.

Алехин молча покачал головой.

– Сколько бессонных ночей я провел, задавая сам себе этот же вопрос: как? – сказал наконец он. – И, в конце концов, нашел! Нашел единственный путь к победе. Ты хочешь знать, что это за путь? Только тебе я открою эту тайну.

– Первое и, пожалуй, самое главное, что нужно для победы, – начал Алехин, заметив, что Волянский всем своим видом выразил желание слушать, – это догнать и перегнать Капабланку в технике шахмат. Так же искусно, как он, маневрировать, так же тонко играть эндшпиль. Задача трудная, но вполне возможная. Мне кажется, я решил эту задачу. Но это еще далеко не все! Очень важна также тактика в матче. Казалось бы, его нужно атаковать, бросаться на штурм его позиций. Но избави бог от такой ошибки! Гениальное чутье кубинца вовремя предупреждает его об опасности и указывает путь к использованию слабостей в построении атакующего. Ведь наступление всегда ослабляет тылы. Одно может выручить: спокойствие и выжидание. Вы хотите меняться, сеньор Капабланка, – пожалуйста! Вы хотите ничьей, – пожалуйста! Но в самом его стремлении к упрощениям позиции, к разменам нужно находить слабые места и точно, с максимальной энергией использовать эти погрешности. Работа долгая, утомительная, но что поделаешь! Это единственный путь к шахматному трону, другого я для себя не вижу.

– Как в рыцарские времена, – усмехнулся Волянский. – Если бросаться на штурм крепости, потеряешь армию. Нужно брать врага длительной осадой, измором. Значит, виртуоз против виртуоза, техника против техники. Но ведь для этого ты должен иссушить свой стиль, отказаться от фантазии, комбинаций.

– Ни в коем случае! – воскликнул Алехин. – В этом-то и заключалась ошибка Капабланки. Я должен был достичь вершин техники и в то же время не утратить ни на йоту фантазии, смелости, изобретательности в игре. Выработать новое качество, да так, чтобы нисколько не ослабло старое. Если мне удастся в матче добиться такого сочетания, мой стиль игры будет совершенством.

– Какая гигантская работа! – покачал головой Волянский.

– Да. Мало еще знает человечество об изнуряющем труде шахматного мастера. Именно к нам применимо старинное выражение: никем не мучимые, сами себя мучаем.

В передней раздался звонок.

– Надя, – сказал Алехин и, поднявшись с кресла, пошел встречать жену. Волянский последовал за ним.

В передней стояла небольшого роста, полнеющая женщина с крупными чертами лица. Ее трудно было назвать красивой, но какая-то неуловимая печать доброты и обаяния невольно притягивала внимание мужчин. Надя сняла высокую шляпу-тюрбан, под которой обнаружились густые черные волосы. Алехин помог жене снять пелерину. На черном платье почему-то был приколот желтый бант, что явно противоречило канонам старого вкуса.

– О, да вы чаевничаете! – воскликнула хозяйка дома, войдя в гостиную. – Молодцы! Попроси и мне чаю, – обратилась Надя к мужу, – только без молока. А Валя давно приехал? – обратилась она затем сразу к обоим мужчинам.

– Уже час беседуем, – ответил Волянский. – Я – бездельник и своей болтовней мешаю Саше заниматься.

– Что вы! – возразила Алехина. – Он так рад поговорить с вами. После этого он еще лучше работает. А я задержалась у Гвендолины. Вы знаете ее мужа, Валя. Изнар – отличный инженер. Живут они с Гвендолиной душа в душу. Мне кажется, скоро я буду бабушкой.

– Очаровательная бабушка! – воскликнул Волянский. – Побольше бы таких!

– А когда мы будем гулять на вашей свадьбе? – улыбаясь, спросила Надя Волянского. – Что же, так вы и будете вечно ходить бобылем?

– Ему не до женитьбы, – вмешался Алехин.

– Нет, почему же, я с удовольствием женюсь, только на миллионерше, – ответил Волянский. – Другого выхода у меня нет.

– Если так, то женись на племяннице Вандербильда, – продолжал потешаться Алехин. – Ты знаешь, Надя, Валя окончательно решил ехать в Америку.

– Все-таки? – спросила Алехина.

– Иначе у меня нет выхода, – провел ребром ладони по горлу Волянский.

– Так ничего и не получилось с работой, жаль, – тихо произнесла Надя. – А деньги-то у вас на проезд есть?

– Кое-что собрал. Берегу с лучших времен.

– Если будет не хватать, мы вам дадим. Правда, Саша? – обратилась Алехина к мужу. Тот согласно кивнул головой.

Горничная убрала чайную посуду. Надя вынула из сумочки фотографии Гвиндолины, ее мужа. Несколько минут все рассматривали любительские фотографии.

– Вот что, давайте поедем в Америку вместе, – внесла вдруг предложение Надя. – Мы с Сашей тоже ведь едем в Нью-Йорк, – обратилась она к Волянскому.

– Ах, да, конечно! Я читал: большой турнир в Нью-Йорке. А тебе не утомительно будет играть в турнире перед матчем с Капабланкой?

– Что поделаешь? Должен, – уклонился от объяснений Алехин.

Собеседники опять замолкли. Некоторое время они вновь занимались разбором фотографий. Вдруг в коридоре раздался телефонный звонок. Алехин поднялся с места, подошел к аппарату и поднял трубку. Надя с Воляпским с места наблюдали за ним.

– Алло! Здравствуй, Савелий! – произнес Алехин. – Ничего, как ты? Когда еду? Думаю, числа пятого… А ты? Конечно, лучше вместе… И Видмар, Нимцович, Шпильман… Всем, конечно, лучше… Что?! Не читал… Ну и что там написано?..

Алехин замолчал и несколько минут слушал. С каждой секундой его лицо все больше омрачалось, брови сошлись к переносице. Валя и Надя с удивлением наблюдали, как сильно действовала на него какая-то неприятная новость.

– Безобразие! – крикнул в трубку Алехин. – Я так и знал, что они придумают что-нибудь подобное. Я сейчас же пошлю телеграмму с протестом… Или откажусь от турнира… Что?! Ну, конечно, издевательство!.. Все делается для Капабланки. Конечно, глупость. Будет иметь право на матч, но не будет иметь денег. А аргентинская договоренность пропадет… Нет, это у них не выйдет! Я играть не буду! Хорошо, спасибо, что позвонил. Будет что-нибудь новое, сообщи. До свидания! Как вам это нравится! – почти крикнул Алехин, повесив трубку и вернувшись в гостиную. – Я так и знал, что что-нибудь произойдет. Я говорил тебе, Валя! Все полетело к чертям, вся моя работа, все, чего с таким трудом добивался!

– Успокойся, Саша, – положила руку на плечо мужа Надя. – Что произошло?

– Очень просто, – чуть успокоившись, разъяснил Алехин. – Организаторы турнира в Нью-Йорке добавили пункт к условиям турнира, которого раньше не было. «Первый призер, – пишут они, – или второй, если первым будет Капабланка, получает право играть матч с чемпионом мира». Как вам нравится?! Абсолютное презрение к нашей договоренности. Специально делается, чтобы запутать вопрос, лишить меня права на матч.

– Но ведь второй призер, если не ты, не будет иметь никаких денег на матч. Ведь на его матч аргентинцы не дадут денег, – вмешался Волянский.

– Разумеется! – все еще горячился Алехин. – Это специально и делается, чтобы уговорить Капабланку отказаться от моего вызова. Нет, это не пройдет! Утром пошлю телеграмму: пусть играют без меня… Посмотрим, что у них получится!

Хотя Алехин бодрился, грозил кому-то, на душе у него было тяжело, и это отлично чувствовала Надя, хорошо изучившая характер мужа. Настроение у всех сразу испортилось. Надя тревожно поглядывала на расстроенного Алехина. Тот сидел, уставившись сквозь очки близорукими глазами в угол комнаты. Волянский попытался было успокоить друга, развеселить его. Но что он мог поделать в такой ситуации? Какое может быть успокоение, когда рушится дело всей жизни, дело, которому отданы действия и помыслы целых шести лет. Посидев с полчаса, Волянский поднялся и распростился с Алехиными.

Нужно ли удивляться, что Алехин не мог заснуть в эту ночь. Бессонница – неизбежный спутник любого крупного шахматиста. Во время ответственных турниров приходится переживать много потрясений; как заснешь, если только что потерпел неприятное поражение? Когда-то Алехин пробовал одолевать бессонницу при помощи лекарств. Ничто не помогало. Позже не то случай, не то чей-то умный совет научил его более совершенному методу. Если не спится, ни за что не оставайся в кровати! Поднимись, съешь яблоко или стакан простокваши и полчаса почитай. Потом возвращайся в кровать. В этом случае Алехин всегда засыпал.

Но сегодня даже этот испытанный способ не помог – слишком велика была неприятность. Алехин во второй раз слез с кровати и тихонько, чтобы не будить жену, в пижаме и туфлях вышел из спальни. В темноте он прошел в кабинет, зажег настольную лампу и сел в рабочее кресло около письменного стола. Горькие мысли роились в его отяжелевшей голове. Какой удар, все шло так хорошо! Аргентина, матч, и вдруг все сразу полетело к чертям! Что же теперь будет, неужели опять ждать долгие годы?

«А может, не поднимать шума, – согласиться? – мелькнула на мгновенье мысль. – Ведь у тебя все шансы занять в Нью-Йорке второе место, а то и первое. Нет Ласкера – организаторы постарались избавить Капабланку от неприятного конкурента. Нет, – решил Алехин в следующую минуту. – Никаких компромиссов, только твердая позиция. Я не имею права рисковать делом всей жизни! Завтра же телеграмму: или снимают пункт, или не поеду в Нью-Йорк».

Алехин вынул из стола несколько толстых тетрадей, на обложке каждой из них было написано печатными буквами: «X. Р. Капабланка». Взвесил на ладони итог своих многолетних трудов. Тяжелая работа даже по весу! А сколько сил отняли эти тетради, сколько нервов. И вот теперь это все может оказаться совершенно ненужным!

Начав перечитывать одну из тетрадей, Алехин незаметно увлекся и вскоре позабыл про невзгоды. На этих страничках было написано те главное, что составляло смысл всей его жизни. Как победить Капабланку? План большого, трудного сражения разработан в мельчайших деталях, не упущена ни одна подробность или внешне незаметный, даже второстепенный факт. Как полководец перед решающей битвой, Алехин старался предусмотреть каждую деталь грядущего сражения. Все приготовлено: отточено ударное оружие, вооружены основные силы, проверены тылы и резервы. Все учтено: и топография местности, и характер неприятеля, и его привычки. Можно начинать бой!

В двух тетрадях было разобрано несколько сот партий, сыгранных чемпионом мира. Все они были систематизированы, оценены и проанализированы. Это был не простой анализ, какой обычно делают шахматные мастера: плохой ход – знак вопроса, отличный – два восклицательных. В этих тетрадях была учтена психология каждого хода, восстановлены мысли, какими руководствовался человек, переставлявший фигурку с одной клеточки на другую.

И потом выводы. Приказы самому себе: как играть. Разобраны и изучены все стадии шахматной партии, решена проблема расходования времени и цейтнота. Учтена психология грядущей битвы, особенности Капабланки как шахматного бойца. Когда нужно его атаковать, когда уходить в защиту, когда нужна смелость, когда, наоборот, осторожность.

Самая толстая тетрадь была посвящена вопросу: как начинать партию, какие играть дебюты. На первый ход е-четыре ответ ясен – французская защита. Здесь Капабланка редко идет на осложнения, они ему теперь не по душе. Раньше, в молодости, – другое дело! Теперь же он обязательно меняется на дэ-пять. А что в этом случае грозит Алехину? Игра уравнивается, чего еще нужно черным?

Вероятнее всего, кубинец большинство партий будет начинать ходом ферзевой пешки. Долго искал Алехин решение проблемы – что делать в этом случае! Применять новейшие системы – Нимцовича, Грюнфельда, но ведь в них Капабланка всегда сумеет остаться с небольшим позиционным перевесом. А известно, как трудно защищаться против него именно в таких положениях.

Однажды ночью в голову Алехина пришла блестящая мысль. И как только он раньше до этого не додумался?! Ферзевый гамбит – вот решение задачи! И не какой-нибудь острый вариант, а простейшая разгрузочная система. Изобретение Капабланки против самого Капабланки! Сам выдумал систему, сам против нее борись! Замечательная мысль! Перевеса здесь чемпион мира не получит, и черным защищаться будет легче, чем в остальных дебютах. Правда, здесь выиграть черными будет трудно, ну что ж, возложим надежды на белых. Опять-таки будем следовать Капабланке: белыми на выигрыш, черными на ничью! «Правда, при этой тактике я не отдаю себе отчета, как я смогу выиграть у Капабланки шесть партий, но я не думаю, чтобы он смог тоже выиграть у меня столь большое число партий».

Значит, ферзевый гамбит нужно изучить досконально. Алехин раскрыл еще одну тетрадь, здесь были собраны все известные партии и варианты ферзевого гамбита. Двухцветные диаграммы отмечали критические позиции того или иного варианта. Перелистывая страницы, Алехин иногда задерживался на миг на некоторых наиболее важных диаграммах. Вскоре он отложил эту тетрадь в сторону и перешел к следующей.

Эта была посвящена середине игры – миттельшпилю. Здесь были скомплектованы позиции из партий Капабланки, где проявлялись особенности стиля игры кубинца, разбирались его ошибки, ускользнувшие от взоров мастеров-комментаторов. Только придирчивый взор Алехина мог отыскать неточности во внешне безукоризненной игре чемпиона мира. Последняя тетрадь была посвящена эндшпилю. Здесь, в заключительной стадии партии Капабланка считался непревзойденным, но пытливый взгляд Алехина и в этой стадии игры нашел ошибки в действиях кубинца. Сколько было здесь диаграмм, где к ходу Капабланки ставился большой вопросительный знак. Не гордитесь, сеньор Капабланка, не так-то уж вы безошибочны в эндшпиле! И не надейтесь победить в заключительной стадии, я совсем не намерен избегать разменов и упрощений. Здесь вы столкнетесь с техникой, которая по крайней мере не уступает вашей. Коса найдет на камень!

Алехин собрал в стопку тетради и ласково погладил драгоценное сокровище. Он вспомнил телефонный звонок Тартаковера и неприятную новость, пришедшую из-за океана.

– Неужели опять катастрофа? – беззвучно спросил сам себя Алехин, горестно покачивая головой. – Неужели ни к чему был весь этот труд, изнурительные часы ночных анализов, бессонные ночи раздумий? Опять крушение надежд, долгие годы новых ожиданий.

Что-то заставило вдруг Алехина поднять взор от письменного стола и обернуться. В дверях стояла Надя: на плечах ее пеньюар, на ногах комнатные туфли. Глаза не заспаны, видимо, она тоже не могла уснуть в эту ночь. Сколько времени она стояла так, наблюдая мужа? Увидев, что Саша смотрит на нее, Надя подошла к письменному столу и обняла Алехина за шею.

– Не спится, дорогой? – участливо произнесла Надя.

Теплота ее полной, мягкой руки успокоила Алехина. Он поцеловал гладкую кожу руки выше локтя, Надя ласково потеребила пальцами его спутавшиеся волосы.

– Все будет хорошо, родной, – тихо произнесла Надя. – Мое сердце чувствует: все будет хорошо.

– Нет, какое безобразие! – резко поднял голову Алехин, отчего пальцы Нади соскользнули с его волос. – Поставить такое условие в такой момент! Это же издевательство!

– Конечно! Конечно, родной. Ты должен привыкнуть к этому. Но это последнее препятствие, я тебя уверяю – последнее. Вот посмотришь: отменят они это условие. Все будет хорошо, так, как нам нужно.

Любящая женщина нежно гладила мужа по щекам, плечам, по груди. Ласковые теплые руки жены вселяли в Алехина уверенность и новые силы. Так заботливая мать успокаивает ребенка, неосторожно расквасившего себе нос. Да и то сказать: разве в доброй, ласковой жене не видят далекую тень матери самые сильные, самые отважные люди? Разве не нуждается самый воинственный из мужчин в ласке, разве не успокаивает нежная забота самого удрученного, самого потерянного!

Голова Алехина прильнула к груди жены, усталые веки сомкнулись. Невзгоды казались ему далекими и совсем не страшными.

6

Одна мысль тревожила Капабланку – мысль о Кончите. Принимая поздравления, обнимаясь со старыми друзьями, Хосе Рауль не переставал думать о той, ради которой долгие годы стремился в Аргентину. Рассеянно отвечая на вопросы любителей шахмат, он с нетерпением ждал минуты, когда сможет, наконец, освободиться и поспешить к театру комедии, где они условились встретиться с Кончитой.

Кубинец сгорал от нетерпения скорее увидеть Кончиту и в то же время боялся этой встречи. Какова она теперь, как изменило ее время? Тринадцать лет – долгий, очень долгий срок для женской красоты! Может, он ее и не узнает. «Старайтесь никогда не встречать женщину, которую вы когда-то любили», – вспомнился ему где-то вычитанный совет. И все же его тянуло к Кончите – чудесное прошлое еще не потеряло над ним власти.

Кончита Веласкес – какое имя! Даже в самом сочетании звуков слышится что-то игривое, кокетливое, танцующее. Кон-чи-та. Попробуйте произнести эти три слова, и вы невольно поведете плечами в такт таинственной музыки, заключенной в этом имени. Веласкес. Произнесите вслух это слово, и вы обязательно, словно дирижер, взмахнете рукой.

И конечно, женщина, носящая такое имя, не может не быть красавицей. В который раз Капабланка вспоминал блаженные дни молодости! Уже в первые минуты знакомства с молодой аргентинкой он стал тогда ее послушным рабом. Пленительное рабство! Баловень женщин, Капабланка с Кончитой был покорен и кроток; привыкший повелевать, он спешил выполнить каждое ее желание, каждый минутный каприз. Да и она – знаменитая актриса, избалованная преклонением, – едва лишь оставалась наедине со своим другом, мигом забывала капризный, властный тон и становилась скромной любящей женщиной.

Вспомнилось Хосе Раулю, как расставались они в первый раз, как встретились потом и снова расстались на долгие, долгие годы… Сколько раз вспоминал кубинец за эти годы блаженное время радости.

Кто знает, может быть, им так и не довелось бы увидеться, если бы не предложение аргентинцев организовать матч чемпиона мира с Алехиным. Русский гроссмейстер давно уже претендовал на шахматную корону, однако ему потребовалось целых шесть лет для того, чтобы собрать нужные средства. Тщетно пытался он уговорить меценатов– сторонников своего яркого таланта; и в Европе и в Соединенных Штатах никто не отважился выбросить пятнадцать тысяч долларов на дело совершенно безнадежное. Разве может кто-нибудь обыграть Капабланку, непобедимого «чемпиона всех времен»? Велико было удивление шахматистов всего мира, узнавших о внезапном решении аргентинского правительства дать нужные средства. А ведь объяснилось все это просто: аргентинские любители захотели воочию быть свидетелями триумфа своего любимца, а заодно и увидеть искрометную, полную фантазии и выдумки игру русского чемпиона.

Весть о том, что матч состоится в Буэнос-Айресе, вызвала у Капабланки двойственное чувство. Было неприятно, что все же придется играть с Алехиным, – кому хочется защищать высший шахматный титул против самого опасного противника? Но в сообщении было и хорошее: уж если играть этот матч, то, конечно, в Буэнос-Айресе!

Капабланка любил аргентинскую столицу, здесь он чувствовал себя, как дома. По душе ему был и город, ровными квадратами – ну впрямь шахматная доска! – раскинувшийся на берегу Ла-Платы, и быстрый говор жизнерадостных, экспансивных аргентинцев. Ничуть не страдал он от жары; правда, влажность воздуха в Буэнос-Айресе порой была чересчур высокой, зато не так палит солнце, как в Гаване, а в весенние октябрьские вечера ему, жителю экватора, порой было даже немного холодновато.

Без сожаления оставил Капабланка нелюбимую жену, семью, не приносившую счастья. Глория с годами становилась все надменнее, мимолетное счастье первых дней оказалось мифом. Не принесли счастья и дети. Юный Хосе, которого Капабланка так любил, и совсем маленькая Глория полностью находились под влиянием матери, что было не удивительно. Бесконечные турниры, сеансы редко давали возможность кубинскому чемпиону бывать дома.

В Бразилии Капабланка дал несколько сеансов одновременной игры и за месяц до начала матча приехал в Буэнос-Айрес. Аргентинцы устроили своему кумиру пышную встречу. Друзья, знакомые, бесчисленные поклонники выражали свой восторг ему, завоевавшему высший шахматный титул. Доктор Карлос Кваренцио, старый друг Капабланки, предоставил в полное его распоряжение свой дом. По мнению некоторых, это было не совсем удобно: Кваренцио – судья матча, и пребывание в его доме одного из участников могло вызвать ненужные кривотолки. Но что делать: дружба есть дружба!

…Увлекшись воспоминаниями, Капабланка не заметил, как подошел к театру. Еще издали он всматривался в стоящих у входа женщин. Капабланка боялся не узнать изменившейся Кончиты и обидеть ее этим. Зря они договорились встретиться на улице. Но волнение оказалось излишним – все произошло совсем просто: еще несколько шагов, и статная женщина в легком платье безмолвно бросилась к нему навстречу.

О, эти первые минуты встречи после долгой разлуки! Мучительны они своей напряженностью, смущением, растерянностью. Не знаешь, что сказать, клянешь себя за то, что стоишь растерянный, безмолвный.

– Как вы живете, Хосе Рауль? Я так рада, что вы приехали! Наконец-то! – твердила Кончита.

Время изменило Кончиту, однако придало ей новую прелесть. Смуглое лицо ее, когда-то отличавшееся матово-коричневой кожей, как будто увяло, стан не был так гибок, как раньше, пышные, жгуче-черные волосы поредели, вместо детски наивной улыбки – грустная улыбка усталой женщины. Но опыт жизни дал ей уверенность в себе, сложную науку кокетства, умение каждым жестом, действием, словом своим показаться с выгодной стороны, подчеркнуть свое обаяние, внушить людям чувство восхищения. Все еще стройная, с высоко и гордо поставленной головой, с затаенной улыбкой на полных чувственных губах, она плыла в толпе, не замечая никого.

Капабланка узнавал и не узнавал новое для него лицо Кончиты. Она тоже всматривалась в возмужавшего за тринадцать лет возлюбленного.

Хосе Рауль мало изменился – в тридцать девять лет он выглядел еще совсем молодым человеком; однако появившаяся седина в черных как смоль волосах да некоторая тучность невольно напоминали о годах. Мальчик стал самоуверенным статным мужчиной.

Месяц, проведенный Капабланкой в Буэнос-Айресе перед началом матча, оказался для них не менее счастливым, чем былое блаженное время. Сердца их вновь потянулись друг к другу. Безрассудная любовь молодости сменилась искренней дружбой. Когда кто-то из приятелей полушутя заметил: «Зачем вы, дон Хосе, встречаетесь со старой женщиной, когда вокруг столько прекрасных молодых девушек!» – Капабланка вспыхнул и резко оборвал его:

– Я прошу вас с почтением отзываться о Кончите. Она мой друг, и я не позволю никому говорить о ней плохо!

В то время как чемпион мира купался в лучах всеобщего поклонения и любви, прибывший в Аргентину Алехин сразу понял, что трудное соревнование ему придется провести не только без моральной поддержки зрителей, но скорее в обстановке всеобщего недоброжелательства, а может, и ненависти. Да и что его могло ожидать в стране, где Капабланка был божеством, кумиром? Ведь в жилах Хосе текла кровь отважных испанских мореплавателей! А он, Алехин, кто он такой? Одиночка, русский, оторванный от родной земли! Правда, в шахматы он играет интересно: его замыслы полны сверкающих комбинаций, но разве может этот пришелец сравниться с доном Хосе – непобедимым шахматистом всех времен? И как осмелился он посягать на шахматную корону Капабланки?

Внешне все выглядело благополучно: за Алехиным и его женой ухаживали, предоставили им все необходимое, но русский шахматист ни на минуту не мог отделаться от ощущения, что он приехал в чужую страну, что здесь никто не желает ему успеха.

Пятнадцатого сентября тысяча девятьсот двадцать седьмого года цвет высшего аргентинского общества собрался на открытие матча. Корреспонденты, кинооператоры, фотографы спешили описать каждую мелочь, запечатлеть на пленку каждый жест противников. Они передали миру, что Алехин и Капабланка представляют собой живописную пару: блондин с мягкими волосами и голубыми глазами – типичный славянин – и испанец с горящим взором серо-зеленых глаз. Оба стройные, немного выше среднего роста, с мягкими манерами хорошо воспитанных людей.

Правда, некоторые газеты писали, что Алехин весь вечер как-то растерянно улыбался, держался немного неестественно. Он был явно стеснен, его движения – лишены свободы и непринужденности; создавалось впечатление, что он не знает, куда девать руки. Одет Алехин был в черный фрак и полосатые серо-черные брюки.

Костюм Капабланки – гладкий, черный – идеально сидел на его статной фигуре. Держался кубинец превосходно: самоуверенные мягкие движения, обаятельная улыбка.

Когда настал момент жеребьевки – нужно было определить, кто играет первую партию белыми, – президент взял белую и черную пешки, подержал их у себя за спиной и, сверкнув бриллиантовыми запонками, предложил чемпиону мира выбор. Хосе Рауль мягко дотронулся до левого манжета президента, тот разжал кулак. На раскрытой ладони лежала белая пешка. «Счастливец, – зашептали кругом, – и здесь ему повезло!» Начинать первую партию белыми, когда матч играется до шести выигранных, несомненное преимущество, особенно для Капабланки. Давно известен его девиз: «Белыми выигрывать, черными стремиться только к ничьей».

Потом начались речи. В пышных, цветистых выражениях ораторы славили обоих выдающихся шахматистов и, конечно, особенно Капабланку. Порою увлекались, расхваливая чемпиона мира, его непобедимость. Никто не допускал даже возможности поражения Капабланки. Алехину тоже досталась часть похвал, но лишь во вторую очередь, после обожаемого кумира.

«Ну что ж, молодой человек, – угадывал Алехин мысли ораторов, скрываемые за вежливыми речами, – хотите поиграть в шахматы – пожалуйста, денег нам не жалко. Против кого вы играете, сами знаете, потом уж пеняйте на себя. Мы вас предупреждали».

В речах выступающих сквозила уверенность в том, что каких-нибудь двух недель будет вполне достаточно, чтобы Капабланка выиграл необходимые по условиям шесть партий. Победа его будет встречена ликованием всей Аргентины. Конечно, к русскому отнесутся с должным великодушием, пощадят его самолюбие. Но после разгрома Алехина вряд ли кто посмеет еще раз оспаривать у Капабланки мировое первенство.

Сам Хосе Рауль, по-видимому, тоже был такого мнения. Вот почему, когда президент после жеребьевки, обняв обоих противников, сказал: «Можно теперь начинать, сеньоры. Завтра за работу», – Капабланка ответил: «Мне не нужно работать. Пусть сеньор Алехин трудится».

Прошел еще один день, и противники заняли места за шахматным столиком. Простой маленький столик, такой же, как во многих гостиных, только в темно-коричневую ореховую поверхность вделаны тридцать два желтых пальмовых квадрата. Свидетелем каких больших событий суждено ему стать! За этим столиком должна решиться судьба первенства мира, сюда два сильнейших гроссмейстера принесут весь свой опыт, знания, результат многолетнего труда над освоением премудрости шахмат. Здесь одному из них суждено испытать торжество победы, в то время как другой будет терзаться горечью поражения. Многое дано было историей узнать и увидеть этому маленькому шахматному столику!

Буэнос-Айрес, 1927год. Матч Капабланка – Алехин.

Сосредоточенные, внутренне собранные, сели друг против друга чемпион мира и смельчак, захотевший отобрать у него корону. На лицах застывшая улыбка, с трудом скрывающая неимоверное напряжение нервов. Последний раз вспыхнул магний фотографов, пророкотали аппараты кино. Карлос Кваренцио пустил часы.

Медленно передвинул Капабланка белую королевскую пешку на два поля вперед. Битва шахматных гигантов началась.

О, эта ужасная первая партия, сколько неприятностей она доставила Капабланке, сколько тяжелых минут пришлось ему пережить!

Он сел играть первую партию спокойный и уверенный: у него белые фигуры, он в отличной форме – всего несколько месяцев назад завоевал первый приз в Нью-Йорке, далеко опередив Алехина и выиграв у него матч из четырех партий.

Казалось, ему ли бояться русского гроссмейстера – правда, шахматиста талантливого и интересного, но…

До сих пор Алехину не удалось выиграть у кубинца ни одной партии; почему же он должен выиграть сейчас, когда чемпион мира в расцвете сил, когда весь шахматный мир считает Капабланку непогрешимой шахматной машиной, непобедимым «чемпионом всех времен»?…

Так рассуждал кубинец в начале матча; вот почему он ничуть не расстроился, когда, просмотрев в первой партии несложную комбинацию Алехина, потерял пешку. «Ну что ж, начнем матч с ничьей, – успокаивал сам себя Хосе Рауль. – Все равно выигрыш Алехина в этой сложной позиции весьма проблематичен».

Однако вскоре Капабланка убедился, что даже при лучшей защите спастись не так-то просто. Алехин играл неподражаемо, находил ходы, которые Капабланка не предвидел. И тогда уверенность начала покидать кубинца, его настроение резко ухудшилось.

…Алехин надолго задумался над ходом. Устав бродить по залу, Капабланка вышел на балкон. Весенний вечер был чудесен, после духоты турнирного помещения свежий ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо. «Хорошая погода, – подумал Капабланка. – А тут играй, да еще проигранную позицию… Плохи дела! А может быть, все же спасу партию, неудобно начинать матч с поражения!» Но интуиция подсказывала, что дело его безнадежно.

Вдруг под балконом раздались аплодисменты, послышались крики: «Браво, Капабланка! Ура чемпиону мира!» Вглядевшись в полутьму, он увидел толпу любителей, собравшихся на улице у входа в клуб. Ничего не зная о ходе партии, а может быть, просто не разбираясь в тонкостях игры, аргентинцы шумно приветствовали своего любимца.

Смущенный неуместной овацией, Капабланка был вынужден принимать поздравления. Когда его глаза после яркого света освоились с темнотой, он заметил недалеко от балкона группу танцовщиц из театра «Батаклан» и среди них Кончиту. Женщины старались кричать громче всех, считая своим долгом поддержать знакомого своей подруги.

Поспешно вернувшись в зал, кубинец сел за столик. Мозг его лихорадочно искал спасения. Алехин еще не сделал очередного хода и более двадцати минут обдумывал варианты. Но вот он сделал ход. Русский не зря терял драгоценное время – его тридцатый ход был ошеломляющим. Капабланка не учел этого ответа черных в своих предварительных расчетах. Алехин возвращал лишнюю пешку, зато его фигуры занимали грозные атакующие позиции. Пока черные старались сохранить свой материальный перевес, у кубинца еще теплилась надежда на спасение, но теперь его позиция сразу стала безнадежной. Ферзь и ладья противника врывались по открытой линии, чтобы начать решающее преследование белого короля.

«Прекрасный маневр, – невольно похвалил Капабланка противника. – Может быть, не брать пешки, а разменять ладьи?» Немного подумав, он пришел к выводу, что в этом случае его шансы на защиту становились совсем минимальными. С тяжелым сердцем пошел Хосе Рауль на невыгодное продолжение, ничего другого уже не оставалось. Последующие десять ходов были разыграны быстро. Когда истекли положенные сорок ходов, Капабланка отложил партию, хотя и прекрасно понимал, что доигрывать ее совершенно бесполезно. Просто ему уже в первый день не хотелось огорчать своих поклонников.

…Больше двух недель прошло с начала матча, а события первого дня еще не изгладились в памяти Капабланки. Медленно прогуливаясь по улицам вечернего Буэнос– Айреса, он вспоминал мельчайшие подробности семи первых партий матча.

Как быстро взял он реванш за первый проигрыш! Всего одна ничья во второй встрече, и уже в третьей партии Алехин был буквально разбит. Потом «отдых» – три ничьи, и вот во вчерашней седьмой партии дерзкий претендент вновь жестоко разгромлен в результате блестящей атаки. Хороший урок! Пусть знают все, как играет чемпион мира, как умеет он брать реванш за поражение! Капабланка даже зашагал бодрее – так много сил и уверенности вселили в него приятные воспоминания о блестящих победах.

До встречи с Кончитой оставалось полчаса – у него было еще время погулять. Миновав обелиск в честь независимости страны, Хосе Рауль вскоре дошел до улицы больших магазинов – Флориды. Здесь он на минуту остановился в сомненье: не пройтись ли направо к улице и площади Мажо – месту важнейших учреждений страны и дворца президента? Где-то близко была и Ривадавиа, но Капабланка избегал эту улицу, напуганный ее гигантской длиной: двадцать три километра! За день ее, пожалуй, всю и не пройдешь!

Толпа все более сгущалась: еще бы, что ни шаг, то кинотеатр. Дальше шла Санта-Фе – улица модниц и самых дорогих магазинов, куда обычно ходят те, кто ради моды готов переплачивать за наряды втридорога. Побродив еще немного в толпе, Хосе Рауль направился в ресторан «Трампесон».

Кончиты в ресторане еще не было. «Задержалась в театре, – подумал Капабланка, – а может быть, опять что-то приключилось с ее «шевроле». Хосе Рауль улыбнулся, вспомнив, с каким гордым видом сидит Кончита за рулем своего маленького автомобиля и как беспомощен и жалок бывает ее вид, когда пустячная неисправность нарушит работу мотора.

Ресторан «Трампесон», как всегда в вечерние часы, был переполнен. Капабланка с трудом отыскал свободную кабину и в ожидании Кончиты с наслаждением отдыхал после прогулки. Многие посетители тотчас узнали чемпиона мира и кивком головы указывали на него соседям. Женщины не сводили с него любопытных взоров.

Капабланка давно привык к всеобщему вниманию и спокойно рассматривал сидящих за соседними столиками. Бурлящий зал, разделенный невысокими перегородками, напоминал огромные пчелиные соты с квадратными ячейками; монотонный беспрерывный разговор еще более увеличивал сходство ресторана с пчелиным ульем.

– Добрый вечер, дон Хосе, – услышал кубинец голос Кончиты. Задумавшись, Хосе Рауль не заметил, как она подошла.

– Здравствуйте, дорогая, – поднялся с места Капабланка. – Что с вами? Что произошло?

– Ничего особенного. Опять закапризничал Россинант, – и она показала на свои запачканные маленькие руки.

Приход Кончиты вызвал всеобщее внимание посетителей. Как порыв ветра взмывает все флаги в одну сторону, так появление актрисы привело в одно и то же положение все шляпки и прически. Знакомые раскланивались с известной актрисой, мужчины открыто любовались ее пышной красотой. Женщин больше всего интересовал наряд Кончиты: они, не стесняясь, рассматривали ее изящный костюм из дорогой темно-желтой шерсти, широкополую шляпу, большие серьги и кольца с крупными камнями, блиставшими на длинных тонких пальцах.

– Боже, как я голодна! – театрально воскликнула Кончита. – Дон Хосе, дорогой, закажите мне дыню с ветчиной и седло дикой козочки. Я сейчас приду.

– А все-таки хорош наш «Трампесон»! – сказала она, возвратясь через несколько минут. – Лучший ресторан в Буэнос– Айресе. Особенно для нас, артистов. Да и для вас, дон Хосе, – добавила она, очаровательно улыбнувшись.

Кубинцу тоже нравился этот простой и удобный ресторан на улице Кожао. Пусть здесь нет хрустальных люстр, ослепительной белизны скатертей, поющего хрусталя. «Трампесон» ценят за простоту и удобство, а главное, за то, что он открыт круглые сутки.

Официант принес заказ.

– Что вы делали днем, Хосе? – спросила Кончита.

– Играл в бридж, немного в домино.

– А теннис опять пропустили. Вам же вредно все время сидеть за столом, – укоряла Кончита.

– Мало ли что мы делаем вредное. А потом выясняется, что это вредное-то и есть самое полезное.

– А как ваше настроение после вчерашней победы? Лучше, чем две недели назад? – Актриса лукаво улыбнулась, напомнив, как расстроен и подавлен был ее друг после первого поражения. – А вы заметили, дон Хосе, что я приношу вам счастье? – продолжала Кончита, не дождавшись ответа Капабланки.

– О, да!

– Я имею в виду ваш матч с Алехиным.

– Конечно, моя дорогая! Вы же мой ангел-хранитель!

– Нет, серьезно, дон Хосе. Разве не я говорила вам после первой партии, что все будет в порядке, что скоро вы победите, исправите печальное недоразумение. Разве получилось не так?

– Именно так, дорогая. Вы принесли мне удачу. Теперь, когда счет матча уже в мою пользу, мне ничто не страшно.

– Я это знаю: вы же гений, мой единственный, неповторимый гений! – Кончита нежно дотронулась до руки возлюбленного. – Разве может кто обыграть моего дона Хосе? Я всегда предсказывала, что именно вы всех победите, а я ведь счастливая.

При этих словах Кончита незаметно подавила тяжелый вздох, ибо ее собственную жизнь вряд ли можно было назвать счастливой. Путь к театральной славе был трудным для Кончиты, хотя она и выступала теперь в лучшем театре страны.

– Быть женщиной – это специальность! – любила повторять Кончита и всем своим поведением оправдывала этот афоризм.

Встретив Капабланку чемпионом мира, Кончпта сразу подметила в нем новые черты характера. Никогда не покидавшая его самоуверенность переросла теперь в безграничную самовлюбленность. Как все люди, которым путь к славе и успехам не стоил большого труда, кто достигал всего лишь за счет без меры отпущенного природой таланта, Капабланка слепо верил в свою судьбу, предопределение, в свое неизменное счастье.

Кончита сумела быстро приспособиться к новым качествам знаменитого друга: в удачную минуту называла его непобедимым, чемпионом всех времен, гением, вовремя высказывала уверенность в его будущих победах и вызывала в сердце кубинца приятное чувство удовлетворения. Лесть возмещала теперь недостающее влияние былой красоты и обаяние молодости.

Кончита сумела уверить своего друга, что именно она является путеводной звездой к его славе и успехам, что она неизменно приносит ему счастье в матче. Всегда готовый принять подобные утверждения, Капабланка поверил и в это. Вспоминая теперь перипетии первых семи партий матча, он все больше убеждал себя, что только влияние Кончиты, ее внимание и заботливость помогли ему добиться успеха.

Сегодня я слышала разговор в театре, – продолжала Кончита после некоторой паузы. – Аргентинцы восхищены вашей вчерашней игрой.

– Да, я играл неплохо, – заметил дон Хосе. – Но мне помог мой противник. Он допустил несколько ошибок в дебюте.

– Кто же не ошибается, играя против Капабланки? Даже я и то веду себя с вами не безошибочно.

– Уже сожалеете, дорогая?

– О, что вы? Я согласна всю жизнь делать такие ошибки!

Последовало молчание.

– Что еще говорят о матче? – переменил тему Капабланка после небольшой паузы.

– Говорят, что Алехин долго не продержится. Еще бы – проиграть две партии, да еще в таком стиле! А знаете, дон Хосе, я не хочу, чтобы вы быстро выигрывали матч. Тогда вы скорее покинете меня, вернетесь в Гавану… А еще через тринадцать лет я буду совсем старуха.

– Для меня вы всегда остаетесь молодой, – пристально поглядев в ее глаза, произнес Капабланка. – А насчет окончания матча: не хотите же вы, чтобы я нарочно отказывался от выигрышей?

– Что вы, что вы, мой любимый дон Хосе! Выигрывайте, и чем скорее, тем лучше. Пусть это даже будет хуже для меня. Я согласна…

– Все! Партия проиграна. Как его разделал Капабланка! Три победы в первых девяти партиях. Чемпионом захотел быть! Не так-то просто обыграть нашего Хосе!

Надя Алехина с ужасом слушала эти разговоры. И без них, по одному лишь поведению публики она догадывалась, что дела Саши плохи. Еще одно поражение! Три проигрыша – это конец, ничего исправить нельзя, слишком много упущено! Бедной женщине уже рисовалась самоуверенная фигура Капабланки, принимающего поздравления. Она уже видела, как кругом все ликуют, а они с Сашей, уничтоженные и убитые, возвращаются в Европу.

Тщетно пыталась Надя по демонстрационной доске разобраться в том, что происходит наверху. Как ей понять, что уготовила судьба, запрятанная в загадочной расстановке маленьких картонных фигурок? Блеснет ли радостный свет победы в голубых глазах Александра, или муж спустится к ней внешне спокойный, но взбешенный до предела обидным поражением?

Фигурки на доске не хотели выдавать шахматной тайны. Они жили своей особой жизнью, безразличные к ее умоляющим взорам, равнодушные к ее страданиям. Гордые кони, передвигаемые демонстратором, игриво взмахивали пышными гривами; красавцы ферзи кокетливо несли резные венчики; лихие слоны-офицеры только и ждали случая показать быстроту своего бега. А черный король, когда их взоры встретились, вдруг кивнул Наде укоризненно: «Как же это так – в шахматы не умеешь? А еще жена маэстро!»

Вот когда Алехина пожалела, что не изучила как следует шахматы. Уже скоро пять лет она живет рядом с человеком, чьи помыслы, чья каждая минута отданы шахматам, но ей так и не удалось освоить ни премудрости шахматных комбинаций, ни тонкости стратегических замыслов. Сколько раз она говорила себе, что неудобно оставаться невеждой в той области, где царствует любимый человек, сколько раз давала себе слово заняться изучением теории; но дальше элементарного освоения ходов дело так и не пошло.

Впрочем, нет! Однажды она твердо решила научиться хотя бы читать книги по шахматам, понять элементы теории игры. Тайком от Александра она разобрала сто лучших его партий, но и этот самоотверженный труд не на много увеличил ее познания. Существенных результатов в понимании игры она не достигла и лишь убедилась в горестном сознании, что, видимо, просто не создана для шахмат.

Но, не разбираясь в тонкостях искусства, Надя за последние годы научилась безошибочно угадывать ход борьбы в партиях Александра. По незаметным, для постороннего неуловимым признакам, по малейшим изменениям в лице мужа, заметить которые могла только любящая женщина, она безошибочно определяла, в чью сторону склоняется чаша весов. Она узнавала, как идут дела по тому, как он сидит за доской, как часто встает из-за столика, по выражению его глаз, по взглядам, которые он бросает по сторонам. Много мелких примет, изученных за годы совместной жизни, помогали ей во время игры следить за борьбой и точно определять шансы сторон в этом молчаливом, спокойном на вид, но как она вскоре поняла, очень жестоком сражении.

Вначале она уставала пять часов подряд следить за шахматной партией, но вскоре привыкла и много времени проводила в турнирном зале, устроившись недалеко от столика Саши. Как зачарованная, глядела она на шахматные фигурки, молчаливо ожидающие приказания играющих, на партнера – в эти минуты заклятого врага не только Саши, но и ее самой. Ей казалось, она сама участвует в игре, вдохновляет мужа, помогает ему в трудные минуты, отдает ему часть своих сил. Беззвучно шептала Надя молитвы в самые острые моменты борьбы, охраняя Александра от ударов злой судьбы.

Когда партия кончалась победой Алехина, Надю охватывала безудержная радость; она считала тогда, что и ее доля участия есть в этой победе; в те редкие, слава богу, дни, когда Саша терпел поражение, она безутешно горевала, жестоко упрекая себя за то, что не смогла уберечь его от несчастья, мало молилась за успех сражения. Постепенно Надя стала неизменным гостем любого турнира, да и сам Алехин привык видеть рядом с собой преданного, верного друга: в него вселяло уверенность уже одно сознание того, что всегда где-то рядом с ним, совсем близко обязательно находится его Надежда.

В Буэнос-Айресе Надя также намеревалась неотступно находиться около столика играющих. Еще бы, разве могла она изменить привычкам, оставить его одного во время матча, в самый важный момент жизни! Однако ее ждало разочарование: помещение для игры устроили так, что ей неудобно было находиться рядом с играющими. Лишь в первый день Надя побывала на втором этаже клуба «Ахедрес де Аргентина» и с горечью убедилась, что будет лучше и для Александра, и для нее, если она останется внизу, на первом этаже.

Действительно, в маленьком зале, где шел матч, с трудом размещались играющие и секунданты. Немногие зрители, допущенные на второй этаж, были вынуждены следить за игрой через стеклянную перегородку, делившую зал на две части. В святая святых, непосредственно к столику играющих, допускались лишь секунданты Энрико Ибапьец и Даниель Диллетайн. Противники надежно изолировались от внешнего мира и только через бильярдную комнату могли выходить на балкон.

«Делать нечего, раз нельзя быть рядом с Александром, буду где-нибудь совсем близко от него», – решила Надя. Облюбовав удобное кресло у самой лестницы, ведущей на второй этаж, она просиживала в нем многие часы, пока наверху шло жаркое сражение, за которым она могла следить только по демонстрационной доске.

Сегодня одиночество было мучительно Наде. Вот почему она искренне обрадовалась, когда к ней подсел доктор Кастилио, лечивший Алехина.

– Я хотел серьезно с вами поговорить, – начал доктор. – Вы должны настоять, чтобы сеньор Алехин сделал перерыв в игре. В таком состоянии играть невозможно!

– А как дела Алехина сегодня? – осведомилась Надя.

– Мастера говорят: положение трудное, – ответил доктор, считавший себя не настолько компетентным в шахматах, чтобы судить об игре чемпионов. – Это понятно! Играть при такой болезни немыслимо. Поверьте мне, я врач.

– Я не только верю, дорогой доктор, – тихо сказала Алехина, взяв аргентинца за рукав. – Я лучше всех вижу, как мучается Александр. Ночи не спит, стонет от боли. Я и не предполагала раньше, что воспаление надкостницы может протекать так мучительно.

– Так это же ужасная болезнь! Хорошо еще, что мы облегчили ее, удалив несколько зубов. Одного не пойму – как он может играть в таком состоянии? Фантастике! – воскликнул доктор с истинно аргентинским темпераментом.

– Он привык терпеть, – ответила Надя. – Сколько он перенес в жизни: контузия, голод, лишения… У Саши сильная воля!

– И все же больше так играть нельзя. Вы обязаны уговорить его сделать перерыв, иначе он совсем испортит матч, потом нельзя будет ничего поправить.

– Я просила Сашу об этом. Он объяснил, что это невозможно. Есть такие лондонские условия, претенденты на матч с чемпионом мира подписали их в двадцать втором году. Там сказано: каждый из противников может взять перерыв по болезни только на три дня в течение всего матча.

– Так пусть хоть три дня отдохнет!

– Вы забыли, доктор, он уже сделал перерыв на один день – после четвертой партии, когда терпеть боль совсем не было возможности.

– Я знаю. Но можно же еще два дня… А может быть мы его за это время подправим.

– А если потом случится что-нибудь серьезное, вновь какая-нибудь болезнь? Что тогда? Тогда Александру автоматически зачтут поражение в матче.

– Ну, нет, этого нельзя позволить. Это негуманно, – заволновался доктор. – Я сейчас поговорю с Кваренцио, с Капабланкой. Обязательно поговорю, сегодня же! – Он сразу загорелся пришедшей в голову идеей, искренне веря, что сумеет преодолеть все трудности.

Через минуту Надя уже видела его мелькающим то в одной, то в другой группе зрителей. Он что-то доказывал своим соотечественникам, возмущался, энергично размахивая руками в подтверждение своих слов. При этом черные глаза его блестели, подвижное лицо выражало решимость. Даже волосы, тщательно разделенные пробором, растрепались.

«И этот говорит, что дела Саши плохи, – вернулась мыслями к мужу Надя. – Бедный Саша, как ему не повезло! Как все началось хорошо, какой веселый он был после первой партии! Радовался, как дитя: первая победа в жизни над Капабланкой, да еще какая победа! «Я им покажу! – грозил он. – Пусть все узнают, какой он «непобедимый»!» И вдруг эта ужасная болезнь. И с чего она привязалась, где простудился? Вероятно, также нервы сказались, проигрыш третьей партии. Как он, бедный, переживал, мучился. «Не то обидно, Надя, что проиграл, – играл беспомощно, вот что противно! Точно так же я проиграл ему в Нью-Йорке, стыдно вспомнить. Без борьбы, без всякого сопротивления, как мальчишка…» Понервничал, на следующее утро боль усилилась. Еще, слава богу, что всего одну партию проиграл. Мало ли что могло получиться в таком состоянии! Видно, не забыл еще нас бог. Господи, помоги ему и сегодня. Хоть бы ничью сделал!»

Не в силах больше выносить бездействия, взволнованная женщина решила побродить по клубу в тайной надежде услышать хоть одно ободряющее слово. Она несколько раз обошла большой зал, прошла мимо групп зрителей, оживленно обсуждавших ход борьбы. Все сходились в одном: Алехину плохо. Около демонстрационной доски многие, предсказывая легкий выигрыш чемпиону мира, пытались показать возможные ходы, но это им не удавалось только потому, что администраторы категорически запрещали передвигать фигуры.

Всюду заключались пари на результат сегодняшней партии, всего матча. Огромное большинство держало сторону Капабланки. Особенно рьяно спорили янки, отвечая тройным кушем за чемпиона мира. Это еще больше расстроило Надю, и она поспешила уйти в соседние комнаты, где было меньше народу и можно было немного отдохнуть от шума и суеты.

Здесь было уютно, темные тона отделки стен успокаивали. На стенах между дубовыми панелями висели портреты великих мастеров шахмат и президентов шахматной федерации Аргентины. Темные занавески на окнах, бронзовые люстры, струившие мягкий свет, затейливые решетки огромных каминов – все это оставляло впечатление чего-то домашнего, обжитого. Хотя клуб был шахматный, в некоторых помещениях играли в бридж – в пропитанном дымом воздухе слышались восклицания да шелест карт.

Кулуары немного успокоили Алехину, но вовсе не уменьшили тревогу о судьбе партии. В конце концов Надя не удержалась и вскоре снова вернулась в зал. Едва войдя туда, она заметила высокую фигуру знакомого юноши. Это был Паулино Монастерио – молодой аргентинский шахматист, в тайне от всех державший сторону Алехина.

Расстроенная женщина немедленно устремилась к Монастерио.

– Паулино, скажите, пожалуйста, как у него дела? Только правду, ничего не скрывайте.

– Если говорить откровенно, – начал Монастерио, пока не решивший, что лучше: сказать ли горькую истину или скрыть правду в неопределенных, ни к чему не обязывающих словах, – у сеньора Алехина дела не блестящи. Но терять надежду не нужно, все покажет дальнейшее.

– Не хитрите, Паулино, – молила Надя. – Вы же мой друг, скажите все, как есть!

– Положение доктора Алехина очень опасное. Его ферзь попался в капкан и вот-вот погибнет. По-видимому, дебютный вариант неудачен, тем более, что Капабланка применил интересную новинку.

– А как со временем: цейтнота еще нет? – тревожно спросила Надя. Она хорошо знала, что защищать плохую позицию труднее всего, когда нет времени для обдумывания ходов.

– Нет, в этом смысле все в порядке. Сделано всего лишь пятнадцать ходов.

Надя рада была поговорить с человеком, разделявшим ее чувства. Она рассказала ему об опасениях доктора, о болезни мужа. В это время к ним подбежал шустрый юноша и начал что-то быстро и взволнованно говорить по-испански.

– Что случилось, в чем дело? – испугалась Надя.

– Он объясняет, как Капабланка может сейчас выиграть в один ход, – не смог скрыть правду Монастерио.

Сердце женщины сжалось в испуге. Как зачарованная смотрела Надя на маленькие карманные шахматы, где друзья по очереди передвигали крохотные плоские фигурки. В любую минуту могло прийти решение судьбы: счастье или беда для Саши и для нее самой.

Проверив несколько раз варианты товарища, Паулино закивал утвердительно: «Си, си». Взятие конем центральной пешки черных несло Алехину неминуемую гибель.

Молодые шахматисты поднялись и ушли, оставив Надю в полном смятении. Печальная новость совсем ее обескуражила. Молча сидела она в кресле, не в силах поднять глаза, боясь увидеть радостные лица сторонников Капабланки. Она слышала восторженные замечания: «Вот это класс! Пятнадцать ходов – и Алехину конец!» И затем предупреждающий шепот: «Тише, здесь сеньора Алехина!»

Новость быстро распространилась по залу. Наиболее любопытные устремились наверх, чтобы воочию увидеть решающий ход чемпиона мира и капитуляцию Алехина. Все желающие не могли уместиться на втором этаже, некоторые стояли на верху лестницы, стараясь заглянуть за стеклянную перегородку.

Время шло, а Капабланка не делал хода. Хосе Рауль думал очень долго. Странно, обычно он играет быстро. А здесь все так ясно. Чего же думать?! Напряжение в зале росло с каждой минутой. Все удивлялись: чемпион мира не видит хода, замеченного зрителями! Такой простой выигрыш, а Капа – их гениальный Капа! – не может найти в течение двадцати минут. Непонятно! Притихшая, ошеломленная Надя беззвучно шептала молитву.

Вдруг наверху все стихло. «Все кончено! Капабланка сделал свой ход!» – пронеслось в разгоряченном мозгу Нади. Вслед за тем она услыхала спокойный голос арбитра матча Кваренцио, что-то говорившего зрителям. Несколько секунд царило молчание, затем публика устремилась вниз. Подняв голову, Надя увидела возбужденных людей, нервно теребящих сигареты; иногда до нее доносились гневные возгласы: «Безобразие! Он не имеет права этого требовать!» Многие тут же взяли плащи и с обиженным видом покинули клуб.

Позднее ей рассказали, что произошло наверху. Обдумывая простой на вид ход, чемпион мира стал все чаще поправлять свой крахмальный воротничок. Лишь немногие знали, что у Капабланки это признак волнения. Вдруг, не делая хода, он поднялся, подошел к арбитру и что-то раздраженно ему сказал. Сеньор Кваренцио обратился к зрителям с речью. Он сообщил, что шум их разговоров мешает играющим думать и что Капабланка потребовал выполнения пункта, написанного в регламенте матча. Этот пункт гласит: «Каждый из играющих имеет право требовать, чтобы игра происходила в особом помещении, в стороне от публичного зала и шума. В это помещение никто не допускается, кроме играющих, арбитра, заместителя, секундантов и, если нужно, еще одного выбранного с согласия обоих играющих лица, передающего ходы из комнаты, где происходит игра».

В поднявшейся суматохе все забыли, что партия может кончится одним ходом коня Капабланки. Только когда по телефону сверху передали ход белых, зрители вновь вернулись к шахматному бою. Немного успокоившись, они снова взялись за анализ позиции.

– Ну как, что? – засыпала вопросами подошедшего Монастерио Надя. – Алехин проигрывает, да?

– Ничего не пойму. Капабланка отказался от выигрывающего хода. Неужели не нашел?

Нет, чемпион мира хорошо разобрался в том, что происходит на доске, и со свойственной ему интуицией отыскал способ избежать опасных осложнений. Если бы он сделал ход конем, замеченный зрителями, его противник ответил бы маленьким, незаметным передвижением ладьи, всего чуть-чуть, на одну лишь клеточку. Но этот маленький ход вызвал бы большие последствия – положение чемпиона мира могло сразу пошатнуться.

Несколько раз пересчитывал Капабланка сложные варианты и с каждой минутой все больше убеждался: выигрыша нет. Замысел Алехина основывался на тончайшем учете малейших возможностей, план защиты был глубоко продуман. Выигрыша не было, наоборот, белым самим нужно играть осторожнее, иначе они могли оказаться в опасности.

Нелегко переходить от сознания, что партия легко выиграна, к признанию того факта, что самому нужно спасаться. Да еще в партии, где была применена новинка, специально подготовленная к данной встрече.

Убедившись, что взятие центральной пешки конем не проходит. Капабланка забрал ее ладьей. Ферзь Алехина выбрался из опасной зоны и вернулся в собственный лагерь. Худшее было позади, черные могли теперь спокойно смотреть в будущее. Еще несколько ходов, и игра полностью уравнялась. Капабланке ничего не оставалось, как согласиться на вечный шах. Девятая встреча кончилась миром, перевес Капабланки в счете остался тем же – одно очко.

Пережив тяжелые минуты, Надя едва успокоилась. Паулино сообщал ей, что дела Алехина все более улучшаются, и, наконец, принес сверху радостную весть о ничьей. Еще через несколько минут на лестнице появился Александр, в его уставших глазах светился радостный блеск.

«Как в дни побед», – подумала Надя. И действительно, разве ничья в этой партии не была победой? «Как намучился бедный, как переволновался, – пожалела она мужа. – Да еще эта болезнь…»

И тут же вспомнила чей-то совет Александру – переменить прическу. Действительно, откинутые назад волосы заметно старили его лицо.

7

– Добрый вечер, герр доктор, – приветствовал хозяина только что пришедший с Земишем маленький юркий мастер Ауес. – Мы принесли вам двенадцатую партию матча. Только что получена из Буэнос– Айреса. И как, вы думаете, она закончилась?

– Пожалуй, не ошибусь, если скажу: проиграл Капабланка, – ответил Ласкер.

– Вы правы: он действительно проиграл. И как проиграл! – подтвердил Ауес, протягивая хозяину вечернюю берлинскую газету.

Ласкер повернул выключатель, и кабинет осветился ровным светом большой люстры. Во всю длину стены в кабинете стоял огромный темно-коричневый книжный шкаф. Тонкая отделка, величественная простота линий и размеренная пропорция частей делали его настоящим художественным произведением.

– Этот шкаф принадлежал когда-то Гете, – улыбаясь, сообщал обычно Ласкер своим гостям, и те не могли понять, говорит он правду или шутит.

У окна, закрытого темно-зелеными занавесками, помещался коричневый, в тон шкафу, письменный стол. В уголках и углублениях его резьбы виднелась зелень плесени – не то дань времени, не то хитрость краснодеревщика. На столе высокая, как гриб, лампа, забавные памятные безделушки, бюсты Юлия Цезаря и Бонапарта – любимцев хозяина. На бесчисленных бумагах с какими-то значками и математическими формулами маленькие кучки сигаретного пепла.

Несколько минут, пока хозяин ходил распорядиться насчет кофе, Ауес и Земиш – человек с худым изможденным лицом – с любопытством рассматривали реликвии славы, накопленные Ласкером за двадцать семь лет своего чемпионства. На маленьком столике невдалеке от окна лежали вырезки из газет всего мира, адреса, дипломы, многочисленные фотографии и карикатуры. На них – автографы величайших шахматистов, философов, математиков; долг внимания и уважения знаменитому чемпиону отдавали и крупнейшие писатели, художники, артисты.

Еще одна коллекция восхищала посетителя, впервые входившего в кабинет в Шенбурге, на Ашаффенбургерштрассе: за стеклами шкафа выставлены многочисленные разноцветные флажки. Это вымпелы клубов, где выступал Ласкер, и всевозможные значки. Искусно разрисованные прямоугольные вымпелы перемежались с треугольными, квадратными, круглыми. Тут же висела студенческая шапочка, напоминая о днях молодости хозяина.

– Вы все еще интересуетесь шахматами? – спросил Ауес Ласкера, когда тот вернулся в кабинет. – Бильгера читаете?

На углу столика лежала раскрытая огромная толстая книга – справочник по теории шахматных начал.

– Это случайно. Смотрел одиннадцатую партию, захотел справиться по дебюту.

– Доктор, мы надеемся увидеть вас вновь чемпионом, – высказал Ауес мечту всех немецких шахматистов.

– Куда уж мне! Мое дело теперь писать. Нужно дать дорогу молодым.

Эммануил Ласкер, уступив в двадцать первом году звание чемпиона мира Капабланке, редко теперь играл в турнирах. Математические проблемы больше волновали его пытливый ум, философские трактаты ждали в шкафу своего завершения. Недавно он удивил всех: в лучшем берлинском театре была поставлена его пьеса. Казалось бы, достаточно занятий для одного человека, но нет, не таков Ласкер! В последнее время его заинтересовала еще одна проблема. Знакомые улыбались: Ласкер открыл школу карточных игр: бридж, скэт – три класса по восемь слушателей в каждом. Потеряв шахматную корону, бывший чемпион, видимо, хотел стать королем бриджа.

Пусть смеются – на то они и люди, чтобы смеяться над тем, что им непонятно. Ласкера интересовала теория борьбы во всех ее проявлениях; он хотел исследовать ее законы сначала в близкой и знакомой ему области – шахматах, картах, математических играх. Почему одному человеку везет в жизни, в делах, в игре, другой же вечно терпит неудачу? Почему на рулетке цифры выпадают в особой, трудноуловимой закономерности? Почему в картах везет сначала одному из играющих, но после его грубой ошибки фортуна сразу от него отворачивается? Почему? Как много таких «почему» во всех играх, да и в жизни.

Значит, есть какая-то логика в той неизвестной пока закономерности совпадений, которую люди называют везением. Открыть эту закономерность, научиться распознавать извилистые пути фортуны – вот цель, поставленная Ласкером. Главную роль в этом исследовании он отводил, конечно, шахматам: здесь его познания, как нигде, велики, здесь он дал множество примеров стойкой защиты, основанной на знаниях психологии борьбы. Недаром же его за спасение многих безнадежных партий не раз обвиняли в том, что он гипнотизирует своих противников.

Горничная принесла кофе, гости разместились в глубоких креслах. Хозяин нажал кнопку, и крышка квадратного, покрытого зеленым сукном столика перевернулась. На другой стороне была шахматная доска: столик как бы символизировал два увлечения хозяина: шахматы и карты. Земиш быстро расставил шахматные фигурки, и вскоре все трое углубились в изучение ходов, сделанных в далеком Буэнос– Айресе, за пятнадцать тысяч километров от Берлина. Они были похожи на колдунов, застывших в таинственном священнодействии. Лишь дым сигар, клубившийся над склоненными головами, да редкие восклицания поощрения или недовольства говорили о том, что вое трое живы или по крайней мере еще не заснули.

– Я так и знал! Что-нибудь в этом роде должно было произойти, – первым нарушил тишину Ласкер.

Партия кончилась, и все трое откинулись на спинки кресел.

– А почему, доктор? – спросил Земиш. Он был замкнут, неразговорчив – наверное, болезнь наложила отпечаток на его характер, но сейчас и он оживился.

– Только потому, что он проиграл предыдущую, одиннадцатую партию. Точнее, как ее проиграл.

Экс-чемпион вспомнил, какое сильное впечатление произвела на него эта победа Алехина над Капабланкой. Даже он, Ласкер, был поражен глубиной и смелостью замыслов Алехина, точностью его маневров.

– Да, партия высокого класса, – вмешался в разговор Ауес. – Недаром кубинец заявил одному корреспонденту: «Я такие партии выигрывать не умею!»

– Почтенный сеньор Капабланка забыл добавить: «Я и проигрывать такие партии не умею», – сведя густые седые брови, добавил Ласкер.

– Как это понять, доктор?

– А так, что проигрыш в подобном стиле для Капабланки смерти подобен. Такие поражения выбивают его из равновесия.

– Тогда понятно, почему вы предсказывали победу Алехину в двенадцатой партии.

В кабинет вошла фрау Марта Ласкер, маленькая женщина с широким добродушным лицом и короткими волосами. С первого взгляда запоминался ее большой лоб и маленький вздернутый нос. Она поздоровалась с гостями и, не желая им мешать, сразу же ушла к себе.

– Глядя на эту партию, трудно представить, что ее играл Капабланка, – продолжал разговор Ауес. – Грубая ошибка, элементарный просчет. Чемпион мира не видел, что теряется ладья!

– А это играл не Капабланка, – озадачил собеседников Ласкер.

– Позвольте, доктор! – почти одновременно воскликнули оба.

– Нет, ходы, конечно, делал Капабланка, но это был совсем иной Капабланка. Не тот, к которому мы привыкли.

– Это, конечно, интересно, но… я ничего не понимаю, – сознался Земпш.

– Вам приходилось когда-нибудь видеть матч боксеров? – спросил Ласкер.

– Да, я очень люблю бокс, – кивнул Ауес.

– Так вот, иногда во время боя один из боксеров наносит вдруг противнику сильнейший удар. Не нокаут, не такой, чтобы сбить с ног, но все же удар достаточно сильный.

– А кто разберет: когда удар сильный, когда нет? – развел руками Земиш. – Я знаю одно: упадет и до счета десять не поднимется – значит, получил удар достаточно сильный.

– Это нокаут, конец боя, – продолжал Ласкер, – но бывают незаметные на вид, несильные удары, а боксер от них качается, еле держится на ногах. Перед глазами все плывет: и ринг, и зрители.

– Это так называемое состояние «грогги»: пьяный, еле держащийся на ногах, – подтвердил Ауес.

– Да, да! Такое же состояние «грогги» бывает и у шахматиста. Проигрыш партии – сильнейший удар по психике мастера. Он тоже качается, проигрыш выбивает его из колеи. Спортивная стойкость шахматиста, как боксера, определяется тем, насколько быстро он сумеет выйти из такого состояния.

– Действительно, шахматное «грогги»… – задумался Земиш. – Вы правы, доктор. Кто проигрывал несколько партий подряд, одну за другой, тот уже не в состоянии выйти из такого «грогги».

– Шахматы – борьба нервов, – продолжал экс-чемпион, – и побеждает только тот, кто умеет хорошо выигрывать, но, что не менее важно, и хорошо проигрывать.

– О, это многие умеют! – воскликнул Ауес.

– Нехитрое искусство, – поддержал его Земиш.

– В том-то и дело, что очень, очень хитрое. К сожалению, психология шахматной борьбы совсем еще не разработана. Пока изучают лишь теоретические варианты. Нет, это тоже нужно, – поспешил добавить экс-чемпион, вспомнив, что Земиш является отличным знатоком именно теории дебютов, – но я верю, что будущее поколение шахматистов начнет уделять самое серьезное внимание психологии шахмат.

Хозяин поднялся с кресла. Кончилась сигара, а без нее он не мог жить ни минуты. Достал из шкафа маленький полированный ящик, вынул из него сигару. Когда крышка ящичка открылась, комнату наполнили звуки неаполитанской песни. Ласкер рассказал, что эту шкатулку ему подарили итальянские шахматисты.

– Я утверждаю, что в двенадцатой партии играл не Капабланка, – вернулся к прерванному разговору Ласкер. – В самом деле, посмотрите, какие ходы делали черные. Даже не верится, что это играл мастер.

– Вот именно. И это Капабланка, с его знаменитой интуицией, точностью, – поддержал хозяина Ауес.

– Завтра он сам не узнает своих ходов, – продолжал экс-чемпион, – не поверит, что это он так плохо играл. Но после поражения он просто не в состоянии делать хорошие ходы – все привычные качества шахматного борца у него пропали… Есть три категории шахматистов, – продолжал Ласкер после небольшой паузы. – Одни после проигрыша играют так, будто ничего не произошло. Сила игры их не падает, нервы целиком контролируются разумом. «Грогти» у таких шахматистов короткое, проходит быстро и на последующей игре не отражается.

– Кто, например, доктор?

– Такими были Стейниц, Шлехтер. Из живущих сейчас – Видмар. Думаю, что ваш покорный слуга также относится к этой же категории.

– Вы что, совсем не расстраиваетесь после поражения? – спросил хозяина Ауес. – Вам все равно: выиграли вы или проиграли?

– Конечно, расстраиваюсь. Кому приятно проигрывать? Но нужно уметь сдерживать себя, чтобы на следующий день играть с обычной силой и уверенностью. Такого равновесия мне, к счастью, удавалось добиться.

– А что Капа? – спросил Земшп. Многое из того, что говорил экс-чемпион, было известно Земишу по собственному опыту, однако и его заинтересовала эта своеобразная классификация мастеров.

– Капабланка редко проигрывает, в этом особенность его стиля, но, может быть, именно поэтому проигрыши сильно отражаются на его психике. В его практике редки случаи, когда он проигрывал две партии подряд, но это лишь потому, что на следующий день после поражения он, как правило, избегает боя и делает быструю ничью. Ему нужно время, чтобы прийти в себя.

– А к какой категории вы относите Алехина?

– Русский чемпион – редкий тип бойца. Он сумел воспитать в себе такие боевые качества, такую сильную волю, что, как ни странно, на следующий день после проигрыша он играет еще сильнее.

– Да, да, вы правы! – подтвердил Ауес. – Мне всегда говорили, что опаснее всего играть против Алехина, если он накануне потерпел поражение.

– Вспомните турнир четырнадцатого года в Петербурге. Алехин был совсем молод и, казалось, недостаточно устойчив. Что же происходит? В предварительном турнире молодой мастер проиграл мне. И что, расстроился? Как бы не так! На следующий день он громит Тарраша, а еще через день Маршалла. Двух гроссмейстеров, да еще каких!

– Деморализовался! – усмехнулся Земиш. – Расстроился!

– Во втором круге того же турнира, – продолжал Л аскер, – он вновь проиграл мне. И что же? Вновь громит Тарраша.

– Это уже по привычке, – пошутил Ауес.

– А какие партии сыграл! Обе Алехин потом поместил в числе своих лучших в специальном сборнике, – добавил Ласкер. – А в матче с Капабланкой какую волю проявил Алехин, какую выдержку! Вы читали о его болезни? Шесть зубов пришлось удалить. Рвали по вечерам, часу в одиннадцатом, а на следующий день он уже играл партию, иногда с повязкой. Не шутка!

Гости поднялись. Пора было уходить, они знали, что Ласкер уже много лет работает ночами. Расставаясь, Ауес спросил хозяина:

– Интересно, как теперь поступит Алехин? Бросится ли он в бурное наступление или будет ждать ошибок деморализованного чемпиона?

– Две победы подряд дали уже Алехину перевес на очко. Он найдет верный путь, – ответил Ласкер. – Русский чемпион не только блестяще освоил теорию шахмат. Он, кроме того, глубокий психолог шахматной борьбы.

Проводив гостей, Ласкер погасил люстру, сел за письменный стол и глубоко задумался. Густые пепельные волосы, большой горбатый нос, седые усы и резко очерченный подбородок придавали его внешности что-то таинственное. Тишина и безмолвие царили в этом убежище мыслителя, только дождь за окном, изредка ударяя в стекла, напоминал, что, кроме мира разума, есть еще реальный мир с его безрассудством, нелогичностью и случайностями.

В свободный день Капабланка с Кончитой пошли обедать в ресторан «Кабанья». Метрдотель с трудом нашел для них место в переполненном зале и, к их удивлению, усадил как раз рядом с Алехиным, пришедшим сюда с секундантом Даниелем Диллетайном. Хотя оба гроссмейстера не испытывали особого желания общаться друг с другом, элементарная вежливость требовала не показывать этого, тем более что присутствие Кончиты заставляло мужчин быть галантными.

Официант соединил вместе два столика. Некоторая неловкость неожиданной встречи вскоре прошла: все четверо занялись изучением меню и выбором блюд.

Посетители ресторана с интересом наблюдали знаменитых шахматистов, сидевших друг против друга не за шахматным, а за уставленным хрусталем столом ресторана. Некоторые шутили, что сегодня, дескать, выездной тур: ходы будут делаться ладьями-блюдами и пешками-бокалами. Немало пересудов вызвал туалет Кончиты: гладкое платье сиреневого цвета, серые туфли и длинные, по локоть, серые перчатки.

Алехин, оказывается, впервые посетил «Кабанью».

– Интересное место, не правда ли? – обратился он к Капабланке.

– Я очень люблю этот ресторан, – ответил чемпион мира. – Правда, некоторые говорят, – посмотрел он на Кончиту, – что во время шахматного матча часто сюда ходить нельзя.

– Почему?

– Слишком острые и вкусные блюда требуют вина, а шахматистам вино и женщины во время турниров категорически запрещены.

– Да, да, конечно. Вы знаете, один мой знакомый дирижер назвал этот ресторан консерваторией для быков! Не правда ли, комично? – смеясь, спросила Кончита. При этом она указала на стены, где висели фотографии огромных баранов, когда-то бравших первые призы на выставках, и быков-рекордсменов.

– Я скорее назвал бы «Кабанью» не консерваторией, а крематорием для быков, – отозвался Капабланка. – Это больше похоже на правду.

У входа в ресторан была выставлена напоказ огромная зажаренная туша барана: сразу же за дверью по обеим сторонам горели два гигантских очага. Отсюда на улицу до прохожих доносился звук шипящего мяса и острый запах приготовленной пищи. Целые туши баранов, огромные куски говядины, несчетное количество дичи, различных сортов колбас – все это жарилось здесь же, на глазах, распаляя аппетит, завлекая даже тех, кто и не собирался сюда заходить.

Стены ресторана были отделаны в темные цвета. Темные абажуры и бра создавали в залах «Кабаньи» умиротворяющий полумрак, в котором мысли посетителя должны сосредоточиваться только на еде. Может быть, опять-таки для того, чтобы разжечь аппетит, на бесчисленных полках в оплетенных соломой бутылках стояли лучшие аргентинские и чилийские вина.

– А у них тоже соревнование! – воскликнула вдруг Кончита, показывая на фотографии быков. – Среди них тоже, наверное, есть чемпион мира. Может быть, вот этот? – показала она на короткорогого волосатого гиганта с маленькими злыми глазками. – Смотрите, какой красавец!

Алехин и Диллетайн промолчали, пропустив мимо ушей сомнительную остроту своей соседки. Что поделаешь – актриса! Но Капабланка обиделся.

– Я всегда считал, что у вас хороший вкус, – хмуро ответил он.

В ресторан вбежал голосистый назойливый мальчишка-газетчик. Он скорее насильно всучил, чем продал, свой товар. Некоторое время за столом длилось молчание – все были заняты разглядыванием газет и журналов. Вдруг тишина прервалась раскатистым смехом Кончиты.

– Ой, как хорошо! Просто прелесть! – заливалась она. – Смотрите, какие вы смешные!

На карикатуре были изображены Алехин и Капабланка за шахматным столиком. Талантливый художник верно схватил черты, удачно подчеркнув характерные особенности их лиц. У обоих противников были длинные черные бороды, спускавшиеся куда-то под стол. Надпись гласила: «Такими будут Алехин и Капабланка в конце матча».

– Острят насчет ничьих, – объяснил Диллетайн. – Художник показывал мне эту карикатуру, он рисовал в клубе…

– А знаете, дон Хосе, с бородой вы мне больше нравитесь! – воскликнула Кончита.

– Рад слышать, дорогая. Сегодня же куплю средство для ращения волос.

– Но почему они вам нарисовали черную бороду? – взялась актриса за Алехина. – Вы же блондин, вам больше подойдет небольшая русая бородка.

– Вам виднее, сеньорита, – отшутился Алехин. – Это по вашей части – находить грим и подбирать, кому какую носить бороду.

«И рога тоже», – хотел добавить Диллетайн, но вовремя сдержался.

– А ведь действительно вы будете делать ничьи до самой старости, – уверенно заявила Кончита. – Сколько вы уже их сделали?

– Пока немного, – ответил за партнеров Диллетайн. – Четырнадцать.

При этом он подумал, что ей-то, Кончите, неплохо бы помнить счет в самом важном сражении Капабланки.

– После двенадцатой партии было восемь рядовых ничьих, – сообщил секундант Алехина.

– Ну, вот видите, как много! И правда, у вас скоро отрастут бороды.

– Вот почему я и предложил доктору Алехину прервать матч, считать его ничейным. Через год можно сыграть новый, – безразличным тоном, обращаясь только к Кончите, произнес Капабланка.

Свою самую заветную мысль он высказал вскользь, между прочим, будто она его ничуть не интересовала. Чемпион мира еще ни разу не предлагал Алехину прекратить матч, но говорил так, чтобы облечь важное предложение в ничего не значащую шутку.

Однако Кончита поняла напускную легкость тона Капабланки. Два рядовых поражения подорвали веру чемпиона в свои силы, и он не раз уже говорил Кончите, что, по-видимому, ему не удастся спастись. Хосе Рауль стал задумчив, в последние дни часто грустил. Несмотря на предсказания Кончиты, он перестал верить в благополучный исход матча и даже послал телеграмму своему другу – президенту манхэттенского шахматного клуба Финну с просьбой организовать через два года матч-реванш с Алехиным.

Кончита решила поддержать Капабланку.

– Эти бесполезные ничьи только вас изнуряют, – тоном жалеющей матери произнесла она. – Бедный дон Хосе, он даже заснул во время шестнадцатой партии.

– Спать-то спал, да все видел! – засмеялся Алехин. – Как проснулся, так сразу разменял все фигуры.

С минуту за столом царило молчание.

Кончита решила еще раз вернуться к щекотливому вопросу.

– И такой закатим праздник, на весь Буэнос– Айрес. Весь театр «Батаклан» будет танцевать на банкете.

– Ради этого я согласен сделать все что угодно, – отшутился Алехин.

– Я тоже не возражаю, – присоединился чемпион мира.

– Прервать, конечно, можно, – продолжал Алехин, решив выяснить намерения своего противника. – А когда играть снова?

– Через год можно встретиться вновь, – предложил Капабланка. – Только на этот раз нужно подумать о ничьих. Может быть, проще ограничить число партий в матче?

– Я думаю, лучше доиграть до конца этот матч, – немного подумав, произнес Алехин. – Боюсь, мы с вами не скоро договоримся, и у нас действительно вырастут бороды, пока мы еще раз встретимся. Пусть уж они вырастают от ничьих!

Этот решительный отказ Алехина создал напряженность за столом. Капабланка сразу умолк, перестала шутить и Кончита. К счастью, обед к этому времени кончился, и можно было расходиться. Алехин и Диллетайн попросили разрешения подняться из-за стола и, распрощавшись, ушли.

Кончита видела, как сильно расстроился Капабланка. Да и у нее самой, пожалуй, впервые за все время матча появилось ощущение, что дон Хосе не сможет удержать титул, она уже не верила в собственные предсказания. И сердце ее не обманывало: ближайшее будущее принесло Капабланке новый чувствительный удар.

– Должен признаться: я изменил свое мнение о Капабланке. Он более достойный боец, чем я предполагал.

Слова Ласкера удивили Ауеса. Слишком уж часто ему приходилось слышать неодобрительные отзывы своего соотечественника об игре кубинца.

Он подумал: Капабланка скоро потеряет звание чемпиона мира, может быть, поэтому Ласкер стал к нему более снисходителен, простил прошлые высокомерные высказывания и статьи.

– Я говорил, что Капабланка легко деморализуется после проигрыша, что он нестойкий боец, – продолжал Ласкер. – Это было правильно: постоянные удачи, успех его избаловали. Но вот кубинец проиграл подряд две партии, одиннадцатую и двенадцатую. Под угрозой оказался титул шахматного короля. И, к чести Капабланки, в этот момент он преобразился. Его замечательные природные способности, огромный талант – все было мобилизовано для спасения матча. Не вина кубинца, что ему не удалось ничего сделать, таким великим оказался его противник!

– Но, доктор, не рано ли вы хороните Капабланку? Его дела не так уж плохи, – запротестовал Ауес. – Счет пока четыре – три, кубинцу нужно выиграть одну партию, и счет уравняется.

– Нет, дело его безнадежно. Посмотрите последние партии матча, и вы убедитесь, что песенка его спета.

– Как раз это-то меня и не убеждает. Да и не только меня – многие теперь, как никогда, верят в звезду Капабланки. Ну, давайте посмотрим: двадцать девятую партию он выиграл, в двадцать седьмой лишь грубый просмотр не дал ему возможности довести до победы прекрасно играную партию. А в тридцать первой? Вы же сами только что сказали: случайная ничья, позиция Алехина была проигрышной. Вот как сейчас играет Капабланка! А что Алехин? Он выиграл последний раз три недели назад, с тех пор ничего не может сделать.

– Дорогой мой, все это видимость. Вот посмотрите – Капабланка выиграл двадцать девятую партию. А как выиграл? Лишь после грубой ошибки Алехина. Но вы учтите, как замечательно защищался русский, – это была изумительная оборона, только случайно не увенчавшаяся успехом. Знаете, что сказал один умный поклонник Капабланки? Он заявил: «После упущенной победы в двадцать седьмой партии я считал, что Капабланка еще сможет спасти матч, но после выигрыша им двадцать девятой я окончательно убедился, что дело его проиграно!» Блестяще сказано, с тонким пониманием психологии борьбы. И все же Капабланка – герой, – продолжал Ласкер. – Вспомните, как он нападал на Алехина с тринадцатой по двадцатую партию. Какие интересные новинки применял, с какой изобретательностью играл дебюты. Казалось, вот-вот кубинец достигнет успеха, но ему противостоял настоящий гений. В критические моменты Алехин делал чудеса, спасал партии, которые никто не смог бы спасти.

– Э, доктор! Вы скромничаете. Уж кто-кто, а вы-то в спасении трудных позиций навсегда останетесь непревзойденным.

– Это было давно, а теперь играют по-иному, – не принял похвалы экс-чемпион. – Знаете, какая еще партия расстроила Капабланку? Семнадцатая. В ней он делал все, что нужно: разбил неприятельские пешки, готовился собирать урожай. А Алехин на его технику отвечал выдумкой, да еще какой выдумкой! «Если уж я не смог выиграть эту партию, – заявил тогда Капабланка, – то я не выиграю матча».

– Я смотрю, вы следите за матчем, читаете все, что о нем пишут, – удивился Ауес. – Вы же сказали, что совсем бросили шахматы.

– Мало ли что я сказал. А слежу за матчем, очевидно, по тому, что все еще шахматист.

В это время пришел Земиш. Он сообщил, что, судя по аргентинской печати, напряжение достигло небывалого уровня. Североамериканцы все еще держат сторону своего любимца, но аргентинцы уже покорены искусством русского. Оба противника изрядно устали – еще бы: уж сыграно больше тридцати партий! Все ждут со дня на день окончания матча.

– Да, матч скоро кончится, – согласился Ласкер. – Алехин обращается с кубинцем, как с прирученным львом. В тридцать первой партии он дал ему все возможное для победы, но Капабланка не сумел выиграть. Воля Алехина одержала победу, дело кубинца проиграно!

– Признайтесь, доктор, а ведь вам жалко Капаблапку! Талантливый шахматист.

– Это настоящий шахматный гений! По силе интуиции, по умению быстро схватывать позиции и намечать верный путь игры Капабланке нет равных и не скоро будет. Но талант его распылился в серии легких успехов. Когда-то он был превосходным шахматистом – полным неистощимого огня, пламенной энергии, напора…

– Все это было, а теперь он скоро будет экс-чемпионом мира, – печально заметил Земиш.

– Мама миа! – воскликнул доктор Кастилио, войдя в клуб. – Сюда невозможно пробраться! Вы знаете, – обратился он к Надежде Алехиной, – иду в клуб – не пускают. Я им говорю: «Я доктор, лечу Алехина и Капабланку». А они смеются. «Капабланке, – кричат, – никакая медицина уже помочь не может, а Алехин и без врачей справится!»

Надя со своего места видела сквозь стеклянные двери, как волнуется у входа толпа, как яростно набрасываются болельщики с расспросами на каждого выходящего из клуба. Да и в самом турнирном помещении сегодня было тесновато, никогда до сих пор, даже в дни самых боевых встреч, не толпилось столько народу.

Все считали, что матч скоро кончится. Вчерашняя тридцать четвертая партия была отложена в тяжелой позиции для Капабланки, хотя некоторые рьяные сторонники кубинца еще надеялись, что техника его восторжествует и ему удастся спастись. Выиграй Александр эту партию – матч был бы окончен. Такая нужная, долгожданная шестая победа!

Последние дни Надю буквально осаждали зрители, и это всеобщее внимание утомляло ее, нервная обстановка последних дней заметно подорвала ее силы: она осунулась, стала раздражительной. Да и как было не волноваться!

После двадцати одной партии Саша одержал четыре победы, Капабланка – две. Казалось, все в порядке: Саше нужно выиграть всего две партии, чтобы стать чемпионом. И вдруг он проигрывает двадцать девятую! Хорошо, хоть тридцать вторая партия досталась Саше, теперь лишь одно решающее очко отделяет его от заветной цели.

Днем перед доигрыванием тридцать четвертой и, может быть, последней партии она спросила мужа:

– Как дела?

Он ответил:

– Должен выиграть, хотя и не без труда.

Саша даже не так уж долго анализировал отложенную позицию.

– Такие положения нужно решать за доской, – сказал он. – Все равно в домашнем анализе всего не увидишь.

В этой решающей позиции у Алехина была лишняя пешка. Вот она висит на демонстрационной доске, эта маленькая картонная фигурка, а сколько с ней связано горя и радости, сколько сердец она заставляет сейчас биться учащенно! «Исчезни она сейчас, – с ужасом подумала Надя, – допусти Александр просмотр, жизнь для Капабланки вновь будет полна счастья, надежд на спасение матча, удержание звания чемпиона… А Саша потеряет вместе с этим кусочком картона все, к чему стремился всю жизнь, чему отдал силы, здоровье, расстроенное в бессонных ночах. Как все-таки странно устроен мир!»

Но она и не думала исчезать, эта лишняя крайняя пешка. Она прочно вцепилась в белый квадрат и даже попыталась немного продвинуться вперед на соседнее черное поле. «Вперед, к счастью, сеньора Алехина!» – сказал Паулино об этом продвижении и вскоре еще более обрадовал Надю, принеся сообщение о том, что на доске разменены ферзи. Теперь победа Алехина не за горами. Надя чувствовала это и по настроению публики. В клуб прибыли важные лица, перед которыми расшаркивались администраторы. «Представители нашего президента, – сообщили Алехиной. – Приехали поздравлять нового чемпиона с победой!»

Сердце Нади радостно забилось. Господи, неужели вправду конец мучениям, желанная шестая победа, выигрыш матча? Скорее бы уж!..

Но время шло, а Капабланка не сдавался. Он, видимо, решил упорно бороться до конца, использовать малейший шанс. Вдруг Надя испугалась – крайняя пешка Саши, за которой она так следила весь вечер, исчезла. Неужели что-нибудь просмотрел?! Однако Паулино успокоил ее, сообщив, что за отданную пешку сеньор Алехин получил две на другом фланге. Правда, пешки разбиты, но, к счастью, король противника далеко, и Алехин должен вот-вот победить.

Напряжение в клубе достигло предела. Комнаты переполнились зрителями, репортерами, фотографами. Привезли даже киноустановку, чтобы снять на пленку момент передачи высшей шахматной власти. С минуты на минуту ждали конца исторической битвы. Все боялись пропустить этот важный момент. Знатные гости ушли наверх, наиболее рьяные зрители залезли на верх лестницы и стояли там, ожидая капитуляции кубинца. «Ждут низвержения старого чемпиона, горят желанием поздравить нового, – подумала Надя. – Даже не скрывают своего восторга. Таковы люди: их пленяет только успех. Как жестоко это по отношению к Капабланке! Но ничего не поделаешь, такова жизнь». Ей стало жаль кубинца: в последние дни добрая женщина не раз замечала в его глазах печаль.

Вдруг по рядам зрителей пробежал ропот. «Не просмотрел ли Саша чего?» – по привычке подумала она в первую минуту. Но ее успокоили: Капабланка заявил судье, что хочет отложить партию. «Смена власти» была перенесена на завтра.

Вскоре появились партнеры. По лицу Александра Надя поняла, что победа у него не вызывает сомнений.

Как, вы думаете, закончится партия? – обратился какой-то корреспондент к Капабланке.

– Полагаю, что Алехин должен выиграть, – ответил он.

Все внимание теперь было сосредоточено на Алехине. Аргентинцы, когда-то мало верившие в его победу, ныне старались с лихвой исправить свою ошибку пылким выражением чувств. Его поздравляли, корреспонденты засыпали его вопросами, на которые он не отвечал, – партия еще не кончена. Фотографы мучали его бесконечными снимками, десятки рук зрителей тянули к нему книги, блокноты, клочки бумаги: каждый хотел иметь автограф будущего шахматного короля.

А в это время Капабланка – поверженный кумир – был покинут даже своими самыми пылкими почитателями. Чемпион мира всего на одни сутки – кого он мог теперь интересовать!

«Шахматная машина!», «Непобедимый чемпион всех времен», – вот тебе и «непобедимый»! «Разгромлен, уничтожен, разбит вдребезги!..», «Так ему и надо!..», «Ура Алехину!».

Когда Капабланка уходил из клуба вместе с Кончитой, толпа безмолвно расступилась перед ними. С таким холодным любопытством пропускают на эшафот обреченного на казнь, жить которому осталось считанные минуты.

В отеле Алехин расставил на своих любимых шахматах отложенную позицию. Фигур-то всего шесть: по королю, ладье и две белые пешки. Проверив элементарные варианты, он вскоре махнул рукой: «Чего тут смотреть! Две лишние пешки. Играть дальше смешно».

– Вот и все! – вслух произнес счастливый победитель. И надолго задумался, вспоминая свой большой и трудный путь.

Позади – четверть века турнирной жизни. Миновали огорчения неудач, терзания творческих мук. Вспомнился московский дом в Плотниковом переулке и старый дуб в садике. Именно здесь, под этим дубом, он придумал множество интересных новинок. Потом война, голодная Москва, первый чемпионат Советской России. Вспомнил свои неустанные попытки добиться матча с чемпионом мира. Вот и конец мучениям – теперь он на самой вершине: то, к чему стремился всю жизнь, достигнуто!

Взгляд Алехина задержался на старинных шахматах, когда-то подаренных ему бабушкой. На миг показалось, будто белые пешки радостно улыбнулись своими круглыми полированными мордочками, а черная ладья, только что воевавшая на стороне Капабланки, смущенно покачала резной головой: «Что я могла поделать? Так уж получилось!»

Аккуратно сложив вдвое ящичек, внутри которого так и остались стоять фигуры в позиции отложенной партии, Алехин прошел в комнату жены.

– Я поздравляю вас, Наденька, – улыбаясь, обратился он к супруге. – Мы победили!

На следующий день Алехины с трудом пробрались в клуб: толпа, казалось, и не уходила со вчерашнего вечера. Да и в самом помещении клуба было все то же, что и вчера: те же лица, та же демонстрационная доска, на ней та же позиция. Праздник просто был перенесен на один день позже.

Алехин ушел наверх, с ним секундант, судья матча, важные персоны. Пора было начинать доигрывание, но Капабланка не появлялся.

«Еще несколько минут, – подумала Надя, – и громкий титул чемпиона перейдет к Александру. Его будут именовать сильнейшим шахматистом мира, он будет шахматным королем».

…Утром она спросила мужа, как объявляют нового чемпиона мира, как происходит вся церемония? Он улыбнулся:

– Не знаю, я еще ни разу не был чемпионом мира. Испытаю, тогда скажу.

Потом он все-таки рассказал, что, по существующей традиции, старый чемпион, как бы передавая невидимую шахматную корону своему преемнику, обычно провозглашает:

– Ура в честь нового чемпиона мира!

Так сделал Стейииц, когда проиграл матч Ласкеру, так же поступил и Ласкер, когда передавал «власть» молодому Капабланке.

– А Капабланка тоже сегодня так сделает? – не удержалась и спросила Надя.

– Не знаю, – ответил Александр. – Это его дело.

…Прошло уже около часа с момента, назначенного для начала доигрывания, а Капабланки все не было. Организаторы удивленно пожимали плечами, взволнованно сбегали вниз, снова устремлялись наверх, чтобы успокоить не столь Алехина, сколь важных чиновников, теряющих драгоценное государственное время.

Надя подумала, что Саша очень волнуется, и решила нарушить правила – теперь уж все равно. Поднявшись на второй этаж, она зашла за стеклянную перегородку и приблизилась к Александру. В этот момент в зал вбежал посыльный, в руке его было письмо Капабланки, адресованное Алехину.

«Я сдаю партию и желаю вам счастья в звании чемпиона мира. Мои поздравления вашей супруге».

У сломленного Капабланки не хватило мужества на традиционное «ура».

В ту же секунду Алехин потерялся в толпе людей, спешивших поздравить его с победой. Надя долго не могла добраться до Саши – он исчез в неистовом вихре восторга. Его обнимали, целовали, хлопали по плечам. Все, кто только мог, прибежали снизу – теперь уже правила не действовали. Десятки фотографов осаждали Алехина, чтобы разослать во все концы мира портрет нового шахматного короля. Репортеры спешили взять у него интервью, операторы снимали бурную шахматную коронацию.

Только через полчаса Алехин с женой могли спуститься вниз. У самой двери Надя вдруг заметила, что у Саши расшнуровались ботинки. «Господи, ничего нельзя доверить, – подумала Надя. – Один раз сам покупал шнурки и то взял раза в два длиннее». Она хотела сказать об этом Александру, но он уже открывал наружную дверь.

Четвертый чемпион мира по шахматам Александр Алехин.

В ту же секунду десятки людей бросились к Алехину с возгласами восторга и оттеснили его от Нади. Вдруг она увидела, что Саша начал подыматься над головами толпы и в следующий миг взлетел на воздух. Шумная, бурлящая толпа восхищенно приветствовала нового чемпиона мира. За пятнадцать тысяч километров от родной России на другом конце земли аргентинцы славили русский шахматный гений.

Толпа с каждой минутой увеличивалась и медленно плыла по широким улицам аргентинской столицы.

Сквозь слезы радости, застилавшие глаза, Надя видела нелепую, согнутую пополам фигуру Александра. Каждый раз, когда он взлетал вверх, его русые волосы поднимались над головой, как у клоуна в цирке: при этом развязавшиеся черные шнурки забавно вскидывались вверх, словно маленькие юркие змейки.

– Саша, шнурки, Саша! – крикнула Надя, но ее слова потонули в многоголосом крике ликования.

Часть вторая

Падение

1

Надя устала перелистывать бесконечные страницы газет. Господи, каких только чудес на свете не бывает. Ревнивый муж бросил любовника в машину для выделки колбасного фарша, в Италии похоронили женщину, уснувшую в летаргическом сие. Когда разрыли могилу, рядом с ней лежал грудной ребенок, родившийся в гробу. Чудеса! А может быть, репортеры просто придумывают?

В другом журнале ее внимание привлекла серия цветных фотографий: «Нью-Йорк встречает Линдберга. Отважный летчик первым в истории перелетел океан». Тысячи восторженных людей, знамена, цветы. Сотни фотографов, кинорепортеров, объятия президента. «Как-то нас встретят? – подумала Надя. – Саша, конечно, не Линдберг, но все же чемпион мира; много ли во Франции чемпионов мира?»

Она уронила журнал на колени и стала смотреть в окно. Поезд быстро мчался к Парижу, оставались последние километры. В квадратном проеме окна, как на киноэкране, возникали и тотчас исчезали пейзажи зимней Франции. Занесенные снегом поля сменялись миниатюрными домиками деревень, чтобы в свою очередь уступить место густому частоколу деревьев. Белые стволы берез сливались с искрящимся снегом, пушистые ветви елей свисали до земли, отягощенные огромными снежными хлопьями. После жаркой Южной Америки переход к зимней Европе отразился на здоровье Алехина: он немного простудился, и Надя боялась, как бы вновь не возобновилось воспаление надкостницы.

Вспомнились ей праздничные дни последних двух месяцев. Сколько радости принесли они, как приятно было видеть веселого, торжествующего Сашу. Шахматный король! Наконец-то! Вспомнилась ей поездка из Буэнос-Айреса в Чили, куда они прибыли после недолгого отдыха в покоренной аргентинской столице. Гостеприимные чилийские шахматисты радушно встретили нового чемпиона мира. Они показали почетным гостям уютную столицу Сант-Яго, красивейший курорт Вальпарайзо и многие другие живописные места на побережье Тихого океана.

«Бедный Саша, устал, – подумала Надя. – Болезнь, матч, само торжество победы, длинные путешествия. Приятные переживания, но утомительные. Он обязательно должен теперь отдохнуть, никаких турниров, никаких шахмат! Только отдых. Но разве его заставишь! Опять анализирует», – с досадой повела Надя плечами, посмотрев в сторону мужа. Алехин сидел боком на диване, поджав под себя одну ногу, и ничего не замечал, уткнувшись в карманные шахматы. Время от времени он передвигал пальцами правой руки какую-либо фигурку на новое место, но сводя при этом глаз со складной кожаной доски, зажатой в левой руке.

– Опять шахматы, Саша! – прервала молчание Надя. – Не надоело?

– Надоело?! – подняв голову, удивленно посмотрел в лицо жены Алехин.

– Отдохни немного, скоро Париж.

– Как я плохо играл тридцать вторую партию, – покачал головой Алехин.

– Но ведь ты выиграл ее.

– Да, но с каким трудом. А мог легко добиться победы.

– Посмотри, как встречали Линдберга, – протянула Надя журнал мужу. – Тысячи людей, оркестры.

– Еще бы! Впервые через океан. Герой, – сказал Алехин, не отрывая взгляда от шахмат.

– А как тебя встретят в Париже?

– Я же океан не перелетал. – Алехин поднял взор на жену. – Я его только переплывал дважды, и притом дьявольски долго.

В дверях на секунду появился проводник.

– Париж, – объявил он протяжно, и это заставило Алехина положить наконец шахматы в карман.

Поезд уже сбавлял ход и вскоре ворвался в предместья столицы. Показались завешанные товарами витрины магазинов, замелькали рекламы на заборах и крышах домов. По мокрому асфальту мостовых мчались полированные лимузины и огромные многоместные автобусы; иногда из-за крыш домов появлялась на миг верхушка Эйфелевой башни. А вот и перрон вокзала: сотни встречающих машут шляпами, платками, букетами цветов; слышатся крики радости людей, наконец-то увидевших друг друга после разлуки.

– Сколько народа тебя встречает! – воскликнула Надя, выглянув в окно. Она поправила Алехину галстук, отряхнула рукой полы его пальто. Потом взглянула в зеркало на себя, с третьей попытки удачно надела шляпу и несколько раз примерила, как лучше завязать вокруг шеи желтый шерстяной шарф.

Когда они выходили из вагона, Алехин через голову жены увидел в толпе Шамшина, Мюффанга, Бернштейна и низкорослого репортера «Возрождения» Заливного. Рядом фотографы, оператор с огромной кинокамерой, много незнакомых Алехину людей с цветами. «Что ж, встреча как встреча, – мелькнула мысль у Алехина. – Конечно, не как Линдберга, но все же. А почему не пришел Волянский? – Но тут же вспомнил: – Видимо, все-таки уехал в Нью-Йорк».

Алехин посмотрел вдоль огромного перрона. Отыскивая нужный вагон, от окна к окну бегали возбужденные женщины, готовые броситься в объятия прибывших из деловой поездки мужей; молодые французы осторожно лавировали в толпе, уберегая букеты цветов, приготовленные для любимых подруг; отцы с поцелуями снимали с подножек радостно кричавших детей. Всюду царили неподдельный восторг и возбужденные встречи: объятия, крики, поцелуи.

Едва Алехин и Надя сошли со ступенек, друзья вручили им по большому букету цветов, Шамшин, Мюффапг и Бернштейн заключили чемпиона в объятия, поцеловали руку супруге. Но больше никто из стоявших у вагона людей не поздравлял Алехина, не тянулся к нему. Чем-то встревоженные и возбужденные, люди медленно двигались куда-то в сторону, их взгляды были устремлены вдаль, мимо Алехина. «Что происходит? Куда они идут? – недоумевал Алехин. – Они же пришли меня встречать».

Вдруг над ухом прибывшего чемпиона раздался многоголосый крик, мимо него, отталкивая Надю и самого Алехина, промчались возбужденные люди. Вспышки магния помешали Алехину разглядеть, что происходит, и только через минуту он увидел, кого бежали встречать любопытные, кого спешили запечатлеть на пленку фотографы и кинооператоры.

Из двери соседнего вагона вышла высокая блондинка. Элегантно одетая, она осторожно ставила на ступеньки стройные ножки в туфлях на высоком каблуке. Издали Алехин не смог как следует разглядеть ее фигуры, закрытой головами людей, затруднился бы точно сказать, сколько ей лет, но даже за те короткие мгновения, пока прибывшая спускалась с лестницы, лицо ее врезалось в память Алехина. Пышные белокурые волосы под маленькой, шляпкой, уверенный взгляд всеобщей любимицы, привыкшей к поклонению, гордая поза независимости и властолюбия. Женщина исчезла в толпе, медленно двигавшейся по направлению к вокзалу. Алехин молча провожал ее взглядом.

– Хороша! – услышал Алехин голос рядом с собой. Он обернулся. Это был Заливной, на лице репортера застыла улыбка нескрываемого восторга.

– Кто это? – спросил его Алехин.

– Грейс Висхар, жена убитого в Марокко губернатора. Месть туземцев. Злоба дня: «Возрождение» отводит ей целых две страницы.

Алехин понял теперь, почему лицо приехавшей выражало скорбь, почему на рукаве се пальто была черная лента.

Когда ушла толпа, встречавшая Висхар, группа шахматистов на пустом перроне стала выглядеть жалкой и потерянной. Встреча была скромной, не было ни криков радости, ни вспышек магния, никто не сделал ни единого фотоснимка на память об историческом приезде мирового чемпиона. Алехин и Надя но могли скрыть своего разочарования. Поняв это, четверо встречавших попытались восполнить свою малочисленность повышенными проявлениями восторга.

– Я поздравляю тебя, Саша, от имени всех русских, живущих во Франции! – патетически воскликнул высокий Бернштейн. Шамшин все пытался объяснить, что не всех удалось предупредить, что собиралось прийти очень, очень много народа. Заливной что-то быстро записывал в блокнот. Позже в газете Алехин прочел следующее объяснение ловкого репортера: «Такая встреча дала возможность чемпиону мира отдохнуть».

В багажном отделении возникло замешательство. Надя нашла свои чемоданы, носильщики уже начали выносить их, когда контроль потребовал квитанции.

– Они у тебя, – сказала Алехина мужу, который в этот момент о чем-то разговаривал с Мюффангом. Алехин уверенно полез в левый карман пиджака, но не нашел квитанций. Не отыскалось документов и в других карманах чемпиона.

– Наденька, я их отдал тебе, – попытался было переложить вину на жену Алехин, однако встретил решительное возражение:

– Что ты, что ты, дорогой. Я прекрасно помню, что вернула их тебе в Барселоне.

Дополнительные поиски ничего не дали – квитанций не было. Выручил Бернштейн. Сходив куда-то, он привел с собой старшего, тот распорядился выдать багаж без квитанций, предварительно поздравив чемпиона мира с победой и приездом. Услыхав имя Алехина, носильщики и служащие вокзала быстро отдали его чемоданы и гурьбой проводили чемпиона до автомобиля. Алехин так и не понял: было ли это искреннее выражение чувств или просто ожидание щедрых чаевых? «Это была единственная демонстрация при въезде знаменитого шахматиста в Париж», – читал впоследствии Алехин в газете.

Надя внимательно осматривала свой туалет, стараясь не упустить ни одной, самой незначительной мелочи. Еще бы – сегодня такой день! Трюмо отражало ее далеко уже не стройную, отяжелевшую фигуру. Правда, черное платье делало ее тоньше, изящнее – в дорогом модном магазине «Вог» сумели так сшить вечерний туалет, что создавалась иллюзия давно исчезнувшей тонкой талии. Открытые черные туфли-лодочки на высоком каблуке невольно заставляли мадам Алехину нагибаться вперед и выставлять грудь; этим в некоторой мере скрывалось несовершенство форм.

«Да, я уже далеко не та, – с грустью вздохнула опечаленная женщина. – Недаром эта выскочка Ника смеется над моей фигурой. Везде теперь бывает: еще бы – королева русской красоты Ника Северская. И сегодня наверняка придет, не удержится. Будет весь вечер не отходить от Саши. Подумаешь, «мисс Россия», а какая Россия-то? Среди эмигрантов, в русской колонии. Здесь и выбрать-то не из кого, раз, два и обчелся! «В слепом царстве и одноглазому честь», – вспомнила Надя вдруг русскую поговорку. – В двадцать один год все красивы, все изящны. Я в ее годы такой была, ей даже и не снится!»

Размышления не мешали Алехиной готовить себя к банкету. Она еще раз поправила черные как смоль волосы, утром уложенные парикмахером. «Моим волосам может позавидовать любая молодая, – довольная, отметила Надя. – Густые, пышные, ни одного седого волоска! И легко ложатся в любую прическу. Не то, что у Ники, – торчат, как солома! Парикмахеры отказываются ее завивать, не могут согнуть локоны». Надя надела длинную нитку жемчуга – не понравилось. Тут же поймала себя на мысли о том, что в последнее время украшения все чаще не идут к лицу. В этот момент в спальне появился Саша, уже несколько раз приходивший поторопить супругу.

– Наденька, так же нельзя, мы опаздываем, – уже в двери сказал Алехин.

– Еще две минуточки, дорогой, – в который раз попросила отсрочку Алехина. – Только надену серьги – и буду совсем готова.

Однако двумя минутками дело не ограничилось. Нужно было еще попудрить лицо, полные красивые руки, открытые плечи, шею. Затем подрумянить щеки, да так, чтобы было как раз и совсем незаметно. После этого понадобилось вывести помадой точную линию губ. «Подумаешь, опоздаем немного, – про себя решила Надя. – Ведь банкет-то в нашу честь, без нас все равно не начнут. Нужно теперь важнее держаться, теперь Саша – шахматный король. А я королева. Пусть подождет эта Ника, пусть знает свое место. Тоже мне «королева красоты»!

Только еще один приход Александра вынудил Надю оторваться от зеркала. Надев пальто с огромным меховым воротником и высокую в форме тюрбана шляпу, Надя перед выходом осмотрела костюм мужа. Саша был великолепен: черный смокинг, высокий крахмальный воротничок, белый бантик. Весь он был сегодня собранный, подтянутый, глаза горели огнем. «Важный банкет, – решила Надя. – На весь Париж, на всю Францию!»

У входа в Русский клуб Алехиных встретили аплодисментами. Наде преподнесли букет багряно-красных роз. Изрядно заждавшиеся гости заполнили высокие просторные залы. Расставленные покоем столы для банкета слепили белизной скатертей. По занесенной сюда французской традиции среди фужеров и тарелок длинной цепочкой были уложены цветы: красные, желтые лепестки н зеленые листья контрастно выделялись на фоне мертвенной бледности хрусталя и серебряных ваз.

Надя и раньше бывала в Русском клубе. Здесь обычно проводила свои собрания наиболее реакционная часть русской эмиграции. В другие вечера сюда приезжали княгини и жены поэтов, обедневшие дворянки и преуспевающие купчихи. Здесь они не только встречались, чтобы поболтать о своих женских делах, у всех было еще одно желание – утолить страсть к азартным играм в тихой, спокойной на вид, русской игре – лото. Именно в этом доме на рю дель Ассомпсион, в самом центре Франции, привилась и нашла всеобщее признание немудреная игра русской деревни и городских окраин.

По законам Франции женщины не имеют права участвовать в азартных играх, поэтому деятельностью Русского клуба заинтересовалась парижская полиция.

– Пардон, какой же это азарт! – удивленно воскликнули хозяева клуба. – Это же национальная русская игра, в ней нет ни капли азарта.

И полиция разрешила открытую игру в лото, прелесть которой вскоре познали и француженки. Русский клуб порой не мог вместить всех желающих испытать счастье в таинственном сочетании выпадающих цифр. Сюда приезжали и русские дамы, и знатные парижанки, и иностранки-туристки, желающие ознакомиться с достопримечательностями французской столицы.

На этот раз лото в клубе не было. Вокруг стола и в соседних комнатах бродили пары в изысканных вечерних туалетах. Среди них несколько французов; эти с интересом разглядывали на стенах фотографии Московского Кремля, царь-пушки, Петергофа, памятника Петру. Среди картин и гравюр русских художников-классиков были также работы эмигрантов-экспрессионистов, в изгнании воспринявших манеру современной французской школы живописи.

Гуляя с Надей по комнатам клуба, Алехин едва успевал принимать поздравления. Одни сердечно приветствовали чемпиона мира, у других отсутствие искреннего чувства скрывалось за хорошо разыгранной непосредственностью. Встречая таких гостей, Алехин в ответ тоже был преувеличенно любезен, однако побыстрее старался уйти к тем, в преданности и дружбе которых он был более уверен.

Поздравить Алехина пришел хозяин эмигрантской газеты «Иллюстрированная Россия» Миронов – маленький хромой человек, страдавший страшной болезнью – отмиранием конечностей. Газеты «Возрождение» и «Последние новости» предпочли прислать лишь второстепенных лиц. Среди присутствующих сразу бросалась в глаза солидная фигура холеного барина – Половцева, учившегося с Алехиным в училище правоведения, зато небольшого роста, коренастый писатель Куприн как-то терялся в толпе. Однако по тому, как почтительно с ним раскланивались самые именитые гости, можно было судить о его известности среди русских людей Парижа.

Почти у входа в клуб Алехины встретили Нику Северскую, весело смеявшуюся шуткам собеседника – бывшего сенатора Любимова. Этот среднего роста человек со стриженой большой головой славился как остроумный рассказчик и изобретательный выдумщик всевозможных смешных историй. «Королева красоты» внимательно осмотрела наряд Нади, и Алехиной показалось, что на ее губах проскользнула насмешливая улыбка. Сама Ника – круглолицая блондинка с типично русским лицом и огромными голубыми глазами – была одета в глубоко вырезанное спереди светло-голубое платье. Надя могла бы отметить при желании, что на такой официальный прием следовало являться в черном туалете, но сегодня она была настроена добродушно – ведь сегодня ее праздник.

Председатель шахматного кружка Шамшин на правах хозяина пригласил гостей к столу. Банкет начался с шампанского и шумного прославления нового чемпиона мира. Каждый из присутствовавших подходил к Алехину и Наде, говорил несколько слов поздравлений и пожеланий благополучия. Ужин был сервирован на славу. Надя вспомнила объявление, несколько дней подряд печатавшееся в газетах: «Приезжающие к ужину платят двадцать пять франков; прибывающие только к танцам – десять франков. «За двадцать пять франков можно хорошо угостить», – подумала Надя.

Когда гости достаточно отведали прелестей французской и русской кухонь, начались тосты. Первым выступил Шамшин.

– Милостивые государыни и государи! Нашего дорогого чемпиона пожелало приветствовать много гостей, – сообщил председатель. – Прежде всего, я хотел бы от нашего шахматного кружка имени Потемкина передать чемпиону мира наш скромный подарок – первое издание учебника по шахматам Франсуа Филидора.

Алехин с благодарностью принял подарок, и тут же принялся было перелистывать пожелтевшие странички. Надя незаметно отобрала у мужа книгу.

Приветствовал Алехина гроссмейстер Осип Бернштейн, затем мастер Зноско-Боровский прочитал послания заграничных шахматных клубов. Он же передал Алехину адрес от русских шахматистов в Болгарин. Аплодисментами встретили присутствующие поднявшегося за столом Куприна.

– Любезные дамы, господа, – тихо начал свою речь писатель. – Я с затаенным вниманием следил за титанической борьбой нашего друга Александра в далекой Аргентине и от волнения даже писал статьи о матче. Пять месяцев назад на другой конец земли отправился одинокий смельчак. Он был полон великих замыслов – победить гиганта в шахматах, гиганта тем более грозного и опасного, что он был дома, в среде родных по крови людей… Алехин победил, победил благодаря своей скромности и смелости. Слава нашему соотечественнику, слава русскому гению!

Когда смолкли аплодисменты после речи писателя, со стула поднялся сам виновник торжества. С бокалом шипучего вина в руке, стройный, элегантно одетый, Алехин был торжественно важен, ему нелегко давалось спокойствие в такой примечательный день. Речь его лилась уверенно, говорил он красиво. Еще бы, на то и юрист! Слегка наклонив набок голову, Алехин смотрел на середину стола и лишь при обращении к Шамшину повернулся в его сторону.

– Господин президент! Милостивейшие государыни и государи! – начал Алехин. – Я с большим волнением выслушал лестные слова, которыми выступавшие здесь мои соотечественники и коллеги по шахматам отметили мой успех в борьбе за шахматную корону. Я выражаю им за это самые теплые чувства сердечной признательности. Много лет я готовился к матчу с Капабланкой, хотел победить его еще в Петербурге в 1914 году, когда был правоведом. Я чувствовал, что своей победой совершу что-то подобное перелету Линдберга. Пожалуйста, не подумайте, что у меня мания величия, нет, это просто «сравнение явлений» совсем разного масштаба. Перелету через океан не верил человеческий ум, моя победа над Капабланкой среди более ограниченного круга людей, в мире шахмат, казалась таким же чудом. Ведь Капабланка считался абсолютным совершенством игры. Бы знаете, как взволновал Америку этот матч.

И вот я почувствовал, что русским людям будет приятно, если то, что, правильно или неправильно, почиталось чудом, будет совершено их соотечественником.

– Мы с вами лишены родины, – продолжал Алехин, прерванный на минуту аплодисментами, – и вынуждены жить вдали от дома, где родились и выросли. Как тяжело было покидать взрастившие нас, родные сердцу места. Вы помните у Бунина:

У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.

Как горько было сердцу молодому,

Когда я уходил с отцовского двора,

Сказать прости родному дому!

Но мы не забыли родину, в памяти каждого из нас бережно хранятся милые детали родного уголка, где протекали счастливые дни нашей юности. Пусть грозные силы закрыли туда путь многим из нас. Память о доме согревает нас, помогает побеждать трудности жизни. Мы научились переносить неудачи и лишения. Только сознание того, что моя борьба находила горячий отзвук в сердцах русских людей, согревало меня в знойном, но полном ледяного ко мне безразличия Буэнос– Айресе. Поддержка русских людей помогла мне в борьбе, и я сердечно благодарю вас всех за эту не раз выручавшую меня поддержку. Еще раз спасибо, друзья!

Последние слова Алехина потонули в плеске аплодисментов, криках: «Браво! Да здравствует шахматный король!» К этому времени банкет уже вошел в свой «миттельшпиль» – все заметно повеселели, шумно пикировались, обменивались шутками. За столом уже не было прежнего порядка: многие вскакивали с мест, подходили с бокалами к другому концу стола, провозглашали частные тосты, иногда совсем не относящиеся к чемпиону мира. Но и при этом беспорядочном блуждании центром все же оставался Алехин.

Тосты продолжались. После Алехина выступил Половцев. Представительный, лощеный барин, он говорил о дружбе и товариществе всех правоведов, их роли в прошлом и будущем России. Товарищ последнего министра иностранных дел царской России, Половцев до сих пор не терял надежды на восстановление своего прежнего общественного положения.

Во время речи Половцева, да и ранее, Алехин иногда бросал взоры на правое крыло главного стола. Здесь, рядам с худощавым, высоким президентом шахматной федерации Франции Гаварри, сидел Бертелье – помощник министра, персона, очевидно, значительная, если судить по тому, как подобострастно говорил с ним Гаварри. А ему ли, бывшему послу, не знать, с кем и как нужно разговаривать!

Рядом с французами сидел грузный мужчина, апоплексически красневший при каждом взрыве хохота. Это был Чебышев, один из видных сотрудников газеты «Возрождение», бывший прокурор Московской судебной палаты, когда-то ближайший сотрудник генерала Врангеля. В прошлые времена Алехин не раз слыхал его грозные речи, произносимые звучным густым басом на страх обвиняемым в Московском суде. Талантливый оратор, Чебышев был неукротимым самодуром, не терпевшим никаких возражений. Во время жаркой дискуссии он мог дойти до бурных взрывов, лишь бы унизить своего оппонента. Однажды, поспорив у себя на обеде с неким деятелем юстиции, «гостеприимный» хозяин мигом заставил спорщика согласиться с правильностью своих доводов, запустив в него жареной индейкой.

Алехин видел, как Чебышев что-то сказал недовольному французу, затем тот о чем-то пошептался с Гаварри. Неожиданно шум зала был перекрыт громким басом бывшего прокурора.

– Дамы и господа! – загрохотал Чебышев, и голос его отравился эхом от высоких потолков Русского клуба. – Редактор «Возрождения», к своему великому сожалению, не смог прийти на данное торжество и поручил мне сердечно поздравить нашего русского друга, горячо нами любимого Александра Александровича. В знойной Аргентине он в титанической борьбе далеко от родины сумел выйти с честью победителем в единоборстве с американским чемпионом, слывшим до сих пор непобедимым. За его волнующей борьбой, затаив дыхание, следили все русские люди на земле, куда бы их ни забросили превратности злой судьбы. Для нас, русских, проживающих в Париже, каждая весточка об успехе нашего соотечественника была радостным событием, наполнявшим наши сердца гордостью и верой в себя. Более двух месяцев мы были вместе с Алехиным в далеком Буэнос-Айресе, рвались помочь ему всеми нашими силами, всем сердцем.

Алехин с легкой иронической улыбкой на губах слушал напыщенную речь опытного оратора. Газета «Возрождение», от лица которой так страстно говорил Чебышев, лишь изредка помещала несколько коротких строк, посвященных матчу Алехина с Капабланкой. Просмотрев накопившиеся во время его отсутствия газеты, Алехин нашел лишь крохотные заметки о тех днях, когда определялась его победа. Это русские эмигранты, а что говорить о французских газетах; те вообще поместили о матче за два месяца несколько строк. «Вот тебе и «следили затаив дыхание», – подумал Алехин, – вот тебе и «рвались помочь всем сердцем». И тут же вспомнил, что в его парижский адрес регулярно приходили письма из Москвы от Григорьева с вырезками из газеты «Известия», где были помещены все партии матча с комментариями Капабланки.

– Мои милые друзья, – гремел тем временем Чебышев. – Наряду с Рахманиновым, Шаляпиным, Павловой наш великий соотечественник в шахматном искусстве прославил на весь мир талант русского человека. Разрешите мне от имени многострадального народа русского обнять и горячо расцеловать моего знаменитого соседа, коллегу по юриспруденции, великого шахматного короля, нашего несравненного шахматного гения!

Высокий грузный оратор приблизился к Алехину и под аплодисменты подвыпивших гостей облапил его за плечи. Немного растерявшийся Алехин ощутил на щеке крепкое прикосновение мясистых мокрых губ растроганного бывшего прокурора.

Но Чебышев еще не кончил говорить.

– Дорогие друзья! – снова воскликнул он, оторвавшись от Алехина. – Мы – русский народ, великий народ-страдалец! Но недолго нам еще страдать. Выпьем за гибель царящей сейчас в России дикой фантасмагории! Пусть развеется легенда о непобедимости большевиков, так же как рассеялся миф о непобедимости Капабланки!

Опять аплодисменты, опять крики, однако речи заметно всем надоели, тем более, что в зал пришли уже многие из тех, кто купил билеты только на танцы. Принесли гитару, и артистка Чарова глубоким грудным голосом спела несколько русских и цыганских романсов. Зазвучала музыка, и большинство гостей покинуло стол. Под шуточное одобрение всех гостей право открыть танцы было предоставлено королям: королю шахмат и королеве красоты. Недовольной этим Алехиной пришлось пойти следом в паре с Шамшиным. До трех часов длилось шумное веселье.

Алехин был счастлив. Он находился на вершине шахматного Олимпа, достиг всего, к чему стремился. Осуществилась мечта всей жизни, судьба вознаградила его за все труды, за все мученья. Как было не радоваться! Он весь вечер шутил, смеялся, много танцевал. И все же даже в эти минуты безоблачного счастья временами возбужденным чемпионом вдруг овладевало какое-то беспокойство. Тревожный голос где-то внутри нашептывал ему тогда, что вершина счастья, на которую он наконец взобрался, не так уж надежна, что он начал скользить куда-то вниз, в глубокую страшную бездну.

2

Внезапная острая боль заставила Алехина остановиться посреди улицы; какая-то безжалостная сильная рука несколько секунд сжимала сердце. Алехин испугался и стоял, прислонившись к стене, прислушиваясь к непонятному страшному процессу, происходящему внутри. Вскоре боль уменьшилась, и он смог двинуться дальше. Теперь уже он шел медленно. «Нельзя так бежать, – приказал Алехин сам себе. – Это что-то новое, раньше такой боли не было. Устал, очевидно: матч, волнения. Надя права – нужно отдыхать, – решил Алехин. – Вот разделаюсь со всеми делами и махну куда-нибудь к морю или в горы».

Он вновь вспомнил о цели своего похода и предстоящем неприятном объяснении. «Какой мерзавец! – ругал Алехин кого-то. – Я ему сейчас покажу! Только спокойнее, не нервничать, – вспомнил он о сердце. – Не нужно волноваться. Нужно так уметь волновать других, чтобы самому при этом оставаться спокойным». Он прошел два квартала и в середине третьего остановился. У парадного входа небольшого дома висела вывеска: «Возрождение» – редакция». Такое же объявление было у входа в квартиру на втором этаже. Алехин решительно распахнул дверь и из маленького коридора попал в комнату с низким потолком и небольшим окном. За простыми письменными столами сидели какой-то неизвестный Алехину репортер и Заливной. В густом табачном дыму Алехин с трудом рассмотрел лицо газетчика, к которому так спешил.

– Я к вам, – строгим голосом произнес Алехин, не считая нужным в этих обстоятельствах даже поздороваться с репортером.

– Чем имею честь? – с ехидцей спросил Заливной. Напряженная улыбка, появившаяся на его губах, говорила о том, что он не ждал ничего хорошего от предстоящего разговора.

– Вы писа… – начал было Алехин, но его перебил телефонный звонок. Заливной поднял трубку, сердито произнес: «Алло!» – но в следующую секунду голос его резко изменился, став сразу елейным и подобострастным.

– Слушаю, господин редактор!.. Хорошо, записываю… Так… «Разграбление Третьяковской галереи»… Так, хорошо! Сделаю шапкой, да, да, сделаю… «Москва закупила в Америке сто тысяч электрических стульев». Есть, записал. Дальше… «Миллионы безработных в городах, десятки миллионов в деревнях». Записал… Может быть, добавить, господин редактор: «Люди мрут с голоду, трупы на улицах Москвы…» Не стоит? Вы считаете, что чересчур? Хорошо, господин редактор. Записываю: «Положение хуже, чем при царизме». Есть. Да, записал, господин редактор. Сделаю, обязательно сделаю… Что? Приготовил… Я вам сейчас прочту.

Заливной нашел среди папок какую-то бумажку и прочел ее по телефону.

– Я нашел, господин редактор… – опять заговорил Заливной в трубку. – Думаю дать на третьей странице… Вот оно… «Объявление. Лекция Г. К. Урбина, 79 Рю Дельферт Рюере, «Зачем нам погибать?». Хорошо. Спасибо… До свидания, господин редактор!

– Так что вы хотели сказать? – с той же напряженной улыбкой обратился Заливной к Алехину. Тот повторил вопрос:

– Вы писали заметку о банкете?

– Я, – с вызовом ответил Заливной. – А что?

– То, что вы наврали с три короба, вот что! Как вам не стыдно!

Алехин, несмотря на данное слово, начинал терять терпение и с каждой минутой все больше возмущался.

– Стыд я сдал Семенову, когда нанимался на работу, – спокойно парировал Заливной. – И где же я наврал?

– Вот где, – протянул Алехин газету репортеру. – Разве я так говорил? – ткнул он пальцем в последние строки заметки.

– Примерно так.

– Что – примерно? Кто говорил о дикой фантасмагории в России, о гибели большевиков?

– Я понял, что вы. Так поняли все русские люди.

– Русские люди! – воскликнул Алехин. – Врете вы, как цепной пес!

– Очень приятный комплимент для газетного репортера, – невозмутимо ответил Заливной.

– Вот я сейчас пойду к Семенову, он вам пропишет комплимент! – пригрозил Алехин.

– Семенова нет, есть Чебышев, – все еще стараясь сдерживаться, заметил Заливной и вдруг не сдержался и закричал: – Идите! Жалуйтесь! Знаете, господин Алехини, – процедил он сквозь зубы, – вы-то нам давно уже известны! Русские люди! А где вы были, когда наши русские люди погибали в войсках Врангеля, Колчака?! Где?! В Коминтерне работали, в Угрозыске, помогали большевикам ловить бандитов. А бандиты-то эти были чаще всего именно наши русские люди. Эх вы… чемпион мира!

– Хотите и вашим и нашим, одной, простите, на двух стульях сидеть. Не удастся!

– Это не ваше дело!

– Нет, мое дело. Кстати, я читал советские журналы – вы и туда пишете. Кое-кто все еще до сих пор считает вас там своим. «Алехин уехал ненадолго. Побьет Капабланку и вернется». Попробуйте теперь!

Последние слова Алехин услышал, когда открывал дверь в комнату редактора. Из-за стола навстречу ему поднялся грузный Чебышев. С протянутой рукой он шел к Алехину, не спуская с него пристального взгляда маленьких рачьих глаз.

– Здравствуйте! – Алехин пожал протянутую ему толстую влажную руку бывшего прокурора. – Я к вам с жалобой: ваш репортер умышленно исказил мою речь в Русском клубе.

– Это плохо, плохо, – успокаивал пришедшего Чебышев. – Присядьте, пожалуйста, – указал он Алехину на кресло, сам снова устраиваясь за письменный стол.

– Так что же произошло? – подчеркнуто спокойно спросил он Алехина.

– Вот здесь написано о фантасмагории и прочем, – протянул Алехин газету Чебышеву. – Это же не я, а вы говорили!

– Я? – протянул Чебышев. – А в вашей речи разве ничего подобного не было?

– Нет. Я говорил о русских людях, об эмиграции.

– А насчет грозных сил? Помните?

– Ну, это было, но тут такое наплетено?!

– Дорогой Александр Александрович! – назидательно произнес Чебышев. – Вы знаете принцип порядочной газеты: если в заметке есть хоть пять процентов правды, вся заметка правильна.

– Ну, если таков принцип порядочности, вы меня извините! – развел руками Алехин. Он вынул портсигар и нервными движениями зажег сигарету.

– А что вас, собственно, беспокоит? – спросил Чебышев после небольшой паузы. – В Париже это только прибавило вам авторитета.

– Да, но ведь эта заметка ложь, неправда! – продолжал настаивать Алехин.

– Так нужно, дорогой господин Алехин. Нужно!

– Кому?

– Вам, мне, всем, кто был в Русском клубе! Всем русским людям, лишенным родины. Это политика.

– Я не хочу вмешиваться в вашу мелкую политику!

– Мелкую?! – посмотрел в глаза Алехину Чебышев. – Так знайте: эта политика кормит двести тысяч эмигрантов во Франции! Приют им добывает, кусок хлеба.

– Причем здесь я? –  Вы – чемпион мира, шахматный король. Если хотите знать, вы, Шаляпин, Рахманинов – наше знамя.

– Но я не хочу ссориться с Россией. Это моя родина.

– Это и моя родина, – утвердительно качнул головой Чебышев. – Но там большевики. А кто они для нас? Они отняли и у меня, и у вас все, что мы имели. Вы же дворянин! Против чего вы возражаете?! Крах большевиков действительно неизбежен. – Чебышев протянул собеседнику пачку газет. – Кошмар, который окутал Россию, на самом деле скоро развеется. Об этом говорят и во Франции, и в Англии, и в Америке. Во всем мире!

Алехин замолчал, умолк и Чебышев. После небольшой паузы бывший прокурор продолжал:

– Так что извините, что немного подправили ваши слова, – обратился он к Алехину. – Так было нужно. Да и поздно теперь говорить об этом.

– Как поздно? Почему? – не понял Алехин.

– Я только что хотел вам звонить. Мы помещаем в газете вот такую информацию. Из русских газет. Прочтите!

Чебышев протянул Алехину листок бумаги. Чувство недоброго охватило Алехина, когда он брал бумагу из толстых пальцев редактора. Да и взгляд бывшего прокурора сулил мало приятного.

«…После речи в Русском клубе, – читал Алехин заключительные строки, быстро пробежав описание банкета, – с гражданином Алехиным у нас покончено. Он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать. Тот, кто сейчас с ним хоть в малой степени, – тот против нас. Н. Крыленко».

Хотя он только что затушил окурок сигареты, Алехин вновь вынул портсигар и зажег новую сигарету.

– Да, – тихо проговорил он после паузы. – То-то я получил телеграмму от Грекова – он отказывается от моего сотрудничества в журнале «Шахматы».

– А от брата ничего не получали? – спросил Чебышев.

– А откуда вы знаете, что у меня есть брат?

Алехин взял протянутый листок. В нем было написано: «Я осуждаю всякое антисоветское выступление от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, брат мой или кто-либо другой. С Александром Алехиным у меня покончено навсегда. Алексей Алехин».

Алехин, опустив голову, скрыл от Чебышева лицо.

– Верьте мне, я в этом не виноват, – после долгого молчания нарушил тишину Чебышев. – Это Семенов переменил. Я для него, видите ли, фигура недостаточная, надо, чтобы слова против большевиков говорил король.

«Значит, враг… “С Александром Алехиным у меня все покончено”, – горестно размышлял Алехин. – Быстро… Ты же сам меня учил, Леша: никогда не торопись, выясни все, обдумай… Враг…»

– Что тужить, поздно уже, да и стоит ли? – попытался поддержать Алехина Чебышев. – Может быть, все это к лучшему. Вы теперь принадлежите не только одной России, дорогой Александр Александрович, а всему миру. Шахматный король! Всюду вас будут встречать с почетом, самые великие люди сочтут за честь знакомиться с вами. Кстати, вы не забыли, что Бертелье приглашал вас с женой на весенний праздник элегантности. Это большой почет! Вы обещали прийти. Будут Куприн, Лифарь. Бертелье заказал специальный столик. Сделать это было не так-то просто, вы же знаете, что такое праздник элегантности.

Когда Алехин уходил из редакции, в коридоре он встретил Заливного. Видимо, тот сумел подслушать разговор Алехина с Чебышевым, а может быть, знал обо всем заранее. На маленьком, угреватом лице репортера было написано торжество: Алехин с трудом удержался от того, чтобы расправиться с ним тем простейшим методом, каким разделывался с врагами когда-то в далеком детстве.

Выйдя из редакции, Алехин медленно побрел домой. Все было как прежде на улицах Парижа: те же дома, те же быстрые, суетливые люди, но вместе с тем очень многое стало иным. Неожиданная катастрофа резко изменила жизнь Алехина, лишила его прежнего покоя, уверенности. Совсем еще недавно, до этого посещения редакции, до этих листочков с ужасными словами, все казалось таким устойчивым, надежным: будущее представлялось безмятежным и радостным. А теперь в один миг все полетело кувырком!

Что скрывать, Алехина в эти дни его всемирного торжества тяготило и обижало безразличие к нему французов. Как холодно они встретили его после победы в Буэнос-Айресе, как мало писали газеты о его триумфе. Он уже смирился с этим. Что поделаешь: в этой стране вообще мало ценят шахматы, а тут еще торжество чужеземца. В трудные минуты, когда становилось особенно тоскливо на душе, Алехина согревало сознание того, что где-то, пусть далеко, есть близкая его сердцу страна, в которой он родился и вырос, что эта страна следит за его успехами, взволнованно переживает его достижения и неудачи. Не зря он так бережно хранит паспорт этой страны! За шесть истекших лет русский чемпион ни на минуту не прекращал связи с друзьями на родине, делился с ними своими планами и замыслами. Общение было теплым и сердечным, пусть в письмах, пусть не регулярное, но это общение было важно и дорого Алехину. Оно укрепляло его в трудной борьбе, вселяло новые силы и уверенность. Посылая письмо или статью в русский шахматный журнал, Алехин чувствовал, что пишет в родной дом, к близким по крови и духу людям. Возможность такой связи согревала его, укрепляла в сознании правоты своей борьбы за высоты шахматного искусства.

И вот все кончилось. Неосторожные слова, сказанные на этом никому не нужном банкете, оборвали нить, соединявшую его с родиной, с людьми, мнением и дружбой которых он так дорожил. Он чужой теперь для них, даже враг, никто больше не пришлет ему весточки. «Тот, кто сейчас с ним хоть в малой степени, – тот против нас», – вспомнились ему слова Крыленко. Кончились статьи в Москву, письма Григорьеву и Грекову, кончились добрые, сердечные поздравления, приходившие из России.

И нет больше Варвары, Алексея! «С Александром Алехиным у меня все покончено», – с ужасом повторял Алехин слова брата. Милые Варя и Леша, если бы вы только знали, как сейчас нехорошо вашему Саше! Но как вам все объяснишь?! «Может, написать, – мелькнула на миг мысль. – Рассказать, как произошло это нелепое недоразумение? Попытаться восстановить прежнее положение? Нет, ничего не получится! Не поверят: скажут, просто оправдываешься. А то и совсем не ответят. И чего ты добьешься? Ничего! Принесешь только новые неприятности для себя и для Нади. Выгонят из Франции, куда денешься? Лишат крова, не посмотрят, что чемпион мира. Такой, как Заливной, ни перед чем не остановится. «Хотите и вашим и нашим… на двух стульях сидеть!» Да и остальные его поддержат. Никак не могут простить мне лет, прожитых у большевиков».

Что ж получается: ни туда, ни сюда. Здесь чужой, там враг. Между двух огней, один на всем свете. Страшное состояние – одиночество! Вот шагает человек по многолюдным улицам в самом центре Европы, в огромном цивилизованном городе. Вокруг дома, машины, мимо снуют люди, и все же он среди них одинок. Никому не нужен, чужой для всех. Пройдут мимо, заденут, словно неодушевленный предмет, и даже не приметят. Для них он безразличен, чужой! Чужой и для этого бородатого мужчины и для этой кокетливой дамы, ищущим взглядом смотрящей по сторонам. Случись что – никому не будет нужен этот скиталец. Нет, конечно, ему окажут первую помощь, посочувствуют. Народ цивилизованный! Потом разойдутся по сторонам и через пять шагов забудут и о нем самом и о его бедах. Поистине, самое страшное одиночество – это одиночество в толпе!

«Что же теперь делать, погибать? – спросил сам себя Алехин. – «Зачем нам погибать?» – вспомнил он смешное объявление у Заливного. – Нет, рано расклеился, дела еще не так плохи. Мы еще подержимся, не такие уж мы несчастные! Есть Надя, Волянский, Куприн. Потом шахматы сами по себе уже большая, содержательная жизнь. Жизнь особая. Пусть узкая, пусть отвлеченная, но жизнь увлекательная, приносящая радость, счастье. Буду жить теперь шахматами, ведь можно же, уйдя в любимое искусство, забыть про все жизненные беды. Я же шахматный король, мне подвластны чудесные тайны этой бесконечно глубокой игры. Здесь я сильнее всех, владыка, мое слово в этом молчаливом царстве – закон. Пусть я потерпел катастрофу в мире людей, зато в шахматах я триумфатор. Отныне моя цель – служить шахматному искусству, служить беззаветно. Ему и буду отдавать все свои силы, помыслы, всего себя!»

Эллипс беговой дорожки ипподрома в Лоншане был искусно подсвечен прожекторами: лучи не слепили скачущих лошадей и в то же время позволяли издалека, с трибун, следить за ходом борьбы на всей дистанции. В центре эллипса было темно, и от этого низко подстриженная трава переливалась всеми оттенками зеленого цвета. Чем ближе к центру, тем темнее.

Время от времени по светящейся дорожке скакали поджарые породистые лошади с худенькими жокеями в желтых кожаных седлах. Одетые в разноцветные камзолы, всадники бешено гнали к финишу под азартные крики восторга и негодования тысяч возбужденных парижан.

Впрочем, крики эти раздавались лишь с дешевых трибун; на террасах, где сидели богатые люди, казалось, никто даже не интересовался происходящим на поле состязанием. Здесь считалось неприличным выказывать интерес к выигрышу в тотализаторе, так же, как и сожалеть о больших проигрышах. Под легкими навесами за столиками царило безудержное веселье: праздник элегантности – показ дорогих туалетов и драгоценностей был в разгаре. Все богатое, красивое и броское, что имелось в Париже, было представлено на этой выставке роскоши. Прибыли президент республики и знаменитые кокотки Парижа; путешествующий американский миллиардер и владельцы ресторанов. Индийский магараджа провел за столик высокую стройную манекенщицу из модного магазина. Их встретили любопытными взглядами: в сегодняшних газетах оповещалось: «Магараджа провел с молодой француженкой месяц в Ницце. Оба остались довольны друг другом». На удачливую подругу с завистью глядели другие манекенщицы: этих прислали магазины, их задача среди общего веселья демонстрировать изящество одетых на них платьев последних фасонов.

Царствовали великолепие и роскошь. Мужчины носили строгие черные фраки, лишь розетки и ленточки орденов говорили о их знатности. Дамы удивляли разнообразием вечерних туалетов, изысканность которых подчеркивали баснословно дорогие перстни, диадемы, серьги. Это был парад ценностей! Завтра всезнающие репортеры опишут в газетах, сколько стоили украшения той или иной миллионерши, какое фантастическое богатство носили на себе эти жилистые шеи, костлявые пальцы, сморщенные уши. Соблазнительные украшения! Недаром в толпе опытный глаз мог увидеть сыщиков, специально нанятых охранять драгоценности.

Мало кто обращал здесь внимание на лошадей: если мужчины иногда и посматривали в бинокли на скачущие вдали фигурки, то внимание дам было целиком обращено на изучение нарядов конкуренток.

За столиком, где сидел Алехин, было невесело. Лифарь уже в середине ужина ушел куда-то. В высшем обществе Парижа знаменитый танцор имел много поклонников и поклонниц, хотя злые языки утверждали, будто красота женского тела давно уже его не волновала.

Алехин и Куприн ничего не ели, что-то не хотелось. Выпили лишь по бокалу холодного вина. Обоих тяготили и этот праздник, и общество французов, куда они пришли лишь по просьбе Чебышева. Куприн молчал. Только в кругу близких ему людей писатель становился разговорчивым и веселым, а кто на этом неприятном ему вечере мог быть близким? Чебышев с трудом поддерживал общий разговор за столом, в этом ему помогала жена Бертелье и сам француз. Несколько раз уже Бертелье поднимал тосты за Россию, где у него остались заводы, и за возврат доброго старого строя. Время от времени к столику подходили подвыпившие французы и их жены. Бертелье представлял им Чебышева, Куприна, Алехина.

– О! Очень интересно! – щебетали французы и француженки, когда Бертелье сообщал про Алехина, что это чемпион мира, хотя по лицу подвыпивших гостей нетрудно было заметить, что они ни разу в жизни не слыхали этого имени и оно ничего им не говорило.

В середине вечера к Бертелье подошел хорошо одетый господин. «Букмекер», – сразу догадался Алехин. Господин что-то зашептал Бертелье на ухо, тот тоже шепотом спросил его о чем-то. Потом Бертелье вынул бумажник и отдал несколько ассигнаций букмекеру. Минут через пятнадцать тот вновь подбежал к Бертелье и, радостный, передал ему большую пачку денег.

– Вот это игра! – воскликнул Бертелье, похлопывая себя по карману, куда он спрятал деньги. – Две тысячи. Неплохая комбинация!

– Я тоже могу неплохо играть! – засмеялся Бертелье, так и не дождавшись ответа Алехина. – Тут тоже нужен точный расчет! Я все хотел спросить вас, господин Алехин, у вас есть специальность?

– Господин Алехин – юрист, – поспешил ответить за чемпиона Чебышев.

– А шахматы дают вам хорошие доходы?

– Как когда… – повел плечами Алехин.

– Ну вот, сколько, например, первый приз в турнире?

– Смотря какой турнир. Франков пятьсот, в большом турнире – тысяча.

– Лучше играть на скачках! – продолжал веселиться Бертелье. – Тут в один момент получаешь несколько ваших первых призов.

– Но ведь ты и проигрываешь, дорогой мой, – вмешалась жена Бертелье. – А мосье Алехин всегда первый.

Музыка заиграла новый танец и на несколько секунд прервала разговор за столом.

– Скажите, мосье Алехин, а в шашки вы играете? – спросила жена Бертелье.

– Немного играю.

– У нас в имении камердинер есть, вот ловкач в шашки! Всех обыгрывает. Вот бы вам с ним сразиться!

Алехин развел руками – куда мне!

– Нет, вы не смейтесь! – настаивала француженка. – Он тоже гроссмейстер! Настоящий гроссмейстер.

Опять воцарилось молчание. Куприн молча кивнул головой в сторону выхода. Алехин также кивком подтвердил согласие.

– Вы нас извините, – поднимаясь, произнес Алехин, – но мы с Александром Ивановичем должны вас покинуть. Срочные дела.

– Куда вы, праздник только начинается, впереди так много интересного! – защебетали Бортелье и его жена, но было совершенно ясно, что это всего лишь долг вежливости, что их мало интересуют молчаливые русские.

Замело тебя ветром, Россия,

Запуржило седою пургой,

И печальные ветры степные

Панихиду поют над тобой.

Четверостишье было написано по старому правописанию на обратной стороне обоев. Рядом с ним на стенах висели фотографии Московского Кремля, Большого театра, царь-колокола и царь-пушки. Тут же помещались примитивные рисунки памятника Петру Первому на коне, Зимнего дворца. На высоких подставках, покрытых вышитыми скатертями и полотенцами, стояли пузатые тульские самовары. В ресторане было сегодня мало народа, может быть потому, что не играл оркестр русских народных инструментов и но пел любимый корнет Григорий Орлов. Все же за некоторыми столиками Алехин увидел знакомых. О чем-то увлеченно беседовали артисты – Наталья Лысенко, Туржанский, с ними вместе сидели театральные деятели Дягилев, Питоев. Соседний столик занимали художники Яковлев, Сутин, Терешкович.

Алехин в Париже. Кафе де ля Пэ. 1928 г.

Алехин и Куприн, отказавшись от ужина в малоприятной компании, в «Мартьяныче» почувствовали голод. Куприн взглянул на принесенное официантом меню и подвинул его Алехину. Среди напитков значилось: «Мерзавчик» – 4 франка, «николашка» – 2,5 франка, «самоварчик» на 16 рюмок – 15 франков. Далее деликатесы французской кухни перемежались со знаменитой русской лососиной и черной икрой. Можно было при желании заказать курник, драгомировский фаршмак, блины.

– Порадовали мы французов, – усмехнулся Алехин, когда официант принял у них заказ: по «мерзавчику», фаршмак для Куприна, бифштекс Алехину. – Испортили весь праздник элегантности.

– Ничего, сейчас они щебечут, как им хочется, – махнул рукой Куприн. – Мы ведь с тобой им совсем не нужны. С Чебышевым у Бертелье есть, видимо, какие-то дела. А мы… Все печемся о потерянных заводах.

Вскоре официант принес заказ. Друзья чокнулись, молча, с аппетитом, поужинали. Поговорили о французах, о Чебышеве. Куприн расспросил затем Алехина о делах шахматных и с неохотой рассказал о своих литературных планах.

Опять помолчали. Вдруг Алехин вспомнил:

– Вот вы говорили, Александр Иванович, мы не нужны французам. А кому мы вообще нужны? И здесь мы чужие, и там, – куда-то вдаль показал Алехин. – Вы слышали, что про меня пишут в России!

– Читал в «Возрождении».

– Я же ни в чем не виноват! – с горячностью сказал Алехин. – Это все Семенов подстроил.

– Может быть, не нужно было приходить на этот банкет?

– Я ведь думал, что это только для шахматистов, для людей своих. А пришли черт знает кто! Что же мне теперь делать? Как по-вашему, Александр Иванович?

– Боюсь посоветовать.

– Поймите, это очень обидно, больно. Брат, сестра считают врагом. «Шахматный листок» отказался от моего сотрудничества. Бывало, пошлешь статью в Москву – будто дома побывал. А теперь – враг.

– Может быть, написать туда, разъяснить?

– Я думал. Да вряд ли что из этого получится. Можно и здесь остаться без крова и там ничего не добиться.

– Пожалуй, ты прав, Саша, – согласился Куприн. – Такой вопрос нужно решать одним ударом. Разрубать узел надо единым махом, без колебаний.

– Изгнанники мы с вами, Александр Иванович, – продолжил разговор Алехин. – Никому не нужны. С камердинером предлагают в шашки играть. Как вам это нравится?

– Тебе еще не так плохо, Саша, – печально произнес Куприн. – Можешь разъезжать по свету. А вот нам… Францию я люблю, – продолжал он после небольшой паузы, немного захмелев. – Прекрасен Париж, но ведь в нем так мало родного. Говорят не по-русски, в лавке, в пивной, да господи боже мой, всюду не по-нашему! А значит, поживешь, поживешь и писать перестанешь. Есть, конечно, писатели, их на Мадагаскар пошли на вечное поселение, они там строчить будут роман за романом. А мне все время надо родное, всякое – плохое и хорошее, только родное. Да разве только я один? Как-то Рахманинов жаловался: «Как же сочинять, – говорит, – если нет мелодии! Если я давно уже не слышал, как шелестит рожь, как шумят березы».

– Чебышев сказал: ты теперь принадлежишь всему миру, – сказал Алехин, воспользовавшись короткой паузой. – А если разобраться – никому.

– Я не могу больше писать, – продолжал свою мысль Куприн. – Не о чем. Иные притворяются, что и без родины можно. Притворяются… Я часами мечтаю о Москве. О моей милой, родной Москве. Трудно без родины. Даже цветы на родине пахнут по-иному. Их аромат более сильный, более пряный, чем аромат цветов за границей.

– А мне дорога в Москву теперь закрыта, – развел руками Алехин.

– Ничего, все можно поправить, – попытался успокоить собеседника Куприн. – Можно совершить глупость, только бы не умереть глупцом. Потом, у тебя есть шахматы, это язык интернациональный.

– Я много думал сегодня именно об этом, дорогой Александр Иванович, – с жаром произнес Алехин. – Кроме жизни реальной, есть еще прекрасная жизнь в искусстве. Сколько неудачников находили утешение и счастье в любимых занятиях, создавая произведения для будущего. А у меня так много интересных задач впереди. Вот я стал чемпионом мира. Что это, конец, завершение всего, что я мог сделать в шахматах? Ни в коем случае! Это только начало. Я должен подняться па еще большие высоты, свершить все, что я способен свершить в шахматном искусстве. В этом будет отныне смысл моей жизни! Я не намерен погибать, со мной мои любимые шахматы, и мне, конечно, лучше, чем вам. Мои произведения – красивые шахматные партии – понимают во всех уголках мира. Вскоре узнают все люди, любящие таинственное шахматное искусство, на что способен шахматный король Александр Алехин!

– Браво, Саша! Так-то вот лучше! – улыбнувшись, поднял Куприн рюмку и чокнулся с Алехиным. Слабый звон дешевого хрусталя был еле слышен в гомоне подвыпивших посетителей «Мартьяныча».

3

В жизни некоторых художников, поэтов, композиторов, даже тех, кто привык к регулярному повседневному труду, бывают периоды спадов и, наоборот, периоды максимальной творческой активности. В эти моменты их дарование достигает высшего расцвета, из-под их «пера» выходят тогда самые содержательные, самые талантливые произведения, остающиеся жить в веках. Достаточно вспомнить работу Микеланджело над фресками Ватикана или над Давидом во Флоренции, болдинскую осень Пушкина, творческий порыв Чайковского, в несколько недель создавшего «Пиковую даму».

Алехин лишь один первый год бездеятельно царил на шахматном троне. Уже в двадцать девятом году он вновь с головой окунулся в шахматные сражения, и последующие четыре года были годами его неповторимых спортивных и творческих достижений. В десяти турнирах играл в этот период шахматный король и все десять раз приходил в состязаниях первым. С блеском отразил он попытку Боголюбова отнять у него шахматную корону, победил всех гроссмейстеров в турнирах самого сильного состава. «Он расправляется с нами, как с желторотыми птенчиками!» – не выдержав, воскликнул Нимцович, когда Алехин уже на первых ходах разгромил его позицию на турнире в Сан-Ремо. Победа в этом состязании избранных, так же как и новый триумф Алехина на следующий год в Бледе, до сих пор считается образцом турнирного превосходства самого выдающегося шахматиста над современниками.

Матч на первенство мира по шахматам между чемпионом мира Александром Алехиным и претендентом на это звание Ефимом Боголюбовым (1889–1952) проходил с 6 сентября по 12 ноября 1929 г. в различных городах Германии и Нидерландов.

Не только сила игры Алехина восхищала любителей шахмат. Каждая сыгранная им партия вызывала восторг всех, кто способен оценить острые тактические стычки, смелые наскоки или запутанные комбинации. Все было в партиях Алехина: вихрь в атаке, каскад выдумок в тактических битвах, неистощимая фантазия. «Гений комбинаций» – вот титул, которым наградил шахматный мир своего чемпиона, и каждое новое выступление короля подтверждало это почетное и звонкое прозвище.

У кого хватило бы смелости поднять руку на столь грозного владыку? Притихли гроссмейстеры, да и кто из них мог рассчитывать на успех в сражении с подобным титаном? В тот период лишь начинали свой шахматный путь молодые: Ботвинник в СССР, Флор в Чехословакии. Целиком ушел в математику и философию Ласкер. Один Капабланка делал еще заявки на свои права, однако и он больше состязался с Алехиным не за шахматной доской, а в писании писем, требуя изменения условий, которые сам же выработал, восседая на шахматном троне. Любители так и не понимали: хочет поверженный чемпион играть матч-реванш с Алехиным или нет?

Все, что может желать шахматный владыка, имел Алехин. Бесспорное превосходство над современниками, полную безопасность шахматного трона. Меценаты лишь недовольно отмахивались на чьи-либо просьбы дать денег на матч с Алехиным. Зачем бросать доллары на ветер? У кого есть хоть малейший шанс побить этого гиганта? Шахматный король имел все основания быть довольным. Он мог царствовать безмятежно, наслаждаться шахматной властью, купаться в лучах славы и всеобщего восхищения.

Но уже к концу этого периода на ослепительном шахматном солнце стали появляться темные пятна. То вдруг без нужды ослабит Алехин свою позицию, нарушив самые элементарные шахматные законы, то проиграет партию, проведя ее столь слабо, что подобной игры устыдился бы рядовой мастер. Вначале эти погрешности утопали в общем блеске, но с каждым турниром становилось яснее, что в творчестве чемпиона происходит какой-то кризис. Удивлялся шахматный мир, вопросительно переглядывались гроссмейстеры, наблюдая срывы Алехина. Временное это явление или начало заката? Что происходит с шахматным гигантом, какой вредоносный недуг истачивает его мощный шахматный организм? Люди спрашивали друг друга, но кто из них мог ответить на эти вопросы? Кто?

…Алехин условился встретиться с Флором в два часа в кафе «Амбассадор». До встречи оставалось больше часа, и он решил еще погулять по центру города. Алехин любил столицу Чехословакии Злату Прагу, ему нравился веселый добродушный чешский народ; мягкие звуки славянской речи напоминали его родину. Но самое главное, здесь он попадал в среду истинных любителей, хорошо понимающих и ценящих шахматное искусство. Если в некоторых других странах шахматного чемпиона часто расценивали как какого-то своеобразного эквилибриста, то в Чехословакии большинство любителей принимало Алехина как настоящего служителя искусств, создателя чудесных шахматных произведений. Поэтому и требовали от него здесь не изнуряющих сеансов вслепую, не рекордных выступлений на многих досках, а консультационных партий, небольших сеансов с часами. В таких состязаниях речь обычно идет не о выдержке, не о рекордах; в подобных показательных играх любители могут наблюдать настоящее мастерство, понять глубину мысли выдающегося гроссмейстера. Быть может, этому способствовало и то обстоятельство, что Чехословакия – страна замечательных шахматных традиций, давшая выдающихся гроссмейстеров – Рихарда Рети, Ольдриджа Дураса, Соломона Флора.

Дважды обошел Алехин вокруг Вацлавской намнести. Ровные спокойные строения центральной площади Праги невольно успокаивали его, воздух слегка морозного зимнего дня приятно освежал. Вдруг за стеклом одной из витрин магазина он увидел знакомую фотографию. «Опять», – подумал Алехин, и его невольно охватило чувство досады и зависти. Подойдя поближе, он увидел большой портрет Флора, водруженный над целой пирамидой ботинок фирмы «Батя». Огромный плакат перерезал наискось окно, крупные буквы призывали чехов: «Покупайте ботинки фирмы «Батя», именно нашу обувь носит Сало Флор». Всего час назад Алехин видел такой же рекламный призыв на окне магазина мужских сорочек, раньше он встречал такие же витрины с выставленными напоказ «флоровскими» тапочками, одеколоном, сигаретами, хотя Флор никогда в жизни не курил.

«Завидуешь, – упрекнул сам себя Алехин. – Ты же всю жизнь считал зависть чувством низменным, недостойным». Еще в юности Алехин выработал привычку периодически делать строгий и объективный анализ каждого своего поступка, давать оценку тем или иным качествам своего сложного и противоречивого характера. Во время таких проверок его внутреннее «я» раскрывалось, разбиралось на части и подвергалось внимательному осмотру, чистке, а если нужно, и «ремонту». Безжалостно определялись в эти минуты самые скрытые пороки; каждое действие получало беспристрастно строгую оценку. Сначала такие ревизии касались только шахматной стороны его существа, затем они стали принимать более широкий характер. Оценке стал подвергаться не только Алехин-шахматист, но и Алехин-человек.

– Посредством шахмат я воспитал свой характер, – любил повторять Алехин в разговорах с друзьями, в статьях и лекциях.

Выводы подобных самоанализов бывали порой совсем неожиданными и оригинальными, человеческие качества и пороки приобретали оценки, обратные общепризнанным. Взять такой вопрос: высокомерие – порок или качество, необходимое человеку? Обычно принято расценивать высокомерие как порок, Алехин же (по крайней мере для себя) пришел к обратному выводу. Если высокомерие порок, если от него нужно избавляться, чем же тогда можно оградить себя от назойливого любопытства и притворного участия людей, так и жаждущих покопаться в душе своего ближнего, разбередить в ней самые чувствительные раны? Что иное, как не высокомерие, дает надежный щит против ненависти конкурентов, помогает отражать уколы уязвленного самолюбия? Так же, как и честолюбие, это качество тоже необходимо человеку, стремящемуся достичь успеха в той или иной области. Оно подстегивает его, помогает подняться над людьми, завоевать популярность, славу.

В среде, где жил Алехин, высокомерие служило ему надежной защитой, и он не считал нужным избавляться от этого свойства характера, обычно порицаемого людьми. «Талантливый человек, тем более гений, всегда беспокоит окружающих, – рассуждал Алехин. – Он возмущает покой людей посредственных уже одним тем, что он – гений, а людям этого не хочется признавать. Если не отразить их выпадов высокомерием, не отгородиться именно этим панцирем от их презрительных усмешек, завистливых взглядов, ненависти, нельзя создать что-либо выдающееся в искусстве, возвыситься над людьми в любой области жестокого жизненного состязания. Сочетание огромного честолюбия и нарочитого высокомерия помогало Алехину выдерживать уколы обиженных людей, которых он обходил в жизни и в шахматах.

Совсем иное дело зависть. Ослепленный этим чувством, завистник обычно неверно оценивает события, теряет объективность, необходимую для того, чтобы верно разобраться в том или ином явлении. Зависть к человеку мешает правильно понять его, оценить его действия, налагает на мысли и решения печать преднамеренности, лишает беспристрастности, а порой и порядочности.

Да, он именно завидовал Флору; в этом Алехин убедился во время своего визита в Чехословакию зимой тридцать третьего года. Дело не только в шахматных успехах, хотя маленький Флор в те годы достиг выдающихся результатов. Рядовые победы в международных турнирах принесли ему широкую известность. Энергичный чешский гроссмейстер вдоль и поперек исколесил Европу, выступая в турнирах, сеансах, консультационных партиях. Его невозможно было обыграть – за два года он ни разу не произнес в турнирах слова «сдаюсь». «Непробиваемый Флорик» – именовали его шахматные ценители, и их восторга не могли умалить те, кто упрекал молодого гроссмейстера в сухости и осторожности.

И все же не успехи Флора вызывали зависть Алехина. Ему ли, чемпиону мира, гению шахматных комбинаций, победителю. Сан-Ремо и Бледа, завидовать чьим-либо достижениям? Пусть другие ему завидуют! К тому же Алехин лучше, чем кто-либо другой, знал, что Флор совсем не конкурент ему в борьбе за шахматную корону. Он один из тех гроссмейстеров, про которых хорошо сказал Тартаковер: «Играть будет сильно, чемпионом мира не будет никогда!» Ибо не хватает в характере Флора какой-то детали, позволяющей в решающий момент сделать гигантский скачок в творчестве, на мгновение подняться над самим собой. А это как раз нужно, чтобы стать сильнейшим среди сильных.

Популярности Флора в родной стране – вот чему завидовал чемпион мира. Чехи на руках носили своего любимца, он был их кумиром, национальным героем. В газетах, журналах, в витринах магазинов часто можно было увидеть его портрет с наивной улыбкой ребенка и морщинками в уголках глаз. Каждый успех Флора, каждая его неудача чувствительно переживалась не только отдельными любителями. Волновалась и «болела» буквально вся страна. «Как там наш Сало? Браво нашему Флорику – опять он победил!» – только и слышал Алехин во всех уголках страны.

Чемпион мира часто бывал в Праге. Александр Алехин, Сало Флор, его подруга тех лет – Вера Мейснерова. Справа – менеджер Алехина.

«Почему обо мне никогда так не кричали газеты? Почему мое имя не было столь популярным во Франции? – задавал себе риторические вопросы Алехин. – Ни одна французская фирма ни разу не дала подобной рекламы, не использовала для этого славу чемпиона мира. Даже в двадцать седьмом году, даже в момент высшего торжества. И никого из французов не волновал мой успех, так же как никто из них не печалился при моих неудачах. Почему?

Да разве тебе не ясно, – отвечал сам себе Алехин в следующий момент. – И жалкая встреча по возвращении из Аргентины, и пренебрежение французов – причина этого все одна и та же. Не нужен ты никому во Франции, чужой ты им. Кто ты – не француз, не русский. В этом вся причина! Ох, если бы ты был французом, как тогда раскричались бы! «Он прославил великие традиции французского народа – голосили бы газеты. – Только великая французская нация могла дать такого гения!» На красочные, цветистые фразы они большие мастера. А когда доходит дело до тебя, будто в рот воды набрали, исчезает все их красноречие.

Впрочем, чего их винить, разве одни французы так поступают? На чужой стороне и сокола зовут вороной. Живи ты в России, среди близких по крови и духу людей, было бы точно так же, как здесь с Флором. Помнишь, как встретили твой успех в девятом году. «Взошла новая звезда, надежда русских шахмат!» – писали газеты. А в четырнадцатом? «Ура гроссмейстеру Александру Алехину!», «Слава наследнику Чигорина!» А сейчас разве русские любили бы тебя меньше, чем чехи Флора? Но они далеко от тебя, они тебе чужие. И ты им чужой, враг. Пять лет уже не имеешь ни единой весточки из Москвы. А хорошо бы съездить в родные края, побывать в Москве, Петрограде, или, как, он теперь называется, Ленинграде. Чего зря мечтать, закрыт тебе туда доступ. А может, все-таки попробовать? Сегодня же, сейчас, при свидании с Флором?» Вновь, в который раз за последние дни, Алехин вернулся к навязчивой мысли, пришедшей ему в голову в тот же миг, когда он узнал о скорой поездке Флора в Москву на матч с Ботвинником.

Флор уже был в «Амбассадоре», когда туда пришел Алехин. Помахивая рукой, он приветствовал прибывшего чемпиона.

– Привет, вельтмейстер! Как дела? Как ты вчера сыграл? – спросил Флор. Он сам организовал этот сеанс Алехина в одном из клубов Праги.

– Двадцать выиграл, три ничьих, – ответил чемпион мира.

– А сколько было всего досок?

– Тридцать одна.

– Ого! Восемь проиграл. Здорово тебя поколотили чехи! Это они за меня мстят, – оживился Флор, обрадованный пришедшей в голову забавной мыслью. – Чтобы ты меня не обыгрывал.

Флор был в отличном настроении. Жизнь ему улыбалась, он был молод, здоров, в самом расцвете шахматных сил. Прославленный гроссмейстер был изысканно одет: темно-серый костюм из тяжелого английского материала складно сидел на его маленькой фигурке, искусно завязанный красный галстук выделялся на фоне белоснежной крахмальной сорочки. «Видно, сорочка оттуда, где висит реклама», – подумал Алехин и невольно посмотрел на ноги Флора. Новые ботинки «Батя», казалось, только сейчас были получены из магазина.

Алехин заказал чашку кофе.

– Ты когда едешь в Москву? – спросил он Флора.

– Послезавтра утром.

– Сколько партий вы будете играть с Ботвинником?

– Двенадцать. Потом сеансы одновременной игры в Москве, в Ленинграде.

– Ну, это понятно, – кивнул Алехин.

– Ты смотрел партии Ботвинника? – спросил Флор.

– Да. Очень хороший шахматист. Много знает, отлично понимает позицию.

– Он особенно страшен в дебютах. Я решил быть с ним осторожным в начальной стадии.

– У них там есть еще один интересный шахматист – Рюмин. Николай Рюмин. Мне очень нравятся его партии, – сказал Алехин.

– Да, – согласился Флор. – Смелый, темпераментный. Только он очень болен. Туберкулез.

Разговаривая о шахматах, о далеких советских мастерах, Алехин терзался мыслью о том, как бы удобнее приступить к тому главному, что мучило его последние дни, ради чего он устроил это свидание с Флором в «Амбассадоре». Наконец он решился.

– Ты когда пойдешь в советское посольство? – спросил он Флора, стараясь не глядеть ему в глаза.

– Завтра в одиннадцать. Ильин-Женевский сказал, виза будет готова. Знаешь что: поедем в Москву вдвоем. Ты будешь играть с Ботвинником, я – с Рюминым.

Неожиданная мысль показалась Флору остроумной, и он раскатисто засмеялся, но, взглянув на Алехина, сразу прекратил смех. Выражение лица собеседника подсказало ему, что тому совсем не до шуток. Он и раньше не раз подмечал, как серьезен становился Алехин, едва речь заходила о его родине. В голубых глазах русского чемпиона в таких случаях появлялась трудно скрываемая болезненная тоска.

– Я как раз хотел просить тебя, – вымолвил Алехин, и по его тону Флор понял, что разговор будет о чем-то очень важном. Алехину трудно было начать говорить, но, решившись, он объяснил все четко и твердо, как излагают хорошо обдуманное, давно решенное.

Смысл просьбы был несложен: когда Флор будет в посольстве, не смог бы он спросить у Женевского, когда он может принять Алехина?

– Я хочу с ним говорить. Если спросит, о чем, скрывать не нужно. Хочу поехать в Москву. Пусть назначит любой день и час встречи. Если ему неудобно говорить со мной в посольстве, пусть скажет, где я должен его ждать.

– А не лучше ли тебе самому позвонить в посольство? – предложил Флор. – Ты же знаком с ним, играл в Москве.

– Вот поэтому-то и неудобно. Я уже думал об этом, – сказал Алехин. – Может создаться впечатление, что я использую свое шахматное знакомство с Женевским. Лучше попроси ты.

На следующий день пополудни в том же кафе Алехин с нетерпением ожидал Флора. Народу в кафе было мало, Алехин сидел за столиком, глубоко задумавшись. Ему вспомнились далекие годы революции, голодовка в Москве, первый чемпионат Советской России. Мысленно представил он себе Ильина-Женевского. Какой он теперь, как изменили его прошедшие двенадцать лет? Тогда был молодой, решительный, только контузия затрудняла его обычно умную, содержательную речь. Говорит, говорит гладко, потом вдруг начнет часто ударять кулаком по ладони другой руки. И не скоро успокоится. Как любили его шахматисты, каким авторитетом пользовался он!

И вот теперь именно от него зависит, удастся Алехину поехать в Москву или нет. Несколько лет уже работает Женевский посланником Советского Союза в Праге, это именно он организовал поездку Флора на матч с Ботвинником. Женевский сейчас важная фигура, он многое может сделать, если, конечно, захочет. «А почему бы ему не захотеть? – спрашивал сам себя Алехин. – Что он может иметь против меня?» II все-таки ему казался странным один факт: шахматный мастер, столь любящий шахматы, ни разу не был в Праге ни на одном выступлении чемпиона мира.

Флор задерживался, и это заставляло Алехина нервничать. Он даже заказал двойную порцию сливовицы. «Пригодится чешская водка, – с горькой усмешкой сказал он сам себе. – Если все будет хорошо – выпью с радости, если плохо – выпью с горя».

Саломон (Сало) Михайлович Флор (1908–1983) – чехословацкий и советский шахматист, международный гроссмейстер, один из претендентов на мировое первенство в 1930-х годах.

Почему-то Алехин был уверен в успехе похода Флора; очень уж умеет очаровывать людей этот маленький посланник, природное остроумие и мягкость невольно располагают к нему того, к кому он обращается с просьбой. Вот войдет он сейчас в кафе, улыбнется и еще в дверях воскликнет: «Поехали, доктор! Все в порядке! Кого выбираешь: Ботвинника или Рюмина?» Сядут они в поезд, поедут через Негорелое, Минск, прибудут в Москву. Поедут в Ленинград. Увидит Алехин родные места, встретит близких, друзей. И кончится эта мука одиночества, вновь обретет он родину, тысячи и миллионы сторонников; отдохнет на покое его уставшее, истомившееся сердце. Не в силах справиться с волнением, Алехин до прихода Флора выпил обе заготовленные рюмки сливовицы.

Но вот в дверях показался чешский гроссмейстер. Уже по выражению лица его Алехин понял: миссия Флора кончилась неудачно. Еще не слыша ни одного слова, опечаленный чемпион понял: только что построенный им воздушный замок мигом рассыпался, как карточный домик.

– Он сказал, что не может сам решить этот вопрос, разрешить его можно только в Москве, – коротко изложил Флор итог своего визита.

– Да, хорошо, – вымолвил Алехин, и его рука автоматически потянулась к пустой рюмке сливовицы. – Ну, а как твои дела? – умышленно сменил тему разговора Алехин, стараясь сохранять безразличный вид. – Получил визу?

– Все сделано. Можно ехать, – сообщил Флор. – Ты придешь меня провожать?

– А кто будет на вокзале?

– Брат, знакомые шахматисты.

– А из советского посольства кто-нибудь будет?

– Обещал прийти Ильин-Женевский.

– Тогда я не приду! – воскликнул Алехин.

– Почему?

– Лучше не надо! Подумает, что я ищу возможности все же как-то с ним встретиться.

– Пустяки! Приходи, не обращай ни на что внимания.

Алехин подумал несколько секунд, потом решительно заявил:

– Нет, это неудобно.

На следующее утро вся шахматная Прага была на вокзале. Как ни прийти, когда уезжает Сало Флор, да не куда-нибудь, а в Москву, о которой пражанам так много и увлекательно рассказывал покойный Рихард Рети. Приехал на вокзал коренастый большеголовый Опоченский с вечной тоненькой длинной сигарой во рту. Провожал гроссмейстера и секретарь шахматной федерации Лоума. Даже на вокзале он удивлял всех своей феноменальной памятью. В любую минуту Лоума мог сообщить, кто из известных мастеров какое занял место в турнире, игранном десять лет назад, и сколько набрал очков. Был среди присутствующих брат Флора – Мозес Флор. Многочисленные пражские поклонники любимого шахматного кумира.

Минут за двадцать до отхода поезда пришел Ильин-Женевский. Провожающие вначале приумолкли, отдавая дань уважения советскому дипломату, но вскоре возобновились прежние разговоры и шутки. Сам Женевский не отставал в остротах, хотя контузия и затрудняла его речь.

Неожиданно один из провожающих протянул Флору серебряную монету.

– Возьмите, Сало, это на счастье.

– Спасибо, – посмотрел Флор на подарок. – Что за монета? Русская?

– Русская, но уже негодная, – сообщил Ильин-Женевский. – Дореволюционный гривенник, царский.

– Конечно, – охотно подтвердил чех, сделавший подарок. – Она осталась у меня в память о России. Я был в плену в Сибири. Три года.

Возникла неловкая пауза. Как-то воспримет эти слова советский дипломат?

– А потом я еще раз попал там в плен, – засмеялся чех, обняв смущающуюся женщину лет сорока с широким русским лицом. – Это уже плен навечно. Из Сибири привез.

– Смотри и ты не попадись в плен в Москве, – дотронулся до руки Флора Опоченский. – Очутишься в капкане у какого-нибудь чернобрового русского ферзя.

Предсказание оказалось впоследствии пророческим, но Флор не знал этого и заразительно смеялся вместе со всеми удачной шутке. Вдруг он заметил в толпе на перроне Алехина. Тот стоял шагах в десяти от вагона, стараясь, чтобы его не увидел никто из провожающих Флора.

Сало извинился перед друзьями и подошел к Алехину.

– Спасибо, что пришел, доктор, – поблагодарил он чемпиона мира. – Что ты здесь стоишь, пойдем туда.

– Нет, нет, Сало. Я побуду здесь, а ты иди. Осталось всего пять минут.

– Успею. Что передать Москве?

– Поклонись на все четыре стороны. Я бы попросил тебя помолиться за меня в Елоховском соборе, да ведь ты не православный.

– Для тебя и это сделаю! – улыбнулся Флор.

– Хорошо, иди! Неудобно – тебя там ждут, – решительно сказал Алехин, заметив, что провожавшие стали посматривать в их сторону.

– Где же мы теперь встретимся? – спросил Флор.

– Думаю, в Цюрихе. Ты же послал согласие играть. Вот что я хотел тебя еще попросить. Сало, – взял за рукав уезжающего Алехин. – Женевский сказал: этот вопрос можно решить в Москве. Поговори при удобном случае обо мне с Крыленко.

– Обязательно поговорю! – охотно согласился Флор.

– Скажи ему… Ну, в общем… объясни все.

– Не беспокойся, доктор. Сделаю!

– Ну, спасибо тебе. Желаю успеха!

– До свидания! Не унывай, все будет в порядке!

Флор едва успел проститься с друзьями и вскочить в вагон, как раздался гудок и поезд плавно тронулся. Постепенно набирая скорость, он вырвался со станции и устремился вперед, к неизвестной, таинственной Москве. Из окна вагона Флор махал рукой провожавшим до тех пор, пока не потерял их из вида. Но даже когда поезд совсем далеко отошел от вокзала, Флор все еще различал то исчезавшую в толпе, то вновь появлявшуюся фигуру Алехина. В своем радостном возбуждении он как-то не подумал о том, что теперь переживает чемпион мира, какие горькие думы его обуревают.

А тот долго стоял на пустеющей платформе вокзала. Скрылся последний вагон, служащие уже готовились принимать новый состав, а он все еще махал рукой вслед ушедшему в Москву поезду.

«Вот, едет он, улыбающийся чешский гроссмейстер, в Россию, – думал Алехин, – и для него это обычная поездка, ничем не отличающаяся от гастролей в Лондон, Амстердам или Париж. Прибудет он в Москву, пойдет по Охотному ряду, Смоленской площади, может быть, зайдет в Плотников переулок. И для него это будут просто улицы, площади, дома. А если бы я был на его месте? Для меня эти улицы – кусок жизни, с ними связаны самые дорогие, самые близкие воспоминания. Двенадцать лет не был! Побывать бы там, побродить по знакомым мостам, увидеть милые сердцу дома, встретиться с родными, друзьями. Нет, это невозможно. Этот вопрос нужно решать в Москве. Что поделаешь! А он мало изменился, Ильин-Женевский. Постарел, конечно, пополнел, но, в общем, почти такой же, что и двенадцать лет назад. А меня он неужели не заметил? Это хорошо, а то подумает бог знает что!»

Покидавшие платформу чехи с удивлением смотрели на стройного мужчину в зимнем пальто без шляпы, видимо, проводившего с поездом кого-то близкого сердцу. С молчаливым почтением глядели они в печальное, нахмуренное лицо незнакомца и тихо проходили мимо, стараясь не мешать ему переживать свое горе.

4

Швейцарцы хорошо организовали юбилейный турнир. Курзал, где играли шахматные мастера, расположен в живописном уголке. Битвы белых и черных армий происходили за маленькими столиками в просторном зале, из широких окон которого был виден берег озера. Когда противник задумывался, можно было отвлечься от событий на доске и полюбоваться пейзажем, расцвеченным красками самых причудливых оттенков. Каменные глыбы разных цветов – от оранжевого до коричневого, голубое с синевой зеркало озера и белокрылые яхты, скользящие по чуть волнистой поверхности воды.

Алехину некогда было любоваться природой: партия с Ионером развивалась совсем не так, как ему хотелось. Тут не до красот! Взор чемпиона не отрывался от точеных полированных фигурок, уже шестой час сидел он за столиком, не разгибаясь. Позиция ему явно не нравилась; он недовольно морщился, менял позу, нервным движением то и дело вынимал портсигар из кармана. Закурив сигарету и сделав две-три затяжки, он тут же ломал ее на дне пепельницы и вынимал другую.

Как было не нервничать! Сделано больше сорока ходов, а исход борьбы еще далеко не ясен. Хотя у Алехина была лишняя пешка, реализовать ее очень трудно. Плохой слон – вечная проблема; слон, загороженный собственными пешками, и нет ему никакой свободы. Ничья, все говорило за то, что будет ничья. Какая досада! А Алехину позарез нужна победа. Первый приз тысяча двести франков, а он все еще отстает от Флора на пол-очка. При ничьей разрыв возрастает до целого очка, трудно будет ликвидировать его в пяти последних турах. Можно не догнать Сало, он опять сегодня выиграл. И у кого! У Штальберга.

«Одни неприятности в этих смешанных турнирах, – думал, Алехин. – Недаром я так не люблю в них играть. Когда состав ровный, идет настоящая борьба. А тут: сегодня противник – гроссмейстер, завтра – слабый мастер. А с ними всегда неожиданности: против одного играют из рук вон плохо, зато с другими начинают биться в дьявольскую силу! Вот хотя бы Ионер: Боголюбову проиграл без борьбы в двадцать ходов, а у Нимцовича с блеском выиграл. Сегодня опять сражается, как лев».

Ни разу не взглянул увлекшийся чемпион в широкие окна. Не замечал он склонившегося к горизонту солнышка, светившего так, что лучи его, слава богу, не падали на шахматную доску; живописных гор, охранявших уютную долину от ветра, который мог чего доброго сдуть со столика бланки для записи ходов. Не видел он влюбленных, гулявших у озера по аллеям парка: трепетные пожатия рук, взоры, прикованные к предмету обожания. Не обращал внимания на коляски миллионерш, задержавшихся на этом свете, – нанятые компаньонки брезгливо возили их по ровным, узким дорожкам.

Даже то, что было совсем рядом, ускользало от внимания Алехина. Официант, скучающий от безделья – шахматисты давно уже выпили полагавшийся им бесплатный кофе; механическая радиола, отключенная от электросети на время турнира; коллеги по званию, уже закончившие свои партии и с любопытством обступившие столик чемпиона мира.

Откуда-то из-за горы вдруг появилась черная туча и, двигаясь быстро, вскоре достигла отеля. Закапал дождь, столики пришлось отодвинуть от окон. В зале появились люди. В хорошую погоду шахматный турнир мало привлекал зрителей, лишь изредка какой-нибудь одинокий турист забредал сюда на минутку. Теперь непогода поневоле загнала всех под кров, и зрители вскоре сгрудились около красного каната, отделяющего публику от играющих. Случайные наблюдатели, они ничего не понимали в шахматах, судьба самого острейшего сражения их вовсе не волновала. Покуривая сигареты, туристы с безразличным видом прохаживались от столика к столику – что делать, нужно переждать непогоду.

Алехин был в цейтноте. Он много думал над первыми ходами, и теперь, в решающий момент битвы, ему приходилось делать ходы быстро. Как на грех, исход сражения оставался еще далеко не ясным. Несмотря на внешнюю простоту позиции, каждый ход требовал точнейшего расчета, разбора множества вариантов. А времени нет! Вот почему все больше нервничал Алехин, вот почему все чаще вынимал и ломал он зажженные сигареты. Ему пришлось пуститься на привычную хитрость – он стал рассчитывать сложные варианты даже тогда, когда очередь хода была за противником. Когда идут чужие часы, можно думать сколько хочешь! Конечно, это вдвойне утомляет, зато позволяет рассмотреть больше вариантов.

Высокий худой Ганс Ионер решил дать Алехину бой не на жизнь, а на смерть. Чем черт не шутит, вдруг удастся сделать ничью, а то и выиграть! Победа над вельтмейстером – об этом мечтает каждый шахматист. Завтра распишут все газеты: директор цюрихской филармонии победил чемпиона мира! А как выиграть? Позиция у него хорошая, но как прорваться ферзем? Пробовал и так и этак – никак не удается!

А ведь играет-то Ионер против «гения шахматных комбинаций», тут нельзя шутить. Допустишь оплошность или просчитаешься, и конец! Может быть, Алехин видит на доске такое, о чем ты даже и не думаешь. Нужно считать, считать! И щвейцарец методично рассчитывал вариант за вариантом, выбирая самый надежный, самый безопасный путь. Он то и дело впивался взглядом в лицо противника, пытаясь узнать, нравится ли Алехину позиция, какое на него впечатление произвел последний ход Ионера. Затем вновь взор его приковывался к шахматной доске.

Алехин не замечал ни дождя, ни зрителей. В его мозгу родилась интереснейшая мысль. Можно пожертвовать одну за другой три пешки. Как здорово, это сразу изменит весь ход событий. Освобожденный слон с решающим эффектом ворвется в игру. Тогда от матовой атаки не будет никакой защиты. Блестящая мысль! Значит, нужно отступать слоном, готовить комбинацию. В один момент Алехин уже взялся было за слона, потянул к нему руки, но затем вновь его охватили сомнения.

«А что, если конь противника не отступит, а сам пойдет в атаку на же-пять? Что тогда будет? – заколебался Алехин. – Позиция страшно обострится, будет грозить прорыв ферзя, ведь король Алехина тоже стоит в матовой клетке. Нужно считать, рассмотреть все возможности защиты, ход за ходом, до конца. Иметь бы еще полчаса времени! А где взять эти полчаса, на часах осталось всего десять минут.

Ну и что ж, что десять минут! – в следующее мгновение решил Алехин. – Можно и за это время рассчитать варианты. Это же вопрос судьбы всей партии и, может быть, первого приза. Если комбинация проходит, черным нужно сдаваться. Нужно считать, не жалея времени. Пусть на последние ходы останется хоть полминуты, не беда! Когда все будет ясно, оставшиеся ходы можно выполнить блиц».

Сильнейший шахматист земного шара принялся лихорадочно пересчитывать вариант за вариантом. Его тренированный мозг выискивал самые скрытые возможности, распутывал хитрейшие сплетения фигур, старался проникнуть в тайны неподдающейся позиции. Сложные варианты нужно было считать не только точно, но и быстро. Гигантскую умственную работу следовало уложить в железные рамки отведенных десяти минут. Алехинский мозг работал с предельным напряжением, ему предстояло рассмотреть максимальное число возможностей в минимальное время, разобраться во всех тонкостях позиции, уловить сокровенные особенности. Титаническая работа!

Чемпион мира полностью отрешился от всего окружающего, ушел в шахматную позицию всеми мыслями, желаниями, чувствами. Всем своим существом он стремился к одной цели – быстрее и точнее рассчитать варианты. Он подался вперед, опершись на локти, навис над шахматной доской, сверху глядя на фигурки. Весь его вид выражал внимание, напряжение, сосредоточенность: горящий взгляд, сжатые в кулаки пальцы, глубокая складка на лбу. Считать, считать! Скорее и точнее считать!

Но что это вдруг стало мешать Алехину? Считает варианты, систематически, ход за ходом, углубляется в самые дебри позиции, и вдруг в мозгу какое-то колесико «проскакивает», дает «осечку». Обрывается тонкая, хрупкая нить мысли, связавшая было его с бескрайними глубинами шахматной неизвестности, куда, казалось, он уже проник. Каждый раз приходится вновь начинать расчет сначала. Одна неудача… вторая! Опять помеха! Да что это, в конце концов, происходит?!

– Марго, пойдем отсюда, – дошли, наконец, до сознания Алехина слова, произнесенные низким грудным голосом.

Разъяренный чемпион мира вскочил с места.

– Что вы делаете?! Здесь нельзя разговаривать! – закричал он на нарушителя тишины. И в тот же миг замер на месте…

Перед Алехиным около красного каната стояла стройная блондинка. Платье из ярко-зеленой материи, перетянутое широким поясом, плотно облегало ее статную фигуру. В глаза Алехина глядели большие зеленые глаза; в них было удивление его неожиданной вспышке и нескрываемая самоуверенность. Женщину удивлял, но в то же время восхищал джентльмен, осмелившийся обрушиться на нее с такой яростью.

Несколько секунд молча стояли они друг против друга. Память подсказала Алехину: двадцать восьмой год. Париж, вокзал. Соседний вагон, дама, торжественная встреча. Вспомнил, какое впечатление произвела на него тогда эта женщина, как иногда пытался он воскресить в своем воображении ее образ. И вот она опять здесь, рядом с ним, такая же броская, эффектная, притягивающая.

Алехин растерялся, не зная, что делать, что сказать. На миг он забыл шахматы, прерванную партию, часы, пожирающие драгоценные десять минут. Гнев слетел с него, в глазах горели огоньки восхищения.

– Простите, сударыня, – хмуро проговорил, наконец, Алехин. – Но здесь нельзя говорить громко.

– Сорри, – извинилась женщина и быстро отошла от столика.

Алехин вернулся к партии. Сев на стул и обхватив голову руками, он попытался сосредоточиться, углубиться в позицию, припомнить считанные раньше варианты. Но ничего не получалось: внезапная помеха перепутала его мысли. К тому же она отняла у него минуты драгоценного времени – теперь трудно было успеть рассмотреть все возможности и выполнить десять ходов, оставшихся до контроля.

Мысленно махнув рукой, чемпион мира решил не рассчитывать больше все возможные ходы в позиции и нервным движением руки, с неожиданным стуком фигуркой по доске переставил белого слона. Будь что будет! Алехин приготовился к жестокой битве в цейтноте – на часах его оставались считанные минуты времени. А непросто в мгновенье рассчитать сложные варианты!

Однако кризис разрешился значительно быстрее, чем он предполагал. Вместо того чтобы пойти конем вперед, Ионер отступил им по соседству с собственным королем. Швейцарский мастер полагал, что именно этот ход отражает атаку чемпиона мира, но не заметил ошеломляющего ответа белых. Алехин быстро отдал одну пешку, затем вторую, после чего Ионер понял неизбежность катастрофы. Еще два хода – и швейцарец сдался. Мат или огромные материальные потери неизбежны. Приход блондинки оказался счастливым для Алехина.

Анализ позиции, проведенный после партии противниками вместе с подошедшими гроссмейстерами, показал: и при лучшей защите Ионера атака белых оставалась грозной. Конечно, не ошибись швейцарский мастер, предстояла еще долгая и очень острая игра, особенно если учесть, что Алехин находился в цейтноте.

– Если бы не ошибка Ионера, вам нелегко было бы выиграть эту партию, – заметил Алехину кто-то из любителей-швейцарцев, окруживших столик.

– Ошибка противника – фактор, который нужно учитывать в шахматной борьбе, – ответил чемпион мира. – В нашем искусстве нельзя добиться абсолютного превосходства. Шахматное мастерство лишь пробный камень несовершенства других.

Алехин собирался вечером играть в бридж; однако после обеда заснул, а когда спустился вниз, четверка играющих была уже скомплектована.

Алехин вышел из отеля. Недавно прошел дождь. В сердцах людей в этот теплый вечер царило то особое чувство блаженного покоя, какое могут вызывать горы. Вдалеке на фоне звездного неба угадывались уснувшие вершины, гладким в безветрии было черное зеркало озера. Одинокий огонек медленно двигался вдали: какие-то проказники, видимо, молодежь, отважились в кромешной тьме плутать на лодке. Слабо освещенные аллейки зазывали из уюта обжитого дома в темноту, обещая поразить чем-то неизвестным и немного жутким.

Задумавшись, Алехин курил, облокотись на перила широкой входной лестницы. Вдруг в конце аллеи он увидел женщину, неосторожно нарушившую сегодня тишину на турнире. На ней был костюм темно-вишневого цвета, пышную прическу пепельных волос прикрывала маленькая шапочка. Вечером она показалась Алехину почти миниатюрной: может быть, темный костюм делал ее более хрупкой, возможно, днем она просто выглядела крупнее рядом со своей маленькой спутницей.

Подойдя к лестнице и поднявшись на две ступени, блондинка взглянула на Алехина. Тот поклонился.

– Добрый вечер, сударыня! – произнес Алехин. – Вы тоже живете в этом отеле?

– Да.

– Я должен извиниться перед вами, шум так мешает мне во время игры!

– Извиниться должна я, – сказала дама низким грудным голосом. – Я не знала, что это турнир.

Казалось бы, и все. Взаимные извинения принесены, инцидент исчерпан. Но подобные встречи не заканчиваются быстро, если обе стороны хотят их продолжить.

– Вы шахматный мастер? – спросила дама.

– Выше, сударыня, – с улыбкой поклонился Алехин.

– Как у вас там, гроссмейстер? – с трудом вспомнила собеседница высшее шахматное звание.

– Еще выше. Я – чемпион мира.

– Так вы Алехин! Вот никогда бы не сказала! Я представляла вас старым, сутулым от бесконечной игры.

– Сожалею, сударыня, что не оправдал ваших ожиданий.

Женщина оглядела Алехина и улыбнулась: она совсем не сожалеет. Строгий темный костюм, крахмальная сорочка и удачно подобранный галстук. Стройный, выше среднего роста, мягкие, уверенные движения человека, воспитанного в достатке. Умные голубые глаза чемпиона с улыбкой глядели на собеседницу.

– Вы – русский, а прекрасно говорите по-французски, – после некоторой паузы поддержала угасший было разговор опытная собеседница.

– И по-английски, сударыня, и по-немецки. Если хотите, и по-испански.

– Тогда вы совсем чудо! Как жаль, что я не встретила вас раньше.

– Вы ошибаетесь. Шесть лет назад мы ехали с вами вместе из Барселоны. Вы – Грейс Висхар.

– Браво! Чемпионы мира знают, оказывается, не только шахматы.

Алехин улыбнулся:

– Мы обязаны следить за важнейшими фигурами.

– И теряете их на шесть лет, – отпарировала Грейс. – Разрешите мне на правах старого знакомства попросить вас об одном одолжении.

– Все, что вам будет угодно! – воскликнул Алехин. – Я буду счастлив!

– Сыграйте со мной в шахматы.

– Вот как! – Алехин немного опешил, но тут же нашелся: – Я никогда не имел такого прелестного и такого опасного противника.

– Боитесь? – кокетливо склонила набок голову Грейс.

– Волнуюсь, – ответил Алехин.

Они поднялись по лестнице, зашли в фойе и заняли свободный столик. Алехин заказал кофе, оранжад. Официант, немного оторопев вначале от неожиданной просьбы, все-таки принес доску и шахматные фигурки. Необычное шахматное сражение вызывало удивление у отдыхавших клиентов отеля. Они бросали недоуменные взоры в сторону Грейс и Алехина.

– Я буду играть белыми, – потребовала Грейс, когда Алехин начал расставлять фигурки на доске. И, улыбнувшись, добавила: – Я не привыкла защищаться.

– Что вам дать вперед? – в тон ей спросил Алехин. – Коня? Ладью? Полцарства, царство?

– Никаких снисхождений. Я сражаюсь только на равных.

Грейс плохо понимала в шахматах и играла слабо. Правда, первые ходы она сделала в соответствии со всеми требованиями теории. Возможно, что она когда-нибудь даже брала в руки шахматный учебник. Уметь играть в шахматы – признак хорошего тона, – может быть, именно это светское правило заставило ее в свое время пожертвовать древней игре часть своего драгоценного времени. «Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься, – вспомнил Алехин цитату из письма А. С. Пушкина жене. – Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе – докажу после».

Не заметив простейшей вилки конем, Грейс потеряла ладью. Алехин попытался было вернуть ей ход, предложил исправить ошибку.

– Ни в коем случае! – решительно запротестовала Грейс. – Я привыкла отвечать за свои проступки и никогда не сожалеть о них.

Грейс задумалась над ходом. Алехин смотрел на красивую головку, склонившуюся над шахматной доской.

– У вас прекрасные волосы, – произнес он вслух с восхищением. Грейс взглянула на него, оторвавшись на миг от доски, и улыбнулась.

– Я вчера читал в американской газете интересную заметку – доктор Рауншер в Буффало подсчитал: блондинки скоро станут редкостью. На сто рождающихся девочек только пять блондинок и пять рыжих. Блондинки менее жизнеспособны, отличаются менее объемистым мозгом.

– Благодарю, – кивнула головой Грейс. – Я ведь тоже блондинка.

– Нет, нет, Грейс, к вам это никак не относится, – смущенный, залепетал Алехин.

В это время на веранде показалась полная дама средних лет. Она бросила удивленный взгляд в сторону Алехина и ответила на его поклон. Грейс воспользовалась удобным случаем переменить тему разговора.

– Кто эта дама? – спросила Грейс Алехина. – Я беседовала с ней утром в парикмахерской.

– Жена гроссмейстера Боголюбова. Очень милая женщина.

– А где ее муж? Она вечно гуляет одна.

– Играет в шахматы в фойе. С утра до вечера. Одержимый, – улыбнулся Алехин.

– Это что – судьба всех жен гроссмейстеров? – спросила Грейс, пристально глядя в глаза Алехина.

– Многих, – засмеялся Алехин. – Я всегда говорил: печальная доля – быть женой шахматиста. Хотя, – добавил он после короткой паузы, – есть судьба еще хуже.

– Какая?

– Быть мужем шахматистки.

– Ах, да! Ведь есть и такие.

– Вы представляете, как приятно глядеть на жену, которая всю ночь анализирует отложенную партию, – продолжал Алехин. – А утром проигрывает ее и плачет.

– А есть женщины, хорошо играющие в шахматы? – спросила Грейс.

– Есть одна. Великолепно! Чемпионка мира Вера Менчик.

Алехин, не думая, передвигал фигурки. Не отрываясь, глядел он на блондинку. Грейс все больше нравилась ему. Она была уже не молода: ей было около сорока, а может быть, даже больше. Но выглядела она моложе этих лет: так бывает с женщинами, у которых стройность фигуры, красота тела привлекают больше, чем красота лица.

Желанная женщина вызывала в Алехине давно забытое, испытанное когда-то однажды в молодости сладостное чувство влюбленности. Ее пухлые чувственные губы что-то шептали, когда она думала над трудным ходом; большие глаза исподволь изучали Алехина; маленькие руки мягкими движениями поправляли упавшие на лоб локоны. Думая над шахматами, она часто меняла позу; каждое ее движение, каждый жест были женственно мягки и приятны.

Александр Алехин с последней женой – шахматисткой Грейс Висхар. Цюрих, 1934 г.

«Какое счастье гладить эти мягкие пальцы, перебирать непослушные локоны, – думал Алехин, не спуская восторженного взгляда с Грейс. – Какое необъяснимое блаженство целовать эти чувственные губы, обнимать стройную фигуру. Быть всегда рядом с этой женщиной, ощущать трепет ее рук, губ, тела. Счастлив тот, кто может пользоваться ее благосклонностью и вниманием!»

– Чей ход? – вопросом прервала задумчивость Алехина Грейс. Алехин улыбнулся. Чемпион мира по шахматам забылся за шахматной доской, не заметил, что ему принадлежит очередь хода. Впрочем, какая разница! Положение Грейс все равно давно безнадежно. Хотя Алехин всячески старался поддаваться Грейс, нарочно ставил под бой свои фигуры, слабая шахматистка, она не замечала большинства возможностей. Алехин решил все же не обижать Грейс.

– Хотите ничью? – спросил он.

– Ни в коем случае! – воскликнула Грейс. – Я признаю только победу!

– Даже когда вам грозит неизбежный мат?

– Поражения часто бывают самыми большими победами, – прищурила глаза Грейс.

– Моя королева готова нанести вам решающий удар, – настаивал Алехин.

– Я всегда боялась коварных женских ударов, – сказала Грейс.

– А мужчин не боитесь?

– Короли всегда очень инертны, – показала англичанка на самую высокую фигурку на доске. – Они слишком заботятся о своем покое.

– Именно поэтому я и предлагаю вам ничью, – повторил Алехин.

– Это что – снисхождение?

– Нет. Дань собственным чувствам.

– О! Тогда я с восторгом соглашаюсь на ничью, – решила наконец Грейс.

Потом они долго гуляли по узким аллеям, по берегу озера. Грейс оказалась приятной собеседницей. Она много путешествовала, хорошо знала литературу, музыку, уверенно высказывала самые смелые суждения. Алехин рассказал ей о своей жизни, о трудном пути к мировой славе. Грейс слушала подчеркнута внимательно, незаметными знаками сочувствия вызывая собеседника на откровенность. Сама Грейс была менее откровенна – за весь вечер Алехин узнал лишь незначительные подробности о ее жизни, о ней самой.

Это была чудесная прогулка! Алехина волновали долгие притягивающие взгляды, проникновенный голос Грейс, близость ее пышного тела и случайные пожатия рук. Грейс вела себя в первый вечер так, будто они давно уже знают друг друга. Временами ее лицо придвигалось совсем близко к лицу Алехина, будто для того, чтобы лучше разглядеть его в темноте; ее маленькие руки часто касались рук Алехина. Что это было: рождающееся чувство или опытное кокетство? Естественная искренность или намеренное желание сократить разделявшее их расстояние? Весь вечер задавал себе Алехин эти вопросы, не решаясь преждевременно переступить порог условностей, боясь обидеть очаровавшую его женщину. Может быть, зря? Только в полночь они расстались в фойе отеля.

– У меня такое чувство, Грейс, будто я знаю вас уже много лет, – произнес Алехин фразу, которую, наверное, еще Адам говорил Еве в первый день земного существования. С тех пор эта фраза стала важнейшим оружием в арсенале всех влюбленных.

– Вы действительно знаете меня шесть лет, – прикинулась непонимающей англичанка.

– Нет, вы меня не так поняли, – продолжал Алехин. – Мне кажется, я теперь жить без вас не смогу. Когда я увижу вас снова?

– Не знаю.

– Приходите завтра на турнир. Часа в два.

– Завтра не могу. Я уезжаю в Берн.

– Ну, послезавтра. Часа в четыре.

– Не обещаю. Возможно, я тоже буду занята, – уклонялась Грейс, отлично зная, что в это время она свободна. – Но я постараюсь.

– Приходите, Грейс, обязательно приходите, – просил Алехин, целуя ей на прощание руку. – Я так буду вас ждать…

5

У себя в номере перед сном Алехин сел за шахматы посмотреть сегодняшнюю интересную партию с Ионером. Но из этой его попытки ничего не получилось. Среди белых и черных фигурок ему вскоре начали видеться большие зеленые глаза Грейс, в ушах слышался ее грудной голос. Он отодвинул в сторону шахматную доску и сел, уставившись в противоположную стену ничего не видящим взглядом.

«Какая женщина! – в который раз вспоминал Алехин Грейс. – Красивая, умная, чувственная». Подобных ей Алехин не встречал за всю свою жизнь. «А многим ли вообще женщинам суждено было играть роль в твоей жизни? – спросил сам себя Алехин и ответил: – Немногим. Тебе просто некогда было замечать их, уделять им время. Все было отдано шахматам.

И вот теперь, когда тебе уже сорок с лишним, как удар грома нагрянула любовь. Да что скрывать – именно любовь. Она пришла даже не сегодня: шесть лет назад она забралась в твое сердце и притаилась там, робкая и нерешительная. Ты любишь эту женщину, она для тебя весь мир, ты жить без нее не можешь.

Да, но ведь есть еще Надя. Что с ней будет? – задал сам себе вопрос Алехин, от которого у него похолодело в груди. – Надя – верный друг, добрая сестра, заботливая, как мать. Все лучшие качества женщины соединились в ней… кроме одного – способности вызывать пылкую любовь. Любил ли ты когда-нибудь Надю? – спросил Алехин себя и после короткого размышления ответил: – Нет. Чувство, которое ты питал к Наде, нельзя назвать любовью. Ты уважал ее, ценил, всегда старался заботиться о ней, делать так, чтобы жизнь ее была легкой и приятной. Но никогда, даже в первые минуты знакомства, совместной жизни с Надей ты не испытывал ничего подобного тому чувству, какое вызывает в тебе Грейс!»

Он вспомнил свое первое знакомство с Надей на вечере в Париже, когда бездомный и гонимый судьбой он скитался от турнира к турниру, метался из страны в страну. В стремлении к шахматным успехам, в мечтаниях о шахматной короне Алехин просто не думал тогда о любви, даже не старался разобраться в своих чувствах к Наде. В это горячее время мысли его были заняты лишь одним – как можно лучше подготовиться к матчу с Капабланкой. Для этого нужны были домашний уют, внимание и забота ласковой женской руки. Надя самоотверженно помогала ему в подготовке, была для него женой и сиделкой, готова была отдать Алехину все, что имела. Он был благодарен ей за это, высоко ценил ее самоотверженность, старался сторицей отплатить за ее заботу, сделать все необходимое для ее счастья. И также отдавал ей все, что имел, все, что мог, кроме… любви.

«Неужели я так никогда и не любил Надю? – спрашивал сам себя Алехин уже позже, лежа в постели, не в силах побороть бессонницу. – Были ли отношения между нами хотя бы немного похожи на ту любовь, какую я испытываю к Грейс? Любовь страстную, чувственную. Нет, – решил Алехин. – Любви никогда не было. Дружба, уважение – да. Но любовь? Нет!

Так что же теперь делать – уйти от Нади? – терзался Алехин. – Забыть прожитые годы, отплатить черной неблагодарностью за ее заботу, самопожертвование? Ради любви? А нужна ли любовь шахматисту? Ведь говорят, что шахматы п любовь – явления крайние, противоположные. Часто одно мешает другому. Ты же сам любил повторять: «Любовь, ревность требуют времени, а я не могу отрывать лишние секунды от шахматной работы на чувства». Кто мы? Марабу, отрешившиеся от жизни, проводящие все время в дымных шахматных кафе. Мы ведем жизнь особую, отгороженную от остального мира; жизнь, куда труден доступ женщинам…

А если все-таки отказаться от чудесно явившейся любви? Что тогда? – рассуждал Алехин, пытаясь анализировать по привычке жизненные явления так же всесторонне, как шахматные варианты. – Нет, – твердо решил он. – Прожить жизнь, так и не испытав самого сладостного из всех чувств? Пожертвовать собой ради сохранения пусть многолетних, пусть установившихся, но все же холодных, бесстрастных отношений? Но ведь и Надю жалко, уход мой будет для нее страшным ударом. Как разрубить запутанный, сложный узел? Какое принять решение?»

Долго размышлял Алехин, уставясь раскрытыми глазами в ночную темноту. Любопытно, что во всех своих рассуждениях он ни разу не учитывал одного, и очень возможного, варианта. Он никак не предполагал, что Грейс может не любить его, что она откажется соединить с ним свою жизнь. В своих думах Алехин исходил только из своих чувств, своих желаний, своих решений. Интересная прямолинейность даже у такого гибкого объективного аналитика, как Алехин. Не из-за этой ли непоколебимой уверенности в себе люди становятся чемпионами? Не эти ли уверенность, настойчивость помогают им одерживать верх над окружающими? Уже засыпая, Алехин видел перед собой Грейс, желанную и очень-очень близкую.

Через день в номере Грейс Марго с удивлением следила за необычным поведением подруги. С ней творилось что-то необычное. Уже третье платье примеряла перед зеркалом Грейс, не зная, на каком остановить свой выбор. Померила светло-желтое с черной отделкой – не понравилось; зеленое надеть было нельзя – ходила в нем позавчера. Наконец она повесила на дверку шкафа светло-сиреневое платье с черным поясом. Трудный выбор был сделан.

– Не понимаю я тебя, – прервала молчание Марго,

Грейс повернулась к подруге и вопросительно посмотрела на нее.

– Что ты так стараешься? – объяснила Марго. – Могла бы найти получше.

– Он тебе не нравится? – спокойно спросила Грейс.

– Шахматист. Что-то непонятное.

– Он – русский дворянин.

– Много этих дворян в Париже! В туалетах, швейцарами. За мной ухаживал один русский князь; оказалось – шофер такси, – зло сказала Марго.

Грейс подошла к зеркалу и, закинув голову назад, принялась заниматься косметикой.

– То ли дело Гарольд, – продолжала Марго. – Ну… который играет на скрипке. Разве сравнить?

В словах Марго Грейс улавливала тщательно скрываемую зависть. Нет больших «доброжелателей», чем ближайшие подруги!

– Разорившийся баронет! – презрительно молвила Грейс. – Чтобы я всю жизнь мазала ему смычок канифолью? Да он и на скрипке-то играть не умеет!

– А шахматист лучше? Что-то вроде карточного шулера, – не унималась Марго.

– Он чемпион мира, шахматный король. А я буду шахматная королева, – кокетничала Грейс.

– Ладно, одевайся быстрее, – перебила подругу Марго. – Уже пятый час.

– Подождет. Передай, пожалуйста, лосьон, – попросила Грейс.

Марго взяла пузырек с косметической жидкостью и внимательно его осмотрела. Прежде чем передать лосьон Грейс, она взглянула на содержимое пузырька.

– Это ты приготовляешь сама? – спросила Марго.

– Зачем?

– Теперь все сами готовят лосьон. Парфюмеры в панике – убытки.

– Все-таки чем он тебе не нравится? – пропустила мимо ушей объяснение подруги Грейс. – Интересный мужчина!

– Ну, если он нравится тебе, – развела руками Марго и замолчала, уткнувшись в журнал. – Но ты опаздываешь, – буркнула она через минуту, подняв глаза от журнала на часы.

Грейс нарочно растягивала косметические «операции». Лицо ее, постепенно покрываемое кремами и мазями, становилось неузнаваемым и походило порой на маску клоуна.

– Подождет, – спокойно повторяла она. – Никогда не приходи вовремя на свидание.

– Я не могу так, – отвечала Марго. – Он же волнуется, ждет.

– И пусть ждет, – кокетничая, произнесла Грейс игривым голосом.

Грейс и Марго не спеша вошли в турнирный зал. Как будто и не было этого получасового опоздания. Грейс сразу увидела Алехина: он сидел в самом углу веранды напротив маленького господина с седой головой и горбатым носом. «Э. Ласкер» – издалека прочла Грейс на привешенной к столику бумажке фамилию противника Алехина.

Она не торопилась подходить к этому столику, подолгу останавливаясь около других партий и внимательно рассматривая шахматные позиции. Зрителей не было, только они с Марго да дряхлый старичок, сидевший за столиком в центре зала.

Алехин не поднимался со стула. В конце концов, так и не дождавшись, когда он первым подойдет к ней, Грейс решила сама идти к его столику. Боясь помешать, тихо стояли две женщины у стола, за которым сражался Алехин. Участники, по турнирному положению или по свойствам характера менее увлеченные своими партиями, с интересом поглядывали на двух красивых женщин, появившихся в зале.

Прошло пять минут, десять. Алехин продолжал думать над ходом. Изредка он откидывал рукой прядь волос со лба, менял позу, передвигал под столом ноги. Кругом царила тишина, было слышно даже тикание часов на соседних столиках. Грейс, отошла на минутку от столика Алехина, и как раз в это время он сделал ход. Ласкер, выпустив кверху струю сигарного дыма, мгновенно ответил, так что когда Грейс вновь вернулась к Марго, Алехин опять погрузился в глубокую задумчивость.

Стоять дальше одним в пустом зале становилось неудобным. Марго уже дважды брала подругу за руку, кивая головой в сторону выхода. Грейс продолжала стоять у каната. Один момент она совсем решилась было позвать Алехина, но, вспомнив вчерашнюю гневную вспышку, побоялась отвлекать его от игры. «Подожду, пока сделает ход», – решила англичанка. И продолжала стоять, не обращая внимания на усмешку, искривившую губы Марго.

Но вот Алехин передвинул белого коня. Тотчас он нажал кнопку шахматных часов и поднялся с места. Критическим взглядом он посмотрел сверху на шахматную позицию, затем обошел вокруг противника и со спины Ласкера долго изучал положение на доске. Обрадованная Грейс подалась вперед, натянув бедрами канат. Алехин повернулся в ее сторону. «Наконец-то!» – обрадовалась англичанка и искоса взглянула на только что торжествовавшую Марго.

Алехин безучастно смотрел на Грейс, лицо его ничуть не изменилось. Он смотрел на любимую женщину и… не замечал ее. Мозг увлеченного гроссмейстера, все его думы, внимание были там, в загадочной расстановке полированных фигурок. Неподвижно стоял он около столика, уставившись глазами куда-то вдаль, выше головы Грейс. Вдруг что-то его озарило. Может быть, его осенила новая идея, может, заметил он возможность защиты у противника, которую раньше не учел. Тотчас лоб озабоченно сморщился, он бросился на стул, выхватил из коробки сигарету, зажег ее и, обхватив голову руками, опять, глубоко задумался.

Марго тихо хихикнула. Разъяренная Грейс резко повернулась и, не обращая внимания на шум, быстро застучала каблучками по деревянному паркетному полу. Через несколько секунд она скрылась за дверью. Когда некоторое время спустя Марго заглянула в отель, портье сказал ей:

– Мадам Висхар только что ушла из отеля.

Все попытки Ласкера защитить свою трудную позицию не принесли успеха. Атака Алехина, постепенно нарастая, стала под конец неотразимой, и чемпион мира закончил ее эффектной жертвой ферзя. Алехин торжествовал. Еще бы, это была его первая победа над Ласкером за двадцать лет их турнирных встреч! Расписавшись на бланках, противники вновь расставили на доске фигурки, внимательно разобрали сыгранную партию от первого до последнего хода. Только тогда Алехин вспомнил о Грейс.

Извинившись перед Ласкером, он бросился ее искать. Несколько раз обошел вокруг отеля, побывал у озера – англичанки нигде не было. Осторожно, чтобы не выдать себя, он узнал номер комнаты, которую занимала Грейс. Ключ от номера висел у портье. Грейс ушла.

Алехин долго сидел в фойе, ожидая прихода своей новой знакомой. Она не появлялась. Уже оконные стекла стали сперва серыми, затем почернели; уже горничные опустили на окнах гофрированные занавески, Грейс все не приходила. Алехин пошел в ресторан, не было ее и там. За одним из столиков с каким-то мужчиной ужинала Марго. Алехин хотел спросить ее, где Грейс, но не был уверен, что это именно та самая женщина, которая приходила с Грейс на турнир. При его близорукости он мог легко перепутать!

Наскоро поужинав, Алехин вышел на улицу, потом прошел в парк и сел на скамейку. Густая темнота надежно прикрыла и горы и озеро; лишь временами молния, вспыхивая где-то за вершинами, освещала нависшие над отелем тяжелые тучи. В природе царило тревожное ожидание близкой грозы: то птица вдруг напуганно вскрикнет спросонья, то порывистый ветер согнет шелестящие макушки деревьев. Напуганные близкой грозой туристы прятались под кров, в теплые мягкие постели. Только влюбленные бесстрашно спешили в темноту: стихия бушевавших внутри их чувств была сильнее всех самых страшных стихий природы.

Тревожно было и на душе у Алехина. Позавчера, после нескольких часов, проведенных с Грейс, он еще колебался в своих чувствах к очаровавшей его англичанке. Когда она была рядом, можно было раздумывать о судьбе их дальнейших отношений. Грейс пли Надя? – решал тогда сложный вопрос Алехин. Сегодня же, когда Грейс неожиданно и загадочно исчезла, а может быть, совсем ушла, у него уже не было никаких сомнений. «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Только с Грейс мыслил Алехин свою дальнейшую жизнь, только рядом с этой единственной женщиной представлялось ему его будущее. Пусть исчезнет весь окружающий мир, пусть он лишится Нади, жизненных благ, лишь бы была рядом желанная женщина. «Грейс! Грейс, приди», – требовало все существо Алехина.

«Что случилось? На что могла она обидеться, почему не пришла? – терзал себя вопросами Алехин. Вдруг спасительная мысль вызвала в душе волну радости и надежды: – Она же была занята, – вспомнил Алехин, – и не обещала твердо прийти. Сказала: постараюсь. Но можно было меня предупредить, встретиться позже. Нет, тут что-то не то! Что-то произошло страшное, неожиданное. А вдруг она совсем уехала, – с ужасом подумал он в следующий момент. – Что ты вообще знаешь о ней?! Может быть, ее вызвал муж, любовник. Может, она ушла навсегда, и тебе так и не придется еще раз ее увидеть. Или встретишь опять через шесть лет.

Что же делать? – не унимался Алехин. – Как узнать, что случилось, избавиться от мучительной неизвестности? Спросить у портье: не уехала ли совсем? Неудобно, портье меня знает. Найти подругу, расспросить ее. Но как ее найдешь, я даже не запомнил ее, немудрено – ни разу на нее не взглянул». В сотый раз мучил себя Алехин самыми нелепыми, самыми страшными предположениями. Не в силах спокойно сидеть на месте, он вскочил со скамейки, быстро заходил по аллеям, потом пошел в отель. Он осмотрел все залы фойе, заглянул в ресторан. Потом прошел мимо портье – ключ от номера висел на месте. Грейс нигде не было.

Тогда Алехина охватило отчаяние. «Все кончено, – твердил он, выбежав на улицу и нервно шагая по маленькой площадке у входа. – Вторая встреча с Грейс будет столь же мимолетной, как и первая, шесть лет назад. И все же в чем дело, в чем я ошибся, что сделал плохого?»

Алехин горько улыбнулся. Ищет ошибку, как в шахматной партии. Это же тебе не шахматы, это жизнь, здесь все значительно сложнее! Здесь свои правила, и – увы! – они часто не подчиняются законам логики. Вот «дебют» с Грейс он разыграл правильно, по всем канонам любви. События развивались чудесно! И вдруг все разом рухнуло. А почему – неизвестно! По какому-то нелепому, сумасбродному капризу судьбы…

В этот момент он увидел… Грейс. Медленно шла она из темноты по направлению к отелю. Алехин бросился к женщине, которую так ждал долгие, мучительные часы. Грейс встретила его холодно, с гордо поднятой головой.

– Где вы были, Грейс? – жалобно пролепетал Алехин. – Почему вы не пришли на турнир? Я вас так ждал!

Англичанка пристально посмотрела на Алехина. Что это значит? Захотелось поиздеваться! Нет, с ней это не пройдет! С нею шутки плохи!

– Я вас так ждал, Грейс, – быстрым шепотом жаловался потерянный, но уже счастливый Алехин. – Я искал вас всюду, весь вечер. Какое счастье, что вы пришли!

Тогда смысл произошедшего стал понемногу доходить до сознания Грейс. Вот, оказывается, в чем дело! Она же встретила человека совсем особого, не похожего на других. Это мечтатель, способный отрешиться от всего окружающего, всем своим существом уйти в шахматы, забыть самое дорогое, самое любимое. Гнев постепенно улетучивался, в сердце женщины росло теплое чувство материнской жалости к этому большому знаменитому ребенку.

– Я не могла прийти, – спокойно сказала Грейс, решив скрыть правду. – Заболела родственница… я ходила ее навестить.

6

– Саша совсем потерял голову. Он влюблен в эту женщину, забыл долг, вас… Все свое время он проводит около нее, дни и ночи…

Волянский остановился и облегченно вздохнул. Теперь главное было сказано. Когда он шел в квартиру Алехиных, то твердо решил ничего не говорить Наде. Сообщать такую ошеломляющую новость жене своего друга – это не только против всех правил общепринятого кодекса морали, – это предательство. А если еще учесть, что ты говоришь это женщине, о которой сам думаешь дни и ночи в течение многих лет. Явное предательство! Сама Надя может расценить это как желание очернить перед ней мужа, стремление нечестным путем создать лазейку к ее сердцу, долгие годы принадлежащему Алехину. «Нет, нет, ни в коем случае! – твердил сам себе Волянский. – Молчать. Пусть Надя узнает об этом из другого источника, только не от меня!»

Но когда он очутился в уютной гостиной Алехиных, увидел любимую женщину, грустную и одинокую, с темными кругами под глазами; когда услышал ее тихий взволнованный голос, полный доброты ко всему окружающему, он не в силах был сдержаться. «Довольно рассуждать о приличии, морали, – приказал Волянский себе. – Это преступление – оставлять Надю и дальше в неведении. Разве честно скрывать правду о человеке, который обманул ее, предательски бросил, оставил одну без помощи и поддержки. Да и как может не помочь ей Волянский, тот, кто безумно ее любит, для кого Надя олицетворяет все самое светлое, самое радостное в жизни. Она его солнце, предмет поэтического восторга, одни мысли о ней согревают его трудную, мрачную жизнь».

Болтая с Надей о самых незначительных пустяках, сообщая последние светские новости, сплетни, Волянский с каждой минутой все больше убеждал себя в том, что он не должен молчать, обязан сообщить ей горькую правду. Пусть лучше Надя перенесет этот тяжкий удар в присутствии Волянского, когда потрясение от свалившегося на голову несчастья будет ослаблено его вниманием и поддержкой. И вот после долгих минут колебаний и сомнений Волянокий рассказал Наде все. Саша ей изменяет, возможно, бросит ее. У него есть другая женщина, в которую он страстно влюблен. Высказав долго мучившие его слова, Волянский почувствовал, что ему сразу стало значительно легче на душе.

К его изумлению, новость не удивила Надю.

– Я все уже знаю, – тихо проговорила она. – Это Грейс Висхар.

– Откуда?! – воскликнул Волянский. Он искренне обрадовался словам Нади. Тяжелый груз спал с его сердца. Она уже знала! Славу богу, он чист теперь! Значит, не он первым принес, ей новость, значит, он не совершал предательства по отношению к Алехину.

– Откуда я знаю? – переспросила Надя. – Люди любят сообщать другим дурные новости. И, по их словам, всегда с добрыми чувствами.

Волянский вскочил с места.

– Зачем вы меня оскорбляете! Я ваш преданный друг! Знайте, что бы ни случилось, я всегда буду с вами!

Надя примирительно взяла Волянского за руку и усадила в кресло. Еще не в силах побороть волнение, он вынул портсигар и закурил. С минуту оба не сказали ни слова.

– Я не мог больше молчать, – первым прервал тяжелую паузу Волянский. – Если бы вы только знали, как я к вам отношусь, что вы для меня значите! Почему вы мне не верите, Надя?

– Не надо, Валя… Я всегда отвечала вам: не надо… А тем более сейчас… – тихо и медленно проговорила растроганная женщина.

– Но ведь Саши нет уже, он вас бросил! – настаивал Волянский.

– Уж не считаете ли вы, что это удобный момент для вас? – пристально посмотрев в глаза Волянского, спросила Надя.

– Странно. Вы знали о его измене и до сих пор не предприняли никаких мер! – поспешил переменить тему разговора Волянский.

– Какие меры?

– Вы его жена, на вашей стороне закон!

– Разве закон может вернуть любовь?

– На вашей стороне общество, все будут за вас в вашей борьбе.

– Мне нужен Саша, а не мнение общества, – грустно покачала головой Надя. – Никакой борьбы не будет. Я уже послала письмо Алехину. Он может считать себя свободным.

– Как можно так смиренно отказываться от счастья! – воскликнул Волянский. С одной стороны, его радовало, что Надя решительно рассталась с Алехиным, но в то же время его деятельная натура не могла примириться с такой безропотностью.

– Счастье! – задумчиво произнесла Надя. – Никому не дано управлять собственным счастьем. Это, может быть, самая большая ошибка того, кто создал этот мир.

– Но вы же любите Алехина и почему-то отказываетесь за него бороться? – не успокаивался Волянский.

– Настоящая любовь к человеку – это когда любишь его, а не себя в этой любви, – промолвила Надя. И тут же спросила: – Вы давно видели Сашу? Как он выглядит?

– Что ему делается! Его черт не берет!

– Волянскпй! Вы же его друг!

– Друг! Вот где у меня эта дружба! – Волянский опять вскочил с кресла и с яростью провел ребром ладони по горлу. – Двадцать пять лет мы шли рядом, и каждый раз с железной закономерностью повторялось одно и то же. Судьба безжалостно втаптывала меня в грязь и в то же время заботливо подсаживала его на пьедестал. «Пожалуйста, Александр Александрович!» – Волянский на миг перестал шагать и, остановившись около Нади, иронически развел руками. – На фронте воюем вместе – он получает два Георгия, я – шиш! Он – чемпион мира, я же всего – жалкий, ничтожный стихоплет!..

Надя с удивлением следила за высокой, немного сутулой фигурой, в бешенстве бегающей из угла в угол гостиной. Ее испугало мгновенно изменившееся лицо Волянского. Красивые тонкие губы раскрылись, обнажив стиснутые в ярости зубы; глаза горели огнем презрения и гнева.

«Господи, что же происходит, – думала расстроенная, удивленная женщина. – И это лучший друг Саши, тот, кому он в течение двадцати пяти лет изливал душу, открывал сердце, делился самыми сокровенными мыслями. Лучшие годы своей жизни шли они рука в руку, связанные общей судьбой, поступками, надеждами. Четверть века они были готовы броситься друг за друга в огонь и воду».

Надя вспомнила восторженные рассказы Александра о Волянском, о их замечательной дружбе. Как часто слышала она повествования Алехина о своем друге; каким добрым светом загорались глаза Саши при одном упоминании о его имени. Сколько невзгод и радостей встречалось на их пути, как умели они оставаться верными друг другу и в дни счастья, и в минуты горя. Так вот, оказывается, что скрывалось за этой дружбой, казавшейся такой искренней, такой неразрывной. Какие страшные мысли таились все эти долгие годы у одного из друзей! Черная зависть грызла его сердце, мучительной болью отдавался каждый успех друга. Малейшая милость, оказанная судьбой товарищу, была для Волянского болезненным ударом. Как же после этого верить в людскую дружбу, любовь? Какие темные силы живут в душе человека, какие страшные побуждения руководят его действиями! Зависть, презрение к людям, уязвленное самолюбие, смертельная ненависть к успеху самого близкого – вот что прячет в тайниках своей души человек, прикрывая это внешней добротой, человеколюбием, показным смирением. Чему удивляться: в этом мире, в среде потерянных, униженных людей гибнут все лучшие чувства: любовь, долг, дружба.

– Утверждают, что один из друзей всегда бывает лошадью, другой наездником, – еще не успокоился Волянский. – Так вот, я для Алехина двадцать пять лет был лошадью! Взмыленной, заезженной, получающей жалкий клочок сена, чтобы не сдохла с голоду! А ему всегда все самое лучшее. Почему?! По какому праву?! Слава, почет, деньги, любовь. Даже женщина, которую мы оба полюбили, избрала его, хотя он поступил с ней, как мерзавец!

– Я запрещаю вам так говорить об Алехине! – возвысила голос Надя. И продолжала после небольшой паузы уже спокойнo: – Вот вы сказали, что Саша всегда имел успех в жизни, а вы нет. А заметили вы, как он отдает всего себя любимому делу? Целиком, без раздумья, без расчета, до последней мельчайшей частицы своего мозга, всех своих сил. Каждый получает от жизни столько, сколько сам в нее вложит. Вот в чем разгадка, в чем причина успехов. И жизнь щедро оплачивает такую самоотверженность, так же, как и женщина. Я имею в виду настоящую женщину.

– Почему же он ушел от настоящей женщины? Где логика? – Волянский немного успокоился и сел в кресло. Ему теперь было стыдно внезапного порыва ярости, его злило, что в минуту гнева он выдал самые скрытые, самые сокровенные мысли. Но он успокаивал себя тем, что Алехин никогда не узнает об этом, а если и узнает, теперь Волянскому все равно. После поступка с Надей, дружбе его с Волянским конец.

– Вы задали сложный вопрос, Валя, – покачала головой Надя. – Особенно трудно ответить на него мне сейчас. Вы понимаете, почему. А насчет логики… какая может быть логика в любви! Логика – дело разума, а не чувств.

– Просто предпочел богатую, – огрызнулся Волянский.

– Не думаю. Саша не такой. Когда он женился на мне, я была бедна, как церковная мышь. А Грейс действительно богата?

– Кто знает! Одно известно: она трижды была замужем. Двух мужей схоронила, от третьего ушла. Ей принадлежит дом где-то около Дьепа.

– Где-то я читала, не помню, что в самом благом порыве человека, в самом светлом его поступке лежат двойственные побуждения, порой совсем отличные друг от друга, – задумчиво продолжала Надя. Волянский удивлялся мужеству этой женщины, стоически переносящей горе, под спокойной внешностью умело скрывающей свои истинные чувства. – Наряду с возвышенной причиной, – продолжала свою мысль Надя, – обязательно рядом прилепится какая-нибудь маленькая, основанная на корыстном расчете. Саша любит Грейс, я помню, какое впечатление она произвела на него на вокзале шесть лет назад. А меня? Я не думаю, что он когда-либо по-настоящему любил меня. Что ж, мне не на что жаловаться, я была счастлива с ним.

Несколько секунд она молчала, как бы собираясь с мыслями. Потом продолжала:

– Так вот, я говорила о двойственности причин каждого поступка. Саша любит эту женщину, но им руководит еще и другое. Я так хорошо его знаю! Нам очень трудно жилось, Валя, несмотря на внешнее благополучие. Саша боится старости, болезни. Ему всегда мерещатся призраки Стейница, Чигорина, попавших в нищету в последние годы жизни. И это не только опасения за себя, за собственное благополучие. Он шахматный художник, его терзает страх лишиться возможности творить, заниматься любимым делом. Саша не представляет себе, что он вдруг сможет оказаться вне шахмат, перестанет играть в турнирах из-за внезапного ослабления, болезни. Нет, он не может уйти из шахматной жизни! Это будет для него равносильно физической смерти.

– А что ему даст Грейс? Богатство, обеспеченность? – перебил Надю Волянский.

– Хотя бы! С милым счастье в шалаше – это, дорогой Валя, хорошо звучит только в юности. Под старость хочется чего-нибудь потеплее. А я не была для него даже «милой», – печально покачала головой Надя. После небольшой паузы она продолжала: – Всю свою жизнь Саша стремился к тому, чтобы иметь возможность играть в шахматы только ради самих шахмат. Не думать о призах, гонорарах за сеансы. Играть свободно, не скованно. Как я могла ему в этом помочь?! Может быть, хоть сейчас ему будет лучше. И во всяком случае, он будет иметь теперь собственный дом, угол, где под старость можно преклонить голову. Дай бог ему счастья!

Надя устало прикрыла глаза рукой, Волянский понял: пора уходить. Надя не удерживала его, когда он встал с кресла. У двери уже в пальто он поцеловал Наде руку и посмотрел на нее долгим, пристальным взглядом, как бы прощаясь навсегда. Он уносил с собой воспоминание о ее больших карих глазах, их доброте и ласке, о мягких движениях красивых рук. С тоской глядел он на крупные черты дорогого и милого ему лица.

– Помните, Надя, – сказал уже у двери на прощание Волянский. – Я ваш преданный слуга. Всегда, в любую минуту!

– Спасибо, Валя, – поблагодарила Надя. – Спасибо. Проводив Волянского, она упала в кресло и разрыдалась.

7

Крупные мохнатые снежинки лениво падали на запорошенную Тверскую улицу, Исторический музей, Красную площадь. Огромный белый ковер Манежной площади во всех направлениях был изрезан черными полосами следов автомобильных шин. Хлопья снега украсили зубцы кремлевской стены, четко оттенив резной узор древнего и единственного в своем роде архитектурного памятника.

Под слоем снега на тротуарах остался лед, и было скользко. Марта пожалела, что отказалась от автомобиля, но ей так хотелось пройтись по свежему воздуху. Да и Эммануилу перед партией полезно погулять. Только скользко, как бы не упасть! Марта крепче прижалась к руке мужа, вдвоем-то надежнее. Осторожно ступая, медленно шли они от «Националя» к Музею изящных искусств. Москвичи с интересом смотрели на необычную пару: оба маленькие, коренастые; дама в черном каракулевом пальто, мужчина в ботах, с густыми седыми бровями.

Они не дошли еще до Манежа, когда встречный мужчина приветствовал Ласкера на немецком языке.

– Кто это? – спросила Марта.

– Один московский драматург. Он читал нашу пьесу.

Сказав про пьесу, Ласкер нахмурил брови. «Опять вспомнил Бертольда, – встревожилась Марта. – Сколько уж лет прошло, никак не может забыть смерти брата. Так его любил. Не зря я стараюсь никогда не вспоминать о пьесе, написанной ими вместе. Хорошо, что я приехала, все-таки отвлечется от печальных мыслей.

«Сообщаю тебе еще об одной радости, – писал Ласкер жене, – московский турнирный комитет любезно исполнил мое желание, и на турнир мы поедем вместе. Ты мой испытанный адъютант, через тебя я говорю с бесчисленными журналистами, ты не играешь в шахматы и не спрашиваешь меня в часы отдыха о сомнительном положении блокированной пешки. Ты считаешься с моими нервами, которые во время турнира весьма напряжены».

Марта, как на что-то уже знакомое, взглянула на здание Университета, на величественный Манеж. С каким энтузиазмом рассказывал ей Эммануил в первый день их приезда в Москву о достопримечательностях русской столицы. Сам он бывал здесь много раз и последний раз посетил Москву десять лет назад. Большой театр, Кремль, Мавзолей Ленина – эти величавые сооружения Эммануил пошел показывать жене уже в первый час после прибытия в древнюю столицу России.

«А зря я в двадцать пятом году не приехала сюда вместе с Эммануилом, – жалела Марта. – Может быть, ему удалось бы тогда опередить Боголюбова. Как было бы хорошо: два первых приза и в таких турнирах! Нью-Йорк и через год Москва. Ну, ничего, второй приз также отличный результат. Как-то он теперь сыграет? Почти десять лет не играл в шахматы. А сейчас очень нужно, чтобы играл хорошо. Другая пошла у нас жизнь. Десять лет, как быстро в старости летит время! Странное это десятилетие, безжалостна была к нам судьба. Разрушила все, выгнала из дома в чем были. Опять, как в юности, нужно строить жизнь сначала. Но ведь теперь-то мы уже не юноши, обоим под семьдесят!»

Марта вспомнила быстро пролетевшие десять лет. Как хорошо начались они – два успеха Эммануила в турнирах, признание соотечественников, слава. «Вы показали величие немецкого духа!» – кричали Эммануилу на чествовании его в Берлине после победного возвращения из Нью-Йорка в двадцать четвертом году. Предлагали вызвать на новый бой Капабланку, но Эммануил мудро отказался. Честно говоря, не без влияния Марты. Как хорошо они прожили эти годы, как уютно было на их маленькой ферме в Тироу. Марта разводила кур, Эммануил писал статьи по философии, решал математические проблемы. Потом вдруг его потянуло на механику. Начал конструировать с такими же увлечением и самозабвенностью, с какими играл в шахматы или занимался науками.

Чего только он не построил в Тироу! Создал аппарат, позволяющий определить место расположения орудия по звуку его выстрела, затем построил механического сторожа: достаточно вору сделать неосторожное движение, как раздавался бешеный лай собак. Изобрел новую кофейную мельницу, по его мнению, лучше всего приготовляющую любимый кофе.

Не мог забыть Ласкер-изобретатель и шахматы. Долго возился с новой идеей, точнее, с идеей старой, но оформленной на новый лад. Его соблазнил шахматный автомат, но не со спрятанным внутри виртуозным шахматистом-лилипутом, как было на заре девятнадцатого века, а автомат, основанный на последних достижениях электромеханики и радиотехники. Долго возился Ласкер с этой трудной проблемой и, наконец, создал устройство, могущее давать сеансы на двадцати досках. Он собирался демонстрировать его на Всемирной выставке в Нью-Йорке.

– Почему при всех твоих изобретениях ты не попытался стать богатым человеком? – спросила его как-то Марта.

– Но ведь я и так богат, – ответил Эммануил. – Богат идеями, планами, и это дает мне именно то счастье, какое я хочу.

Марта осторожно выбирала место, куда поставить ногу, чтобы не поскользнуться. Они переходили в этот момент улицу Коминтерна, справа от них виднелась библиотека имени Ленина. Эммануил часто говорил, что хотел бы провести в ней несколько вечеров. Держась за Эммануила и, в то же время, поддерживая его, Марта перешла улицу и вновь вернулась к прерванным мыслям.

Да, мирно и счастливо жили они в Тироу. И вдруг – неожиданная и страшная беда. Ужасные события тридцать третьего года, приход к власти Гитлера. Сколько мучений принес он людям Германии, сколько слез пролито! Профессоров изгоняют из клиник на глазах больных, студенты кидают камнями в лекторов университетов. Неарийское происхождение – одной этой причины достаточно для издевательств, избиений, а то и смерти. Бедный Эммануил! «Вы показали величие немецкого духа!» – каким издевательством звучат эти слова сейчас, когда у него отобрали Тироу, дом, деньги и выгнали из страны. Еще, слава богу, остался жив.

Кончились надежды на мирную старость, вновь как в юности нужно начинать строить жизнь сначала. Когда-то Степниц тоже потерял созданный им мир шахмат, и, не выдержав, сошел с ума. Марта поражалась, с каким самообладанием Эммануил переносил удары судьбы. Строил, создавал уют всю свою долгую трудную жизнь и разом потерял все. Милый Эммануил, как трогательно успокаивал он Марту, декламируя детский стишок:

Я строил из кубиков чудный дворец,

Но ветром постройку сломало.

«Не плачь, – улыбаясь, сказал мне отец. —

Ты можешь начать все сначала!»

Как в далекой молодости, на помощь вновь пришлось призвать шахматы. С пылкостью юноши бросился Эммануил в водоворот шахматной жизни. И вновь он восстал гигантом. Пусть нет в нем сейчас прежней силы, пусть не то уже здоровье, зато сохраняются еще ясная мудрость, опыт, знания. С каким мастерством провел он вчера партию против Капабланка! И как его ценят здесь, в России. Пусть разрушился созданный мир. «Ты можешь начать все сначала!»

– Ты говорил с Крыленко? – спросила Марта мужа.

– О чем? – не сразу понял жену Ласкер.

– О чем собирался поговорить, – напомнила Марта.

– Нет еще. Понимаешь, дорогая, вчера не было возможности. Такая партия!

– Конечно! Я понимаю. Постарайся поговорить сегодня. Нам ведь нужно что-то решать. Я так волнуюсь.

– Ну чего ты тревожишься. – Ласкер погладил руку жены. – Все будет в порядке, не волнуйся. Если бы ты знала, как стыдно начинать разговор.

– Что поделать, дорогой. Соберись с духом, поговори. Крыленко хороший человек, он тебя любит.

– Вот именно поэтому-то и неудобно докучать ему просьбами.

По Волхонке идти стало легче. Дворники обкололи здесь лед, расчистили снег и посыпали тротуар песком. Уже близко Музей изящных искусств, сюда каждый вечер приезжают иностранцы, посольские машины, собирается важное начальство. В шахматы играют, съехались со всего света. Дворники и управдом принимали самые решительные меры, чтобы навести порядок в районе непонятных шахматных битв.

Участники и организаторы третьего Московского международного турнира, 1935 г. Сидят (слева направо): Н. В. Крыленко (председатель Всесоюзной шахматной секции), Н. Н. Рюмин, Эм. Ласкер, X. Р. Капабланка, Г. Я. Левенфиш. Стоят: М. М. Ботвинник, Э. Элисказес, И. А. Кан, С. Флор, В. В. Рагозин.

А вот и Музей изящных искусств, наверху светящаяся ночью надпись: «Всесоюзный совет физической культуры. Международный шахматный турнир». В который раз Марта любовалась этим зданием, сам фасад которого отражал величие и красоту творений человеческого гения, заключенных внутри. Маленький садик музея огорожен низкой чугунной решеткой, от входной калитки к зданию тянется немного вверх дорожка. Пока посетитель пройдет эту дорожку, он успеет проникнуться величием мощной белой колоннады, стеклянной крыши, скромных, но удачных по форме карнизов.

У входа в садик Ласкера, как обычно, встретила толпа шахматных любителей.

– Идет старичок! – крикнул кто-то.

Теперь уже Марта понимала, что это значит. Переводчица объяснила ей в дни первых туров, что это трудно переводимое русское слово одновременно выражает много значений: маленький, старенький, добрый, хороший мужчина.

В первые дни Марту удивляли эти люди, долгие часы простаивающие на морозе. Ей объяснили: в залах не хватает мест, хотя пускают туда около четырех тысяч человек. Нетерпеливым некогда ждать сообщений радио, они здесь же, на карманных шахматах, с участием дежурного милиционера разбирают ход борьбы в интересных партиях. Удивительная страна! Каждый человек здесь шахматист. Марта вспомнила рассказ Эммануила о двадцать пятом годе, когда во время их партии с Капабланкой в первом туре конная милиция сдерживала толпу шахматистов, рвавшихся в здание «Метрополя», где шло сражение. «Ничья! Расходитесь, ничья!» – кричали тогда рослые милиционеры на лошадях. А теперь что творится! В шахматы играют на заводах, в деревнях, в каждом учреждении. Радио, газеты, журналы уделяют шахматам места столько же, сколько отводится самым важным жизненным событиям.

Шахматисты у входа увидели Ласкера. Весть о появлении любимого шахматного ветерана мигом перешла из уст в уста. Головы повернулись в его сторону, толпа предупредительно расступилась, давая дорогу чете Ласкеров. Наиболее предприимчивые попытались было воспользоваться случаем и вместе с ними пройти через калитку, но бдительный милиционер быстро навел порядок. В короткие секунды встречи все же состоялась летучая «конференция».

– Скажите, герр доктор, – по-немецки спросил Ласкера один из любителей. – Как ваша отложенная позиция с Капабланкой?

– По-видимому, выигрышная, – ответил Ласкер. Любитель перевел ответ другим, и это вызвало новую волну вопросов.

– А если бы Капабланка сыграл ладьей на аш-восемь? – спросил другой шахматист, но уже по-русски. – А если пешкой на эф-шесть? А не лучше было вам сыграть слоном на дэ-три вместо ладьи на же-пять?

Ласкер, может быть, и задержался бы у входа, чтобы ответить на вопросы, но он их просто не понял. Русского языка он еще не знал, а счастливец, говоривший по-немецки, не проявил должной предприимчивости. Милиционер предупредительно провел Марту и Ласкера через калитку, но и на дорожке в садике они не остались одни. Кто-то из имевших билеты специально ожидал их в садике ради счастья хотя бы несколько шагов пройти рядом с прославленным чемпионом.

У входа в здание супругов встретил подвижный предупредительный Валерьян Еремеев. Он помог раздеться Марте и Ласкеру, и втроем они вышли на площадку у самого основания лестницы, ведущей на второй этаж. Налево был греческий дворик со скульптурами Лаокоона и огромной Ники с острова Афродиты; справа виднелись копии микеланджеловского Давида и двух конных скульптур: кондотьеров Колеони и Гатамелата. Огромные чугунные всадники как символ стояли в этом здании, где сейчас именно коням принадлежало веское слово. Передавали, что, забыв про правила музея, один любитель как-то шлепнул ладонью по ноге коня Гатамелата.

– Молодой человек, этим конем ходить нельзя, – призвал его к порядку служитель музея.

С центральной площадки у входа вверх вела широкая мраморная лестница, по бокам обрамленная колоннами бурого мрамора. Как и в предыдущие дни, десятки любителей шахмат встречали здесь Ласкера. Они шпалерами выстроились по бокам лестницы и при его появлении принялись бурно аплодировать. Словно триумфатор, поднимался со ступеньки на ступеньку шахматный ветеран, раскланиваясь во все стороны. На двух промежуточных площадках его поджидали любители автографов. Ласкер охотно расписывался на книгах, в блокнотах, на отдельных листках.

Но вот он дошел, наконец, до самого верха лестницы. Отсюда по трем сторонам шли залы, где игрались партии турнира. Ласкер играл сегодня в главном зале. Миновав огромные латунные двери с украшениями, он попал в Большой зал музея. Здесь среди рифленых мраморных колонн уютно пристроились шахматные столики с полированными фигурками, часами и флажками. Вверху помещались демонстрационные доски. Они выглядели странно среди древних скульптур; казалось, что римский воин вот-вот покинет свой пьедестал и острием копья перенесет на два поля вперед белую пешку. Всюду разместились зрители. Внизу они покорно ждали начала битвы, стоя за красным канатом, наверху с балкона выглядывали из-за маленьких колонн.

Мраморный пол был покрыт коврами. Необходимая мера: организаторы убедились в первый день, что без ковров зрители, переходя из зала в зал, создают шум.

Вера Менчик (1906–1944) – британо-чехословацкая шахматистка российского происхождения, первая чемпионка мира среди женщин, сильнейшая шахматистка своего времени. Участвовала в нескольких мужских турнирах, где побеждала, например, чемпиона мира Макса Эйве и гроссмейстера Сэмуэля Решевского.

Противницей Ласкера в десятом туре была Вера Менчик. Редкостно одаренная чешка была бесспорно сильнейшей шахматисткой. Мало того, она смело вступала в состязания с лучшими гроссмейстерами-мужчинами и нередко со значительным успехом. Однако в Москве ей не везло – Менчик проиграла все девять первых партий. Ужасное начало расстроило обычно спокойную чешку, и она заметно нервничала, садясь за доску против Ласкера. Тот подбадривающе улыбнулся противнице.

Маленькое происшествие задержало начало тура. Директор музея подошел к столику, за которым сидела Менчик, и, обращаясь к ней, произнес:

– Дорогая миссис Менчик! Наш шахматный турнир играется в залах, где все напоминает о храбрости древних рыцарей. Это смельчаки мужчины. Мы рады приветствовать в стенах музея вас, отважную женщину, ведущую борьбу с лучшими шахматистами земного шара. Мы желаем вам самого большого, успеха в вашем смелом, ратном подвиге. Разрешите просить вас, дорогая миссис Менчик, принять на память об этих днях маленький подарок от работников музея.

Директор снял покрывало с небольшой статуэтки, и зрители увидели миниатюрную копию одной из лучших скульптур музея – «Борющихся ангелов» Пигалля. На глазах растроганной Менчик, принявшей подарок, блеснули слезы.

Ласкеру неприятно было выигрывать у милой противницы, да еще после пережитых ею приятных минут. Но что поделаешь! Турнирные законы жестоки. После девяти туров он отставал от Ботвинника на два очка, нужно было наверстывать упущенное. Тут не до жалости или рыцарской галантности. Все же экс-чемпион старался делать все возможное для того, чтобы облегчить задачу противницы. Каждый раз, когда Менчик думала над ходом, он поднимался со стула и уходил от столика. Так ей лучше: не будет смущать вид сидящего напротив противника, да и дым от сигары не потревожит.

Дела Менчик поначалу партии с Ласкером складывались неплохо. Она захватила инициативу, укрепилась пешками в центре и сохранила значительный пространственный перевес. Сильнейшая шахматистка мира делала все, что требовали шахматные законы. Не ее вина, что против Ласкера этого не всегда бывало достаточно. Прозорливый взгляд мудрейшего шахматного бойца сумел отыскать в простой на вид позиции возможность неожиданной контратаки. Нападение черных фигур застало Меячик врасплох: она растерялась, допустила серьезную ошибку и потеряла пешку. Хотя партия длилась до тридцать первого хода, Менчик все же пришлось сдаться.

Когда противники уже кончали разбирать возможные варианты, к столику подошел судья Николай Зубарев и сказал, что Капабланка сдал Ласкеру партию из предыдущего тура. Собравшиеся вокруг участники поздравили ветерана с такой замечательной победой.

– Вы умудряетесь в один вечер выигрывать по две партии, – раздался вдруг знакомый Ласкеру голос. Это был Крыленко. Руководитель советских шахматистов, улыбаясь, поздравил Ласкера с двумя завоеванными единицами.

Ласкер подумал, что это самый удобный момент для переговоров с Крыленко.

– Я хотел бы поговорить с вами, – обратился он к председателю исполбюро шахматной секции.

– Пожалуйста, в любую минуту, – охотно согласился Крыленко. – Может быть, пройдем в кабинет директора?

Выразительно взглянув на Марту, Ласкер последовал за Крыленко. Это была интересная пара. Оба маленькие, коренастые, но какие различные по виду! Величественный, осанистый экс-чемпион мира и подвижный темпераментный большевик. Густая седая шевелюра Ласкера как-то еще заметнее выделялась рядом с бритой головой народного комиссара. Костюм не шел Крыленко, ему явно был лучше военный френч.

– Я вас слушаю, доктор, – повернулся Крыленко к экс-чемпиону мира, когда они уселись в удобных креслах в кабинете директора музея.

Ласкер некоторое время выжидал, слегка смущаясь, затем: начал разговор вопросом:

– Вы ведь знаете, что происходит на моей родине?

По его серьезному тону, по тому, как нервничал этот обычно выдержанный и спокойный человек, Крыленко понял, что разговор пойдет о чем-то серьезном.

– Я был вынужден уехать из Берлина, – тихо продолжал Ласкер. – Мои друзья тоже покидают Германию. Уехали Эйнштейн, Стефан Цвейг. Евреям становится все тяжелее уживаться с новым режимом Гитлера.

– Да, – многозначительно произнес Крыленко, внимательно глядя на собеседника умными зелеными глазами. – И что же вы решили?

– Я хотел бы просить разрешения поселиться в вашей стране, – твердо произнес Ласкер.

– Надолго?

– Навсегда, – ответил Ласкер. – Или, по крайней мере, до тех пор, пока не кончится этот ужас.

Некоторое время Крыленко молчал. Затем сказал:

– Я должен доложить правительству. Вы понимаете, что один я этот вопрос не могу решить. Но думаю, что он будет решен положительно. Ваша жена тоже, полагаю, останется в СССР?

– Конечно.

– Шахматная организация Советского Союза будет рада иметь своим гостем такого выдающегося шахматиста, – промолвил Крыленко.

Ласкер замахал рукой – к чему комплименты! Затем он продолжал:

– Спасибо. Вы должны извинить меня, но у меня есть еще одна просьба к вам. Видите ли, я не хотел бы ограничить свою деятельность одними шахматами. Нет, – поспешил поправиться Ласкер, боясь, что Крыленко не так его поймет, – я буду делать для шахмат все, что в моих силах, но мне хотелось бы вместе с тем продолжать мои работы в области математики и, может быть, философии. Хотя, – улыбнулся Ласкер, – наша философия отлична от вашей.

– И что я должен для этого сделать? – с готовностью отозвался Крыленко.

– Если можно, переговорить с Академией наук. Я уже беседовал там с математиками.

– Хорошо, – согласился Крыленко. – Завтра же позвоню Карпинскому. И как вы намереваетесь действовать дальше? Останетесь сразу в Москве?

– Нет, я должен на некоторое время съездить в Амстердам, – ответил Ласкер. – Нужно устроить кое-какие свои дела. Вы понимаете, я должен быть осторожен.

– Это ваше дело, – не стал ни о чем расспрашивать Крыленко. – Мы постараемся сделать все возможнее, чтобы вам помочь.

Некоторое время длилось молчание. Затем Крыленко сказал:

– Вот что я хотел бы вам предложить. Оставайтесь после турнира на месяц у нас. Поедете с женой на Кавказ, отдохнете. Все расходы мы берем на себя. А потом отправитесь в Амстердам.

– Большое спасибо, – поблагодарил Ласкер. – Я давно мечтал побывать на Кавказе. Марта будет счастлива.

– Решено, – по-военному коротко заключил Крыленко. – Что касается дальнейшего, я могу предложить вам такой вариант. В будущем году в Москве состоится еще один международный турнир. На десять человек в два круга. Мы сегодня как раз решили это на исполбюро. Приглашаем вас, Капабланку, Флора, Эйве. Вы можете приехать на турнир и совсем остаться в Москве. За это время успеете сделать ваши дела, да и мы будем иметь время подготовиться и принять вас как следует. К тому же договориться с Академией наук.

– Отлично. В каком месяце вы предполагаете проводить турнир?

– В апреле – мае.

– А Алехина вы думаете пригласить?

– А как вы считаете? – ответил вопросом на вопрос Крыленко.

– Мне кажется, давно пора! Ему сейчас очень трудно.

– Я знаю, – задумчиво произнес Крыленко. – Как-то странно он играет в последнее время: заумные идеи, необоснованный риск.

– Я вижу, вы смотрите его партии, – удивился Ласкер.

– Я ведь тоже шахматист, – повел плечами Крыленко. – Слабый, конечно, но все же шахматист. И мне не нравится, как в последние годы играет чемпион мира.

– Алехин очень устает, растрачивает свой талант на бесконечные, ненужные турниры, сеансы. Жизнь шахматиста-профессионала на Западе очень трудна.

– И он, говорят, много пьет сейчас, – не то сказал, не то спросил Крыленко.

– Да, и это очень вредно для него.

– У него плохая наследственность, – добавил Крыленко. – Мне рассказывал об этом его брат Алексей. Так вы считаете, что Алехина нужно пригласить на турнир?

– Он мечтает приехать в Москву, – ответил Ласкер. – Если бы вы видели его лицо, когда кто-нибудь начинает говорить о вашей стране!

– Флор передавал мне его просьбу разрешить приехать в Москву, – сказал Крыленко.

– И что вы ответили?

– Сказал: пусть напишет в какой-либо газете письмо с признанием своих ошибок. Может быть, я пересолил немного, – поспешил добавить Крыленко, увидев, что Ласкер удивленно повел плечами, – но очень уж он нас обидел. Не меня, конечно, а миллионы людей, которые верили ему и любили. Его так ждали после матча с Капабланкой, а он все испортил своей дурацкой речью!

– Я знаю эту историю, – покачал головой Ласкер. – Алехин не так уж виноват в случившемся. Вы понимаете, – добавил Ласкер, – очень не просто написать такое письмо. Ну… в общем, вам не нужно объяснять, это понятно! Судьба его и так жестоко наказала. Мы должны ценить его шахматный гений, а приезд в Москву окажет на него благотворное действие.

– Уж очень какой-то он… непонятный! – воскликнул запальчиво Крыленко. – В шахматах смелый, решительный, не боится никакого риска. А в жизни… – Крыленко покрутил пальцами. – Так мы с вами договорились, – вдруг переменил он тему разговора. – Если вам что понадобится, обращайтесь прямо ко мне. А за границей – к Ильину-Женевскому, в наше посольство в Праге.

Они поднялись с кресел. Ласкер с интересом смотрел на собеседника. Перед ним стоял один из тех людей, которые удивляли западный мир. На вид ничего особенного. Низкорослый, с простым лицом рядового человека. Кто мог узнать в этом невзрачном на вид человеке одного из помощников великого Ленина в дни революции, главковерха армии Советской России?

Ласкер знал, что Крыленко разносторонне образован; нарком юстиции, он наряду с огромной государственной работой удивлял обилием других интересов. Он мог часами просиживать за шахматной доской, потом вдруг внезапно уехать на Кавказ и штурмовать там самую неприступную вершину, и занимался он всем этим самозабвенно, с азартом и большим знанием дела.

Марта была счастлива, узнав про обещание Крыленко. Она уже успела убедиться, что обещание советского наркома все равно, что уже сделанное дело. Это путешествие по Кавказу, о котором она столько мечтала! Радостная спускалась она вместе с Эммануилом по лестнице. Медленно шагал со ступеяьки на ступеньку маленький большеголовый старик с резким профилем. Степенно раскланивался он по сторонам, на его белых серебристых усах застыла улыбка счастья.

Все было, как раньше: те же любители, тот же садик, те же тридцать шагов до выходной калитки, где стоял «Линкольн», присланный организаторами. Все было то же, и все-таки многое изменилось! Ласкера на этот раз провожали не просто любители шахмат. Ему аплодировали его будущие соотечественники, среди которых ему, кто знает, как долго, придется жить. Марта с интересом всматривалась в их возбужденные лица, прислушивалась к возгласам восторга. Одно можно было заключить из их темпераментных криков: они очень любят Эммануила Ласкера, и это обнадеживало Марту в преддверии тревожного и непонятного будущего. «Что ж, начнем снова!» – припомнила она строку из детского стишка Эммануила.

8

Алехин положил в тарелку кусочек масла и медленно размешивал кашу ложкой. Склонив голову набок и опустив уголки сжатых губ, он с отвращением поглядывал на серо-желтую массу, размазанную по дну тарелки.

Грейс, вопросительно подняв ровные брови, опросила мужа:

– Вам не нравится поридж, дарлинг?

– Ничего, – сквозь зубы процедил Алехин.

– Овсяная каша очень полезна. Нужно к ней только привыкнуть.

– Цыган лошадь приучал, приучал, – тихо протянул Алехин.

– Что вы там говорите насчет коня, дарлинг? – спросила Грейс и, не дождавшись ответа, продолжала: – Мы, англичане, знаем толк в еде. Утром поридж, бэкон энд еггз; кровяной бифштекс на обед. Традиция выработана годами.

– В других странах есть тоже неплохие традиции, – отозвался Алехин.

– А именно?

– Не признавать никаких традиций! – невесело усмехнулся Алехин.

– Это опасно! – назидательно произнесла Грейс. – Обычно это приводит к анархии.

– Вы имеете в виду Россию? – спросил Алехин.

– Хотя бы. Но там тоже есть вековая традиция.

– Какая? – допытывался Алехин.

– Водка. Вы считаете, это лучше, чем поридж?

– «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки», – процитировал Алехин.

Грейс не поняла русских слов. Она подняла взгляд от тарелки и посмотрела на мужа. Большие зеленые глаза ее были широко раскрыты, губы чуть сжались в презрительную улыбку. Но хороша она была даже в гневе, и в Алехине мигом улеглось чувство неприязни к этой капризной, но обворожительной женщине.

– Вам не нравится английский образ жизни? – запальчиво спросила Грейс.

– Мне очень нравится одна англичанка, – примирительно произнес Алехин. – И люблю я ее со всеми традициями и… овсяной кашей.

С минуту оба молчали. Грейс уже закончила поридж, Алехин все еще возился с полезной, но безвкусной пищей.

– Насчет традиций… – сказал Алехин, отправляя в рот на кончике ложки маленькую порцию каши. – У Сомерсета Моэма есть роман «Эшенден». Там один мужчина хочет жениться на любимой женщине. Чтобы не впасть в ошибку, они решают предварительно узнать друг друга поближе. Неделю живут в Париже в одном номере отеля. Через семь дней мужчина сбежал – он не вынес ровно семи штук яичниц, которые его возлюбленная неизменно заказывала на завтрак…

– От хороших женщин не убегают, если даже они едят яичницы с утра до вечера, – перебила мужа Грейс. Как всегда в гневе, она нарочито четко выговаривала каждый слог.

В столовую вошла горничная Мадлен.

– Вас просят к телефону, мадам, – сказала она хозяйке дома. Грейс вытерла салфеткой губы – на белой материи остались ярко-красные следы помады – и быстрыми шагами вышла из комнаты мимо горничной, предупредительно раскрывшей дверь. Алехин обрадовался – наконец-то можно избавиться от проклятой каши. Он взглянул на Мадлен, потом на поридж и сделал кислую гримасу. Горничная улыбнулась, взяла тарелку с почти нетронутой кашей и вышла из столовой. Алехин облегченно вздохнул.

В широкие цельные окна с полукруглым верхом врывались яркие лучи утреннего солнца. Они падали на высокую стеклянную горку и разноцветными бликами отражались от полированных граней хрустальных ваз, множества чашек и блюдец кофейного и чайного сервизов. Вдоль стены устроился длинный шкаф-креденц. Оттуда в дни приемов и торжеств доставались гигантские миски-супницы, серебряные блюда и подносы. Но и тогда эти бесконечные обеденные принадлежности легко размещались на необъятном обеденном столе из черного мореного дуба. Что же говорить об обычных днях, когда они всего лишь вдвоем с Грейс буквально терялись за огромной эллиптической плоскостью стола. «Не стол, а ипподром», – сказал как-то Алехин.

Часы в темном футляре пробили девять. Алехин взглянул на забавный маятник этих старинных часов. Девочка в легком платьице монотонно качалась на качелях вверх и вниз. «Хоть что-то есть веселое в этой комнате», – подумал Алехин. Его взор безучастно скользил по стенам, оклеенным строгими обоями, по рядам черных стульев с высокими резными спинками. В строгом порядке стояли они, как часовые, вокруг стола. А чтобы не нарушился этот веками установленный строй, за ним строго следил со стены закованный в черную рамку предок Грейс.

Мадлен вернулась с новой тарелкой. На этот раз в ней была яичница с ветчиной. Алехин с аппетитом принялся за более привычное блюдо.

– Гарольд заедет за мной, – сообщила вернувшаяся Грейс. – К счастью, он тоже едет в Париж.

Тон этого сообщения был безразличный и даже несколько недовольный. Выходило, что Грейс совсем не хочется ехать с Гарольдом, но что делать, приходится!

Алехин, не поднимая глаз от тарелки, молча продолжал расправляться с яичницей. Грейс несколько раз посмотрела в сторону мужа. Он сидел, все так же уткнувшись в тарелку. Опытная женщина поняла: соотношение сил за столом изменилось. Раньше инициатива принадлежала ей, но ее уход и особенно неосторожное сообщение о поездке с Гарольдом явились, как говорят шахматисты, потерей темпа. Нужно было срочно думать о защите.

– А эта женщина из романа не пробовала менять блюда? – спросила она Алехина. – Ну, попросить хотя бы… ветчину?

Это был нейтральный ход, проба сил. Алехин ничего не отвечал, он лишь безразлично повел плечами. Выжидательные маневры ничего не давали, пора было приступить к решительным ходам.

– Невеста Гарольда хочет купить себе пальто, которое я тебе показывала. Она едет с нами в Париж.

Это была явная авантюра, блеф, который в любую минуту Алехин мог проверить. Но какой смелый игрок не пускается на самое рискованное предприятие в трудной позиции! Грейс с радостью заметила, что лицо мужа сразу посветлело. Пусть рискованный, но верный ход разом исправил ее позицию. Теперь нужно лишь укрепить ее выжидательными маневрами.

– А что ты скажешь, если я тоже куплю себе такое пальто? – в особых случаях переходя на «ты», спросила Грейс.

– Почему же! Пожалуйста.

Первый ответный ход противника. Дальше все зависело от опыта и мудрости нападающего.

– А может быть, ты поедешь с нами в Париж? Вот было бы хорошо! – Грейс с особой восторженностью произнесла предложение, наверняка зная, что в данный момент Алехин не может бросить занятия.

– Спасибо. Я не могу. Ты же знаешь: нужно готовиться к матчу.

– Я сегодня видела письмо с голландским штампом. Что нового? – продолжала вопросами выгадывать время Грейс. В некоторых позициях нужно дать противнику прийти в себя.

– Все решено, – ответил Алехин, пережевывая кусочек ветчины. – Правительство финансирует матч.

– Значит, окончательно договорились?

– Да. Начинаем в октябре. Задержка была лишь за решением финансовых вопросов.

– Замечательно! Я так люблю Амстердам! – обрадовалась Грейс. – А какой гонорар?

– Ты хочешь спросить: сколько получу я? –  Да.

– Около двадцати тысяч гульденов. В случае победы.

– Победы?! Какой может быть вопрос! Ты и Эйве!

– Эйве сильный гроссмейстер. Один из пяти-шести сильнейших в мире.

– Но ведь это не Капабланка, не Ласкер. И даже не Боголюбов.

Алехин покачал головой:

– Для меня он сейчас самый опасный. Этот матч – самое трудное испытание за всю мою шахматную карьеру.

– Сколько я помню, Эйве уже проиграл тебе матч в двадцать шестом году. Разве с тех пор он стал сильнее? Или ты стал играть хуже?

– Дело не в силе, Грейс. – Алехин произнес эти слова так, как говорят о чем-то глубоко и долго обдуманном, что терзает ум и сердце в томительные часы размышлений. – Есть причины не менее важные.

– Какие? – подняла вновь брови Грейс.

– Психологические.

– Что вы имеете в виду? – опять перешла на «вы» Грейс. – Не понимаю.

– Среди шахматистов однажды разгорелся спор, – попробовал объяснить свою мысль Алехин, – как лучше играть: в обычном турнирном зале или в отдельной, изолированной комнате. В зале мешают зрители – они разговаривают, шумят, в отдельной комнате можно создать идеальные условия, мертвую тишину. Спор был жаркий: одни стояли за зал, другие – за комнату.

– Я помню, вы мне говорили, – попробовала форсировать события Грейс. Она была в цейтноте – в половине десятого должен был приехать Гарольд. Грейс нетерпеливо позвонила в колокольчик, явилась Мадлен. Горничная забрала тарелки и вскоре принесла кофе, джем, булочки-рожки.

– Я был всегда за обычный зал, – продолжал Алехин. – Пусть мне мешает шум, но мне он дает непосредственный контакт с шахматными любителями, с теми, для кого я создаю художественные произведения в шахматах. Публика вдохновляет меня, держит в напряжении, создает дополнительный стимул для творчества.

– Я не пойму одного: какое это имеет отношение к Голландии? – нетерпеливо спросила Грейс. – Там ведь тоже будет публика, обычный турнирный зал.

– Публика будет, но какая? Голландская, чужая, враждебная.

Грейс повела плечами: мысль мужа не совсем доходила до нее.

– Но ведь вы и раньше играли в других странах. Два раза в Германии с Боголюбовым.

– О! Это было совсем другое дело! – оживился Алехин. – В Германии мы оба были одиночками. Два русских среди немцев. Кругом были чужие люди и для меня, и для него. А здесь целая страна будет за Эйве, миллионы людей будут ждать моего поражения. Я уже пережил нечто подобное в матче с Капабланкой в Аргентине.

– Я всегда говорила вам: вы слишком резки, неосторожны с людьми. Вы теряете много друзей.

– Можно приобрести одного друга, трех, пять, но нельзя приобрести миллионы друзей. Особенно, если ты их уже потерял, – пытался объяснить Алехин и вдруг… замолчал. Что-то подсказало ему: Грейс ничего не поняла из того, о чем он так подробно ей говорил. Она просто по складу своего характера не может разобраться в тех чувствах, которые терзали Алехина. Ему стало стыдно за невольное признание, не встретившее никакого отклика в душе близкой ему женщины. «Может, не, стоило изливать душу? – задал он сам себе вопрос. И тут же ответил встречными вопросами: – А кому же еще можешь ты пожаловаться? Где во всем свете есть человек, способный понять тебя, пожалеть, утешить?»

– Я бы советовала вам поменьше употреблять алкоголь, – с трудом дошли до сознания задумавшегося Алехина слова жены.

– А чем заменить? – серьезно спросил Алехин.

Грейс пристально посмотрела на мужа. Что за глупый вопрос: чем заменить? Все-таки очень странный он человек! Как часто она не понимает его мыслей, поступков, чувств. Вот, не угодно ли: чем заменить алкоголь?

– Ты твердо решила ехать? – спросил Алехин жену после небольшой паузы.

– Конечно. Я уже условилась. Это очень важная встреча.

– Может, останешься?

– Что вы говорите, дарлинг! Мы же давно с вами договорились: в дела друг друга не вмешиваться.

Алехин промолчал.

– Потом, вам нужно работать, – продолжала Грейс, – готовиться к матчу. Послезавтра я приеду. Ну, не нужно, милый!

Грейс подошла к мужу и, обняв его за шею обнаженной рукой, коснулась губами виска.

Теперь ее терзала одна забота: как сделать, чтобы Алехин не пошел ее провожать? Гарольд приедет один, никакой невесты с ним не будет. «Ничего, – быстро нашел выход ее натренированный на уловки мозг. – В крайнем случае, скажу, что мы заезжаем за ней. Гарольд поймет и не выдаст меня».

Грейс ушла. Алехин пересел в кресло и бегло просмотрел утренние газеты. Ничего нового, никаких ошеломляющих известий. Партия Гитлера укрепилась у власти и яростно борется с врагами внутри страны, требуя в то же время нового пространства для Германии. Большевики кончили пятилетку и планируют новую. В Лиге Наций, как всегда, идут схватки ораторов: каждая страна признает правоту только своего представителя.

Отложив газеты, Алехин поднялся с кресла и вышел из дому. Погожее летнее утро показалось Алехину жарким, хотя на нем был всего лишь легкий пиджак. Солнце ярко освещало зеленые лужайки и деревья в углу садика. Лениво потягиваясь под теплыми лучами солнца, Алехин прошелся по саду. «Хорошо! Прекрасная погода», – подумал он. Дорожки, выложенные ровными обтесанными камнями, резали большую лужайку на ровные квадраты и прямоугольники. Между утонувшими в земле камнями робко пробивалась зеленая травка. Алехин вскоре поймал себя на том, что шагает через один квадрат, ставя ногу на квадрат соседней линии камней. «Ходом коня», – усмехнулся Алехин, и тут же вспомнил: какой шахматист в задумчивости не расхаживал по паркету именно этими зигзагообразными прыжками – буквой «Г»!

«Хорошо гулять в собственном саду, жить в своем доме, – мысленно произнес Алехин и тут же спохватился: – Выговариваешь слова «собственный», «свой», а звучит странно, не доходит до сердца. Да полно, свой ли это дом? Свой – это родной, близкий сердцу; свой – это когда тебя тянет сюда, когда ты находишь в нем успокоение от самых тяжких забот и волнений».

У Алехина не вызывал подобных чувств ни холодный, неуютный дом, ни сад, красивый бездушной красивостью. Скептическим взглядом осматривал он гладко подстриженную ярко-зеленую лужайку. Из плодоносной почвы бурно лезли на свет маленькие кустики полевых цветов, продолговатые листики травы. Но им не суждено было расти: садовник специальной машинкой безжалостно стриг траву и цветы. Традиция предписывает, чтобы растительность в саду была гладко подстрижена – «под гребенку». Вот и получалось, что ни клумбы кругом, ни единого ласкающего взор пятна. Только зелень, однообразная, утомительная зелень. Все было холодно и строго в этом старинном жилище англичан, по какому-то капризу утвердившемся на севере Франции. Бездушная традиция убивала жизнь.

Алехин приблизился к выходу. По обе стороны железных ворот тянулись низкие загородки из дикого виноградника. Густые кустики были срезаны с боков и сверху плоскостями под прямым углом. Будто кто-то гигантской машиной смял, сдавил раскидистые, пышные кусты и выбросил их из жерла безжизненными, спрессованными плитами.

Пора было заниматься, и Алехин повернул к дому. Темно-серый фасад двухэтажного строения недружелюбно глядел на него широкими окнами. Тяжелые двери неохотно впустили чужого пришельца в это хранилище древних традиций, построенное несколько веков назад. Потемневшие бронзовые львы на круглых ручках-кольцах кровожадно разинули пасти. С нелегким сердцем входил человек в такое жилище!

В гостиной горничная сметала пыль с ваз, картин, бесконечного множества дорогих безделушек. Здесь древняя роскошь смешалась с современной. У лестницы, ведущей на второй этаж, Алехина встретил огромный черный дог Форчун. Голова почти до груди человека, гибкие сильные ноги, всегда готовые к прыжку. Мутными голубовато-серыми глазами глядел он на Алехина. В первый день приезда мужа в Дьеп Грейс подвела Форчуна к этому незнакомому человеку и сказала:

– Фу, Форчун! Это свой! Свой. Фу!

Дог понял: рычать на незнакомца не надо. Но дальше этого холодного признания дело не пошло. Вот уже два месяца этот человек живет в доме, гуляет в саду, обнимает хозяйку и ест с ней за одним столом, но Форчун все еще не решил: друг это или враг? Каждый раз встречает он пришельца вопросительным взглядом: кто ты такой? Зачем ты здесь?

Алехин всю жизнь был осторожен с собаками, хотя животных очень любил. В детстве он получил наглядный урок: укус ласкового на вид пса повлек за собой десятки уколов против бешенства. Позже он предпочитал держаться на расстоянии от самой привлекательной и безобидной на вид собачонки. Когда друзья упрекали его в трусости, он отвечал заранее придуманной шуткой:

– У нас с собакой неравные шансы: она меня может укусить, а я ее нет. Шахматист не любит ситуаций с неравными шансами.

С опаской обойдя Форчуна, Алехин поднялся к себе в кабинет. Небольшая комната с широким светлым окном, письменный стол, кушетка, кресло. Полки до потолка, наполовину заставленные книгами. В углу пачки еще не разобранных бандеролей: Надя прислала из Парижа все его шахматные книги, все записи до последнего листочка. Алехин еще не успел все распаковать: оставалось мало времени для подготовки к матчу, и нужно было спешить. Предстояла гигантская работа: изучить партии претендента на шахматный престол, найти в его игре уязвимые места, которые можно будет использовать в предстоящем сражении.

9

Великие шахматисты – чемпионы мира – наряду с выдающимися победами в турнирах и матчах всегда вносили в шахматное искусство что-нибудь свое, новое. Один открывал еще неизвестный закон стратегии или тактики, другой по-особому трактовал уже известные правила, третий до предела совершенствовал ту или иную область шахматного искусства.

Вильгельм Стейниц создал теорию позиционной борьбы, Эммануил Ласкер внес в шахматы элемент психологии. Хосе Капабланка до высшего предела довел техническое искусство маневров и упрощений. Вклад Алехина в теорию шахмат огромен и разносторонен. Русский чемпион изобрел много новых вариантов и систем в дебютах, в сыгранных партиях провел не виданные ранее головоломные комбинации. Но, пожалуй, самым важным был его вклад в философское учение о сущности шахматного боя, о законах шахматной борьбы.

Что обеспечивает успех в шахматах? Если человек решил достичь вершин этого трудного искусства, он должен ответить на такой вопрос уже в самом начале пути. Алехин давно уже определил главные условия успеха; практика подтвердила правильность его выводов. Его учение о факторах победы выходит за рамки шахмат, пусть мудрой, но все же только игры. Оно перекликается с другими видами борьбы, с самой жизнью.

Итак, что нужно знать, что необходимо иметь для высших взлетов, для создания подлинных шедевров? Алехин никогда не отделял спортивные итоги от качества партий, ибо победы и творчество неотделимы в шахматах. Достичь высших результатов в турнирах и матчах можно только сочетая качества спортсмена с необходимыми данными художника-творца: фантазией, изобретательностью, оригинальностью мышления. Так уж созданы шахматы, и в этом их прелесть.

Три условия обеспечивают гроссмейстеру успех. Во-первых, доскональный анализ слабых и сильных сторон своего противника. Нужно узнать, что он любит, чего терпеть не может; какие позиции ему по душе, какие он играет с неохотой. Узнав это, можно навязывать самый неприятный ему бой, создавать такие положения на доске, где он всегда будет находиться в состоянии неуверенности. А отсюда один шаг и до ошибок.

Очень важно изучить также самого себя, и это нужно делать не только один раз в начале шахматного пути. Жизнь человека порой идет зигзагами, меняется характер, слабеют физические силы, расстраиваются нервы. Шахматист обязан в любой момент ясно представлять себе, в какой он находится форме, каковы сейчас его главные положительные стороны и слабости. Значит, изучать нужно не только плюсы и минусы противников, но, что, пожалуй, еще важнее, в совершенстве познать и самого себя.

И все же этих двух факторов недостаточно для победы. Необходимо выполнить еще третье условие, оно едва ли не важнейшее: в шахматах, как и в жизни, только тот добивается успехов, кто имеет перед собой светлую, высокую цель, которая зовет вперед и ведет за собой на трудном пути. Эту цель Алехин видел не только в одном удовлетворении собственного тщеславия. Его вдохновляло сознание, что сыгранные им партии явятся настоящими художественными произведениями, что долгие годы они будут радовать ценителей шахматного искусства.

Алехину предстояло в четвертый раз начать борьбу за шахматную корону. На этот раз противник его – тридцатичетырехлетний голландец Макс Эйве. Кто он такой? Каковы его сильные стороны как шахматиста, в чем его слабость? Как бороться против него, к каким позициям нужно стремиться уже с первых ходов? Это должен был решить Алехин в первую очередь, чтобы затем заняться конкретной дебютной подготовкой. Когда будут ясны плюсы и минусы Эйве, можно будет готовить системы и варианты, изобретать новые ходы, неизвестные еще в шахматной теории.

Махгипис (Макс) Эйве (1901–1981) – нидерландский шахматист и математик, пятый чемпион мира по шахматам. В 1970–1978 гг. Эйве был президентом ФИДЕ.

Прежде чем сесть за письменный стол, Алехин подошел к книжной полке, отодвинул в сторону несколько томов и вытащил бутылку коньяка и рюмку. Налив одну рюмку и залпом выпив ее, он с горечью посмотрел на бутылку. «Осталось на донышке», – с сожалением подумал Алехин и, махнув рукой, чтобы не тянуть, тут же выпил остальное. Затем он тщательно спрятал за книги пустую бутылку и рюмку.

В последние дни у него стало привычкой выпивать перед занятиями.

Алкоголь мне помогает, – отвечал он обычно на осуждающие замечания Грейс.

– Итак, Эйве, – вслух произнес Алехин, садясь за письменный стол и принимаясь разбирать одну из последних партий голландца. Передвигая по доске шахматные фигурки, он вспомнил, что сам писал недавно о будущем противнике по заказу одного агентства. Алехин впервые встретил вежливого и корректного голландского математика на турнире в Будапеште в 1921 году. В дальнейшем огромная работа по освоению шахмат позволила ему выдвинуться в ряды сильнейших шахматистов мира.

Эйве обладает редкостным талантом оценить любую свежую идею, найти в ней рациональное зерно и понять практическую ценность. Голландец в совершенстве изучил теорию дебютов, он знает все, что сыграно за последние годы, в его шахматной картотеке занесены и обобщены все новые идеи, ходы и варианты, открытые самыми изобретательными аналитиками всего мира.

Огромный теоретический багаж в сочетании с природными способностями позволили Эйве постепенно улучшать свои спортивные результаты. Особенно силен он оказался в индивидуальных матчах. В турнирах нужно обязательно выигрывать, доказывать превосходство над многими гроссмейстерами, а значит, смело и изобретательно атаковать. В матчах более важно сохранять присутствие духа, подавлять противника спокойствием и выдержкой. Здесь своевременная ничья может сослужить большую службу.

Эйве блестяще проводит матчи. Самообладание, уверенность в себе, спокойствие и крепкие нервы принесли голландскому математику отличные результаты в матчах с выдающимися шахматистами двадцатых-тридцатых годов. «Сам» Капабланка с трудом выиграл матч у Эйве; Алехину и Боголюбову победа над голландцем в тренировочных матчах давалась с большим трудом.

Теоретик, отличный тактик, блестящий знаток шахматных начал – вот кто будет противником Алехина в предстоящей битве. Человек железных нервов, выдержки и спокойствия. Он будет отлично подготовлен к матчу: до Алехина уже дошли сведения о том, что голландцы пригласили виднейших теоретиков мира помочь Эйве в дебютной подготовке. Грюнфельд, Кмох, Маро’ци, Флор – очень опасный будет штаб у Эйве! Алехину нужно обратить внимание на дебюты, иначе окажешься беспомощным.

Таков Эйве. А что сам Алехин? Какова его форма, насколько готов он к предстоящему сражению? Дойдя до оценки собственных слабостей, Алехин поморщился и невольно потянулся к полке. Но тут же вспомнил, что бутылка пуста.

Открыв дверь и подойдя к лестнице, он позвал Мадлен.

– Что вы хотите? – спросила горничная, появившись внизу лестницы.

– Принесите мне, пожалуйста, виски.

Горничная смутилась, на миг отвела глаза от Алехина, затем, собравшись с духом, ответила:

– Виски подается только к обеду. Так распорядилась мадам. Алехин с трудом сдержал порыв бешенства. Как она смеет!

Безобразие! Ну и жизнь ему создали! Но не устраивать же сцену прислуге. Алехин промолчал и, буркнув: «Хорошо!», – отправился обратно в кабинет.

Алехин дает сеанс одновременной игры. Вена, 1936 г.

Руки Алехина дрожали от волнения и негодования, фигурки тряслись в его руках, когда он вновь принялся за партию. Но постепенно он успокоился и мысли его вернулись к предстоящему матчу. «Так не пойдет, – осуждал он сам себя. – Нужно заняться нервами, отдохнуть». Когда он говорил Грейс, что матч с Эйве – труднейшее испытание в его карьере, он имел в виду не только то, что сражаться придется против целой страны.

События последнего времени подорвали здоровье Алехина, расшатали нервы. Необходимость гнаться за каждым франком заставляла его играть во всех турнирах, не упускать ни одного сеанса. А что было делать? Как иначе жить? У него же нет специальных «комитетов помощи», как у Эйве, за его спиной не стоят миллионы любителей, правительство, готовое прийти на помощь.

Говорят, человек к сорока годам подводит первый итог прожитой жизни, суммирует достижения, вскрывает допущенные ошибки. В последнее время мысли Алехина все чаще обращались к собственной судьбе. «Что принесли мне шахматы? – спрашивал сам себя Алехин. – Что дали изнурительные ночные анализы, бесконечные сражения в турнирах, утомительные гастроли по всему свету с сеансами одновременной игры? Двадцать лет стремился к шахматной короне, затем пять лет утверждал свой беспрекословный авторитет сильнейшего шахматиста в мире. Добился всеобщего признания, стали именовать гением комбинаций. Казалось, все достигнуто, идти дальше некуда. О каком еще счастье ты мечтаешь?! Шахматный король, властелин мира!»

После триумфа Алехина в Буэнос– Айресе люди скоро привыкли к регулярным его победам. Имя победителя – Алехина примелькалось в газетных отчетах, постепенно стало надоедать. Наоборот, каждое его поражение становилось долгожданной сенсацией. В то же время что дали ему шахматные успехи? Все та же неуверенность в завтрашнем дне, осточертевшая необходимость драться за каждые пол-очка в турнире. Слава, почет, похвала – что принесли они утомленному чемпиону? Все оказалось мифом! Как в старинной сказке, шахматный король-то оказался голым!

«Сам говоришь, что для успеха нужен стимул, – рассуждал Алехин, механически передвигая фигурки по доске. Раздумье не мешало Алехину понимать ход партии – раздвоенность, выработанная долгой практикой. – Нужна высокая цель, способная вдохновить, вселить новые силы. А какой стимул у тебя? В чем у тебя эта высокая цель, что вдохновляет на творческие подвиги? Красивая шахматная партия дает людям наслаждение, радость. Это правда. Но ты уже давно начал опрашивать сам себя: кому ты даешь радость? Где эти люди, восторгающиеся твоим творчеством? Кому ты доставляешь наслаждение своими эффектными шахматными комбинациями? Французам? Хм! В этой стране внешнего блеска и чувственности не нужен ни ты сам, ни твои шахматные комбинации. Разве что единицам отверженных, убежавших в шахматы от тягот жизни».

И еще одно волновало Алехина, заставляло злиться, нервничать. Неотвязные мысли терзали его последнее время и сейчас, за письменным столом, где-то на севере Франции, он вновь вернулся к этим привязчивым мыслям. Оказывается, имеется место, где его партии нужны, где жадно ловят каждое слово Алехина, досконально анализируют любую его новинку. И делают это не единицы, не отдельные знатоки, а сотни тысяч, миллионы, ценящие шахматы, как народное искусство. Вся страна признала там шахматы, окружила их вниманием, заботой наравне со скрипкой, палитрой художника, палочкой дирижера. Какие удивительные картины рисовали ему Эйве, Флор, побывавшие в этом шахматном Эльдорадо. Какой подлинной популярностью и почетом пользуются там корифеи шахматного искусства! И это в его родной стране, в стране, которую он оставил. Все сильнейшие гроссмейстеры рвутся туда, а ему – увы! – дорога закрыта.

Алехин опять посмотрел на полку и недовольно поморщился. «Пойду в кафе», – решил он, закончив смотреть партию Эйве. Он спустился вниз, Мадлен все еще убирала в столовой. Вдруг Алехин заметил на креденце пузырек и рядом с ним зеленый огурец.

– Это что? – спросил он горничную.

– Спирт, – ответила Мадлен.

– Спирт? Зачем?

Мадам делает лосьон, – ответила Мадлен.

– А это что такое?

– Спирт настаивается огурцом, получается лосьон. Женская красота, косметика.

Мадлен, улыбаясь, потерла пальцем щеку у себя под глазами, показывая, как употребляют лосьон. Хитрые огоньки загорелись в глазах Алехина.

– Да… – протянул он. – Значит, виски только к обеду. А воду можно сейчас?

– Воду можно.

– Тогда принесите мне стакан воды.

Горничная вышла, Алехин с улыбкой ждал ее возвращения. Веселья его отнюдь не разделял предок Грейс, важно и высокомерно взиравший из черной рамы. Строгий портрет строгого человека: величавая надменность, благообразие на лице, презрение ко всему окружающему.

Через минуту Мадлен вернулась с полным стаканом воды. Дождавшись, когда горничная ушла, Алехин вылил часть воды в какую-то вазу, открыл пузырек и опрокинул все его содержимое в стакан. Разом выпив обжегшую горло смесь, он содрогнулся и в два приема отправил в рот огурец.

Крепкий напиток вскоре вызвал опьянение. В таком состоянии работать было невозможно. Алехин вышел в сад. Теплое солнышко приятно согревало, слабый ветерок ласкал лицо, разгоряченное алкоголем. Алехин прошелся по дорожкам, потом в самом углу сада лег на шину, подложив под голову руки. «Как когда-то в Подмосковье, среди берез», – мелькнуло на миг воспоминание. Странный, перевернутый мир слегка покачивался над ним. Деревья, устремившиеся далеко-далеко в небо, бездонная голубая пропасть и легкие белесые облачка, плывущие по вогнутому своду. Все это временами уходило в сторону, Алехин в эти мгновения будто терял точку опоры, почва ускользала из-под его ног.

«Виски только к обеду. Так приказала мадам», – вспомнил Алехин слова Мадлен. Мадам! Вот уже два месяца живет он в доме Грейс. Что принесли они? Счастье, огорчения, обиды? Алехин сам не мог разобраться в этом. Близость с красивой женщиной дала ему не испытанное прежде блаженство. Он и сейчас вспоминал Грейс, видел ее глаза, обладавшие притягательной силой, губы, способные выразить презрение и сразу же вслед искренний восторг. Много радости дали ему месяцы совместной жизни с Грейс!

Но вот что интересно: иногда, даже в самые счастливые минуты, у Алехина вдруг возникала твердая уверенность в том, что все это не настоящее, не искреннее, что он чужой для этой красивой женщины. Страстная и пылкая Грейс вдруг становилась далекой для него и совсем чужой. Незначительное замечание, неосторожный жест, невзначай сказанное слово в самые блаженные минуты вдруг открывало Алехину всю глубину пропасти, лежащей между ними. И Алехину становилось жутко. «Любит ли тебя Грейс?» – задавал он тогда вопрос себе и отвечал: если любит, то по-особому, как может любить капризная, избалованная женщина, привыкшая к комфорту и удобствам, окруженная всеобщим поклонением. В любви Грейс искала одних наслаждений, только наслаждения являлись целью ее жизни.

«Мы договорились не вмешиваться в дела друг друга» – какую удобную формулу придумала Грейс! Хороша договоренность! Грейс с радостью уходила от всего, что касалось шахмат. Какая ирония: они начали знакомство с шахмат, с тех пор Грейс скорее презирала их, чем любила. Нет, она, конечно, не прочь была покрасоваться рядом с чемпионом мира на фотографиях или блистать нарядами и красотой на банкетах. Это ей нравилось. Но проявлять заботу об Алехине, создавать ему условия для занятий, ограждать от неприятностей – это было просто скучно.

Пусть он занимается, Грейс не против. Она даже согласна не мешать ему, уехать на несколько дней из дома. Какие могут быть к ней претензии? Она точно выполняет договоренность – не вмешивается в дела Алехина.

«В браке все происходит, как в шахматной партии, – с усмешкой подумал Алехин. – Положение и права партнеров во многом зависят от первых ходов и поступков, короче, от дебюта. Если удастся провести начальную стадию игры энергично и решительно, можно обеспечить себе много преимуществ в дальнейшем. Если ты захватишь центральные рубежи, укрепишься на ключевых пунктах, тебе будет легко жить, и только тебе будет принадлежать инициатива. Не страшны будут тогда ни острые тактические выпады, ни загадочные комбинации, ни хитрейшие ловушки, которые будет ставить противная сторона. Можно даже позволить себе снисходительность к партнеру, простить ему прегрешения, ибо снисходительность безопасна для человека сильного, имеющего власть. Но все-таки и в этом случае уступки не должны вести к потере главных позиционных преимуществ».

«Брак – это скучный обед с десертом на первое», – вспомнил Алехин Сомерсета Моэма. Он признавался сам себе, что его жизненная «партия» с Грейс, начавшись праздником, теперь тоже стала скучной. Чемпион мира в шахматах, несравненный знаток стратегии и тактики шахматного боя, в «игре» с Грейс Алехин уже вначале допустил много неточностей и просто грубых ошибок. Ослепленный любовью, он не заметил, как попал под власть ее чар, а затем вынужден был целиком подчиниться ее воле. В чужом доме, в чужой для себя обстановке он полностью лишился инициативы, его поступками управляла капризная, властная и не всегда рассудительная женщина. Когда-то Алехина радовала мысль, что он будет жить с красивой любимой женщиной в большом удобном доме, но вскоре он убедился, что не получил ни уюта родного угла, ни счастья жизни с любящей женой.

Властная, сильная натура Алехина пробовала протестовать. Зачем, в конце концов, нужен ему этот дом, если он не стал родным и приветливым; зачем нужна эта жизнь с безучастной к нему женщиной? Стремился к любви, а получил лишь снисхождение, мечтал о собственном доме, семье, а стал бесправным сожителем своенравной управительницы. Когда-то грезилось безоблачное светлое счастье, на самом деле попал в плен, мрачный, безрадостный плен.

«Бежать отсюда! – решил Алехин. – Подальше от этого холодного дома, бесстрастного сада, скучного уклада жизни! Прочь от этих леденящих душу традиций, однообразных и изнуряющих привычек. Уйти от этой капризной женщины, властно овладевшей моим сердцем, подчинившей себе мою волю. Не видеть улыбок снисхождения и презрения на чувственных, подвижных губах, не замечать колких, изучающих взглядов. Прочь из плена, освободиться от всего, облегченно вздохнуть. Быть снова вольным в своих поступках, привычках, действиях. Как хороша ты, свобода!»

Но уже в следующее мгновение Алехин вновь вспомнил Грейс во всей ее обворожительной власти. Как не видеть больше женщины, которую любишь так горячо и страстно, женщины, дающей тебе блаженные минуты счастья? Не смотреть близко-близко в ее зеленые глаза, не касаться губами ее трепещущих губ. Не гладить больше мягких, нежных волос, не обнимать волнующее тело. Добровольно убежать, не быть больше рядом с ней?

Нет! Он не в силах покинуть Грейс, готов переносить невзгоды, обиды, унижения, лишь бы оставаться рядом с ней, упиваться ее пусть мимолетными, но восхитительными милостями.

Терзаемый тяжелыми мыслями, лежал русский скиталец на ровно подстриженной траве маленького французского сада со строгими английскими традициями. Его умные голубые глаза неподвижно смотрели в небо. Там, высоко-высоко, в бескрайнем синем просторе, куда-то неслась прозрачное белое облачко. Куда летит оно: навстречу счастью или собственной гибели? Где оно будет через час, вечером, завтра? Может быть, вольется в черную тучу над океаном или, светлое и жизнерадостное, пронесется над Москвой? Может, ему суждено увидеть Плотников переулок, дом Алехиных, уютный садик? Может, промчится оно над Волхонкой, где сотни москвичей ждут выхода шахматных корифеев из Музея изящных искусств? Свободно и легко летит облачко, купаясь в лучах солнца, в бескрайнем синем просторе. Счастливого тебе пути!

Вдруг что-то черное, страшное нависло над лицом Алехина, закрыло солнце. От неожиданности он на мгновение зажмурился, а когда раскрыл глаза, то увидел прямо над собой что-то мокрое и волосатое. Приглядевшись, он различил мощный подбородок дога, лилово-красные губы, белые клыки. Дальше гладкая, сверкающая на солнце шея, черная волосатая грудь, сильные ноги. Голова дога слегка склонилась набок, его мутный, серо-голубой глаз внимательно изучал непонятного человека, улегшегося прямо на траве, куда ему было запрещено даже ступать. Форчун искренне удивился столь грубому нарушению традиций.

10

Скрипач играл так не в лад с остальными, что это стало заметно даже Алехину, хотя он и не имел специально музыкального образования.

«Врет же, врет! – чуть не крикнул Алехин. – И чего это люди лезут заниматься тем, о чем понятия не имеют! «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник», – вспомнилась ему басня Крылова. На минуту звуки внизу прекратились – видимо, играющие совещались, потом вновь послышался высокий звук скрипки. Его сопровождали ворчливое завывание виолончели и ритмичные аккорды рояля. Первые ноты незадачливого трио прозвучали верно и слаженно, затем скрипач вновь пошел своей дорогой, далеко в сторону и от нот Генделя и от своих компаньонов.

– Идиот! – обругал скрипача Алехин. Как будто именно от этого ругательства звуки внизу сразу вдруг прекратились.

Но вскоре тот же мотив сыграли на рояле: очевидно, Грейс показывала, как нужно играть. Скрипач несколько раз повторил неподдающуюся мелодию, на этот раз один. В конце концов, он осилил мотив, и вскоре подхваченная остальными инструментами музыка зазвучала сыграннее.

«Как можно заниматься в такой обстановке?! – возмутился Алехин. – Сколько раз говорил ей: мешают работать. Разве она слушает! Это мои друзья, говорит, я должна принимать их, как полагается. Полагается! Ну и сидели бы молча. Неужто нельзя провести хоть один вечер без пиликания?! Хотя бы играли как следует. Бедные Гендель и Бах, что они из них делают!»

Алехин несколько раз передвинул фигурки по шахматной доске и задумался. Уже несколько дней его занимала новая идея в славянской защите. Очень интересная мысль! Весь вариант изучен вдоль и поперек, все учебники пишут: у черных равная игра. А тут неожиданная жертва центральной пешки и опаснейшая атака на неприятельского короля. Блестящая идея, только бы она оказалась верной!

Чемпион мира уже разобрал все возможности защиты, самые лучшие ответы. Во всех случаях дело кончалось разгромом черных. И вот сегодня совсем неожиданно выяснилось, что в варианте с выпадом коня на е-четыре черные могут успешно защищаться. Как же все-таки найти выигрыш? Неужели придется отказаться от заманчивой жертвы? Опыт подсказывал Алехину: нужно искать. Только многочасовой анализ решает судьбу варианта. Такая идея заслуживает затраты времени, сил; в матче это верное очко. Эйве любит славянскую, всегда играет эту защиту черными. Вот будет для него сюрприз! Алехин глубоко задумался, отыскивая решение трудной проблемы.

Вдруг рояль издал отрывистый, мощный аккорд; вслед ему взвизгнула скрипка, сердито проворчала виолончель. «Крещендо, – подумал Алехин, – а мне, наоборот, нужно пианиссимо. Так больше невозможно! – Алехин откинулся от стола. – Шахматист не может сосредоточиться при шуме. Кстати, как играют в Москве? У нас здесь мало зрителей, десяток, полсотни, сотня! А там полторы тысячи! Зрители разговаривают между собой в зале, делятся впечатлениями. Понятно: кто может просидеть пять часов молча? Недаром Ботвинник проводил специальную тренировку. Включал на полную мощность радиоприемник, его тренер Рагозин курил самые крепкие, самые вонючие сигареты.

Целый матч сыграл таким образом, теперь ему не страшен шум, а кстати, и папиросный дым. Может, и мне тренироваться под радио?»

Прерванная, было, музыка возобновилась вновь. Проклятье, хоть прекращай заниматься! Вдруг смешная мысль озарила чемпиона. Взяв две белые пешки, он вставил их полированными головками в уши. Плотно войдя в ушные отверстия, пешки надежно изолировали его от всех внешних шумов. Ни звука: тишина, блаженная тишина! Алехин посмотрелся в зеркало. Пешки забавно торчали в ушах. Не слышно ни музыки, ни шорохов, даже собственного голоса. Благодать! Как он раньше не догадался? Плевать теперь на их пиликание!

Алехин вновь уткнулся в шахматную доску. Задача простая – опровергнуть ход конем на е-четыре, найти выигрыш за белых. Опыт, интуиция подсказывали ему, что позиция и в этом случае выгодна белым, но этого было далеко не достаточно. Острый дебютный вариант, да еще с жертвой пешки, нужно решать до конца, до мата или очевидного решающего преимущества. Иначе один незаметный ответ неприятеля, одна непредвиденная тонкость может привести за доской к немедленной катастрофе.

Но как выиграть? Ничего конкретного не видно. Нужно искать, искать, подстегивал сам себя упорный аналитик. Это очень важный вариант. Найдешь выигрыш, – сделаешь большой шаг в дебютной подготовке к матчу. Эйве обязательно применит славянскую защиту, он всю жизнь ее играет. А тут его и ждет сюрприз! Там, где десятки гроссмейстеров играли, не задумываясь, ладьей на дэ-один, Алехин вдруг пожертвует пешку. И… черным капут! Только бы найти выигрыш!

Глаза пытливого шахматного исследователя перебегали с одной фигурки на другую. В его мозгу, заполненном идеями, вариантами, планами, зрели новые мысли, способные восхитить и поразить шахматный мир. Изредка он передвигал на доске ту или иную фигуру. А нужна ли ему была доска? Нет, конечно! Доска была для него лишь небольшим облегчением, своеобразным контролем. Тренированный мозг чемпиона ясно видел все шахматное поле битвы, мог по памяти решить любую задачу или рассчитать самый запутанный вариант. Сложнейший механизм мозга гроссмейстера работал на полную мощность: вспоминал партии, игранные двадцать лет назад, отыскивал новые пути, проводил аналогии, обобщал выводы. Шла работа высшего творческого накала, лишь слегка прищуренные глаза да сдвинутые брови выдавали напряжение шахматного гиганта.

Вдруг уголком глаз Алехин увидел где-то у пола зеленую юбку жены. Он поднял голову от шахматной доски. Около письменного стола стояла Грейс. Ничего не понимая, удивленно смотрела она то в глаза Алехина, то на пешки, нелепо торчащие из его ушей. Грейс, очевидно, что-то говорила – губы ее беззвучно шевелились. «Ругает меня, а я не слышу, – подумал Алехин, и его охватила безумная радость. – Здорово я провел музыкантов и Грейс! Вошла, а я даже не слыхал!»

Алехин вынул пешки из ушей. В голову с злобной назойливостью ворвались звуки, только и ждавшие момента, чтобы отомстить за обман. Громче всех слышался низкий голос Грейс.

– …шахматный отшельник, – разобрал Алехин последние слова фразы.

– Что ты говоришь? – спросил он жену.

– Я говорю: выходила замуж за культурного, воспитанного человека…

– А оказалось? – спокойно спросил Алехин.

– Оказался шахматист. Мастер передвигать деревяшки, – съязвила англичанка.

– Лучше хорошо двигать деревяшки, чем плохо пиликать на скрипке. Музыканты!

За открытой дверью на лестнице послышались торопливые шаги: по– Видимому, Гарольд, поднявшийся с Грейс на второй этаж, услыхав ворчливый разговор супругов, устремился вниз.

– Вы опять пьяны! – скривила губы Грейс. – Тогда оставайтесь лучше здесь. Мне не нужно будет краснеть за такого мужа!

Закрыв дверь, Грейс торопливо сбежала с лестницы.

Алехин поднялся из-за стола, подошел к книгам и вынул бутылку. «Ну что ж! Пьян так пьян!» – горько усмехнулся он. Осушив две рюмки коньяку, он прошелся по кабинету. Внизу опять зазвучала музыка, на этот раз один рояль. Разозлившаяся Грейс играла что-то стремительное и бравурное: видимо, в пику мужу она извлекала аккорды с максимальной силой. Алехин безразлично махнул рукой. Мстительная выходка Грейс не затрагивала его, он уже стал привыкать к подобным вспышкам.

Походив по кабинету, он вновь сел за письменный стол. Буду тренироваться по Ботвиннику, – подбодрил он себя. Вместо радиоприемника будут Грейс с Гарольдом». Но вскоре он опять увлекся позицией и забыл про шум и музыку. Хотя он не затыкал больше ушей, до его сознания уже не доходила и не мешала ни громкая музыка, ни голос Грейс, что-то объяснявшей внизу своим коллегам.

Вывел его из задумчивости стук в дверь. «Опять Грейс», – подумал Алехин в первый момент. Дверь распахнулась, на пороге стояла Мадлен.

– Вас просят к телефону. Из Парижа, – сказала горничная. Алехин спустился вниз. Здесь звуки музыки стали заметно громче. Дверь была раскрыта – еще одна месть Грейс. Алехин увидел жену, сидящую за роялем, молодого худого Гарольда со скрипкой и коренастого мужчину с эспаньолкой и тщательно прилизанными волосами. Короткие толстые ножки сидящего мужчины осторожно обнимали виолончель.

– Кто говорит? – не расслышав, переспросил Алехин. – Гвендолина? Здравствуй, – закричал он в трубку по-русски. – Что?! Когда?! – нетерпеливо переспросил Алехин и вдруг, раздраженный неуместной музыкой, пронзительно закричал в открытую дверь гостиной: – Прекратите играть!.. Сейчас же!

В горячке Алехин крикнул сначала по-русски, затем, увидев вытянувшиеся лица, повторил по-французски.

– Отчего умерла?! – допрашивал Алехин Гвендолину. Его пронзительный голос звучал жутко во внезапно наступившей тишине. – Неизвестно? Когда похороны? Я приеду.

Повесив трубку, он бегом поднялся на второй этаж, зашел в кабинет и зло повернул на два оборота ключ в двери.

Бутылка коньяка перекочевала с полки на письменный стол и опустошалась с невероятной быстротой. «Вот уже нет Нади, – повторял сам себе и все-таки не мог поверить Алехин. – Ушла совсем, навсегда. Единственный человек в этом мире, кто любил тебя по-настоящему. Надя, она отдавала все свои силы, чтобы создать условия для твоего успеха, охранить от злой судьбы. Что таить, еще большой вопрос: стал бы ты чемпионам мира без Нади? И чем ты отплатил ей? Черной неблагодарностью, бросил одну, потерянную, забытую. Даже и не вспоминал. А она?! До последней минуты ее мысли были о тебе, о твоей судьбе терзалось ее доброе сердце».

Алехин вспомнил последнюю встречу с Надей. Небольшой турнир в пригороде Парижа, полдень, ласковое солнце позднего бабьего лета. Алехин доигрывал длинную партию, отложенную накануне. Нудная позиция – прямого выигрыша нет, приходится выжимать небольшой перевес в эндшпиле. Все было ясно Алехину; не думая, делал он очевидные ходы п сразу отправлялся гулять между столиками. Народу в зале было мало, доигрывалось всего четыре партии.

Вдруг Алехин остановился в оцепенении. В углу зала, там, где красный канат прикреплялся к стене, сидела Надя. «Не может быть, – в первую минуту не поверил глазам Алехин, – что ей здесь делать?» Но это была она. Надя сидела молчаливая и притихшая, черный костюм подчеркивал ее потерянность в пустом зале. Алехин не отрывал глаз от одинокой фигурки в черном. Но вот она подняла голову, их взгляды встретились. В глазах Нади на мгновение промелькнул испуг.

Алехин подошел к растерявшейся женщине и, не произнеся ни слова, поцеловал ей руку. Надя устремила на бывшего мужа вопросительный взгляд добрых карих глаз.

– Прости, Саша, – смиренно и тихо прервала Надя тягостное молчание. – Мне так хотелось побыть с тобой. Если ты против, я уйду.

– Нет, нет, – поспешил успокоить ее Алехин. Они долго смотрели в глаза друг другу. Надя осунулась, похудела и заметно постарела. Под глазами появились темные круги, в черных волосах искрились седые волосы. Видимо, она уже перестала краситься. Растерянно перебирая пальцами по канату, Надя всматривалась в дорогое ей лицо Алехина. Он тоже изменился: глаза утратили жизнерадостный блеск, лицо опухло, под глазами повисли синеватые мешки.

– Зачем ты пьешь, Саша? – с тоской и доброй заботой спросила Надя. – Ведь скоро матч с Эйве.

Она притянула к себе руку Алехина и прижалась щекой к его ладони. Алехин испугался, Грейс обещала зайти за ним и в любую минуту могла появиться в зале. Как бы почувствовав его замешательство, Надя поднялась, одним кивком простилась с Алехиным и пошла из турнирного зала. Сквозь раскрытую дверь Алехин еще долго видел, как она удалялась с опущенной головой, вся в черном, еще прямая и стройная…

Бутылка кончилась, Алехин опьянел. Ему не хотелось выходить из кабинета, не хотелось встречать ни Грейс, ни гостей, ни прислуги. Не снимая пиджака, он лег на кушетку.

– Вот и все! – тихо проговорил он.

Его голос странно прозвучал в мертвой тишине. Испуганный недавней вспышкой Алехина, огромный чужой дом молчал.

11

«Зачем ты пьешь, Саша?»

Ветер неистово рвал полы плаща, трепал волосы. Какой страшный ветер! Не часто бывает в Париже такая погода. Алехин пробовал идти боком, поворачивался спиной: пронзительный ветер проникал сквозь одежду, вызывал дрожь во всем теле.

«Пора надевать пальто, – подумал Алехин. – Холодно. Хорошо, что выпил порцию коньяку в кафе, чуть согрелся. Все равно холодно. А ей уже не холодно и никогда не будет холодно. Бедная Надя! Б-рр!..

А зря я не поехал в такси, – продолжал рассуждать перезябший чемпион. – Почему-то показалось неудобным ехать на машине в церковь. Да еще на похороны. Ложная стыдливость, боишься суда людей. Надя всегда раздумывала: что скажут люди, это передалось и тебе. Надя. Нет больше Нади. Какая она была тогда на турнире. Глаза грустные-грустные. Не знал ты, что видишь ее последний раз и в мыслях не имел, что она пришла с тобой прощаться. Ушла по аллее прямая, стройная. И оставила мучительный вопрос: «Зачем ты пьешь, Саша?»

На паперти русской церкви стояло несколько мужчин. Они жались к стенке – прятались от ветра. Медленно прошел Алехин мимо них. Как всегда в церкви, его сразу охватило чувство какой-то отрешенности от всего земного, блаженное умиротворение. После свиста и завывания ветра здесь было особенно тихо, лишь где-то далеко, словно в глубоком подземелье, монотонным басом читал дьячок. Лики святых сердито глядели на Алехина со всех сторон; слабо освещенные, они казались загадочными, полными непонятного, потустороннего смысла. Десятки мерцающих свечей нагревали прохладный воздух и заставляли его дрожать над головами людей. Отовсюду лилось слабое сияние, отраженное в бесчисленных киотах и окладах икон из стекла, серебра, бронзы.

«Давно я не был в церкви, – подумал Алехин. – Пожалуй, лет десять, когда-то меня приводила сюда Надя». И сразу же стал искать ее.

Шагах в десяти, около алтаря, спинами к Алехину стояли несколько десятков людей. Черные одежды, цилиндры в руках мужчин, черные шляпки с вуалетками у женщин. Хор запел гимн отпевания. «Благословен господь наш!» – тянули десятки женских и мужских голосов. На цыпочках, чтобы не шуметь, подошел Алехин к толпе. Но и отсюда он не видел Нади. Постояв минутку, он решил пробраться к гробу. Осторожно раздвигая толпу, сделал один шаг вперед, второй. Дамы недовольно уступали ему место, мужчины бросали гневные взгляды. Лишь некоторые узнавали Алехина и отодвигались в сторону, пропуская вперед.

Хор внезапно перестал петь. Наступила тишина. Алехин остановился. Сзади послышался шепот кумушек, которых он только что разъединил. «Бросил ее, говорят, руки на себя наложила». «Мертвые воскреснут!» – затянули в этот момент дьякон и псаломщик. Алехин сделал еще один шаг вперед и тут же увидел Надю. Отрешенность и какое-то неземное достоинство делали ее лицо неузнаваемым. Бледная, с провалившимися щеками, огромным носом, всегда выдающимся у покойников, она казалась Алехину чужой и незнакомой. Только черные брови, длинные, плотно сжатые ресницы да пышные волосы, прижатые на лбу бумажным венчиком, ничуть не изменились. Почти полтора десятка лет она была рядом с Алехиным, он видел ее светлым аргентинским утром, на торжественных парижских банкетах, в тумане лондонских ночей.

Не отрываясь, смотрел Алехин в лицо Нади. «Последний раз, – подумал он, – никогда больше не увижу этого родного лица. Никогда – какое страшное слово! Сколько в нем безнадежности, ужаса, отчаяния. Такое же ужасное, как п слово «ничто». Вот смотришь ты на человека с руками, ногами, головой. А это уже совсем и не человек. Нет давно человека. Осталось ничто. Прежнего человека, бывшего совсем недавно близким, родным, ты не увидишь никогда. Никогда!..

Страшна ты, смерть, – содрогнулся Алехин. – С тобой разом кончается все, с твоим приходом обрываются замыслы, погибают надежды. Мечтаешь о будущем, радуешься успехам, скорбишь о потерянном; только что ты был полон сил, веры в себя, грезил о счастье, презирал невзгоды, и вдруг в один момент – бац! – сразу конец всему! Погибает теплое тело, полное чувств и желаний, пропадает мозг с его тончайшими мыслями, воззрениями, памятью. Погибает разом все; исчезает без следа, будто ничего, никогда и не было.

Неужели и мне суждено вот так же бесследно исчезнуть из этого мира? Неужто не останется и следа моих способностей, воли, творческой фантазии? А земля будет все так же крутиться, люди будут жить, веселиться, горевать, любить или ненавидеть. И никто ничего не будет знать обо мне, как будто меня никогда и не было на земле. Нет, не верю! Не верю, что не останется ничего от меня после моей смерти! Должно что-нибудь быть, иначе не стоит жить!

Все кончается со смертью! Зачем же тогда волноваться, мучить себя из-за пустяков, губить здоровье? Нужно относиться ко всему хладнокровно, думать лишь о том, чтобы сберечь нервы, силы. Только так нужно жить, только в этом должен состоять главный пункт собственного жизненного кодекса». В следующую минуту Алехин вспомнил, что все это уже бывало, и эти мысли, и рассуждения. Каждый раз, провожая в последний путь друга или родственника, он давал сам себе точно такие же обещания, но забывал их в суматохе жизни на следующий день.

Вдруг Алехину показалось, будто лицо Нади выражает муку, словно ее терзает что-то невысказанное. «Выдумка! Не может быть!» – усомнился Алехин, продолжая вглядываться в неподвижные черты. Но опять необычность лица покойницы поразила его. Точно, он не ошибся! Надя словно силится что-то спросить, видимо, очень важное. Какой-то последний вопрос вот-вот сорвется с ее плотно сжатых, слегка провалившихся губ. Как зачарованный, глядел Алехин на окаменевшее лицо, стараясь отгадать, что хочет спросить Надя, какое сомнение мучило ее в последние минуты земного существования. Он ничуть не удивился бы, если бы вдруг услышал в гробовой церковной тишине ее голос.

В следующее мгновение память подсказала ему: точно такое же выражение было у Нади во время их последней встречи у красного каната в турнирном зале. Такие же прикрытые глаза, щека, прильнувшая к его ладони, и такой же вопрос, застывший на сжатых губах. Ясно теперь, что хочет узнать Надя в минуту прощания с этим миром, о чем заботится она, отправляясь в далекое, безвозвратное путешествие. О нем, только о нем ее тревога, о нем терзается она у входа в загадочную обитель вечного покоя: «Зачем ты пьешь, Саша?»

Тем временем земные минуты Нади сокращались. Священник уже кончил читать Евангелие «О воскрешении мертвых» и положил в руки покойной разрешительную молитву. Алехин сделал еще один шаг вперед. Теперь он оказался среди родственников и близких знакомых Нади. Узнав Алехина, они расступились. У гроба стояла дочь Нади Гвендолина, ее муж Изнар. Подняв голову, Алехин встретился взглядом с Волянским. Давно не видели они друг друга. Худой, ссутулившийся стоял Волянский, возвышаясь над остальными. В его глазах Алехин прочел презрение и ненависть. В одно мгновение ему стало все ясно: со смертью Нади умерла и их дружба. Гроб разделил бывших друзей навеки!

Хор запел «Последнее целование». Священник первым поклонился покойной, вслед за ним прощались родственники, Волянский. Настала очередь Алехина. Несколько пар глаз с укором смотрели на него, когда он шел к изголовью покойной, но он не видел этих сгрудившихся черных фигур. Лицо Нади гипнотизировало его, притягивало к себе, лишало сил двигаться. Раскаяние, жалость, боль царили в его сердце. Разве не он в конце концов явился причиной ее преждевременной смерти? Разве не его жестокий уход лишил ее последних сил, надежд, желания жить? Да, это он ускорил ее гибель, оборвал нити, которые связывали ее с этим миром. «Да, да, я виноват», – казнил сам себя Алехин, наклоняясь ко лбу покойной.

У самого лица Нади он тихо прошептал:

– Прости меня, родная!

Мертвое тело отдавало холодом. Странное ощущение на губах оставил бумажный венчик. Алехин выпрямился. Вот и все? Долг выполнен, навсегда простился он с Надей. Пора идти, не ехать же на кладбище в обществе осуждающих тебя родственников? Но ему было трудно отойти от гроба, оторваться взором от лица покойницы. О, этот укор, этот вопрос, готовый сорваться с ее губ! Он лишал его способности двигаться, гипнотизировал. Ведь о нем была ее тревога, ему посвящались последние мысли несчастной женщины. О нем думала Надя в жизни, забота о его благополучии, здоровье и успехе легла последней печатью на ее неподвижное лицо. «Зачем ты пьешь, Саша?»

Не помнил Алехин, как опять пробирался сквозь толпу, как шел через церковь, как опустил деньги в подставленную кем-то кружку. На паперти сильный порыв ветра чуть не свалил его с ног. Алехин почувствовал слабость, ноги с трудом переступили несколько ступенек лестницы. «Скорее», – торопил сам себя Алехин. Еще на пути сюда он зашел в маленькое кафе и только там теперь видел опасение от усталости, пережитого ужаса и пронизывающего холодного ветра.

Официант с удивлением принял заказ:

– Три коньяка, потом еще три… А можно сразу все шесть.

– Господин ждет кого-нибудь? – спросил официант. Получив отрицательный ответ, он пожал плечами за спиной клиента. Чудно, даже для него чудно, хотя в этом кафе около самой церкви приходится видеть всякое. Свадьба любимой, ушедшей под венец с другим, смерть близкого – чего только не бывает в жизни, кто только не приходит сюда заливать вином горе. Но шесть порций для одного – это да!

Три рюмки согрели и немного успокоили Алехина. В голове поплыл туман, боль от пережитого стушевалась, потерялась в теплой волне, затопившей усталое сердце. Алехин отдыхал, закрыв глаза и опершись головой на руки. Даже когда официант, подойдя к окну, сказал равнодушно: «Везут кого-то!» – он не поднялся с места. Из-за столика он видел, как мимо окна медленно проплыл катафалк с гробом Нади и за ним понуро шагали перемерзшие родственники.

– Все! Уехала! – тихо прошептал Алехин. – А я остался здесь. А кому из нас лучше? Ей холодно, мне тепло. А Волянский какой злой! Не в силах овладеть ускользающими мыслями, согнать их в единый комочек, он опять закрыл глаза. «Куда теперь идти? – раздумывал он. – Домой. В собственный дом. Дом!

Хм! Ну и пошутила над тобой судьба! Лучше не придумаешь! И все-таки что же делать, куда идти? К Грейс, опять слушать Генделя и Баха? Эх вы, музыканты! Бедные Гендель и Бах! А Грейс зашумела. «Ты пьян!» – кричит. Ну, пьян, ну и что!? Нет, сегодня туда не поеду. Переночую в Париже. Номер в отеле, конечно, не блестящий, но ничего! Одну ночь проживу…

А интересно: будет она обо мне беспокоиться? Нет, не будет. Ну и черт с ней. А может, все-таки позвонить, – обвел он глазами кафе, ища телефон. – Не стоит! Ее, наверное, и дома-то нет. Или сидит с друзьями, пиликает, про тебя совсем забыла».

Опьяневший Алехин представил себе холодный, безразличный взгляд Грейс, ее презрительную, злую улыбку. Он повторял ее обидные колкие выпады, упреки, повторял сам себе, что он совсем ей не нужен, что живет она своей, отдельной от него жизнью, не обращая ни малейшего внимания на его горести, невзгоды; живет так, будто его совсем не существует рядом. Кто они? Посторонние люди, это не жизнь. Нужно кончать. Решительно и бесповоротно кончать эту муку!

«А признайся честно: сможешь ты от нее уйти? – в следующее мгновение спрашивал себя Алехин. – Перед самим собой признайся – пьяный – значит откровенный. Сможешь все бросить и уехать? А-А! Не сможешь! То-то! Знаю я тебя. Ты готов терпеть и обиды, и уколы, и безразличие, и холодность, лишь бы быть рядом с Грейс. Ты готов жить в плену у ее капризов, гневных вспышек, переносить ее презрительные выпады, лишь бы бывать хоть одну минуту рядом с ней, в ее доме, в ее будуаре. Ему представилась Грейс красивой, нежной, чувственной…

Ага! – с пьяной придирчивостью ругал себя Алехин. – Не можешь убежать из плена. Какой же ты мужчина! Брось все, побори это позорное желание, чувственную привязанность, унизительную одностороннюю любовь. Ты же славился сильной волей, решительным характером. А тут мямля, бесхарактерный мямля! Это ты только в шахматах силен, в жизни совсем-совсем не то. Потом, вообще-то чего ты бодришься?! Куда ты пойдешь?! Некуда тебе больше идти, сегодня исчезло твое последнее пристанище на земле, последний человек, у которого ты мог найти утешение, ласку. Один ты теперь во всем мире! Один! А вокруг пустота, тьма!..

Еще бы коньячку, – подумал Алехин, озирая пустые рюмки. Он решил было позвать официанта, но затем, попробовав встать, убедился, что держится на ногах неуверенно. – Вдруг не дойдет до отеля? Это же позор! Чемпион мира подобран на улице пьяный – неплохая сенсация для газет. А вот что, пойду-ка я в отель, – осенила его счастливая мысль. (Известно, если человек желает чего-нибудь запретного, он всегда найдет спасительный выход.) – Там, около самого отеля, есть маленькое бистро. Там найдется, все, что нужно».

Расплатившись с официантом, Алехин надел плащ и вышел на улицу. Было уже темно, в непогоду в этом тихом районе Парижа редко можно было встретить прохожего. Ветер усилился, стало еще морознее, но Алехин не чувствовал ни порывов ветра, ни холода. Ноги не слушались, держаться в равновесии становилось все труднее. В маленьком бистро около отеля было пусто. Буфетчик, получив от посетителя в черной траурной одежде заказ на три рюмки коньяку, призадумался. «Не многовато ли будет? Слабоват клиент. Не пришлось бы потом всю ночь возиться, вызывать полицию», – примеривался этот опытный раздатчик временного людского успокоения. Потом, прикинув поточнее, решил: дать можно, но только две порции.

После первой же рюмки Алехин совсем ослабел. Он с трудом удерживал руками падающую голову и сидел неподвижно, закрыв лицо ладонями. Спутанные, отрывочные мысли никак не могли сложиться во что-нибудь единое. Все перемешалось в сознании: гроб, озабоченное лицо Нади, Грейс, черный пес в гостиной, злое лицо Волянского и пронзительный ветер, леденящий тело.

Лихорадочные обрывки мыслей бешено метались в его опьяненном мозгу. Сраженный коньяком и несчастьем, он уронил голову на ладони. Вдруг сквозь пальцы, прикрывавшие глаза, он увидел, что за его столом, напротив, сидит Надя. «Она же умерла, ее увез катафалк, – удивился Алехин. – Как она очутилась здесь?» Осторожно раздвинув пальцы, Алехин посмотрел перед собой. Да, точно, за столом сидит Надя. Живая Надя: добрый задумчивый взгляд, печальная улыбка на губах. Он хотел было протянуть ей руку, но побоялся встретить пустоту или коснуться ледянисто-холодного тела.

Надя сидела, не двигаясь. Карие глаза ее в упор смотрели на Алехина, в них застыли упрек и жалость. Слегка провалившиеся губы плотно сжаты: Надя с трудом удерживала вопрос, готовый сорваться с ее холодных уст. Что хочет она спросить? Ну конечно, опять! Всегда одно и то же! Вот губы ее зашевелились, задвигались. До слуха Алехина донеслись знакомые слова, произнесенные шепотом:

– Зачем ты пьешь, Саша?

Алехин отнял ладони от лица, резко наклонился вперед к Наде. «Хорошо, я расскажу, – про себя произнес он с пьяной решимостью. – Пусть хоть она одна знает, что у меня на душе. Я скажу ей, что не дает мне спать, терзает ночь и день, принуждает губить силы, здоровье».

– Зачем пью? – хрипло переспросил он Надю. – Изволь, расскажу… Ты поймешь… Ты не можешь меня не понять!

Буфетчик за стойкой удивленно посмотрел на клиента. Вроде будто он вскрикнул? А может, показалось. Нет, вот опять что-то бурчит. На лице буфетчика удивление и испуг сменились радостью. Слава богу, не уснул еще!

12

Третьего октября тысяча девятьсот тридцать пятого года восемь миллионов голландцев жадно ловили по радио последние вести с шахматного фронта. Их любимец Макс Эйве начал в этот вечер сражение за шахматную корону. Маленькой северной стране редко удавалось выдвинуть спортсмена, способного бороться за мировое первенство, и то, что теперь их родной, кровь от крови, голландец готовится стать лучшим шахматистом мира, волновало всех, от мала до велика.

Накануне, на торжественном банкете в честь начала матча, была проведена жеребьевка. Первую партию досталось играть белыми Алехину. По установившейся традиции, первый ход в первой партии выполнил бургомистр Амстердама. Несколько сот голландцев, собравшихся в матчевом зале, с восторгом следили за торжественной процедурой. Приземистый, коренастый Ван дер Флюгт, улыбаясь в серебристые усы, передвинул на два поля вперед ферзевую пешку Алехина. Эйве избрал славянскую защиту. Сражение за высший шахматный титул началось.

По разработанному регламенту, партии матча должны были играться в различных городах Голландии. Хорошая мысль: трудность для участников небольшая – переезды по малой стране короткие, – а организаторам выгодно. Больше городов – больше денег. Однако уж вскоре после начала матча из отдельных городов стали приходить отказы. Виной этому был Алехин. На старте он буквально громил противника, его перевес был очевиден. А кто будет платить деньги за то, чтобы видеть избиение своего любимца? Алехин выиграл первую партию, третью, четвертую и седьмую, в го время как Эйве удалось довести до победы лишь трудный и скучный эндшпиль второй партии. Четыре очка против одного, и это уже в первых семи встречах! Стоит ли играть дальше? Не лучше ли вообще сдать матч и сэкономить гульдены?

Днем перед восьмой партией Алехин сидел в глубоком, удобном кресле в фойе «Карльтон-отеля». Именно в этом отеле останавливались участники и судьи матча, когда партии игрались в Амстердаме. Человек посторонний, ничего не знавший о шахматах, мог бы подумать, глядя на сумрачного Алехина, что это он, а не Эйве проигрывает матч. Чемпион мира был заметно встревожен. Темно-серый пиджак его изрядно помялся, сорочка также не была достаточной свежести, даже для утра. Шнурок одного ботинка развязался, черно-белый сиамский кот Чесс лапкой легонько ударял забавную черную тесемочку.

На столике около Алехина стоял недопитый кофе и опустошенная рюмка. Он был заметно пьян. Его русые волосы мокрыми прядями в беспорядке падали на большой лысеющий лоб. Из-под роговых очков устало глядели потушенные алкоголем голубые глаза. Туристы, проходя мимо, с интересом рассматривали знаменитого шахматиста. Они знали, что дела Эйве в матче совсем плохи, тем более их поражал удрученный вид Алехина, курившего молча сигарету за сигаретой.

Может быть, потому зол и недоволен был чемпион мира, что недалеко от него, в другом конце фойе, царило неприкрытое веселье. Вокруг Эйве собрались его друзья, (помощники, организаторы матча. Беспрерывные шутки, смех, веселые возгласы слышались в этом обществе остроумных, жизнерадостных людей. Неистощим был на шутки Тартаковер. Задолго до начала матча он прибыл в Голландию. «Какой же матч без меня», – сказал он, раскладывая бесчисленные блокноты и приступая к рассылке в различные страны мира интервью, очерков, статей. Веселил собеседников Флор, к его пронзительному раскатистому смеху часто присоединялся низкий гортанный хохоток мастера Ганса Кмоха. Только болезненный гроссмейстер Эрнест Грюнфельд сидел молча. Его заботили собственные недомогания и необходимость непрерывно пополнять теоретическую картотеку Эйве. Для этого голландцы специально выписали его из Вены.

Сам вдохновитель этого кружка, худой, стройный Эйве, намного возвышался над остальными. Аккуратно причесанный, в идеально отглаженном темно-синем костюме, голландский чемпион выглядел празднично. Светлые, без оправы очки лишь подчеркивали свежесть его лица. Ничто не выдавало подавленности четырьмя поражениями на старте, а возможно, это его действительно не удручало. Проиграл-то он все-таки Алехину! Тут же рядом с Эйве сидела в кресле его супруга. Вся компания, окружившая голландского чемпиона, весело потешалась над проделками маленькой дочки Эйве, Фитти, с забавной важностью восседавшей на руках у матери.

Алехина раздражало веселье в стане противника. Чего смеются? Нашли чему радоваться – проиграли четыре партии. Плакать надо! А все-таки им весело, а он – победитель – тоскует один. Никого нет вокруг. Даже Грейс уехала. А, что вспоминать о Грейс! В Амстердаме у нее много друзей, занята с утра до вечера.

– Замечательно, дарлинг! – одобряет она каждую победу мужа. – Я вам говорила: вы легко разобьете Эйве. Мои друзья, конечно, огорчены; понятно – они голландцы, но все же и они восторгаются вашей игрой. Я пошла, дарлинг!

Поцелуй в висок – и ее уже нет.

Собственное одиночество и веселье в стане Эйве удручали Алехина, но, пожалуй, больше всего огорчало его еще одно обстоятельство.

Внутреннее радио только что объявило по отелю:

– Москва вызывает гроссмейстера Сало Флора! Подвижный чех быстро засеменил в переговорную будку, заглядывая на ходу в исписанные блокноты. Вместе с ним пошла поговорить с родными жена Флора – Рая, как очаровательный экспорт недавно вывезенная им из России. Алехин был вообще зол на своего чешского коллегу, а тут еще его вызывает Москва.

Три дня назад они встретились в маленьком городке Утрехте перед началом седьмой партии.

– Ну как? Работаешь? – недружелюбно спросил тогда Алехин Флора. Тот понимал, что рано или поздно ему предстоит неприятный разговор с чемпионом мира, и теперь стоял немного растерянный.

– Понемножку, – уклонился от прямого ответа Флор.

– Значит, готовишь Эйве против меня, – укоризненно покачал головой Алехин. – А еще уверял меня в своей дружбе!

– Что делать – деньги! – развел руками Флор. И, засмеявшись, добавил: – Я теперь человек женатый!

– Сколько вас там собралось? – задорился Алехин. – Грюнфельд, ты, Кмох, Мароци. Не многовато ли против меня одного?

– Получается, одному-то лучше, – всячески пытался снизить напряжение разговора Флор. И решил окончательно успокоить чемпиона мира: – Дали бы тебе французы денег, мы помогали бы тебе. Сам знаешь, шахматисты – народ бедный. Берутся за любую работу.

– Ну и что дала ваша помощь?! – все больше злился Алехин, которого спокойный, шутливый тон Флора сегодня еще больше раздражал. – Счет четыре – один. Ничто вам не поможет!

– Посмотрим, – пожал плечами Флор. Лично он был убежден в победе Алехина, однако новое «служебное» положение накладывало определенные обязательства.

– Хочешь пари, – протянул ему руку Алехин. – До двадцатой партии матч будет кончен.

– Это как понимать? До двадцатой партии ты наберешь нужные пятнадцать с половиной очков?

– Почему пятнадцать с половиной? Мне достаточно сделать ничью в матче, – поправил Алехин.

– Ах, да, конечно, – согласился Флор. – И какие условия пари?

– Сто гульденов против пятидесяти, – предложил Алехин.

– Ты отвечаешь ста гульденами, что решишь матч к двадцатой партии?! – уточнял условия спора Флор. Он всегда был готов на любые пари, если имелась хоть малейшая надежда выиграть, здесь же дело вообще было верное. Но, все же, нужно уточнить условия, чтобы не было потом неясностей.

Алехин утвердительно покачал головой.

– Хорошо, пошли, – согласился Флор, пожимая руку Алехину.

Если бы ему предложили такое выгодное пари на равных условиях один к одному, он был бы счастлив. А здесь вдруг меценат нашелся: денег не жалеет, отвечает двойным.

– Кстати, можешь передать Эйве: сегодня я начну партию ходом е-два, е-четыре, – почти выкрикнул Алехин. – Готовьтесь сколько вам угодно! Зовите хоть всех гроссмейстеров мира. Позовите еще Капабланку, если вам мало шестерых. Да разве он к вам пойдет! Ничто вам не поможет! Не поможет! Вы не угадаете моих ходов. Ни за что! Ни одного хода!

Флор не на шутку испугался горячности Алехина. Доносившийся до него запах алкоголя в известной степени объяснил ему причину неожиданной гневной вспышки. Наскоро попрощавшись с вельтмейстером, Флор поспешно ретировался.

А вечером произошло невероятное. Парадоксальным ходом уже в дебюте Алехин выбил Эйве из всех усвоенных понятий, а затем буквально разгромил его позицию.

Воспоминание о разговоре с Флором и сыгранной в тот же вечер партии вызвало улыбку на лице Алехина.

«Здорово я разбил Эйве! – с наслаждением перебирал Алехин в памяти подробности этой во многих отношениях необычной и удивительной схватки. Приятное воспоминание заметно улучшило настроение чемпиона мира, и он уже с задором посмотрел на группу гроссмейстеров, окружавших Эйве. Потом подумал немножко и пальцем подозвал официанта бара.

– Еще одну, – показал Алехин на пустую рюмку.

«За такую партию и выпить можно, – оправдал он сам перед собой явно сомнительный в день игры поступок. – Это была партия! Все как будто шло обычно, гладко. Известный вариант французской партии, все по теории, и вдруг… же-два, же-четыре! Бомба и та произвела бы меньшее впечатление. Эйве чуть не подпрыгнул на стуле. Лица его помощников вытянулись в удивлении. А что говорить про шахматистов Утрехта. Маленький провинциальный городок: разве его любителям понять такие шахматные тонкости. Стояли и молча удивлялись…

А разве не удивился весь шахматный мир? Такой ход! Прямое нарушение всех законов, явный вызов всем канонам, правилам, догмам. Вперед пешками от собственного короля! Перчатка в лицо всем помощникам Эйве, нанятым теоретикам, прямой вызов их картотекам, книгам, анализам. Пусть-ка Эйве сам за доской попробует определить, что к чему! Пусть самостоятельно разбирается во всех тонкостях! Грош цена всем вашим заготовкам, домашним анализам. Зря только голландцы вам деньги платили’»

Взрыв веселого смеха в стане Эйве на миг вернул Алехина к действительности и сегодняшнему дню. Но вскоре он вновь предался приятным воспоминаниям.

«Смеются, все еще смеются, – зло посмотрел он в сторону Эйве и его коллег. – Теперь чему-то радуются, а тогда чуть не плакали. Еще бы – четвертое поражение, и какое! Как я играл! Разгром, настоящий разгром! Фигуры рвались в наступление, как бешеные! Пусть игра была немного рискованной, знаю! Пусть атака была необоснованной, знаю. Но энергичная, смелая. Каждый ход, каждый удар – смертельная опасность и точнейший расчет. Вот чем нужно брать, а не анализами купленных теоретиков».

Чемпион мира искренне радовался недавней победе, но где-то внутри тихий голос сомнения нашептывал ему: «Все-то ты бахвалишься, не от хорошего бравада-то, идет она от неуверенности в собственных силах, от отсутствия веры в будущее. Слишком уж ты обижен, заезжен, заброшен в тоскливом одиночестве».

Флор вышел из телефонной будки и быстро направился обратно к своим голландским друзьям. Ему, видимо, не хотелось встречаться с Алехиным после утрехтского разговора. За ним шла чем-то недовольная жена. Проводив взглядом гроссмейстера, Алехин вдруг заметил в стане Эйве необычное оживление. Все встали с места, с кем-то почтительно здороваясь. Вскоре Алехин понял причину возбуждения: среди высоких голландцев он увидел маленькую фигуру седовласого Эммануила Ласкера. Алехин знал уже, что немецкий чемпион приехал на матч в качестве почетного гостя голландцев, но еще не встречался с мудрым шахматным философом.

Поговорив несколько минут с Эйве и его друзьями, Ласкер направился в сторону Алехина. Видимо, Флор сообщил ему, что здесь чемпион мира. Алехин поднялся с кресла и сделал несколько шагов навстречу своему шахматному наставнику. Ласкер улыбался в светлые усы, глаза его, прикрытые сверху густыми седыми бровями, ласково светились. «Ласкер с друзьями ласков», – вспомнил Алехин чью-то русскую шутку.

Некоторое время коллеги обменивались приветственными восклицаниями, отдельными отрывистыми фразами. Оба шахматных гиганта стояли, голова Алехина намного возвышалась над белыми, полностью сохранившимися волосами экс-чемпиона. Алехин пригласил Ласкера сесть в соседнее кресло и заказал ему всегда желанный кофе. Кот Чесе немедленно забрался на колени к Ласкеру и, пригревшись, замурлыкал. Импозантньй шахматный чемпион ласково поглаживал рукой пригревшееся животное.

– Ну как само…? – хотел было спросить коллегу о здоровье Ласкер, но осекся, заметив рюмку коньяку и возбужденный вид Алехина. – Как… дела?

– Как видите – неплохо! – улыбнулся Алехин.

– Поздравляю, – слегка потрепал пальцами Ласкер руку Алехина, лежавшую на подлокотнике кресла. – Блестящий старт, превосходно играете. Первая, четвертая – отличные партии! Седьмая тоже интересна, но… несколько азартна. Эйве мог получить опасную контригру.

– Да, мог, – согласился Алехин.

– Зачел! же вы так рисковали? При таком перевесе в счете.

– А что делать? Я должен играть энергично, пусть даже рискованно и азартно.

– Почему?

– Только быстрота может меня спасти. Я, как волк, забравшийся в овчарню. Крушить все, сеять смерть направо и налево, пока не явилось возмездие с кольями и яркими фонарями.

– Кого же вы боитесь? – серьезно спросил Ласкер.

– Самого себя… Своих мыслей, поступков.

– Это тоже один из фонарей? – показал Ласкер на пустую рюмку.

– К сожалению, да. И может быть, самый опасный.

– Жаль. Вы же сами писали: папироса дает временное успокоение, но очень вредит общему шахматному мышлению. Тем более алкоголь.

– Думал, что это поможет. Отвлечет от неприятных мыслей. А оказалось… – Алехин на миг задумался, потом продолжал с жаром. – Я обязан в чем-то забыться, доктор! Мне нужно хоть какое-нибудь успокоение, пусть временное, пусть вредное для здоровья!

– Вы просто очень устали. Плохо выглядите, – участливо сказал Ласкер.

– Я действительно устал. Бесконечные турниры, сеансы.

– Зачем же вы это делаете?

– А как иначе? Хлеб шахматиста нелегок, даже для чемпиона мира. Вы же сами как-то мне это говорили.

– И все равно нужно быть осторожным. Вы растрачиваете ваш замечательный талант в серии ненужных и очень вредных экспериментов.

При этих словах Алехин невольно вспомнил поучительный пример самого Ласкера. Двадцать семь лет был чемпионом мира этот редкостный шахматный мудрец и все годы вел ожесточенную борьбу с меценатами, директорами турниров, шахматными дельцами. В скольких газетах, в скольких статьях ругали они Ласкера, когда он просто боролся за права шахматного мастера. «Шахматный талант – вещь хрупкая, – отвечал Л аскер. – Его нужно беречь. Если шахматный мир действительно хочет видеть эффектные комбинации, он должен создать элементарные условия для жизни и творчества гроссмейстера. Передо мною вечно стоит печальный пример одряхлевшего шахматного гиганта Вильгельма Стейница. Как кончил жизнь этот гений из всех шахматных гениев? В больнице для душевнобольных, в нищете и одиночестве. Я не хочу так погибать в старости!»

«И он не погиб, этот шахматный философ, борец, мыслитель, – глядя на Ласкера, думал Алехин. – Шестьдесят семь лет ему, а какая живость, сколько радости, жизненного блеска в умных глазах! Только что в Москве он занял третье место в сильнейшем по составу турнире. Впереди Капабланки, Шпильмана. Лишь Ботвинник и Флор обогнали шахматного ветерана. Умел беречь шахматный талант Ласкер, правильно распределял свои силы, теперь какая светлая и радостная у него старость!»

Мысли Алехина перебил голос радио:

– Москва вызывает к телефону Ганса Кмоха.

Высокий Кмох быстро зашагал к телефону. Алехин посмотрел вслед этому неутомимому шахматному трудолюбцу. Шахматист небольшой силы, Кмох восполнял недостаток таланта огромной работой. Во время турниров и матчей Кмох не отрываясь сидел за столиком корреспондентов. Он слал статьи во все концы земного шара, вел передачи по радио, комментировал шахматные партии. Прошлогодний визит в Советский Союз дал Кмоху много новых заказов, хотя и не принес ему турнирных успехов. Здорово побили его в Москве и Ленинграде, даже неизвестному мастеру Мазелю проиграл он матч. Алехин вспомнил подпись под карикатурой на Мазеля в советском шахматном журнале: «Мои дела без Кмоха идут ужасно плохо».

– Великий труженик, – кивнул головой Ласкер вслед Кмоху.

С минуту они сидели молча. Чесс, спрыгнув с колен Ласкера, терся о ногу Алехина, изредка лениво ударяя лапой по развязавшемуся шнурку.

– Вы любите животных, – не то спросил, не то просто сказал Ласкер.

– Да, – подтвердил Алехин.

– А людей?

– Я мало видел от них ласки, – устало произнес чемпион.

Опять воцарилось молчание. Ласкер монотонно, с какой-то раз и навсегда установившейся закономерностью затягивался сигарой; Алехин нервно курил и мял в руках сигареты. В кружке Эйве не слышно было больше смеха; может быть, гроссмейстеры и мастера принялись составлять очередные корреспонденции.

– Где, по-вашему, Эйве мог сыграть лучше в седьмой партии? – неожиданно прервал молчание Алехин.

– Ферзь цэ-два вместо е-четыре, – ответил Ласкер.

– А если тогда шах на эф-шесть и ладья же-один?

– Я это смотрел. Тогда следует простое ферзь бэ-два.

– Ну, а если вместо ладья же-один, е-пять, е-шесть? – допытывался Алехин.

– О, это плохо! Тогда ладья а-восемь на е-восемь, и теперь уже на ладья же-один следует блестящий удар – слон а-шесть! Великолепный удар!

Два шахматных кудесника с завидной быстротой анализировали острую позицию седьмой партии. Им не нужно было доски: они четко видели перед собой все шестьдесят четыре черных и белых клетки, в их мозгу учитывалось каждое движение любой из множества фигур. Они считали варианты, в различных комбинациях и последовательности переставляли боевые силы, чтобы затем вновь вернуться к исходному положению и вновь бросить фигуры в атаку. И ни одной ошибки не допускал тренированный мозг, выполняя работу, для обычного смертного казавшуюся колдовской.

– Но, все же, зря вы сыграли же-четыре, – вернулся к дебюту седьмой партии Ласкер. – Чересчур азартный ход. Зачем вам рисковать? Ваши замечательные комбинации основаны на солидной базе, они не требуют азарта, риска.

– Я же говорил вам. Тут играют роль причины далеко не шахматные, – оправдывался Алехин.

– Я понимаю. В жизни каждого человека бывают трудные моменты. Но у вас есть любимое искусство. Шахматист испокон веков находил утешение и отдых в самой шахматной партии, в творчестве.

– Творчество! – воскликнул Алехин. – А для кого? Кому нужны х мои победы, красивые партии? Французам? Голландцам? Кому?! Где они, эти шахматные ценители?!

В этот момент радио провозгласило:

– Москва вызывает доктора… Эйве.

Сердце Алехина на миг сжалось, затем лихорадочно заметалось в груди. Когда телефонистка произнесла «доктора», у него мелькнула вдруг мысль, что это его, доктора Алехина, вызывает Москва. Ошеломление, радость, испуг, растерянность, восторг – сколько чувств пережил он в эту секунду. Когда же дикторша добавила «Эйве», Алехин смущенно опустил глаза, боясь выдать свои переживания. Кого хотел он обмануть! От кого скрывался! Перед ним сидел человек, всю жизнь изучавший силу и слабости людского характера, доктор психологии, мыслитель, принесший в шахматы элементы науки о борьбе и движении человеческих чувств.

Дав Алехину возможность немного оправиться, Ласкер спросил:

– Вы переписываетесь с Москвой?

– Нет. С тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

– Разве у вас нет там друзей?

– О, много! – воскликнул Алехин и добавил: – Были.

– Меня просили передать вам привет Григорьев, Левенфиш, Романовский, Дуз-Хотимирский. Вас очень любят в России.

Алехин внимательно посмотрел в глаза собеседника.

– Вы перепутали глагол, доктор, – сказал он. – Не любят, а ругают.

– Подумаешь! Какое это имеет значение! – махнул рукой Ласкер. – Ругань человека любящего во сто крат ценнее похвалы ненавидящего. Если хотите, даже похвалы равнодушного. Любят вас в России, я вам говорю. Это можно было прочесть в глазах любого русского, когда он начинал говорить о вас; эта любовь была заметна в том, с каким вниманием разбирают там ваши партии, читают ваши книги. Ну, а если ругают иногда, то ведь за дело же? – дружелюбно усмехнулся экс-чемпион мира.

Алехин не отвечал. Задумавшись, он смотрел куда-то вдаль, прямо перед собой.

– Какой город Москва! – продолжал Ласкер. – Шахматы там вроде божества. Капабланку и меня на Волхонке около садика Музея изящных искусств встречали шпалеры любителей. А как будут встречать вас!

Незаметно, а может быть, умышленно Ласкер коснулся самых потаенных мыслей Алехина. Как будут встречать его в Москве? – этот вопрос все чаще задавал он сам себе в последнее время. Он знал и помнил Москву, помнил уютный садик у Музея изящных искусств на Волхонке. Помнил здание, где игрался Московский международный турнир, где сотни москвичей каждый вечер ожидали выхода корифеев шахматного искусства.

Много раз рисовал Алехин в воображении, как вернется он на родину. Флор, Кмох, Эйве рассказывали ему о пребывании в Москве, Ленинграде, на Кавказе. Они говорили, как любят там шахматы, с каким почетом встречали их в театрах, на концертах, на улицах. Словно кинозвезд, аплодисментами приветствовали зрители гроссмейстеров в Большом театре, каждое их высказывание, каждую мысль, замечание немедленно распространяли радио, газеты, заполненные отчетами о турнире. Не было ни одной газеты в стране, которая в эти дни не отвела бы места шахматному состязанию.

«Шахматное Эльдорадо» – назвал Москву Флор. А ведь это город, близкий Алехину, здесь он родился, провел детство, юность, жил две трети своей жизни. Здесь он вырос как шахматист, сформировался в гроссмейстера мирового класса.

…хорошая у вас родина, – очнувшись от задумчивости, разобрал последние слова Ласкера Алехин.

– Я ее давно потерял, – тихо сказал Алехин.

– Потерянное в молодости можно еще вернуть. Нужно только искать… – задумчиво сказал Ласкер. – Хуже, когда теряешь все в старости.

«Что такое? И этого железного человека коснулось горе? – подумал Алехин. По тону слов Ласкера он понял, что экс-чемпион встревожен чем-то серьезным. – Не такая уж, оказывается, светлая и безоблачная у него старость», – пожалел своего коллегу Алехин.

– Я должен уехать из Берлина… Совсем, – продолжал Ласкер, будто для самого себя. Может быть, хотел он пожаловаться человеку, находящемуся также в несчастье, может быть, решил сообщением о собственном горе облегчить его боль.

– Почему уехать? – не сразу понял Алехин.

– Потому, что моя фамилия Ласкер. Потому же, почему уехали Цвейг, Эйнштейн и тысячи других. Форма моего черепа не устраивает господина Геббельса.

– И куда же вы?

– Думаю в Москву. – Ласкер внимательно посмотрел в глаза собеседнику.

Замолчали два великих шахматных кудесника. Оказалось, не так-то просто им найти покой в этом бушующем мире. Один когда-то бросил родину и теперь метался, ища путей туда вернуться. Другой, гонимый злой судьбой, уже собирал незатейливый свой скарб, чтобы под старость бросить теплый, насиженный угол.

13

Алехин едва одолел четыре ступеньки, ведущие из зрительного зала на сцену. Небольшое расстояние от края до середины сцены он шел с той преувеличенной осторожностью, которая отличает людей или слишком старых, или изрядно выпивших. Сиамский кот, которого он нес под полой, испуганно прижимался к нему. Обладатель высшего шахматного титула добрался вскоре, слава богу, до спасительного деревянного столика в самом центре сцены и тяжело рухнул в кресло.

Все было готово для игры. На столике расставлены шахматы и часы, разложены бланки: около кресла Алехина была поставлена пепельница. Эйве на сцене не было. Взглянув из-под руки, на которую он оперся тяжелой головой, Алехин увидел противника в зале. Возвышаясь над толпой, голландский чемпион стоял среди зрителей и о чем-то беседовал с женой, сидевшей в первом ряду с фрау Кмох.

До начала партии оставалось несколько минут. Мутными потухшими глазами оглядел Алехин собравшихся зрителей, вдохновленных победой Эйве в десятой партии, посмотрел в угол сцены, где за судейским столиком медлительный Мароци о чем-то совещался с маленьким юрким Ван-Гартеном. Рядом с ними неутомимый Кмох уже начал писать бесконечные корреспонденции.

Взгляд опьяневшего Алехина упал на заднюю стенку сцены. «Опять! – пронеслось в затуманенном мозгу. – Опять нужно будет пять часов смотреть на эту отвратительную картину. До чего надоела! Недаром хотел просить организатора снять ее – до того опротивела! Но удержался: скажут, еще один необоснованный каприз».

На огромном широком полотне выше человеческого роста изображено десятка два древних рыцарей. Разноцветные, расшитые золотом камзолы, ажурные, словно пчелиные соты, воротники, широкополые шляпы с плюмажами. Который раз уже играет Алехин в этом зале, часами сидит рядом с картиной, и каждый раз его пугают эти злые, неодушевленные предки современных голландцев. Густые черные брови, узкие удлиненные лица, острые клиновидные бородки. В глазах ненависть и злоба, сжатые в кулаки руки, поза каждого дышит вызовом. Особенно неприятен один в самом центре картины, видимо, предводитель. Одет изысканнее остальных: полосатый камзол, шляпа с пером, светлые ботфорты, черная перевязь на груди. Сбоку шпага, в глазах безграничная ненависть к Алехину. Кажется, вот-вот выйдет он из рамы и бросится на пришельца, посмевшего обидеть его соотечественника.

Кот Чесс, сперва напуганный толпой и огромным залом, теперь успокоился и, пригревшись на коленях у Алехина, монотонно мурлыкал свою однообразную песенку. Алехин гладил его рукой и тихонько приговаривал:

– Спи, мой маленький, спи, мой хороший!

В этот момент на сцену поднялся большеголовый, коренастый Ландау.

– Добрый день, вельтмейстер! – быстрой скороговоркой приветствовал он чемпиона мира.

– Добрый день, – недружелюбно, немного заплетающимся языком ответил Алехин.

– Где вы были? – спросил Ландау. – Я заходил утром к вам, звонил целый день в отель.

– Я полагал, мой секундант должен знать, где я нахожусь, – явно задираясь, произнес Алехин.

– Я не Шерлок Холмс, я всего лишь скромный шахматный мастер, – возразил находчивый голландец.

Удачный ответ немного развеселил Алехина. Прищурясь, он внимательно глядел на Ландау. «До чего дошло, – думал он, – даже секунданта пришлось брать голландца. А что делать? Французы не нашли средств даже на секунданта. «Дали-бы вам французы деньги, все помогали бы вам, – вспомнил он слова Флора. – Ландау хороший парень, но разве может он в Голландии помогать кому-либо против Эйве».

– Скажите, Ландау, – обратился чемпион мира к секунданту. – За кого вы в душе: за меня пли за Эйве?

– Как секундант, я за вас, но как голландец, я не могу не желать победы Эйве.

– Спасибо за откровенность, – искренне поблагодарил Алехин. – И все же вы должны хоть изредка помогать мне перед партией.

– Я был готов с утра, но не мог вас найти.

– Смотрите, сколько у Эйве помощников, – не слушая объяснения Ландау, показал Алехин в зал, куда только что вошли Флор, Грюнфельд, несколько голландских мастеров. – Меня бросил мой единственный, а у Эйве их у-у!

Ландау предпочел не замечать пьяного задора Алехина.

– Ничего, не пропаду! – оживился вдруг чемпион мира. – Нет! У меня еще есть помощник! Надежный, верный!..

Взяв кота с колен, Алехин посадил его на шахматный столик, посредине между белой и черной армией деревянных фигур.

– Покажи, Чессик, как мне играть? – спросил Алехин, подталкивая кота к черным фигурам. – Посоветуй, какой дебют: славянскую, ферзевый гамбит или… защиту Нимцовича?

Даже в крайнем состоянии опьянения опытный шахматист не произнес названия дебюта, который решил играть. Назвав три защиты, он побоялся причислить к ним защиту Грюнфельда, намеченную им для сегодняшней встречи.

Кот лапкой свалил черную пешку королевского слона. Именно ходом этой пешки начинается упорная, но трудная защита, носящая наименование голландской.

– Что? – вскричал Алехин. – Голландскую? Дурак ты! Ничего в шахматах не понимаешь! А еще зовешься Чесс! Дурак!

Александр Алехин и его любимый кот Чесс.

Напуганный кот, спрыгнув со стола, убежал в угол сцены и забился под судейский столик. Ландау достал его оттуда и отнес в зал. Близилось время начала игры. Эйве уже стоял на сцене, с удивлением наблюдая странное поведение противника. Он о чем-то посовещался с Мароци, затем подошел к Алехину. Поздоровавшись с чемпионом мира, Эйве сказал ему:

– Если вы не возражаете, доктор, я хотел бы предложить вам перенести партию на завтра.

Алехин уставился на него в изумлении.

– Перенести? – переспросил он. – Почему?

– Вы… вы плохо себя чувствуете, – нашел удобную форму выражения Эйве.

– Я? Плохо себя чувствую? – с пьяным задором вскричал Алехин. – Я чувствую себя ве-ли-ко-лепно! Давайте начинать.

Эйве повел плечами, сел в кресло напротив Алехина и размашистым почерком написал на бланке: «12-я партия». Затем добавил: «белые – Эйве, черные – Алехин», – и решительно передвинул свою ферзевую пешку на два поля.

Турнирный зал был переполнен. Голландцы после нескольких поражений их любимца совсем было перестали интересоваться матчем, однако события последней недели вновь подогрели их интерес к сражению за шахматную корону. И дело не только в счете. Первые семь партий дали Алехину перевес в три очка, в следующих четырех Эйве удалось одно очко отыграть. Но все равно дистанция между ними оставалась значительной, особенно если учесть, что ничейный счет матча претендента не устраивает, и Эйве нужно выиграть на одну партию больше. Так что в смысле счета очков дела голландского чемпиона по-прежнему оставались неважными.

Другое обстоятельство удивляло зрителей и тянуло их в турнирное помещение. В последние дни там творилось что-то странное, такое, чего ни разу до сих пор не приключалось в шахматных соревнованиях. Вести о загадочных событиях на шахматном фронте быстро разлетелись из зала для игры по всей Голландии, по всему миру. Не только житель Роттердама или Гронингена опрашивал в те дни своего соседа: «Что это там происходит у Алехина с Эйве?» Этот же вопрос можно было услышать в Нью-Йорке и в Оттаве, в Буэнос-Айресе и в Москве.

На старте Алехин сыграл несколько великолепных по стратегическому замыслу и точных по тактическому выполнению партий. Казалось, при такой игре Алехина Эйве вскоре будет конец. Как можно противостоять Алехину, когда он находится в отличной форме! Затем вдруг что-то сразу надломилось в чемпионе мира. Уже в седьмой партии он позволил себе азартный выпад, за который, не растеряйся Эйве, мог бы понести жестокое наказание. Редкостно слабая игра чемпиона мира в восьмой партии также удивила шахматных любителей.

«Случайная неудача, временный спад», – важно заявляли знатоки, но вскоре эта неудача повторилась еще и в десятой встрече, причем игра в ней Алехина была, пожалуй, еще слабее, чем в восьмой партии. Поражали не только вычурные, сумбурные замыслы Алехина – это случалось и раньше в его партиях последних лет, – удручала слабая постановка дебюта, безынициативность чемпиона мира, какая-то непохожая на него смиренность и подавленность. Он допускал неточности и просчеты, а порой и грубые «зевки», столь заметные, столь очевидные, что их не сделал бы самый слабый любитель.

– В чем дело? – задавали вопрос зрители в турнирном зале. «Что случилось с Алехиным?» – эта фраза не сходила в те дни со страниц газет. «Может быть, чемпион мира болен? Возможно, это временная депрессия, вызванная каким-нибудь расстройством?» Корреспонденты слали из Голландии свои догадки и соображения, знатоки высокоавторитетно извергали свои категорические утверждения, и никто не осмеливался высказать прямую правду.

Не обошлось дело без выдумок, порой фантастических. «Все объясняется просто, – писал один корреспондент. – Алехин разгромил Эйве на старте, после чего голландцы перестали нести в турнирный зал свои гульдены. Финансовая сторона матча «горела». Выход нашли простой: дали Алехину порядочную сумму, он и поддался нарочно Эйве. Теперь касса матча опять полна». Оскорбительное и для Алехина и для голландцев предположение!

Объяснение трагедии, происходившей в Голландии, заключалось в трех словах: Алехин играл пьяный. Никто не написал тогда этих слов, вероятно, будучи не в состоянии объяснить причину столь нелепого поведения сильнейшего гроссмейстера мира. Возможно, никто не хотел задуматься над странностью и необычностью явления, когда чемпион мира нарушает элементарный режим во время ответственного сражения за шахматную корону.

В двенадцатой партии Алехин избрал защиту Грюнфельда. Выбор дебюта не удивил Эйве: чемпион мира уже дважды в этом матче применял эту вполне современную защиту. Первые семь ходов были хорошо известны обоим противникам. Они помещены в любом справочнике по теории шахматных начал. Белые создают пешечный центр, черные приступают к методической контратаке центральных устоев противника.

Седьмым ходом своего ферзевого слона Эйве напал на пешку Алехина. Ничего страшного, ход тоже известный. Защита проста – нужно всего лишь продвинуть слоновую пешку на одно поле вперед. Это не только защита, на новом месте пешка будет атаковать важное центральное поле. Ответ единственный, думать нечего. Алехин записывает на бланке будущий ход цэ-семь, цэ-шесть и берет тремя пальцами полированную головку черной пешки.

Но, что такое?! Алехин хватается другой рукой за голову. В его пальцах не пешка цэ-семь, а соседняя коневая пешка бэ-семь. Какой ужас! Как у Пушкина: вместо туза дама пик. Грубейший просмотр, даже не просмотр, просто схватился не за ту пешку, спутал. Хотел двинуть цэ-семь, а взялся за бэ-семь. А цэ-семь остается теперь незащищенной, погибает безо всякой компенсации. Широко раскрытыми глазами глядел Алехин на ничтожную пешечку, так неосторожно попавшуюся ему под руку. Взяться не за ту фигуру! Это же бред! И сделал это не простой любитель в игре с соседом, а чемпион мира, человек, за плечами которого десятки турниров и матчей, более четверти века шахматной жизни. Сделал в самом главном состязании, в матче высшего уровня – матче за мировое первенство.

Ошибки, просмотры, по шахматной терминологии – «зевки», каким страшным бичом являетесь вы для шахматиста, сколько партий проиграно из-за вас, сколько загублено замечательных художественных произведений! Ошибаются рядовой любитель и чемпион мира, просчитываются человек, только вчера освоивший ходы фигур, и гроссмейстер, всю жизнь отдавший шахматам. Дело лишь в степени ошибок, в их влиянии на судьбу шахматных партий. Любитель может и не заметить ошибка гроссмейстера, но для его коллеги по званию она будет достаточна для победы. «Зевают» гроссмейстеры, мастера, перворазрядники; зевают пешку, фигуру, ферзя, мат в два хода, в один ход. История знает поразительные случаи просмотров. Даже Капабланка, игра которого считалась безошибочной, «зевнул» фигуру Земишу на турнире в Карлсбаде в 1929 году. Как самый ужасный пример приводят обычно решающую партию на первенство мира Чигорин – Стейниц. Русский чемпион просмотрел элементарный мат в два хода в совершенно выигрышной для себя позиции.

Механизм человеческого мозга несовершенен. Кибернетическую машину, созданную в наши дни, отличает главное качество – точность. Не обладая творческой мощью человеческого мозга, машина делает ходы тогда, когда до конца рассчитает все варианты, полностью решит в своем механическом «мозгу» проблемы позиции. Только тогда, ни секундой раньше, пускает она в ход свои «руки», задача которых передвинуть на доске нужную шахматную фигуру.

Человек – не машина, и его действия, поступки не столь безупречны, не столь автоматизированы. Часто рука шахматиста делает на доске ход совсем не тот, какой ей подсказывает мозг. Мысль еще работает, идет сложнейший расчет вариантов, а рука в это время цап фигурку, и сделала ход, о котором ты даже не думал. Нервы не выдержали, рука опередила мозг, сделала импульсивный рывок. Труды многих часов, а может, даже лет, полетели к черту!

Вот почему шахматист так упорно тренирует согласованность действий органа приказывающего – мозга – с исполнительным – рукой. Пальцы должны только тогда браться за фигуру, когда мозг воскликнет, как дежурный в метро: готов! Начинающему советуют держать руки под столом или даже садиться на ладони. Когда убедишься, что обдумал ход до конца, только тогда давай волю рукам.

Алехин в молодости на турнире в Петербурге в тысяча девятьсот четырнадцатом году просмотрел элементарную потерю слона Блекберну. Хотя ему удалось спастись – партия кончилась ничьей, – это был важный урок. Коли хочешь добиваться успехов в турнирах, решил Алехин, ты должен самым решительным образом устранить всякую возможность случайных ошибок. Если стремишься к созданию художественных произведений в шахматах, ты обязан добиться, чтобы это произведение не испортило случайное, нервное движение руки. Алехин выработал ценнейшие практические правила поведения во время игры, и, следуя им, устранял в дальнейшем всякий элемент случайных ошибок и промахов.

Шахматист творит в сложнейших и чрезвычайно трудных условиях. Профессор математики, писатель, философ для творчества выбирает место самое удобное – тихий кабинет, куда не проникает ни малейший шум. Шахматиста жизнь заставляет играть на сцене, на виду у сотен людей, не всегда хранящих молчание. Значит, нужно выработать в себе какие-то особые качества, приобрести такие привычки, чтобы присутствие зрителей, их любопытные, изучающие взоры не мешали сложнейшей работе мозга.

Ничто не должно в течение пяти часов игры рассеивать внимания мастера. Но как достичь этого? Вдумчивым освоением опыта и специальной тренировкой Алехин научился в конце концов полностью отключаться от всего окружающего мира, достигать той степени сосредоточенности и увлеченности, когда никакие внешние факторы не могут увести его от дум о шахматной партии. Конечно, понимать все это нужно относительно. Громкий голос, выстрел, сильный стук в состоянии оторвать от партии любого самого тренированного шахматиста.

Но как мог быть внимательным и точным Алехин в том состоянии, в каком он играл двенадцатую партию? Известно, что алкоголь, временно улучшая настроение человека, самым пагубным образом действует на его внимательность, точность мышления и координацию движений. Немудрено, что неизменно пьяный Алехин в период с восьмой по пятнадцатую партию матча с Эйве допускал такие грубейшие ошибки, которые немедленно решали исход сражения.

Хмель мгновенно слетел с Алехина, когда он увидел, какую ошибку совершил. Мало того, что терялась пешка, позиция черных сразу становилась безнадежной. Предстоял печальный выбор: соглашаться на проигрышный эндшпиль без пешки или сохранить ферзей. Алехин избрал второе, но и в этом случае его положение оставалось безнадежным. Сильные проходные пешки белых в центре сдавили его фигуры, у черных не было ни малейшей возможности проявить активность.

Получив шансы одержать еще одну победу, – да какую важную! – Эйве старательно рассчитывал варианты, аккуратно обходя элементарные ловушки, расставленные противником. Алехин сидел за доской понурый, его угнетала не столько потеря пешки, сколь отсутствие малейшей возможности проявить инициативу, полная пассивность отброшенных и стесненных фигур. Убедившись в безнадежности своей позиции, Алехин решил пойти на авантюру, на сей раз вынужденную. Отдав коня за две центральные пешки, он добился, хотя и дорогой ценой, свободы для своих фигур. Тут же он поднялся с места, прошел в буфет и выпил рюмку коньяку.

Когда Алехин вернулся в зал, Эйве все еще думал над ходом. Его часы мерно тикали, в зале стояла мертвая тишина. Нельзя мешать Эйве думать! Зрители, напуганные непонятной жертвой Алехина, еще не разобрались, что происходит на доске. Внимательно глядели сотни глаз в лицо чемпиона мира, пытаясь по его настроению, по его виду угадать, какова позиция на доске. Алехин отвернулся от зала к задней стенке сцены, но и отсюда на дерзкого пришельца без рода без племени с картины глядели чопорные древние голландцы взглядами высокомерия и ненависти.

Вот Эйве сделал ход. Он верно решил задачу. Его ферзь вернулся из удачного похода в тылы неприятеля и теперь успешно принимал участие в защите собственного лагеря. Алехин попытался создать угрозы этому ферзю, но голландский чемпион был начеку. Ход, еще один, и Алехин убедился в бесполезности дальнейшей игры. Безнадежная позиция! Без фигуры, без угроз, без всякой надежды на инициативу. Алехин остановил часы, пожал руку Эйве и пошел в зал искать кота.

Любители шахмат еще толпились в фойе, коридоре, на улице, когда Алехин выходил из турнирного помещения. «Молодец, Макс!» – доносились до него голоса голландцев, делившихся друг с другом радостью. «Здорово Эйве выиграл! Уже на восьмом ходу Алехин мог сдаться».

«Творчество, радость созидания, – вспомнил Алехин разговор с Л аскером. – Кому нужны все эти понятия о красоте партии, о содержании? Вот я «зевнул» пешку, и для них это самое красивое, самое интересное. Им все равно, как бы ни выиграл Эйве, лишь бы ему записали очко».

Стараясь избежать насмешек, Алехин прижал к груди Чессика и заботливо прикрыл его плащам.

«Куда пойти? – раздумывал Алехин, очутившись в узеньких улочках, прилегающих к турнирному помещению. – Возвращаться в отель? Грейс встретит молчаливым, презрительным взглядом и усмехнется. «Опять напились, опять проиграли!» Нет, – решил Алехин, – не пойду в отель. Вернусь позже, когда она уляжется спать. Пройду тихонько, незаметно. А сейчас придется погулять». Ему страсть как хотелось зайти в кафе, выпить рюмочку, но появляться на людях в такой поздний час с котом в руках… Нет! Алехин решил не заходить в кафе и продолжал шагать по пустым ночным улицам.

«Радуются теперь в стане Эйве, – думал чемпион мира. – Злорадствуют, вероятно. «Конец Алехину! Как может он играть в таком состоянии! Зевнул пешку, попросту забыл ее защитить. Какая это игра! Разобьет его наш Макс!» Алехину вспомнились улыбки врагов в фойе «Карльтон-отеля», веселый смех Кмоха, Эйве. В сердце расстроенного чемпиона закипела злоба. Злоба на голландцев, на Эйве, на его окружение, но главное, на самого себя. «Дошел! – ругал сам себя Алехин. – Еще один ноль получил, да какой ноль! Без всякой борьбы: просто пришел и отдал партию. Нет, хватит! Теперь конец! – твердо решил Алехин, забыв, что уже не раз давал себе такие обещания. – Кончаю пить, иначе можно и матч проиграть. Разница сократилась уже до одного очка. Нет больше запаса, нужно нажимать. Завтра ни одной рюмки!»

Так, поругивая сам себя, давая клятвенные обещания бросить пить, шагал потерпевший поражение чемпион, сам не зная куда, в неизвестность, в пустоту. Полутемные амстердамские улицы были пустынны в этот поздний час; лишь изредка встречалась влюбленная парочка, или прозябшая женщина выжидающе, с немой просьбой заглядывала в глаза одинокого мужчины.

Неожиданно улица оборвалась. Алехин попал на набережную. Крупный порт даже ночью жил полной жизнью. Краны с тихим скрипом грузили на пароход огромные тюки; в другом конце, на освещенной палубе раздавалась веселая мексиканская песня. Иногда до Алехина доносились возгласы, которые даже он, при ого знании десяти языков, не понимал. Чемпион мира побродил вдоль набережной, потом сел на железную скамейку в скверике.

Черное безоблачно-чистое небо было усеяно мудреными комбинациями звезд различной яркости. Где-то вдали оно сливалось с морем, но темнота мешала разглядеть горизонт. А ближе на разных расстояниях от берега стояли десятки больших и малых’ кораблей, принесших сюда, в порт Северного моря, людей и грузы из самых отдаленных уголков земли. Целый лес труб, мачт, антенн высился над черными силуэтами; надписи на всевозможных языках угадывались на лоснящихся корпусах. Некоторые плавучие гиганты спали, их иллюминаторы, как глаза уснувшего чудища, были закрыты; на других еще царило веселье, с палуб лился свет, в ресторанах обнявшиеся пары скользили в танце под ритм бесшабашно веселого джаза.

Алехин неподвижно сидел на скамейке, безразлично взирая и на чужой покой, и на чужое веселье. Ему просто нужно выждать, выиграть время, чтобы без неприятностей вернуться домой. Чессик, спущенный на землю, ласково терся об его ногу. Два запоздавших матроса попросили у Алехина прикурить. При свете вспыхнувшей зажигалки они удивленно рассматривали чудаковатого, но прилично одетого господина, пришедшего в полночь гулять в порт с котом. «Странная земля – Голландия», – пожали они плечами и поспешили на корабль.

Вдруг Алехин вздрогнул. На каком языке только что раздался крик с соседнего корабля? Не может этого быть?! Когда с палубы во второй раз послышалась русская речь, сомнений больше не могло быть.

– Куда ты тянешь, черт, – гулко раздалось в ночи. – Правей давай, правей!

Алехин сделал несколько шагов и различил корабль, стоявший у причала. Это был советский корабль. Алехин взял на руки кота, спрятал его под плащ и тихонько подошел вплотную к борту корабля, с которого донесся взволновавший его голос.

На носу плавучего гиганта виднелась надпись: «Петр Великий». Корабль пришел из России, может быть из Одессы или из Кронштадта. Как близки были в этот момент названия родных Алехину городов! Люди на корабле еще не спали. Наоборот, чувствовалось какое-то особое оживление, будто готовились они к большому торжеству. Наверху в полутьме кто-то возился, что-то пристраивал. Вдруг он крикнул вниз: «Давай, зажигай!» – и сразу над палубой загорелись ярко-красные лампочки. Подняв голову, Алехин прочел огромную световую надпись: «XVIII Октябрь».

«Какое сегодня число? – спросил сам себя Алехин. – Двенадцатая партия, двадцать девятое октября, – вспомнилась дата. – До праздника еще целая неделя, почему же они уже сейчас готовят иллюминацию?» И сам себе ответил: «Видимо, решили заранее в порту произвести нужные работы. Трудно будет изготовить необходимое в открытом море».

Несколько раз прошелся Алехин от носа корабля до кормы, стараясь получше все запомнить, заглянуть на палубу, в каюты, в кубрик. Его интересовали люди на корабле, как они одеты, как улыбаются, как говорят. Это же его соотечественники, их объединяет общая любовь к большой, доброй стране. Может быть, один из этих людей несколько дней назад гулял по Невскому или грелся на пляже в Одессе. Может, /недавно еще фланировал он по Крещатику или зачарованный стоял около Василия Блаженного. Русские люди с русской душой, русским характером, как близки они были в этот вечер ему, затерянному в неприветливой Европе. И не знал никто на корабле, что вот сейчас у самого борта «Петра Первого» одинокий человек терзается неутолимой тоской по оставленным, но никогда не исчезавшим из сердца родным просторам.

Алехин вернулся на скамейку. Долго глядел он на светящиеся в ночи огненно-красные буквы. Революция. Каким страшным ураганом пронеслась она над семьей Алехиных, с какой силой вмиг смела весь их жизненный уклад! И его самого лишила родного дома, семьи, уюта. Нарушила все планы, ввергла в водоворот самых неожиданных событий, заставила совершать поступки и действия, о которых никогда до этого и мысль не приходила в голову. Субботники в Сибири, работа переводчиком Коминтерна, следователем в органах Советской власти – разве мог когда-нибудь думать о такой деятельности сын предводителя дворянства и купчихи Прохоровой. Вспомнил Алехин голодовку в Москве, свой отъезд на турнир в Гаагу, оставленных в Советской России шахматных друзей. Как изменилось там все, чего только не понастроено, как не похожа теперь Москва на голодную, разрушенную Москву двадцатого года. Взглянуть бы хоть одним глазком! А шахматы! Алехину вновь рисовались картины общественного признания и почета, какими окружены шахматы в его родной стране.

Чеесик, устроившийся на земле у ног Алехина, вдруг замяукал.

– Холодно, Чессик? – пожалел Алехин любимца. – Холодно. Домой хочется.

Он поднял кота на руки и с нежной заботой укрыл его плащом. Чессик притих, но мурлыкать не хотел.

– Ты на меня обиделся, Чессик? – спросил Алехин единственное живое существо, оставшееся с ним в этот тяжелый для него вечер. – Дураком тебя давеча назвал. Ну, извини. Ты же сам виноват: как можно предлагать играть голландскую защиту в Голландии против голландца. Не обижайся, Чессик. Знаешь, лучше пусть ругает любящий, чем хвалит равнодушный.

При этих словах Алехин мгновенно замер. Он вспомнил, где слышал эту фразу. Эти слова произнес Ласкер, и сейчас они подали Алехину неожиданную идею. Кто знает, как течет мысль человека, какие мелочи иногда заставляют его принимать вдруг то или иное решение. Одиночество Алехина, слова «XVIII Октябрь», «советский корабль» и фраза Ласкера, напомнившая Алехину весь разговор с экс-чемпионом, подсказали поступок, к которому много месяцев готовили бесконечные раздумья и тягостные размышления.

Поднявшись со скамьи, Алехин быстро зашагал обратно в город. Нетерпеливо всматривался он в светящиеся надписи, рекламы, ища чего-то очень нужного, без чего в данный момент не было жизни. Вот он нашел, наконец, то, что искал, и решительно открыл дверь в помещение, на двери которого виднелась надпись «Пост» – «Почта»,

– Телеграфный бланк, пожалуйста, – попросил он у ночного дежурного. – Могу я писать по-русски?

– А куда телеграмма? – поинтересовался дежурный.

– В Москву.

Дежурный удивленно посмотрел на Алехина. Вот уже пятый год работает он на почте, но еще ни разу никто не посылал телеграмм в Москву. А теперь этот странный человек с кошкой под полой хочет ночью послать телеграмму в Советскую Россию, да еще по-русски.

– Пишите лучше по-французски, – посоветовал он Алехину. Посадив Чессика на стул, чемпион мира написал быстрым размашистым почерком:

«Москва. Редакция «Известий»

Не только как многолетний шахматный работник, но и как человек, понявший всю глубину того, что сделано в СССР в области культуры, шлю свои искренние поздравления шахматистам Советского Союза с XVIII годовщиной Октябрьской революции.

Александр Алехин»…

14

Алехин выполнил обещание бросить пить, хотя и не сразу. Тринадцатую и четырнадцатую партии он еще играл в таком плачевном состоянии, что лишь случайная неточность помешала Эйве набрать из этих двух партий два очка. В тринадцатой азартная игра белыми привела Алехина к безрадостной для него позиции, а в следующей встрече чемпион мира попросту уже на девятом ходу просмотрел мат и мог спокойно сдаться.

Счет матча сравнялся: после четырнадцати партий оба противника имели по семи очков. И в этот трудный момент Алехин вновь проявил свой сильный характер. Бросив пить, следующие пять партий он провел с обычным для себя блеском. Здесь были и глубокие стратегические построения, и сложные комбинационные удары, и тончайшие ладейные эндшпили. Алехин выиграл шестнадцатую и девятнадцатую партии и опять вырвался на два очка вперед. Мир радовался возрождению шахматного гения, хотя мало кто знал, чего это ему стоило.

Алехин плохо подготовился к голландской битве. Усталость, ослабевшее сердце доставили ему много тяжелых минут. Плохо было и с дебютной подготовкой: сколько раз в ходе двухмесячной битвы сожалел чемпион мира, что мало уделял времени перед матчем анализу дебютных вариантов, подготовке новых, надежных систем.

Пришлось перестраиваться и на ходу призывать всю свою фантазию, изобретательность, чтобы успешно противостоять знаниям и опыту лучших теоретиков мира, приехавших в Голландию помогать Эйве. Сколько сил отняло это у Алехина, сколько бессонных ночей потратил он, изыскивая верные пути в той или иной дебютной системе. Эту гигантскую работу он проводил один, без чьей бы то ни было помощи. В то время как Алехин глубокой ночью, утомленный и истерзанный, сидел за шахматной доской, производя анализ отложенной позиции или готовя варианты, его противник спокойно отдыхал, уверенный в добросовестном анализе работающих за него теоретиков.

Такая гигантская нагрузка привела к резкому расстройству сердечной деятельности у Алехина. Во второй половине матча врач неизменно дежурил в турнирном зале. Сколько раз, когда сердце чемпиона начинало беспощадно сжиматься или вдруг принималось лихорадочно метаться в груди, приходилось ему прерывать игру и искать спасения в медицинских средствах.

После завтрака в день двадцатой партии Алехин по привычке отдыхал в фойе «Карльтон-отеля». Сторонников Эйве не было в этот день в фойе, может быть, они, наконец, испугались двух побед чемпиона мира. Почитав детективный роман, Алехин вытянул ноги и удобно развалился в мягком, глубоком кресле. На стене перед ним висела небольшая картина. «Видимо, копия Рембрандта, – решил Алехин, – в центре яркое пятно, свет которого постепенно к краям картины исчезает в густой темноте. Как небрежно отнеслись голландцы к своему гениальному художнику, – подумал Алехин. – Растеряли многие его полотна, в Гааге и Амстердаме находятся лишь отдельные его произведения. Остальные разбросаны по всему свету». Напряженно разглядывал отдыхающий чемпион полутемные места картины, угадывая плохо освещенные, но очень выразительные лица.

Вдруг в фойе появилась Грейс. Ее приход был неожидан для Алехина – обычно она редко возвращалась в отель днем. Грейс была чем-то разгневана: она бросала на мужа взгляды, от которых могла, чего доброго, загореться обстановка фойе.

Предчувствуя недоброе, Алехин поднялся с кресла и проводил жену на второй этаж. Молча прошли они пологую лестницу, длинный коридор, застеленный мягкой ковровой дорожкой. У дверей номера обнаружилось, что Грейс не взяла у портье ключ, полагая, что он находится у мужа. Алехин пошел вниз за ключом.

Уже у самой лестницы, когда Алехин с ключом возвращался на второй этаж, его взгляд упал на шахматную доску: два туриста играли партию за низеньким столиком. Что удивительного, – раз вся страна в эти дни взволнована шахматами, они тоже решили приобщиться к загадочному искусству.

«Мат в три хода, – автоматически на ходу подсказал Алехину верное решение позиции мозг, привыкший к слепому анализу, – Жертва ферзя на аш-семь, затем шах ладьей на аш-один и мат на аш-восемь под защитой слона. Да, но черные могут перекрыться на аш-пять конем. Мата нет. А что, если тогда пожертвовать еще ладью. Черные возьмут ладью, шах на жэ-один, король отойдет на аш-семь. Шах на жэ-семь, король отходит. А дальше что? Сразу не видно». Постояв с минуту над доской, Алехин присел на стул рядом с играющими и вскоре с головой ушел в анализ интереснейших возможностей. Чутье подсказывало ему. где-то должен быть мат, а как – решение не приходило в голову. Он уже перебирал и такую возможность и такую, мата не получалось…

Вдруг кто-то резко выдернул из его рук ключ. Подняв голову, Алехин увидел спину Грейс, убегающей вверх но лестнице.

– Сорри, дарлинг! – спохватился Алехин и пошел вслед за женой.

В номере Алехин почти испугался, взглянув в лицо жены. Зеленые глаза Грейс метали молнии, коричневые брови почти сошлись над большой складкой на переносице.

– Я так понимаю, вы специально задались целью меня изводить, – как обычно в минуты злости, четко выговаривала слова Грейс.

– Извини, дорогая, – искал путей к примирению Алехин. – Очень интересное положение. Острое, запутанное.

– Вы меня тоже ставите в положение достаточно запутанное, – все больше злилась Грейс. – Вас не устраивают мои друзья, порядки в моем доме. Целый месяц вся Голландия судачит о ваших выходках с котом, о вашем, простите, не совсем человеческом состоянии во время игры.

– Мы же договорились не вмешиваться в дела друг друга, – оскорбленный и словами, и тоном Грейс, процедил сквозь зубы Алехин.

– Вы можете пить сколько вам угодно, – махнула рукой англичанка. – Особенно после того, как вы догадались не приходить ко мне в постель в таком состоянии. Но вот это уже выходит за всякие рамки!

Грейс бросила на столик газету. Это была советская газета «Известия». Алехин посмотрел первую страницу, последнюю, затем развернул газету. На второй полосе он сразу увидел маленькую заметку, обведенную карандашом. Это была его телеграмма.

Радость охватила Алехина. Дошла, напечатали! Значит, не забыли о нем в Москве, ждали от него весточки. Прав был Ласкер: была когда-то ругань, но никогда и не исчезала любовь.

Грейс презрительно смотрела на мужа. Ее, по-видимому, окончательно вывела из себя откровенная радость на лице Алехина, то, как он бережно обращался с газетой, как заботливо сложил и спрятал ее в карман пиджака.

– Очень вы умно поступили! – язвительно сказала Грейс, следя за тем, как Алехин прячет газету в карман. – Мне перевели ваш варварский русский язык. Большевики у вас все отобрали, сделали нищим, а вы им телеграмму. Поздравляю!

Алехин был настроен добродушно. Он с улыбкой, тихо покачивая головой, смотрел на Грейс, как смотрят взрослые на капризного, расшалившегося ребенка.

– Теперь в Париж нельзя будет показаться! – расходилась Грейс, которую бесило спокойствие мужа. – Красной будут звать. Как, по-вашему, хорошо это звучит: красная королева?

– Зачем красная? Черная, хотя и выглядит белой. Это замечание не улучшило настроения Грейс.

– Если уж хотите быть совсем точным, – отчеканила она, – то скорее бывшая королева.

– Что ты имеешь в виду?

– В наш век троны непрочны, в том числе и шахматный.

– Ты хочешь этого? – перестав улыбаться, спросил Алехин. – Тебе лучше будет?

– Мне все равно! – не сдержалась Грейс. – Мне надоели ваши трюки, ваше, мягко выражаясь, не совсем трезвое состояние. Газету стыдно раскрыть. А теперь еще будут трезвонить: Алехин продался большевикам!

– Ну и пусть. Мне это безразлично!

– Мне, только и знаешь, что мне! – незаметно в гневе переходя на «ты», воскликнула Грейс. – А обо мне ты подумал? Тебя-то возьмут твои большевики, а что я? И чего тебе не хватало? Кажется, все есть: почет, слава, деньги. Все создала, и чем ты мне отплатил?! Нет, довольно с меня! Сегодня же еду в Дьеп. Живи один. Только ко мне не возвращайся! Я не хочу больше видеть вас в моем доме!

К сердцу Алехина вдруг подступило что-то холодное, недоброе. Оно заполнило всю грудь, стянуло горло. Дышать больше было нечем, какая-то страшная сила подняла его с кресла.

– Убирайся к дьяволу со своим домом! – хрипя, крикнул он в лицо Грейс. Перепуганная англичанка поспешно схватила свою сумочку и стремглав выбежала из номера.

Вечером во время двадцатой партии Алехин дважды заходил в буфет пить коньяк. Его дела в партии поначалу складывались неплохо, казалось, встреча эта кончится ничьей. Когда позиция совсем упростилась, и на доске остались, кроме королей и пешек, всего по ладье и слону, Алехин вдруг допустил грубейший просмотр. Эйве немедленно использовал промах чемпиона мира. Алехину пришлось сдать партию. Следующую, двадцать вторую, партию Алехин играл настолько слабо, в ней было сделано им столько ошибок, что впоследствии Алехин всю жизнь стыдился ее показывать.

Два проигрыша подряд – этого ни разу не случалось с Алехиным ни в одном матче на первенство мира. И какие поражения: одно в результате грубого просмотра, другое вследствие безобразно разыгранного дебюта. Что случилось с чемпионом мира? Почему он, совсем, было, оправившись от депрессии периода восьмой – четырнадцатой партий, вновь выбился из колеи, стал искать спасения в алкоголе? Какие потрясения вызвали приступ душевной слабости, депрессии и, как следствие, нелепо слабую игру? Приступ тоски – говорили одни; озлобление против голландцев – приводили причину другие; семейные неприятности – утверждали третьи. Кто знает? Одно можно сказать: во время матча Алехин находился в таком физическом и моральном состоянии, что вывести его из равновесия могла самая незначительная причина. Чтобы свалить вековой дуб, подпиленный под корень, достаточно толчка ребенка.

Все было против Алехина в этот труднейший момент его шахматной карьеры. В матче с Эйве он неоднократно шел наперекор всем шахматным законам, пытался грубой силой, необоснованным наскоком преодолеть то главное, что лежит в стратегической основе любой шахматной позиции. Он беззаботно жертвовал пешки там, где их нужно было беречь, бросался в атаку, не закончив мобилизации сил. Он рвался к обострению игры в тот период шахматного боя, когда нужно было, наоборот, заботиться об укреплении собственной позиции.

«Я все могу! – как бы утверждал своими действиями Алехин. – Шахматы должны подчиняться мне – чемпиону мира!» Грубым насилием над тонким искусством он оскорбил шахматы, нарушил их законы, шел наперекор принципам, заложенным в самой игре. Одновременно он пренебрег элементарными нормами спортивного режима, основными законами спортивной этики.

И за это понес жестокое наказание! Шахматы отомстили ему. Как своенравный властелин, которому перестали повиноваться, как ревнивая женщина, которой пренебрегли, шахматы обрушили свой гнев на того, кого десятки лет до этого баловали своей покорностью. Алехин в Голландии был один, физически разбит, морально подавлен враждебностью восьми миллионов голландцев. Вдобавок ко всему против него, казалось, восстали сами шахматы. Последние партии матча – подлинные драматические спектакли под общим названием: «Гений и беспутство».

Двадцать вторая партия, двадцать третья – две спокойные ничьи. Двадцать четвертая встреча противников. Шахматы наносят первый чувствительный удар своему чемпиону. Глубокие маневры, смелый замысел, тонкий расчет привели к подавляющему перевесу Алехина. Победа его ясна, вот-вот Эйве сдастся. Алехин ищет самый простой путь. Чего может быть проще – пешечный эндшпиль. Чемпион мира переводит игру именно в это окончание. У него грозные проходные пешки на краю доски. Удержать их невозможно. Эйве может уже со спокойной совестью сдать партию.

И тут происходит нечто невероятное. Алехину для выигрыша нужно продвинуть вперед одну из своих пешек. Кажется, все равно, какую. Алехин переставляет на два поля вперед ту, которая ближе к центру. И тотчас холодеет от ужаса! Что он наделал! У противника находится единственный путь к спасению. Очевидность оказалась ложной. Шахматы поймали оскорбившего их гения на одну из своих хитрейших ловушек. Анализ показал: пойди Алехин другой пешкой, Эйве сразу бы сдался.

Оставалось играть пять партий. Счет равный. Кажется, чего еще нужно чемпиону мира. Делай ничьи, при равном исходе матча ты же сохраняешь звание. Но не таков Алехин! Ему нужна победа, победа, во что бы то ни стало! Следующую партию он играет резко на выигрыш, в своем любимом стиле. Одна за другой жертвуются две пешки. Атака белых кажется неотразимой, фигуры Алехина вот-вот настигнут черного короля, застрявшего в центре. Но шахматы лишь усмехаются «ад своим бывшим любимцем. Они ловко дают возможность Эйве отразить атаку и свести на нет все усилия чемпиона мира. Когда фигуры Алехина изнемогли и отказались продолжать наступление, выяснилась, что в стане белых понесены огромные потери. Победа Эйве, и какая важная победа! Впервые в матче голландский чемпион получил перевес в счете очков, и его шансы выиграть матч стали, как никогда, реальными.

Успех вдохновляет Эйве. Двадцать шестую партию он играет так, как, может быть, не играл никогда в жизни. Глубокая стратегическая постановка дебюта, неожиданная жертва коня, точные маневры делают эту партию лучшей из всех сыгранных Эйве за всю его жизнь. Нет слов – игра голландца в этой партии великолепна, однако тот факт, что нашлась возможность жертвы, что она оказалась правильной и вела к форсированному выигрышу – еще один акт мести шахмат Алехину.

Теперь уже у Эйве два лишних очка. Огромная дистанция на четыре оставшихся партии! Как догнать Эйве? Как ликвидировать разрыв в счете? Трудно, ох как трудно это сделать! Но Алехин и тут не теряет надежды. Не он ли всегда славился редкостным умением выигрывать самые ответственные партии в самый ответственный момент? Сколько раз брал он призы, побеждая в последнем туре конкурента! Неужели в этот самый трагический момент всей своей жизни он изменит обычаю?

Матч за звание чемпиона мира по шахматам 1935 г.

Уже в следующей встрече Алехин с блеском оправдывает свою славу. Двадцать седьмая партия – шедевр шахматного искусства! Игра в ней Алехина восхищает. Здесь есть все: изобретательность в дебюте, остроумные, тонкие маневры, удивительный ладейный эндшпиль. Когда на сороковом ходу Эйве сдается, гроссмейстеры единодушно восклицают: «Не может Алехин при такой игре потерять звание чемпиона мира!» С ними соглашаются мастера, любители и, может быть, даже сам Макс Эйве.

Но не согласны с этим мнением сами шахматы, а ведь от них очень многое зависит! «Не позволим! – заявляют они.

– Мы не можем разрешить торжествовать человеку, который пренебрег любимым искусством. Знаем, что это случилось в отдельных партиях, знаем, что сделал он это в тяжелый момент, угнетенный и подавленный, физически и морально разбитый. Это не снимает с него вины. Мы лучше, чем кто-либо, знаем величие его гения, любим и ценим его пытливый ум, фантазию, изобретательность. Но мы решили дать ему наглядный урок, подвергнуть его тяжелому, но очень полезному испытанию. От неудач гибнет слабый духом, сильного они лишь закаляют!»

Последние три партии матча – это уже не борьба Алехина с Эйве. На финише в борьбу жестокую и упорную вступили Алехин и шахматы. Эта схватка была трагична для разбитого чемпиона, но она была очень важна и принципиальна для шахмат.

Двадцать восьмая партия. Алехин делает в ней все, что в его силах. Он играет черными, но, все же, добивается перевеса. У него лишняя пешка плюс позиционный перевес. Как реализовать преимущество в этом случае? Переходи в эндшпиль, – учат шахматные законы. Но, оказывается, здесь-то и была еще одна ловушка, расставленная шахматами. Именно в этом случае, именно в этой конкретной обстановке правильнее было избегать разменов. Только сохраняя фигуры, можно было добиться победы, только в сложной борьбе мог оказаться правым безумец, осмелившийся восстать против шахмат. После размена эндшпиль, хотя и выглядел выигрышным, оказался далеко не простым. Шахматы сделали так, что в нем нашлась тонкая защита, ее-то и использовал Эйве для спасения партии.

Разрыв в очко сохранился. Алехину осталась последняя возможность спасения: из двух партий одну выиграть, другую свести вничью. И вот предпоследняя встреча. Чемпион мира играет белыми. Он двигает вперед на два поля королевскую пешку. Эйве выводит королевского коня. Как интересно! В ответственный момент гроссмейстеры-консультанты посоветовали Эйве избрать против Алехина защиту, изобретенную самим Алехиным. Тонкий психологический расчет. Чувствительный удар расстроенным нервам чемпиона. Пусть борется Алехин против Алехина!

Дебют приводит к равной позиции. Но дальше тонкие маневры позволяют Алехину выиграть пешку. Важное приобретение! Разве не достаточно это для выигрыша? Вспомним, какие труднейшие окончания выигрывал Алехин в Буэнос-Айресе – и это против «бога» шахматной техники, против самого Капабланки. Неужели теперь он не реализует перевес? Неужели опять ему не повезет, и он не добьется такой необходимой, такой важной победы? Не хватит ли судьбе наносить ему жестокие удары!

Позиция все больше и больше упрощается. Алехин сохраняет лишнюю пешку, и это должно привести к торжеству белых. Правда, на доске ладейный эндшпиль, а он, по шуточному утверждению мастеров, никогда не выигрывается. Но это всего лишь шутка, а Алехин – несравнимый специалист разыгрывания ладейных эндшпилей.

Кажется, вот-вот будет достигнута важная победа, может быть, важнейшая во всей шахматной карьере Алехина. Вот-вот Эйве остановит часы, примирится с равным счетом. Но шахматы твердо решили до конца оставаться принципиальными. Когда, казалось, жар-птица была уже в руках у Алехина, хитрые фигурки сгруппировались вдруг в такой комбинации, что выигрыш белых, несмотря на лишнюю пешку, стал невозможен. Истощенный неимоверными усилиями, побитый и уничтоженный в борьбе с Эйве и с самими шахматами, Алехин на пятидесятом ходу соглашается на ничью. К последней партии Эйве имеет на очко больше. Кто станет чемпионом мира, решит последняя единственная партия. Два месяца боролись два чемпиона, двадцать девять раз садились они за начальную позицию на шахматной доске и… ничего не решили. Судьба шахматной истории, судьба короны всемирного шахматного короля зависела теперь от единственной встречи. Какая важная партия, сколько нервов она стоила партнерам!

В личной библиотеке Алехина одной из любимых книг был сборничек новелл Стефана Цвейга «Роковые мгновения». В ней писатель рассказывает о пяти трагических событиях в истории человечества, исход которых решился в короткий миг, в крайне острой ситуации. Наполеон и битва при Ватерлоо, Достоевский на Сенатской площади – поистине волнующие события истории. Шахматы тоже знают подобные «роковые мгновения». Пусть здесь решалась не судьба человечества, даже не отдельная жизнь – все равно эти события роковые для отдельного шахматиста, для шахматной истории.

Тысяча восемьсот девяносто второй год. Гавана. Чигорин играет матч с чемпионом мира Стейницем. У Стейница на очко больше, но позиция русского чемпиона легко выигрышная.

Стейницу пора сдаваться, тогда счет уравняется и судьба шахматной короны решится в дополнительном матче. Наступает «роковой миг» шахматной истории. Чигорин берется за слона и… отводит эту важную фигуру, защищавшую его короля от мата в два хода. Поворота в шахматной истории не произошло… Два десятка лет спустя. Чемпион мира Ласкер играет матч с практически очень сильным шахматистом Карлом Шлехтером. На старте Ласкер проиграл одну партию, потом никак не мог сравнять счет. Судьбу решала последняя, десятая партия. Сведи ее Шлехтер вничью, он стал бы чемпионом мира. Как мог бы измениться весь ход шахматной истории! И ведь Шлехтер имел подавляющий перевес в последней встрече. Обычно невозмутимый австриец не выдержал напряжения рокового момента. Ошибка, и… титул чемпиона остался у Ласкера.

Алехин сам однажды пережил «роковое мгновение». В его матче с Капабланкой разве не имел кубинец все шансы выиграть тридцать первую партию? У него было все для победы, не хватило лишь… нервов. Мгновенная слабость Капабланки, Алехин делает ничью и в следующих партиях уверенно набирает нужные два очка.

И вот завтра Алехину вновь предстоит пережить страшное напряжение. В единый миг, а что иное пять часов игры по сравнению со всей историей шахмат, решится судьба шахматной короны, а может быть, и жизнь Алехина. Ибо, что для него жизнь без шахмат?! Перенесет ли сердце страшный удар? Да, многое должна решить последняя партия!

Удастся ему победить – тогда вновь торжество, радость, надежда на светлое будущее. А если неуспех – тогда провал в черную пугающую неизвестность. Как страшно ждать «рокового мгновения», когда отказывают нервы, мозг, сердце…

15

Кавалерист перед атакой на ощупь пробует остроту сабли; пехотинец разбирает винтовку и определяет надежность работы механизмов. В борьбе любого вида боец перед сражением так или иначе испытывает свое оружие, проверяет его надежность, безотказность.

А что в шахматах? Нельзя ли и здесь перед началом игры определять свежесть мозга, его работоспособность? Может ли он с достаточной быстротой и точностью решать сложные аналитические задачи? Это ведь очень важно. Если мышление ясное, мозг не устал, можно идти на самые сложные, самые запутанные варианты; если же в голове туман, мысль работает нечетко, тогда безопаснее уходить от осложнений, избирать спокойные пути борьбы.

Еще в начале своей шахматной карьеры Алехин столкнулся с проблемой, как более или менее точно определить степень усталости собственного мозга, как узнать, готово ли к бою самое главное оружие шахматиста. После долгих усилий он нашел, наконец, способ, позволяющий решать эту трудную задачу.

Способ простой и в то же время достаточно надежный. Нужно прикрыть глаза рукой и неподвижно посидеть полминуты. Затем вдруг открыть глаза и прочесть какую-нибудь незнакомую фразу. Если ее смысл с первых же секунд дойдет до сознания, значит, мозг достаточно свеж и его можно нагружать решением самых сложных задач; если же, чтобы понять написанное, нужно прочесть его два раза или больше, тогда дела плохи: Доверять мозгу нельзя: он устал и не справится со сложными задачами расчета вариантов. Тогда лучше избрать спокойные пути игры. Алехин часто применял такой способ проверки мозга; особенно это было необходимо делать после бессонных ночей перед новым туром или во время длительного доигрывания неоконченных партий.

Тридцатая партия трудно давалась Алехину. Прошло три часа игры. Ход был за Эйве, голландский чемпион надолго задумался. Его маленькие, острые глазки внимательно смотрели сквозь очки на доску. Он сидел неподвижно, лишь временами меняя позу. Тогда его длинные ноги шумно двигались под столом.

У Алехина кружилась голова. Незаметно для окружающих, он проделал свой испытанный опыт. Закрыв рукой глаза, он внезапно прочел в голландской газете какую-то фразу.

Результаты оказались плачевными: мысли Алехина путались, их обрывки с лихорадочной быстротой метались в затуманенном сознании. Как в изношенной, испорченной машине, каждое колесико в мозгу чемпиона мира вращалось отдельно, не сцепляясь с другими, не решая общих задач. Перед глазами уставшего гроссмейстера плыли туманные круги, застилавшие и противника, и многочисленных зрителей, до отказа забивших турнирный зал.

Временами в его мозгу вдруг начинал монотонно повторяться один и тот же бессмысленный ход. «Слон жэ-семь, слон жэ-семь», – мысленно твердил тогда Алехин одни и те же слова. «Причем здесь слон жэ-семь? – удивленно спрашивал он сам себя. – Ведь этот ход невозможен». На миг ему удавалось отвлечься, изгнать из головы привязчивые слова, и он некоторое время мог беспрепятственно рассчитывать варианты. Но затем с удивлением замечал, что назойливая фраза вновь атаковала его усталый мозг, и под конец прекращал сопротивление. Три ненавистных коротких звука полностью овладевали его мозгом; однотонно и надоедливо повторялись они в такт ударам крови в ушах, точь-в – точь как в патефоне, когда стирается одна борозда пластинки. «Слон жэ-семь, слон жэ-семь, слон жэ-семь…»

Ночь перед сегодняшней партией не подкрепила Алехина, наоборот, бессонница еще больше измотала его силы. Не помогали ни выработанные годами приемы, ни патентованные снотворные.

Уже рассвет забрезжил в стыках оконных занавесок, уже послышались шаги горничных в коридоре отеля, а он все еще лежал в кровати с открытыми глазами. Сердце нещадно сжималось, временами выпадая из привычного ритма, и начинало беспорядочно метаться в груди.

Так и не поспав ни минуты, Алехин поднялся поздно утром. Выпив кофе, он посмотрел несколько разветвлений принятого ферзевого гамбита, играть который решил еще накануне. Подготовка его не удовлетворила – ни в одном из вариантов он не смог найти пути, дающего шансы на победу. Он отодвинул шахматы, опыт давно уже убедил его, что в плохой турнирной или матчевой ситуации все варианты кажутся нехорошими. Когда в турнире дела плохи, во всем сомневаешься! Сколько ни готовься, все равно не найдешь удовлетворяющего тебя решения. Одно Алехин решил твердо – ни в коем случае не употреблять алкоголя. Ход последних партий убедил его, что с тех пор, как он бросил пить, его игра заметно улучшилась.

В полдень позвонил Клейн. Австрийский мастер уже много раз предлагал Алехину погадать, узнать судьбу матча с помощью астрологических вычислений. Чемпион мира отмахивался от предложений австрийца, но сегодня решил его принять. Все равно терять нечего! Хуже не будет.

Клейн притащил с собой какие-то таинственные книги, записи хронологических дат в биографии Алехина. Сгорбившись над столом, он долго рисовал какие-то круги, квадраты. При этом он что-то тихо шептал, его согнутая фигура вся в черном напоминала жуткого колдуна. Заполнив квадраты, он задал Алехину несколько бессмысленных вопросов, потом нарисовал расположение звезд в день рождения Алехина и углубился в непонятные арифметические вычисления. Наконец он поднялся из-за стола, простер руки вперед и торжественно произнес:

– Звезды благоволят к тебе! Шахматная корона надолго будет на твоей голове!

Хотя Алехин и не верил в гадание Клейна, все же где-то в глубине души заверения астролога внесли некоторое успокоение.

Алехин пришел на последнюю партию один. Грейс уехала встречать какую-то родственницу. Они помирились после ссоры, и жизнь их вскоре потекла по прежнему руслу. Осторожная англичанка всегда старалась избегать неприятных моментов, а здесь чем она может помочь мужу? Лучше избежать лишних волнений. С трудом добрался Алехин до сцены. У входа в зал, пробираясь сквозь толпу голландцев, он вдруг почувствовал чисто физически всю их ненависть к нему, враждебность. В огромной толпе, среди многих сотен собравшихся у входа людей, да и во всей Голландии в этот вечер не было ни одного человека, кто бы пожелал успеха Алехину. А где они есть? Кто сейчас желает ему успеха? Алехин поспешно отогнал от себя эти тяжелые мысля. Из толпы до него донеслись обидные возгласы, колкие замечания, затаенный смешок. Такое открытое выражение ненависти обычно спокойных и сдержанных голландцев злило Алехина и вместе с тем удручало, отнимало остатки веры в свои силы.

Злой, с насупленными бровями появился Алехин на сцене. На нем был необычный наряд: черный фрак, крахмальная сорочка, белый жилет и бабочка, черные лакированные туфли.

– Какой вы сегодня нарядный! – воскликнул один из репортеров.

– Это в честь доктора Эйве, – тихо промолвил Алехин. Давно уже, когда его дела в матче начали складываться плохо, Алехин решил в случае поражения обязательно прийти на последнюю партию во фраке. Пусть печальный для него момент, но все-таки торжественный. Передача шахматной короны! Внешне Алехин выглядел спокойным, однако спокойствие было напускное. Он просто с трудом играл заученную роль. Сегодня Алехин не взял с собой даже кота. «Зачем ему видеть мой позор», – горько сказал он сам себе дома. Алехин еще не совсем потерял надежду на выигрыш последней партии, но что-то внутри настойчиво повторяло, что дело его безнадежно, что в таком физическом состоянии он не сможет хорошо сыграть. А ведь он всегда славился большим искусством проводить самые решающие, самые ответственные шахматные сражения.

Если в начале партии Алехин был спокоен, то голландский чемпион явно нервничал. Делая первый ход ферзевой пешкой, Эйве зацепил рукавом своего короля. «Плохой признак для Эйве», – невольно подумал Алехин и тут же вспомнил предсказания Клейна. От этих дум его отвлекли слова Эйве.

– В любой момент я согласен на ничью, – тихо сказал голландец.

Заявление Эйве со спортивной стороны было, может быть, и не совсем уместным. Но что делать?! Как можно быть строгим судьей в минуты такого неимоверного напряжения нервов? «Конечно, его устраивает ничья, – усмехнулся про себя Алехин. – Она дает ему звание чемпиона мира».

А Алехину было все равно: ничья или проигрыш. И так и этак матч проигран. Какая разница: два очка разрыва или одно? Только победа его спасала, лишь очко уравнивало счет всего матча и сохраняло шахматную корону. Значит, нужно играть, не боясь поражения. Резко на выигрыш, только в обострениях его шанс!

Уже первые ходы чемпиона мира показали, что он играет ва-банк, не считаясь с тем, что ослабляет собственную позицию, сжигает за собой все мосты. Принятый ферзевый гамбит вскоре перешел в защиту Грюнфельда. Белые получили по дебюту заметное преимущество. Фигуры Эйве стояли значительно активнее, его пешки захватили центр и обеспечивали пространственный перевес.

На одиннадцатом ходу Алехин надолго задумался. Он увидел удобный способ сразу добиться полного уравнения игры.

Очень просто: продвинуть на два поля вперед центральную пешку, это вызовет размены и позволит без труда закончить развитие черных фигур. Маневр был не новым, он много раз применялся в подобных позициях, и Эйве, конечно, видит возможность сильного контрудара черных. «Но ведь это вызовет упрощение позиции, – с. горечью подумал Алехин. – Эйве будет легче сделать ничью. Что же делать? Что избрать? – мучился Алехин. – Логика, шахматные законы, все требуют этого хода. Известно: даже стремясь к победе, не нужно бояться упрощений. Самая худшая игра на выигрыш – это игра на осложнения. Сколько шахматистов погибало, упорно убегая своими фигурами от разменов. И все-таки размены облегчат Эйве достижение ничьей. Играть с ним равный эндшпиль? Нет, в таком состоянии нечего и думать переиграть его в длительной маневренной борьбе. Не те нервы. Будь что будет! Рискну!»

И Алехин отказался от хода, упрощавшего положение на доске. Хотя его позиция вскоре стала критической, он все еще не терял надежды. «Что он, железный, что ли? – подумал Алехин о противнике. – Может и он ошибиться». Однако в решающий момент сказалась выдержка и стальные нервы голландского чемпиона. После волнения первых минут Эйве освоился и с завидным хладнокровием отразил необоснованный выпад черных. После двух энергичных ходов белых ферзь Алехина оказался в западне. Чтобы спасти его, Алехину пришлось отдать пешку. При позиционном перевесе у Эйве теперь был и материальный. Дело Алехина стало безнадежным.

Зрители поняли всю трагичность положения черных скорее не по демонстрационным доскам, а по поведению Алехина. Чемпион мира начал вдруг нервничать, закуривал одну папиросу от другой и тут же мял их в пепельнице. Он часто о чем-то разговаривал с врачом. Тот несколько раз давал ему не то возбуждающие, не то успокаивающие средства, от которых Алехин еще больше нервничал.

Затуманенным взором смотрел Алехин вокруг. Справа от него в глубине турнирного зала в напряженном ожидании притихли сотни возбужденных голландцев. Они готовы были броситься на помощь своему любимцу, оградить и защитить его.

Слева с надоевшей уже картины прямо в глаза ему смотрел древний рыцарь с бородой. Тоже голландец, хотя и в старинном одеянии. «Нет тебе пощады!» – говорил, его пристальный взгляд. Крепкая рука сжимала рукоятку шпаги. Более десятка воинов – предков современных любителей шахмат – готовы были в любую минуту сойти с картины и со шпагами броситься на Алехина.

Впереди, за спиной думающего Эйве, стояли Ван-Гартен, Ликет, демонстраторы. Они внимательно смотрели на демонстрационную доску, что-то шептали друг другу. «Ждут моей гибели», – подумал Алехин и посмотрел назад. Здесь за столиком сидел высокий секундант Эйве Геза Мароци. Он тоже нервничал, и Алехин вполне понимал его. Ведь Эйве – ученик Мароци, кто же не будет болеть в такую минуту за своего ученика?

«Враги, кругом одни враги, – подумал Алехин. – Все ждут моей гибели. И ни одного человека за меня. Спасенья ждать неоткуда, катастрофа неизбежна. Так что же, сдаваться? Капитулировать?» «Я царь еще!» – вспомнил он предсмертный крик Шаляпина в «Борисе Годунове» и невольно поднял выше голову. Скрестив руки на груди, погибающий чемпион стал лихорадочно искать шансы в расположении фигур на доске.

Но откуда их было взять?! После хода Эйве Алехин продумал целые полчаса, мобилизовав все силы уставшего, измученного мозга. И он, может быть, лучше, чем кто-либо другой в этом зале, понял, что в такой позиции даже ничья – несбыточная мечта, не то что выигрыш. Осталась одна надежда – на чудо. «Зевнул» же Чигорин Стейницу мат в два хода в совершенно выигрышной позиции. И то же в матче на первенство мира. «Нет, Эйве не Чигорин, – разуверил сам себя Алехин. – У пунктуального голландского математика не бывает грубых просмотров. В позициях с явным перевесом он неподражаем».

Для Эйве момент, видимо, тоже был трудным, а может быть, он просто оказался тонким психологом. Видя мучения противника, голландец решил избежать риска, связанного с дальнейшей игрой, пусть даже в совершенно выигрышной позиции.

– Вы все еще не хотите ничьей? – тихо спросил он у противника и улыбнулся в ответ на его отрицательный жест.

По рядам зрителей пробежал ропот возмущения. «Как он смеет отказываться от ничьей в такой позиции? Сдаваться нужно, ведь у Эйве две лишние пешки. Это некрасиво!» Шум становился все сильнее, и судья призвал зрителей к порядку. Возмущение в зале уже не проявлялось больше так громко, зато оно перекинулось на улицу, где у входа в помещение для игры стояли сотни амстердамцев, не сумевших попасть на матч. Величественные полицейские на рослых лошадях сдерживали толпу, не обращавшую внимания на проливной дождь.

Победа Эйве была близка. Голландец с удвоенным вниманием высчитывал несложные варианты. Он уже разменял ферзей, теперь у него было две лишние пешки в простом окончания. Стремясь быстрее закончить эту трудную партию, он начал двигать вперед центральную пешечную массу. В такой позиции ему было просто играть, слишком велик был перевес белых. И все же даже самые простые ходы Эйве проверял по нескольку раз. Сейчас нельзя ошибаться, сейчас каждое неточное движение, один нервный взмах руки может стоить звания чемпиона мира, трудов всей жизни. Согнувшись дугой, подперев голову руками, Эйве с трудом помещал свое длинное тело за маленьким низеньким столиком. Его щеки порозовели, аккуратно расчесанный пробор сбился, глаза лихорадочно бегали за стеклами очков, разглядывая то королевский, то ферзевый фланг шахматной доски.

Подавленный и уничтоженный сидел за столиком Алехин, механически отвечая на ходы противника. «А вдруг случится чудо, – подумал он на мгновение. – Может же Эйве что-нибудь просмотреть. Приметы-то были хорошими: предсказание Клейна, упавший король белых в начале партии». Но эта тщетная надежда длилась всего одно мгновение. Уже в следующий момент Алехин признался сам себе, что надеяться не на что. «К чему утешаться, – горестно покачал Алехин отяжелевшей головой. – Зачем обманывать самого себя. Ты больше не чемпион. Все кончено, ты уже не первый шахматист мира. Повержен. Разбит. Старый бессильный экс-чемпион – вот твое будущее. Впереди ни малейшей надежды. Все кончено!»

Взглянув на стоящего рядом судью, Алехин увидел в его руках конверт. Закончились пять часов игры, пора откладывать партию. «Чего ее откладывать? – подумал Алехин. – Смешно – две лишние пешки!» И тут же решил испытать Эйве.

– Я согласен на ничью, – сказал он, не веря сам, что его предложение будет принято. Когда Эйве ответил, что согласен и протянул Алехину руку, побежденного чемпиона охватило чувство благодарности к противнику за благородный жест.

Зрители в первый миг не поняли, что случилось. Не знали, что произошло, и демонстраторы. Это дало Алехину время подняться и твердым, хотя немного дрогнувшим голосом воскликнуть:

– Ура новому чемпиону мира! Да здравствуют голландские шахматисты!

В тот же миг была вывешена табличка с надписью: «Ничья». Зал взорвался. В буре криков, аплодисментов, смеха, радостных истерических возгласов был сметен весь установленный порядок. Голландцы, возбужденные долгим ожиданием победы Эйве, разом забыли все правила, дисциплину, нормы поведения. Они вскочили с мест, вмиг сломали все перегородки, снесли заслоны. Перегоняя друг друга, неистово крича, люди в смокингах и строгих пиджаках бросились к сцене, полезли на возвышение. Десятки людей одновременно обнимали Эйве, целовали его, восторженно хлопали его по плечам. Судьи и демонстраторы не в силах были удержать стихию, да и нужно ли было это делать? На мгновение новый чемпион мира исчез в бушующей толпе. Потом Эйве подняли на руки и понесли из зала. Весть о победе мгновенно дошла до тех, кто ждал на улице, облетела весь Амстердам…

Жители столицы бросились к турнирному залу, к дому Эйве. Как не поздравить соотечественника с триумфом? Такой праздник! Окруженный сотнями поклонников, на плечах друзей прибыл домой новый шахматный король. Здесь его ждали еще несколько сот голландцев. Криками они потребовали выхода Эйве на балкон. Несколько раз появлялся перед взорами публики счастливый триумфатор с женой и тремя дочерьми. Еще не освоившись с ролью всенародного любимца, Эйве неловко раскланивался во все стороны, неуверенно махал длинной рукой. До глубокой ночи длилось всеобщее ликование.

После изнурительного напряжения последних дней, Алехин почувствовал вдруг страшную усталость. Он присел за маленький судейский столик в углу сцены. Одинокий и убитый сидел он, закрыв глаза рукой, безучастный ко всему, не в силах подняться и покинуть зал. Мимо пето сновали громко кричавшие люди, до него доносились истошные крики восторга: «Браво, Эйве! Слава нашему Максу!» Алехин был безразличен ко всему, полон лишь своим неутешным горем, сознанием непоправимости того, что произошло. Но даже в этом состоянии крайнего отчаяния его утешала мысль, что в трагический момент он вел себя с достоинством, нашел силы поздравить Эйве.

Разбудила его тишина. Оглядевшись вокруг, Алехин увидел, что он один в пустом полутемном зале. Электрические лампочки погасли, служащие ушли домой. В центре сцены все еще стоял шахматный столик с фигурами – эшафот его позорной казни. Кругом царил беспорядок: валялись стулья, сорванные толпой объявления. Медленно обвел поверженный шахматный гигант стены, завешанные рекламными щитами, гладкий потолок, ряды опустевших стульев. В зале не было ни одного человека, все ушли с Эйве. Алехин никому уже не был нужен. Его покинули даже враги.

Вдруг взгляд его упал на заднюю стенку сцены. Оттуда из полутьмы внимательно и зло глядел все тот же рыцарь с картины, только в его взоре теперь появилась торжествующая yсмешка. «Доволен! Смеется!» – возмутился Алехин. Ненависть охватила измученного чемпиона. «Проклятый рыцарь. Мучил меня весь матч. Вот задам тебе сейчас!» Нелепая злая мысль промелькнула в усталом мозгу. В зале никого нет. Изрезать этого проклятого рыцаря, изорвать, выцарапать ненавистные глаза! Кто узнает; подумают, что повредили в суматохе торжества. Алехин уже сделал, было, шаг к задней стенке, но вдруг заметил сторожа, появившегося в зале у выхода. План мести сорвался.

Тяжело ступая, прошел Алехин мимо одинокого сторожа, миновал коридор, фойе и вышел на улицу. Косой дождь неистово хлестал редких ночных прохожих. Лакированные туфли снятого с доски истории шахматного короля с брызгами резали желтые от света витрин лужи. Алехин ничего не замечал: ни хлещущих в лицо дождевых струй, ни вымокшего фрака, ни смятой, скрутившейся белой бабочки, надетой в честь Эйве. Когда швейцар «Карльтон-отеля» открыл входную дверь, мимо него проплыло страшное, мокрое привидение во фраке. С трудом переставляя ноги, оно медленно поднялось по ступенькам лестницы и бесшумно исчезло за поворотом в коридоре второго этажа. В номере Алехин вынул из шкафа начатую бутылку и, раз за разом, выпил несколько рюмок. Коньяк согрет его и вернул силы. По укоренившейся привычке обязательно смотреть сыгранную партию, он расставил шахматы и ход за ходом разобрал все события сегодняшней встречи.

– Господи, как плохо я играл! Неужели это конец? – с тревогой спросил Алехин не то сам себя, не то точеные шахматные фигурки. В ответ по полированной мордочке белой пешки покатилась крупная светлая слеза. Может быть, это просто померещилось Алехину, возможно, «капля дождя упала с мокрых волос, но на миг Алехину стало теплее и радостнее на душе. Как-никак, все-таки не в полном одиночестве переживает он свое неутешное горе.

И в эту ночь Алехин не сомкнул глаз. Он даже не ложился. Неподвижно просидел долгие ночные часы, уставившись на шахматную доску остекленевшим взглядом, перебирая пальцами фигурки. Ни одного слова участия не услышал он ни от кого в эти трагические минуты, ни вздоха сожаления не вырвалось ни из одной груди. Никому он не был нужен, никто не остался на его стороне в этот страшный момент. Он был один, один во всем мире.

Рассвет застал Алехина сидящим за столом. Бутылка была пуста, фрак и белый жилет еще не успели высохнуть за ночь. Бывший шахматный король не обращал ни на что внимания. Мысли его витали где-то далеко, уставшие веки то смыкались, то вновь раскрывались. Обида, злость, отчаяние сменяли друг друга в груди поверженного, честолюбивого чемпиона.

В полдень позвонил по телефону Флор.

– Алло, доктор! – веселым голосом сказал Флор. – Поедем в Москву. Я получил письмо, приглашают на турнир.

– Когда? – механически спросил Алехин.

– В мае. Будут играть Ласкер, Капабланка. Выслали приглашение тебе. Готовься. – Флор говорил так, будто не было ни матча с Эйве, ни этого позорного поражения.

– Спасибо, – тихим голосом поблагодарил Алехин.

Положив трубку, Алехин опять надолго задумался. Временами его глаза как будто оживали, он даже улыбался. О чем вспоминал этот одинокий человек, потерянный в фешенебельном отеле в самом центре большого современного города? Какие картины вставали в его мозгу, какие сцены рисовала перед ним память? На миг радостный свет озарял его лицо, затем оно вновь становилось печальным. Только что пережитая трагедия душила все светлое.

– Нет… – тихо шептали его пересохшие губы. – В Москву только чемпионом… Только чемпионом.

Часть третья

Смерть

1

Временами казалось, что рассерженные, возбужденные люди, сидевшие за большим столом, вот-вот бросятся на маленького человека с густыми бровями и восточным разрезом глаз и вмиг растерзают его в клочья. Вот уже четверть часа в ресторане шел жаркий опор: слава были резки и гневны, голоса грозны, глаза метали молнии. Увлекшись пламенной речью, грузный, высокий мужчина яростно размахивал руками, и тогда его сжатые кулаки проносились совсем близко от седой головы тихого, чем-то провинившегося соседа. Сидящие за столиками с любопытством смотрели на него – в последнее время нечасто видели здесь Александра Куприна.

– Нет, ты понимаешь, что ты говоришь?! – гремел на весь ресторан Чебышев, и его поднявшийся до высших нот голос заставил вздрогнуть официанта, стоявшего около двери на кухню.

– Понимаю, – с улыбкой произнес маленький человек. – Давно осознал… Имел достаточно времени для раздумья.

Александр Куприн, великий русский писатель, уходит к большевикам, – вмешался Волянский. – Уму непостижимо!

– Почему? – развел руками Куприн. – Вернулись же на родину Алексей Толстой, Сергей Прокофьев, Яков Протазанов.

– А Бунин? – не выдержал Заливной. – И не собирается возвращаться!

– Бунин… – покачав головой, повторил писатель. – Что вы знаете о Бунине!

– Нет, это черт знает что такое! – вновь загрохотал бас Чебышева. – Тебя в Сибирь сошлют!

Тихая речь Куприна, его мягкий спокойный выговор возмущали расходившихся соседей.

– В Сибирь, говорите, – улыбнулся Куприн. – Давно там не был. А вы когда-нибудь видели Сибирь?… Замечательные места! Чехов деньги большие платил, чтобы посмотреть Сибирь, а я за казенный счет.

– Нет, он совсем потерял разум, – обратился Чебышев к сидевшему рядом Семенову.

В ресторане воцарилась тишина. В этот сравнительно ранний час в «Мартьяныче» было мало посетителей. Кроме большого стола, занятого русскими, лишь одинокая пара сидела в уголке зала. Обслужив немногих клиентов, официанты в шелковых цветных рубахах и широких шароварах отдыхали, опершись о буфетную стойку или сидя за столиком где-то в углу. Хозяин «Мартьяныча» с гордым видом наблюдал за порядком в своем заведении, которое искренне считал одним из самых замечательных культурных достижений эмиграции.

Выдержав спор с соседями, Куприн посматривал на них добрым умным взглядом. С азартом доедал лососину Чебышев, сгорбился над своей порцией блинов с икрой длинный Волянский. Уже второго «мерзавчика» пил Заливной; он почти не закусывал, может быть, экономя деньги. Борис Зайцев приглаживал свои зализанные волосы, а потом принялся пощипывать бородку. «Талантливый человек, – подумал Куприн, – но нерешителен, слабохарактерен, пропадет в этом диком мире».

«Затерянные люди, – подумал Куприн о соседях. – Одни бодрятся, воюют, другие уже смирились с судьбой. Все очень несчастны, забиты жизнью на чужбине, а признаться в этом гордость не позволяет!»

С минуту он с сомнением оглядывал соседей, видимо, решая, стоит ли говорить, затем поднялся со стула.

– Господа! Я хочу прочесть вам небольшой отрывок – произнес Куприн.

Не встретив возражений, он вынул из кармана тщательно сложенный листок и начал тихо, не спеша читать:

– «Мрачные эксцессы, которые мне пришлось видеть перед Октябрем и после, в первые недели, очень разболтали мне нервы… Зайдя в кабинет отца, я спросил у него совета: что делать и как жить дальше? Может быть, стоит уехать на время за границу и вернуться, когда жизнь наладится? Отец долго молчал, опустив уже поседевшую голову, потом пристально посмотрел мне в глаза и сказал то, что врезалось мне в память от слова до слова».

Сделав небольшую паузу п оглядев примолкнувших слушателей, Куприн продолжал:

– «Тебе сейчас кажется, – говорил отец, – что все рушится, что народ пошел не по тому пути… Вздор! Самое святое, что есть у человека, – это родина и народ. А народ всегда прав! И если тебе даже покажется, что твой народ сошел с ума и: вслепую несется к пропасти, никогда не подымай руку против народа. Он умнее нас с тобой, умнее всякого. У него глубинная народная мудрость, и он найдет выход даже на краю пропасти. Иди с народом и за народом до конца! Мы – русские люди! Нельзя нам покидать родную землю! Допустим, ты уедешь, говоришь, на время, чтобы потом вернуться. А ты уверен, что сможешь вернуться? Что народ примет тебя, простив, что ты покинул его в тяжкий час? Нет, сын! Никуда с русской земли, хоть бы смерть за плечом стояла. Жить на чужбине и умирать постыдно!»

Несколько мгновений сидевшие за столом молчали, уставившись взглядами в Куприна, видимо, осмысливая прочитанный отрывок. Потом как-то все сразу зашумели.

– Что ты нам читаешь?! – перекричал всех Чебышев. – Коммунистическую пропаганду!

– «Иди с народом!», «Нельзя покидать родину!». Какое-нибудь большевистское отродье написало! – шумел изрядно захмелевший Заливной.

– Александр Иванович! Как вам не стыдно, – укорял писателя степенный Семенов.

Куприн поднял руку, призывая расходившихся соседей помолчать. Затем, когда крики за столом несколько утихли, он вновь поднялся с места.

– Господа! – четко произнес Куприн. – Я не назвал вам автора этого отрывка. Извините. Я исправляю свою ошибку. Написал это Борис Лавренев – русский писатель. Вы, вероятно, читали его «Разлом» или «Сорок первый». А слова о народе говорил его отец, тоже многим вам известный дворянин Андрей Лавренев.

Неожиданная новость заставила всех призадуматься. Первым заговорил Волянский.

– Вы противоречите сами себе, Александр Иванович, – произнес Волянский. – В этом отрывке говорится: «Народ никогда не простит покинувшего родину». А вы утверждаете: все русские должны вернуться. Зачем же возвращаться, если не простит?

– Неужели вы не знаете русский народ? – возразил Куприн. – Наш народ страшен в гневе, но не злопамятен и великодушен. Прошло два десятка лет с тех пор, как мы с вами уехали из России. Срок большой!

– Вы предлагаете просить прощения, а для чего? – допытывался Волянский. – Чтобы опять попасть в ад, в огонь: вновь переживать ужасы войны. Разве вам неизвестно, что над Советской Россией уже занесен тевтонский меч. Вот-вот нацистская Германия ударит по коммунизму!

– Я верю: Гитлер уничтожит большевистскую гидру! – злобно выкрикнул Заливной.

– А какой выход вы предлагаете? – спросил Волянского Куприн. – Оставаться здесь, гнить, унижаться. В туалете прислуживать, как графиня Баранова вот здесь внизу, в этом ресторане. Нет, дорогие друзья! Мы должны избрать другой путь. Я твердо верю: долг истинного патриота сейчас вернуться на родину.

В это время на небольшой сцене в середине зала появился оркестр. Музыкантов было раз, два и обчелся: пианист, сразу испытавший строй рояля, баянист с тульским баяном, каким-то чудом оказавшимся в столице Франции, скрипач, флейтист и ударник с целым набором тарелок и ударных палочек. Одеты они были так же, как и официанты: синие шаровары, цветные шелковые рубахи, перепоясанные витым шелковым поясом с кистями, сапоги в гармошку. Музыканты о чем-то посовещались между собой, и на авансцену вышел высокий стройный мужчина лет сорока с военной выправкой. Вид его был внушителен: черная густая шевелюра, выразительное лицо с крупными чертами. Послушать Григория Орлова, бывшего корнета, жадно тянулись к «Мартьянычу» затерявшиеся в Париже русские люди. Когда появился Орлов, разговоры за столом мигом прекратились. Все приготовились слушать любимого певца.

Вот оркестр сыграл первые такты знакомой издавна песни, и в притихшем зале зазвучал чудесный баритон Орлова, мигом овладевший чувствами и сердцами людей.

– Оружьем на солнце сверкая, – четко выговаривал каждый слог Орлов. Казалось, вот– вот он начнет шагать солдатским шагом по этому полупустому залу, мимо очарованных и удивленных слушателей. Сразу почувствовав, что все эти люди в ресторане теперь целиком в его власти, певец продолжал с показной самоуверенностью: – Под звуки лихих трубачей, по улицам пыль подымая, проходил полк гусар-усачей!

Как изменились разом лица людей, совсем недавно кипевших злобой, ненавистью! Простые слова, четкий незатейливый ритм напомнили им далекие дни молодости, вызвали тоскливые воспоминания о любимых местах Подмосковья, Питера, широких просторов Приволжья. Неподвижным взглядом смотрел перед собой бывший прокурор Чебышев, вспоминая время своей былой власти и почета; жалкая улыбка беспомощности запечатлелась на устах маленького Заливного. Пьяная слеза мелькнула на миг на его ресницах. С грустью глядел на певца Волянский, а Куприн не скрывал восхищения его незаурядным мастерством. Писателю военного быта России, ему была особенно близка эта гусарская песня.

– А там, приподняв занавеску, лишь пара голубеньких глаз, – продолжал Орлов после того, как оркестр исполнил припев песни. Да, вот именно так, из-за занавесок своих особняков наблюдали эти люди когда-то марши слаженных воинских частей, любуясь выправкой и подтянутостью проходивших под окнами воинов. А рядом были любимые, близкие, в сердцах царили покой и уверенность в незыблемости уютно устроенной, устоявшейся жизни. Сколько задора когда-то слышалось им в этой песне, ныне лишь грусть и тоску вызывал в сердцах немного дрожавший баритон Орлова.

Вдруг волнение пробежало по рядам русских, сидевших за большим столом, Заливной толкнул локтем Волянского и кивнул головой в сторону входной двери. Волянский передал новость соседу, и вскоре все забыли про Орлова и про любимую песню. Одни вызывающе-презрительно, другие с любопытством посматривали на нового посетителя, только что появившегося в ресторане.

Алехин давно не бывал в «Мартьяныче». Приехав из Дьепа в Париж, он решил навестить любимый ресторан. Русский гроссмейстер заметно похудел, под глазами появились желтые мешки. Не было больше гордой, самоуверенной осанки, вид поверженного чемпиона был скорее жалким. Временами он надолго задумывался, уставившись перед собой неподвижным взглядом, будто вновь переживая опустошившую его катастрофу. Присев у крайнего столика, Алехин жестом попросил помолчать подошедшего официанта и внимательно слушал песню, скрестив на груди руки и слегка опустив голову.

– «Николашку» или «мерзавчик»? – спросил клиента официант, когда Орлов замолк. Алехин в былые дни часто посещал «Мартьяныча», и его привычки хорошо были известны официантам.

– Нет, нет! – решительно замахал рукой Алехнн. – Черный кофе и бутылочку оранжада.

– Нездоровится, или порешили совсем? – на правах старого знакомого спросил официант.

– Порешил, – улыбнулся Алехин.

Оркестр сыграл «Черные глаза», затем Орлов спел «Меж высоких хлебов затерялося». Грустная песня вновь зачаровала слушателей, но с приходом Алехина за большим столом уже не было прежнего возбуждения. В перерывах между песнями люди тихо переговаривались между собой, стараясь не глядеть в сторону Алехина. А тот, узнав лишь Волянского и Чебышева, не разглядел из-за близорукости остальных, да у него и не было желания уделять им внимание.

Оркестр закончил программу и удалился на получасовой отдых. За столом, где сидели русские, приход Алехина вызвал какое-то тяжелое напряжение. Что-то резкое говорил шепотом Заливной Чебышеву: маленький репортер при этом бросал гневные взгляды на Алехина и тихо ударял кулаком по столу. Успокаивал соседей Куприн, а Волянский нервно теребил в пальцах салфетку.

Вдруг Волянский вскочил со стула.

– Господа! – звонко зазвучал его высокий тенор в тишине ресторана. – Прошу вашего милостивого внимания! Я отниму у вас всего несколько минут.

За столом мгновенно все замерли и повернули головы в сторону Волянского. Взглянули на него и мужчины, сидевшие в углу зала. Алехин потупил взор и нахмуренный смотрел в стакан с оранжадом: что-то подсказывало ему, что предстоит неприятное, и он согнулся как бы в ожидании вражеского удара.

– Го-оспода! – продолжал Волянский. От волнения он немного заикался. – Я прочту, с ва-шего раз-зрешения, свою новую басню. «У Митрича в избе», – начал Волянский. Голос его дрожал не то от волнения, не то от гнева, но постепенно чтец освоился. В длинной и нескладной басне было мало точных рифм, да и ритм часто сбивался, зато в ней не занимать было хлестких и даже грубых выражений. Смысл басни был легко понятен. У Митрича в избе на полке стоял Горшок. Митрич носился с ним, заботился, создавал ему самые лучшие условия. Но, все же, Горшок был недоволен жизнью и своей судьбой и стал претендовать на что-то большее. В конце концов, Горшок упал с полки и разбился на куски. Митрич выбросил осколки на помойку, и, в общем-то, в избе даже стало чище.

К концу басни голос Волянского совсем окреп, зазвучал тверже и сильнее. Последнее четверостишие он почти выкрикнул.

– Мораль имей, читатель, в голове, – зазвенел голос Волянского. Он зло посмотрел в сторону Алехина. – А также, не забудь при этом Алехина, побитого Эйве и битым отошедшего к Советам!

Несколько секунд в зале длилось молчание, было слышно даже, как повар на кухне распекал помощника, пересолившего борщ. Затем вдруг разом посыпались восклицания:

– Браво! Молодец, Волянский! Так его и нужно! Замечательная басня!

Соседи Волянского по столу, теперь уже не стесняясь, смотрели в сторону Алехина. Они задорно смеялись, не скрывали презрения и ненависти к жалкому перебежчику.

Что-то тяжелое подкатило к горлу Алехина, сжало грудь, заставило вскочить со стула. Волянский и его коллеги, взглянув на Алехина, мигом затихли, на лицах некоторых появился испуг.

– Я всегда говорил, – громко, сквозь зубы процедил Алехин, – из господина Волянского выйдет поэт!

Сделав небольшую паузу, Алехин выкрикнул:

– Только грязный немного!

Оскорбление вскинуло Волянского с места. Быстро мигая, теребя в пальцах салфетку, он злыми глазами смотрел в сторону Алехина. Выговаривая следующую фразу, Волянский опять начал заикаться от охватившего его волнения.

– А вы по-полагаете, лу-лучше быть красным?

– Лучше быть честным, Волянский! – отчеканивая каждый слог, произнес Алехин.

Всего несколько секунд молчал большой стол, затем взорвался гневными криками. Заливной и Чебышев вскочили со стульев, замахали руками, жесты их в сторону Алехина с каждой секундой становились все более угрожающими. Официанты, привыкшие к скандалам и дракам, уже готовились прийти на помощь своему хозяину и угомонить расходившихся господ. Появились любопытные музыканты. Григорий Орлов в дверях невозмутимо смотрел на буянивших клиентов.

– Что же получается, господа! – гремел Чебышев. – Продался большевикам и пришел нас учить!

– Недаром он четыре года жил с красными! – поддержал бывшего прокурора Заливной.

– Вон отсюда! Гнать его! – кричали их соседи.

Алехин бросил на стол несколько франков за кофе и оранжад и гордо повернулся в сторону кричавших. Взрыв гнева у него прошел, и он уже без волнения сказал шумящим соотечественникам:

– Спокойнее, господа! Вы же русские дворяне! Что касается меня, я сам уйду. Я зашел сюда случайно!

Повернувшись, он быстро зашагал к выходу. На улице Алехин вынул сигарету и закурил. Вдруг рядом с собой он увидел Куприна.

– В тебе погибает большой драматический артист, Саша, – взяв Алехина за локоть, задорно произнес Куприн.

– Вы были там? – удивился Алехин, вглядываясь в темноте в лицо писателя. – Мерзкие люди! А Волянский хорош!

– Они больше заслуживают жалости, – со вздохом вымолвил Куприн. – Мечутся, как звери в западне, не находя выхода.

– А у нас с вами есть выход? – все еще не успокоившись, запальчиво спросил Алехин, но Куприн не успел ответить. От стены дома к ним устремилась, покачивая на ходу бедрами, женщина с дешевой меховой горжеткой.

– Разрешите прикурить, – приблизив лицо к лицу Алехина, хриплым голосом попросила женщина.

Алехин зажег спичку и поднес вспыхнувший огонь к концу папиросы женщины. На несколько секунд из темноты выплыли грубо подмалеванные губы, бесконечные морщинки на подбородке. Стало возможным разглядеть в полутьме большие, усталые глаза, синие круги и изможденное лицо с плохо закрашенными пятнами и морщинами.

– Благодарю, – произнесла женщина, когда конец ее сигареты засветился красным огоньком. Она еще раз выразительно посмотрела на Алехина и отошла к стене качающейся походкой.

– Настоящая Сонька-руль из вашей «Ямы», – заметил Алехин, вспомнив, как правдиво описал Куприн трагическую судьбу подобных женщин в своей повести.

Медленно пошли они дальше по слабо освещенным улицам ночного Парижа.

– Как твое здоровье? – прервал молчание писатель.

– Ничего, – уклончиво ответил гроссмейстер.

– Я смотрю: ты всерьез взялся за ум, – продолжал Куприн. – Специально следил за тобой в «Мартьяныче». Пил только кофе и лимонад. Покончил с «мерзавчиками» и «николашками»?

– Я теперь не имею права пить. У меня есть цель в жизни.

– Вот как! – не считая нужным расспрашивать собеседника, воскликнул Куприн.

– Я должен обыграть Эйве. Это для меня очень важно!

– А как дела с реваншем? – спросил Куприн. – Я слыхал, возникли какие-то осложнения.

– Были, но теперь все улеглось. Голландцы одно время закапризничали, сказали, что нет денег. Тогда я договорился играть в Земмериге. Когда возникла опасность, что их Эйве придется играть повторный матч в другой стране, мигом нашлись деньги и в Голландии.

– Все-таки интересно создан человек, – покачал головой Куприн. – Я читал статьи о матч-реванше. Как восхваляли тебя перед первой встречей в тридцать пятом году! Никто не считал тогда Эйве серьезным противником. А сейчас мигом все перебросились на сторону голландца.

– И что самое обидное, – подхватил Алехин, – Эйве же выиграл у меня матч с минимальным перевесом. Из-за неудачи в одной лишь последней партии я стал уже ничтожным в глазах «высоких» специалистов!

– Все-таки не все за Эйве, – заметил Куприн. – Ласкер и сейчас держит твою сторону. Я читал: он полагает, что после необходимого отдыха ты еще дашь шахматному миру много чудесных партий.

– Замечательный старик! – с теплотой вымолвил Алехин. – Как много он значил в моей жизни! А вы знаете: он уехал из Германии.

– Как?!

– Совсем уехал. Точнее сказать, убежал, – разъяснил Алехин.

– И его добил Гитлер, – покачал головой Куприн.

– Нацисты отняли у него все: дом, работу, деньги. Нужно начинать жизнь сначала.

– И где он теперь будет жить? – спросил Куприн.

– Вероятнее всего, в Москве.

– Отлично! Значит, увидимся, – вырвалось у писателя.

– Что?!

– Да, Саша. Еду в Москву. Решил твердо и окончательно. Домой, такая радость!

– Когда?

– Может быть, даже в ближайшие дни.

– А как с выездной визой, с билетами? – спросил Алехин.

– Пока еще нет, но обещают. Тянут… но я зубами буду… В поезд не пустят – пешком пойду. По шпалам пойду, а в Москву доберусь!

– А те знают? – спросил Алехин, показав куда-то назад.

– Я им сказал, но… не все. В общих чертах, предположительно. И то как расшумелись! Как раз перед твоим приходом. «Тебя в Сибирь, – кричат, – сошлют!» II знаешь, что я им ответил? «Чехов, – говорю, – за свои деньги ездил в Сибирь, а я за казенный счет!»

Эта фраза, очевидно, понравилась Куприну, лицо его светилось от удовольствия. Некоторое время они шли молча. Навстречу им шли рабочие, спешившие домой после трудового дня, запоздавшие любители доступных развлечений. То и дело встречались обнявшиеся парочки, влюбленные без стеснения целовались на глазах у прохожих. Раза два уличные женщины пытались было обратить на себя внимание двух прилично одетых мужчин, но – увы! – напрасно!

– Теперь твоя очередь в Москву, – промолвил Куприн.

– Вы так считаете? – спросил Алехин.

– Я читал твою телеграмму в «Известиях». Молодец! Давно было пора.

– Лучше поздно, чем никогда, – засмеялся Алехин.

– Знаешь, как еще говорят, – поглядел на собеседника писатель. – «Можно совершить глупость, но нельзя умирать глупцом».

– Хорошо мне сказал Ласкер в Амстердаме, – добавил Алехин. – «Лучше, когда тебя ругает любящий, чем хвалит равнодушный». Я уже получил приглашение играть в Москве в международном турнире.

– Это в мае месяце.

– Вы знаете все шахматные новости, Александр Иванович! – удивился Алехин. – Я помню вашу блестящую статью в «Возрождении» о моей победе. Вы сами хорошо играете в шахматы?

– Нет, – тихо засмеялся Куприн. – Я больше специалист по французской борьбе.

И добавил: – В молодости, впрочем, я захаживал в шахматные кафе.

– Знаю. Читал ваш рассказ «Марабу».

– Ну, это только шутка.

– Кстати, Александр Иванович, ваш герой там играет гамбит Марабу – конь ходит с бэ-один на бэ-три. Вы знаете, что такой ход невозможен?

– Саша! – Я хотя и борец, но до такой степени, все же, разбираюсь. Плохо понимает шахматы мой герой… Как ты решил: едешь на турнир? – после некоторой паузы переменил тему разговора Куприн.

– Нет. В Москву я должен ехать чемпионом мира!

Куприн задумался.

– Пожалуй, ты прав, – промолвил он, наконец. – А вот я еду туда… далеко не чемпионом.

Они дошли до небольшой площади. Куприну нужно было идти к центру города, Алехину – направо. Долго стояли двое заброшенных русских под широким раскидистым каштаном, оттягивая минуту расставания. Они обсудили последние события в мире, свои собственные судьбы. Тем временем улицы совсем опустели, было уже поздно, все-таки пора было идти.

– Ну, до свидания, Саша! – первым простился Куприн. – Где-то теперь увидимся?

– До свидания, Александр Иванович! Завтра я опять в путь. Что делать – сеансы. Я желаю вам самого лучшего, самого большого счастья. И, честно говоря, так хотелось бы рядом с вами… по шпалам.

Они пожали друг другу руки, потом порывисто обнялись. Куприн скрылся в полутьме улицы, Алехин долго провожал его взглядом. Если бы он знал, что дни писателя сочтены, что едет он в Москву больной ужасной, неизлечимой болезнью!

Густые ветви нависли над тротуаром, как бы образуя длинный тоннель. Невысокая коренастая фигурка Куприна то освещалась случайным фонарем, то скрывалась в темноте. Шел он медленно, но, все же, четко размеривая шаг, будто и впрямь отправился пешком по шпалам в далекую, но близкую сердцу Москву.

Проигрыш матча Алехину в двадцать седьмом году стал для Капабланки неожиданным, ошеломляющим ударом. «Как это могло случиться? – спрашивал сам себя кубинец уже в те дни, когда шахматная корона не украшала больше его голову. – Ведь только что перед этим я с блеском взял первое место в Нью-Йорке, доказал полное превосходство над всеми сильнейшими гроссмейстерами. Не проиграл ни одной партии, на два с половиной очка опередил Алехина! А какие партии дал! Хотя бы против Шпильмана – первый приз за красоту получила. Триумф, всеобщее восхищение! Шахматное небо над головой было таким чистым, таким безоблачным, и вдруг этот загадочный, убийственный удар!»

Как все люди самовлюбленные, избалованные судьбой, Капабланка не смог по достоинству оценить силу игры противника, понять, на какие высоты шахматного мастерства поднялся в Буэнос-Айресе Алехин. Он считал победу русского во многом случайной, старался объяснить свое поражение только собственными ошибками.

Между тем Капабланке следовало прислушаться к оценке матча и игры Алехина, которую дали сильнейшие шахматисты мира.

«В Алехине нужно признать самого большого шахматного гения, который когда-либо существовал», – писал гроссмейстер Рихард Рети. «Я верил в победу Алехина, – вторил ему Эммануил Ласкер. – Это победа непреклонного борца над умом, избегающим всего неясного». Американский чемпион Фрэнк Маршалл отшучивался.

– Что вы окажете о победе Алехина? – спросил его корреспондент.

– Это для меня неожиданно, – сказал шахматный ветеран. – Но когда я проиграл матч Капабланке, это было для меня еще большей неожиданностью.

Сам Алехин просто говорил о причине своей победы: «В Буэнос-Айресе я играл, как никогда в жизни». И тут же высказал мысль, служившую серьезным предупреждением для потерпевшего поражение чемпиона. «Шахматные минусы Капабланки незначительны, – писал Алехин, – и мною с трудом использованы, но зато они неискоренимы, так как стоят в слишком тесной органической связи с его человеческими, слишком человеческими недостатками».

Серьезное замечание! Что сделал бы после таких оценок шахматист, критически относящийся к самому себе и к своим недостаткам? Лучший выход – перерыв в игре, глубокий анализ причин поражения, длительная упорная работа по искоренению недостатков. Разве не делал когда-то так Алехин? Разве Ласкер, получив гибельные «пробоины» в битве с Капабланкой, не ушел в тихий берлинский «док» для двухлетнего «капитального ремонта»? Возможно, поступи так Капабланка, шахматный мир скоро вновь увидел бы сияние его несравненного гения, уже лишенного темных пятен, нанесенных чрезмерной похвалой, лестью и навязчивым восхищением.

Будь у Капабланки серьезные, по-настоящему любящие его друзья, они предостерегли бы его от грубейших ошибок, совершенных на следующий день после утраты шахматного трона. К сожалению, его нью-йоркские попечители и наставники, господа Фанк и Ледерер, подстрекали пылкого кубинца действовать в стиле чисто американской рекламы и ультиматумов. Поведение Капабланки после поражения, его статьи, письма, действия – это настоящее смятение, отчаяние человека, потерявшего самообладание после чувствительного удара. Кубинец заметался, лихорадочно ища выхода, и совершил несколько самых непродуманных, самых нелепых поступков.

Приехав в Нью-Йорк сразу после матча, Капабланка обратился с письмом к президенту шахматной федерации США с просьбой организовать матч-реванш. При расставании в Аргентине Алехин обещал кубинцу ждать его вызова ровно год, до 29 октября 1928 года. Казалось бы, задача простая – добивайся матч-реванша. Но пылкая непосредственная натура Хосе Рауля не могла выдержать такой медлительности. Ему нужно было как можно скорее как-то оправдаться перед миром в своем поражении.

И он пишет письмо президенту Международной шахматной федерации господину Рюбу. Это был явно бессмысленный шаг, так как в те времена чемпион мира не считался ни с какой организацией; «лучшие образцы» такого поведения дал сам Капабланка за шесть лет своего царствования. В письме кубинец просил повлиять на Алехина и изменить условия матча. Нужно-де ограничить число партий, удлинить часы игры, снизить гонорар. Меж строк можно было понять: вот почему проиграл Хосе Рауль в Аргентине!

«Позвольте, сеньор Капабланка! – мог воскликнуть любитель шахмат где-нибудь в штате Аризона, прочитав это письмо. – Ведь вы же сами выработали лондонские условия, сами заставили подписать их всех претендентов. Вы твердо требовали беспрекословного выполнения этих условий со стороны всякого, кто хотел вызвать вас на матч. Сколько интересных шахматистов не смогли сразиться с вами именно из-за этой вашей неуступчивости! А теперь, потеряв корону, вы резко меняете отношение к этим условиям».

Алехин категорически протестовал против изменения условий матча. Потом, почему это Капабланка считал возможном шесть лет лично решать вопросы первенства мира, а теперь лишает этого законного права нового чемпиона? «Я выиграл у вас в честном, тяжелом бою шесть партий, – гневно отвечал Алехин, – и я признаю только того сильнее себя, кто выиграет у меня шесть партий».

Сделав один ошибочный шаг, Капабланка не удержался от другого, на сей раз совсем уж нелепого. «Шахматы погибают, им грозит ничейная смерть, – заявил он в своей широко разрекламированной статье. – Нужна срочная реформа шахмат». И практически приступил к изменению правил. С улыбкой прочли люди, любящие древнюю игру и лучшие художественные творения самого Капабланки, что он недавно сыграл целый матч на новых шахматах с Гезой Мароци. Доска шестнадцать квадратов на двенадцать, играют четыре короля, восемь ладей, тридцать две пешки. Нелегко управлять такой армией: пятнадцать часов длилась каждая партия! Капабланка выиграл матч у Мароци: четыре – один, но очень много проиграл в глазах шахматного мира. «Пока Капабланка был чемпионом мира, он не считал, что шахматы нуждаются в реформе», – спокойно комментировал действия Хосе Рауля Алехин.

И еще одну ошибку совершил растерявшийся экс-чемпион.

Уйди он в подполье», сделай перерыв в практических выступлениях, он остался бы в глазах людей гениальным победителем турнира избранных в Нью-Йорке. «Пусть проиграл он матч, – рассуждал бы шахматный любитель, – но еще ни разу Алехин не становился выше кубинца в турнирах. Одно поражение может быть случайным, дайте возможность этому несравнимому шахматному бойцу еще раз сыграть с Алехиным».

Геза Мароци (1870–1951) – венгерский шахматист, один из сильнейших в мире в первом десятилетии XX века.

На фото: Геза Мароци проводит сеанс одновременной игры.

Но Капабланка поехал в Европу и стал играть во всех турнирах, где только было возможно. Порыв понятный: поскорее доказать свою исключительность, подтвердить право на утраченную корону, на повторный матч с чемпионом. Но – увы! – ореол непобедимости был утрачен, а «шахматная машина» начала скрипеть, и больших успехов кубинцу достичь не удалось. Любопытно, что Боголюбов и Нимцович, обошедшие в тот период Капабланку в турнирах, являлись именно теми единомышленниками Алехина, кто резко боролся против ничейной смерти и на практике доказывал комбинационную живучесть шахмат. «Несмотря на потерю звания, самоуверенности у Капабланки осталось слишком много, но гениальная интуиция начинает ему изменять», – писал один из знатоков после турнира в Киссингене двадцать восьмого года.

Личные отношения Алехина и Капабланки обострялись с каждым днем. Они не упускали ни одной возможности уколоть друг друга в статьях, публичных выступлениях в интервью. Еще в Буэнос-Айресе в конце матча они обменивались фразами только через секундантов, теперь же дело дошло до смешного. Вспыльчивый Капабланка немедленно покидал комнату, как только в ней появлялся Алехин. В Карлсбад, где в двадцать девятом году игрался международный турнир, приехал Алехин. Он зашел за барьер посмотреть партии. Капабланка немедленно вскочил со стула и, подбежав к судье, заявил решительный протест.

– Да, но он чемпион мира, я не могу его выгнать, – возразил судья.

На следующий день новый взрыв негодования кубинца. Видимо, узнав о протесте Хосе Рауля, Алехин решил лишний раз пройтись вдоль столиков.

Как можно было заставить поссорившихся гигантов сыграть в одном и том же турнире?

– Я согласен на гонорар в двадцать тысяч лир, – сказал Алехин организаторам турнира в Сан-Ремо в тридцатом году.

– Отлично. Значит, мы можем теперь разговаривать с Капабланкой.

– О, это другое дело! В случае участия Капабланки мой гонорар возрастет до сорока тысяч, – заявил Алехин.

Иван Иванович окончательно поссорился с Иваном Никифоровичем! Нужно ли говорить, что, когда Капабланка восьмого октября двадцать восьмого года послал вызов на матч-реванш Алехину, тот, «забыв» про обещание в Аргентине, ответил, что уже связан более ранним обещанием Боголюбову. Сообщая об этом кубинцу, Алехин не упустил случая еще раз уколоть бывшего чемпиона мира. «В этом отношении, – писал Алехин, – я поступаю на основании имеющихся прецедентов из того периода, когда вы были чемпионом, и которые я всегда находил справедливыми».

Прошел уже двадцать девятый год, тридцатый, а надежд на реванш становилось все меньше и меньше. Капабланка не поразил за это время шахматный мир ни спортивными взлетами, ни красивыми партиями, в то время как звезда его исторического противника светилась все ярче и ярче. Боголюбов был буквально разгромлен Алехиным в матче – это было серьезным предупреждением остальным претендентам на шахматный престол. На турнире в Сан-Ремо чемпион опередил второго призера на целых три с половиной очка, а на следующий год в Бледе разрыв достиг вообще фантастической цифры – в пять с половиной очков. Кто мог надеяться повалить такого гиганта! Алехин уже смело соглашался на матч-реванш с Капабланкой, он отлично изучил повадки меценатов. Кто из них бросит доллары на дело совершенно безнадежное? Капабланка несколько раз вызывал на матч чемпиона мира, но – увы! – каждый раз с огорчением убеждался, что денег на это состязание не дают ни в Европе, ни в Америке, ни даже в родной Кубе.

Все меньше и меньше оставалось надежд вернуть шахматную корону, все дальше и дальше отходил Капабланка от шахмат. Куба все еще поддерживала своего кумира. Пусть он не чемпион мира, но разве мать любит ребенка больного меньше, чем здорового? Кубинцы прикомандировывали Хосе Рауля то к одному посольству в Европе, то к другому, оставляя ему достаточно времени для занятия шахматами. Вдруг затухший вулкан вновь вернется к жизни!

Но, увы! Все реже выступает Капабланка в турнирах, все меньше мелькает его имя на шахматных столбцах газет. Правда, его видят то в кафе «Режанс», то в лондонском клубе. Он увлеченно играет, но… в бридж; за три года бывший владелец трона не сыграл ни одной турнирной партии.

Поговаривали о болезни Хосе Рауля, жалели о безвременном закате когда-то ярчайшей шахматной звезды. «Неужели так и уйдет из жизни этот неповторимый шахматный кудесник? – недоумевали поклонники кубинца. – Неужто не увидит мир больше его тончайших позиционных маневров, филигранных эндшпилей, глубоких стратегических замыслов? Не может этого быть…

Шахматный мир надеялся, ждал…

2

«Хуже нет, когда в четверке бриджа попадается один слабый игрок, – думал Капабланка. – Портит всю кампанию. А если к тому же он еще воображает о себе бог знает что, тут уж совсем горе! И надо же было Роберту привести в «Режанс» своего шефа! Напыщенный индюк! Понятия не имеет о бридже! Торгуется, будто у него полна рука онеров, а на самом деле одни фоски. Весь вечер испортил. И еще говорит: давайте встретимся послезавтра снова!»

Спутник Капабланки Аурелио Гильея тоже был недоволен проведенным в «Режансе» вечером, но он по обыкновению не выражал вслух своего недовольства. Было еще рано, и друзья после «Режанса» решили закончить вечер в знакомом нотном кабаре «Веселый кролик» на Монмартре. Не спеша прошлись они по ночному Парижу и вскоре уже входили в полутемный, уютный зал ночного пристанища веселящихся людей. Мэтр встретил их у двери и провел на лучшее место; нужно быть приветливым к постоянным клиентам, да к тому же еще дипломатам.

В кабаре было много народу; когда начинались танцы, пары до отказа заполняли площадку в центре зала. Невозможно было сделать ни одного шага, танцующие лишь покачивались на месте. Музыканты так специально и играли одни медленные танцы. На эстраде показывалась программа, пели и танцевали артисты. Иногда стройные полураздетые певицы спускались со сцены в зал и исполняли фривольные песенки, расхаживая между столиками и кокетничая с посетителями.

Едва друзья сделали заказ официанту, как у входа появился знакомый Капабланке сотрудник американского посольства Джон Бирн. Рядом с ним стояла высокая стройная дама, сразу привлекшая внимание многих посетителей. Это был тот тип женщин, который всегда волновал Капабланку, да только ли его одного? Пышная прическа светлых волос, огромные голубые глаза, выразительные, тонкие черты красивого лица. Черное панбархатное платье, закрытое спереди, обтягивало ее стройную фигуру. Сзади платье имело глубокий вырез, открывая равную, красивую спину.

Капабланка поспешил пригласить прибывших за свой столик.

– Мадам Ольга Чегодаева, – представил Бирн свою спутницу.

– О, какое интересное имя! – воскликнул в удивлении Капабланка.

– Ольга – русская княгиня, – разъяснил Бирн и добавил: – Из той же страны, что Алехин.

– Сколько раз я просил вас не произносить при мне этого имени! – вспыхнул Капабланка. Лишь темнота помешала увидеть, как он вдруг покраснел. Быстро опомнившись, Хосе Рауль позвал официанта и подчеркнуто вежливым обращением с дамой и друзьями как бы извинился, прося забыть его мгновенную вспышку.

Бирн и Ольга устроились за столиком и заказали ужин. Вскоре потекла оживленная беседа: трое мужчин наперебой развлекали даму, рассказывали ей смешные истории, забавные случаи, передавали последние сплетни, почерпнутые из газет. Аурелио, правда, редко вступал в беседу, зато остальные двое были в ударе. Капабланка с нескрываемым восторгом смотрел на очаровательную соседку, ему все больше нравилось и ее лицо, и гортанный голос, и раскатистый, слегка сдерживаемый смех.

Мужчины ничуть не удивились, когда вскоре Ольга все больше стала уделять внимание Капабланке. Что поделаешь: где уж бороться с его привлекательной внешностью, мягкими манерами, так высоко ценимыми женщинами, и ореолом мировой знаменитости. Не проявлял признаков беспокойства Бирн: видимо, с Ольгой его связывала только дружба, а то и просто знакомство. Капабланка был, как никогда, мил, любезен, остроумен; Ольга с нескрываемым восторгом глядела в его серо-зеленые глаза, отвечала улыбкой на улыбку его чувственных губ. Нужно ли говорить, что к концу вечера между ними установились те невидимые узы, которые иногда с первого взгляда связывают мужчину и женщину.

Ольга рассказала Хосе Раулю о своей жизни, осторожно расспрашивала о его делах. Из ее рассказов Капабланка понял, что она много читала, многое знает и даже писала в русских журналах. Начав говорить об этом, она вдруг спросила кубинца:

– Вы не любите русских?

– Откуда вы это взяли?! – удивился Капабланка.

– Как вы вспыхнули, когда упомянули имя Алехина.

– О, это совсем другое дело! – понял Хосе. – Этот человек сделал мне в жизни очень много плохого. Я прошу вас никогда не говорить о нем. А русских?!. Я дважды бывал в России, у меня там очень много друзей.

Заиграла музыка, Капабланка пригласил Ольгу танцевать. Тихо двигаясь в темпе медленного танго, они пристально смотрели в глаза друг другу.

Вместе они составляли красивую пару, и этого впечатления не портило даже то, что Ольга была чуточку выше своего партнера: высокие каблуки.

– Ка-па-бланка, – зашептала вдруг Ольга почти на ухо Хосе. – Я закрываю глаза и вижу далекое детство. – Ольга опустила веки, темные драпировки загасили два светлых, голубых огонька. – Я вижу русские газеты со странными маленькими фигурками. Имена шахматных мастеров и первое среди них – Капабланка!.. Я тогда дивилась: что это за штука такая – шахматы? Видимо, не простая игра, если весь мир хотел узнать, что случилось с этими миниатюрными башенками, с этими прыткими лошадками…

– А вы сами играете в шахматы? – перебил воспоминания Ольги Хосе.

– Нет, но завтра же начну учиться.

– Умоляю вас, не надо! – запротестовал Хосе. – Шахматы так портят женскую красоту.

– Тогда я буду изучать Капабланку, его самые красивые партии, – кокетливо произнесла Ольга и продолжала воспоминания – Я помню, газеты много писали о лучших игроках России, но каждый раз тон статей становился возвышенным, когда речь заходила о Капабланке. Хосе Рауль Капабланка-и – Граупера – какое загадочное имя для каждого русского! И к этому имени всегда добавляли эпитеты: лучший, идеальный, непревзойденный. Я не могла представить себе его лицо, оно застилалось предо мной то ладьей, то конем. Временами оно сияло в ореоле блеска короны. И вот однажды я прочла слова, окончательно поразившие мое воображение: «Красавец Капабланка».

– Дорогая, вы причиняете мне боль, – в тон Ольге произнес Капабланка. – Это ведь было двадцать лет назад!

Хосе Рауль протестовал против похвал, расточаемых Ольгой, но было нетрудно понять, что именно такие похвалы были ему особенно приятны. Женским чутьем Ольга поняла это и сразу взяла самый верный тон, который всегда был бальзамом для самовлюбленного кубинца. Может быть, другого мужчину и смутили бы несдержанные комплименты, восторженные похвалы, высказываемые прямо в лицо, но не Капабланку…

– Газеты писали, – продолжала шептать Ольга, – о его приятных манерах, неповторимой гениальности. Передо мной вставала картина, как он, окруженный толпой почитателей, улыбаясь, подходит к шахматной доске, касается маленьких фигурок, и они, как заколдованные, сразу начинают светиться, оживать… Я и вообразить себе не могла, что когда-нибудь встречу Капабланку…

Из кабаре они ушли вместе и с тех пор каждую свободную минуту проводили вдвоем. Ольга поведала Хосе о своей судьбе. Детство в России, революция, эмиграция. Неудачное замужество, одиночество. А разве он не был тоже одинок даже в самом ярком ореоле славы? Далекая, чужая сердцу семья, скитание по странам Европы. Женатый холостяк, обязательства без радостей. Ольга от души смеялась, слушая рассказ Хосе о том, как в Карлсбаде в двадцать девятом году он просмотрел потерю коня в партии с Земишем, когда ему вручили телеграмму с извещением о приезде жены.

Хосе Рауль полюбил Ольгу. Бесконечные легкие успехи у женщин всего мира не убили в нем жажды глубокого, сильного чувства. Сердце кубинца ждало постоянной привязанности, недаром он так ценил когда-то верную любовь Кончиты. Вскоре пришел момент, когда Хосе Рауль твердо решил связать свою жизнь с Ольгой. Глория не возражала против развода, хотя длительная процедура требовала времени. Теперь Хосе и Ольга поселились вместе, хотя перед светом и стеснялись очень-то афишировать свои отношения.

Однажды во время странствований по Европе они остановились в Кельне. Гуляя по улицам немецкого города, они разговаривали о шахматах.

– Скажи мне, Хосе, почему ты не выступаешь в турнирах? – спросила Ольга.

– Они приносят мне мало радости, дорогая, – печально ответил Капабланка.

– Почему?

– Свергнутому королю всегда неприятно возвращаться в царство, где он был когда-то владыкой.

– А если у него есть надежда вновь стать королем?

– Лично у меня такой надежды давно уже нет, – покачал головой Хосе.

– Почему?

– Вот уже семь лет, как я не король, – объяснил Капабланка. – Пять из них прошли в ожесточенной битве за свои права. И чего я достиг? – развел он беспомощно руками.

Ольга поспешила рассеять печаль любимого.

– Да, но тогда ты был несчастлив, болен, у тебя не было интереса к жизни. Теперь совсем другое дело! Теперь с тобой я, и я постараюсь сделать все, что могу, для того, чтобы ты был счастлив. Мы поправим твое здоровье, вновь сделаем тебя молодым, бодрым, полным сил.

– Спасибо, милая Кикирики! Это поистине счастье, что я тебя встретил. – Смешное прозвище Кикирики Хосе заимствовал из детской сказки, рассказанной Ольгой.

– Я бы очень хотела, Хосе, чтобы ты вновь всерьез занялся шахматами, – предложила Ольга.

– Как – занялся?

– Изучал партии, читал книги, занимался дома, как это делают твои коллеги-гроссмейстеры.

– Нет, моя милая! К этому приучаются с детства. А я… Если хочешь знать, – засмеялся Капабланка, – у меня и доски-то шахматной нет!

Хосе Рауль Капабланка и его вторая жена княгиня Ольга Чагодаева.

Они зашли в кафедральный собор. Под высокими сводами оба сразу почувствовали себя маленькими, потерянными. Но они любили друг друга, были вместе, и ничто им было не страшно. Ольга купила свечку, зажгла ее. Так она когда-то делала в России. Она давно уже не молилась, но здесь надолго задержалась у иконы и что-то исступленно шептала. Капабланка отошел в сторону, чтобы не мешать ей.

– Ты знаешь, о чем я молилась, дорогой? – спросила Ольга Хосе, когда они вышли из собора. – Нет… сейчас я не скажу… Когда-нибудь потом. Мне кажется, моя молитва услышана.

В тот же день вечером Хосе взял руку любимой и, глядя ей в глаза, сказал:

– Дитя мое! Я вспомнил нашу беседу в соборе. Тебе хочется видеть меня вновь чемпионом, на вершине славы. Что же, желание твое понятно. Хорошо, дорогая, я вернусь к шахматам. Только для тебя. Еще раз в жизни я стану сильнейшим шахматистом мира. Последние годы я был разочарован во всем. Я даже ненавидел шахматы. Но сейчас все переменилось. Я буду вновь играть, и играть хорошо. И я добуду этим деньги, достаточно денег для нашей женитьбы и существования.

Вскоре от Глории из Гаваны пришло согласие на развод, и Ольга с Хосе стали официально мужем и женой. Капабланка наслаждался счастьем семейной жизни с любимой женщиной. Умная и добрая, Ольга сумела понять характер Хосе, сделаться для него не только преданной женой, но и другом, советчиком. Она любила Хосе и ради любви жертвовала многим. Хосе был для нее богом, идеалом мужчины; она готова была отдать все для его благополучия.

Когда Хосе играл в турнире, она всегда бывала рядом. Недвижимая и тихая, она сидела где-нибудь около столика, за которым играл Хосе. Иногда в руках ее была книжка, но она редко читала. Некоторые спрашивали, не скучно ли ей следить за игрой, которую она не понимала? Она отвечала, что следит вовсе не за игрой, а за Капабланкой.

Изучая лицо мужа, она часто знала, какова ситуация на доске. Самое важное – быть с ним рядом. Иногда она мысленно разговаривала с ним. Заметив, что Хосе устает, она шептала: «Я здесь рядом с тобой, моя преданность оберегает тебя». Порой она воображала, что стоит рядом с ним, как благожелательный дух, защищает его от злых дум, делает атмосферу чище и приятнее. В некоторые мгновения ей чудилось, что она касается руки Хосе, вливает энергию в его тело. К концу партии она чувствовала себя измотанной, будто сама играла. Как-то она спросила Хосе:

– Скажи, ты чувствуешь мои мысли, когда я стараюсь помочь тебе во время партии?

Тот засмеялся:

– Что за чепуху ты говоришь! Как можешь ты помочь мне, дитя мое? Но, конечно, я люблю, когда ты рядом. Я знаю, это глупо с моей стороны, потому что ты можешь устать от шахмат.

Чуткая и добрая, преданная и, может быть, несколько искусственно наивная, Ольга добилась того, что Хосе с каждым днем все больше любил ее, старался не расставаться с ней ни на минуту. Временами он сам удивлялся, как могла из бесчисленного множества встреченных им женщин только она одна взять над ним такую неограниченную власть? Ольга не делала для этого никаких усилий. Она просто любила Хосе и безропотно отдавала ему всю себя целиком. Именно это и покорило самоуверенного, избалованного поклонением кубинца. Поистине, самая большая сила женщины – это ее слабость!

В декабре тридцать четвертого года Капабланка, впервые после перерыва, сыграл в гастингском турнире. Отсутствие практики сказалось – он занял всего четвертое место. Такой же итог был и в московском турнире, сыгранном через два месяца после гастингского. Но уже тогда знатоки отмечали, что в игре кубинца появилось нечто новое. Он смелее вступал в бой, делал меньше коротких ничьих. Гигант просыпался, постепенно и неохотно, лениво расправляя свои богатырские плечи. Ольга была довольна: молитва, прочитанная ею в кельнском соборе, возымела действие.

Вскоре произошло событие, придавшее сил Капабланке, вселившее в него новые надежды. Алехин проиграл матч Эйве и не был больше шахматным королем. Раньше Капабланка рассуждал так: «Чего стараться, добьюсь успехов, признания шахматного мира, но ведь повторная встреча с Алехиным все равно неосуществима. При наших отношениях никто никогда не сумеет организовать матч-реванша. Ссора зашла так далеко, что только полная уступка с одной стороны может привести к договоренности. А кто будет уступать? Он, во всяком случае, не собирается!» Было ясно: стремиться особенно не к чему!

И вдруг, о радость; все разом изменилось! Теперь король Эйве, а спортивный голландец не раз говорил, что Капабланка – ближайший претендент на шахматный трон. Нужно срочно доказывать всем, что жив еще Капабланка, что может он еще светить прежним ослепительным светом. Правда, кубинца расстроило сообщение о том, что Алехин обеспечил себе матч-реванш, но затем он успокоился. Вряд ли русскому в его состоянии полного упадка удастся выиграть повторный матч; значит, нужно всего обождать года два-три, а за это время отшлифовать до блеска шахматное оружие. Будущее рисовалось Хосе и Ольге в самых светлых, самых радужных красках. Только бы играть хорошо, только бы доказать вновь свою шахматную исключительность!

И Капабланка начинает играть так, как давно уже не играл. С болью расставался он с женой, уезжая в Москву на новый турнир. Кикирики не рискнула поехать в страну, где когда-то ее родители пережили столько ужасных минут. При расставании Хосе обещал ей сражаться в Москве так, как давно уже не сражался.

– В Москве в тридцать шестом году я впервые за долгий срок играл на победу, – говорил впоследствии кубинец.

Не так-то просто было одержать победу в Москве! Страшная десятка собралась в русской столице! Правда, Ласкер не был опасен – шестьдесят восемь уже исполнилось, не до ста же лет будет он хорошо играть! Потерял былую уверенность и Флор, зато русская звезда, Михаил Ботвинник, бился, как всегда, неистово и самоотверженно. В партии между ними добрая когда-то фортуна вновь порадовала кубинца, подарив ему очко вместо неизбежного поражения.

Московский международный шахматный турнир, 1935 г. Партия X. Р. Капабланка – Михаил Ботвинник.

До отказа заполнили зрители Колонный зал Дома союзов в последний день турнира. У входа на улице ждала новостей толпа, радиокомментаторы сообщали стране каждый ход решающих партий. Капабланка опережал Ботвинника на пол-очка, но все могло случиться в последнюю минуту. Ботвинник играл с Левенфишем, которого часто побеждал до этого. Вопрос был в том, сумеет ли Капабланка выиграть у гроссмейстера Элисказеса? Если нет, у Ботвинника все шансы догнать, а то и перегнать кубинца.

Изящный, импозантный появился Хосе Рауль в залитом светом Колонном зале. Он опоздал минут на десять. Трудно сказать, была ли это случайная задержка или преднамеренная? У него был такой сияющий, не озабоченный вид, что, казалось, партия его ни капельки «е волнует. Да и дебют он играл так, будто совсем не стремился к победе. Спокойный вариант итальянской партии, чаще всего он приводит к ничьей. «Будет дележ первого и второго призов», – решили москвичи.

Но вот в позиции белых обозначился небольшой перевес. Совсем мало заметный – их фигуры обладали лишь немного большей свободой. Кто-нибудь другой на месте кубинца, может быть, не заметил бы этого преимущества, а заметив, не сумел бы использовать. Но ведь на сцене сидел возродившийся Капабланка! В мгновение ока был пущен в ход легендарный капабланковский механизм, с поразительным искусством и точностью реализовал кубинец свое превосходство. Четкость маневров его была столь поразительна, каждый ход Хосе Рауля был таким чеканно-точным, что порой в тишине зала будто слышалось тикание механизма.

Когда Элисказес остановил часы и зал взорвался аплодисментами, Капабланки на сцене не было. Лишь минут через пять его нашли где-то в кулуарах. Партия его больше не интересовала, он уже увлекся чем-то другим. Долго не отпускали со сцены кубинца восхищенные москвичи. Хотя в сердцах их была досада: Ботвинник не догнал лидера, все же они не могли сдерживать восхищения обаятельным Хосе Раулем. Шахматный гигант пробудился вновь и стоял перед ними во весь свой исполинский рост. Период депрессии кончился, Капабланка был готов на новые, самые ответственные сражения. С триумфом покидал Хосе Москву, ставшую к тому времени общепризнанной шахматной столицей мира. Он дал согласие участвовать еще в одном турнире в Москве в феврале тридцать восьмого года, оговорив свой приезд вместе с Ольгой.

В жаркий день конца лета Капабланка и Ольга приехали в Лондон. В который уже раз за последние дни супруги обсуждали один вопрос: ехать Ольге в Ноттингем или нет?

– Ты будешь чувствовать себя там одинокой, – уверял Хосе. – Ничего, кроме шахмат. А я не смогу уделить тебе должного внимания. Может быть, я буду даже иногда раздражен. Там не будет никого, кроме шахматистов.

Ольга подумала: «Как я могу быть одинокой, когда там будет Хосе? Это же турнир сильнейшего состава, все лучшие гроссмейстеры мира съезжаются в Ноттингем. Коллеги Хосе, они являются частью его жизни. О каком одиночестве может идти речь?» Тут другие причины, но Ольга ни за что не сказала бы об этом Хосе. Первый приезд Ольги в среду шахматистов, где знали его первую жену. Вдруг это будет доставлять неприятности Ольге, а это повлияет на Хосе, помешает ему играть? По выработанной привычке во всем соглашаться с мужем Ольга решила остаться в Лондоне.

Расставаясь с Хосе на станции, Ольга сказала:

– Ты возьмешь первый приз в Ноттингеме.

Тот уставился на жену в изумлении.

– Это что: одно из твоих предчувствий? – тон был ироническим, но глаза Хосе сняли от счастья. Ольга знала, что нужно говорить мужу!

– Нет, не только предчувствие, – объяснила она. – Ты только что приехал из Карлсбада, подлечился, отдохнул в хороших условиях. Перед игрой это для тебя самое важное. Но если ты хочешь… немножко и предзнаменование.

С тревогой раскрывала Ольга каждое утро лондонские газеты в поисках сообщений из Ноттингема. Фамилия Капабланки, напечатанная буквами, казалась ей такой странной и в то же время много значила. Хосе начал турнир средне: он, правда, отложил важную партию с Алехиным в выигрышной позиции, зато проиграл Флору и был где-то в середине турнирной таблицы. Нужно ли говорить, как счастлива была Ольга, когда ей вручили долгожданное письмо Хосе: «Я одинок, приезжай скорее».

Нагруженная книгами, сладостями ехала Ольга в Ноттингем. Она чувствовала себя королевой, призванной занять трон. Даже скучный ландшафт, пролетавший в окне вагона, казалось, таил улыбку. На вокзале в Ноттингеме она сразу увидела в толпе Хосе. Как всегда после разлуки, ей показалось странным и чужим лицо любимого. Глаза Хосе светились радостью, хотя он мало говорил и скупо выказывал свои чувства; все же каждый раз, когда их взоры встречались, в больших глазах мужа Ольга читала неподдельный восторг.

Капабланка поцеловал жену.

– Ты выглядишь блестяще, мое дитя, – сказал он. – Недаром меня все спрашивали в Лондоне; «Ваша жена киноактриса?»

– А как твои дела?

– Сегодня я выиграл у Алехина.

Капа произнес это таким равнодушным гоном, будто это была обычная победа над рядовым мастером.

– О! – радостно вскрикнула Ольга. – Что за история была в этой партии?

– Видишь ли, когда пришло время откладывать партию, Алехин нарушил правила записи хода и был вынужден сделать его на доске. Несколько дней комитет думал, как поступить. Сегодня Алехин сдался.

Отличное начало – приезд Ольги принес Капабланке счастье! И в дальнейшем Хосе стал выигрывать партию за партией.

– Вы принесли Хосе Раулю счастье, – оказала Ольге Раиса Флор. – Вы настоящий талисман!

Ольга впервые попала на шахматный турнир, и на какой турнир! Она волновалась немного: как-то встретят ее люди, о которых она так много читала в газетах? Вечером в «Стейшен-отеле», где жили участники, Капабланка представил жену коллегам. По тому, как довольно светились глаза Хосе Рауля, Ольга поняла: она была на высоте!

Ольге понравились Ласкер и его тихая супруга, хотя они и редко общались с остальными участниками. Говорили, в Ноттингеме Ласкер пристрастился к гольфу, каждую свободную минуту ездил играть. «Вот так и должен выглядеть шахматный чемпион», – думала Ольга, наблюдая, как невозмутимо сидел Ласкер за шахматной доской. Очаровала ее совсем еще юная чета Ботвинников; Ольге особенно было приятно видеть, что худенькая, черноглазая Гаяне Ботвинник, так же, как и Ольга, часами просиживает около играющего мужа.

Узнав, что Ольга русская, поспешили познакомиться с ней и поговорить на родном языке выходцы из России. Забавный толстяк Боголюбов, правда, мало обращал внимания на что-нибудь, кроме шахмат и бриджа, зато Тартаковер ошеломил Ольгу неиссякаемым остроумием. Попытался было говорить с ней и Алехин, но Ольга холодно встретила эту попытку.

Познакомили ее с элегантным Эйве, забавным югославом Видмаром. Но особенно удивил ее американский чемпион Решевский. Маленькая голова, большой с залысиной лоб, роговые очки. Ольга невольно вспомнила стихи русской поэтессы Веры Инбер о шахматах: «Из-под лысой черепной коробки холодный взгляд вооруженных глаз». Хосе рассказал ей, что Решевский в возрасте шести лет уже давал сеансы, разъезжая по Европе, и что когда-то у него играл в сеансе Видмар. Задиристый югослав всерьез утверждал, что тогда Сэмми играл лучше, за что Решевский жестоко отомстил ему, обыграв в Ноттингеме.

X. Р Капабланка. Сеанс одновременной игры в Варшаве, 1935 г.

Днем к подъезду отеля подавался большой зеленый автобус, и все участники ехали в Бистонский университет, где проводились туры. Ольга неизменно сопровождала Хосе. Иногда она гуляла на лужайках около здания университета, вокруг живописного пруда, но большую часть времени сидела в залитом светом, просторном зале. Ей нравилась обстановка тишины и торжественности, царившая на турнире. Было что-то своеобразное и таинственное в этих мастерах, сидевших в молчании друг против друга. Великие полководцы своих маленьких армий, беспрекословно выполняющих их команды, они смотрели друг на друга как два беспощадных врага и все-таки обычно оставались друзьями.

Часам к шести вечера позиции на досках выяснялись. Ольга любила эти минуты, ибо тогда лицо Хосе светлело. Удовлетворение выражалось в его глазах, особенно тогда, когда он одерживал победу. А таких дней становилось все больше.

Капабланка выигрывал партию за партией и вышел на первое место. Два мастера сказали как-то Ольге, что Хосе играет, как в свои самые лучшие времена.

И вот настал последний тур. Ужасный последний тур! Многое пришлось пережить Ольге в этот погожий августовский день! Игра началась утром, нужно было к банкету, назначенному на вечер, закончить партии. Впервые Ольга не пошла на турнир: так хотелось вечером выглядеть красивой! К тому же англичане сказали: Капа играет белыми с Боголюбовым, а он всегда легко бьет чемпиона Германии.

Уже в вечернем туалете пришла она в турнирный зал. Около партии Хосе собралась огромная толпа.

– Как дела у Капабланки? – ничего не подозревая, спросила Ольга у знакомого английского любителя.

– Плохо, – ответил любитель.

– Плохо?! – воскликнула Ольга. – Как это может быть?! Все говорили, что Хосе всегда обыгрывает Боголюбова.

– Когда-нибудь это должно было кончиться, – философски спокойно произнес англичанин.

Но Ольги было не до философии!

– И что же теперь будет? Капабланка не возьмет первого приза? – растерянно произнесла она. Взглянув на ее лицо, англичанин поспешил успокоить перепуганную женщину.

– Еще не все потеряно. У Ботвинника тоже против Винтера позиция неважная. Если оба проиграют, разделят первый и второй призы. Ну, а если Ботвинник сделает ничью, тогда придется ограничиться вторым призом.

Какой ужас! Зачем она не поехала сразу на игру вместе с Хосе? Теперь все пропало! Из-за одной какой-то партии мигом полетят все планы. Неужели Хосе не выиграет? Это все она виновата: уйти в такой момент!

Ольга подошла к столику. Хосе был мрачен, брови его нахмурены. Явно дела плохи. Капабланка заметил жену, и на его озабоченном лице промелькнула тень улыбки.

В перерыве они вместе шли из университета.

– Ты иди обедай, – сказал Хосе, – А я выпью лишь чашку кофе. Мне нужно подумать над позицией. Может быть, мне удастся сделать ничью.

Все желания последних месяцев, напряжение решающих дней вылились в восклицании Ольги:

– Ты должен выиграть эту партию!

Капабланка зло посмотрел на жену.

– Выиграть?! – удивленно произнес он. – Каким, к черту, способом я могу выиграть в этой позиции?

Но затем, вспомнив, что Ольга ничего не понимает в шахматах, извиняясь, добавил:

– Прости, я забыл. Кончай твой ленч. Я пойду.

Потом началось это долгое ужасное доигрывание; Ольга думала, конца не будет страшным минутам. Ботвинник сразу кончил свою партию вничью и теперь ждал решения судьбы первого приза. «Как-то сыграет Хосе? – мучилась Ольга. – Как будет обидно, если проиграет! Какие-то жалкие пол-очка разрушат все планы, унесут все надежды».

Но вот толпа, окружившая столик Капабланки, зашевелилась, что-то произошло в партии.

– Он гений! – шепнул па ухо Ольге Тартаковер. – Сделать ничью в такой позиции!

И вправду была ничья. «Слава богу, – облегченно вздохнула Ольга. – Пусть победа делится с Ботвинником, главное достигнуто. Хосе завоевал два первых приза подряд: в Москве и в Ноттингеме. Я счастлива!»

Красивая, нарядная появилась Ольга вечером на банкете. Не беда, что платье, украшенное блестками, было всего моделью, данной напрокат подругой из универсального магазина в Нью-Йорке. Но с каким изяществом Ольга шествовала по ресторану, как величественно приподнимала край широкой юбки!

Капа любовался женой, он и не подозревал, откуда у Ольги такой роскошный наряд.

Их посадили на самые почетные места. Справа от Ольги господин Дербишер, финансировавший турнир, слева английский чемпион сэр Томас. Хосе сидел между четой Дербишеров, тут же рядом Ботвинник с женой. Цветистыми фразами отмечали выступавшие большой успех молодого Ботвинника, не менее тепло приветствовали возврат к шахматной жизни и новый взлет на вершину славы Хосе Рауля Капабланки.

Позже Хосе заказал шампанское для себя и коллег.

– Мы теперь богаты на время, – шепнул он Ольге. – Премия была хороша, хотя я ее и поделил. Мы можем позволить себе это маленькое удовольствие.

Ольга была на верху блаженства. Все, о чем просила она в страстной молитве в соборе, понемногу осуществлялось. Шахматный гений Капабланки вновь расцвел, он опять достиг предельных шахматных высот. Остался один шаг, один решающий шаг до высшего счастья. Ничего, что нужно ждать еще год, два, Хосе будет первым в мире! Она поможет ему достичь трона, отдаст для этого все свои силы. Ее любовь будет охранять, Хосе на трудном, но светлом пути!

3

Дебелая полная монашенка в черном одеянии удивленно поглядывала на соседа по купе. Ее заплывшие маленькие глазки выражали то испуг, то недоумение. Странный какой-то пассажир! Как только сели в Париже, он пристроился у окна, воздел на нос роговые очки и стал перелистывать газеты. Целую уйму газет! Найдет что-нибудь интересное, улыбнется или, наоборот, сердито сведет брови к переносице, потом хмыкнет, поведет плечами и принимается за следующую газету. Скосив глаза, насколько ей позволял кипенно-белый крахмальный чепец, служительница божья попыталась было рассмотреть, какие газеты читает спутник. Лишь две были голландские, остальные не то немецкие, не то английские.

В спешке последних приготовлений к отъезду Алехин не успел прочесть, что пишут газеты о предстоящем матч-реванше. «Прочту в поезде, – решил он, – до Амстердама времени будет много». Смешно было читать предсказания этих всезнающих провидцев. «Алехин не сумеет вернуть былую форму после пяти лет такого упадка», – утверждали американцы. Еще более решительное мнение сообщал Флор. «Большинство гроссмейстеров считают, что прекрасная форма и молодость Эйве дают ему хорошие шансы на победу». Что против этого возразишь?

Сам Эйве высказывался скромно, но не без самоуверенности. «Нельзя рассчитывать на легкую победу», – предупреждал он своих голландских поклонников. Но все-таки на трудную-то победу можно рассчитывать! Так большинство газет, большинство специалистов. Заладили: «Победит Эйве, победит молодость». А Алехин старый, что ли? Один Ласкер оставался верным своим привязанностям. «Алехин привык штурмом брать препятствия, – писал шахматный ветеран. – Может быть, ему за три-четыре месяца удалось наверстать упущенное?» Какой-то репортер осмелился спросить мнение о матч-реванше даже у Капабланки. Тот ответил сердито: «Не скажу ни слова».

Кроме статей с прогнозами, были еще такие, где авторы просто рассуждали о достоинствах и недостатках обоих противников. «Об Эйве говорят: нет шансов, – писал один, – шепчут: нет таланта; ведущие шахматисты думают: я его легко обыграю. Да, но ведь выиграл-то он у самого Алехина!» Много спорили о физическом состоянии Алехина. Далась им эта история в прошлом матче! Зноско-Боровский откуда-то узнал режим дня Алехина перед матчем и спешно сообщал о нем читателям. «Алехин ложится спать теперь ровно в десять вечера, встает в семь утра. После завтрака совершает прогулки, занимается рыбной ловлей. Он поправился на двадцать пять фунтов. У него больше нет нервных движений, говорит медленно. Разительная перемена по сравнению с прошлым матчем!»

Вдруг Алехин засмеялся, монашенка испуганно отодвинулась в угол дивана. «Алехин везет с собой корову!» – прочел он заголовок в одной из газет. Прошел номер, поверил репортер! Нахальный такой: «Что вы сейчас пьете, гроссмейстер: ликер или коньяк?» – «Молоко. Для этой цели я приобрел корову нормандской породы по имени Анна-Мария. Если матчевый комитет не будет возражать, я возьму Анну-Марию с собой на матч в Голландию».

И еще раз улыбнулся Алехин. Мимо окна только что пронеслась огромная реклама: «Пейте лучшее в мире голландское молоко!» А он придумал: в Тулу со своим самоваром. Поезд давно уже мчался по Голландии, в окнах мелькали задумчивые ветряные мельницы, игрушечные расписные домики. Огромными цветистыми пятнами перемежались тюльпанные поля, луга с черно-белыми коровами. Все это напомнило Алехину прошлый матч с Эйве, вот такие же поездки в вагонах из одного городка в другой. Вспомнились дни обидных поражений, позорное бессилие горячечного алкогольного дурмана. На миг его вновь охватило чувство испытанного тогда одиночества в обстановке всеобщей неприязни голландцев. Кошмаром предстали перед мысленным взором последние дни матча, дни позора и унижения.

– Ноги моей больше не будет в Голландии! – в запальчивости воскликнул он тогда и всерьез решил было выполнить это обещание. Потеряв шахматную корону, он отправился в Австрию. «Панхаз» – отель в Земмеринге – пожертвовал десять тысяч гульденов, лишь бы увидеть у себя повторную встречу чемпионов. Заметались сторонники Эйве! «Как, наш Макс будет играть не у себя дома!» Экономные и расчетливые голландские дельцы мигом нашли нужные средства. «Четырнадцать тысяч гульденов», – перекрыли они нужную сумму расходов и срочно подписали контракт с Алехиным. Что было делать? Ничего не оставалось, как согласиться играть на родине Эйве, иначе можно было вообще потерять всякую возможность играть реванш. Десяти тысяч ведь недостаточно на весь матч.

«И вот наступает решающая минута, – подумал Алехин. – Через три дня начинаем. Что принесет мне новое сражение? Если объективно расценивать силу, я должен победить, но мало ли что бывает в шахматах! Только бы не сорваться, а для этого самое главное – сохранять железное спокойствие. Не обращать внимания ни на что! Пусть будет несправедливость, пусть обида – не терять головы! Опять меня будут ненавидеть голландцы, но ведь это понятно. Спокойствие! Пожалуй, хорошо, что не поехала Грейс; сказала – приеду позже. В последнее время она стала лучше. Может быть, потому, что я бросил пить?»

Поезд приближался к Амстердаму. Сельские пейзажи постепенно сменялись индустриальными, на шоссе, то и дело пересекавшем полотно железной дороги, с каждой минутой увеличивалось количество автомашин. Монашка заволновалась и стала собирать свой незатейливый багаж. Вот поезд замедлил ход и плавно вполз под навес в узкий промежуток между двумя асфальтированными платформами.

Еще из окна Алехин увидел встречавших его голландцев: они точно рассчитали и ждали гостя как раз на том месте, где должен был остановиться восьмой вагон. Впереди группы стоял высокий Эйве, он мало изменился с прошлого матча, пожалуй, звание чемпиона чуть-чуть добавило ему важности. Такой же высокий, как Эйве, но немного сгорбившийся стоял Цитерштейн; среди других, незнакомых ему людей Алехин увидел маленького, юркого Ван-Гартена и медлительного Пикета.

В ожидании Алехина голландцы расположились у самой двери вагона. Мимо них, тихо шурша юбками, прошли монашки, которых оказалось немало и в других купе. Наконец появился улыбавшийся гость.

– Хун даг! Хун даг! – приветствовали Алехина голландцы и бросились пожимать руку приезжему. Фотографы и кинооператоры спешили поймать кадры, которых с нетерпением ждали читатели.

– О, какой вы молодец! – воскликнул, улыбаясь, Цитерштейн, одной рукой пожимая руку Алехину, другой похлопывая его по плечу. Словоохотливый, добродушный голландец во время первого матча, хотя и болел всей душой за Эйве, все же с заметной симпатией относился к русскому. Может быть, потому, что страсть к алкоголю, погубившая тогда Алехина, в последние годы всерьез захватила и самого Цитерштейна.

Голландцев удивил бодрый, здоровый вид Алехина. Они еще помнили его вид в тридцать пятом году и теперь поражались тому, как он резко изменился. Не было больше угловатых, порывистых движений, потухших глаз, желтых мешков под глазами. Возродившийся шахматный гигант гордо держал голову, глаза его светились радостным блеском.

– Прошу вас, – уже в первые минуты встречи протянул кто-то портсигар Алехину. Возможно, это была специальная проверка. Алехин отодвинул рукой портсигар.

– Доктор, вы больше и не… пьете? – хитро нахмурив брови, спросил Цитерштейн. Запах алкоголя и табака, доносившийся от него, явно показывал, что сам он не терзал себя никакими запретами.

– Я решил экономить голландские деньги, – улыбнулся Алехин.

– Я смотрю: вы прямо из монастыря! – радостно воскликнул Цитерштейн.

– А он и действительно из монастыря! – засмеялся Эйве. – Приехал вместе с монахинями.

– Но это монахини – голландские, – продолжил шутку Алехин. – Они всю дорогу молились за успех Эйве.

– А где же ваш кот? – опросил, улыбаясь, Пикет.

– Остался дома. Ловит мышей.

– Писали, вы хотели привезти с собой корову. Это правда, доктор? – спросил Цитерштейн.

– Господин Цитерштейн! – развел руками Алехин. – Мы же в Голландии!

Группа репортеров терпеливо ждала, когда организаторы отпустят приезжего. Пока искали и грузили багаж, тут же на перроне завязалась беседа. Уже по тону хозяев, по первым вопросам корреспондентов Алехин понял, что теперь голландцы будут с ним разговаривать совсем по-иному, не так, как два года назад. При каждом удобном случае ему давали понять, что время прежних претензий прошло, что теперь владыка – Эйве. Алехина обрадовало то, что все эти изменения совсем его не трогали: он успешно выдержал первую проверку готовности своей нервной системы к трудному испытанию.

– Как ваше самочувствие? – вежливо начал беседу один из корреспондентов.

– Великолепное! – ответил Алехин. – Я даже не могу себе представить, что можно находиться в лучшем физическом состоянии.

– Писали, вы поправились на двадцать пять фунтов. Это правда?

– У меня такое впечатление, что я борец, и именно мой вес больше всего беспокоит знатоков, – отшутился Алехин.

– Вам нравится играть в Голландии? – задал хитрый вопрос низенький репортер, запомнившийся Алехину еще с прошлого матча.

– Это замечательно, что в Голландии так любят и пропагандируют шахматы, – уклонился от прямого ответа гость.

– Что вы можете сказать о своей спортивной форме?

– Мне кажется, я сейчас нахожусь в такой же форме, как и перед матчем с Капабланкой десять лет назад.

– Это уже угроза! – Вмешался в разговор Эйве. – Вы меня пугаете!

– Почему, – удивился Алехин. – Такой формы было достаточно для Капабланки, но неизвестно, хватит ли для доктора Эйве.

– Благодарю за комплимент, – поклонился Эйве. – Я вижу, у вас хорошее настроение, вы будете опасны в матче.

– Я уже достаточно натворил в плохом настроении, – заметил Алехин.

Небольшую паузу прервал третий корреспондент:

– Будьте любезны, господин Алехин, скажите, кто будет вашим секундантом в матче?

– Эрих Элисказес.

– Он мастер?

– Очень жаль, что вы не знаете Элисказеса. Это гроссмейстер и очень хороший человек.

– Вы не помните ваш общий счет встреч с Максом Эйве?

– Помню. Всего мы сыграли пятьдесят партий. По четырнадцати каждый выиграл, остальные ничьи.

– Так что битва будет острая.

Алехин ничего не ответил на это замечание.

– Что можно передать голландским шахматистам?

– Я желаю им наилучших успехов. Скажите, что мы с доктором Эйве постараемся порадовать их интересными, содержательными партиями.

Беседу с репортерами перебил Ван-Гартен.

– Доктор, это все варианты? – показал он на чемоданы, которые вез на тележке носильщик.

– Возможно, – ответил Алехин. – Я должен быть начеку. Мне известно, что доктор Эйве привез из Земмеринга от Грюнфельда два чемодана новых вариантов.

– У вас отлично поставлена разведка! – засмеялся Эйве.

– На войне, как на войне, – серьезно произнес Алехин. Когда Алехин и встречающие выходили с перрона, к гостю подошел тихий молодой человек в темно-синем костюме и сказал по-русски:

– Я из советского телеграфного агентства. Можно задать вам два вопроса?

– Пожалуйста! – Алехин отвел его немного в сторону.

– Что можно передать от вас советским шахматистам о предстоящем матче?

– Скажите, решат два фактора: мое физическое состояние и теоретическая подготовленность.

– Ну, физическое состояние у вас, слава богу, отличное, – улыбнулся молодой человек. – А как с теоретической подготовкой?

– Мне кажется, она будет достаточной. Напишите, что я тщательно изучаю книги и статьи, выходящие в СССР, и извлекаю из них не только отдельные ходы, но общие идеи и замыслы. В последнем номере шахматной газеты я прочел статью Белавенца и Юдовича о достижениях советских мастеров в области дебютов. Я нашел, что авторы даже слишком скромны.

– Можно передать от вас привет?

– Я заранее поздравляю советских шахматистов с двадцатой годовщиной Октября. Передайте им, что я буду сражаться в матч-реванше, как никогда в жизни!

«Вечная история: как что-нибудь не так, всегда у них виноват Ван-Гартен. Кто же мог предположить, что концертный зал в Гарлеме окажется непригодным для игры. Акустика, видите ли, слишком хорошая. Для концерта лучше не надо, а для шахмат плохо. Кто ни пройдет по залу, отдается, как в горах эхо. – А разве заставишь пять часов сидеть неподвижно шестьсот человек? В Москве, говорят, стелют специальные ковры, а где их сейчас возьмешь? Опять Эйве нервничает, который раз посматривает на Мароци. Что-то он долго думает, уже больше получаса. И всего только над шестым ходом! Наверное, Алехин придумал какую-нибудь хитрую штуковину. А чего же смотрели эти гроссмейстеры? Грюнфельд со своей картотекой? Шестого хода не предвидели! И где?! В славянской защите, дебюте, изъезженном вдоль и поперек в двух матчах!»

Матч-реванш Эйве-Алехин. Голландия, 1937 г.

Ван-Гартен стоял на краю сцены и жестами умолял зрителей оставаться на местах. Он даже кивал головой наиболее непоседливым; не мешайте Максу. А Эйве все еще раздумывал над ходом. Он нервничал: с шумом передвигал под столом длинные ноги, меняя позу, облокачиваясь то на правую, то на левую руку. «Чего ему нервничать, – подумал Ван-Гартен, – дела идут отлично: после пяти партий – очко перевеса. Уже первая встреча – первая победа. Говорят, Эйве в первый день помог какой-то новый ход».

– Вы хорошо сыграли конем на е-четыре, – сказал тогда Алехин противнику, запечатывая конверт при откладывании партии.

– К сожалению, это не моя новинка, – ответил Эйве. – Этот ход уже встречался раньше.

– Где?

– В Стокгольме на последней олимпиаде, три месяца назад. Так играл Тюрн в партии с Ояненом.

Алехин с укором посмотрел на Элисказеса. Ну, хорошо, сам Алехин не играл на олимпиаде, но ведь Элисказес должен был знать этот ход! Зато чемоданчики Грюнфельда сработали на славу.

На следующий день Эйве легко реализовал свой перевес: Алехин сдался. Неважное начало матча – в первой партии поражение! А обещал сражаться, как никогда в жизни! Реклама – желание напугать противника. Но вот что удивительно: Алехин с невероятным спокойствием встретил тогда неудачу. В пресс-бюро он продиктовал корреспонденту английской газеты такие слова:

«Итак, первая партия против меня! Я пишу эти строки немедленно после проигрыша. Результат малоприятный, но не неожиданный для меня, так как я приготовился к нескольким поражениям в матче, особенно в результате дебютных сюрпризов, приготовленных доктором Эйве. Я основываю свои надежды в матче на следующих факторах:

1. Ни в коем случае нельзя недооценивать своего противника.

2. Сохранять свое здоровье и моральный дух. Впереди еще двадцать девять партий. Завтра будет новый день».

И действительно, завтра был новый день. «Алехин выиграл вторую партию, – вспоминал ход матча Ван-Гартен. – Говорят, Эйве допустил ошибку в эндшпиле. Мало помогла русскому эта победа. Правда, в третьей и четвертой партии ему удалось убежать на ничью, зато в пятой Эйве показал класс! Как Макс провел эту партию! Мат объявил; несмотря на то, что были разменены ферзи. Блестящая победа! И после такой победы он еще нервничает! Куда Алехину до нашего Эйве. Пусть он не пьет, не курит, но еще нужно и играть в шахматы! Правы гроссмейстеры, волноваться за Эйве не нужно. Но что это так долго думает Макс?»

Максу было о чем подумать! Алехин применил против него ошеломляющий ход, не учтенный не только ни одним справочником дебютных вариантов, но и Грюнфельдом в его картотеке. Сорок минут размышлял встревоженный Эйве и не мог найти верный путь игры. Это на шестом ходу, в известном варианте! Какое удивительное изобретение применил загадочный русский!

Пятнадцатого сентября шестнадцатого года на фронте близ реки Соммы был обычный боевой день. Обе стороны лениво вели перестрелку, солдаты давно уже привыкли и к разрывам снарядов и к свисту пуль. Дело знакомое: где-то вблизи блуждает смерть, но смерть известная, с ней свыклись. Однако что это вдруг поползло от английских окопов? Черные ящики, они подминают все на своем пути; чудище грохочет, рычит, из отверстий изрыгается огонь. Как страшно! «Что это?!» – спрашивают немцы своих офицеров, а те сами не знают. Минуту еще держатся ряды пехотинцев, затем вдруг все сразу с криками паники бегут назад, подальше от непонятного, грозного чудища.

Военные хорошо знают эффект неожиданного применения нового образца вооружения. Потом солдат привыкнет к танку, будет ждать его спокойно, чтобы подорвать гранатами, а в первую минуту он в смертельном испуге бежит от неизвестного стального гиганта. Так уж устроен человек: больше всего он боится того, чего не понимает.

Шахматист начинает свой бой оружием, ему отлично известным, знает он хорошо и вооружение неприятеля. Десятки всевозможных атак, защит, гамбитов давно уже изучены и записаны в справочники на многих языках мира. Но горе тому, кто будет считать эти книжные варианты чем-то неизменным, незыблемым! Время от времени пытливый ум исследователя находит в них новые ходы, и тогда самые надежные варианты зачастую получают совершенно новую оценку.

Как важно ошеломить противника новым ходом! Ничего не подозревая, надеясь на книжку, тот делает ходы, известные всему миру. И вдруг совершенно новый выпад врага, не записанный ни в одном учебнике. Что делать? Как отвечать? Если противник применяет новый ход, значит, он его предварительно изучил, дома разобрал все возможности. А для тебя это непонятная, темная бездна, ты за доской должен найти верный ответ. Если даже найдешь его, все равно потеряешь много времени на раздумье. А время в шахматах очень дорого!

Вот почему шахматисты значительную часть своего труда затрачивают на отыскание новых ходов в известных вариантах. Труд этот творческий и очень нелегкий, зато он полностью оправдывает себя. В турнирах и матчах новинка может дать верное очко. Годами хранят гроссмейстеры и мастера такие изобретения, выжидая удобного случая. Фрэнк Маршалл несколько лет «носил за пазухой» новинку в испанской партии, ловя случай применить ее против Капабланки!

Шестая партия в Гарлеме началась обычными ходами. Алехин выдвинул на первых двух ходах две центральных пешки, Эйве избрал славянскую защиту. «Опять славянская!» – махнули рукой некоторые зрители, ждавшие каких-нибудь более острых начал. Но вот Алехин делает свой третий ход. Эйве смотрит удивленно, то на Алехина, то на Файна, сидящего за судейским столом. Почему Алехин идет этим конем? Ведь Эйве доказал в партии против Файна в Зандаме в прошлом году, что черные получают отличную игру. Ни минуты не думая, Эйве устремляется в испытанное русло.

Выпад центральной пешкой, такой же ход Алехина. Эйве уверенно берет пешку белых. Беспокоиться нечего, игра черных отличная. Атакован белый конь, он должен отходить, фигуры белых займут неудачные позиции. Все в порядке.

Но что это? Алехин взялся за другого коня. «Ничего не понимаю!» Эйве опять взглянул на Файна. «Грубая ошибка», – была первая мысль голландского чемпиона. Разве Алехин в прошлом матче не делал подобных нелепостей? Однако, посмотрев на противника, Эйве сразу понял, что на этот раз об ошибке не может быть и речи. Алехин сидел невозмутимый и спокойный. Тотчас Эйве быстро прикинул возможные варианты. Если взять коня – попадешь под страшную атаку, не брать – та же атака. Как играть? Постепенно правда стала доходить до сознания голландца: он нарвался на страшную новинку Алехина.

Шахматист за доской во время всего лишь одного хода порой переживает столько самых различных душевных состояний, сколько в жизни не наберется за месяц. Вот, раздумывая над ходом, он увидел, что выигрывает пешку. Радость! Но уже в следующее мгновение он убеждается, что это ему только показалось. Разочарование. Еще минута, и забавная мысль приходит ему в голову. Ой, как смешно! Он улыбается, но, взглянув на часы, видит, что времени осталось совсем пустяк. Нужно спешить, иначе попадешь в цейтнот! И его охватывает смятение спешки. Наконец ход сделан, шахматист, поднимается со стула, идет гулять. И вдруг замирает на месте. Какой ужас! Просмотрел потерю ферзя! Холодный пот выступает на спине. Тихонько отходит он в угол и издалека, по демонстрационной доске, проверяет варианты. Слава богу, есть спасение! Полегчало на душе: избавился от страшной опасности.

Паника охватила Эйве после шестого хода Алехина. Что делать?! Возьмешь коня, попадешь под атаку всех белых фигур. Страшная атака, и вести-то ее будет Алехин! Он, наверное, два года проверял правильность жертвы. А если не брать? Тогда атака тоже сохраняется. И то плохо и это. Но нужно на что-то решаться. Брать или не брать? Что делать?!

Ничего нет удивительного в том, что Эйве в состоянии крайней растерянности, без далекого расчета поверил вдруг в надежность третьей возможности. Отказавшись брать коня, он в свою очередь напал пешкой на белого слона. Едва сделав ход, голландец стразу заметил, что это грубейшая ошибка. Алехин, не думая, взял пешку конем, теперь у белых, кроме сильнейшей атаки, была еще лишняя пешка. Недолго сопротивлялся Эйве. Приезд в Гарлем оказался для него неудачным.

А что же новинка Алехина? Можно ли было опровергнуть жертву коня? Весь синклит гроссмейстеров, прикрепленных к аналитическому штабу Эйве, несколько дней искал пути опровержения этой жертвы. И… не нашел. Такая сложная жертва, кто может сказать: правильна она или нет? Эффект изобретения Алехина был значителен. «Может быть, когда-нибудь тысячу лет спустя, на одной из солнечных планет, найдут все-таки опровержение этого хода!» – писал один американский журнал.

А тем временем Алехин на всю мощь использовал психологический эффект своей новинки. Как опытный боксер, когда противник прижат к канату, Алехин нанес Эйве серию страшнейших ударов. Удар – победа в седьмой партии, еще удар – и восьмая кончается в пользу русского. Теперь уже два очка перевеса у Алехина. Но упорного Эйве не так-то просто послать в нокаут. Он стойко переносит три поражения и затем сам переходит в контратаку. Какие только ухищрения не применял голландец! Можно смело утверждать: ни один из живших в то время шахматистов не смог бы выдержать такого натиска. А Алехин выдержал. Зато как крутились его фигуры, какие чудеса вытворяли! Вот у Эйве лучший эндшпиль, но один-два хода Алехина и… ничья. Следующая партия: у Эйве две лишние пешки. Огромный перевес! Но неожиданный комбинационный удар Алехина – и одной пешки уже нет. Еще одно остроумное изобретение – и на доске вновь ничья.

Судьбу самого длительного матча часто решает всего лишь одна партия. Разве мало знаем мы примеров, когда в один из моментов происходит психологический надлом кого-либо из противников, и он фактически прекращает сопротивление. Двадцать вторая партия матч-реванша была отложена в простой на вид позиции. Из клана Эйве уверенно сообщали: ничья, но гроссмейстеры не верили такой поверхностной оценке. Что-то должно было случиться в таком сложном положении. Вот почему смотреть доигрывание этой партии в городе Дельфте приехали все находившиеся в те дни в Голландии гроссмейстеры и мастера. Файн, Флор, Тартаковер, Мароци, Грюнфельд – строгие судьи собрались в турнирном зале! Сам Эммануил Ласкер сидел в первом ряду и не сводил глаз с демонстрационной доски.

На сцене появился Алехин. Он заметно устал, под глазами виднелись темные круги. Ночной анализ отложенной позиции – дело нелегкое! Элисказес мало чем мог помочь, и потом давно известно – Алехин всегда сам проводит анализ. Прибыл и Эйве. Голландец был свежее. Тоже понятно – он мог и поспать ночью, у него было кому разобраться в позиции.

Мароци включил часы. Сразу конь Алехина объявил шах. Ответ черных, и вновь ходит алехинский конь. Опять быстрая реплика Эйве и еще один ход белого коня. Какой красивый маневр, сколько энергии в этой маленькой резной фигурке. Как зачарованный, смотрит на демонстрационную доску Ласкер.

– Конь мощностью в тысячу лошадиных сил! – шепчет он Тартаковеру.

Эйве задумался, видимо, ответ Алехина был для него неожиданным. Этого они в домашнем анализе с Файном не видели. Но вот голландец сделал ход, его фигуры ворвались на вторую горизонталь. Как дальше играть Алехину? Кажется, контратака белых опасна, но это кажется всего один момент. Вновь восхищение в зале: все тот же конь русского новым удачным прыжком вносит полную панику в ряды противника. Какая мощность в этой фигуре! Нужно быть поистине шахматным кудесником, чтобы уметь так наполнять холодные деревянные фигуры высоковольтной энергией.

Чудесный белый скакун вскоре пал, но он сделал свое дело: рядом с ним лежал бездыханный труп черного ферзя. Почетная гибель: самоотверженные действия белого коня дали Алехину решающий материальный перевес. Реализует он его методично и… спокойно. Какая невозмутимость, крепки еще нервы у этого русского. Какую трудную партию сыграл он сегодня, но нет около него ни привычной бутылки, ни единого окурка. Вот он подозвал официанта и что-то попросил. Через минуту тот принес стакан… лучшего в мире молока. Как ненавидели в эти минуты молоко голландские шахматисты!

Едва Эйве успел остановить часы, на сцену бросились гроссмейстеры. Восхищенные игрой Алехина, они поздравляли его с замечательным творческим достижением.

– Я преклоняюсь перед вами, – сказал Алехину Ласкер, а он ли на своем веку не создавал самые увлекательные шахматные поэмы!

Вечером они допоздна сидели в фойе отеля. Алехин показывал Ласкеру возможные варианты этой партии, все, что он смотрел в домашнем анализе. Не раз шахматный ветеран встречал ходы Алехина возгласами восторга. Но вот приблизилась полночь, пора было расставаться. Завтра ведь Алехину предстояло играть новую партию.

– К сожалению, я не смогу увидеть конца вашего матча, – сказал Ласкер. – Еду в Чикаго, хотим с Мартой повидать внуков.

– Надолго?

– В феврале думаем вернуться в Москву. Я хочу еще раз сыграть в большом московском международном турнире. Кстати, вы получили приглашение?

– Да, но мне еще нужно выиграть матч у Эйве, – ответил Алехин.

– Можете собирать чемоданы. Теперь все будет в порядке.

– Нет, доктор, я должен быть внимателен до конца, – возразил Алехин.

– Четыре очка разницы! Как вы напуганы, – удивился Ласкер.

– Я напуган поведением людей, доктор. Неужели они ничего не понимали, когда так низко ценили меня два этих года! Неужели только шахматный венец красит гроссмейстера. Они ведь чуть не уничтожили меня своей критикой! И это коллеги!

– Александр, вы сами говорили мне: ни в коем случае не нужно волноваться, – успокоил его Ласкер. – Что до людей, так мы же с вами их не переделаем.

Наступила небольшая пауза. Ее прервал Алехин.

– Как вы устроились в Москве? – спросил он Ласкера.

– Отлично! Работаю в области математики. Что касается шахмат, вы себе представить не можете, что там творится. Недавно кончился турнир, в котором играло семьсот тысяч шахматистов. Семьсот тысяч!

– Смешно было в Ноттингеме: Ласкер – Советский Союз, Алехин – Франция, – улыбнулся Алехин.

– Еще смешнее: Ласкер – СССР, Боголюбов – Германия, – добавил Ласкер. – А все-таки я поддержал честь своей новой родины, обыграл чемпиона фашистской Германии.

Они простились. Знали ли они, что больше никогда не встретят друг друга? А еще через несколько дней, в восемь часов вечера седьмого декабря, Эйве сдал матч. Произошло это в пакедзале зоологического сада Гааги. Аплодисменты наградили нового чемпиона за победу над Эйве. За победу над самим собой антиалкогольное общество Голландии преподнесло Алехину огромную корзину фруктов.

Нет справедливее похвалы, чем похвала побежденного. А Эйве не скупился на самые цветистые комплименты. «Я сделал все, что мог, – писал голландец, – но Алехин играл лучше меня. Не знаю, можно ли судить по партиям против одного человека, достиг ли Алехин формы Сан-Ремо и Бледа, но одно совершенно ясно: сейчас он несомненно лучший шахматист мира! Когда я думаю об его идеях в дебютах, тактических изобретениях, умении анализировать отложенные позиции, я выражаю величайшее восхищение его мастерством».

И еще: «Алехин восстановил репутацию сильнейшего среди живущих шахматистов и подтвердил веру в то, что он величайший шахматист всех времен!»

Александр Алехин вернул себе шахматную корону. Чествование победителя.

Печалились в тот вечер голландцы. Бедный Макс, теперь он не скоро получит возможность вновь овладеть шахматным троном! Горевали и еще в одном месте. Ольга в нью-йоркской квартире долго уговаривала Хосе, что не все еще потеряно, что не сможет Алехин сбросить со счетов воскресшего Капабланку. Он же сам сказал на закрытии матча:

– Я должен, прежде всего, сыграть матч с Капабланкой.

Но Хосе Рауль лучше, чем кто-либо другой, знал, что от подобных деклараций до встречи за шахматной доской дистанция огромного размера! Вот почему он сидел такой печальный, низко опустив голову.

4

Шахматный мир – сложный мир. С одной стороны, это люди, едва узнавшие правила игры, но уже отдающие многие часы досуга увлекательным сражениям. Таких миллионы. Более высокая ступень – местные чемпионы; эти уже в той или иной мере освоили теорию и в то же время отведали вкус славы. Наконец, высший шахматный клан – гроссмейстеры и мастера, чемпионы своих стран, задающие тон шахматному искусству. За их успехами следят миллионы почитателей, их партиями восторгаются, мастерство изучают. Многие из этой шахматной верхушки целиком отдают себя шахматам и становятся профессионалами, другие сочетают выступления в турнирах с обычной работой по специальности.

Разнообразна деятельность шахматного мастера. Он читает лекции, дает сеансы одновременной игры, занимается с начинающими шахматистами. Не забывает мастер журналистскую деятельность, пишет и книги. Но главное для него – участие в турнирах. В каких только состязаниях не приходится выступать шахматисту! Играет он матчи индивидуальные, выясняя при этом уровень своего мастерства в сравнении с подобным себе виртуозом, защищает цвета своего клуба в командных встречах, где игра идет сразу на многих досках. Большими событиями являются турниры международные: это состязания высшего масштаба, схватки тех, у кого уже нет достойных противников в собственной стране. Но больше всего любят шахматисты командные первенства мира, или, как их еще называют, турниры наций, шахматные олимпиады. Эти состязания являются настоящими шахматными праздниками; их ждут, участвовать в этих турнирах приезжают команды даже тех стран, где шахматы начинают только приобретать популярность.

Чемпион мира Александр Алехин во время международного шахматного турнира в Маргите (Англия), 20 апреля 1938 года.

Раз в два года команды всех стран собираются вместе, чтобы определить сильнейшую – чемпиона мира. Олимпиады интересны скорее не спортивной борьбой – сила команд, в общем-то, давно уже установилась и за истекшие два года не может существенно измениться. Главное другое: на этих торжественных форумах встречаются шахматные друзья всего мира, здесь закрепляются связи, устанавливается новая дружба, проектируются обширные планы на будущее. Приятный праздник – шахматная олимпиада!

Двадцать девятого июля тридцать девятого года из Антверпена вышел в дальний рейс новый, плавающий всего два года бельгийский корабль «Пириаполис». Конечная его остановка – Буэнос-Айрес. Необычные пассажиры заняли уютные кабины комфортабельного корабля. Придя в этот плавучий дом на ближайшие недели жизни, пассажиры прежде всего вынули из чемоданов черно-белые шахматные доски и расставили на них в первоначальное положение резные шахматные фигурки. Теперь комфорт был полным, все было готово для длительного плавания.

Бесценный для шахматного мира груз вез в далекую Аргентину «Пириаполис». Шестнадцать европейских команд по пять человек в каждой направлялись на его борту на олимпиаду в Буэнос-Айрес. Кого только не увидел бы шахматный любитель на этом корабле! Шведы гордились своим лидером Гидеоном Штальбергом, поляки – Савелием Тартаковером. Ровный состав был у команды Эстонии, да и первая доска в этом коллективе была крепким орешком. Пауль Керес год назад показал, что он намерен всерьез штурмовать шахматный трон. Сало Флор больше не представлял Чехословакию, в Буэнос-Айрес эта команда ехала во главе с мастером Карелом Опоченским уже в качестве представителя протектората Германии под двойным именем Чехии – Моравии. Не имели особых претензий на победу в олимпиаде англичане, зато они были уверены в одном успехе: Вера Метчик, которую они везли с собой в дальний рейс, без сомнения, в который уж раз возьмет первый приз на очередном чемпионате мира среди женщин.

Восемьдесят гроссмейстеров, мастеров, национальных чемпионов разместились в уютных каютах корабля. Представители разных возрастов, национальностей, вероисповеданий. Здесь они были едины в общей дружбе. Как приятно после двухлетнего перерыва вновь встретить столько друзей! Шутки, смех слышались на палубах, в кают-компаниях, в ресторанах. Как девица, прыскал от смеха жизнерадостный швед Гидеон Штальберг, а серебристый, раскатистый хохоток литовского лидера Владаса Микенаса невольно заставлял смеяться и окружающих. Здесь делились планами на будущее, сообщали последние новости, смеялись забавным анекдотам и случаям из богатой историями шахматной жизни.

Километр за километром приближался «Пириаполис» к далекой цели. В Рио-де-Жанейро, Сантосе и Монтевидео были остановки; каждый раз предупредительная пароходная компания проводила интересные экскурсии. С них возвращались довольные, посмеивались над тем, кто не смог оторваться от шахматных досок или от бриджа и провел стоянку на корабле.

Наконец «Пириаполис» достиг Буэнос-Айреса. Аргентинские организаторы подготовили европейцам торжественную встречу в порту и сообщили, что американские команды уже прибыли. Пока давно не видавшиеся друзья обменивались новостями и изъявлением чувств, таможенники делали свое дело. Англичане жаловались потом, что им выворачивали веки, чтобы найти следы черной крови; солидного сэра Джорджа Томаса – выходца из знатной английской семьи, – в порту зарегистрировали как человека турецкого происхождения. В его паспорте, видите ли, местом рождения был указан Константинополь, именно в этом городе родился Томас во время путешествия своих непоседливых родителей.

Двадцать четвертого августа в большом зале театра Политеэма гроссмейстеры и мастера двадцати семи команд сели за шахматные столики. Играли в четырех полуфинальных группах, где в несколько дней отобрали шестнадцать сильнейших команд. Этим предстояло разыграть между собой главный приз олимпиады – кубок Гамильтона-Росселя и звание чемпиона мира. Команды-неудачницы состязались за приз имени Аргентины.

Огромный турнир вошел вскоре в свой обычный ритм, и шахматные гости зажили в столице Аргентины привычной турнирной жизнью. Утром доигрывали неоконченные партии, днем готовились к новым встречам. После полудня начинался очередной тур. Довольно утомительная работа! Однако шахматистам к этому не привыкать! В свободные вечерние часы вместо прогулок в фойе отеля шли ожесточенные сражения в бридж или опять-таки в шахматы.

Особенной любовью участников олимпиады и случайных посетителей отеля пользовались увлекательные матчи между Савелием Тартаковером и Карелом Опоченским. И не столь сами шахматные партии, которые они играли, как остроумная словесная перепалка, неизменно сопровождавшая блиц-баталию. Старые друзья, Тартаковер и Опоченский, часто на международных турнирах сражались между собой в матчах блиц, и каждый раз эта игра вызывала восторженный интерес у опытных мастеров и сторонних наблюдателей.

Очередь хода была за Опоченским. Коренастый, большеголовый чех спокойно глядел на доску, монотонно попыхивая длинной, тоненькой сигарой. Это был специальный тип сигар с малоприятным для окружающих запахом, только Опоченский среди шахматистов пользовался такими сигарами. Пепел с них часто падал на доску, тогда спокойный чешский мастер, не спеша, начинал сдувать его, стараясь не сбить при этом позицию фигур.

Опоченский не был сильным шахматистом, ему так и не удалось перешагнуть ту грань, после которой к званию шахматиста прибавляют приставку «гросс». Тем не менее это был очень грамотный, хорошо знающий теорию и практически опасный шахматист, способный доставить неприятности любому чемпиону. Но особенно умело Опоченский играл блиц-партии, в них он мог победить даже сильного гроссмейстера.

Тартаковер и Опоченский играли блиц, не применяя шахматных часов. Правило было простое: над ходом думать разрешалось до тех пор, пока противник сосчитает до пяти. Тогда нужно было обязательно играть, дольше размышлять уже было нельзя. Такова договоренность. Договоренность! А если ты еще не успел рассчитать всех вариантов? Что тогда? Не спешить же! Играть быстро невыгодно – можно сделать ошибку. Игра шла на ставку – несколько песо партия. Деньги небольшие, но все равно очень важно не дать торжествовать противнику.

– Айн, цвай, драй, фир, – все громче с каждым словом считал по-немецки Тартаковер. Противник оставался невозмутимым. Тартаковер оглядел окружающих, с улыбкой следивших за ходом сражения, потом опять взглянул на партнера. Умные глаза его под пенсне таили теплую и хитрую улыбку.

– Фюнф! – нагнувшись вперед, закричал вдруг Тартаковер страшным голосом. – Фюнф! – повторил еще раз Тартаковер, убедившись, что неприятель еще не изменил своей позиции.

Ни один мускул не дрогнул на лице чешского мастера при этих выкриках. То же выражение сфинкса, то же безмолвие. Лишь иногда, когда счет противника становился слишком громким, чех медленно помахивал ладонью перед своим лицом и монотонно повторял:

– Не надо, не надо!

– Цуг битте! Махеи зи цуг! – мягким, тихим голосом требовал хода Тартаковер. Карел продолжал думать, попыхивая сигарой. Не добившись никакого эффекта, Тартаковер вновь принимался считать, на сей раз по-английски.

– Уан, ту, тсри, фоор, файф! – уже с большей страстностью в голосе повторял счет Тартаковер. И опять никакого результата не добился. Опоченский оставался непоколебимым.

С таким же эффектом можно было просить подвинуться скалу. Ответом на все усилия Тартаковера было одно:

– Не надо, не надо!

– Хорошие нервы, – обращался тогда Тартаковер к окружающим, кивая на противника. – Очень хорошие нервы!

Лишь когда ему стало все ясным, Опоченскпй сделал ход. Передвинув на одно поле вперед пешку, он мигом преобразился. Теперь на лице его появилась улыбка, молчаливость его как рукой сняло. Немедленно он принялся считать, но трудно было ожидать, что Тартаковер в срок, точно по договоренности сделает ответный ход. Несколько раз считал чешский мастер до пяти на разных языках. Безрезультатно. Тартаковер молча смотрел на доску, лишь изредка делая подчеркнуто вежливые замечания:

– Пардон! Вас не затруднила бы моя просьба считать немного медленнее?

Добродушный чех ворчал в ответ что-то вроде:

– Добре! Добре! – и тут же в темпе продолжал считать. Тартаковер оставался неумолимым.

– Может, вы хотите отложить партию? – мстил Опоченский встречным предложением своему противнику. – Завтра мы доиграем. На свободе вы подумаете, поанализируете.

– Это хорошая мысль! – поднял руку вверх Тартаковер, но думать продолжал. – Отличная мысль!

– Вот видите, – обратился Опоченский к зрителям. – Когда я думал, он говорил без умолку. Как сорока! А теперь ничего, думает. В цейтнот попадешь! Ишь ты, нахохлился. Ну ходи, голубчик! Ходи!

Тартаковер взял в руку белого коня и поднял его в воздух. Опоченский сразу стал смотреть на доску – теперь ход противника был ему ясен. Вдруг в дверях появился один из аргентинских журналистов.

– Страшная новость, сеньоры! – громко произнес он еще у двери. – Только что получено экстренное сообщение: Гитлер напал на Польшу. Англия и Франция объявили Германии войну.

Рука Тартаковера, державшая белого коня, застыла в воздухе… Какая ужасная новость! Многие месяцы угроза войны висела над миром, но люди по исканной привычке отстраняли от себя эту страшную возможность. Ничего, как-нибудь проскочим! А может, все обойдется, надеялись они. И вот самое страшное стало действительностью. Страна, которую представляет на олимпиаде Тартаковер, подверглась внезапному, предательскому нападению. Пока он вот здесь шутил, играл блиц, бомбы рушили его дом, снаряды рвали тела близких. Тысячи беззащитных соотечественников – поляков, евреев – бредут сейчас под конвоем в концентрационные лагеря на верную смерть. Среди них самые близкие, самые дорогие. Какая страшная минута!

«А может, все еще обойдется, опять сумеют договориться в последний момент, как с Чехословакией в тридцать восьмом году?» – мелькнула на миг утешительная мысль. Но уже в следующее мгновенье Тартаковер понял всю несбыточность подобных надежд. Ему, участнику событий четырнадцатого года, нетрудно было понять, что смертоносная колесница войны никогда не поворачивает назад!

Вмиг были заброшены шахматы, бридж. Не до игры, когда решается судьба жизни! Ошеломляющая новость из далекой Европы разом изменила судьбу всех восьмидесяти людей, так неосмотрительно уехавших на край света поиграть в шахматы.

Англичане, французы были обязаны теперь спешить на родину, чтобы выполнить свои армейские обязанности, строгие мобилизационные законы требовали возврата и немцев. Зато полякам уже некуда было ехать: в первые же дни их страна была буквально раздавлена гигантской военной машиной фашистов. Перед пятью поляками стала новая проблема: где остаться жить, где найти приют, кровлю? Да разве война касалась только этих стран! Призадумались шведы, датчане, норвежцы – пламя войны полыхало уже совсем близко от их домов. А что говорить об эстонцах, латышах, литовцах? До поздней ночи во всех уголках фойе, в номерах отеля шли тревожные совещания команд. Что делать? Как возвращаться в Европу? Как связаться с домом, узнать судьбу родных, близких?

И наутро эти мучительные вопросы не переставали терзать встревоженных участников олимпиады. Ехать, бросить турнир, – решали одни. Скорее домой, любыми путями, любыми средствами! Но более осторожные их отговаривали. Еще неизвестно, есть ли сообщение с Европой, Насколько опасно плавать в такое время по океану? Люди метались в сомнении, не зная, какое принять решение, как поступить. Спрашивали советы друг у друга, делились идеями, надеждами, сомнениями. А кто мог дать правильный совет в такое время? Какой провидец может указать верную дорогу в кромешной тьме, в грозу и непогоду?

А у организаторов тоже возникла проблема: играть финальный турнир или распустить команды? Опрос показал, что только одна команда из двадцати семи – английская – решила немедленно покинуть Аргентину. Остальные не спешили: американцев война еще не коснулась, многие европейцы ждали, выгадывали время. Было решено – олимпиаду доигрывать.

Новое обстоятельство затруднило нормальное проведение командного первенства. Артиллерийский огонь в Европе вызвал естественный накал страстей и здесь, на другом конце земного шара. Перед началом первого тура на сцену театра поднялся не кто иной, как чемпион мира Александр Алехин.

– Господа! – заявил он. – Как капитан команды Франции, я категорически отказываюсь садиться за шахматную доску против шахматистов нацистской Германии. Кроме того, я не разрешаю это делать ни одному участнику моей команды. Команда Франции матча с командой Германии играть не будет!

Примеру французов последовали и поляки. Мало того: обе команды отказались также встречаться с командой Чехии – Моравии – протекторатом Германии. Что делать? Заспорили организаторы, обсуждая самые различные варианты решений. В конце концов определили: такие матчи считать ничейными, в таблицу проставлять результаты два – два. В одной команде поражения засчитывать на первой и третьей досках, в другой – на остальных двух.

И опять потекли ежедневные шахматные битвы – турнир вошел в свое привычное русло. С войной смирились, как в семьях со временем смиряются с самым тяжелым несчастьем. О том, что творится на другом конце земли, забывали. Лишь изредка какой-нибудь европеец во время партии уставится неподвижным взглядом куда-то вперед, вдаль. Понятно, о чем он тогда думает: о далеких взрывах, о судьбе своего дома, о родных, товарищах.

Существует давняя легенда об императоре Карле Двенадцатом. Во время осады крепости Бендеры шведский полководец играл в шахматы с одним из приближенных. Партнеры так увлеклись шахматным сражением, что забыли о сражении настоящем. Положение у Карла на доске было отличное, и он, рассчитав все варианты, заявил:

– Мат в три хода!

В этот момент шальная пуля сбила с доски белого коня. Ничуть этим не смутившись, Карл подумал немного и сказал:

– Мат в четыре хода!

Но и этому не суждено было осуществиться. Новая пуля сбила с доски еще и белую пешку. Император надолго задумался и заявил:

– Мат в пять ходов!

На этот раз он беспрепятственно осуществил свой замысел.

В Буэнос-Айресе во время олимпиады шахматисты во многом напоминали героев этой легенды. Правда, пули не сбивали здесь фигур с досок, но сам факт игры в условиях начавшегося мирового пожара, увлеченность шахматной битвой порой вызывала удивление. Как обычно, шли споры о судьбах отложенных партий, подсчитывали шансы команд, за каждые лишние пол-очка, даже в этой серьезнейшей жизненной обстановке шли ожесточенные бои. Кто из команд будет чемпионом мира? Кому будет принадлежать переходящий кубок Гамильтона-Росселя? Теперь уже, может быть, не на два года, а на долгие годы.

И все же не судьба командного первенства волновала больше всего и аргентинских любителей и самих частников олимпиады. Так уж устроен человек, что ему подавай чего-нибудь остренького, «с перчиком». Именно такой «закуской» было участие в турнире двух исторических противников, борьба между которыми длилась уже более двух десятилетий. Алехин – Капабланка, – эта проблема заставила аргентинцев выбросить немало песо двенадцать лет назад, и, что самое интересное, они готовы были теперь вновь повторить этот эксперимент.

Борьба русского и кубинского чемпионов издавна волновала аргентинских любителей шахмат, еще помнивших передачу шахматной короны, состоявшуюся в их стране двенадцать лет назад. С тех пор внимательно следили они за успехами двух шахматных гениев, с огорчением отмечали все перипетии их ссоры. Видимо, и теперь еще отношения чемпионов не наладились, и они считали унизительным для себя даже сказать хорошее слово о недруге.

– Считаете ли вы Алехина великим игроком? – спросил один репортер Капабланку, когда тот только что вступил на аргентинскую землю.

– Алехин должен считаться великим игроком, – уклонился от прямого ответа кубинец.

В этой обстановке особый интерес представляла борьба, развернувшаяся в финале между Алехиным и Капабланкой. По положению об олимпиаде, кроме общекомандного зачета, существует еще зачет индивидуальный, по результатам, показанным на отдельных досках. В состязании глав команд участвовали гроссмейстеры Керес, Тартаковер, Элисказес, Штальберг, но, конечно, особый интерес представляла конкуренция Алехина и Капабланки. При отношениях, которые были в тот момент между ними, даже такое, обычно малозначимое состязание, приобретало остроту. Видимо, чтобы придать еще больший накал страстям, кто-то из меценатов установил победителю на первой доске специальный приз – бриллиантовую заколку.

И Капабланка и Алехин отлично играли в олимпиаде: оба намного опередили своих конкурентов. Правда, из-за отказа выступать против Германии и Чехии Алехин играл на две партии меньше, и это заметно ухудшило его шансы. После одиннадцати туров у чемпиона мира было четыре с половиной очка, а у Капабланки на два очка больше. «Ничего, – утешал сам себя Алехин. – Впереди еще четыре тура, можно исправить счет. Все равно зачет идет в процентном отношении, первым будет считаться тот, кто наберет больший процент очков. Мы еще поборемся!»

С утра у Хосе Рауля, было сквернейшее настроение. Болел желудок, мучили головные боли. «Опять, видимо, поднялось кровяное давление, – подумал Капабланка. – Что ж, немудрено при такой погоде. Может быть, послушаться Ольгу, пойти к врачу. Чем может помочь мне врач?! А плохо одному без Ольги, скучно. Что поделаешь! Одна дорога Нью-Йорк – Буэнос-Айрес сколько стоит!»

Кубинцу не хотелось сегодня завтракать в отеле, где жили все участники олимпиады. В таком состоянии слушать эти вечные споры о шахматах, выдерживать надоевшие шутки коллег. Хотелось хоть несколько часов побыть одному. «Схожу-ка я в «Трампесон», – пришла вдруг в голову счастливая мысль. – Давно туда собираюсь, с первого дня приезда в Аргентину. К тому же пройдусь немного, приду в себя на свежем воздухе».

Медленно шел Хосе Рауль по пустынным в этот утренний час улицам Буэнос-Айреса. Флорида, Санта Фе, он узнавал этот район города, и в то же время многое ему казалось здесь новым. «Любопытна эта двойственность ощущения, – подумал Капабланка, – смотришь и удивляешься: то ли перестроили все за двенадцать лет, то ли память играет с тобой злую шутку?»

Не одно недомогание портило сегодня настроение кубинца. Вечером команда Кубы встретится с французами, а ему самому предстоит играть с Алехиным. В последнее время Капабланка вообще с неохотой садился за шахматную доску; если бы не Ольга, он отказался бы от многих турниров. А здесь сражаться против чемпиона мира, к тому же еще черными.

Великий кубинец и предположить не мог, что свое 50-летие ему придется встречать за доской против исторического соперника… Турнир АВРО (Голландия) 19.11.1938 г.

Хосе Рауль всегда не любил играть черными против сильных противников, но когда-то его выручала безупречность защиты. А теперь в пятьдесят лет трудно быть непогрешимо точным. Вот, и случаются неприятные казусы. Кубинец вспомнил ужасную партию на прошлогоднем турнире АВРО в Голландии. И надо было злой судьбе так подстроить, что встреча с Алехиным пришлась на день рождения Капабланки. Тепло поздравили тогда Хосе Рауля коллеги, организаторы турнира. Такой юбилей – пятидесятилетие! А затем… затем пришлось садиться за доску против Алехина. Брр! Кошмарная партия! Каким беспомощным был именинник! Как издевался над ним безжалостный чемпион!

«Ольга все мечтает о шахматной короне, – на ходу продолжал рассуждать сам с собой Капабланка. – Настаивает, чтобы я добивался матча с Алехиным. Зачем? Как подумаешь: играть тридцать партий! Тридцать раз садиться за доску против человека, сделавшего тебе так много плохого. Нет, лучше не надо! Потом, поздно в таком возрасте мечтать о славе. Я никогда-то не рвался к реваншу, а теперь и совсем смешно!..

А эти аргентинцы спят и видят: как бы организовать повторный мой матч с Алехиным. Сколько проектов выдвинуто в последние дни, сколько пылких статей написано в газетах! «Президент шахматной федерации сеньор Моро предложил Алехину и Капабланке играть матч-реванш», – писала на днях одна газета. А назавтра сообщила: «Капабланка согласен, Алехин заявил, что он должен ехать в Европу, выяснять вопрос о своей воинской повинности».

«Все решено!» – радовал любителей тот же орган через несколько дней и даже сообщал фамилию сеньора, пожертвовавшего на матч пятьдесят тысяч песо. А на следующий день газета разочарованно писала: «Великодушного мецената не удалось отыскать».

Появившийся вдали «Трампесон» отвлек мысли Капабланки от шахмат. Знаменитый ресторан за двенадцать лет мало изменился снаружи, да и внутри переделки были незначительными. Та же простейшая обстановка, те же «пчелиные соты» из маленьких столиков и низких перегородок. И вновь Хосе Рауль пережил двойственное чувство: все в ресторане было знакомо ему и в то же время ново. «Как в книге, которую читаешь во второй раз, – подумал он. – Находишь в ней что-то новое, и впечатление от повторного чтения остается иное, чем от первого.

Сюда, вот в этот уголок, – решил сесть за маленький столик Капабланка. – Здесь мы любили сидеть с Кончитой».

Память принялась лихорадочно воскрешать все, что Хосе Рауль узнал о Кончите. Бедная женщина, какая ужасная судьба! На второй день после приезда в Аргентину Капабланке позвонил доктор Кастилио, лечивший его и Алехина в двадцать седьмом году.

– Это я сохранил для вас, – протянул Кастилио Хосе Раулю его же собственную фотографию, когда они встретились в фойе отеля. – Мне ее передал приятель, работавший в полиции. Я было хотел переслать вам ее по почте, но затем передумал. Мало ли что могло случиться. Мы ведь с вами люди женатые.

Хосе Рауль узнал фотографию. Он подарил ее Кончите еще в первый свой приезд в Аргентину в четырнадцатом году. За четверть века краски выгорели, фото потускнело, но этот маленький кусочек картона невольно напомнил кубинцу дни его молодости, первые мгновения волнующего счастья.

– Расскажите все, что вы знаете о судьбе Кончиты, – попросил доктора Капабланка. – Мне говорили, что произошло, но многое для меня так и осталось неясным.

Кастилио помолчал, как бы собираясь с духом, затем тихим, так не вяжущимся с его подвижным, энергичным характером голосом начал рассказ:

– И для нас многое осталось непонятным. Летом тридцать второго года газеты сообщили: «Вчера днем на дороге около Буэнос– Айреса произошло столкновение тяжелого грузового автомобиля с маленьким «шевроле», принадлежавшим актрисе театра «Батаклан» Кончите Веласкес. Сидевшая за рулем актриса погибла».

– Что показало расследование? – задал вопрос Хосе Рауль, когда доктор на минуту умолк.

– Причину катастрофы не удалось точно установить, – развел руками Кастилио. – Может быть, испортилось управление. Вы же знаете: Кончита любила сама устранять неполадки в машине. Шофер грузовика показал: метров за пятьдесят до встречи «шевроле», изменив курс, перешел на левую сторону шоссе и понесся навстречу грузовику. «Она летела, как дьявол! – давал показания шофер. – Я не успел даже остановить машину». Удар был страшный, от «шевроле» осталась лишь груда переплетшихся окровавленных стальных брусьев и обрывков обшивки. Кончиту похоронили в большом ящике, вместе с остатками машины.

Дрожь пробежала по телу Капабланки. Доктор продолжал рассказ:

– Полиция опросила подруг Кончиты. Те сообщили: в последнее время актриса болезненно переживала свои неудачи в театре. Сказывались годы: ведь мы – аргентинцы – любим видеть на сцене юные лица. О многом говорит и эта надпись.

Доктор взял из рук Капабланки фотографию. На обратной стороне сохранились еле заметные, написанные чернилами, выцветшие буквы. Надев очки, Капабланка прочел:

«Нужно иметь мужество сойти со сцены, когда ты перестаешь вызывать шепот восхищения».

Так и не нанял Капабланка: имела ли в виду Кончита сцену или саму жизнь. А может быть, и то и другое. «Быть женщиной – это специальность», – вспомнил Хосе Рауль любимое выражение своей бывшей возлюбленной. Увы, она не сумела освоить специальности жены, матери. Вот и зашла в тупик.

Размечтавшись о былом, Капабланка попробовал восстановить в памяти образ Кончиты, но странно – никак не мог этого сделать. Черты лица актрисы путались в его воображении с чертами Ольги. Настоящее грубо забивало далекое прошлое.

Хосе Рауль посмотрел по сторонам и с грустью заметил, что сидевшие за соседним столом девушки безразлично скользнули взглядами по его когда-то привлекавшему внимание всех женщин лицу. «Этих я уже не интересую, – подумал Капабланка. – Я у них тоже не вызываю шепот восторга». И тут же обернулся в сторону пожилой дамы в широкой шляпе, как он заметил раньше, не спускавшей с него глаз. «А эта меня не интересует», – горестно покачал головой кубинец.

Принесший завтрак официант удивленно скосил глаза на клиента. Сидит один, улыбается! Крепкий кофе несколько улучшил самочувствие Капабланки, но мысль о вечерней партии все еще не перестала его терзать. Вдруг счастливое решение пришло ему в голову. «А зачем мне играть? – спросил сам себя Хосе Рауль. – У меня на два очка больше, чем у Алехина; если я пропущу сегодняшнюю партию и Алехин победит запасного участника нашей команды Лопеца, расстояние между нами, правда, сократится, но очко-то разницы сохранится! Можно будет нажать на остальных противников. Так и сделаю, какая может быть игра при такой головной боли!

Да, но найдутся люди, которые станут упрекать меня в трусости, – поморщился Капабланка. – Будут кричать: «Испугался Алехина! Ушел с ковра!» Сам Алехин не преминет поиздеваться: «Вот вам ваш храбрый Капабланка!» А может, все-таки сыграть? Что он так уж обязательно выиграет у меня? Играть или не играть? Впрочем, есть еще время – решу позже», – вновь нашелся удачный выход.

Расплатившись с официантом, Хосе Рауль вышел из «Трампесона».

…Алехин с решимостью шел на двенадцатый тур. «Я должен сегодня выиграть», – подбадривал себя чемпион мира. Прибыв задолго до начала игры в турнирный зал, он разложил на столике сигареты, карандаш; заказал бутылочку лимонада. Как иначе: к битве с таким грозным противником нужно готовиться заранее.

Вдруг взгляд чемпиона упал на табличку, лежавшую около шахматных часов. «А. Лопец», – прочел он и не сразу понял, в чем дело. «Лопец? При чем здесь Лопец?» Лишь в следующее мгновение он осознал, что произошло. Капабланка воспользовался правилом олимпиады о возможной замене любого игрока в любой день и решил уклониться от битвы с Алехиным. Это его право, недаром команды приезжают на олимпиаду в составе шести человек, а играют всего на четырех досках. Каждый может в любой момент сделать себе свободный день.

Разъяренный лев, приготовившись к битве не на жизнь, а на смерть с равным противником, вдруг увидел перед собой жалкого, трясущегося ягненка. Страшен был гнев его! Мощный удар лапой – и переломан хребет несчастного, еще удар – и шерсть полетела клочьями. К двадцатому ходу Лопец, безропотно пошедший на заклание, был уничтожен. Чемпион мира выместил на нем всю спортивную злость, накопленную для Капабланки.

Победа была одержана, но как мало она значила для Алехина. Капабланка все еще опережал его на целое очко, тем более, что в последние дни кубинец предпринял все меры для того, чтобы этот разрыв не уменьшился. Алехин одержал на финише две важные победы, но столько же побед одержал и конкурент. В итоге чемпион мира набрал высокий процент очков – семьдесят пять, но… у Капабланки было на два процента больше. Алехину пришлось пережить во время закрытия олимпиады неприятный момент, когда главный судья прикалывал к галстуку Капабланки бриллиантовый приз.

4-я Всемирная шахматная олимпиада в Праге, 1931 г. Александр Алехин играет на 1-й доске за команду Франции.

Олимпиада закончилась, а деваться шахматистам было некуда. В шахматах есть так называемые позиции цугцванга. Слабейшая сторона, например, белые, имеет еще очень надежное положение, ей ничто не грозит, однако она вынуждена делать ход, а каждое передвижение фигуры и пешки резко ухудшает шансы на спасение. В этих случаях говорят: белые попали в цугцванг, они вынуждены делать гибельный ход. Что-то в этом роде получилось и с шахматистами после Аргентинской олимпиады. Их «позиция» в Буэнос-Айресе была вполне надежной, но они были вынуждены «делать ход» – пускаться в плавание, а это сразу ставило под угрозу их жизнь.

В этот тяжелый момент шахматисты Латинской Америки показали восхищающие примеры дружественной солидарности. Были мобилизованы все средства для того, чтобы создать гостям-беженцам наилучшие условия, предоставить возможность безбедного существования. Во многих городах Аргентины были организованы международные турниры. В них европейские изгнанники могли получить кров и заработать немного песо. Примеру Аргентины последовали шахматисты Уругвая и других латиноамериканских стран. Поддержка, оказанная в трудный момент, привела к тому, что многие сильнейшие шахматисты Европы, такие, как Штальберг, Найдорф, Элисказес, на многие годы остались жить в Аргентине.

Того, кто был ей по душе, фортуна охраняла нежно и заботливо, ненавистных она властно влекла навстречу гибели. Газеты сообщили: в декабре тридцать девятого года чемпион мира по шахматам Александр Алехин через Рио-де-Жанейро возвратился в Европу.

5

Марта испуганно всплеснула руками. «Господи, опять! Ну что с ним делать?! Поехал в Бостон, за триста с лишним километров, и забыл надеть пиджак. Отправился в одной рубашке с короткими рукавами, как мальчик. Это в семьдесят два года! Хорошо явится экс-чемпион мира, доктор философии! Официальная встреча, бостонцы изысканно одеты, а он в таком виде! Вечная с ним мука! Чуть недосмотришь, обязательно что-нибудь натворит!

Хорошо, но как он поедет, у него нет ни цента: все деньги остались в пиджаке. Вернется домой с вокзала, когда заметит, что забыл пиджак. Да, но тогда он опоздает на поезд, сорвет сеанс в Бостоне. А там его будут встречать, соберутся игроки, зрители. Еще бы – праздник, какого не было с восемьсот пятьдесят седьмого года. Вот так же тогда встречали в Бостоне Пауля Морфи. Потом, сеанс – это доллары, а их в последнее время становится все меньше и меньше. Что делать? Вот мука! Догнать?! Это мысль! Он уехал десять минут назад, если сейчас поехать вслед, можно успеть схватить его на вокзале. Поеду!»

Марта быстро привела себя в порядок, схватила пиджак Эммануила и выбежала на улицу. Стоял жаркий полдень. В августе жители Нью-Йорка прячутся днем в тени небоскребов, пытаясь укрыться от испепеляющего солнца. Но в полдень жестокосердное светило сверху настигает их в глубоких каменных колодцах: безжалостные лучи плавят тогда асфальт площадей, жгут жалкую растительность парков, раскаленный влажный воздух душит тех, кто осмелился выйти на улицу. Все живое спешит убежать из этого ада под сомнительную защиту кровель.

Взять такси – было первое побуждение Марты, но, быстро прикинув, она определила, что в этом случае никак не успеет к отходу поезда. Осталось двадцать минут, а днем по улицам Нью-Йорка автомобили движутся, как черепахи. На каждом перекрестке пробка. «Нет, нужно бежать на метро», – решила Марта и, не обращая внимания на палящее солнце, зашагала к ближайшей станции подземки.

«Как надсмеялась над нами жестокая судьба, – сокрушалась Марта, быстро шагая и с трудом дыша в полуденном зное. – Всю жизнь мечтали об уютной, безоблачной старости, годами готовили себе покой последних лет. А получилось совсем наоборот, именно в старости-то и приходится испытывать муки бездомных скитальцев. Бедный Эммануил, он вынужден не упускать ни одного сеанса, ни единой возможности прочесть лекцию. Как ему трудно».

Марта видит, как устает он от этих сеансов. Но что делать, ведь это единственный способ заработать кусок хлеба. Непригодными оказались в Америке математические работы Ласкера, а тем более его философские трактаты. Все пошло прахом, одни лишь шахматы кое-как кормят. Друзья стараются, помогают Эммануилу, изыскивают возможности организовать ему сеанс, но для этого приходится скакать из города в город. И это когда ему уже семьдесят два!

Эммануил Ласкер и его супруга Марта в своей московской квартире. 1936 г.

А как хорошо когда-то устроились! Ну ладно, погибло все в Германии, пережили катастрофу. Но ведь вновь создали уютное гнездышко, опять зажили счастливой, безоблачной жизнью. Крыленко полностью выполнил свои обещания. Какое чудесное путешествие они совершили с Эммануилом по Кавказу после турнира тридцать пятого года: Кисловодск, Пятигорск, Сочи – какие красивые места, какие замечательные курорты! Потом новоселье в Москве, в уютной квартирке в Спасоголинищевском переулке. Вновь покой: с помощью трудолюбивой горничной Юлии Марте и здесь удалось создать возможность Эммануилу работать без помех. Он полюбил новую квартиру, сам старался получше ее обставить. Какую картину купил он в Ленинграде и повесил в прихожей: «Красавица цыганка» невольно обращала на себя внимание гостей.

Счастье было полным. Эммануил много работал в Академии наук, выпустил книжку своих математических работ. Научная деятельность давала им возможность безбедно существовать. Шахматисты боготворили своего кумира. Квартира Эммануила и Марты стала заветным местом, куда были устремлены взоры всех русских любителей шахмат. Ласкеры много путешествовали по стране, часто навещали друзей на Западе. О том, что случилось в Германии, старались не вспоминать. Эммануил радовался счастью, как дитя. Вновь он построил дворцы и замки, на сей раз, казалось, не из кубиков. Кто знал, что судьба вновь подстерегает несчастную чету, готовит ей неожиданный удар.

Марта спустилась по лестнице метро, быстро вошла в прибывший вагон. Защемило сердце: жара, спешка! Молодой человек, увидев болезненную гримасу на лице старой женщины, уступил ей место. Марта села на скамейку, боль в сердце вскоре утихла. Поезд тронулся, наращивая скорость. Монотонные удары колес на стыках рельс становились все более частыми. Ту-ту, ту-ту, ту-ту, ту-ту, – стучали колеса. Это ее вина, что разрушилась новая счастливая жизнь в Москве. И нужно было всевластному провидению так все подстроить! В жаркий августовский вечер тридцать седьмого года – как раз три года назад – они вышли с Эммануилом на прогулку на бульвар вблизи дома. Был обычный московский вечер, в песке играли дети, престарелые мужчины и женщины отдыхали на скамейках, молодые пары гуляли по аллеям, взявшись за руки. Марта и Эммануил сели на скамью и отдыхали молчаливые, погруженные в свои думы.

– Вот так-то, моя дорогая! – прервал вдруг молчание Эммануил. – Мы стали с тобой совсем старыми. Тебе в ноябре будет семьдесят. Что ты хочешь на день рождения? Это особый день, и подарок должен быть особым.

Марте не нужно было долго медлить с ответом, все ее мысли в тот момент были об одном.

– Если нам позволяют деньги, – предложила Марта, – я хотела бы совершить путешествие в Чикаго.

Лучше бы она не произносила этих слов. Сколько раз потом жалела!

– Решено, – заключил Эммануил, и они стали мечтать о встрече с семьей дочери Марты от первого брака. В те дни дочь была с визитом в Амстердаме, можно было вместе совершить путешествие.

В октябре они покинули Москву, надеясь вернуться через четыре месяца. С собой захватили совсем маленький багаж, дав инструкции Юлии беречь рукописи Ласкера и любимый портрет цыганки. Кружным путем добирались до Амстердама, чтобы исключить всякую возможность столкнуться с гестапо. В семейном кругу переплыли океан. В порту Нью-Йорка Ласкера приняли настороженно – едет из Советского Союза!

– Как писать? Какой вы национальности? – спросил Ласкера встретивший его в порту репортер из «Вашингтон стар».

– Я немец по международным законам – родился в одной из областей Германии, – ответил экс-чемпион мира. – Сейчас – космополит, еврейский изгнанник. Принят Советским правительством, давшим мне известное положение в области математики при Московском университете.

Поезд замедлил ход и остановился. Марта посмотрела на часы. Оставалось пятнадцать минут и две остановки. Должна успеть. Только бы Эммануил не выкинул новый трюк, не вернулся бы домой. Вот двери вагона автоматически защелкнулись, и сотни людей вновь понеслись по гигантской кротовой дыре, прорытой под громадами небоскребов.

Ту-ту, ту-ту, – набирал скорость поезд. В Чикаго торжественно отметили семидесятилетие Марты. Вскоре после празднества Эммануил должен был поехать в Нью-Йорк давать сеанс одновременной игры. Марта отправилась с ним – ведь он так любит, когда они путешествуют вместе! В Нью-Йорке, она заболела гриппом, потом началось осложнение на сердце. Пришлось лечь в больницу. Отъезд в Москву сперва отложили, а при выписке из госпиталя врачи совсем запретили ей длительные путешествия. Ласкер был вынужден остаться в Нью-Йорке. После материального благополучия и спокойной работы в Москве ему пришлось вновь бороться за жизнь. У него, правда, было много друзей в Америке, но что они могли сделать. Не нужны были здесь его философские работы, не находили применения математические книжки. В Америку лучше приезжать с книжками… чековыми!

Поезд опять остановился. «Успею, целых одиннадцать минут осталось», – прикинула Марта. И вот вновь она мчится вперед. «Так и жизнь наша с Эммануилом в последние годы, – подумала Марта. – Летим куда-то, никак не можем остановиться. Эммануил богат планами, идеями, но… у него нет денег. И носится он по жаре, чтобы заработать десяток-другой долларов. При его ли способностях, положении, известности вести битву за повседневное пропитание?! В семьдесят два года!»

Слава богу, последняя остановка. Марта вышла из вагона и нашла по указателям дорогу к железнодорожной платформе. Поезд на Бостон стоял готовый к отправлению. Пройдя от окна к окну почти все вагоны, Марта в одном из купе нашла мужа. Эммануил спокойно сидел на мягком сиденье и курил сигару. Увидев жену, он сделал удивленное лицо и вышел на платформу.

– Ты чего?! – спросил Ласкер жену.

– Господи, ну долго ты будешь так поступать?! – воскликнула уставшая, близкая к слезам Марта.

– Что я сделал? – не понимал Эммануил.

– И ты еще опрашиваешь! Уехал без пиджака, забыл деньги.

– Они мне не нужны. Я имел достаточно денег в карманах брюк, чтобы купить билет до Бостона.

– А потом?

– Потом я получу гонорар, и опять буду иметь деньги.

– Но как ты мог появиться на публичном представлении в одной рубашке с короткими рукавами? – Возмущалась Марта.

– А почему нет? – развел руками Ласкер. – Жаркий день. Потом я смог бы одолжить у кого-нибудь пиджак. Это же не отразится на качестве партий, сыгранных в сеансе.

Что поделаешь?! Он всегда умеет найти логичное объяснение и оправдает свой самый нелепый поступок…

Ласкер медленно шагал от доски к доске внутри огромного прямоугольника столов. Одна доска, вторая, белые и черные квадраты, ладьи, слоны, пешки… Вот он пожертвовал ферзя – противник отпрянул назад в изумлении. «Еще одна партия кончена, – отметил про себя Ласкер. – Жертва неизбежно ведет к мату». Он шагнул к следующей партия, здесь его король был в опасном положении. «Нужно разменять ферзей», – решил сеансер и стал искать способа это сделать. Но не нашел и сделал безразличный ход ладьей. «Противник сам найдет возможность ошибиться», – решил Ласкер и отошел в сторону. Вот он уже склонился над третьей доской. Секундное размышление, взмах руки – и ход сделан. Теперь следующая партия. Шах, размен ладей, еще один шах. Дальше, дальше. Шахматные доски, бело-черные квадраты. Сорок досок! Бесконечное множество ладей, слонов, пешек…

Эммануил Ласкер. Сеанс одновременной игры.

«Где еще увидишь такое зрелище, как сеанс одновременной игры в шахматы?» – рассуждал на ходу Ласкер. Он давно уже привык, автоматически делая ходы на досках, размышлять в то же время совсем о ином. Разве в других областях человеческой деятельности виртуозам не случается поступать так же? Бывает, что и пианист думает о своих житейских заботах, исполняя труднейшие сонаты. – Сеанс – это цирковой номер: один сражается против сорока человек. Смешно представить себе, например, борца или боксера – пусть гиганта, – отражающего нападение сразу сорока противников. Игра гроссмейстера в сеансе ошеломляет человека неискушенного. Он останавливается изумленный, не понимая, как может человек делать подобное».

«К сожалению, – продолжал рассуждать сеансер, только что забрав черного слона, неосторожно подставленного под бой одним из противников, – люди забыли, какого труда это выступление требует от гроссмейстера. Сколько нервной нагрузки, чисто физических сил. Сорок досок, расстояние между ними – метр, партия длится примерно пятьдесят ходов. Значит, получается, – быстро подсчитал Ласкер, – два километра медленной ходьбы. Пятьдесят кругов, не говоря уже о нагрузке на мозг, две тысячи раз нужно нагнуться к доскам, столько же сделать взмахов рукой и передвинуть фигуры».

Ласкер тут же вспомнил: москвич Николай Рюмин, больной туберкулезом, жаловался ему, что труднее всего для него делать именно эти две тысячи движений руки!

Сделав еще два круга, Ласкер в середине третьего вдруг в изнеможении остановился около одной из досок. Опять! Слишком часты стали в последнее время эти приступы. Язык немел, терял чувствительность и будто разбухал до невероятных размеров, заполняя весь рот. Перед глазами все кружилось с каждой минутой сильнее и сильнее. В бесконечных комбинациях повторялись белые и черные квадраты, белые и черные фигурки, белые и черные лица. «Откуда могут быть черные лица?» – на миг подумал Ласкер, но тут же сообразил: он же в Америке, в сеансе играют два негра.

«Только не подавай вида! – сам себе приказал Ласкер. – Стой над доской, будто ищешь лучший ход. Ты ведь имеешь право думать, сколько хочешь. А то дойдет до Марты, переполошится, поведет к доктору. А главное, запретит давать сеансы. Чем тогда будем жить?» Через минуту ему стало немного легче. Сделав ход на доске, он пошел к столику в центре зала, сел на стул. После двухчасового хождения от доски к доске было приятно посидеть, в ногах разлилась истома от долгожданного отдыха. Ласкер выпил стакан холодного лимонада, предупредительно поставленного на столик организаторами сеанса. Из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, вынул носовой платок и вытер потное лицо. «Зря расстраивалась Марта, – мелькнула мысль. – Говорил, пиджак не нужен. Еще бы: в такую жару – и в пиджаке!»

Головокружение вскоре уменьшилось, и Ласкер смог рассмотреть ряды своих противников. Сорок бостонцев склонились, над досками, некоторые из них записывали ходы на специальных бланках. На столиках стояло много бутылок, стаканов, бумажных сосудиков с мороженым. Продавцы прохладительных напитков вели сегодня успешную торговлю! За спинами играющих разместились зрители, они же добровольные консультанты. Лениво обсуждали бостонцы достоинства или пороки того или иного хода. Жарко, не до шахмат. Нужно быть поистине энтузиастом, чтобы играть в такую погоду! А с другой стороны, когда еще представится случай сыграть с самим Эммануилом Ласкером?

Ласкер поднялся со стула и пошел к доскам. После отдыха ноги передвигались с трудом. «Стар стал, – сокрушенно покачал головой шахматный ветеран, – трудно теперь давать сеансы. Эта работа вообще каторжная, сам всегда предупреждал коллег: не увлекайтесь сеансами! Они резко отражаются на здоровье, снижают силу игры мастера. И вот в конце жизни нарушаешь собственные заветы. Но что делать, иначе умрешь с голода! Как нелепо получилось с этим отъездом из Москвы, как хорошо там устроились! Интересная была жизнь, работа. И не только в области шахмат, уже успел тогда завоевать авторитет среди математиков. Какую книжку выпустил, высоко оценили ее московские профессора. В Москве не пришлось бы теперь бегать по сеансам!..

А Марта зря переживает, думает, что сама разрушила собственное счастье, – подумал Ласкер, вновь автоматически делая ходы на досках. – Считает, что ее болезнь задержала наш возврат в Москву». Нет, если быть справедливым, не только одно это. Вскоре после их приезда в Нью-Йорк, из Москвы стали поступать ошеломляющие сообщения. «Нарком Крыленко снят с работы, – гласили телеграммы агентств. – Он слишком много играл в шахматы и занимался альпинизмом». Через несколько дней еще одна новость: Крыленко арестован, он – враг народа. Ничего не понять! Сподвижник Ленина в революции – и враг. Мало что объяснила и речь прокурора Вышинского: «Николай Крыленко искажал высказывания В. И. Ленина о советском суде». Что же, за это арестовывать?!

Как было возвращаться? Именно Крыленко связал Ласкера с математиками, это он руководил шахматной жизнью страны, помогал мастерам. Что говорить: многое из того, что было сделано для Ласкера в России, сделал Крыленко. Как же было ехать? Арестованы и другие шахматные руководители – Гольц, Сулковский. А сколько еще?

Ласкер сделал еще один круг сеанса, еще один. Он устал, ноги слабели, голова становилась тяжелой, соображала плохо. Утомленный, он начал допускать грубые ошибки: одному даже проиграл целую фигуру. «Держись! – подбадривал сам себя Ласкер. – Такое уже сейчас время настало, всем теперь плохо». Пала Франция, Гитлер захватил почти всю Европу. Шахматисты разбросаны по всему свету, многие погибли. Но шахматы живут! Где-то он читал: даже на фронте в перерыве между боями играют фигурками, слепленными из хлеба.

Разбросала война и гроссмейстеров. Капабланка здесь, в Нью-Йорке, коммерческий советник кубинского атташе, вспоминал на ходу Ласкер. Тартаковер в Англии, в войсках Сопротивления. Англичанам трудно произносить его имя, и его стали именовать: лейтенант Картьер. Мечется по свету Алехин, то он служил во французской армии, теперь играет в шахматы у немцев. Какую странную статью показывали недавно друзья. Подписано «А. Алехин». Ругает Стейница, Ласкера, Файна. «Нет, не верю, что-то здесь не то! Это не алехинский стиль письма, слишком смешно и глупо! Наверное, проделки фашистов, мне-то лучше всех известно, как они поступают. Недавно выпустили календарь «Раннефорт» – в списке известных шахматистов нет Эммануила Ласкера!

Алехин так всегда тепло говорил обо мне, а теперь смешно даже читать эти фашистские бредни. Какую речь он произнес в Цюрихе в тридцать четвертом году. «Эммануил Ласкер, – говорил тогда Алехин, – всю жизнь был моим учителем. Его книга «Петербург 1909 года» была моим путеводителем. Я изучал снова и снова каждую идею, высказанную в ней Ласкером, многие годы я имел эту книгу с собой дни и ночи. Идея о том, что шахматы – искусство, не могла бы осуществиться без Ласкера». Какие сердечные слова! И теперь эта безграмотная галиматья. Ручаюсь, это написал не Алехин!..

Ох, какой интересный эндшпиль! – вдруг удивился Ласкер, задумавшись над одной из позиций сеанса. Увлекшись расчетом вариантов, он вскоре забыл и об Алехине, и о статьях. – Поистине замечательная позиция. Обе стороны проводят пешки в ферзи, затем новый ферзь белых лесенкой приближается к неприятельскому королю и дает мат. Настоящий этюд, и какой красивый!» С минуту Ласкер продумал над позицией, окончательно проверяя варианты, затем сделал ход. И вот он уже около другой доски, потом у третьей.

Полный круг обошел сеансер, еще один. Какому-то худому господину он объявил мат. Слава богу, одной партией меньше! Ноги так устали. Нужно играть быстрее, поздно уже. Не опоздать бы па обратный поезд. Круг, еще один круг. Ох, как болят ноги! Хотя бы на минутку присесть. Скоро десять, уже четыре часа ходишь по этому загону. Круг, еще круг. Вдруг опять похолодел кончик языка, и сразу все завертелось перед глазами. Поплыли куда-то столы, противники, лица. Но нужно ходить, ходить. Поздно, пора кончать сеанс. Круг, еще один круг. «Ничего не вижу!» На одной доске сделал даже невозможный ход. Сорри, извините! Опять шаг вбок, наклон, короткое раздумье. Движение рукой, фигура передвинута. Еще шаг вбок, наклон, раздумье. Бродишь, как зверь, обложенный гончими! И все доски, доски. Ненавистным стало на секунду это множество полированных фигурок. Чтобы не упасть, Ласкер ухватился рукой за ускользающий стол. Белые, черные квадраты задвигались быстрее. Замелькали белые, черные фигуры, белые, черные лица. Как тяжело! Только бы не упасть, только бы доиграть сеанс. Вот проклятый приступ! Тише, как бы не узнала Марта. Как бы не узнала Марта…

Марта узнала и повела Эммануила к врачу. Тот долго слушал сердце, измерял кровяное давление. Потом ощупывал голову, заглянул в раскрытый рот. Царапал какими-то иголками грудь, мял суставы. В конце концов, доктор остался один на один с Мартой и о чем-то долго с ней говорил. Когда жена появилась, Ласкер сразу понял – конец. Они медленно шли по ночному Нью-Йорку, беседовали о чем-то совсем постороннем, а в голове Эммануила было одно – конец. Марта сообщала, как доктор рекомендовал лечиться, а Эммануил с удивлением глядел на нее: зачем? Все равно – конец.

Родные обычно не рассказывают безнадежно больному всю правду о его болезни. Зачем расстраивать, лучше держать его в неведении или говорить только ободряющие слова. Наивные люди, они не учитывают, что кроме языка слов, есть еще язык жестов, выражений лица, взглядов. Как можно быть двадцать четыре часа рядом с умирающим и не выдать своих истинных чувств? Ласкер ничего не говорил Марте, но по тому, как она изредка взглядывала сбоку на шагающего Эммануила, как временами тяжело вздыхала, Ласкер понял – близится вечное расставание.

Ну что ж, пора! Пожил достаточно, уже семьдесят два. Честно говоря, хочется отдохнуть, перестать, наконец, шагать от доски к доске по этому проклятому кругу. Жаль только покидать Марту, оставлять ее одну. Какую жизнь прожили рядом, привыкли странствовать вместе. А тут в самое дальнее путешествие уходишь один. Как она будет жить? В запасе ни одного цента! Опять закружилась голова. Цепенеет, язык, туман застилает глаза. Марта, где ты! Все кружится перед глазами. Бело-черные фигуры, бело-черные лица. Острые углы бело-черных квадратов врезаются в мозг. Больно! Марта, прощай! Господи, как ужасно болит голова! И так хочется отдохнуть…

Здания больниц, судов и полицейских участков всегда мрачны, хотя, казалось бы, наоборот, их следовало раскрашивать в самые веселые цвета. В больничных палатах, например, радующие глаз расцветки стен или красочные картины утверждали бы больных в их желании подольше задержаться на этом свете; в полиции и судах веселые тона комнат заставляли бы преступников еще больше сожалеть о потерянной свободе.

Кабинет оберштурмбанфюрера Шпака был одним из самых мрачных помещений парижского гестапо. Тяжелые гардины на окнах, черная мебель, огромный черный письменный стол и на нем большая черная лампа в форме гриба. Сам Шпак казался маленьким за этим огромным столом, он почти утопал в огромном черном кресле с высокой резной спинкой. Флаг со свастикой над его головой утверждал безграничную и жуткую власть этого человека: ему было дано безоговорочно решать судьбы людей, будь то побежденные французы или подданные самого фюрера. Вот почему в такой подобострастной позе изогнулся перед ним высокий, худой штурмбанфюрер Шехтель.

– Решение комиссии отдела славянских стран по делу Франтишека Милека, доктора наук, – подвинул Шехтель папку с документами грозному начальнику. – За саботаж – расстрел.

– Расстрелять, – решительно произнес Шпак, подписывая документ с приговором.

Дело Марселя де Антуана, сотрудника французской газеты, – протянул Шехтель другую папку. – За агитацию против фюрера и великой Германии – расстрел.

Шпак молча подписал протянутую бумагу.

– Александр Алехин – чемпион мира по шахматам, – доложил о новом деле Шехтель. Шпак внимательно посмотрел в глаза Шехтелю.

– Что решили? – спросил он.

– Ничего. Оставили на ваше усмотрение.

– Прочтите документы, – скомандовал Шпак. – Только короче, самое существенное.

Шехтель полистал бумаги и начал читать. – В первую мировую войну сражался добровольцем против немцев, награжден двумя георгиевскими крестами. Шпак с сомнением покрутил пальцами.

– Это еще ничего не значит. Продолжайте, – произнес он.

– Четыре года работал у большевиков, – продолжал читать Шехтель. – С 1917 по 1921 год. Следователем, переводчиком. В двадцатом году на олимпиаде в Советской России занял первое место и таким образом стал первым советским шахматным чемпионом. В 1921 году выехал в Европу для участия в международных турнирах и играл в них до 1927 года. После матча с Капабланкой остался в Париже, но эмигрантов сторонился.

После небольшой паузы Шехтель продолжал:

– Много раз в печати восхищался Советами. Трижды слал телеграммы – поздравления с годовщиной Октября.

– А телеграммы напечатаны? – спросил Шпак.

– Да, в «Известиях»… Разрешите дальше?

Шпак утвердительно кивнул головой. Шехтель продолжал читать.

– Как «красный» в 1937 году изгнан из среды русских эмигрантов Парижа. Вот одна из его статей: «Всю мою жизнь, особенно после того, как я завоевал звание чемпиона мира, меня именовали врагом Советов, что было особенно больно потому, что делало невозможным контакт со страной, где я родился, которую я никогда не переставал любить и которой не переставал восхищаться».

– Недвусмысленно сказано, – покачал головой Шпак.

– В 1939 году, – продолжал Шехтель, – на олимпиаде в Аргентине отказался играть с немцами и в знак протеста увел с собой команду Франции, подчеркивая свою неприязнь к немцам. Когда все шахматные мастера остались в Америке, он вернулся в Париж, чтобы сражаться с имперскими войсками. Взят в плен в форме французского офицера… Столько данных, – добавил Шехтель от себя, – достаточно для…

Шпак молчал. Он вышел из-за стола и прошелся несколько раз по кабинету. Шехтель продолжал стоять, следя глазами за движущимся начальством.

– Я с вами совершенно согласен, – произнес Шпак, подойдя к Шехтелю. – Ну… на счет этого. – Он неопределенно помахал рукой. – Но вот что меня останавливает. Мы действуем на оккупированной территории только одной грубой силой, пора предпринимать иные меры. Сегодня мне звонили об этом из Имперской канцелярии, советовали придумывать что-нибудь сугубо мирное. И вот сейчас мне пришла в голову интересная мысль: а не устроить ли нам международный шахматный турнир. Что еще может быть более мирного, чем шахматы?

– Отличная мысль! – четко выпалил Шехтель. – И приказать играть Алехину!

– Шехтель! Опять вы за свое! Приказать, – иронически скопировал слова помощника Шпак и, подойдя к столу, снял телефонную трубку.

– Алехина ко мне! – скомандовал он.

Через несколько минут в комнату в сопровождении конвоя вошел Алехин. У чемпиона мира был жалкий вид. Офицерская форма французской армии была изрядно помята и вымазана, щеки покрылись давно не бритой щетиной, редкие белесые волосы в беспорядке торчали в разные стороны. Алехин был без очков и беспомощно поглядывал по сторонам близорукими голубыми глазами.

– Садитесь, – указал Шпак на стул около письменного стола. Алехин сел. Конвойный удалился, а Шехтель продолжал стоять навытяжку, ожидая приказаний начальства.

– Вы знакомились с предъявленными вам обвинениями? – строго спросил Шпак Алехина. Тот утвердительно качнул головой.

– Здесь столько написано, – показал Шпак на лежащую перед ним папку, – что решение может быть одно – самая строгая мера наказания. Ваше дело рассматривала специальная комиссия, она предоставила мне решить вашу судьбу. Я должен судить вас по законам военного времени.

Шпак замолчал. Алехин тоже сидел молча, низко опустив голову на грудь. Шпак вышел из-за стола и прошелся по кабинету. Потом он сказал:

– Великая Германия и наш фюрер любят и ценят культуру во всех ее проявлениях. Вы – гениальный шахматист, и мы даруем вам жизнь. Даже даем свободу, но только при одном условии.

Вновь Шпак выдержал необходимую паузу, может быть, для того, чтобы дать пленнику время обдумать предложение. Сделав несколько шагов, он подошел к Алехину и протянул ему портсигар.

– Закуривайте, – предложил Шпак. Алехин секунду поколебался, затем взял сигарету, прикурил от зажигалки Шпака и сделал несколько жадных затяжек.

– Господин Алехин, мы хотим, чтобы вы сыграли в международном турнире на первенство Европы, а потом в Москве.

Алехин удивленно посмотрел на Шпака.

– Да, да, именно в Москве, – подтвердил он. – Чтобы вам лучше было понять и решиться, я объясню вам обстановку. Вот посмотрите.

Шпак подошел к карте, Алехин поднялся со стула и также сделал два шага по направлению к карте.

– Смотрите, – пояснил Шпак, обводя рукой огромное пространство, закрашенное коричневой краской. – Франции уже не существует, остальная Европа тоже под властью имперских войск. Москва окружена, дни Советов сочтены. Вы – чемпион мира, но мира, в котором господствуют идеи национал-социализма.

Шпак отошел от карты, Шехтель внимательно следил за тем, как оберштурмбанфюрер гулял по кабинету.

– Это причины, так сказать внешние, – продолжил разговор Шпак, – но есть еще ваши личные. Видите ли, в пылу наступления наши войска несколько… – Шпак мучительно старался подобрать нужное слово, – попортили дом вашей супруги в Дьепе. Сами понимаете, война! Я обещаю вам принять все нужные меры и больше не беспокоить вашу супругу. Так что же, могу я доложить начальству, что вы согласны?

Алехин продолжал молчать. В разговор вмешался Шехтель.

– Господин Алехин просит разрешения уехать в Португалию, – сообщил Шехтель. – Он хочет играть матч с Капабланкой.

– Это можно разрешить, – согласился Шпак. – Выдайте ему визу. Конечно, после турниров. Так. ждем завтра вашего согласия. Завтра же вы получите и продовольственные карточки. Можете идти, вы свободны. Да-да, совсем свободны, – подтвердил Шпак, заметив, что Алехин бросил вопросительный взгляд на Шехтеля.

Медленно шел Алехин к двери. Он не верил долгожданной свободе и каждую секунду ожидал приказа возвратиться. Вот страшный кабинет остался позади, пройден и длинный коридор. Часовой у выхода был, видимо, предупрежден и беспрепятственно пропустил Алехина. Яркий дневной свет ослепил на несколько мгновений пленника, заставив прищурить усталые голубые глаза.

Был обычный летний день, такой, каких бывает много в Париже. Между тем, все в этом древнем красивом городе было теперь совсем иным. Где-то вверху плескался ненавистный флаг со свастикой, там и тут мелькали военные в форме немецкой армии. Прохожие французы робко озирались, стараясь не смотреть на устрашающие фашистские регалии. В мире произошла катастрофа, и, казалось, никогда не вернется былая радостная и веселая жизнь в этот оскорбленный и униженный город.

6

Ольга с показной элегантностью резко затормозила машину у Манхэттенского клуба. «Смешны эти женщины за рулем, – подумал Капабланка, – и здесь для них самое важное – остаться красивыми». Ольга подставила Хосе для поцелуя щеку.

– Значит, ровно в одиннадцать, дарлинг, – сказала она. Хлопнула дверь, и «шевроле», рванув с места, скрылся в потоке автомашин. Четкий, красивый профиль жены напомнил Капабланке Кончиту. Вот так же и она восхищалась когда-то своим маленьким «россинантом»! Пятнадцать лет прошло, как быстро летит время! А теперь совсем другие «шевроле» пошли! Пролетевшие годы можно определить по тому, как изменились автомобили.

«Правильно сделал, что не поехал с Ольгой, – решил Капабланка. – Лучше часок посидеть в клубе. Ольга должна была пойти, а мне совсем не обязательно. Заставят есть свои шашлыки, чахохбили. Пить вино. Странно: вдруг породнился с русскими князьями! Забавные люди, с таким азартом спорят о достоинствах своего рода! В горло готовы вцепиться тому, кто скажет хоть слово плохое о самом далеком предке».

Капабланка, не снимая плаща, прошел в маленькие, уютные комнаты клуба. Сидевшие за столиками шахматисты оторвались на миг от партий и, как завсегдатая, по-свойски приветствовали экс-чемпиона мира. Коммерческий атташе кубинского правительства в Нью-Йорке Капабланка действительно не пропускал ни одной возможности зайти в любимый Манхэттенский шахматный клуб.

X. Р. Капабланка. Сеанс одновременной игры в Манхэттенском шахматном клубе.

Увидев худого, лысого господина, сидевшего за одним из столиков, Капабланка приветственно замахал рукой.

– Гуд ивнинг, мистер Блэк! – радостно воскликнул кубинец.

– Буэнос ночес, Хосе! – пробурчал Блэк, поспешно передвигая на доске фигуру и в тот же миг нажимая кнопку часов. Довольно фамильярный тон, каким мистер Блэк разговаривал с экс-чемпионом мира, никого не удивлял в клубе, все давно уже к этому привыкли. Американец всерьез утверждал, что он именно и есть тот сосед, который играл в шахматы с отцом Хосе Рауля, когда тому было четыре года, и отец сделал неверный ход конем. Опровергать этого утверждения никто не хотел, да и не мог. Мистер Блэк, действительно, одно время проживал в Гаване, и что касается возраста американца, то кто мог точно сказать, сколько ему лет?

Одно было всем известно: мистер Блэк беззаветно любил Капабланку. Старый холостяк, он все свое время отдавал шахматам и коллекционированию всего того, что касалось Хосе Рауля. У него были собраны все партии, игранные кубинцем, фотографии, вырезки из газет. В любой момент он мог дать справку о результатах Хосе в турнирах и матчах за все сорок лет шахматной деятельности. И уж не дай бог, если кто при нем высказывал нелестное слово о Капабланке; добродушный мистер Блэк становился в таких случаях зверем.

Блэк по-английски – черный, и это давало коллегам по клубу много поводов для шуток. «Ту-блэк» – часто переделывали они фамилию американца, что означало «слишком черный». То вдруг на его бланке для записи партий появлялась надпись: «Блэк анд уайт» – «белый и черный». Сам мистер Блэк почему-то утверждал, что его фамилия близка фамилии Хосе Рауля. Слово «бланко» по-испански – «белый», а «капабланка» – «белая шляпа». Остряки возражали против родства, замечая, что игра мистера Блэка и Хосе разнится между собой, действительно, как черное и белое.

– Как успехи, мистер Блэк? – громко спросил Капабланка, ибо мистер Блэк слышал уже плохо. Кубинец сел на стул поближе к столику, за которым сражались американцы.

– Неважно, – ответил Блэк. – Проигрываю: тридцать два – шестнадцать.

«Ого! – подумал Капабланка. – Уже сорок восемь партий отмахали!» Ему было хорошо известно, что мистер Блэк каждый вечер играл с кем-нибудь матч из пятидесяти партий. Шесть минут партия, по три минуты каждому. Так пять часов и пролетали. Нелегкие условия, они требовали не только быстроты мышления, но и быстроты пальцев, чего у мистера Блэка уже давно не было. Мистер Блэк всегда проигрывал матчи, ни разу ему не удалось найти податливого противника. Иногда надоедала однообразная игра, и тогда он предлагал сражения с забавными вариациями.

Часто матчи игрались с расстановкой фигур за счет своего времени. Проигравший партию обязан, когда идут его часы, расставить на доске все тридцать две свои и чужие фигурки. Фигуры падали с доски, с грохотом летели на пол. Собирать их нужно быстро – время дорого! Практиковалась игра с конем в кармане: каждый партнер клал одного коня в карман; в решающий момент он вынимал коня и ставил на нужное поле. Однажды поздно вечером, когда в клубе уж совсем никого не было, мистер Блэк, с кем-то поссорившись, затеял игру на отрезание пуговиц. Партнеры, вооруженные ножницами, одержав победу, имели право отхватить у неприятеля любую пуговицу. К концу сражения мистер Блэк был буквально острижен догола, его противник победоносно гремел пуговицами Блэка, собранными в железной коробочке. Мистер Блэк одержал в этом матче мало побед, но зато он отстриг у врага самые важные пуговицы. Торжественно провожали расшалившиеся члены клуба воинственных бойцов до такси, предварительно снабдив их кусками веревки.

Так и пролетела долгая жизнь мистера Блэка от одной шахматной партии к другой. Говорили, что когда-то мистер Блэк был человеком состоятельным, но в один трудный и решающий момент ему необходимо было срочно продать пошатнувшиеся акции, а как оторваться от шахматной партии! В другой раз мистер Блэк пришел домой в два часа ночи, после турнирной партии.

– В семь часов вставать, – прикинул он. – Стоит ли ложиться? Посмотрю-ка я лучше отложенную позицию.

Сел за доску и вскоре с головой ушел в варианты. Разбудил его звонок будильника.

– Боже мой, уже без четверти семь! – всполошился мистер Блэк. – Нужно бежать на работу.

Схватив пальто и шляпу, мистер Блэк ринулся к себе в учреждение. К несчастью, у входа он натолкнулся на шефа.

– Извините, я опоздал на десять минут, – оправдывался мистер Блэк перед начальством.

– Причем здесь десять минут! – заметил шеф. – Где вы были вчера и позавчера?

Подобных анекдотов о мистере Блэке Капабланка наслушался вдоволь за годы знакомства с Манхэттенским клубом. Всерьез утверждали, будто мистер Блэк завещал после смерти выточить из своих костей шахматные фигурки. Таким образом, он хотел еще лет сто поиграть в шахматы. Мистера Блэка любили коллеги, на сердце каждого члена клуба становилось теплее, когда, войдя в клуб, он видел его тощую длинную фигуру. На голове мистера Блэка не было ни одного волоска, даже брови поистерлись со временем. Говорили, что когда-то он имел красивую шевелюру, но при игре имел обыкновение нервно накручивать на палец подвернувшуюся прядь.

Как-то коллеги заметили, что он ходит по клубу озабоченный.

– Вы не могли бы описать мне Сэма Бауера? – спрашивал он у всех.

– Зачем он вам?

– Видите ли, вчера я отложил против него партию, – объяснял Блэк. – Я хотел бы доиграть ее, но совершенно не знаю, как выглядит противник.

Хосе Рауль с теплотой смотрел на симпатичного шахматного энтузиаста, проигрывающего свою пятидесятую партию. Мистер Блэк заметно устал и делал совсем уж грубые ошибки. Он мог только что красиво пожертвовать ферзя. «Стар стал мистер Блэк, – подумал кубинец. – Видно, ему много лет, по его рассказам, он хорошо помнит и Морфи и Стейница. Живая история Манхэттенского клуба хранит в уме все шахматные события последнего века. Талейран говорил: «Кто не играет в карты, готовит себе тоскливую старость». А вот мистер Блэк нашел утешение в шахматах!

«Нужно так любить шахматы, как мистер Блэк, – подумал кубинец. – Безо всяких честолюбивых упований, без претензий на славу. Любопытно он всегда проигрывает, никто не помнит ни одного матча, который бы Блэк выиграл. В клубе его проигрыши уже стали чем-то нарицательным:

– Как сыграл?

– Как мистер Блэк.

– Это значит, в дым проигрался!

Но разве от этого он меньше любит шахматы? Не нужны ему успехи, победы, важны шахматы сами по себе. А вот мы все гонимся за славой, бьемся за шахматную корону». Капа вспомнил про свои последние переговоры с Алехиным, про дискуссии, развернувшиеся в печати вокруг вопроса о первенстве мира. Сам Хосе уже успокоился, старается теперь больше не думать об этом. А вот с Ольгой нет слада: спит и видит, что Хосе вернется на шахматный трон. Как обрадовалась, когда газеты сообщили: «Матч-реванш Алехин – Капабланка назначен на 14 апреля 1940 года». А потом опять все полетело прахом. Алехину, видите ли, нужно ехать в Европу, во французскую армию. Этот человек вечно что-нибудь придумает!

«Теперь этот Файн со своей статьей. Не нужно матчей, давайте играть турнир. Вышел первым в АВРО и надеется, что опять сумеет повторить успех. А еще этот развязный репортер. «Матч Алехин – Решевский для США будет более интересным, чем матч-реванш с вами». Наглые люди! Равняют Решевского и меня. Что поделаешь, все меньше считаются со стариками. Время против нас. Ага, мистер Блэк проиграл, матч кончился!» – изменил Капа ход мыслей, взглянув на доску.

Добродушный американец беспомощно развел руками. Мат, опять проиграл. Капабланка расставил позицию, которую мистер Блэк имел несколько ходов назад, и показал, как тот мог выиграть с помощью жертвы ферзя. Идея жертвы напомнила партнеру мистера Блэка какой-то этюд, и он восстановил его на доске, правда, с трудом вспомнив, где стоит черный король. Некоторое время вместе с другими подошедшими шахматистами разбирали любопытные позиции. Вдруг мистер Блэк воскликнул:

– Да, Хосе! Я забыл тебе показать. Смотри, какую я сегодня нашел фотографию!

Из бокового кармана пиджака он вынул пожелтевший снимок. На нем среди шахматистов Манхэттвнского клуба стоял юный Капабланка.

– Девятьсот третий год, – потыкал пальцем в фотографию мистер Блэк.

– Этого не может быть! – возразил Капабланка. – Девятьсот пятый.

– Что ты мне говоришь? – не соглашался Блэк. – Это девятьсот третий.

– Девятьсот пятый! – настаивал кубинец.

– Господи! Я же отлично помню, – начал горячиться американец. – Это было как раз после победы лысых.

– Каких лысых? – опешил Капабланка, невольно взглянув на гладкую, без единого волоска голову мистера Блэка.

– Разве я тебе не говорил? – удивился Блэк.

– Нет…

Как-то в этом клубе заспорили, кто лучше играет, и провели матч на двадцати досках: лысые против курчавых.

– И кто же победил? – засмеялся Капабланка.

Полный триумф лысых: они выиграли со счетом четырнадцать – шесть.

– Примите мои запоздалые поздравления, мистер Блэк, – слегка поклонился Капабланка. Слава богу, был хоть один матч, где Блэк оказался в числе победителей!

– Увы, Хосе, мне и здесь не повезло, – развел руками мистер Блэк. – Я тогда имел пышную шевелюру.

Дружный хохот раздался под сводами Манхэттенского клуба.

Ох, уж этот мистер Блэк, всегда что-нибудь придумает! Когда веселье несколько утихло, Блэк сказал:

– Я тебе сейчас не отдам эту фотографию, Хосе. Я еще не теряю надежды вручить тебе весь свой архив, когда ты опять будешь чемпионом мира.

– Боюсь, что в этом случае он навсегда останется у вас, – ответил Капабланка.

– Нет, я верю в тебя, Хосе. Такой гений!

Капабланка взял в руки фотографию. Интересно все-таки, какие далекие воспоминания доносят до нас эти кусочки картона. Вот мистер Эттлингер, это он считал, что открыл Капабланку. А вот и Хосе в курточке «Вудклиф-школы». Директор запретил в то время юному кубинцу ходить в Манхэттенский клуб, а мистер Эттлингер добился для него разрешения приходить сюда по воскресеньям. Поистине этот клуб родной Капабланке: здесь он заработал первую категорию, победил чемпиона Редмингтона. И как всегда манхэттенцы переживали успехи своего любимца!

Капабланка посмотрел на часы. Без четверти одиннадцать. Скоро приедет Ольга. Скорее бы, немножко не по себе. Брр! Вдруг будто что-то тяжелое, мягкое ударило по голове. Сразу стало душно, жарко. Капабланка поднялся со стула, непослушные руки никак не могли сдернуть плаща.

– Помогите мне! Помогите снять плащ… – обратился он к шахматистам и без сознания рухнул на пол. Мистер Блэк первым бросился к любимцу, поднял его слабыми руками и с помощью других положил на кушетку. Вызвали «Скорую помощь». Хосе Рауль не приходил в сознание. На следующее утро восьмого марта сорок второго года он скончался в госпитале. Смерть, которую, быть может, пожелал бы себе любой шахматист! Последние сознательные секунды жизни шахматный гений провел именно в той обстановке, которую всю жизнь так любил. Его глаза видели шахматы, принесшие ему славу и всемирное, признание, он слышал восторженные похвалы искренних почитателей: вместе с друзьями беззаботно смеялся шуткам. Он был любим, его окружали люди, всем сердцем преданные той игре, которой он отдал свой гений и артистичность.

Опечаленная Куба похоронила Хосе Рауля с почестями, обычно воздававшимися в этой стране полковникам, убитым в сражении. Поныне помнит она своего национального шахматного героя!

Даже по внешнему виду легко было определить, что Отто Шехтель был озабочен. Час назад позвонил по телефону Шпак. Голос его был строгим, Шехтелю нетрудно было понять, что оберштурмбанфюрер не в духе. Слава богу, за шесть лет совместной работы привык уже определять настроение начальства. Задание было необычным: завтра к утру доставить все сведения о выступлениях Алехина за два последних года. Нет, речь не о какой-нибудь крамоле – гестапо точно знает: чемпион мира не прочел за это время ни одной лекции, да, пожалуй, и не сказал публично ни одного слова. Он лишь играл в турнирах да давал сеансы. Но именно об игре-то и идет речь. Шпака интересуют результаты Алехина в турнирах, счет сеансов. Зачем это нужно? Кто знает! Это дело начальства, низшие чины не должны задавать вопросы. Шехтелю пришлось срочно мобилизовать всех своих подчиненных. Мигом притащили шахматные журналы, газеты со статьями о турнирах, вырезки. Вон сколько бумаги исписали эти сумасшедшие! Действительно, одержимые!

«Я так и знал, что с этим русским будут еще неприятности, – подумал Шехтель. – Предчувствовал еще два года назад. Недаром уже в первый день предлагал Шпаку разом с ним покончить. Нет, видите ли, нельзя: он – чемпион мира! Великая немецкая нация должна ценить гениев в любой области культуры. Вот и цени теперь! А впрочем, может быть, все пройдет хорошо, еще неизвестно, зачем нужны эти сведения. Ведет себя Алехин неплохо, играет в шахматы и больше ничего. Два года Шехтель даже ничего не слыхал о нем. Так чего же беспокоиться?»

И все же штурмбанфюреру было не по себе. Больше всего волновал его грозный тон Шпака. Плохой признак! В таких случаях держи ухо востро, можно мигом потерять все, даже жизнь. Пошлет куда-нибудь на передовую. Нужно точно выполнить его задание, дать все нужные сведения. Не упустить ни одной мелочи, самой незначительной детали. То и дело Шехтель нажимал кнопку под столом, и секретарша приглашала в кабинет нужного сотрудника. Найдя в статье какой-нибудь интересный факт, Шехтель хотел разузнать о нем подробнее и приказывал отыскать новые материалы. Немецкая пунктуальность, она проявляется и в широких фронтовых операциях, и в подготовке простейшего документа.

Шехтель плохо понимал шахматы; сам он лишь иногда играл в них дома с приятелями и, конечно, не умел разбираться ни в партиях, записанных каким-то неизвестным ему способом, ни в комментариях, в которых авторы отмечали хорошие и плохие ходы. В конце концов, он бросил смотреть партии и стал читать лишь обзорные статьи и литературные заметки о турнирах. Но даже из этого материала он вскоре понял, каких значительных успехов добился чемпион мира в турнирах последних лет.

Начало было скромным. В сорок первом году в Мюнхене Алехин разделил второе и третье места. Это легко понять, особенно хорошо зная о причинах посредственной игры чемпиона. Достаточно было вспомнить вид Алехина после плена: не до игры ему было в те дни: кости да кожа. Зато потом все шло с завидным постоянством, как в хорошо отлаженном автомате. В семи турнирах играл Алехин с сорок первого по сорок третий год и все семь раз выходил победителем. Неважно, какой был состав, кто из гроссмейстеров и мастеров участвовал в этих состязаниях. Конечный итог всегда был один и тот же – Алехин первый, лишь изредка кто-нибудь догонял его, и тогда они делили первые два приза. Но это случилось всего дважды, остальные пять турниров Алехин выиграл единолично.

Шехтель аккуратно переписал и подсчитал все выступления Алехина. Если исключить первый мюнхенский турнир, где чемпион мира был еще плох и играл слабо, Алехин в семи турнирах сыграл восемьдесят две партии, из них проиграл четыре при двадцати шести ничьих. Восемьдесят процентов побед! Страшный результат! В одной из статей рассматривался вопрос о возрасте шахматиста. Шехтель узнал, что гроссмейстер обычно играет в полную силу лишь до сорока – сорока пяти лет, потом наступает период увядания, и он начинает играть слабее. А Алехину уже пятьдесят. Какое мастерство нужно иметь, какую выдержку, волю, чтобы в этом возрасте одерживать такие победы! Настоящий шахматный гений!

Крупнейшие немецкие специалисты шахмат восторгались не только спортивными результатами русского чемпиона. Цветистые дифирамбы расточали комментаторы партиям, сыгранным Алехиным в последних турнирах. Чего только не было в этих поистине художественных произведениях! И смелые жертвы, и неожиданные тактические удары, и стремительные броски на позицию неприятеля. Отмечались как вершины шахматного мастерства партии Алехина против Кереса, Опоченского, Рихтера. Шехтель не мог сам разобраться, в чем величие идей и замыслов русского чемпиона, но он аккуратно записал все мнения, высказанные о них шахматными специалистами. И еще его прозвище: «гений шахматных комбинаций».

На следующее утро Шехтель положил на письменный стол начальника аккуратно подобранный список турнирных побед Алехина и счет его сеансов одновременной игры. Маленький оберштурмбанфюрер и сегодня еще был не в духе; не поднимая головы, он внимательно просматривал принесенные ему страницы. Шехтель стоя глядел сверху на ровно расчесанный пробор начальника, пытаясь угадать свою сегодняшнюю судьбу. Но вот Шпак поднял голову от документов и внимательно посмотрел в глаза Шехтеля, как бы раздумывая, с чего начать разговор. Шехтелю не понравилось такое поведение шефа.

– Ну и что вы можете сказать обо всем этом? – четко, с расстановкой выговаривая слова, спросил Шехтеля оберштурмбанфюрер, ударяя пальцами о бумаги. Тот выжидал с ответом, стараясь предугадать, какое направление разговора будет приятно начальству.

– Хорошо… играет, – промолвил наконец Шехтель, когда ждать дальше стало неудобным.

– Играет! – Воскликнул Шпак. – Лупит он всех, а не играет!

– Он же чемпион мира, – беспомощно развел руками Шехтель.

– А, кроме того, еще и русский! – добавил Шпак.

– Я… не совсем понял, – извиняющимся тоном произнес Шехтель. Это почему-то вызвало вдруг взрыв бешенства Шпака. Оберштурмбанфюрер вскочил с кресла и, бегая по кабинету, начал грозно распекать Шехтеля. Тот испуганно вытянулся у письменного стола в стойке «смирно» и беспомощно следил глазами из-под пенсне за мечущимся взад и вперед начальником.

– Не поняли! Вечно вы чего-нибудь не понимаете! Надо соображать, все-таки не рядовой солдат, а штурмбанфюрер. Вы не поняли, а мне за вас отвечать. Довольно. Слишком уж долго с вами церемонился! Пора кончать! На передовой линии фронта вы лучше научитесь думать! Там научат.

Постепенно гнев Шпака проходил. Шехтель не возражал ему ни слова, по опыту зная, что нужно выждать несколько минут, пока пройдет буря. Вскоре Шпак успокоился и, подойдя к письменному столу, заговорил в своем обычном тоне.

– Вчера звонил министр, – сообщил Шпак. – Там, – оберштурмбанфюрер поднял указательный палец правой руки куда-то вверх, – очень недовольны нашим решением относительно Алехина. И они правы. Что же получается: мы сражаемся с русскими на фронте, а в тылу один русский бьет всех немцев.

Шехтель внимательно слушал оберштурмбанфюрера. Он мог бы сказать, что давно уже предлагал совсем иное решение, что он так и знал, что будут неприятности с этим Алехиным, но предпочел лучше помолчать.

Шпак сел за письменный стол и принялся перебирать принесенные Шехтелем бумаги.

– Вот смотрите: этот русский буквально разгромил всех немецких шахматистов – Земиша, Юнга, Рихтера. Мы говорим о величии немецкого народа, а что же получается? Позор! Можно представить, как все над нами смеются.

Шехтель продолжал смотреть в лицо Шпака, все еще не решаясь предложить вернейший выход.

– Майн готт! Вот еще. Ну, это уж совсем ни к черту не годится! Один Алехин одновременно играет против семидесяти пяти немецких офицеров. Правильно я понял? – спросил Шпак.

– Так точно! Согласно приказу фюрера о внедрении культуры среди командного состава армии, – доложил Шехтель.

– Нечего сказать, внедрили! Две ничьих, остальные проиграли. Хороша культура! – издевался Шпак. – Знаете что, ушлите-ка его куда-нибудь подальше.

– Алехин просит визу в Испанию, – сообщил Шехтель. – Хочет ехать в Америку играть матч с Капабланкой.

– Капабланка умер год назад, – язвительно сообщил Шпак, насмешливо посмотрев в лицо подчиненного. – Это к вопросу о внедрении культуры.

– Так, может, разрешите выдать визу? – спросил Шехтель, пропустив мимо ушей замечание начальника.

– Да, и немедленно. Пусть едет к… – промычал Шпак. Все было уже решено, можно было идти, как вдруг Шехтель остановился в оцепенении. Эта суматоха совсем выбила его из колеи. Как он мог забыть, ведь ему только вчера звонили о новом выступлении чемпиона. На послезавтра назначен сеанс Алехина, уже повешены объявления, вызваны люди. Собираются лучшие шахматисты немецкой армии. Что делать? Если отменить – будет большой скандал. В то же время этот приказ Шпака выдать визу. Ну и положение!

– Разрешите обратиться, господин оберштурмбанфюрер, – решил после долгой паузы Шехтель. – Есть одно дело… я не знаю, как лучше его решить. – И рассказал о сеансе, о своих сомнениях. – Ума не приложу, что лучше: играть или отменить сеанс?

К его удивлению, Шпак спокойно выслушал сообщение.

– Сколько вызвали людей? – спросил он.

– Тридцать человек из всех частей.

– Опять он побьет всех? Опять будет разгром, – не то спросил, не то высказал свое мнение Шпак.

– Ну, уж нет! На этот раз наши постарались, – разъяснил Шехтель. – Собрали все лучшие силы, привлекли местных чемпионов. Потом мне рассказали еще об одном обстоятельстве. Алехин только что вышел из госпиталя в Праге. Чудно – в пятьдесят лет заболел скарлатиной! Еле живой выбрался, газеты уже сообщали о неизбежной смерти. Понятно, сейчас он в плохом состоянии и играть хорошо не сможет.

Шпак задумался, затем сказал:

– Хорошо, проводите сеанс. В последний раз! Но только учтите: вы отвечаете за все! А визу Алехину все-таки дайте. Вообще-то, будет даже неплохо, если перед отъездом наши парни как следует его поколотят.

Обрадованный Шехтель быстро собрал документы и поспешил уйти из кабинета. А вдруг начальство передумает! Но у самой двери он обернулся.

– Как давать визу Алехину, господин оберштурмбанфюрер, одному или вместе с женой? – спросил он Шпака.

Тот всего несколько секунд оставался в раздумье.

– Одному, – приказал он. – Пусть жена побудет у нас, – так спокойнее. Да она и сама не очень хочет уезжать отсюда, – добавил Шпак. – Мне докладывали: ее больше беспокоит дом в Дьепе.

Алехин, прищурившись, рассматривал своих противников в сеансе. Кого только не было в зале – все рода войск, все чины. Даже один генерал сидел за шахматной доской. А позади играющих – зрители, тоже военные, но низших чинов. Пришли посмотреть, как будет сражаться начальство с чемпионом мира. Ни одного штатского – им запрещено присутствовать на армейских праздниках.

Царила напряженная тишина. Военные о чем-то тихо переговаривались друг с другом, бросали любопытные взгляды на Алехина. Чемпион мира был сегодня в отличном настроении. Только что Шехтель сообщил ему о том, что получен приказ выдать ему визу в Испанию. Наконец-то! Можно уехать отсюда, поехать в Аргентину. Жаль, конечно, что не разрешили поехать Грейс, но она что-то молчит, не отвечает на письма. Может, что-нибудь плохо с домом в Дьепе? Ничего, устроюсь сам, потом можно будет вызвать и Грейс».

Близилось начало сеанса. К Алехину подошел чех Каличка, привезший из шахматного клуба комплекты фигур и помогавший в организации сеанса. Он отвел Алехина в сторону.

– Случайно я слышал сейчас разговор Шехтеля по телефону, – сообщил он чемпиону мира. – Видимо, с каким-то начальником. Против вас, оказывается, подобрали очень сильный состав. Шехтель хвалился: собирается напоследок устроить вам разгром.

– Вот как! Самый сильный состав. А вы знаете кого-либо из сидящих?

Каличка осмотрел ряды участников сеанса.

– Нет. Мне никто из них не известен, – уверенно сказал чех.

– Отлично! – обрадовался Алехин. – Значит, хотят учинить разгром? Ну что ж, посмотрим. Пусть попробуют, – улыбнулся Алехин.

– Может быть, лучше попросить уменьшить количество досок, – предложил Каличка. – Вы ведь так слабы после болезни.

– Ничего, дорогой Каличка! – вздохнул русский чемпион. – Мне в жизни приходилось выдерживать и не такое. Давайте начинать.

Александр Алехин. Сеанс одновременной игры в Берлине.

Алехин вошел внутрь прямоугольника столов. Его встретили напряженным молчанием. Он подошел к первой доске, за которой сидел генерал, и хотел уже сделать первый ход. Затем он вдруг хлопнул рукой по левой стороне груди и полез в боковой карман пиджака. Пошарив там и не найдя, что нужно, Алехин обыскал затем остальные карманы. Вид его был растерянный, он в удивлении пожимал плечами. Затем он подозвал к себе Каличку и о чем-то долго совещался с чехом. Каличка явно не соглашался с предложением чемпиона. В конце концов Алехин, видимо, уговорил чеха, и тот обратился к немцам со следующими словами:

– Уважаемые господа офицеры! Чемпион мира приносит глубочайшие извинения. Он где-то потерял свои очки и не может играть сеанса. Но, чтобы не срывать намеченного выступления, господин Алехин решил давать сеанс вслепую.

– Это как так? – крикнул кто-то из зрителей.

– Чемпион мира будет находиться в соседней комнате и по памяти играть все тридцать досок. Я буду передавать его ходы по шахматной нотации, а также относить ему ваши ответы.

В зале несколько минут царило небывалое возбуждение. Участники сеанса, вместе с ними и стоявшие сзади зрители, оживленно обсуждали неожиданное и необычное решение чемпиона. Появился Шехтель. Он подошел к доске, за которой сидел генерал, туда же устремились два организатора сеанса. До Алехина и Калички донеслись их возбужденные голоса.

– Это унизительно для нас! – горячился генерал. – Я лично не собираюсь участвовать в такой игре.

– А что делать? – вмешался один из организаторов. – Он действительно всегда играет в шахматы в очках.

– Пошлите куда-нибудь за очками, – предложил генерал.

– Куда? Сегодня воскресенье. Потом подобрать очки не такое быстрое дело, генерал.

– Но как же он будет играть?! – удивленно воскликнул другой организатор. – Вслепую на тридцати досках! Этого не могли делать ни Ласкер, ни Капабланка.

– Его разобьют наши ребята, – поддержал первый организатор.

Эти слова оживили Шехтеля.

– Как вы сказали: разобьют? – переспросил Шехтель. – Вот и хорошо. Это будет замечательно! Вы полагаете, что играть вслепую труднее, чем обычным способом? – спросил Шехтель.

– В несколько раз! – охотно сообщил организатор. – Да еще против такого состава.

– Тогда решаем играть! – твердо заявил Шехтель. – Вы оказали: оскорбительно, – обратился Шехтель к генералу. – Что ж, смеется тот, кто смеется последним. Начинайте игру! – приказал Шехтель Каличке.

В зале постепенно вновь воцарилась тишина. Поднявшиеся было со стульев опять вернулись на места. Позже всех подсел к шахматам генерал: он долго о чем-то возмущенно говорил с Шехтелем, важно взмахивал рукой; Шехтель что-то примирительно ему отвечал, обнимал его рукой за спину, как бы подталкивая к доске. Потом они оба засмеялись какому-то удачному замечанию, и генерал сел за доску. Но и тогда вид его был оскорбленно-величествен, первые свои ходы на доске он делал с явным пренебрежением.

Алехин прошел в соседнюю комнату, сел в удобное кресло спиной к двери и попросил у Калички кофе. Предстоящий сеанс на тридцати досках вслепую немного пугал Алехина, и он на мгновение пожалел, что придумал под влиянием минуты этот трюк с очками. Нет, его не пугало ни количество досок, ни состав. Сколько раз ранее он давал подобные сеансы. Алехин боялся, что в том физическом состоянии, в каком он был после проклятой скарлатины, не выдержит огромной нагрузки. Но делать было нечего, и он стал вырабатывать план предстоящего сражения.

Сеанс одновременной игры вслепую – самый трудный из всех шахматных аттракционов. Он требует от мастера гигантского напряжения умственных сил, нервов, памяти. Организм сеансера подвергается такому чрезмерному напряжению, что давно уже определена вредность подобных выступлений. Алехин читал, что в Советском Союзе сеансы вслепую запрещены государственным уложением как вредно отражающиеся на здоровье шахматистов. Это в Советском Союзе, но на Западе любят рекламу, трюки; только на них несут свои доллары и франки любопытные. Сколько раз Алехину приходилось именно с помощью такой игры привлекать к себе внимание мира или поддерживать свое пошатнувшееся материальное положение.

Игра вслепую ошеломляет того, кто первый раз ее наблюдает. Как шахматист может запомнить тридцать сложных, запутанных партий? Сражение в таких сеансах длится в течение семи часов, а то и больше, в партиях делается в среднем по сорока ходов. Каждый из противников уже с самого начала старается пойти особым, отличным от соседа путем, причем многие участники, иногда, умышленно запутывают своего «слепого» противника необычным ходом. Сеансер в течение длительного времени должен держать в уме весь ход борьбы на тридцати досках, помнить расположение каждой пешки, каждой фигуры. Работа непонятная для обычного человека! Она более удивляет, чем арифметический трюк циркового феномена или мастерство пианиста-виртуоза, играющего на память множество сложных сонат.

Игра вслепую требует особых качеств мозга и своеобразной тренировки. Даже крупнейшие шахматисты, например, Ласкер, Капабланка, Нимцович, редко играли больше чем одну-две партии вслепую. Алехин беспредельно любил шахматы, и он не мог упустить возможность познать методы «игры, не глядя на доску», испытать особые «колдовские» ощущения, которые эта игра вызывает.

Начало сеанса развертывалось довольно быстро. Каличка по очереди двигался от доски к доске и делал ход, который сообщал ему Алехин. Не медля ни секунды, он передавал ответ противника. То и дело слышался его голос:

– Седьмая доска: дэ-семь, дэ-пять! Девятая доска: конь эф-шесть! Алехин тут же говорил свой ответный ход. Так Каличка сделал несколько кругов. Пока игрались известные теоретические варианты, Алехину думать особенно не приходилось, но вскоре темп игры явно замедлился: чемпиону приходилось вспоминать сделанные ранее ходы, уточнять в памяти расположение фигур. Он по нескольку минут думал над ходами.

Вскоре в зале воцарилась обычная обстановка сеансов. Соседи консультировались друг с другом, оценивая качество намеченного хода, к ним присоединялись и зрители. Завязались споры, слышались взаимные колкости, рассуждения о сделанном ходе, о позициях. Мастерство Алехина удивляло противников, они никогда не видели ничего подобного. Особенно активно обсуждал ход сеанса маленький рыжий немец с авиационными петличками.

– Что ни говорите, а здесь кроется какой-то обман, – уверенно заявлял соседям летчик. – С тридцатью вслепую! Этого же не делал ни один шахматист.

– А вот Алехин сделал, – подзадоривал летчика сосед.

– Фокус, определенно фокус, как в цирке, – не сдавался немец. – Где-нибудь у него спрятан механизм.

– Вот здесь, – показывал сосед себе на голову. – И неплохой механизм.

Летчик вдруг заволновался и вылез из-за стола.

– Я его сейчас проверю, – хитро подмигнув, заявил он. – Я запишу позицию и попрошу Алехина ее повторить.

Вынув из кармана блокнот, он переписал расположение фигур и направился в соседнюю комнату. Здесь он внимательно смотрел на Алехина со всех сторон, пытаясь заглянуть ему под полу пиджака, в карманы. Наконец он обратился к чемпиону мира.

– Вы меня простите, герр Алехин, – сказал немец. – Я девятнадцатая доска. Не могли бы вы сказать, каково мое положение.

– Неважное, хотя внешне все выглядит благополучно, – улыбнулся Алехин.

– А можете вы сказать расположение моих фигур?

– Пожалуйста, – согласился Алехин, и быстро стал перечислять: – Белые: король жэ-один, ферзь е-пять, кони цэ-три и же-четыре, пешки а-два, бэ-два…

– Хватит, хватит! – поспешил остановить чемпиона летчик, едва успевавший следить по бумажке за речью Алехина. – И вы можете это сделать на всех тридцати досках?

– Да, – ответил Алехин.

– Это феноменально! – невольно восхитился немец. – Скажите, господин Алехин, откуда у вас такое искусство игры?

– С потолка, – буркнул Алехин, которому этот рыжий мешал думать.

– То есть… как это? – растерялся немец.

– Очень просто. Однажды я прибил над своей кроватью на потолок шахматную доску. Каждое утро и каждый вечер я разбирал на ней партии безо всяких фигур. Вот и научился.

Немец растерянно глядел в глаза Алехина, не понимая, шутит он или говорит серьезно. Наконец, поблагодарив Алехина, он отправился к своей доске. Тотчас к нему подошел Каличка.

– Вы играете на девятнадцатой доске? – спросил чех.

– Я, – ответил летчик.

– Я уже был у вас, вы уходили, – произнес Каличка. – Алехин играет ферзем на же-семь и объявляет вам мат в три хода.

Немец схватился за голову под дружный смех соседей и зрителей.

– Проверил! – заливались офицеры. – Вот тебе и механизм! Мат в три хода!

– Пятая доска прекратила сопротивление, – сказал Каличка Алехину, войдя к нему в комнату.

– Вы видели, какой интересный эндшпиль был в этой партии, – радостно сообщил чеху чемпион мира. – Точно такое же окончание я выиграл у Романовского в Петербурге тридцать лет назад. Только там черная пешка стояла на а-шесть. Любопытный эндшпиль, жаль, что немец защищался не лучшим образом.

– Вам что-нибудь нужно? – спросил чех.

– Да, Каличка, будьте любезны, кофе. Потом, еще одна просьба. Достаньте мне несколько сигарет. Я опять забыл портсигар. Проклятая память!

Вновь потекли часы игры, не прерываемые особыми происшествиями. Часов через пять Алехин выиграл десятка два партий, в трех игра закончилась вничью. Оставалось всего несколько досок. Вокруг них столпились любопытные и те, кто уже кончил игру. Эти подсказывали больше всех: не сумев победить в собственной партии, они прилагали усилия, чтобы показать свою силу в партиях соседей.

Вдруг в одном углу в одной из партий возникло бурное оживление. После длительного совещания с окружающими офицер, игравший на этой доске, заявил Каличке:

– Передайте господину Алехину: я играю ферзем на е-четыре. Ему шах и мат в четыре хода.

Каличка ушел в соседнюю комнату и тут же вернулся.

– Вы немножко опаздываете, – улыбаясь, заявил он самоуверенному немцу. – Чемпион мира в свою очередь объявляет вам мат в два хода.

И, передвинув белую ладью, Каличка защитился от шаха черного ферзя. В свою очередь от вскрытого шаха белым слоном защищал только один ход, да и то ненадолго.

Количество досок уменьшалось с катастрофической для немцев быстротой. Алехину теперь легко было играть небольшое количество партий, и он отвечал на ходы немцев значительно быстрее. Вскоре осталась всего одна доска, на которой играл генерал. Он, по-видимому, понимал шахматы лучше других, кроме того, ему помогало больше всего советчиков. Делая ход, он поучал окружающих, высказывал глубокомысленные, на его взгляд, суждения о шахматах. Но вскоре и его позиция стала безнадежной, и он сказал Каличке, что сдает партию.

В зале появился усталый, но довольный Алехин. Он подошел к Каличке, все еще стоявшему около доски генерала. Немец воспользовался случаем, чтобы как-то оправдать перед низшими чинами свой проигрыш.

– Я грубо ошибся, – сказал генерал Алехину. – Сыграй я… – генерал посмотрел на бланк, где он записывал ходы, – сыграй я ферзем на дэ-пять вместо эф-пять, вам было бы плохо.

– Вы так считаете? – спросил Алехин.

– Это элементарно! – продолжал генерал. – А тут что ж, – показал он на свою позицию, в которой сдался. – Моя позиция безнадежна. Летит ферзь, я сдался вовремя.

Алехин присел на стул напротив генерала.

– Хорошо, – решительно произнес он. – Вы говорите, безнадежна. Играйте.

И он перевернул на сто восемьдесят градусов доску. Теперь ему достались черные фигуры. В положении, где немец сдался, Алехин сделал хитрый ход конем. Выяснилось, что ферзя брать нельзя, в этом случае белые получили бы мат. Генерал схватился руками за голову. Ничего себе положение! Такой срам – сдался в позиции, где еще можно было сопротивляться. Он долго думал, выискивая способ победить, доказать этим свою правоту и неправоту Алехина. Но что он мог сделать против такого шахматиста. Прошло три хода, четыре, и теперь уже позиция белых стала незащитимой. Алехин, взявшись за безнадежное дело, одержал верх.

– Сдаюсь, – пролепетал генерал. – Неизбежен мат в два хода.

– Играйте, – приказал Алехин, вновь перевернув доску и взяв себе белые фигуры. Умелым ответом он ликвидировал угрозы неприятеля – мата не получалось, – и затем в несколько ходов сам заматовал черного короля. Офицеры, стиснув зубы, чтобы не рассмеяться, следили за посрамлением самоуверенного начальника.

Было уже темно, когда Алехин и Каличка вышли на улицу. Молча они прошли несколько кварталов, затем чех сказал:

– Мне сюда, господин Алехин, – показал он направо. – Здорово вы играли!

– Вот и не получился разгром-то! – улыбнулся Алехин. – А вы боялись.

– Когда вы едете и куда? – поинтересовался чех.

– Пока в Мадрид, – сообщил Алехин. – Только туда можно сейчас получить визу. А оттуда махну в Южную Америку. Там сейчас много шахматистов, настоящая жизнь.

– Желаю вам самого лучшего счастья и особенно здоровья, – промолвил Каличка. – Только моя личная к вам просьба: не играйте больше таких сеансов.

– Хорошо, дорогой друг, – с улыбкой произнес Алехин. – Но вы понимаете: были чрезвычайные обстоятельства. Потерял очки. Что теперь будет говорить начальству Шехтель?

Печально начинался шестой десяток жизни шахматного чемпиона. В Праге, городе, который нацисты сделали местом постоянного жительства Алехина, он страдал от голода, тягот оккупационного режима. К тому же эта нелепая скарлатина! Слабый, еще не оправившийся от болезни Алехин был вынужден сразу давать сеансы, иначе он не получил бы продовольственных карточек.

А в Мадриде новые проблемы: здесь мало интересовались шахматами, и прожить шахматисту-профессионалу было крайне затруднительно. Друзья-шахматисты, правда, старались как-то поддержать чемпиона мира. Они организовывали турниры в разных городах страны: здесь Алехин мог заработать немного денег и прожить неделю-другую на иждивении великодушного владельца отеля. Изредка давал он сеансы, читал лекции, но отыскивать такие возможности с каждым днем становилось все труднее.

– Каковы ваши планы? – спросил один репортер.

– Какие я могу иметь планы! – печально произнес Алехин. – Лучшая часть моей жизни прошла между двумя войнами, нанесшими огромный урон Европе. Обе войны разбили мою жизнь, с той лишь разницей, что в конце первой войны мне было всего двадцать шесть лет и я был полон энтузиазма, которого теперь нет у меня и в помине! Если когда-нибудь я напишу мои воспоминания – что вполне возможно, – люди поймут, что шахматы были главным фактором в моей жизни. Они дали мне возможность удовлетворить мое честолюбие и в то же время убедили меня в абсолютной ненужности честолюбивых претензий. Сегодня я продолжаю играть в шахматы потому, что люблю это искусство само по себе и еще потому, что они заполняют мой ум и удерживают меня от дум и воспоминаний.

Печальные слова!

Приехав в Мадрид, Алехин уже в первые дни понял, что о возможности поехать за океан, – а сколько раз он мечтал об этом, находясь в зоне, оккупированной немцами, – не может быть и речи. Капабланка умер, вместе с ним исчез повод пригласить Алехина на долгожданный матч-реванш. В Аргентине поселилось много европейских гроссмейстеров и мастеров, и, если говорить откровенно, создавался явный избыток шахматных специалистов. Потом деньги: где взять уйму денег на билет до Буэнос-Айреса? И еще одно: если бы даже Алехину удалось разрешить финансовые проблемы, все равно с поездкой в Аргентину или Соединенные Штаты ничего бы не вышло.

Американский шахматный журнал в одном из своих номеров поместил гневное письмо некоего Джорджа Бромберга. Тон письма и особенно смысл его удивили и взбудоражили шахматный мир. Возмущенный тем, что чемпион мира играет в турнирах в оккупированной Европе, мистер Бромберг разошелся в гневе, потребовал дисквалифицировать чемпиона мира, не пускать его ни в какие турниры и вообще запретить печатать его партии. «Я откажусь подписываться дальше на ваш журнал, если вы будете печатать партии Алехина», – грозил мистер Бромберг.

На страницах журнала развернулась жаркая дискуссия, но лишь отдельные шахматисты, для которых, очевидно, не дорог был ни сам Алехин, ни шахматное искусство, поддержали Бромберга. «Алехин должен утратить свой титул; нужно также запретить продажу его книг», – предлагал новые репрессии мистер Дж. Платц из Бронкса. Однако большинство читателей сохраняли благоразумие и ясными доводами показывали нелепость предложений Бромберга и Платца.

«Если мы пойдем по этому пути, то следующий шаг, который мы будем обязаны сделать, – это сжечь книги Алехина», – писал один. «Никто же не снимает с программ Вагнера, Бетховена, Моцарта только потому, что они родились на вражеской территории», – вторил ему другой. «Мы не надеемся, что вы будете продолжать печатать партии Алехина, – вторил коллегам третий. – Мы требуем этого». А четвертый свою мысль выразил образно: «Если святой Петр плохой шахматист, а дьявол – отличный, – писал он, – то я предпочту разбирать партии дьявола».

«А почему вы так нападаете на Алехина? – спрашивал Джон Ханнак из Филадельфии, – Ведь Макс Эйве тоже играет с фашистами. Он же в сорок первом году сыграл в Карлсбаде матч с чемпионом фашистской Германии Боголюбовым».

И тут же приводил свой разговор с Алехиным в сорок первом году.

– Что вы скажете о вашем друге Эйве? – с явным вызовом спросил тогда Ханнака Алехин. – Он уже сотрудничает с фашистами. А я – царский офицер – стою за свободу и демократию и ненавижу расизм. Я знаю только хороших и плохих шахматистов, не смотрю, евреи они, магометане или буддисты. Я готов играть матч с большевиком Ботвинником и американцем Решевским и не буду разглядывать их генеалогическое дерево.

А еще один читатель спрашивал: «А почему вы не клеймите Ефима Боголюбова? Этот человек стал в последние годы выразителем самой откровенной фашистской идеологии. Проиграв одну из турнирных партий Флору, Боголюбов сказал в сердцах:

– Вот скоро Гитлер завоюет Россию, тебя поймают и по моей протекции не повесят, а только расстреляют.

Когда на турнире в Ноттингеме в тридцать шестом году Решевский, следуя канонам своей религии, попросил в субботу одного из любителей записывать ходы, его противник Боголюбов вскочил возмущенный.

– Это выпад против моей родины! – закричал шахматный проповедник расизма.

И вот теперь вы не клеймите его? Оставляете в покое и других, кто играл в немецких турнирах. Почему?

Ответ на эти вопросы вскоре дала статья в том же журнале. В годы войны в шахматной жизни США важную роль играл гроссмейстер Рейбен Файн – человек с тяжелым характером, выливший впоследствии немало грязи на Капабланку и Алехина, на своего соотечественника Решевского и на всю американскую шахматную организацию. В те годы фотография Файна из сходила со страниц журнала «Америкэн чесс ревю», в каждом номере печаталась минимум одна его поучающая статья.

Тайное стало явным. В очередной пространной статье Файн решительно заявил, что Алехин давно уже является чемпионом мира только по названию, что имеются уже шесть человек – один из первых сам Файн, – кто легко его побьет в матче. Вывод, по Файну, был ясен: нужно лишить Алехина звания чемпиона мира и разыграть это звание вновь, желательно в турнире с участием шести или восьми человек. Одним из первых участников такого турнира был назван сам Файн. Так этот развязный молодой человек, укрывшись в безопасном месте, не испытывающий ужасов войны, решал судьбу своих измученных в военном горниле коллег.

Шахматный мир понимал всю тенденциозность таких устремлений и читал подобные статьи с недоверием. Однако находились и в Европе такие, кто с охотой использовал их для своих целей. Во время двойного поединка с Эйве Алехин резкими высказываниями обидел немало голландских сторонников Эйве, и они сейчас не прочь были поддержать инициативу американского гроссмейстера, тем более, что с падением Алехина их Эйве сразу возвышался. С болью читал Алехин эти статьи. Вот чем хочет отплатить мир своему чемпиону, отдавшему все силы, всю жизнь для прославления шахматного искусства.

Тем временем жизнь его в Мадриде становилась хуже и хуже. Шахматные «запасы» в стране были исчерпаны, не было больше турниров и сеансов. По счастью, один из меценатов выдал скудные средства для обучения способного мальчика, Артура Помара, и это на время поддержало Алехина. Но вскоре и это подкрепление кончилось. Сколько раз совещались испанские коллеги Алехина, ища возможности еще чем-нибудь помочь чемпиону мира. Вдруг им повезло. Алехин получил приглашение на турнир в Португалию. С трудно скрываемой радостью проводили засидевшегося гостя испанские шахматисты и облегченно вздохнули, когда поезд с чемпионом мира покинул Мадрид.

Приземистый «кадиллак» на секунду припал на правые колеса и, скрипнув шинами по полотну дороги, сделал резкий поворот. Алехина кинуло в сторону: он скользнул спиной по кожаному сиденью машины и мягко ударился плечом о соседа. Это вывело Алехина из задумчивости. Он посмотрел через широкое ветровое стекло: навстречу бесконечной лентой быстро неслась извилистая горная дорога и исчезала внизу под машиной. Плотный, широкоплечий водитель – владелец «кадиллака» – с показной небрежностью вращал рулевое колесо и, не снижая скорости, с ходу брал частые виражи.

«Богатый человек – не жалеет машины! – с завистью и злостью думал о нем Алехин. – Этому война пошла на пользу. – И тут же по укоренившейся с детства привычке контролировать свои чувства рассудил: – Какое же ты имеешь право на него злиться? Любезный господин, сам предложил отвезти тебя в Эсториаль. Трясся бы сейчас в автобусе! А зависть?! Не ты ли говорил всегда, что это худший из людских пороков?»

И Алехин вновь углубился в свои печальные мысли. Вот уже семь месяцев, как кончилась мировая война, а в его жизни не произошло никаких изменений. Все то же вынужденное безделье и одиночество. О нем совсем забыли – нет приглашений на турниры, никто не зовет давать сеансы. Не удивительно: шахматы в Португалии никогда не были популярны. Еще счастье, что есть Люпи, иначе совсем пропадать! Да, Люпи – настоящий друг, спасибо ему, что организовал пансион в Эсториале. Пусть из милости, пусть благотворительность, зато хоть крыша над головой будет, кусок хлеба… Что бы он иначе делал? В кармане ни единого центаво! Все сбережения давным-давно кончились: берег про черный день, а жить на них пришлось долгие годы!

Алехин с благодарностью посмотрел на своего соседа. Люпи сидел неподвижно, откинувшись на сиденье и вытянув ноги. Поймав на себе взгляд Алехина, португалец повернул голову. На его худом бледно-коричневом лице промелькнула добрая улыбка.

– Вы написали письмо Дюмонту? – тихо спросил он.

– Да, – ответил Алехин. – Вы думаете, это поможет?

– Поеду в Лондон, узнаю.

– Как гадко они поступили! И это англичане! Кто мог от них этого ожидать? – с горечью вздохнул Алехин.

Действительно, кто мог ожидать?! Началось все так хорошо: официальное приглашение из Лондона – первый международный турнир после войны, участвуют сильнейшие шахматисты мира, четверо русских. Это же снова жизнь, начало новой шахматной эры, после шести лет голода, нищеты. Конец безделью, мучительной жизни в Португалии, где никто не интересуется ни шахматами, ни их заброшенным чемпионом… Алехин сразу оживился тогда, часами сидел за доской, вспоминал партии, готовил новые варианты. Собирался приехать в Лондон во всеоружии!.. И вдруг вчера телеграмма: «Ввиду ультимативного протеста Американской шахматной федерации вынуждены взять обратно свое приглашение на турнир в Лондон».

Чемпиона мира не пускают в турнир! Неслыханно! Это же конец, бесславный конец! Четверть века взбирался он на шахматный Олимп, цепляясь за непрочные уступы. Только бы не сползти вниз побежденным, поверженным. Все отдал ради славы, всем пожертвовал: друзьями, женой, родиной. И такой бесславный конец! Один, покинут и забыт всеми… Один в целом мире! Везут теперь в богадельню, чтобы не дать умереть с голоду. Именно в богадельню. Внешне все прилично: курорт, отель, но все равно богадельня, великосветский приют для престарелых чемпионов. Да и это на время: начнется сезон, станут выколачивать доллары, сразу забудут о благотворительности. Мигом выкинут на улицу…

Машина выехала из Лиссабона и теперь набирала скорость. Промелькнули последние ограды пышных дворцов, утопавших в густой тропической зелени, – кончился район богачей.

«Где-то и наш здесь имеет дворец, – вспомнил Алехин рассказы Люпи о владельце автомобиля. – Хорошо устроились – ступенчатые террасы, тенистые парки, величественные фасады.

На обочине появился дорожный указатель: «Эсториаль».

Алехин много слышал об этом знаменитом курорте на Атлантическом побережье и вот теперь ехал туда, повергнутый и униженный.

В ссылку, – твердил сам себе чемпион мира. – Еду в ссылку, в настоящую ссылку!

– Смотрите, как красиво, – обернулся владелец «кадиллака». – Вот там, вдали – мыс Трафариа и деревушка Каскайск – приют рыбаков и приезжих художников. Зимой в Эсториале великолепно! Лучшее время: нет ни жары, ни африканских ветров. Знаете, как мучителен фен?! А какие цветы! – произнес он, показывая на маленький садик близ шоссе. – Вот георгины «Утренняя слава», как они гармонируют с белыми стенами!

А это голубое небо!..

Алехин не слушал. Мысли его были заняты своими невзгодами. «Ссылка, – упрямо повторялось в измученном мозгу одно и то же привязавшееся слово, – пусть красивая, богатая, но ссылка».

Как бы подтверждая это, владелец машины продолжал:

– В Эсториале живет много известных людей. Экс-король Италии Умберто, например; даже казнь Муссолини не увеличила его шансы на престол. Есть там и претендент на испанский трон – Дон Хуан с семьей. На что-то еще надеется экс-регент Венгрии Хорти – его шансы на власть так же незначительны, как и у соседа – бывшего короля Румынии Кароля. Блестящая компания!

«Бывшие! Вот именно: все бывшие и все без шансов вновь возвыситься, – пронеслось в мозгу Алехина. – Я ведь тоже бывший – грозят же они лишить меня звания чемпиона мира! Значит, и мне место в этой великосветской богадельне выброшенных за борт неудачников. У них есть деньги – вовремя нахватали, а я?!» И Алехин еще больше нахмурился.

Взглянув сбоку на своего опечаленного друга, Люпи тронул за плечо водителя. Не доехав километров десять до Эсториаля, тот остановил машину около маленького ресторанчика у самого шоссе. На уютной открытой веранде путники подкрепились кофе, а Алехину заказали двойную порцию коньяка. Алкоголь поднял немного его настроение, и, когда они вновь сели в машину, он уже с охотой согласился осмотреть старинную башню Белем, стоявшую на пути в Эсториаль. Эта сказочная крепость с таинственными бойницами и казематами и поныне не утратила своей привлекательности. Дряблый, согбенный сторож – казалось, он был ровесником башни – рассказал, что она предназначалась не столько целям войны, сколько для пышных театральных представлений. Алехин вообразил себе картину средневековых торжеств с прекрасными дамами, закованными в латы рыцарями, тихими звуками старинных мелодий…

Они вновь сели в машину и вскоре были уже в самом центре красивого курортного городка. Аккуратно подстриженные деревья садов в строгой симметрии окружали величественные дворцы; прямые широкие аллеи пальм убегали от берега океана на самый верх холма. Огромные, расцвеченные глыбы гостиниц зазывали туристов своим великолепием и рекламой. «Атлантико», «Монте-Эсториаль», «Палас» – названия этих фешенебельных отелей можно было прочесть и на стенах домов, и на огромных, светящихся ночью стендах, и в погожие дни на небе, где эти слова искусно писали в синеве маленькие юркие самолеты.

– Зайдем? – предложил Люпи, кивком головы показывая на белое здание казино, и это предложение было охотно принято остальными. У входа в зал с них потребовали паспорта: по законам, принятым во многих странах, местным жителям играть в казино воспрещается. Но лиссабонец знал какие-то особые пути, и контролер беспрепятственно впустил всех троих. Впрочем, и без них в зале было много португальцев, особенно женщин – страсть к игре помогала им обходить не очень строгие запреты.

Алехин быстро прошел мимо столов, где играли в «тренто-кваренто», – эта карточная игра «тридцать-сорок» его никогда не интересовала. Около рулетки по случаю некурортного сезона было сравнительно мало играющих, и Алехин без труда нашел место у игорного столика. Равнодушно смотрел он на лица окружающих – самому ему играть было не на что, и он спокойно мог наблюдать за волнением других.

В разграфленных квадратах зеленого стола белой краской были написаны цифры и другие знакомые Алехину условные знаки. Этим маленьким клеточкам судьбы было отдано все внимание публики: магические квадраты гипнотизировали играющих, притягивали к себе их воспаленные взоры. Десятки дрожащих, потных рук заботливо укладывали в них разноцветные стопки фишек. Сделав ставку, играющие равнодушно смотрели по сторонам, делая вид, что выигрыш или проигрыш их мало интересует, что игра для них только забава. Лишь некоторые – те, кто не в силах были скрыть возбуждение страсти, – не спускали взоров с огромной черной чаши в середине стола, где решалась судьба их денег.

Вот крупье специальной ручкой раскрутил рулетку и бросил навстречу движению маленький желтый шарик.

– Делайте вашу игру, господа! – дважды произнес он, в то же время внимательно наблюдая за десятками подвижных пальцев, делающих последние ставки.

Вынесенный силой инерции на боковую поверхность чаши, шарик радостно бежал навстречу чьей-то судьбе и, наконец, кокетливо зацокал по зазубринам, выбирая, куда бы поудобнее улечься.

– Ставок больше нет! – предупредил крупье, и помощники тотчас загородили лопаточками дорогу тем, кто в последнюю минуту хотел изменить или добавить ставку.

Еще несколько секунд, и шарик остановился в одном из углублений; потеряв свою скорость, он плавно поплыл вместе с чашей уже в обратном направлении.

– Двадцать три! Красный! – бесстрастным голосом воскликнул крупье, и вздох радости вырвался у тех, кто угадал ставку. Проигравшие зашевелились, их лица сразу приобрели безразлично-холодное выражение, хотя огорчение заметно проскальзывало сквозь тщательно скрываемое равнодушие.

Вдруг Алехин почувствовал, как кто-то в толпе незаметно взял его за руку. Это был Люпи.

– Попробуйте, доктор, – тихо сказал Люпи Алехину, вложив ему в руку небольшую пачку эскудо. Удивление сменилось у Алехина волной теплой радости и благодарности: сейчас ничего нельзя было придумать для него более приятного, чем это последнее испытание судьбы.

Алехин обменял у крупье бумажки на кучу желтых фишек: две прямоугольные – самые дорогие, три круглые и больше всего квадратных – самых дешевых. Зажав в ладони неожиданное богатство, он не спешил делать ставки и внимательно присматривался к игре. Многолетний опыт говорил ему, что, хотя и невозможно узнать точный порядок выпадения номеров, все же есть какие-то неписаные законы, которые практически иногда оправдываются. Так, если в предыдущей игре выпал номер первой дюжины, в следующий раз большинство ставок играющие будут делать обязательно где-то на номерах от одного до двенадцати.

Пропустив две игры, Алехин поставил красную фишку на седьмой номер. Когда крупье раскрутил рулетку, сердце Алехина беспорядочно затрепетало. Как много зависит от случайного скачка маленького шарика! Как может при удаче сразу измениться вся жизнь. Выпади сейчас шарик на цифру «семь», и он, Алехин, получит уже в тридцать шесть раз больше денег, чем поставил. Несколько таких удач, и он богат! Не нужно будет оставаться в Эсториале, можно бросить унизительный пансион, можно самому поехать в Лондон – назло тупоголовым организаторам. «Что наша жизнь? Игра!» – вспомнил Алехин Германа из «Пиковой дамы».

Шарик остановился на цифре «тридцать два». В следующий раз Алехин поставил уже две фишки, одну на «двадцать восемь», другую – на «тридцать пять». Обе вблизи только что выигравшего номера. Вышло двадцать девять. Алехин вновь проиграл. Еще одна фишка была поставлена на черту между номерами «тридцать один» и «тридцать шесть». Это означало, что игра идет на шесть последних цифр. Правда, в случае выигрыша чемпион мира получал всего в шесть раз больше, зато и риск проигрыша меньше. Шарик попал на третий номер. Счастья не было.

Тогда Алехин решил быть более осторожным – слишком уж много зависело от этих минут. Теперь он играл уже не на номера, а ограничиваясь двойными шансами и ставя на красное и черное, чет и нечет. Иногда он угадывал, но в большинстве случаев результат был как раз обратным. Когда крупье кричал «красный», фишка Алехина чаще всего оказывалась на черном номере, и наоборот. А между тем выиграть было так просто! Сосед Алехина, начав с трех-четырех фишек, уже несколько раз получал огромные кучки выигрыша и теперь обладал значительной суммой. Алехин пробовал было следовать за счастливцем и повторять его ставки, но, как назло, это были как раз те немногие случаи, когда сосед проигрывал.

«Вот так и в жизни, – думал Алехин. – Одному везет, хотя он ничего для этого и не делает, а другого все время преследует неудача, хотя он и мужественно против нее борется. Судьба, безжалостная слепая судьба!»

Наконец наступил момент, когда у Алехина осталась всего одна единственная квадратная фишка. Долго не решался он выпустить из рук последнюю надежду, судорожно сжимая нагревшийся, взмокший кусочек пластмассы, олицетворение своей судьбы. Но вот он решительно поставил фишку на черное и, скрестив руки на груди, безразлично посматривал через головы играющих.

– Красное! – воскликнул крупье.

Все было кончено. Постояв немного у стола, Алехин медленно пошел к выходу. Вокруг все так же царил ажиотаж игры, десятки людей продолжали испытывать свое счастье. А для него испытание кончилось, в ушах отчетливо слышался скрежет ненавистной лопаточки крупье, снимающей с сукна последние эскудо.

– Ставок больше нет! – крикнул крупье за ближайшим столом. Алехин вздрогнул: для него действительно ставок больше не было.

Его всегда удивляло, почему так неуютно устроены номера даже в самых дорогих гостиницах. Внешне все красиво: нежная расцветка обоев, сверкающая белизной ванная комната, сигналы коридорным. Все к твоим услугам: нажмешь кнопку – пожалуйста, господин Алехин! Живи, наслаждайся! А присмотришься, поживешь с недельку, и захочется куда-нибудь в уютную комнату, где все приспособлено для жизни, работы, отдыха.

Hotel do Parque, Эшторил, Португалия – последнее место пребывания Александра Алехина

У забытого чемпиона было больше чем достаточно свободного времени, чтобы присмотреться. Вот уже месяц, как он живет один, совершенно один в полупустом «Парк-отеле» Эсториаля. Люпи уехал в Лондон, исчез последний человек, с кем можно поговорить, кому можно пожаловаться… чуть было не сказал: с кем поделиться радостями. Какие уж тут радости в этакой жизни! С утра до вечера дома на кровати, даже на прогулку в последнее время не ходит. Не хочется попадаться на глаза людям, проходить мимо портье, всегда оглядывающего тебя критическим, презрительным взглядом.

Хотел было работать – не получается. Над чем работать и зачем? Что ждет впереди – неизвестно. Да и как будешь работать: столик маленький, неудобный, положишь книгу, больше и места нет. Шахматы приходится на подставку для чемоданов ставить, письма не напишешь, недаром все пишут письма в фойе. А ему нож острый спускаться в фойе, встречать людей…

Положив ноги на стул, Алехин примостился на кровати, уставившись неподвижным взором в непонятную гравюру на противоположной стене. Никак не мог он понять, что там нарисовано. Неясная картина, такая же неясная, как его жизнь в последнее время. И что это за манера у хозяев – вешать в номерах самые странные гравюры? Сами не знают, что это такое, а вешают. Для важности, по-видимому. Так уж принято: в дорогом отеле должны обязательно висеть самые замысловатые, самые непонятные картины.

«Хватит, нужно вставать», – не раз уж решал Алехин, но продолжал лежать. Ему предстоял долгий мучительный вечер и бесконечная бессонная ночь. Самое страшное время: заснуть невозможно, а усталые, больные глаза не позволяют читать при слабом свете бра. Лампы настольной и той нет, сколько раз просил! Вот и мечешься всю ночь по комнате или ворочаешься на кровати, прислушиваясь к беспорядочному биению слабеющего сердца.

Осторожный стук в дверь прервал мысли. Горничная Мануэлла принесла ужин. Алехин знал все заранее – простой невкусный ужин: кусок жесткого бифштекса и стакан кофе. Слава богу, что бесплатно; три раза в день – и все бесплатно. Молча поставила горничная на стол поднос с тарелками и тихо удалилась, даже не пытаясь заговорить.

Алехин не прикоснулся к еде. «Что теперь в Лондоне делается? – вернулся он к мысли, мучавшей его все дни. – Как-то решится моя судьба? Удастся ли Люпи защитить меня от необоснованных нападок и нелепых выдумок? И за что набросились? Ну, играл при фашистах, а что было делать? А! Причем здесь игра, просто это месть людей, когда-то обиженных твоей резкостью. Характерец-то у тебя не дай бог! Разве был ты когда-нибудь осторожен с окружающими, разве щадил их чувства гордости, собственного достоинства? Вот теперь и расплачивайся!»

В сотый раз за этот месяц вспомнил он всю свою сложную, путаную жизнь: тихий Плотников переулок, уютный домик и сад с огромным дубом…

Потом первая мировая война, контузия, георгиевский крест… Голодная, разрушенная Москва и первые шахматные турниры двадцатого года; отъезд из Москвы, погоня за мировой славой и последующие горькие годы мучений. Вспомнил он и свои отчаянные попытки добиться матча с Капабланкой, мировой триумф в Буэнос-Айресе – чемпион мира! Сколько иллюзий было связано с этим званием, сколько надежд! И сколько же это вызвало людской зависти, ненависти… Конечно, и сам виноват, мир завистников просто использовал его собственные ошибки. А много он сделал ошибок в жизни! Покинул родину, обидел лучших друзей, обидел Надю… Любящая, заботливая жена, она так умела охранять от всех житейских невзгод!.. Как тяжело без нее, многое ушло с ее неожиданной, непонятной смертью. И вот итог, печальный итог жизни, целиком отданной шахматам. А теперь и шахматы у него отнимают.

«Что-то привезет из Лондона Люпи? Что привезет Люпи?»

Вскочив с кровати, Алехин зашагал из угла в угол, в сотый раз задавая себе один и тот же мучительный вопрос.

Лондонский пароход опоздал – Люпи возвращался в полночь. С маленьким чемоданом в руках он быстро вбежал в подъезд. Путь ему преградила фигура тяжело дышавшего человека.

– Люпи, наконец-то! – прохрипел человек. – Я вас здесь пять дней жду.

Привычным движением португалец нащупал в темноте кнопку выключателя – автомата, ровно на минуту осветившего подъезд. Даже при свете вспыхнувшей лампы Люпи с трудом узнал Алехина – так изменился он за месяц. В глазах чемпиона мира появился болезненный лихорадочный блеск, костюм был в беспорядке: пиджак и брюки измяты, галстук грубым узлом стягивал ворот давно не стиранной сорочки. Движения, как у автомата. Когда-то Люпи восхищали мягкие, выразительные жесты Алехина – недаром русский чемпион одно время хотел стать киноартистом. Теперь перед Люпи стоял призрак. Слова вылетали из его уст резко и нервно, руки, когда он говорил, искали рук собеседника, порывисто пожимали их, как бы пытаясь досказать не сказанное словами: «Но вы понимаете? Можете вы понять, что я имею в виду?» Люпи вспомнил: врач Мартинец Морено говорил, у Алехина максимальное давление двадцать восемь, уже был один удар.

– Ну как там? – вырвался у Алехина давно мучавший его вопрос.

– Все расскажу, все, доктор… Только положу чемодан, – оттягивал решающий момент объяснения португальский мастер.

Алехин схватил его за рукав пальто и забросал быстрыми, отрывистыми фразами:

– Люпи, голубчик! Сводите меня куда-нибудь… Я должен жить… видеть около себя жизнь… Одиночество убивает меня… Я истер все половицы в моем номере…

– Хорошо, хорошо. Одну минутку, – поспешил успокоить его Люпи и, отлучившись к себе в комнату, без чемодана вернулся обратно.

Даже в этот поздний час в маленьком кафе, куда они зашли, было немало народу. В полутемном зале сидели, прижавшись друг к другу, влюбленные пары, за иными столами сидели одинокие женщины, одежда и вид которых не вызывали сомнений в их профессии. На невысокой эстраде выступали артисты. Они часто сходили в зал и продолжали петь или играть, прогуливаясь меж столиков.

Люпи заказал вина и водки. Алехин залпом выпил две стопки, почти не закусывая. Он сразу же захмелел; это не удивило Люпи, с опасением следившего за тяжелым состоянием друга.

– Так вот, утешительного мало, – начал португалец. – Они устроили специальное совещание. Было много крику.

– В чем хоть меня обвиняют?! – с болью спросил Алехин.

– Играли в турнирах при фашистах.

– Да разве я один! Почему других не судят?! Я же вам говорил, Люпи. Как я мог отказаться – угрозы, хлебные карточки? Потом, я же шахматист, Люпи, а этот ужас длился шесть лет! Скажи художнику: шесть лет не рисуй; музыканту: не играй, – разве настоящий согласится!

– Я им говорил: что вы хотите? Какую невероятную жизнь прожил Алехин! Две войны, революция, голод, эмиграция, фашизм. Как тут не наделать ошибок! Да разве слушают! Нашлись и такие, кто требовал снять с вас звание чемпиона мира. Этот вопрос еще будет решаться…

– Вот это понятно! Это причина настоящая! – вскричал Алехин. – Я их понимаю! Снять звание легче, чем выиграть у меня матч… А что говорили русские?..

– Их не было. Они не приехали, – ответил Люпи и продолжал после небольшой паузы: Американцы настояли – принять решение не приглашать вас на турниры, не давать сеансов.

– Значит, голодная смерть. Кстати, мне сегодня сказали – нужно освобождать номер.

– Ничего, что-нибудь придумаем! – успокоил Люпи.

– Что вы придумаете? Что теперь можно придумать!..

Пианист на сцене заиграл тоскливую мелодию. Под аккомпанемент скрипки низкий баритон пропел:

Печально на душе, темно и безвозвратно,

Так жутко все кругом, как в омуте речном.

В безвыходной тоске рыдаю безответно…

– Как с визой во Францию? – тихо спросил Алехин.

– Не дают. Граница закрыта на неопределенный срок.

– Тогда все! – безнадежно махнул рукой Алехин. – Вы меня простите, Люпи, я эту бутылочку возьму с собой. И если можно, дайте мне несколько эскудо: у меня нет даже на сигареты.

– Пожалуйста, доктор, – протянул деньги португалец, поднимаясь из-за столика. – Ничего, не волнуйтесь, все уладится. Что-нибудь придумаем. А пока отдыхайте.

– Отдыхать, – горько усмехнулся Алехин, расставаясь с Люпи у выхода из кафе. – Как все заботятся о моем отдыхе! Пора и мне о нем подумать.

Вяло пожав руку португальца, Алехин скрылся в темноте. Люпи рванулся было следом, чтобы задержать, остановить, но потом раздумал. Чем он мог помочь? Да и кто в этом мире мог сейчас оказать помощь этому покинутому всеми, отверженному человеку?!

Тяжелые шаги гулко раздавались в пустынном в этот ночной час фойе отеля. Не глядя на портье, Алехин взял протянутый ключ. В номере он достал из шкафа рюмку, вынул принесенную бутылку и сел в кресло. Пить не хотелось. Несколько минут он бессмысленно смотрел на занавеску, прикрывающую балконную дверь, потом на шахматы, расставленные в первоначальное положение на подставке для чемоданов.

– Да, да! Теперь уже один. Совсем, совсем один, – тихо прошептал он, сокрушенно покачивая головой. – Только вы со мной, мои маленькие друзья! – нежно погладил Алехин деревянные фигурки. – Одни вы мне верны, да и я всегда любил вас! Все для вас бросил: карьеру юриста, родину, Надю… Вот и остался один: ни семьи, ни дома. Прожил всю жизнь скитальцем – вечные отели, поезда, турнирные залы. И всегда был одинок: и в славе, и в падении. Одинок… Совсем, совсем одинок!..

Алехин вскочил с места, быстро зашагал по комнате.

– И все-таки я не кляну вас! Это злые люди придумали, будто Чигорин сжег перед смертью свои шахматы. Нелепость! Шахматы дают радость, свою, особую, ни с чем не сравнимую радость! Вас будут любить люди. Да, да, поймут и полюбят… Поймут и полюбят…

Подойдя к полке, он взял книгу. Это была «Сестра Керри», оставленная кем-то из постояльцев номера. Много раз перечитывал Алехин эту книгу. Его и раньше поражала сила и убедительность, с которой Драйзер обрисовал этапы постепенного обнищания человека, когда-то купавшегося в благополучии и довольстве, но тогда он считал, что причина падения героя книги – личная слабость, отсутствие воли и энергии в борьбе за жизнь. Теперь его собственный опыт убедил Алехина, что лестница жизни, крутая и непреодолимая при движении вверх, становится удивительно скользкой, когда человек летит по ней вниз.

«Стоит ли продолжать? – чуть слышно пробормотал Гарствуд и растянулся во всю длину…» Этими словами заканчивалась история человека, дошедшего в своем падении до самоубийства в ночлежном доме.

– А стоит ли мне продолжать? – вслух спросил себя Алехин. – В совершенно безнадежной позиции нужно сдаваться.

Да, да, сдаваться. Зачем терзать себя, продолжать мучения, когда можно покончить со всем одним ударом? Человек должен иметь достаточно мужества и воли, чтобы властно распорядиться своей судьбой. «Самоубийца похож на шахматного игрока, партия которого стоит плохо, и он, вместо того чтобы играть с удвоенным вниманием, предпочитает сдать ее, смешать фигуры», – пришли ему на память слова Толстого.

– Ты прав и не прав, великий знаток души человека! – пробормотал Алехин. – Ты говоришь – «партия стоит плохо». А если совсем безнадежно, как у меня теперь? Что тогда сделаешь даже с удвоенным вниманием? Ни проблеска, ни просвета!

И мысли его вновь – в который раз! – перебросились на собственную судьбу. «Что меня ждет? – думал он. – Суд, разбор грязных дел, состряпанных врагами. За что? Ну, играл в турнирах при фашистах! А что было делать?» И хотя даже в этот тяжелый момент он целиком оправдывал себя, все же где-то в глубине души его не покидало сознание собственной виновности. «А разве ты не дал оснований для обвинения? – спрашивал он себя. – Разве в твоем поведении не было такого, что заслуживает осуждения? Ну, признайся, разве не был ты доволен, когда вокруг твоего имени нацисты поднимали шумиху? «С нами чемпион мира! – кричали они. – Да здравствует чемпион мира!» И ты ведь не протестовал против этого, наоборот, довольный, слушал эти речи. Уж очень ты любил всю жизнь славу и себя в этой славе. Вот теперь и расплачивайся!

Как это Флор говорил, меня называют в России? Ах да, беспринципный… Беспринципный в жизни и в политике. А пожалуй, они правы, действительно беспринципный… Ну вот, в такой момент и начал ругать себя. Как это пишут в советских газетах: самокритикой занялся. Тут дело до петли дошло, а он себя критикует. До петли… до петли… А ведь это идея! Сразу все будет кончено. Взять простыню, свить канат и…»

Алехин испуганно взглянул вверх, мысленно примериваясь и проверяя прочность крюка, удерживающего люстру. На миг ему представилось, как он влезает на стол, привязывает канат, продевает голову в петлю… Затем ногой толкает стол и – страшный рывок за шею…

«Брр! Ужасно! – содрогнулся Алехин. – Все что угодно, только не это! Слишком позорная смерть. Вот английский мастер Ейтс – тот газом… Открыл кран – и все! Это лучше. А талантливый был шахматист, как он однажды меня разгромил! Ни с того ни с сего, бац ладью на аш-два… Я даже растерялся. И что его заставило покончить с собой? Говорят, нужда, вечная спутница престарелых шахматистов…»

Жуткие мысли душили его, ему хотелось ощутить признаки жизни, услышать человеческий голос, музыку. Он включил радиоприемник. Из репродуктора полились тяжелые, нараставшие с каждой минутой басовые аккорды. Алехин узнал знакомую с детства музыку. Исполнялась «Похоронная» Листа. Искусный пианист беспрерывно слал в эфир страшные звуки смерти. Вот басовые аккорды прекратились, и в комнату ворвалась мрачная, вызывающая содрогание мелодия. Монотонный марш провожал в последний путь ушедшего из жизни.

Безмолвный сидел Алехин у приемника, уставившись взглядом в угол комнаты. Вдруг мелодия марша кончилась, и вновь в комнату широкой волной полились глухие низкие аккорды. За ними рассыпчатый рокот – подошла пора последнего прощания, комья земли стучали по крышке гроба. Еще три коротких, резких басовых аккорда и… конец! Последняя связь с этим миром оборвалась. Алехин встал и распахнул дверь на балкон. После теплой комнаты ветер, бросавший в лицо крупные капли дождя, показался особенно пронзительным. Где-то вдалеке за парком бушевал океан: огромные волны с шумом разбивались о скалистый берег, парк стонал, порывистый ветер легко гнул мощные ветви эвкалиптов, зло шелестел иглистыми листьями пальм. Тяжелые тучи, прикованные к земле бесчисленными лентами дождевых струй, с угрозой повисли над отелем; мрак сдавливал жизнь; казалось, вот-вот разгневанное небо накроет землю и в одно мгновение уничтожит и эти красивые деревья, и людей, тщетно ищущих спасения под крышами. Как бы предупреждая о своем грозном намерении, небо временами разваливалось вдруг на части и изрыгало яркую ломаную молнию, готовую сжечь все живое.

Алехин не замечал ни холодного ветра, ни дождевых струй, заливавших балкон. Он был подавлен, уничтожен преследовавшей его всюду тенью смерти – сегодня она царила и в строках книги, и в музыке, и в природе… Не было от нее нигде спасенья, некуда было от нее спрятаться! В безнадежном отчаянии смотрел он туда, где в темноте, далеко внизу, в отсветах окон пяти этажей слабо виднелся покрытый лужами тротуар. Как все нервные люди, Алехин боялся высоты, и теперь воображение начало рисовать ему одну за другой самые жуткие картины. Вот он перелезает через перила, свешивается вниз. Сначала держится одной рукой за барьер, потом отпускает руку и… «А как я буду лететь: вниз головой или ногами? – задал вдруг вопрос привыкший все анализировать мозг. – Можно ли управлять собственным телом в немногие секунды полета? Парашютисты как-то это делают». Ему представились на миг все подробности короткого, жуткого полета, страшный удар о землю, бесформенная груда костей и кровоточащего мяса. Не в силах больше владеть собой, он безропотно закрыл глаза…

Но что это? Где стучат? Кто это может быть в глухую ночную пору? Да, да, стучат к нему в номер.

Оставляя мокрые следы на полу, Алехин прошел в комнату и отворил дверь.

На пороге в белом передничке и обязательном для горничных отеля белом венчике стояла Мануэлла.

– Вам телеграмма, – сказала она, протягивая сложенную голубую бумажку.

Алехин не спешил раскрывать депешу. Что она могла принести? Новые неприятности? Неужели судьбе не надоело слать ему беспрерывные удары. Хотя бы перед концом оставили в покое. Но уже первое, дошедшее до сознания слово вывело его из оцепенения. «Ботвинник», – удивленно прочел он подпись в конце телеграммы и уже залпом проглотил остальное. Мануэлла видела, как вдруг заблестели его глаза, залилось краской жизни усталое лицо. Несколько раз перечитывал Алехин телеграмму и вдруг заплакал беззвучными слезами радости. Из-под коричневых кругов вспотевших роговых очков по морщинистым щекам потекли крупные слезы; не вытирая их, он продолжал без конца перечитывать немногие строки.

«Я сожалею, что война помешала нашему матчу в 1939 году, – гласила телеграмма. – Я вновь вызываю вас на матч за мировое первенство. Если вы согласны, я жду вашего ответа, в котором прошу вас указать ваше мнение о времени и месте матча.

4 февраля 1946 года. Михаил Ботвинник».

Михаил Моисеевич Ботвинник (1911–1995) – советский шахматист, 6-й в истории шахмат и 1-й советский чемпион мира.

Сквозь слезы невидящим взглядом смотрел Алехин то на телеграмму, то в глаза горничной. Он улыбался, и в ответ на его открытую, детски ясную улыбку улыбалась Мануэлла. Хотя ей и непонятно было, в чем дело, все же она не могла не разделить радости доктора Алекса, как не могла не ответить на его улыбку. Доброе сердце подсказывало ей: так может улыбаться человек, только что избежавший смерти.

Долгое безделье сменилось бурной активностью. В последующие дни Алехин буквально преобразился. Куда девались апатия, вялость, отсутствие интереса к жизни! Даже походка изменилась – теперь это был человек, у которого есть цель в жизни. Он куда-то ездил, ходил, приносил с собой книги, тетради, бумагу. Ему удалось добыть денег – теперь ведь он опять стал признанным шахматным королем, и его акции в португальской столице вновь поднялись. Алехин бросил пить, заметно посвежел; он заботился теперь о своем здоровье, спортивной форме, совершал прогулки, старался вести нормальный образ жизни.

Одновременно всерьез принялся за теоретическую подготовку к матчу. Из «Парк-отеля» во все концы полетели телеграммы и письма, адресованные к сохранившимся еще друзьям и знакомым. Написал Грейс в Дьеп, но опять не получил ответа. Может быть, помешал строгий пограничный контроль? Однако друзья сумели же прислать его записи, оставленные в Париже, и последние книги по теории дебютов. Много пришлось затратить сил, чтобы достать партии военных лет, игранные Ботвинником в советских турнирах. В этом сборе нужного материала ему помогал Люпи, также использовавший все свои знакомства, чтобы снабдить ожившего чемпиона нужными материалами.

– Ботвинник – очень грозный противник, – сказал как-то Алехин в разговоре с Люпи. – Опаснее его в мире для меня сейчас никого нет. Он блестящий стратег, превосходно знает и понимает идеи многих современных начал.

– Но вы тоже, доктор, никогда не отличались непониманием дебютов, – перебил его Люпи.

– Да, но он в этом непревзойденный мастер. Моя надежда– в тактике: в этой области я превосхожу его. Там, где начинаются не поддающиеся расчету осложнения, я тоже, на мой взгляд, сильнее Ботвинника. Значит, я должен и подготовиться так, чтобы использовать свою сильную сторону и не дать противнику использовать свою,

– Это вы умеете! Какую глубокую тактику выработали вы в матче с Калабланкой!

– Да, нет уже Капабланки! – печально произнес Алехин. – Рано вырвала его безжалостная смерть. Мы часто ссорились, но я никогда не переставал ценить его редчайшее дарование. Это был величайший шахматный гений, равного которому мы никогда не увидим!

– А вы, доктор?..

– Я что, я… труженик.

С минуту они помолчали, затем Люпи спросил:

– А дебюты вы уже наметили?

– Кое-что уже ясно сейчас, – ответил чемпион. – Белыми буду, как правило, играть е-два, е-четыре. Если будет испанская, тут для меня трудностей не будет. Я всю жизнь играю испанскую.

– Нет! Он обязательно изберет французскую защиту! – воскликнул португалец. – Это же его любимый дебют.

– Ну, где-где, а в этом-то начале я умею осложнять игру. Прямо с первых ходов.

– Да. Вы иногда такое придумываете! Помните матч с Эйве?

– Хуже черными, – продолжал Алехин, не слушая Люпи, – здесь я, откровенно признаться, не так уверен. Придется поработать…

– А вы не боитесь, что не выдержите большую дистанцию трудного матча?

– Я думал об этом, – немного нахмурившись, ответил Алехин. – Ботвинник моложе меня на девятнадцать лет, и это, конечно, большое преимущество.

– Вам нужно как следует отдохнуть!

– Опять отдохнуть! – воскликнул Алехин. – Лучше не говорите мне этого слова!..

– Ну, поправиться, подкрепить здоровье. Ваш противник молодой, здоровый.

– Но ведь я буду играть в Москве! Значит, мне тоже нужно будет сбросить лет десять, – улыбнулся чемпион мира.

Сообщение о вызове Ботвинника и согласии Алехина на матч немедленно появилось как сенсация во всех газетах мира. Любители шахмат всех стран радостно приветствовали предстоящую встречу сильнейших шахматистов современности: однако те, кому такая встреча мешала без игры завоевать титул сильнейшего в мире, подняли крик. «Позор! Русские хотят играть с коллаборационистом Алехиным, – писали они в газетах. – Мы лишили Алехина звания чемпиона мира, а Ботвинник вновь поднял его на шахматный трон. Международная шахматная федерация должна запретить этот матч!»

Алехин болезненно переживал такие выпады, он боялся, как бы врагам не удалось сорвать его встречу с советским чемпионом. Но немногие корыстные нападки тонули в общем одобрении людей благоразумных, объективно расценивающих предстоящую встречу. «Россия как заботливая мать поддержала блудного сына в самый трудный для него момент», – писала чешская газета, и эти строки вызвали у Алехина волну благодарности к покинутой им когда-то родине. Крики желавших сорвать матч становились все слабее, и было ясно, что им не удастся повлиять на советских шахматистов, твердо решивших провести матч своего лидера с чемпионом мира. И Алехин уже не сомневался, что вновь настало время всеобщего признания, что скоро осуществится его поездка в Москву.

На закате погожего мартовского дня Алехин отдыхал после обеда в кресле в фойе «Парк-отеля». Портье видел, как он с полчаса перелистывал скопившиеся за неделю газеты на различных языках, изредка углубляясь в какую-нибудь статью. Вдруг он заволновался, стал беспокойно озираться по сторонам, видимо, ища, с кем бы поделиться мучившими его мыслями. Потом он встал, подошел к портье и попросил соединить по телефону с Люпи. Пока телефонистка устанавливала связь, Алехин не выпускал газеты, беспокойно выстукивая нервную дробь пальцами по столу. После неоднократных попыток телефонистка нашла Люпи в одном из клубов.

– Люпи. Это Алехин! – порывисто закричал в трубку взволнованный русский. – Я вас очень прошу, приезжайте ко мне. Да, да, сейчас, именно сейчас! Это очень важно, так важно, что вы и представить не можете. Приедете? Благодарю вас. Жду у входа в отель.

Минут через десять появился изрядно запыхавшийся португалец. Едва поздоровавшись, Алехин увлек Люпи к столику и показал взволновавшую его статью.

– Ну и что? – удивленно спросил Люпи, кончив читать статью.

– Как что! Черчилль хочет снова начать войну. Как вы можете говорить об этом спокойно!

– А, кто обращает внимание на эти речи!

– Речи! Хороши речи! Мир потерял разум. И это в тот момент, когда с Ботвинником уже все договорено!

– Не волнуйтесь. Поедете, будете играть, ничего не случится.

– Уже дважды моя поездка в Москву была близка, и каждый раз что-нибудь мешало. В тридцать пятом году проиграл матч Эйве, в тридцать девятом – война. Если еще раз сорвется, я не выдержу!

– Почему сорвется? Никакой войны не будет, – успокаивал португалец.

– Сколько бед принесли мне эти войны! И теперь, когда самое страшное уже позади…

– Ничего, доктор, все будет в порядке. Пойдемте лучше погуляем.

Стояла тихая, безветренная погода, гигантские листья пальм бросали на землю недвижимые тени. Океан дремал, серебристо-желтый отблеск луны разрезал на две части его бескрайное полированное зеркало.

Алехин успокоился. Под влиянием красоты чудесного вечера он размечтался и делился своими планами, надеждами, опасениями.

– Как вы думаете, Люпи, захочет Ботвинник играть со мной матч именно в Москве? А почему бы и нет – это же ведь его дом… Неужели я все-таки попаду в Москву? Даже не верится. Знаете, я поставил обязательным условием приезд в Москву за три месяца до начала матча. Нужно все осмотреть: дом, где родился, гимназию. А может, и не найдешь – там все перестроили, говорят, сломали. Потом съезжу в Ленинград, я же там звание гроссмейстера получил. Может быть, даже успею в Сибири побывать. Вам трудно себе представить, что такое Сибирь. Сплошные леса и морозы. Вот у вас уже весна, тепло, а там морозы до сорока градусов. Но как хорошо! Скорее бы, не терпится! Я теперь понимаю Куприна. Русский писатель Куприн. Да-да, именно он написал «Марабу». Так вот, когда он собирался возвращаться из Парижа в Москву, то говорил в нетерпении: «Если поезд не пойдет, я по шпалам пешком доберусь до Москвы». Я его понимаю – дом, родина…

– А у вас родные в Москве есть? – спросил Люпи.

– Нет, все померли. Брат Алексей до войны, сестра Варвара недавно.

– А знакомые?

– У, много! Придут смотреть. В Москве я должен играть хорошо, там столько строгих ценителей. Как они разгромили по радио американцев! А те хвастались – мы многократные чемпионы мира!

– А что с вашей подготовкой?

– Работаю каждый день. По нескольку часов. Кстати, хорошо, что напомнили. Мне пора. Спасибо, что приехали, а то бы я не смог заниматься.

– Может быть, выпьем по рюмочке? – предложил Люпи.

– Нет, с этим покончено! Только после матча… Простите, что потревожил вас, Люпи.

– Ну, что вы! До свидания, доктор.

– До свидания, Люпи. Завтра обязательно приходите. Поедем в агентство. Нужно уже думать о билетах в Москву.

Портье, заметно изменившийся в последнее время, с улыбкой встретил Алехина.

– Ваш ужин в номере, доктор, – сообщил он, подавая ключ.

– Спасибо. Запишите, пожалуйста, чтобы меня не беспокоили до десяти утра. Знаете, хочу немного поработать, – как бы извиняясь, сообщил Алехин.

– О, конечно, конечно! Все будет сделано, я передам сменщику. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Было уже поздно, в коридорах стояла тишина. По мягкой ковровой дорожке Алехин прошел к своему номеру, открыл дверь и на миг замер на месте. В раскрытое окно номера ворвался широкий сноп лунного света, вдали внизу сияла чудная панорама приморского курорта.

Алехин забыл про занятия и долго стоял у окна. В задумчивости он медленно переводил взор с желтого диска луны на безграничную гладь океана, с таинственных теней густого парка на белеющие в лунном свете узорчатые здания. Вдруг память перенесла его в другую лунную ночь, с искристыми бликами санного следа, с зеленоватым морозным венцом вокруг круглого диска луны. Родные картины вызвали в груди щемящее чувство радости. Вот через людную Смоленскую площадь с трудом пробирается трамвай, его звонки едва перекрывают крики торговок и говор покупателей. А рядом Плотников переулок, низкий дом, уютный садик с большим старым дубом.

Слышатся веселые голоса Варвары, ее подруг. И чего они шумят, не дают до конца рассчитать все варианты!..

А это что такое? Величественная гостиница «Москва» и рядом палатки торгашей. Ах, да, ты просто перепутал старое с новым! Палатки – это же было давно, теперь их уже нет, ты же об этом сам читал в газетах. А там Колонный зал. Сотни пионеров в красных галстуках, с задорными лицами тянут для автографов книжки, тетради, блокноты. «Только не давайте сеансов против московских пионеров, – слышит Алехин голос Эйве. – Это очень опасно, побьют!» А вот и сияющая лестница Колонного зала. По-молодому стройный, в вечернем строгом костюме, он медленно поднимается со ступеньки на ступеньку, а по сторонам сотни любителей шахмат тянут к нему руки, улыбаются, кричат: «Браво русскому чемпиону мира! Да здравствует товарищ Алехин! Товарищу Алехину ура!» И он, растроганный, еле успевает кланяться по сторонам. Вот оно, долгожданное признание, миг истинного счастья! Поклоны, поклоны, рукопожатия – как много у него друзей, как много родных, близких людей…

Но все исчезло. Вновь было окно, лунный свет и океан вдали.

– Размечтался. Хватит, пора заниматься! – вслух произнес Алехин. Решительно захлопнул окно, зажег свет и задернул занавески. Из сказочного мира он сразу перенесся в знакомый и уже изрядно надоевший мир гостиничного уюта. В комнате было свежо. Не снимая пальто, Алехин подвинул к столу подставку для чемодана, поставил на нее раскрытый ящичек с шахматными фигурками.

«Чем бы сегодня заняться? – подумал он, садясь в кресло. – Посмотрю-ка французскую, вариант с жертвами пешек очень рискован. Ботвинник его отлично знает».

Александр Алехин скончался 24 марта 1946 г. в номере «Парк-отеля» португальского Эшторила. Когда его обнаружили, он сидел в кресле у столика, на котором были расставлены шахматы. Один из величайших шахматистов в истории, первый русский чемпион мира Александр Алехин умер за шахматной доской.

Вдруг сильная, сперва тупая, потом острая боль прорезала левую половину груди. Какая-то безжалостная рука схватила сердце и медленно, но с каждой секундой все сильнее сжимала его. Подобные спазмы случались и раньше, но на этот раз приступ был особенно болезненным.

«Что такое?! – испуганно спросил себя Алехин. – А вдруг?! – мелькнула в голове страшная мысль. Он замер в кресле, боясь сделать малейшее движение. Боль не проходила; наоборот, она все более усиливалась. – Что это-конец? Нет! Не может быть!» – закричал Алехин, но не услышал своего голоса. И никто его не услышал, кругом царила безответная тишина. Он был один, совсем один, помощи ждать было неоткуда.

Через мгновение Алехин вдруг почувствовал, что ему стало удивительно легко. Боль ушла куда-то далеко-далеко, и он дышал теперь совершенно свободно. Перед ним явились знакомые картины детства; потом толпа аргентинцев несла его на руках, мягкие ласковые пальцы Нади касались его лица. Алехин вспомнил, что перед умирающим в последний миг проходит вся его жизнь, и понял, что это смерть. «Всегда говорил: ‹Хочу умереть непобежденным», вот и осуществилось», – мелькнула мысль в угасающем сознании.

Гибкие пальцы судорожно схватили с шахматной доски белого короля. Может быть, это была отчаянная попытка найти спасение, возможно, это означало всего лишь желание сделать последний ход. Жизнь уходила из леденеющей руки, она медленно опустилась сначала на стол, потом сползла на подлокотник кресла и, бессильная, упала вниз. Цепенеющие пальцы не могли больше удерживать полированную деревянную фигурку, и она со стуком покатилась на пол.

Шахматный король упал.

Эпилог

Скитальцу в жизни нет покоя и после смерти. Жаркие споры разгорелись между французской делегацией в Лиссабоне, министерством иностранных дел и португальскими священниками по вопросу о том, как, где и по обрядам какой религии хоронить Алехина. В чужих странах для изгнанника не находилось даже жалкого клочка земли. Только на двадцать третий день после смерти, шестнадцатого апреля сорок шестого года, отыскали, наконец, возможность как-то решить посмертную судьбу Алехина. Его гроб был поставлен в усыпальницу шахматиста Мануэля Эстева на кладбище св. Иоанна близ Эсториаля. Мог ли предполагать рядовой шахматный любитель, что ему когда-нибудь придется делить коммунальную гробницу с величайшим шахматным гением?

Прошло десять лет. Шахматный мир готовился отмечать десятилетнюю годовщину со дня смерти Алехина. В Париже собрались вице-президенты Международной шахматной федерации. Посматривая на своих коллег, изредка подкрепляя свои слова скупыми жестами, советский делегат Вячеслав Рагозин начал речь:

– Господа! Покойный шахматный чемпион Александр Алехин плоть от плоти, кровь от крови был сыном России. Житейская буря выбила его из родного гнезда, но он всю жизнь стремился вернуться на родину. По крайней мере, три раза возвращение Алехина на родину становилось реальным фактом. В тридцать шестом году он собирался играть в международном турнире в Москве. Этому помешал проигрыш Максу Эйве. Три года спустя была договоренность о его матче с Михаилом Ботвинником, теперешним чемпионом мира. Этому помешала война. Наконец, десять лет назад Алехин совсем был близок к желанной цели. Его третьей попытке возвратиться в Москву помешала смерть. Три попытки – три неудачи! Так и не удалось Алехину при жизни вновь повидать родные места, соединиться с народом, которым он, по его собственным словам, всегда восхищался и никогда не переставал любить.

– Будем же справедливы, господа! Дадим возможность несчастному скитальцу сейчас, после смерти, осуществить мечту, которую он так долго лелеял при жизни. Мы просим разрешить нам перевезти останки покойного чемпиона из Эсториаля в Москву. На родине Алехину будет установлен памятник в дни десятилетия со дня его смерти, в стране будут проведены собрания и массовые состязания шахматистов. Кроме того, в ознаменование этой даты в Москве состоится большой международный турнир памяти Алехина. Я приглашаю вас, господа, также прибыть на этот значительный шахматный праздник. Благодарю за внимание.

Александр Алехин и Грейс Висхар. Конец 1930-х гг.

Что можно было возразить на эти слова? В коротких выступлениях и подтянутый француз Барман, и словоохотливый итальянец Дельверме поддержали просьбу Советского Союза. Так уж принято на шахматных конгрессах всегда с огромным вниманием встречать обычно хорошо продуманные предложения русских. А тут просьба была к тому же справедлива.

Высокий, величавый президент федерации Фольке Рогард заключил:

– Итак, господа, решаем вопрос: перевезти останки покойного чемпиона мира Александра Алехина в Москву. Кто за это предложение? Иес ор но? Да или нет?

Рогард поднял вверх черный молоток. Наступила решающая минута. Вот сейчас опустится молоток президента, и его короткий удар о стол будет означать конец дискуссий. Будет принято решение, такое важное решение. Прах скитальца возвратится на родину, здесь его встретят с почетом и уважением. Успокоится, наконец, многострадальный беженец в родной земле, тысячи его учеников в самой сильной шахматной стране придут к его памятнику, преклонят колена перед его неповторимым шахматным гением.

«Иес ор но?» Осталась всего одна секунда, доля секунды.

Упал бы этот медлительный молоток, и все было бы решено! Но сколько раз в жизни Алехина молоток судьбы в решающий момент повисал в воздухе?

– Уан момент, плиз, – послышался в мертвой тишине старческий женский голос. Головы вице-президентов повернулись к двери. Хорошо одетая женщина смотрела на собравшихся усталыми, слегка прищуренными глазами. Лицо ее было испещрено морщинами, хотя фигура еще сохраняла стройность.

– Я Грейс Висхар, вдова Александра Алехина, – промолвила женщина.

Ее пригласили сесть за стол, взоры всех устремились к этой важной участнице совещания.

– Я слышала предложение русского делегата, но никак не могу с ним согласиться. Я вдова покойного, и только мне, по французским законам, дано решать судьбу его останков. Я не хочу, чтобы прах моего мужа увозили в Москву. Я прошу похоронить его здесь, в Париже, на кладбище Монпарнас. Я хочу, чтобы дорогой Алекс лежал рядом с моим окном… чтобы я могла пролить слезу на его могилке.

Могила Александра Алехина на парижском кладбище «Монпарнас».

На подкрашенных тушью ресницах Грейс блеснули слезы. Однако богатая опытом жизнь научила ее плакать аккуратно, чтобы не портить косметики, и Грейс быстро успокоилась. Делегаты молчали. Всем было известно, что Грейс мало заботилась о муже при его жизни, что заботы о доме в Дьепе больше волновали ее, чем судьба супруга. Но что делать! Иногда нельзя говорить то, что думаешь.

– Мы приглашаем госпожу Алехину на торжества в Москве, на открытие памятника ее супругу… – начал было Рагозин, но Грейс, выслушав перевод его слов, неожиданно резко перебила советского делегата.

– Инаф Москоу! – гневно выкрикнула Грейс, потряхивая маленьким кулачком. – Москва достаточно портила мне жизнь! Хватит! Я не хочу слышать о перевозе праха Алехина в Россию и категорически настаиваю на своих правах. Если вы примете другое решение, на мою сторону встанет закон. Я уже советовалась с адвокатом.

Через два месяца на кладбище Монпарнас был захоронен маленький ящичек, прибывший из Португалии. Но Грейс не дано было присутствовать при печальных торжествах: она скончалась за две недели до юбилейной даты.

Когда спало покрывало со скромного надгробного камня, делегаты многих стран, собравшиеся у могилы, прочли надпись:

«Александр Алехин. 1892–1946 г. Гений шахмат России и Франции».

А еще через несколько месяцев весь цвет шахматного мира собрался в концертном зале имени Чайковского в Москве.

– Уважаемые дамы и господа! Дорогие товарищи! – открыл собрание представитель шахматной организации Советского Союза. – Сегодня в этом зале, носящем имя гения русской музыки, мы открываем турнир памяти гения отечественной шахматной школы Александра Александровича Алехина. Он родился в Москве, здесь шлифовался его шахматный талант. В нашей стране он получил звание гроссмейстера. Много лет затем жил Алехин вне пределов Родины, но наша связь с ним не прекращалась ни на один момент. Мы мысленно сопровождали его на многотрудном шахматном пути. Мы горячо желали ему победы в титаническом матче с Капабланкой, а когда эта победа пришла, мы радовались торжеству отечественной шахматной мысли. Мы восторгались его неповторимыми победами в Сан-Ремо и Бледе и искренне огорчились внезапной катастрофой в матче с Максом Эйве в тридцать пятом году. Но мы не верили, что это творческая смерть Алехина, и эта вера подтвердилась его незабываемым взлетом в году тридцать седьмом.

Всю свою жизнь, все свои силы, мысли, здоровье Алехин отдал шахматам, начиная от детских анализов при свете лампады и кончая последним вздохом над шахматной доской с расставленными фигурами. И мудрые шахматы отблагодарили Алехина за эту любовь. Они раскрыли ему свои самые сокровенные тайны, самые сложные законы, управляющие движениями фигур на доске. Они позволили ему проводить неповторимые стратегические планы, наполнять их сверкающими блестками, вызывать на доске неукротимые комбинационные бури.

Десять лет назад Алехин ушел из этого мира. Но он остается навсегда в памяти истинных любителей шахмат. Его глубокие мысли будут вечно жить среди шахматистов, а бессмертные партии восхищать людей, привлекать их к многогранному, покрытому таинством шахматному искусству.

Миллионы советских людей слушали эти слова по радио, теплое чувство радости согревало их сердца. Жив Александр Алехин, вернулся он, наконец, на свою Родину! Его шахматные заветы вечны, учению его принадлежит будущее. С гордостью несет по всему миру молодой отряд алехинских учеников идея своего великого шахматного учителя.

Тишайший и неудержимый

19 октября исполняется 130 лет со дня рождения Александра Алехина.

В ХХ веке ристалища спортсменов, певцов, артистов во многом заменили нам противостояния армий. По крайней мере, значение спортивных баталий возросло неимоверно. И о шахматных триумфаторах писали на первых полосах газет и на весь мир сообщали по радио, в зените славы в любой стране их принимали «на высшем уровне». Конечно, история чемпионатов мира по шахматам началась еще в XIX столетии, но истинно королевский масштаб это соревнование приобрело в годы противостояния великих чемпионов – Хосе Рауля Капабланки, Эммануила Ласкера и Александра Алехина. Один из этой великой тройки умер непобежденным – и это первый русский чемпион мира по шахматам Александр Александрович Алехин (1892–1946).

Он – из плеяды творцов Серебряного века, из тех, что открыли миру русскую живопись, театр, балет, литературу… Пройдя через войны и революции, Алехин провозглашал: «Для меня шахматы не игра, а искусство. Да, я считаю шахматы искусством и беру на себя все те обязанности, которые оно налагает на своих приверженцев». И ездил по континентам как бродячий служитель своей музы, как странствующий рыцарь Игры.

Главная линия его биографии – в турнирах и матчах, но важны и корни. Отец – воронежский предводитель дворянства, позже – депутат Государственной думы, политический деятель! Мать – из знаменитой купеческой фамилии Прохоровых. А Александра лет с семи интересовали только комбинации деревянных фигур. Благородство атакующего напора, умение жертвовать и никогда не складывать оружие – такой шахматный характер воспитал в себе Алехин.

В 1914-м, накануне войны, в Петербург съехались лучшие шахматисты мира. Турнир чемпионов – так гласила афиша. Алехин занял третье место, вслед за Ласкером и Капабланкой. Тот турнир принес ему звание гроссмейстера – накануне большой войны. Здоровье не позволило Алехину стать боевым офицером, он принял командование над санитарным поездом. За спасение раненых его дважды наградили георгиевскими медалями, а за то, что вынес с поля боя офицера, – орденом Святого Станислава с мечами. Время для шахмат находил даже во фронтовой неразберихе. Когда тяжелая контузия прервала боевой путь, в госпитале Алехин не только лечился, но и давал слепые шахматные сеансы.

В год революций гроссмейстер растерялся – как и большинство бывших подданных Российской империи. У него было проверенное средство от хандры – древняя игра. Во время Гражданской войны он сражался за шахматной доской – в Москве, в Киеве, в Одессе. Играл матчи и турниры, давал сеансы одновременной игры, старался найти достойных соперников. Как будто не замечал боевых действий. Именно тогда Алехин ушел в шахматы с головой, без возврата, на всю жизнь. И ни чекисты, ни деникинцы не могли ему помешать. В Одессе его арестовывала ЧК, и только заступничество любителя шахмат, предсовнаркома Украины Христиана Раковского помогло избежать серьезных проблем. Не дожидаясь наступления белых, он вернулся в Москву. Жизнь его не была скупа на приключения, но все они шли на втором плане: ничто не могло заслонить того, что творилось на 64-х клетках.

Началась краткая советская карьера чемпиона. Он учился на кинокурсах Владимира Гардина, а потом поступил на службу в милицию. Следователем. Искал пропавших без вести… Работал Алехин и в аппарате Коминтерна – переводчиком. Но главное – началась череда шахматных побед. В октябре 1920-го он выиграл Всероссийскую шахматную олимпиаду. Прошел турнирный путь без поражений: девять побед и шесть ничьих. Это состязание считается первым официальным чемпионатом РСФСР, от него ведут отсчет и чемпионатов СССР. Организаторам удалось даже устроить банкет – поразительный для того голодного времени. Алехин надолго запомнил «чай и яблочные пирожные из настоящей крупчатки, что подействовало на всех нас как вдохновляющий заключительный аккорд шахматной олимпиады». В качестве приза победителю предложили на выбор экспроприированную посуду из ломбарда. Алехину приглянулась увесистая «чемпионская» ваза. Он даже стал кандидатом в члены партии – разумеется, большевистской, других партий у нас тогда не водилось. И уехал не для того, чтобы сбежать из «страны советов», а потому, что отправился на поиски шахматной жар-птицы. Конечно, его манили европейские турниры. В мае 1921-го его поезд отправился на запад. Он не считался эмигрантом: Наркоминдел официально разрешил ему выезд в Ригу, а оттуда – в Берлин и Париж.

Матч века

В те годы не проводились турниры претендентов на шахматную корону. Соискатель должен был послать действующему чемпиону личный вызов, в котором оговаривались гонорарные условия. Источник вознаграждения, как правило, тоже должен был найти претендент… В ответ чемпион имел право выдвинуть свои условия, а мог и вовсе отказаться от вызова. То есть, чтобы побороться за шахматную корону, Алехин должен был громко заявить о себе турнирными победами и найти деньги. Капабланка выдвинул кабальные условия. Претендент должен был обеспечить призовой фонд в 10 000 долларов, из которых две тысячи автоматически переходили к Капабланке как к действующему чемпиону. Из оставшихся восьми тысяч победитель получал пять, а проигравший – три. К тому же Алехин должен был оплатить и «прочие расходы», связанные с проведением матча. К тому же, Капабланка соглашался играть только в Латинской Америке. Если бы не алехинское умение давать эффектные «слепые» сеансы, он никогда бы не собрал этих денег… Наконец, в 1927 году правительство Аргентины сочло поединок двух гениев делом престижным, и помогло Алехину.

Но Капабланка считался непобедимым. Алехину к тому времени ни разу не удавалось превзойти его в турнирах… Перед матчем русский гроссмейстер заявил: «Я не представляю себе, как сможет выиграть шесть партий у Капабланки, но еще меньше представляю, как Капабланка сумеет выиграть шесть партий у меня!». Шахматисты пожимали плечами: бравада! И заранее короновали Капабланку. Но Алехин подготовился к этому матчу как к главному сражению в жизни и с первых партий энергично навязал непобедимому «Капе» свой стиль. Стихия Алехина – игра динамичная, с непредсказуемыми положениями и быстрым расчетом вариантов. В запутанных многофигурных ситуациях Капабланка терял нить игры, а Алехин преумножал силы. И великий кубинец дрогнул. 6:3–ошеломляющий итог изнурительного матча. Буэнос-Айрес короновал Алехина под звуки танго.

Нервное перенапряжение, острая конкуренция – все это не способствует дружбе между гроссмейстерами. Алехин уклонялся от матча-реванша с Капабланкой, кубинец отвечал обвинениями… К славе и фортуне два гения относились ревниво.

А потом был роковой банкет в парижском Русском клубе. Белая эмиграция чествовала русского чемпиона. В газетах вышел такой спич Алехина: «Миф о непобедимости большевиков развеется, как развеялся миф о непобедимости Капабланки». Алехин старался воздерживаться от политических заявлений и, скорее всего, тут поработали редакторы… И они своего добились. Вскоре в журнале «Шахматный вестник» появилась гневная статья Николая Крыленко: «После речи Алехина в Русском клубе с гражданином Алехиным у нас все покончено – он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать». Чемпиона поссорили с советской властью… Так часто бывало в его судьбе: он слишком увлекался великой игрой и, несмотря на юридическое образование, порой не обращал внимание на то, что происходило помимо шахмат. И попадал впросак.

Маэстро

Он не уставал удивлять своих поклонников. Чего стоят только первые в истории кругосветные шахматные гастроли (США, Мексика, Куба, Гавайи, Япония, Шанхай, Гонконг, Филиппины, Сингапур, Индонезия, Новая Зеландия, Цейлон, Египет, Палестина, Италия), когда Алехин сыграл 1320 партий (многие – вслепую), из которых 1161 выиграл и только 65 проиграл.

Дважды в матчах за звание чемпиона мира он сокрушил Ефима Боголюбова – еще одного русского эмигранта. Помутнением и нервным расстройством объясняли знатоки неожиданное поражение в матче с Максом Эйве. На два года Алехин потерял шахматную корону, но в матче-реванше 1937-го разгромил Эйве с таким натиском, что голландский гроссмейстер навсегда лишился спортивного куража. Из турнирных побед Алехина самыми яркими считаются триумфы в Сан-Ремо в 1930-м и в Бледе в 1931-м – в те годы он был неудержим. До сих пор ни один из чемпионов мира не побил алехинского рекорда: почти 60 процентов сыгранных партий он завершил победой!

Легенды ходили о его уникальной памяти. Однажды гроссмейстеру Найдорфу удалось сыграть с Алехиным вничью.

– Поздравляю вас, молодой человек, – протянул ему руку Алехин, – теперь вы можете гордиться ничьей с чемпионом мира!

– Извините, но счет наших встреч 1,5:0,5 в мою пользу, – шутливо ответил Найдорф. – Да, да, в 20-е годы вы однажды проиграли мне в сеансе одновременной игры в Варшаве.

– Этого не может быть, я помню в лицо всех шахматистов, которые когда-либо выигрывали у меня, в том числе и в сеансах одновременной игры.

– Разрешите напомнить вам эту историю. В сеансе было запланировано 25 досок, но вас попросили допустить еще двух подростков, жаждущих сразиться с такой знаменитостью. Однако число 25 было оговорено заранее, и вы сначала отказались. «Неужели вы испугались этих мальчишек?» – обвинил вас кто-то из организаторов. «Что? Да я готов играть с ними вслепую!». И ребят посадили так, чтобы вы не могли их видеть. В тот вечер единственную победу над вами одержал один из мальчиков, с которым вы играли вслепую. Хотите верьте – хотите нет, но это был я! –  Так это вы пожертвовали мне ладью на b2? – воскликнул Алехин. – А я уже двадцать лет мучаюсь, что так и не увидел соперника, обыгравшего меня тогда в Варшаве!

Тем временем, в СССР разгорелась настоящая «шахматная горячка». Набирали силу молодые шахматисты – в первую очередь, Михаил Ботвинник. В 1936-м Ботвинник черными в блестящем стиле выиграл у Алехина на турнире в Ноттингеме. На том турнире молодой советский гроссмейстер разделил первое место с Капабланкой. «У Ботвинника наибольшие шансы сделаться чемпионом мира в ближайшие годы. Он имеет все необходимые качества: хладнокровие, выдержку, а больше всего глубокое понимание позиции», – писал Алехин. Он радовался успехам русской шахматной школы и готовил собственное эффектное возвращение в Россию – на белом коне. Победителем! В 1935-м в «Известиях» появилась такая весточка от блудного сына: «Не только как долголетний шахматный работник, но и как человек, понявший громадное значение того, что достигнуто в СССР во всех областях культурной жизни, шлю искренний привет шахматистам СССР по случаю 18-й годовщины Октябрьской революции. Алехин». Послание Алехина сперва хотели опубликовать с ядовитым комментарием, но по личному распоряжению Сталина оставили только алехинский текст. Без журнализмов. Москва стала чуть ближе к шахматному страннику.

Ловушка для чемпиона

Вторая Мировая началась во время шахматной олимпиады. Алехин сражался за сборную Франции. Узнав о наступлении Вермахта на Польшу, он выступил с призывом бойкотировать сборную Германии. Вряд ли в тот день чемпион мог предвидеть, в какой омут втянет его война…

Он оказался в оккупированной Франции вместе с женой – американкой еврейского происхождения Грейс Висхард. В шахматах он просчитывал последствия каждого хода – быстрее и глубже других. А на житейские дела пороху не хватало. Еще в юности Алехина прозвали Тишайшим – за нелюдимость, за то, что не любит покидать мир деревянных пешек и ферзей. Он некоторые свои партии так и подписывал – А.Тишайший… Алехину дали понять: если не станет выступать под флагом со свастикой – с Грейс разберутся по законам военного времени. Чемпион попал в ловушку. Против такой комбинации у него не было ответного хода. И вот он уже проводит сеансы одновременной игры с офицерами Вермахта – в Праге, в Париже… А весной 1941-го в газете «Паризер цайтунг» выходит статья чемпиона мира под названием «Еврейские и арийские шахматы». Редакторы исказили текст Алехина, превратили его в фанатичного «шахфюрера». Ему действительно было свойственно сложное отношение к «еврейскому вопросу» в шахматном аспекте. Но ни зоологическим антисемитом, ни сторонником Гитлера гроссмейстер никогда не был. Он прекрасно понимал, что коричневый режим сужает его свободу творца великой игры, вольнолюбивого маэстро.

После краха Третьего Рейха многие лучшие европейские и американские шахматисты объявили Алехину бойкот. Чемпион мира стал нежеланным гостем на главных турнирах. При нем оставалась только корона! Он нашел пристанище в Португалии, в тихом Эшториле. По Родине тосковал острее, чем прежде. Особенно, когда выныривал из мира шахматных комбинаций, чтобы дать отдых голове. Оглянется – а вокруг все чужое. И путь в Союз закрыт.

Обращение советских шахматистов в правительство о разрешении М. Ботвиннику играть матч с А. Алехиным за звание чемпиона мира.

Но в феврале 1946-го в английском посольстве ему передали письмо Ботвинника: «Я сожалею, что война помешала нашему матчу в 1939 году. Я вновь вызываю Вас на матч за мировое первенство. Если Вы согласны, я жду вашего ответа, в котором прошу Вас указать Ваше мнение о времени и месте матча». Значит, Россия поняла и простила его?.. 23 марта шахматная федерация приняла официальное решение о проведении матча Алехин – Ботвинник, а на следующее утро чемпиона нашли мертвым в номере эшторильского отеля «Парк». Больное сердце, жесткое эмигрантское мясо, попавшее в дыхательные пути – так говорили врачи. Разумеется, возникли и криминальные версии: в отравлении Алехина обвиняли и американскую, и советскую разведку. Но это – для желтой прессы. Мраморный барельеф на его надгробии на кладбище Монпарнас был создан шахматистом и скульптором Абрамом Барацем, лично знакомым с Алехиным. Надпись на надгробии гласила: «Шахматному гению России и Франции». Позже возникала идея перезахоронения Алехина в России, но, увы, реализовать этот замысел не удалось.

В сотнях газет появился посмертный снимок великого Алехина. Редко бывает, чтобы фотография так выражала судьбу человека. Временное пристанище, ужин на столе, элегантный, франтоватый герой и шахматная доска с расставленными фигурами – до последней минуты. Жизнь и смерть эмигранта – если только он не забыл Родину, не отрекся от нее – всегда трагична.

Он так и остался неразгаданным гением – непобежденный чемпион, активный участник масонских лож и любитель сиамских кошек… В Советском Союзе его после смерти старались не превращать во врага. Проводился замечательный турнир – «Мемориал Алехина», который выигрывали Михаил Ботвинник, Василий Смыслов, Анатолий Карпов… Его изучали, прославляли – абсолютно справедливо. Но самый веский вклад в осмысление алехинского наследия и уроков его судьбы внес гроссмейстер Александр Котов.

Арсений Замостьянов

Content

Александр Котов
Александр Алехин. Судьба чемпиона

Два гроссмейстера

Белые и черные

Часть первая Взлет

Часть вторая Падение

Часть третья Смерть

Эпилог

Тишайший и неудержимый

Матч века

Маэстро

Ловушка для чемпиона