Джулия Клэйборн Джонсон

Будь со мной честен

Julia Claiborne Johnson

BE FRANK WITH ME

Copyright (c) 2016 by Julia Claiborne Johnson

Published by arrangement with Avon Books,

an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод с английского Ларисы Таулевич

Редактор Ю. Каллистратова

Фотография на обложке: © Stephen Mulcahey / Arcangel

© Л. Таулевич, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Крису, Уиллу и Коко, которые наполняют cмехом каждый мой день, и Эйлин Шнурр, которой это понравилось бы

Пролог

Февраль 2010

В больницу мы с Фрэнком поехали на автобусе – машина сгорела. Когда я заметила, что на такси мы добрались бы туда в два с лишним раза быстрее, Фрэнк сказал:

– Я езжу в такси только с мамой. Ты мне – не мама, Элис.

Факт. Когда этот ребенок обращался к фактам, спорить с ним было бессмысленно.

– Ладно, автобус так автобус, – согласилась я.

Не успели мы проехать и двух остановок, как Фрэнк сказал:

– На меня все смотрят.

– Ну и что? – парировала я. – Значит, на тебя приятно смотреть.

Это тоже факт. Фрэнк – настоящий ангелочек: чистое лицо со здоровым детским румянцем, огромные темные глаза с неестественно длинными ресницами, россыпь веснушек на носу. У него рыжие волосы – только не безумные ярко-оранжевые кудряшки, как у детей, которых приглашают сниматься в рекламе в четырехлетнем возрасте, а в одиннадцать беспощадно дразнят на детской площадке. Шевелюра Фрэнка напоминает шерсть ирландского сеттера. Такие густые, шелковистые рыжие волосы, спадающие мягкими волнами, в естественном виде практически не встречаются. Точно от него минуту назад отошел стилист, приставленный следить за совершенством прически. На заре техноколора агенты по кастингу рвали бы его на части.

Впрочем, наших попутчиков смущала не красота Фрэнка. В Голливуде смазливые детишки – настолько распространенное явление, что их можно встретить даже в городском автобусе. Взгляды людей приковывал, так сказать, не сам алмаз, а его оправа. Утром, перед выходом из дома, Фрэнк уложил волосы в стиле Рудольфа Валентино, щедро сбрызнув их лаком, надел рубашку со скошенным воротником-стойкой, белый галстук, жилет, фрак, классические утренние брюки в узкую серую полоску и гамаши. Довершал образ цилиндр, покоившийся у Фрэнка на коленях, потому что, как он объяснил водителю, «джентльмены всегда снимают головной убор в помещении».

Я единственная в автобусе понимала, чего стоило моему подопечному снять цилиндр. Чтобы выйти во внешний мир, Фрэнк должен застегнуться на все пуговицы, укутаться, спрятаться в кокон, независимо от температуры окружающей среды. Приверженцы здравого смысла сказали бы, что ребенок одевается не по сезону; апологеты моды называют это стилем.

– Элис, ты можешь сделать так, чтобы они перестали на меня смотреть? – спросил Фрэнк.

– Нет, – призналась я. – Закрой глаза, и ты не будешь их видеть.

Фрэнк послушался и опустил голову мне на плечо. Я чуть не обняла его, однако вовремя остановилась. Когда мальчик приник ко мне, я уловила запах гари. Обычно от Фрэнка пахло смесью лаванды, розмарина и детского пота. Хотя его комната при пожаре не пострадала, запах, очевидно, проник в гардеробную. Надо отдать в стирку всю одежду Фрэнка, а для этого придется нанимать грузовик.

– Они так смотрят, потому что ты единственный ребенок в автобусе, одетый в формальный утренний костюм, – добавила я.

– А что я, по-твоему, должен был одеть утром, да еще когда моя мама в больнице? Пижаму или вечерний костюм? – удивился Фрэнк.

Он сел прямо и повернулся ко мне, не открывая глаз.

– С твоей мамой все будет хорошо, – сказала я, искренне надеясь, что это правда. Кстати, не одеть, а надеть.

– Мне плохо дается грамматика.

– У каждого есть свои сильные и слабые стороны.

– Между прочим, Альберт Эйнштейн писал с ошибками, и у него был ужасный почерк, – сказал Фрэнк, вновь утыкаясь мне в плечо. – Несмотря на эти недостатки, в тысяча девятьсот двадцать первом году он получил Нобелевскую премию по физике. Думаешь, маму Эйнштейна так уж беспокоило его правописание?

– Все может быть, – сказала я. – Мамы – они такие, часто волнуются по пустякам, правда?

Ответа не последовало, и я поняла, что мальчик уснул. Вот и хорошо. Ехать еще долго, а Фрэнк почти не спал. Вымотался, бедный. Я сама с ног валилась. Еще неизвестно, что ждет нас в больнице. После пожара мать Фрэнка отправили на три дня под наблюдение психиатров.

М. М. Бэннинг – удалившаяся от мира известная писательница. Задолго до того, как стать знаменитой литературной отшельницей, матерью Фрэнка и моим боссом, юная недоучка из захолустного городка в Алабаме написала книгу «Питчер» – роман, завоевавший Пулитцеровскую премию и Американскую книжную премию. На тот момент девушке едва исполнилось двадцать лет. Роман стал не просто культовым – такие произведения можно пересчитать по пальцам. Даже сегодня, тридцать лет спустя после выхода в свет, книга продается тиражом более миллиона экземпляров в год. Главный герой – красивый, загадочный и безымянный бейсболист, который поразил мир своей гениальностью, а потом съехал с катушек. Книга не слишком длинная, написана простым языком и заканчивается смертью – беспроигрышная комбинация, которая позволила ей войти в список для чтения каждого американского старшеклассника. Со временем она стала своего рода пробным камнем трагедии, удобным символом для любой истории о потерпевшем поражение спортсмене или другой про́клятой душе. Положите роман на прикроватный столик такого героя, и аудитория сразу все поймет.

Насколько мне известно, после того бестселлера М. М. Бэннинг не написала ни строчки.

Часть первая

Кто такой Фрэнк?

Июнь 2009

1

– Мими сейчас вся на нервах, – сказал Айзек Варгас, когда просил меня отправиться в Калифорнию и взять на себя роль помощницы М. М. Бэннинг, пока та будет писать долгожданный второй роман.

Я уже год как занимала должность его ассистента – в том самом нью-йоркском издательстве, что в конце 70-х опубликовало ее литературный блокбастер. Мистер Варгас, занимавший тогда должность младшего редактора, откопал шедевр в куче рукописей, присланных начинающими писателями, и с тех пор числился личным редактором М. М. Бэннинг. Сугубо теоретически, ведь редактировать после той первой книги было нечего. Они практически не общались. В последний раз перед этим мистер Варгас говорил с ней еще до моего рождения.

– Мими в цейтноте. Она должна написать эту книгу кровь из носу, причем быстро, – пояснил он.

Ей требовался ассистент, который поможет с компьютером и будет решать хозяйственные вопросы, пока она не закончит роман.

– Это должен быть умный и толковый человек, которому мы доверяем. Я подумал о тебе, Элис.

Я пришла в смятение. «Питчер» – любимая книга моей матери. У меня перед глазами встал потрепанный томик в мягкой обложке с пожелтевшими страницами и оторванными треугольничками по краям в тех местах, где она загибала уголки. Аннотация на задней обложке гласила:

«Произведение, написанное с подлинным чувством и невероятной проницательностью. Выдающийся талант автора сделал эту книгу голосом не только своего, но и множества грядущих поколений. Новая классика!»

К этому прилагалась фотография юной М. М. Бэннинг. Короткие морковно-рыжие волосы, большие карие глаза за тяжелыми мужскими очками, бесформенный вязаный кардиган. Она напоминала скорее худосочного мальчишку в отцовской одежде, чем девушку на пороге двадцатилетия. Подростком моя мать была ее преданной поклонницей и каждый Хэллоуин конфисковала у своего отца кардиганы и очки, чтобы отправиться на вечеринку в костюме М. М. Бэннинг. Она бы и меня одевала в отцовские кардиганы и очки, если бы мой папаша не сбежал от нас, еще когда я ходила в младшую школу.

– Ха, – сказал мистер Варгас, когда я поведала ему о своей матери. – Самое смешное, что для этого фото Мими позаимствовала мои очки и кардиган: она категорически отвергла все образы, предложенные стилистом, а мастеру по прическам и макияжу велела сделать простую стрижку ежиком. Когда та предложила ей модный женский вариант короткой стрижки, пикси, Мими заявила, что хочет быть похожей на писателя, а не на дурнушку, приглашенную на встречу одноклассников, чтобы оттенить красоту королевы бала. Я сказал, что получилось здорово, а она ответила: «Больше всего мне нравится в этой фотографии то, что ее возненавидит моя мать».

– И как, план удался?

– Скорее всего, та даже не удосужилась на нее посмотреть, – сказал мистер Варгас, погладив щетину на подбородке и бросив взгляд в окно. – Вот что, ты лучше не рассказывай Мими о своей матери. У нее сложные отношения с поклонниками. Да и с собственной родительницей. По-моему, она иной раз жалеет, что написала эту книгу. Кстати, я говорил, что у Мими теперь есть ребенок? Его зовут Фрэнк. Представляешь, впервые о нем слышу.

В предисловии к последнему изданию «Питчера» – я купила книгу в аэропорту, решив перечитать в самолете, – критики выдвигали множество догадок о том, что заставило умолкнуть «голос своего и множества грядущих поколений». Одни уверяли, что М. М. Бэннинг не любила писать. Другие считали, что обожала писать, просто не выносила критики. «Она задыхалась от внезапно обрушившейся славы». «У нее собралась целая куча рукописей, которые будут опубликованы посмертно, когда ей будет уже все равно, что о ней подумают». «Она вообще не писала никакую книгу, а опубликовала нечто вроде длинной предсмертной записки своего великолепного умершего брата».

Что касается загадочного ребенка, которого она воспитывает одна, то о нем вообще никто не строил никаких предположений. Вместе с книгой я приобрела блокнот, чтобы вести дневник. Выбор был невелик, и я остановилась на розовом с единорогом. Приклеенную к нему скотчем пачку карандашей я оставила на стуле в зале ожидания, надеясь, что они пригодятся какому-нибудь ребенку.

«Кто такой Фрэнк?» – написала я на первой странице, пока ждала объявления на посадку.

Начнем с того, кто такая М. М. Бэннинг. Мистер Варгас сообщил мне, что ее имя – такой же вымысел, как и книга. Издатель решил, что Мими Гиллеспи звучит несерьезно, и она придумала псевдоним М. М. Бэннинг – имя неопределенного пола, которое больше подходит директору банка, чем бросившей колледж девчонке из Алабамы. Когда книга была опубликована и стала хитом, Мими Гиллеспи все равно что умерла. Для всех, кроме мистера Варгаса, который помнил ее до превращения в знаменитость.

М. М. Бэннинг жила в Бель-Эйр. Такие дома я видела до сих пор только в журналах: на улицу выходит каменная стена, обрамленная пальмами, а дальше – сплошное стекло. На месте знаменитости, озабоченной неприкосновенностью своей частной жизни, я ни за что не купила бы такой дом. Наверное, М. М. Бэннинг и сама порой просыпается по утрам, не понимая, как здесь оказалась.

По словам мистера Варгаса, Мими не собиралась жить в Лос-Анджелесе. В двадцать два года она поехала в Голливуд наблюдать за съемками фильма по своей книге, сообщив редактору, что пробудет в Калифорнии всего пару месяцев.

Вначале все шло прекрасно. Картина завоевала целую охапку Оскаров, в том числе и за сценарий, в написании которого Мими принимала участие в качестве консультанта. На церемонию она явилась под ручку с подающим надежды актером, сыгравшим питчера. Восходящая звезда американского кинематографа Хейнс Фуллер любил сверкать голым торсом и представлял собой полное ничтожество. Журналисты окрестили пару «современными Артуром Миллером и Мэрилин Монро из параллельной вселенной», потому что Мими всегда ходила в очках и кардиганах, а Хейнс выставлял напоказ свою грудь.

В двадцать три года Мими вышла за него замуж, а в двадцать пять развелась. Вместо того чтобы вернуться в Нью-Йорк, она купила стеклянный дом и спряталась в нем. Точнее, попыталась. Как можно спрятаться за стеклом? Она еще распаковывала вещи, а самые преданные поклонники уже прижимались носами к окнам.

«Я читал твою книгу. Мне знакома твоя боль. Выходи поговорить».

Для защиты от фанатов М. М. Бэннинг выстроила каменную стену, увенчанную колючей проволокой. Поклонники и журналисты порой еще бродили по периметру, надеясь… Интересно, на что? Ожидали, что удалившаяся от мира гениальная романистка выйдет позировать для литературного эквивалента фотографии йети? Или что в один прекрасный день ей станет одиноко, она пригласит их в дом и они станут закадычными друзьями?

Таксист уехал, высадив меня перед воротами. Не заметив вокруг никаких подозрительных типов с биноклями, я облегченно вздохнула и набрала код. Двадцать один, две двойки, три ноля. Калитка распахнулась, я проскочила во двор и потащила сумки вверх по крутой дорожке, ведущей к дому. Я целую минуту простояла на дверном коврике с надписью «Добро пожаловать», размышляя об иронии судьбы. Узнав, что я здесь, моя мать умерла бы от восторга, если бы не скончалась задолго до этого.

– Лос-Анджелес – рай на Земле, Элис, – сказал мистер Варгас, прощаясь со мной в Нью-Йорке, и нацарапал на листочке код. – Трудно винить людей, которые поддались искушению. Ты там бывала когда-нибудь?

– Нет, – сказала я.

– Там должен побывать каждый.

– А вы там часто бывали? – спросила я.

– Один раз, – признался он. – Видишь ли, Элис, многие считают Мими невыносимым человеком, только я не стал бы отправлять тебя к ней, если бы она мне не нравилась. Она примет тебя, когда узнает поближе. А тем временем не давай ей себя отпугнуть.

Я вытерла ноги о коврик и расправила плечи. «Не давай себя отпугнуть». Я растянула губы в улыбке, придав ей ровно столько теплоты, чтобы не выглядеть сестрой Рэтчед из «Полета над гнездом кукушки», и пробормотала фразы, заготовленные в самолете.

«Я прекрасно понимаю, что значит быть матерью-одиночкой. Сама росла без отца… Не беспокойтесь, я поела в самолете, спасибо. Только стакан воды, если можно. Не утруждайте себя, я сама. Где у вас… А это, наверное, Фрэнк! Всего девять? Ты выглядишь гораздо старше».

Мне и не снилось, что меня ждет! Для начала я слишком затянула генеральную репетицию: отшельница распахнула дверь, не дожидаясь звонка, и сердито спросила:

– Ты кто такая? Я слежу за тобой в камеру безопасности от самых ворот.

Оторопев, я потрясенно выдохнула, точь-в-точь как ребенок, который кричит «Санта!», увидев у черного входа в универмаг мужчину в красном костюме и с фальшивой бородой, выскочившего покурить:

– М. М. Бэннинг!

Ни за что не узнала бы ее в толпе. За годы, что прошли после фотографии на обложке, ярко-рыжие волосы превратились в невыразительный пегий хвостик, между бровями образовались глубокие морщины, а линия подбородка утратила четкость. Только глаза остались прежними: карие, такие темные, что радужка почти сливается со зрачком. Да еще очки и кардиган. Теперь она больше напоминала не писательницу, а средних лет библиотекаршу. Разъяренную, с мобильным телефоном в руках.

– Лучше скажи, что тебя прислал Айзек Варгас, – потребовала она, – а то я могу вызвать полицию одним нажатием кнопки.

Я стала ее поклонницей не сразу. В восьмом классе, прочтя ту самую мамину книгу для обсуждения на уроке литературы, я вообще не поняла, почему роман вызвал такой ажиотаж.

– Меня бесит, что она всю книгу называет главного героя питчером, – заявила я маме. – Почему она не дала ему имя?

Мама сказала, что, наверное, автор хотела сделать историю универсальной, чтобы читателю было легче представить на месте героя своего брата или сына.

– У меня нет ни брата, ни сына, – отрезала я. – И я представляю на его месте молочник с ручкой.

Бедная мама! Любимая книга, раскритикованная единственной дочерью! Ну что я могу сказать в свое оправдание? Пятнадцатилетней Элис гораздо больше нравился загадочный Джей Гэтсби с улыбкой на миллион долларов, роскошным особняком и шелковыми рубашками.

Я перечитала книгу на третьем курсе колледжа в рамках курса «Литература двадцатого века», вскоре после того, как моя мать скоропостижно скончалась от сердечного приступа. Мне показалось, что это совсем другая книга. Она порвала меня на кусочки. Я призналась в классе, что выплакала все глаза.

– Теперь ты понимаешь, – сухо заметила преподаватель, – что всему свое время. И книгам – тоже.

Когда М. М. Бэннинг позвонила мистеру Варгасу, я сидела у себя за столом напротив открытой двери в его кабинет. Они беседовали без малого час. Мой патрон говорил мало и односложно, в основном «Да, понимаю», «Ага», «Не может быть!» и «Мне очень жаль, Мими».

Суть беседы сводилась к тому, что удалившуюся от дел писательницу оставил без гроша «консультант по инвестициям», которого в марте приговорили к пожизненному тюремному заключению за обман богатых и очень богатых людей по всей Америке. К лету ей угрожала потеря не только дома, но и авторских прав на собственную книгу, которые она имела неосторожность передать крупным мошенникам, обещавшим легковерным богачам оптимальное управление финансами.

– Их офис находился на Родео-драйв в Беверли-Хиллз, – сказала она мистеру Варгасу. – За мной присылали машину. У них была красивая офисная мебель. Я им поверила.

Это его добило.

– В кабинете у онколога моей жены тоже была красивая офисная мебель, – сказал он мне.

Через несколько месяцев после моего прихода жена мистера Варгаса скончалась от рака поджелудочной железы. Той осенью их дочь Кэролайн поступила в дорогой частный университет на Западном побережье. В довершение ко всему издательство, где он проработал всю жизнь, приобрел крупный медиаконгломерат, и мистер Варгас в любую минуту ждал звонка из отдела кадров с уведомлением о сокращении. И вдруг – М. М. Бэннинг со своей второй книгой! Каким бы ни оказался новый роман – гениальным, ужасным или посредственным, – он обречен стать бестселлером. Карьера моего босса спасена – во всяком случае, временно. Подумать только, Мими просит у него помощи, даже не подозревая, что бросает нам спасательный круг.

– Какой срок? – спросил мистер Варгас.

Можно было подумать, что он разговаривает с родственницей, которая недавно забеременела долгожданным ребеночком.

По его словам, Мими ответила, что на бумаге нет еще ни слова, а в голове – уже начало и середина.

М. М. Бэннинг поставила два особых условия: внушительный аванс и помощник, оплачиваемый издательством и выбранный лично мистером Варгасом, «поскольку, – сказала она, – как вы однажды деликатно заметили, я плохо разбираюсь в людях».

– Такое могло случиться с каждым, – заметил мистер Варгас.

Только не со мной, подумала я. Со мной бы никогда не произошло ничего подобного. Я для этого слишком осторожна. Кое-кто из однокашников называл меня занудой, однако эти «весельчаки» не стеснялись звонить мне, прося внести залог в полицию, чтобы об их увлекательных ночных похождениях не узнали родители. Эти прожигатели жизни знали, что я не сплю, а сижу у себя в комнате, трезвая как стеклышко, и занимаюсь. Я сбилась со счета, сколько раз мне приходилось спасать их задницы.

Мистер Варгас нацарапал на листочке список достоинств, которыми, по мнению Мими, должен обладать идеальный помощник.

«Не выпускник Лиги Плюща или филологического факультета.

Водит машину, умеет готовить и убирать.

Разбирается в компьютерах.

Умеет обращаться с детьми.

Тихий. Скромный. Здравомыслящий».

До встречи с мистером Варгасом я перепробовала множество случайных работ, типичных для людей моего возраста. Я не хотела впрягаться в работу по специальности, набираться опыта и строить карьеру. Я получила диплом бухгалтера, хотя пока что не могла заставить себя им воспользоваться. Я подвизалась в качестве грумера для домашних животных, бариста, официантки, няни в детском саду, раздавала рекламные буклеты и рисовала туристов в Центральном парке.

Мистер Варгас нашел меня в компьютерном магазине, где я подрабатывала по выходным, поскольку зарплаты учителя математики в частной школе не хватало на аренду квартиры, еду и страховку. В магазине мне приходилось напяливать на себя пластиковую табличку с надписью «Привет! Я гений! Спросите у меня о чем угодно!»

После того как я целый час демонстрировала ему сочетания клавиш для управления потоком информации, мистер Варгас сказал, что я заслужила все три восклицательных знака у меня на груди, и предложил работу.

– А ваша компания покрывает страховку и больничные? – спросила я, хотя за всю свою жизнь не пропустила ни единого рабочего дня.

Оказалось, что да. В те дни застраховаться самостоятельно было невероятно дорого и сложно; оплачиваемая работа в солидном учреждении с социальным пакетом казалась мне пределом мечтаний. Вакансия предполагала страховку, оплату больничных и две недели отпуска в год. Мистеру Варгасу не пришлось повторять дважды.

Так я оказалась на пороге особняка М. М. Бэннинг и получила выговор от голоса своего и грядущих поколений.

Я собрала себя в кучу, пока она не вызвала полицию, и сказала:

– Меня прислал мистер Варгас.

Она положила телефон в карман кофты.

– Тогда ладно, – сказала она. – Прекрати на меня пялиться и можешь заходить.

2

– Его зовут Фрэнк.

Мы с М. М. Бэннинг сидели на диване в гостиной, наблюдая в окно за ее сыном, который играл во дворе под палящими лучами калифорнийского солнца. Видавший виды фрак и костюмные брюки, в сочетании с босыми ногами и замызганной мордахой, придавали мальчику вид бродяжки со страниц «Оливера Твиста», пешком проделавшего долгий путь в Лос-Анджелес из диккенсовского Лондона, ночуя в канавах.

Под словом «играл» я подразумеваю, что он нападал на небольшое персиковое дерево с желтой пластмассовой бейсбольной битой, сбивая зеленые июльские персики с таким рвением, словно от этого зависело будущее всего человечества.

– Он всегда так одевается? – спросила я.

– В некотором роде.

– Поразительно. Никогда не видела мальчика, который придавал бы такое значение одежде. Обычно им ничего не надо, кроме футболки и шортов.

Моя мама всегда говорила, что лучший способ подружиться с женщиной, у которой есть ребенок, – найти способ его похвалить. Такой подход сослужил мне хорошую службу в частной школе, даже когда было трудно придумать что-нибудь, кроме «Ваш сын – такой славный маленький дурачок».

– Я знаю, – раздраженно произнесла она.

Не сработало. Я предприняла еще одну попытку.

– У Фрэнка столько энергии!

– К вечеру я чувствую себя как выжатый лимон, – сказала она, – а утром просыпаюсь уже уставшей.

Да. Я хорошо долетела. Спасибо, что спросили.

Фрэнк вновь атаковал дерево, теперь нарочито медленно, в стиле театра кабуки: отточенные движения, непроницаемая маска на лице. Я решила попытаться еще разок.

– Это что у него, бейсбольная бита? В частной школе я тренировала команду по бейсболу.

– Тогда ты должна знать, как выглядит бейсбольная бита, – сказала она.

А ведь мистер Варгас предупреждал меня, что она не любит пустой болтовни. Да уж. Я сдалась и стала наблюдать за мальчиком, сбивавшим с дерева последние зеленые плоды. Было неловко сидеть так близко к М. М. Бэннинг, с которой я едва познакомилась, однако скудная меблировка гостиной не оставляла выбора. Она состояла из дивана в белом чехле, на котором мы расположились, и черного кабинетного рояля, все это время игравшего ритмичные регтаймы Скотта Джоплина. Возле рояля стояла банкетка, только глупо садиться за инструмент, если не собираешься на нем играть.

Никаких ковров, только палас от стены до стены в коридоре. Вот бы мама удивилась! Она всегда считала, что сплошное ковровое покрытие – признак дурного вкуса. Правда, в квартирах, где мы жили, оно почти всегда присутствовало. Ни фотографий на рояле, ни картин. Тем не менее на стенах виднелось несколько темных квадратов, где до недавнего времени, очевидно, висели картины. Комната выглядела так, точно М. М. Бэннинг с сыном только вселились или, наоборот, скоро съезжают.

– Фрэнк – необычный ребенок, правда? – рискнула заметить я.

Она сняла очки и потерла нос.

– Не то слово.

Мальчик тем временем бросил биту и пошел перемолвиться словечком с обшарпанным черным «Мерседесом»-универсалом, стоящим на дорожке. Судя по всему, ему удалось достичь взаимопонимания с багажной полкой, поскольку Фрэнк снял ремень, сделал петлю и открыл дверцу. Встав на подножку, он привязал ремень к багажнику.

М. М. Бэннинг вскочила с места, подошла к стеклянной раздвижной двери и попыталась ее открыть. Дверь не поддалась.

– Вам помочь? – предложила я.

– Я собиралась ее починить, – сказала она, – но человек, который обычно этим занимается, в отъезде, а я не люблю чужих людей в доме. Что он делает?

Мальчик продолжал свое занятие. Он просунул руку в петлю, спрыгнул на землю и закрыл дверцу, не забыв поднять руку, чтобы ремень не застрял. Он взбрыкнул ногой и распластался по дверце, а затем повторил этот маневр еще раз, изображая свободной рукой пистолет, из которого стреляет по багажнику. Фалды фрака развевались у него за спиной. Все это напоминало черно-белые вестерны, которых я вволю насмотрелась по телевизору в детстве после школы.

– Если не ошибаюсь, грабит почтовую карету, – сказала я.

М. М. Бэннинг приложила руку к груди и отошла от двери.

– Да. Он играет. С ним все хорошо. Дверь подождет. Все нормально. Успокойся.

Она обращалась явно не ко мне.

– Не волнуйтесь, – сказала я.

Я не отношусь к любителям банальных фраз, просто уже давно поняла, что в общении с проблемными людьми – богатой мамашей-паникершей, изголодавшимся манхэттенским веганом, заказывающим поздний ланч, – необходимо излучать олимпийское спокойствие и заниматься своим делом. Я продолжала возиться с дверью.

– Она просто выскочила из пазов.

Я дернула дверь, и она встала на место.

– Если опять заклинит, сделайте вот так.

Я показала, как приподнять дверь и куда дернуть.

– Послушайте, когда ваш мастер вернется, пусть заменит стекло, – сказала я, указывая на длинную зигзагообразную трещину в одной из огромных рам. – Вы так и напрашиваетесь на несчастный случай. Откуда эта трещина? У вас было землетрясение?

Мне не хотелось думать о землетрясениях, только как не думать о них в Лос-Анджелесе? Правда, везде, где я жила, существовала опасность того или иного бедствия: в Небраске – торнадо, в Нью-Йорке – уличные ограбления. Наверное, в глубине моей осторожной натуры бьется сердце, влюбленное в опасности.

– Фрэнк разбил его головой, – бесстрастно сообщила М. М. Бэннинг.

– Ничего себе! Такое случается чаще, чем можно подумать. Стекло ведь прозрачное, и ребенок его не замечает. Нужно приклеить яркие наклейки на уровне его глаз, чтобы Фрэнк видел, что дверь закрыта, когда бежит играть на улицу.

– Надо же, ты так хорошо знаешь, что нужно делать. А как думаешь, твои наклейки помогут ему не биться головой о стекло, когда дверь заклинило и он психует, что не может ее открыть?

– Гм… – задумалась я. – В таком случае не надо наклеек. Лучше я покажу ему, как ставить дверь на место.

– Да, сделай милость, – сказала она, толкая дверь туда и обратно. – Надо ж такое придумать, наклейки. Ты ведь не из Нью-Йорка?

– Из Небраски.

– Естественно, из Небраски, откуда же еще. Штат «Покажи-ка мне».

– Так называют Миссури, – возразила я.

– Все эти центральные штаты на одно лицо, – сказала она, открыла дверь и окликнула сына: – Иди сюда, Фрэнк! Скорее!

Толкнув одним мизинчиком дверь, она сощурилась, глядя через стекло, и перевела взгляд на часы.

– Это надолго.

– Иду, ма! – крикнул Фрэнк.

Грабитель освободился от оков, надел ремень и вернул в кобуру воображаемый револьвер. Прошелся по двору, сдернул с куста розу, погладил лепестки и картинно понюхал цветок, после чего вставил его в нагрудный карман и расправил, придавая сходство с карманным платком. Врезался в гущу лимонных деревьев, чередующихся с огромными кустами лаванды. Пробежался туда-сюда вдоль вечнозеленой изгороди, ведя рукой по верхушкам кустов. Завел руки за спину и стал клониться в сторону поверженного персика, пока наклон не перешел в гротескное клоунское падение, сопровождаемое бешеной какофонией, состоящей из свиста, взрывов, визга и стонов. Мы слышали все это через стекло. После этого Фрэнк полежал еще немножко, сперва притворяясь мертвым, а затем царапая в пыли какие-то замысловатые узоры.

М. М. Бэннинг вновь посмотрела на часы.

– Пять минут.

Она толкнула дверь и вновь окликнула сына:

– Фрэнк! Нам до старости тебя ждать?

Она окинула меня оценивающим взглядом.

– Ну, кое-кому до старости далеко. Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре. Почти двадцать пять.

– Выглядишь на двенадцать. – В ее устах это не походило на комплимент. – Я всегда выглядела моложе своих лет. А потом вдруг перестала. Этот дом я купила в твоем возрасте. Он стоил тогда дороже всех в округе. Я забыла, как тебя зовут.

– Извините, я не представилась. Элис Уитли.

– Хмм… Элис. Уитли. Ты не похожа на Элис. Скорее на Пенни.

Она произнесла это как «Пинни».

– Почему Пенни? – спросила я.

– Не знаю. Терпеть не могу пенни. В детстве мы зарывали их в землю, и они зеленели, а если положить монетку в рот, у нее ужасно противный вкус. Фу, гадость. До сих пор не могу забыть. Элис, Элис, Элис. Постараюсь не забыть. Я плохо запоминаю имена.

– Если хотите, могу написать «Элис» перманентным маркером у себя на лбу, – предложила я.

Она испустила короткий безрадостный смешок.

– Тебе надо познакомиться с Фрэнком. Думаю, ты ему понравишься. Он любит девушек со светлыми волосами. Даже некрасивых.

Грубо, зато честно. Я не красивая. Зато организованная и старательная. Почти никогда не жалуюсь. С шестнадцати лет работаю на паршивых работах, которые научили меня, что безделье – удел неудачников и что не стоит обижаться на оскорбления людей, которым ты подаешь пончики. У меня очень красивые волосы. Густые, светлые и блестящие по всей длине, до самой талии. Двух моих прадедушек звали Вард и Торссон, так что сами понимаете. Тем не менее открою вам секрет. Такие красивые волосы – обуза. Я всегда боюсь, что люди, увидевшие меня со спины, жестоко разочаруются, когда я повернусь к ним лицом. И все же я не такая дура, чтобы избавиться от лучшего, что во мне есть.

Фрэнк поднял с земли зеленый персик с бархатистой кожицей, провел им по щеке и стал перебрасывать из руки в руку, а когда наскучило, зашвырнул несчастный фрукт на крышу и проследил взглядом за траекторией, точно сожалея, что не может последовать за ним. После этого он покружился на месте, подняв лицо к небу, и прогулочным шагом направился к дорожке. Там он встал на скейтборд и подкатил к крыльцу, расставив руки для равновесия. С неуклюжей грацией спрыгнув с доски, он танцующей походкой прошел по гостиной, не обращая на нас никакого внимания.

– Что ты делал возле машины? – спросила у него мать.

– А, ты имеешь в виду почтовую карету? Я ее грабил. Потому и назвал тебя «ма». Для исторической достоверности. Во времена почтовых дилижансов люди называли своих мам именно так.

– Я бы попросила тебя не называть меня «ма». Мне кажется, это слово больше подходит беззубой старухе.

Фрэнк хотел прошмыгнуть мимо матери, но та поймала его за плечо и развернула ко мне.

– Погоди, ковбой. Ты ничего не заметил?

– Дверь снова работает.

– А девушка?

– Эта?

Он ткнул пальцем в мою сторону, глядя куда-то мимо меня. Может, у него плохое зрение?

– Кто она такая?

– Кто-кто. Пенни.

– Элис, – сказала я. – Меня зовут Элис.

– Что еще за Элис? – спросил Фрэнк, посмотрев на рояль.

Возможно, он подумал, что Элис – невидимая сущность, которая приводит в движение клавиши инструмента.

– Элис – это я, – представилась я.

– Что она здесь делает?

– Все, на что у меня теперь не будет времени, – пояснила М. М. Бэннинг.

– Домработница? Великолепно! В наше время так сложно найти хорошую прислугу.

Фрэнк взмахнул грязными манжетами, и я заметила в них серебряные запонки в виде масок Комедии и Трагедии. Он протянул руку ладонью вверх, точно собирался взять мою руку и поцеловать.

– Фрэнк, посмотри на свои руки. Иди вымой их с мылом. И вычисти грязь из-под ногтей. Как только закончишь, возвращайся сюда. Что я тебе сказала?

– Фрэнк, посмотри на свои руки. Иди вымой их с мылом. И вычисти грязь из-под ногтей. Как только закончишь, возвращайся сюда. Что я тебе сказала? – слово в слово повторил Фрэнк и поспешно удалился.

– Ты не поверишь, сегодня утром он принимал ванну, – сказала М. М. Бэннинг.

– Дети есть дети, – пожала плечами я.

– Этот малолетний Ноэл Кауард никогда не был ребенком. Подожди, он еще начнет рассказывать тебе анекдоты. С участием Франклина Делано Рузвельта.

– Не может быть!

– Еще как может. Однажды я повезла Фрэнка и его одноклассника в Диснейленд. Когда мы проезжали через неблагополучный район, мальчик увидел на улице мужчину, похожего на торговца наркотиками, и сказал: «Смотрите, гангстер». «Где? – спросил Фрэнк. – Это Джимми Кэгни?» В то время он сходил с ума по «Белому калению». Очень долго любимым развлечением Фрэнка было подкрасться ко мне и закричать: «Я на вершине мира, ма!»

Увидев, что мне это ни о чем не говорит, она добавила:

– Эти слова произносит герой Джимми Кэгни, которого полицейские загнали на цистерну с бензином за секунду до взрыва. Фрэнк два года носился с «Белым калением». Я очень обрадовалась, когда он переключился на «Бродвейскую мелодию сороковых». С Фредом Астером и Элинор Пауэлл. Потом он увлекся картиной «Мой слуга Годфри» с Уильямом Пауэллом, которого считает братом Элинор Пауэлл. После этого он начал говорить с акцентом Парк-авеню.

– Дети из частной школы, где я преподавала, жили на Парк-авеню, а разговаривали как наркоторговцы из Бед-Стай, – сказала я.

– Хочешь сказать, что мне повезло? Куда запропастился Фрэнк? Пойду посмотрю.

Она ушла, оставив меня наедине с собственными размышлениями. Я обрадовалась передышке. К тому времени рояль исчерпал запасы регтаймов и перешел к «Голубой рапсодии». Я села на банкетку, завороженно следя за невидимыми пальцами, бегающими по клавиатуре, и не заметила, как ко мне подкрался Фрэнк, благоухающий мылом и тоником для волос. В последний раз я сталкивалась с похожей комбинацией ароматов в детстве, навещая своего дедушку.

Лицо мальчика сияло чистотой, он переоделся в домашний жакет свободного покроя и фланелевые пижамные штаны с ракетами и даже не забыл повязать галстук.

– Мой учитель музыки в отпуске, – сказал он, адресуясь к моему левому локтю.

– Понятно, – сказала я. – Интересно было играть во дворе, Фрэнк?

– Я люблю играть один. Ты заметила, что рояль тоже играет сам? В этом нет ничего плохого.

– Наверное, инструмент, который может играть без участия человека, стоит дороже, – предположила я и добавила: – Садись.

Фрэнк сел так близко ко мне, что между нами не поместилась бы и зубная нить. Я отодвинулась, чтобы освободить ему больше места, однако он подвинулся вслед за мной.

– Красивая музыка, – прервав неловкую паузу, сказала я.

– Одна из моих любимых композиций.

– А ты играешь на фортепиано?

– Да. Конечно, не так хорошо, как он.

– Кто, твой учитель?

– Нет, Гершвин. Эта компьютерная программа основана на записях, сделанных с помощью фортепианного валика. Гершвин сделал десятки таких записей, хотя по-настоящему записывался очень мало.

– Откуда ты знаешь?

– Я много чего знаю. Разумеется, я имею в виду Джорджа Гершвина, не Айру. Айра – его старший брат, родившийся в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Джордж родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом. Айра – поэт-песенник, это означает, что он писал слова. А Джордж сочинял музыку. Друзья считали Джорджа ипохондриком, пока он не скончался от опухоли мозга – здесь, в Лос-Анджелесе, в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Это произошло в здании бывшей больницы Седарс-Синай, им сейчас владеют сайентологи, которые считают себя более развитыми гуманоидами с другой планеты, чье призвание – спасти человечество от самого себя. Айра прожил до тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. А ты знакома с Фредом Астером?

– Я из Омахи.

У Фрэнка перехватило дыхание.

– Фред тоже из Омахи.

– Знаю, поэтому и сказала.

– Когда я был младше, я думал, что Фред из Англии, а потом мне мама объяснила, что киноактеров специально учат так говорить. Фред написал в мемуарах, что последними словами Джорджа Гершвина было его имя, Фред Астер. Как у Чарльза Фостера Кейна в «Гражданине Кейне» «розовый бутон». Я очень люблю кино. В отличие от математики.

У Фрэнка была необычная манера говорить: он точно читал с телесуфлера. Он взял меня под руку и одарил сияющей, доверчивой детской улыбкой, способной растопить сердце даже самого заядлого циника в рекламе «Хэлмарк», заставив поверить, что поздравительная открытка может спасти мир, возрождая семейные ценности.

Фрэнк уткнулся лицом в мое плечо, и мы посидели еще немного, держась за руки, прежде чем я заговорила вновь.

– Виртуозная игра, – сказала я, когда призрачные пальцы прошлись по всей клавиатуре в чечетке, достойной Фреда Астера.

После этого мне пришла в голову идея отобрать у Гершвина хотя бы малую часть лавров. Я высвободила руку и вознесла пальцы над клавиатурой.

– Нет! – закричала из коридора М. М. Бэннинг.

Я чудом успела отдернуть руки, прежде чем Фрэнк обрушил на них лакированную крышку рояля. Женщина схватила мальчика и повалила на диван, прижав его руки к бокам.

– Вот ты и попался, проказник, – сказала она.

– Она хотела дотронуться до моего рояля, – пожаловался Фрэнк. – Мы практически не знакомы.

– Она пока не знает правил, сынок.

– Мы ведь с тобой уже познакомились, Фрэнк, разве нет? – оторопело произнесла я, начиная потихоньку приходить в себя. – Я из Омахи, как Фред. Ты знаешь, что меня зовут Элис. Я еще не сказала тебе свое полное имя. Элис Уитли.

Я протянула ему дрожащую руку, еще раз порадовавшись, что мои пальцы остались целы.

– Надеюсь, ты посвятишь меня в свои правила?

Фрэнк отвернулся и спрятал лицо на материнской груди.

– Кто это, мама?

– Ее зовут Пенни.

– Меня зовут Элис, – возразила я.

– А когда она уйдет?

– Как только твоя мама напишет книгу, я сразу же уеду, – пообещала я. – Честное слово.

– А сколько нужно времени, чтобы написать книгу? – спросил он у матери.

Я как раз тоже об этом задумалась.

– Прочесть книгу – совсем недолго, – добавил мальчик.

М. М. Бэннинг впервые за все время поймала мой взгляд.

– Если хочешь принести нам хоть какую-то пользу, – сказала она, – запомни две вещи. Правило первое: не прикасаться к вещам Фрэнка. Правило второе: не прикасаться к Фрэнку.

– Не прикасаться к Фрэнку? Да он сам минуту назад держал меня за руку.

– Он может взять тебя за руку, а ты его – нет, – пояснила она.

– А как вы переходите дорогу? – спросила я, испытывая жуткую неловкость, точно рассказываю бородатый анекдот о панке с цыпленком на щеке.

– Естественно, я держу Фрэнка за руку. Я его мама, мне не нужно спрашивать.

Она произнесла это с удивительной нежностью. Я увидела в ней Мими, которой так восхищался мистер Варгас.

Он был прав. Я взяла себя в руки.

– Значит, ты любишь Джимми Кэгни, Фрэнк? – спросила я и не получила ответа. – «Белое каление»?

Фрэнк искоса посмотрел на меня.

– Кэгни получил Оскара за «Янки Дудл Денди». Ему хорошо удавались гангстеры, хотя сам он не слишком любил эти роли. Он начинал с песен и танцев в водевилях и больше всего любил танцевать.

Фрэнк произнес слово «водевиль» на французский манер.

– Покажешь мне как-нибудь «Янки Дудл Денди»? – спросила я. – Никогда не видела.

– Ладно, – сказал он, вывернувшись от матери и вновь завладев моей рукой. – Ты будешь в восторге. Я видел картину много-много раз. Кстати, меня зовут Джулиан Фрэнсис Бэннинг. Можешь называть меня Фрэнк. С моей мамой ты уже знакома. Я иногда называю ее мамой, а еще мамочкой или мамулей. Разумеется, тебе это не подойдет. Мамин брат называл ее Мими, потому что в раннем детстве не мог выговорить Мэри Маргарет.

– Да, знаю, – сказала я. – Мистер Варгас тоже называет твою маму Мими.

– Это не значит, что ты можешь ее так называть.

– Ну что ты, ни в коем случае, – уверила его я, хотя с той минуты называла ее именно так. Мысленно.

– Район, где жили в двадцатые годы Глория Суонсон и Рудольф Валентино, называется Уитли Хайтс, – заметил Фрэнк. – Ты с ним как-то связана?

– Думаю, нет. К сожалению. И прости меня, пожалуйста, за фортепиано.

– Что надо сказать, Фрэнк? – вмешалась Мими.

– Это твой настоящий цвет волос? – спросил он.

3

– Как ты думаешь, – спросил мистер Варгас, прощаясь со мной в аэропорту Ньюарк, когда я улетала в Калифорнию, – откуда у нее взялся ребенок? Может, он приемный? Мими ведь избавилась от этого безмозглого недоразумения из Малибу, за которое я просил ее не выходить, сто лет назад.

Мы с боссом нечасто разговаривали на подобные темы.

– Не знаю, – сказала я. – Как-нибудь при случае у нее спрошу.

На его лице отразился такой ужас, что мне пришлось сказать:

– Я пошутила, мистер Варгас.

– Понял. Извини, Гений. У меня пропало чувство юмора.

Он дал мне это прозвище, когда мы познакомились поближе и стали друзьями. Мистер Варгас пошарил в карманах, точно искал потерянное чувство юмора.

– Ох, чуть не забыл. Это тебе.

Он протянул мне небольшой сверток.

– Что это? – спросила я.

– Так, пустячок. Откроешь, когда сядешь в самолет. Пока, Элис. Береги себя. И Мими. Записывай все ходы.

Я не успела спросить, что имеет в виду мистер Варгас: он неловко обнял меня, как мог сделать любящий отец, отправляя дочку в колледж, если бы он у меня когда-нибудь был.

– Вперед, «Кукурузники»! – сказал он и ушел, ни разу не оглянувшись.

Я знаю, потому что смотрела ему вслед, пока мистер Варгас не затерялся в толпе.

Раскрыв пакет, я обнаружила надувную дорожную подушечку с эмблемой своей альма-матер, Университета Небраски. Мне платили там полную стипендию по специальности бухгалтерский учет, а дополнительно я изучала студийное искусство. Я получила образование не хуже, чем в Гарварде, хотя в Нью-Йорке мою точку зрения никто не разделял. Кроме мистера Варгаса, окончившего Государственный университет Нью-Йорка в Нью-Палц в тысяча девятьсот шестидесятом году.

В компьютерном магазине, где мы познакомились, я увидела в нем родственную душу, когда он сказал:

– Ты всегда можешь узнать выпускника Гарварда, вот только зачем?

Вперед, «Кукурузники»! Милый, милый мистер Варгас! Он знал, как называется наша университетская команда, хотя никогда не смотрел футбол. Я тоже не увлекаюсь футболом.

Впервые в жизни мне удалось уснуть в самолете. Просто до того вечера я ни разу не летала на самолете.

Когда Мими показала мне комнату, я облачилась в пижаму и залезла в постель, прихватив ноутбук, чтобы написать мистеру Варгасу.

«У ее сына большие карие глаза и рыжие волосы, так что вряд ли она его усыновила. Фрэнк потрясающе красивый ребенок, но…»

Что «но»? Обдумывая следующее предложение, я обвела глазами комнату. Она оказалась лучше, чем можно было ожидать после неустроенной гостиной. Светло-бежевые стены, толстый бежевый ковер, пушистое светлое покрывало на двуспальной кровати, белый письменный стол, большой встроенный шкаф, минималистичный туалетный столик.

Единственный яркий штрих – небольшой двухместный диванчик напротив окна со светлыми занавесками в пол – с обивкой столь насыщенного красного цвета, точно помада на губах женщины, уверенной в своей неотразимости и сознательно отказавшейся от остального макияжа. В комнате не было ни фотографий в рамках, ни книг. Она напоминала скорее гостиничный номер – не слишком уютный, хотя вполне комфортный. И еще меня удивила тишина. Не только в доме, но и за окном. Что это за город, который не шумит по ночам? Даже в Омахе больше жизни, чем здесь.

Меня вывел из размышлений какой-то стук в коридоре, негромкие голоса и звуки рояля. Я слезла с кровати, подкралась к двери и прислушалась. Говорил в основном Фрэнк, и лишь время от времени его перебивала Мими. Я не разбирала слов – по тону было понятно, что она уговаривает сынишку лечь в постель.

Хотелось спать, ноги замерзли, и я вернулась в кровать. Стерла последнее предложение, нажала «отправить» и закрыла глаза. Что еще написать? «У него грязь под ногтями», «Он случайно пробрался в наш век сквозь червоточину в пространственно-временном континууме», «Я боюсь, что он порежет меня на кусочки, пока я сплю»?

Последняя мысль основывалась на том, что сказала Мими, перед тем как пожелать мне спокойной ночи.

– Если проголодаешься, можешь брать все, что найдешь на кухне. Тарелки в шкафчике над раковиной, столовые приборы в выдвижном ящике рядом. Если надо что-то порезать, в соседнем ящике большие острые ножи. Только не открывай, пожалуйста, входную дверь и окна. Перед сном я ставлю сигнализацию, а отключаю только утром.

А я так мечтала открыть окно и подышать свежим ночным воздухом! Здесь пахло совсем не так, как дома: исключительно верхние ноты – жасмин, океанский бриз и апельсиновый цвет, ни одной нижней – ни тебе мусора, ни кошачьей мочи.

– В вашем районе высокий уровень преступности? – спросила я.

– Нет, это из-за Фрэнка. Он ходит во сне. То есть не во сне, как лунатики, просто любит бродить по ночам.

Господи боже! Замок Синей Бороды, да и только! Как можно уснуть, когда по коридору, размахивая бейсбольной битой, а то и большим острым ножом, позаимствованным из кухонного ящика, бродит этот странный мальчик? В детстве я пересмотрела ужастиков. Когда я подросла, мама частенько оставляла меня на попечение телевизора, а сама печатала юридические документы, потому что за ночные смены платили больше, чем за дневные. Когда я наконец призналась ей, почему не могу уснуть, она сказала:

– Ты слишком умная, чтобы верить в такую чушь, Элис! Научись о себе заботиться, и тогда тебя не будут пугать всякие глупости, вроде зомби и сбежавших психопатов.

Я подумала об уроках карате. Вместо этого мама купила мне коробку с инструментами и электродрель и показала, как чинить электропровода и укреплять расшатавшиеся дверные ручки. Научила внимательно рассматривать сломанные вещи, чтобы понять, как их отремонтировать, и складывать отвертки с шурупами в банки от детского питания, чтобы всегда были под рукой. Показала, как сводить баланс чековой книжки и заполнять налоговые квитанции. Затем она переключила наш старенький телевизор на кулинарный канал, спрятала пульт в карман, протянула мне потрепанную кулинарную книгу «Основы классической итальянской кухни» и ушла на работу. С тех пор я стала семейным поваром, домашним мастером и бухгалтером. Закончив домашние дела, я ложилась в постель и моментально засыпала, слишком усталая для чего-то еще.

В ту первую бессонную ночь в Калифорнии я разобрала чемодан. Почистила зубы щеткой и зубной нитью. Составила список блюд, которые буду готовить для Мими и Фрэнка в первую неделю, и необходимых для этого продуктов. Подпилила ногти. Прочла несколько глав книги. Нарисовала Фрэнка на первой странице блокнота с единорогом, под надписью «Кто такой Фрэнк?» Я по-прежнему не понимала, кто он. На рисунке Фрэнк выглядел малолетним Чарли Чаплином, которому не хватает только котелка, смешных туфель и тросточки.

Прошла целая вечность, прежде чем голоса затихли, а дверь щелкнула. Тогда я заперла свою и спрятала блокнот вместе с телефоном под подушку.

До той ночи мне доводилось спать только на диванах, раскладушках или сдвоенных кроватях, и я проснулась в три часа ночи, сбитая с толку безбрежностью матраса. Сон не приходил. Я подошла к окну и открыла шторы. В микроскопической квартирке в хипстерском Бушвике мое окно выходило на вентиляционную шахту. Закопченная кирпичная башня стояла так близко, что я могла дотянуться до нее рукой, если бы хватило глупости.

Теперь передо мной раскинулся безмятежный Лос-Анджелес, переливающийся разноцветными неоновыми вывесками, мерцающий красными черточками автомобильных фар. Люди, сидящие в этих машинах, возвращаются домой из всяких удивительных мест, которые стоят того, чтобы не спать в три часа ночи.

Я долго сидела на диванчике, глядя в окно, точно бруклинские старухи-эмигрантки в черных платках с жилистыми руками и волосатыми родинками. Они кладут на подоконник подушки и сидят там целый день, впитывая жизнь, текущую по тротуарам нового для них мира. С такой высоты незнание языка не имеет значения. Струящиеся по тротуарам потоки людей – интереснее, чем любая программа по телевидению. Даже по кабельному. За исключением разве что армянского канала.

Это напомнило мне о телевизоре. Интересно, в моем номере он есть? Я встала и проверила шкафы. Пусто. Пришлось вернуться в постель и найти в телефоне «Бродвейскую мелодию сороковых». Искрометный артистизм Фреда Астера плохо сочетался с микроскопическим размером экрана.

Я вспомнила об этом позже, когда Фрэнк решил показать мне «Бульвар Сансет», где Глория Суонсон из Уитли Хайтс сыграла увядающую звезду немого кино Норму Десмонд.

«Я все еще великая актриса, – говорила она. – Это кино измельчало».

В шесть утра, открыв дверь спальни, я чуть не взвизгнула от неожиданности. На полу под дверью со скучающим видом сидел Фрэнк.

– Извини, я тебя разбудил? – спросил он, смущенно разглядывая свои руки.

– Нет, просто не ожидала. Думала, все еще спят. Я еще не перестроилась на западное время. Ты давно встал?

– Около часа.

– А где мама?

– Спит. Твоя дверь была заперта.

– Ты пробовал войти в мою спальню?

– Я постучал. Ты не ответила. Я волновался.

– Почему?

– Здесь водятся крупные еноты, которым ничего не стоит вскарабкаться по десятифутовой стене. Они прожорливы, и среди них встречаются бешеные. А еще у нас есть койоты. Опасные для домашних животных и миниатюрных людей.

– Я со Среднего Запада, – заявила я. – Там у нас миниатюрные люди не водятся.

– Кстати, о людях, – вспомнил он. – Фанатики. Один из них перелез через стену и хотел напасть на маму, еще до моего рождения. Поэтому над стеной натянули колючую проволоку.

– Какие еще фанатики? Ты имеешь в виду фанатов?

– Фанат – сокращение от фанатика, – заявил Фрэнк. – Чрезмерно навязчивый последователь человека или вещи. У мамы миллионы фанатиков. А может, и миллиарды. Она говорит, что не любит водить машину, потому что фанатики набрасываются на нее, стоит только выехать со двора. Сейчас их уже поменьше, но, похоже, ее это не слишком успокаивает.

– Думаю, поклонники твоей мамы не хотят причинить ей вреда, – сказала я. – А всего лишь поговорить или попросить автограф.

По-моему, мои слова его тоже не особенно успокоили. На затылке у Фрэнка болталось соломенное канотье, и расчесанные на прямой пробор волосы падали в стороны, образуя фигурную скобку над озабоченно нахмуренным лбом. Впоследствии я поняла, что он позаимствовал это выражение у Джимми Стюарта из картины «Эта замечательная жизнь». На этот раз у него в манжетах красовались запонки в виде листиков клевера, зеленые с серебром. Из-под закатанных полотняных брюк в сине-белую полоску виднелись желто-голубые носки с ромбами. На шее висел незавязанный галстук-бабочка, синий в белый горох. У мальчика был такой вид, точно он всю ночь бодрствовал: не то охранял территорию с желтой бейсбольной битой, не то распевал песни на заднем сиденье трамвая с Джуди Гарленд.

– Очевидно, я спала, – сказала я. – Понимаю твое беспокойство, Фрэнк, только, пожалуйста, никогда не заходи в мою комнату без приглашения. Понял?

В частной школе, где я преподавала математику третьеклассникам – меня повысили в должности из детского садика, когда моя хорошенькая предшественница сбежала с папашей своего ученика, – я нередко удивлялась, что многие дети не знают слова «нет». Одна девочка могла во время урока подойти к учительскому столу и залезть в мою сумочку в поисках пастилок от кашля. Эти восьмилетние детишки списывали у своих одноклассников с такой наглостью, что я теряла дар речи. Я запросто могла представить кое-кого из них в тюрьме. В образцовой чистенькой тюрьме для белых воротничков, где, преодолев удивление, что их не только поймали, а еще и наказали за мошенничество с акциями или неуплату налогов, они с пользой потратят время тюремного заключения, совершенствуя навыки игры в ракетбол и налаживая связи.

Я ничуть не удивилась, узнав, что внук финансового консультанта, облапошившего Мими, учился в той самой школе. Я хочу сказать, что детишкам нужно устанавливать границы, иначе добра не жди.

– Да, мэм, – сказал Фрэнк.

Он сел прямо и с неожиданным проворством завязал бабочку. Поскольку глаза мальчика находились значительно ниже моего лица, ему пришлось удовлетвориться разглядыванием моих коленей. Он вновь посмотрел на свои руки и, подняв на секунду глаза, закончил предложение моим именем. Лишь тогда я заметила, что на его левом запястье написано «Елис». Проследив за моим взглядом, Фрэнк поспешно сунул руку в карман.

– Как семейный архивариус, я принес альбом с фотографиями, – сказал он. – Думаю, тебе будет интересно.

Лишь тогда я обратила внимание на прислоненный к стене старомодный альбом в кожаном переплете, из тех, что весят не меньше двадцати фунтов.

– Я люблю рассматривать семейные фотографии, – сказала я. – Как ты догадался?

– У меня сверхъестественная интуиция, не отягощенная редакторским рефлексом, – сказал он. – Доктор Абрамс объяснила это моей маме, когда я прижал ухо к двери, чтобы послушать, о чем они так долго беседуют. Мама ответила, что у них это называлось отсутствием чувства такта. Ты не знаешь, почему она так сказала? Я знаю, что такое такт. Это единица музыкального метра, начинающаяся с сильной доли и заканчивающаяся перед следующей, равной ей по силе. Когда я спросил, при чем здесь чувства, она лишь вздохнула. Ты можешь объяснить?

– Попробую, – сказала я. – Ты говоришь о музыкальном определении такта, а твоя мама…

Не успела я сообразить, как дипломатично объяснить ему, что имела в виду Мими, как он сказал:

– А, понял. Это слово имеет несколько значений. Так будешь смотреть фотографии или нет?

– С удовольствием, – сказала я, обрадовавшись, что не надо продолжать щекотливую тему.

– Тогда присаживайся.

Фрэнк хлопнул рукой по полу. Я села рядышком. Он положил альбом на колени. На первой странице красовалась вырезка из газеты с фотографией: красивая девушка в купальнике и короне целует Элвиса Пресли.

– Любишь Элвиса? – спросила я.

– Я с ним почти не знаком, – пожал плечами Фрэнк, – знаю только, что его звали Аарон и его брат-близнец Джесси Гарон умер вскоре после рождения, а до того как записать свой первый сингл под названием «Все в порядке», Элвис работал водителем грузовика в электрической компании в Мемфисе.

Он ткнул пальцем в девушку на фото.

– Зато я знаю кое-что об этой леди. Это мамина мама.

– Твоя бабушка?

– Именно.

Я наклонилась ближе и прочла заголовок.

«Королева Речного карнавала, студентка Университета Миссисипи Мари Эллен Бэннинг приветствует Элвиса».

Бэннинг. Я не могла понять, что меня больше удивляет: что мать Мими была королевой красоты или что та взяла для псевдонима ее фамилию.

Бабушка Фрэнка не имела ничего общего с его матерью, зато Фрэнк взял от нее многое.

– Ты часто с ней видишься? – спросила я.

– Только во сне. Она погибла в автокатастрофе, когда мама была довольно юной. Не совсем ребенком, но моложе тебя.

– Какой ужас, – сказала я.

У меня чуть не вырвалось, что я не могу себе этого представить, хотя я очень даже могла.

– А кстати, как ты думаешь, сколько мне лет? – спросила я.

– Не знаю. Ты достаточно взрослая, чтобы не делать глупостей?

– Точно, – засмеялась я.

– Значит, двадцать пять, – сказал Фрэнк.

– Почти угадал. Двадцать четыре. Как тебе удалось?

– Доктор Абрамс говорит, что в этом возрасте прекращает развиваться префронтальная кора – область мозга, которая контролирует импульсивное поведение. Согласно ее прогнозу, к двадцати пяти годам я стану достаточно взрослым, чтобы не делать глупостей. Если повезет. Это может случиться позже, когда мне исполнится тридцать. Или вообще никогда. У некоторых людей префронтальная кора созревает раньше, чем у других. Обычно у женщин. Например, Дебби Рейнольдс снялась в «Поющих под дождем» подростком.

Фрэнк остановился на странице с изображением красивой серой лошади.

– Смотри, это Зефир. Он принадлежал дяде Джулиану. Моя бабушка говорила, что, пока она жива, ни за что не позволит Джулиану водить автомобиль. Она купила Зефира, чтобы Джулиан мог ездить куда захочет. Хотел бы я иметь лошадь! Кони жили на североамериканском континенте до последнего ледникового периода. Испанские конкистадоры вновь привезли этих животных в Америку, и аборигены очень радовались, пока не столкнулись с отрицательной стороной лошадей.

– А какова отрицательная сторона лошадей?

– Испанские конкистадоры.

– Смешно, – улыбнулась я.

– Что смешного?

– То, что ты сейчас сказал.

– Почему?

– Я думала, ты скажешь что-нибудь о лошадях. Не ожидала конкистадоров.

– Вот и коренные американцы не ожидали.

– Да уж, – сказала я. – А хочешь услышать анекдот про лошадь, который рассказал мне мой босс в Нью-Йорке?

– Да.

– Заходит лошадь в бар, а бармен говорит: «Эй, подруга, чего голову повесила?»

– И что? – не понял Фрэнк.

– Ну, у лошадей же всегда голова вниз.

Я изобразила руками длинную лошадиную морду, которая заканчивалась где-то на уровне моего пупка.

– Понял?

– Нет, – грустно сказал Фрэнк. – Если бы у меня был конь, я бы назвал его Тони.

Пошутила, называется.

– Почему Тони? – вежливо спросила я.

– Так звали коня, принадлежавшего знаменитому ковбою Тому Миксу. Тони удостоился чести оставить отпечатки копыт перед Китайским театром Манна. Мои бабушка с дедушкой огородили двор и сделали из гаража конюшню для коня дяди Джулиана. А потом бабушка врезалась в забор на машине. Она ехала слишком быстро и не пристегнулась, поэтому вылетела через ветровое стекло и погибла. А Зефир убежал через пролом в изгороди. Его нашли на следующий день на другом конце города. Он стоял на клумбе с пионами в чьем-то саду.

Фрэнк перевернул страницу.

– Так и вижу его спящим среди пионов во фланелевом ночном колпаке. Ты знала, что лошади спят стоя? А это дядя Джулиан.

Он указал на фотографию молодого человека в вышитых джинсах и ожерелье с крупными бусинами, без рубашки, с сигаретой за ухом, сидящего на заборе – наверное, том самом. Через плечо у юноши висела тисненая кожаная сумка. У него была мускулистая грудь и длинные светлые волосы с бакенбардами, которые вошли в моду у хиппи после Лета любви. Поразительно красивое лицо юноши очень сильно напоминало бабушку Фрэнка – ту, что целовала Элвиса.

– Ух ты, – сказала я, – какой красивый парень.

– Был. Он тоже умер.

– А с ним что случилось?

– Выпал из окна, когда навещал мою маму в колледже.

– О господи, как?

– Не знаю, – передернул плечами Фрэнк. – Его выгнали из колледжа за плохие оценки. Наверное, Джулиан очень сильно задумался о том, что скажет своей маме, и не заметил, как окончился пол. Помнишь, как Хитрый койот упал в пропасть, не заметив, где кончается скала? Хочешь посмотреть фотографию отца моей мамы? Он, кстати, тоже умер.

Фрэнк показал мне фото представительного молодого мужчины в военной форме.

– Дедушка был врачом, его тоже звали Фрэнк. Это сокращение от Фрэнсис. Мама назвала меня в честь дедушки и дяди, потому что ей трудно придумывать имена. Доктор Фрэнк ушел добровольцем на Первую мировую войну, которую называли Великой. В то время ведь никто не знал, что будет вторая. Хотя, учитывая огромные репарации, взвалившие на Германию непосильную финансовую ношу после поражения в первой, мировое сообщество могло бы и догадаться.

– А что случилось с доктором Фрэнком?

– Кровоизлияние в мозг. Говоря простым языком, у него взорвались мозги. Вся мамина семья умерла за короткое время, с разницей около года, только отец ее прожил дольше остальных. Он родился в тысяча восемьсот девяносто четвертом, а умер в тысяча девятьсот семьдесят шестом. Первым пришел, последним ушел.

– Ничего себе, – сказала я. – Если бы он дожил до сегодняшнего дня, ему бы сейчас было сто пятнадцать лет.

– Вероятно, он рад, что не дожил, хотя мне его очень не хватает. Думаю, у нас много общего.

Фрэнк пролистнул еще несколько страниц с черно-белыми фотографиями: мать Мими в раздельном купальнике, похожем на пуленепробиваемое белье, в косынке и с ярко-красной помадой, превратившейся на снимке в черную. Доктор Фрэнк улыбается жене, накидывая ей на плечи смокинг – это их свадьба. Невеста смотрит прямо в камеру и радостно улыбается. Еще одна пожелтевшая газетная вырезка, на сей раз без фото.

«Мари Эллен Бэннинг сочетается браком с Джулианом Фрэнсисом Гиллеспи.

Под тончайшей старинной вуалью…»

Дальше я прочесть не успела: Фрэнк перевернул страницу. На следующем снимке маленькие Джулиан и Мими с испачканными шоколадом мордашками, держась за руки, смеются над разоренным тортом со свечками. Еще на одном, стилизованном под рождественскую открытку, они постарше, сидят спиной к спине верхом на лошади: Мими лицом к голове, а Джулиан – задом наперед, все трое в красных колпаках. Через открытку идет надпись: «У нас головы идут кругом на Рождество!»

Цветные фотографии слегка поменяли оттенки. Моментальный снимок Джулиана в бейсбольной форме, стоящего на питчерской горке. Лицо и волосы выцвели до бледно-зеленого цвета. Он же на выпускном вечере – в небесно-голубом смокинге, лицо и волосы пожелтели от времени, галстук завязан вокруг головы на манер летчика-камикадзе, а рука обнимает пустое место, где должна стоять девушка. Мими – похоже, на своем собственном выпускном, в блестящем черном платье и академической шапочке, очень серьезная.

Фрэнк закрыл альбом и положил рядом с собой.

– Конец, – сказал он. – Все, кто есть в этом альбоме, умерли, не считая мамы.

– Понятно, – ответила я и сменила тему: – Есть хочешь?

На самом деле я думала об отце Фрэнка. Ни одной фотографии. Его здесь нет, потому что он еще жив?

Очевидно, доктор Абрамс не ошибалась по поводу сверхъестественной интуиции.

– У мамы где-то есть фотографии моего папы, только она говорит, что он не принадлежит к нашей семье, поэтому его нет в альбоме.

– Потому что он… не… – Я запнулась, не зная, как закончить мысль.

– Ты хотела сказать «не умер»? – пришел на выручку Фрэнк. – Возможно. Я никогда его не видел.

– А на фотографиях? – спросила я.

– На фотографиях видел. Только мы их прячем, потому что мама огорчается. И вообще, у нас не принято о нем говорить.

Фрэнк засунул альбом под мышку.

– Я умею делать вафли. И никогда не проливаю тесто.

– Обожаю вафли, – отозвалась я.

Он помог мне подняться. Я уже знала Второе правило: мне можно взяться за руку Фрэнка, если инициатива исходит от него.

– Еще бы тебе их не любить! – сказал он. – Ты же не сумасшедшая.

– Откуда ты знаешь? – спросила я по дороге на кухню.

– Дети в школе говорят, что я сумасшедший, а ты совсем на меня не похожа. И вообще, просто знаю. Я знаю много интересного. Например, что Томас Джефферсон купил свою вафельницу во Франции.

– Везет тебе. Когда я хочу что-то узнать, мне приходится искать информацию, а ты просто напичкан всевозможными сведениями. Как тебе удается столько всего запомнить, Фрэнк?

– Мама говорит, что из-за перегруженности информацией я не чувствую нюансов. Наша вафельница из Китая. Мы заказали ее через каталог «Вильямс Сонома». Они устроили распродажу для самых важных клиентов.

Он придвинул табурет к столешнице, влез на него и, поднявшись на цыпочки, дотянулся до коробки с вафельницей на самой верхней полке.

– Постой, – сказала я. – Давай я тебе помогу.

Дальше все произошло очень быстро.

– Нее-ее-еет! – завизжал Фрэнк и выпустил коробку.

Я закрыла лицо руками и присела. Вафельница с грохотом приземлилась где-то у меня за спиной. Я опустила руки и посмотрела через плечо, куда она упала. Когда я повернулась, Фрэнк лежал на линолеуме, как труп в морге, с закрытыми глазами и сжатыми кулаками. Соломенная шляпа медленно катилась ко мне, точно автомобильное колесо после аварии.

– Фрэнк, что с тобой? – испуганно спросила я.

В кухню вбежала Мими в ночной сорочке, с вмятиной от подушки на щеке и растрепанными косичками. Она подняла канотье, переступила через вафельницу и наклонилась над сыном.

– Он ударялся головой?

– Кажется, нет. Я не поняла, что случилось. У него бывают припадки?

– Слава богу, нет. Вероятно, ты его чем-то огорчила.

– Я ничего такого не делала, – сказала я.

Фрэнк, не открывая глаз, разжал кулак и обличительно ткнул в меня указательным пальцем.

– Она хотела взять мою вафельницу.

– Я всего лишь предложила помочь, – возразила я.

– Я же говорила: не прикасаться к вещам Фрэнка.

Мими подняла мальчика, поставила на ноги и надела ему на голову шляпу.

– С тобой все хорошо, малыш?

– Когда-нибудь непременно будет, если верить доктору Абрамс, – сказал он.

Мими повернулась ко мне, и я замерла, как кролик под гипнотическим взглядом удава.

– У нас здесь не так много правил, Пенни, – сказала она. – Если ты не согласна им следовать, то лучше уходи.

– Элис, – сказала я. – Меня зовут Элис.

Но она уже была на середине коридора. Услышав, как хлопнула дверь кабинета, я прижала ледяные пальцы к пылающим щекам. «Не дай себя отпугнуть».

Фрэнк тем временем деловито вытащил вафельницу из коробки, снял пупырчатую упаковку и включил прибор в розетку, после чего подошел к холодильнику.

– Я люблю с шоколадной крошкой, – с бесстрастностью телефонного автоответчика сообщил он, взял с полки лоток яиц и немедленно уронил его на пол.

– Надо же, ни одно не разбилось, – сказал он, подняв картонку и рассмотрев содержимое. – Отлично. Сегодня прямо счастливый день.

4

«Мы практически не выходим из дома», – нацарапала я в блокноте с единорогом через десять дней после прибытия. Я сидела в прачечной, дожидаясь окончания сушки, чтобы вытащить простыни, пока они не помялись, и спрятать между ними блокнот, который намеревалась отнести в свою комнату. Заодно я поглядывала на Фрэнка, который воевал с розмариновой живой изгородью, вооружившись пластмассовым мачете. Психиатр Фрэнка, доктор Абрамс, уехала из города на весь июль. Школа начнется только после Дня труда. Всю материальную и духовную пищу – продукты, канцтовары, одежду для Фрэнка – доставляли нам к воротам. Даже питьевую воду, хотя она свободно текла из всех кранов. Выходить было незачем, и мы сидели дома.

«Фрэнк – весьма своеобразный клиент, – писала я. – Что касается Мими, я ее практически не вижу. Она почти не выходит из кабинета».

Я с трудом удержалась от комментария «потому что ненавидит меня».

Мими запиралась в кабинете сразу после завтрака и не выходила до самого вечера. После ужина она читала Фрэнку, играла с ним в «Улику», его любимую настольную игру, или смотрела с сыном кино и разбиралась со счетами, время от времени недовольно ворча себе под нос. Обращаясь ко мне, она отводила глаза. По сути, это трудно было назвать полноценными разговорами: так, обмен информацией, да и то не часто.

После происшествия с вафельницей мои отношения с Фрэнком, можно сказать, наладились. Когда я извинилась за нарушение правил, он сказал:

– Ничего страшного, ты просто еще не усвоила урок. Что бы там ни говорили, я не верю, что неведение может быть благом.

После этого он тысячу раз объяснял мне сложную и запутанную систему правил от Фрэнка Бэннинга. Например, я могла безнаказанно стирать и складывать его одежду, а как только вещи постираны, поглажены и разложены по полочкам – руки прочь! Я имела право смахивать пыль со всех поверхностей в его комнате, только не дай бог прикоснуться к тому, что на них находится! Мне пришлось заново усвоить горький урок, когда я совершила непростительную ошибку, решив выставить правильное время на двух механических будильниках у него на столе и прикроватной тумбочке, которые надо заводить вручную. Эти агрегаты сводили меня с ума. Они громко тикали и никогда не показывали правильное время – ни в Лос-Анджелесе, ни где-либо еще. Фрэнк молча, не меняя выражения лица, наблюдал за моими действиями, а когда я закончила, швырнул их один за другим через всю комнату. После этого он начал биться головой о стол.

– Фрэнк, прекрати! – испуганно закричала я, но, к счастью, вспомнила, что к нему нельзя прикасаться – правило номер два, и просто положила руки на то место, по которому он стучал.

Наверное, биться головой о мои руки было не так интересно, как о твердое дерево, и мальчик перестал. На лбу осталось красное пятно, и я могла только надеяться, что оно не превратится в синяк.

– Не трогать мои вещи, – как ни в чем не бывало сказал Фрэнк. – Правило номер один.

– Извини, пожалуйста, Фрэнк. Я виновата. Прошу тебя, не надо больше стучать головой по столу. Это невыносимо.

– Многие так считают, – отозвался Фрэнк. – В частности, мама. Она говорит, что дешевые приемы, с помощью которых я испытываю новые авторитеты, доведут меня до сотрясения мозга.

– Ты меня испытываешь?

– Так считает мама. А я просто пытаюсь спасти свою голову от взрыва.

С правилом номер два тоже возникали трудности. Я имела право напоминать Фрэнку, что надо жевать с закрытым ртом и пользоваться салфеткой, а вот попытку смахнуть без спросу кусочек яйца, все утро провисевший у него на подбородке, он нашел абсолютно неприемлемой. Инцидент с яйцом закончился падением на пол, во время которого Фрэнк умудрился прихватить с собой и меня, после чего последовала сцена с трупным окоченением.

Поначалу я заподозрила, что это малолетнее исчадье ада получило злорадное удовольствие, якобы случайно использовав меня в качестве подушки, чтобы смягчить падение. Однако в тот вечер Фрэнк удивил меня своеобразной попыткой извиниться: поставил на мою прикроватную тумбочку стакан с гардениями, чтобы, как он пояснил, я могла наслаждаться их ароматом перед сном и утром, сразу после пробуждения.

Тогда я решила, что он просто добродушный, неуклюжий мальчик, скорее рассеянный, чем зловредный, который бродит по дому, не помня себя, не только ночью, но и днем. Я не усомнилась в добрых намерениях Фрэнка даже после того, как он взмахнул рукой, описывая траекторию движения аромата к моей подушке, и сбил с тумбочки стакан с цветами – через две секунды после доставки. Мне пришлось срочно перестилать постель, пока вода не впиталась в матрас.

К концу первой недели у нас выработался устойчивый распорядок. После завтрака я занималась уборкой, а Фрэнк выбирал гардероб. Следует отдать ему должное: мой подопечный мог забыть принять душ, умыться или почистить зубы, зато одеваться он умел. Я провела немало прекрасных минут, наблюдая за Фрэнком, который, подобно восхитительной бабочке, вылуплялся из куколки гардероба, расправляя свои дизайнерские крылья.

Правда, после этого следовали самые неприятные минуты, когда я переключала внимание на отвергнутые им наряды, в беспорядке валявшиеся по всей комнате. Заставить Фрэнка вернуть все вываленное из шкафа на полки и вешалки была та еще задача.

– Одеваться как джентльмен – еще не все, – сказала я ему. – Нужно и вести себя соответственно. Джентльмен никогда не допустит, чтобы его помятая одежда валялась на полу.

– Можешь поднять, – не растерялся он.

– Ты прекрасно знаешь, что не могу. Правило номер один.

– Ну, пусть тогда мама.

– Мама тем более не может, она работает над книгой.

Если мальчик продолжал упираться, я прятала в карман пульт от единственного в доме телевизора и говорила:

– Я отказываюсь получать кинематографическое образование, пока ты не сложишь одежду.

Не веря, что неведение может быть благом, Фрэнк взялся учить меня тонкостям кинематографии. Угроза лишить его радости преподавания своего любимого предмета всегда помогала.

Естественно, он сопротивлялся. В один день он мог вести себя, как неукрощенная Хелен Келлер до встречи с Энни Салливан в «Сотворившей чудо»: вырывал ящики комода и расшвыривал их содержимое или рвал на себе волосы и бился головой об стенку, в другой – как мальчик Махатма в «Ганди» – неподвижно лежал на полу, утратив всякую связь с окружающим миром. Если на меня все это не действовало, он рано или поздно сдавался. После выполнения задачи ему требовалось полежать, завернувшись в одеяло и бормоча что-то себе под нос. Постепенно он успокаивался, и мы могли двигаться дальше.

Я старалась сохранять хладнокровие, вспоминая свою мать во времена, когда ей приходилось бороться с моими детскими бунтами. Это выматывало. Я не спала ночами, придумывая хитрые педагогические методы, которые помогли бы научить Фрэнка сдержанности, чтобы не применять к нему силу. Однажды, когда я уже засыпала, мне пришла в голову блестящая мысль. Фрэнк обожает кино. Надо посмотреть с ним фильмы о триумфе самообладания и обсудить их. Фрэнк умен. Он поймет намек.

– Я хочу посмотреть с тобой свои самые любимые фильмы, – сказала я, протягивая ему компакт-диски с «Сотворившей чудо» и «Ганди», как только их доставили.

– Я их не заказывал.

– Знаю. Я подумала, что тебе понравится.

Мальчик с сомнением посмотрел на меня.

– А там есть танцы?

Какие могут быть танцы в фильме о девочке-инвалиде или о тяжелом детстве индийского общественного и политического деятеля?

– Не помню, – слукавила я. – Может, и нет.

– Если не помнишь, значит, они неинтересные.

– У меня не такая хорошая память, как у тебя, Фрэнк.

Я описала сюжеты. Он слушал с серьезным выражением, устремив взгляд в точку между моими бровями, а когда я закончила, сказал:

– Нет уж, увольте.

Признаюсь честно: я сдалась. Мы посмотрели то, что хотел Фрэнк. Обычно он выбирал всякие документальные вещи по типу «Как это делалось», объясняющие, что послужило поводом для фильма, какие актеры сыграли или не сыграли ту или иную роль и почему сыгранные ими персонажи сказали или не сказали то, что было у них на уме. И лишь после этого мы смотрели сам фильм.

Фрэнк не умолкал ни на минуту, мешая мне слушать диалоги пространными объяснениями, как актер может открыть дверь гостиной в одном месте и выйти на крыльцо, которое в реальной, не киношной жизни находится на другом конце земного шара. Как будто я не сидела вместе с ним, пересматривая документальную часть, он объяснял мне, почему та или иная марка автомобиля или герой оказались видны в углу кадра и какой это провал со стороны помощника режиссера, если актер держит что-то в руках в одном кадре, затем оно исчезает, а в следующем появляется вновь.

Порой он бочком подходил к экрану, копировал выражение лица актера и произносил следующую строку диалога синхронно с героем. С таким большим количеством дополнительных занятий во время наших киномарафонов я порой теряла сюжетную нить, Фрэнк – никогда. Несмотря на отсутствие интереса к повествованию, он знал фабулу в мельчайших подробностях. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем раскрывать повороты сюжета и истинные намерения персонажей.

Когда я пыталась объяснить, что раскрывать интригу считается дурным тоном даже среди кинокритиков, он не верил.

– Если можно заранее узнать, что случится, как можно этого не хотеть?

– Потому что это испортит сюрприз, – сказала я.

– Я не люблю сюрпризов.

– А другие любят. Во всяком случае, в кино. Так что молчи в тряпочку.

Мои нравоучения привели к тому, что во время просмотра картины «Бульвар Сансет» у Фрэнка сделался несчастный вид еще до появления на экране начальных титров. Едва он заговорил, я шикнула на него, после чего он встал и пошел к комоду. Я встревожилась.

– Что ты делаешь, Фрэнк?

– Ищу тряпочку. Иначе я расскажу тебе, что Глория Суонсон застрелила Уильяма Холдена еще до начала фильма, хотя, судя по возрасту, она давным-давно должна научиться не делать глупостей.

Высказавшись, Фрэнк как по мановению волшебной палочки расслабился. Перед этим у него разве что пена изо рта не шла, и вдруг – сама безмятежность. Думаю, именно тогда я поняла, как ему тяжело держать все свои знания при себе. В его гениальном мозгу хранилось столько информации, что если бы он не вытаскивал время от времени часть наружу, то у Фрэнка могла взорваться голова, точно как у его дедушки.

– Погоди, так Уильям Холден умер?

– Еще как! – подтвердил Фрэнк. – Меня и самого вначале смутил этот кинематографический прием, поскольку Уильям Холден – одновременно и труп, и рассказчик. Говоря о смерти Уильяма Холдена, я, разумеется, имею в виду Джо Гиллиса, которого он играет, а не самого актера.

– Естественно.

– Сам Холден скончался двенадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Он упал и ударился головой о кофейный столик.

– Ясно.

– Можно продолжать?

– Да, пожалуйста.

– В сцене, когда Джо Гиллис впервые встречается с Нормой Десмонд, та принимает его за гробовщика, который пришел показать образцы гробов для ее горячо любимого умершего шимпанзе. Когда кинооператор спросил у режиссера Билли Уайлдера, как он видит сцену с шимпанзе, тот, согласно очевидцам, ответил: «Ничего особенного, самые обычные обезьяньи похороны». Некоторые знатоки фильма считают, что эта сцена предопределяет смерть Джо Гиллиса. Я не понимаю, как она может предопределять смерть Джо, если мы уже знаем, что он мертв. Ты можешь это объяснить?

– Понятия не имею, хоть обыщи.

– Зачем тебя обыскивать? Ты что, написала ответ на клочке бумаги и спрятала в карман? А может, это написано в блокноте, который ты постоянно носишь с собой?

– В каком блокноте? – неискренне удивилась я.

Неужели он заметил, что я пишу заметки для мистера Варгаса?

– В котором ты все время что-то пишешь. Розовый такой, с единорогом на обложке.

– Я сказала «хоть обыщи», чтобы ты понял, что у меня нет ответа на твой вопрос, – пояснила я.

Фрэнк приник ко мне и опустил голову на плечо.

– Ты костлявая, – сказал он, не убирая головы.

Я не имела права прикасаться к Фрэнку, а на него запрет не распространялся. Особенно ему нравилось уткнуться лицом мне под лопатку, как будто там было окно, к которому он хочет прижаться носом.

– Не позволяй ему так делать, – сказала Мими, увидев это в первый раз. – Он должен научиться уважать твое личное пространство.

На самом деле я не имела ничего против. Я знала, что Фрэнк отчаянно скучает по маме. Когда Мими находилась рядом, он ее почти не замечал и чаще говорил с самим собой, чем с кем бы то ни было. Тем не менее мальчик не понимал, почему книга, которая еще даже не написана, отнимает у него единственного родного человека. Если я теряла Фрэнка из виду в рабочие часы Мими, то знала, что он стоит у кабинета, приставив к двери стакан и прижав к нему ухо.

Однажды утром Фрэнк бросился на пол и стал биться головой о ковровое покрытие под дверью в кабинет. На мою просьбу прекратить он не отреагировал. Как и на вопрос, можно ли помочь ему подняться. Думаю, он меня даже не слышал. Я решила, что при сложившихся обстоятельствах молчание можно считать знаком согласия и надо что-то сделать, не то Мими выйдет из кабинета и обольет меня лучами презрения. Схватив мальчика за лодыжки, я отбуксировала его на кухню и махала перед носом плиткой шоколада, пока он не пришел в себя.

– Я знаю, чем мы займемся, – заявила я, когда Фрэнк вновь начал проявлять интерес к окружающему миру. – Мы тоже напишем книгу.

– Отличная мысль, – нечленораздельно произнес Фрэнк, предварительно набив рот шоколадом. – Тогда я смогу оценивать мамину книгу с точки зрения знатока, а не дилетанта.

– Гм… дилетанта? Знаешь, что мне в тебе больше всего нравится, Фрэнк?

– Мои галстуки?

– Нет. У тебя восхитительные галстуки, только мне больше нравится, что ты знаешь так много интересных слов. Можно, я вытру тебе лицо и руки влажным полотенцем? Ты весь в шоколаде.

Я очень надеялась на положительный ответ. Иначе он неминуемо превратил бы в салфетку мою футболку.

– Только если это совершенно необходимо.

Он крепко зажмурил глаза и скорчил гримасу отвращения, однако мужественно вытерпел экзекуцию.

– Я люблю читать словарь, в нем легко найти, где остановился. Кроме того, я надеюсь, что это увлечение поможет мне с грамматикой, хотя до сих пор этого не произошло.

– Ясно, – сказала я. – Как ты хочешь назвать книгу?

– Поскольку название «Третий словарь Уэбстера» уже занято, я назову свою книгу «Я буду ездить на работу в субмарине».

Я даже не удивилась. Будучи большим любителем замкнутых пространств, Фрэнк обожал забираться во всякие укромные места и прижиматься к предметам. Он часто залезал между подушками диванов в гостиной или играл сам с собой в «Улику», сидя в гардеробной, а на улице норовил спрятаться в автомобиль. Чтобы почитать книгу, мы забирались под кухонный стол, при этом Фрэнк влезал в спальный мешок, и мы представляли, что едем в купе пульмановского вагона.

Книгу мы писали на моем ноутбуке, сидя за кухонным столом, и закончили еще до ланча. В ней рассказывалось о приключениях Взрослого Фрэнка, парня с загадочной работой, которая требовала постоянных подводных путешествий между микроскопическими квартирками в Токио и Нью-Йорке. Фрэнку не потребовалась ни моя помощь, ни подсказки программы, чтобы изобразить высокие здания, крошечные офисы и маленького человечка в смокинге, которого он вставил в текст с такой легкостью, точно всю жизнь только этим и занимался. Я задумалась над тем, чем будет зарабатывать на жизнь настоящий Взрослый Фрэнк. Станет графическим дизайнером? Метрдотелем на круизном лайнере? Дублером Джеймса Бонда?

Распечатав книгу, мы читали ее, лежа под кухонным столом.

– Должен признаться, я никогда не видел подводную лодку изнутри, – сказал Фрэнк, листая отобранную у меня книгу.

– Не страшно, это ведь художественное произведение, – успокоила его я.

– А вдруг потом окажется, что книга – обо мне.

– Все может быть. Видишь ли, никто не может предвидеть будущее.

– Кассандра могла. И мама.

– Мама не может.

– А вот и может! Мама всегда говорит, что если я не выучу таблицу умножения, то стану бездомным. Она не представляет, как мне тяжело с цифрами. Я пытался ей объяснить, что теряюсь в них, как Ганс и Гретель в лесу, когда птицы склевали их хлебные крошки. Мама сказала, что я для этого слишком умный. Согласен: я бы отмечал дорогу камешками, а не такой мимолетной субстанцией, как хлебные крошки. Я бы взял серый гравий, в цвет простого фланелевого костюма, хотя, учитывая распределение светотени в лесу, белая мраморная крошка стала бы более удачным выбором.

– Твоя мама на самом деле не думает, что ты станешь бездомным, Фрэнк, – сказала я.

– Даже не знаю. Иногда она говорит, что я окончу свои дни в тюрьме. Когда я что-нибудь разобью или сломаю.

– Что, например?

– Как-то я хлопнул дверцей такси и сломал маме палец. А в подготовительном классе однажды произошел досадный инцидент со скакалкой, в результате которого одна девочка пролетела над детской площадкой. Потом меня оправдали. Я так и не понял, почему она расстроилась. Разве не все люди мечтают научиться летать, Элис?

Он сказал это таким тоном, что я засомневалась, не зря ли его оправдали, и в то же время очень обрадовалась, что Фрэнк запомнил мое имя.

С тех пор как слово «Елис» стерлось с его руки, он избегал обращаться ко мне по имени.

– Держи, – сказал Фрэнк, протягивая мне свою книгу. – Возьми ее вместо той, что пообещала тебе мама. Теперь ты можешь уехать. Собирай вещи, я вызову такси.

А я-то думала, что мы подружились!

Что касается книги Мими, то я не могла сказать, как она продвигается. В полдень мы с Фрэнком обычно обедали, затем я сооружала поднос с ланчем, а Фрэнк выходил в сад и срывал для мамы цветок. Мы ставили выбранное им украшение, часто наполовину увядшее или с оторванными лепестками, в высокий стакан, и я относила поднос под дверь кабинета.

Несмотря на обещание ждать меня на кухне, Фрэнк крался за мной по коридору, как Кэри Грант в «Поймать вора», вжимаясь в стену, если я оглядывалась. Поставив поднос и постучав в дверь, я всегда слышала за спиной отчаянный топот: Фрэнк что есть духу мчался обратно в кухню. Я специально считала до десяти, чтобы он успел устроиться под столом с книжкой и немного отдышаться. После этого мы ели печенье.

Надо сказать, жульничал не один Фрэнк. Едва я подносила руку к двери, как из-за нее доносился громкий стук печатной машинки – Мими не пользовалась компьютером. Знаете, бывают такие старые дверные звонки с имитацией собачьего лая? Вероятно, она беспокоилась, что я слежу за ее успехами. Собственно, так и было. Мистер Варгас составил для нее график, и от меня требовалось раз в неделю вносить готовые страницы в компьютер, который лежал на столе без дела. Мими пользовалась им только для заказа продуктов или поисков одежды для Фрэнка на eBay. Затем я должна была отправлять готовые страницы мистеру Варгасу по электронной почте. Он не требовал окончательно отредактированной версии, или хоть как-то отредактированной. Просто хотел знать, что история складывается или не складывается – словом, что работа идет.

Беда в том, что Мими пока что не выдала мне ни одной странички. Когда я наконец решилась признаться в этом патрону, он ответил одним словом: «Терпение».

Часть вторая

Приключения начинаются

5

Проведя под домашним арестом бо́льшую часть июня, я решила, что нам с Фрэнком пора совершить побег, и однажды положила на поднос с ланчем записку:

«Можно взять ключи от машины?»

За это время мы с мальчиком несколько раз залезали в «Мерседес» и смотрели фильмы на моем ноутбуке, притворяясь, что путешествуем. С тех пор как я приехала, автомобилем ни разу не пользовались, не считая того, что он служил сценой для наших воображаемых приключений. По грязи, собравшейся на стеклах, и опавшим листьям под колесами видно было, что «Мерседес» давным-давно стоит на приколе.

– Эта штука вообще ездит? – спросила я у Фрэнка.

– Да, только не сама, в отличие от самоиграющего рояля. Я бы первым поддержал такую технологию, только боюсь, что, если у нас будет самоходный автомобиль, мама не купит мне лошадь.

Мими вышла из кабинета, когда мы с Фрэнком лакомились послеобеденным печеньем. Фрэнк вскочил с места, перевернув стул, и бросился матери на грудь, чуть не сбив ее с ног.

– Осторожнее, Фрэнк, – сказала она. – Где ты взял изоленту?

В то утро Фрэнк надел свой парадный смокинг и безупречные утренние брюки, а над бровями и верхней губой приклеил кусочки черной изоленты на манер знаменитого комика Граучо Маркса.

– Какую? – спросил он.

– Черную. Я ведь ее спрятала, чтобы ты не вздумал еще раз приклеить над бровями. Помнишь, как больно было отдирать?

– А, черную? Могу отдать, если нужно.

Он начал осторожно отрывать полоску над губой.

– Куда ты собралась ехать, Пенни? – спросила Мими.

– Элис, – машинально произнесла я, как говорят «будьте здоровы», если кто-то чихает. – Никуда конкретно. Просто подумала, что Фрэнку надо развеяться. Может, на детскую площадку, где он поиграет с детьми и…

– Нет! – в один голос закричали Фрэнк и Мими.

Наверное, мой ошеломленный вид заставил Мими поспешно объяснить:

– Фрэнк не любит ждать очереди, чтобы покататься на качелях.

– Конечно, ждать своей очереди – не самое веселое дело на свете, – сказала я Фрэнку, – просто иногда в жизни приходится чем-то жертвовать, если хочешь дружить с другими детьми.

– Когда меня заставляют ждать в очереди, мне приходится биться головой о железный столб, – сказал Фрэнк. – И я не хочу дружить с детьми. Нет уж, увольте.

Мими устало закатила глаза, и я поняла, что они это уже проходили, причем не раз.

– Тогда можно просто покататься по городу. Почувствовать прохладный ветерок на лице. Подышать соленым морским воздухом. Мне ведь все равно придется возить его в школу осенью, так что надо привыкать.

– Я хочу почувствовать прохладный ветерок на лице, – сказал Фрэнк и ускакал по коридору, отрывая на ходу брови.

– Даже не знаю, – сказала мне Мими. – Ты в чужом городе, вы заблудитесь.

– Не заблудимся. Вон там, внизу, пляж.

– Там, внизу, вся Долина.

Я уловила в ее голосе тревогу.

– Ничего, – не отступала я, – у меня в телефоне есть ГПС.

Она безучастно смотрела на меня.

– Глобальная позиционирующая система… – начала объяснять я.

– Я в курсе, что такое ГПС, – перебила меня Мими. – Просто я думаю. Ты и вообразить себе не можешь, как трудно с Фрэнком в городе.

– Я в одиночку возила двадцать пять третьеклассников в Бруклинский зоопарк и, как видите, жива. Я не боюсь.

Мими задумчиво провела рукой по губам. Я заметила, что у нее изгрызены все ногти.

– Раньше мы с Фрэнком постоянно придумывали себе приключения, – сказала наконец она. – Ты не представляешь, каким чудесным малышом он был. Я боялась, что его могут украсть, и серьезно подумывала нанять телохранителя. Не наняла, потому что Ксандер тогда проводил с нами больше времени.

– Ксандер? Кто это? – спросила я.

– Педиатр Фрэнка откуда-то пронюхала о моих опасениях, что его могут похитить, и дала мне визитную карточку психиатра, который занимается тревожными расстройствами, – продолжала она, точно не услышав вопроса. – Представляешь? Как будто я сумасшедшая! Я поняла, что эта женщина не увлекается литературой. Она даже не читала мою книгу. Слишком занята спасением жизней.

– Я тоже не читала вашу книгу, – соврала я, сама не понимая, что на меня нашло.

Она смотрела на меня, наверное, целую минуту и наконец сказала:

– А тебе не приходило в голову сделать это, перед тем как согласиться работать в моем доме?

– Мало того, что я путаюсь под ногами, так еще и в голову к вам залезть?

Господи, хоть бы она не додумалась заглянуть в мою прикроватную тумбочку, – мысленно взмолилась я. – Иначе неминуемо увидит потрепанную книгу с загнутыми уголками, которую я купила в аэропорту и прочла два раза подряд, пока летела в Лос-Анджелес, да и здесь открывала по вечерам, когда не спалось после заметок для мистера Варгаса.

Выражение лица Мими, которая никогда не баловала меня своим вниманием, напомнило мне сейчас мамино в детстве, когда я представала перед ней в пижаме, делая вид, что помылась, хотя на самом деле просто включала воду и делала модельное лицо перед зеркалом, пока не пройдет достаточно времени, чтобы она поверила. Мими точно меня раскусила. Мама всегда знала.

– В жизни не слышала большей глупости, – сказала наконец Мими.

– Я изучала бухгалтерию, – пожала плечами я, – и не слишком люблю читать.

– Не верю. Айзек не нанял бы помощницу, которая не читает книг.

– Я разбираюсь в компьютерах.

– Ну конечно, в наше время это самое главное, да? – фыркнула она, а я вдруг поняла, что в ее голосе звучит не злость, а удовлетворение.

– Ключи от машины на крючке у двери. Как только Фрэнк кого-то укусит, начнет биться головой или вырывать себе волосы, вези его домой.

Она подошла к столу и долго царапала что-то на листке из блокнота, сердито хмурясь. Закончив, она протянула мне листочек.

– Захвати с собой.

Она написала телефон загородного дома доктора Абрамс, номера и фамилии врачей из двух отделений «Скорой помощи» и педиатра – той самой, которая не любит читать.

– Фрэнк плохо плавает, – напутствовала она меня. – Если поедете на пляж, не выходите из машины.

В довершение ко всему Мими бросила на стол свой мобильный.

– Возьми на всякий случай, вдруг потеряешь листочек. Там все номера.

– Я никогда ничего не теряю, – заявила я. – Вдруг вам надо будет кому-то позвонить?

– Мне некому звонить. Бери.

Когда я дошла до середины коридора, она крикнула мне вслед:

– Спасибо, Элис!

Не Пенни, а Элис.

Отодрав от бровей изоленту, Фрэнк решил еще разок заглянуть в гардероб, чтобы найти более подходящий для послеобеденной автопрогулки костюм. Его выбор пал на белый полотняный пыльник, светлые брюки и белую же рубашку. Ансамбль дополняли кожаный авиаторский шлем с очками, яркий шелковый шарф и старомодный бинокль на шее. Пластмассовое мачете он засунул за пояс, а пробковый шлем – под мышку.

– А ты почему не одета? – спросил он у меня.

– Я одета, что тебя не устраивает?

Я думала, что футболка, свободные шорты-бермуды и легкие теннисные туфли – вполне подходящий наряд для солнечного дня в Южной Калифорнии.

– Все не устраивает! – заявил Фрэнк. – Я знаю, что тебе нужно. Клетка. Позволь, я принесу тебе свой клетчатый галстук.

– Не надо, – отказалась я. – Не люблю клетку.

– Как можно не любить клетку? – воскликнул Фрэнк и пустился в длительный экскурс о важности клетки, которая служила знаком отличия кланов в Великобритании с древних времен и до наших дней. Лекция плавно переросла в историю эволюции полосатого галстука, служившего первоначально средством различия университетских команд по гребле. Фрэнк остановился, чтобы перевести дыхание, и я застонала, поняв, что это надолго.

– Заводите моторы, господа! – взревел Фрэнк, услышав мой стон, и, выдернув из-за пояса мачете, бросился к пикапу. В левой руке он держал перед собой шлем, игравший роль щита, а правой размахивал мачете.

Я удивилась и обрадовалась, что Фрэнк с таким энтузиазмом поддержал мое начинание, только «Мерседес» почему-то не заводился.

– В чем дело? – спросила я, ни к кому не обращаясь.

– Аккумулятор сел, – ответил юный всезнайка. – Если на автомобиле долго не ездить, нужно отсоединить провода, чтобы не уходил заряд. Мама не разрешила мне произвести необходимую процедуру. Она сказала, что отсоединение проводов равносильно капитуляции. И что я испачкаю рубашку.

– В каком смысле капитуляции?

– В смысле отказа водить машину.

– А она вообще на ней ездит?

– Бывает, что и месяцами за руль не садится. Водить машину – само по себе не такое уж приятное занятие, а когда доедешь в нужную точку, надо еще найти место для парковки. И не дай тебе господь поставить свою машину в многоэтажный паркинг: велика вероятность, что ты никогда больше ее не увидишь. А если повезет и ты все-таки найдешь машину, то окажется, что ты потеряла дурацкий талончик. И все. Ты обречена. Лучше бы осталась дома. Так говорит мама.

– И что, вы по несколько месяцев никуда не ездите? – спросила я.

– Ну почему, ездим. На такси.

Прошла целая вечность – во всяком случае, Фрэнк успел прочитать мне утомительную лекцию о принципах работы двигателей внутреннего сгорания, плавно перешедшую в объяснение двигателя Николы Теслы, основанного на принципе переменного тока, который, как вам известно, произвел революцию в переносе электричества на длинные расстояния, к большому сожалению заклятого врага Теслы Томаса Эдисона, приверженца постоянного тока. Наконец у ворот появился автомеханик из ближайшего гаража с переносным зарядным устройством, призванным вернуть к жизни наш двигатель.

– Не останавливайте ваш автомобиль и не глушите двигатель как минимум полчаса, – предупредил меня механик, устранив неисправность.

– Это не мой автомобиль, – сказала я, расписываясь в блокноте. – Да вы не волнуйтесь, мы не остановимся до самого Белиза.

Механик вытаращил глаза.

– А парнишка… тоже не ваш? – спросил он, кивая на Фрэнка.

– Нет, я всего лишь шофер.

– Веселая вы девушка, – сказал он. – Приятного пребывания в Белизе. Не забудьте крем от загара.

Когда за ним хлопнула калитка, Фрэнк решил высказаться.

– По-моему, маме не понравится, если ты увезешь меня в Белиз.

– Я пошутила.

– Твои шутки не смешные. Ты можешь как-нибудь предупреждать, что собираешься пошутить? Например, говорить «тук-тук».

– Прекрасная мысль, – сказала я. – Слушай, Фрэнк, я хотела отвезти тебя в музей, только уже поздновато, так что предлагаю прокатиться вдоль пляжа. Купаться не будем, ладно?

– Я и не хочу. Спасатели говорят, что я плаваю, как будто тону. Не понимаю, какое им дело, раз я не тону.

Он протянул мне пробковый шлем.

– Это тебе, Элис. Сэр Говард Картер, обнаруживший гробницу Тутанхамона в Долине Царей, не пользовался солнцезащитным кремом.

Я сочла этот незначительный жест гигантским прыжком вперед – семейство Бэннинг готово принять меня в свои ряды!

– Спасибо, Фрэнк, – сказала я. – Очень мило с твоей стороны. Только давай оставим мачете дома, ладно?

Ни на секунду не задумавшись, мальчик швырнул мачете в небо. Я съежилась и прикрыла голову руками: хоть и знала, что нож пластмассовый, на вид он казался тяжелым. Удивившись, что оружие так и не вернулось на землю, я задрала голову. Неужели Фрэнк запустил его на орбиту? Мачете застряло в ветвях дерева. Я впервые заметила, что там, в гуще листьев, скрывается множество разных предметов. Пара детских кроссовок, связанных шнурками, – никогда не видела Фрэнка в спортивной обуви, – обруч, теннисная ракетка, скакалка.

– Нужно как-нибудь взять лестницу и достать все эти вещи, – предложила я.

– Нет, – сказал Фрэнк. – Это арт-объект. Мы с мамой иногда беремся за руки и смотрим на него вместе. Нам нравится его спонтанная природа.

Выехав из ворот особняка, мы взяли курс на юг, на бульвар Сансет, затем повернули на запад и проехали через роскошные районы с тюдоровскими особняками, псевдоитальянскими палаццо и фальшивыми нормандскими фермами, спрятанными за пальмовыми и апельсиновыми рощами, обширными газонами и розовыми садами.

Порой из-за высокой стены выглядывали только будка охранников да сторожевая башня. На фасадах многих особняков красовались надписи «Продается». Мне не хватало воображения, чтобы представить человека, которому по средствам хоть один из этих дворцов. А продавалось штук десять, если не больше.

Добравшись до Тихоокеанского шоссе, мы повернули налево – если верить телефону, направо уходила дорога в Малибу, и вновь двинулись в сторону центральной части Лос-Анджелеса. Справа виднелась широкая пляжная зона, где мелькали пестрые стайки велосипедистов и любителей катания на роликовых коньках. Совсем недалеко от дороги были натянуты волейбольные сетки. Ближе к воде, на белом песке, виднелись разноцветные зонтики от солнца и синие будки спасателей. Меня удивило, что вода выглядит серой и холодной. Я никогда так близко не видела Тихого океана и ожидала, что вода будет бирюзовой и прозрачной, как на детском рисунке тропического рая.

В боковое зеркало я видела, что сидящий сзади Фрэнк не проявляет никакого интереса к пляжу. Он высунул голову и руки в открытое окно, блаженно прикрыв глаза. Шелковый шарф развевался на ветру.

– Поосторожнее с шарфом, – крикнула я.

– Айседора Дункан безвременно скончалась во Франции четырнадцатого сентября тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Шарф танцовщицы попал в колесо кабриолета, в котором она ехала, – выдал Фрэнк.

– Грустная история, правда?

– Да уж, веселого мало.

– Поэтому следи за шарфом.

Фрэнк заправил шарф под воротник и поднял стекло.

Некоторое время мы ехали молча. Впереди показались пирс Санта-Моника и миниатюрный парк развлечений, укомплектованный колесом обозрения и американскими горками, ярко выделявшимися на фоне неба.

– Знаешь, что было бы здорово? – нарушил молчание Фрэнк.

– Выкладывай, – сказала я, думая, что он намекает на аттракционы.

– Что выкладывать? – недоуменно переспросил он.

– Ничего. Скажи, что ты хотел.

– Найти тот маленький аэродром, откуда взлетают старинные самолеты. Это где-то поблизости, только я ездил туда еще совсем юным.

– А теперь ты просто антиквариат, – сыронизировала я.

– Я не антиквариат, – сказал он. – Антиквариатом считаются вещи, которым более пятидесяти лет. А те, которым от тридцати до пятидесяти, называются винтажными. Мне еще и до винтажных далеко, не то что тебе.

– Спасибо. А как называются такие, как ты?

– Я – ребенок. А вот мама уже антиквариат.

– Давай не будем ей этого говорить.

– Почему? Ведь это правда.

– В некоторых случаях правду говорить невежливо. Если чувствуешь, что сказанная тобой правда может обидеть собеседника, то лучше промолчи. Кстати, именно это имела в виду твоя мама, говоря о такте. Человек, у которого он есть, умеет держать свои мысли при себе.

Мальчик ничего не ответил. Бросив взгляд в зеркало, я поняла, что Фрэнк расстроен. Его лицо, как обычно, оставалось бесстрастным. Смену настроения выдавали только плечи, подскочившие до самых ушей. После этого он мог окаменеть и замолчать надолго.

– Так что, поищем твой аэродром? – предложила я.

– Я бы очень хотел увидеть его вновь, – сказал Фрэнк.

Я сразу же съехала на обочину и сверилась с телефоном. Когда мы остановились на парковке возле летного поля, Фрэнк перелез вперед и стал рассматривать самолетики через ветровое стекло. Из машины нас выманил ярко-желтый биплан, который несколько раз взлетал и вновь возвращался на землю. Фрэнк вышел первым. Он стоял с авиаторскими очками на голове и прижимал к глазам бинокль, наблюдая за летящим самолетом, пока тот не исчез за горизонтом.

Пальто и шарф мальчика развевались на ветру, и маленькая фигурка показалась мне настолько трогательной, что я вышла сфотографировать его на телефон.

Мне пришло в голову, что надо снять его и для Мими. Я вытащила из кармана ее телефон, сделала снимок, а потом… потом я сделала нечто невообразимое: открыла и пролистала список контактов. Мной руководил необъяснимый импульс, который заставляет некоторых людей заглядывать в медицинский шкафчик, пользуясь удобствами в чужом доме. Я всегда считала, что не способна на такую низость, и вот мои глаза шарят по списку. Врачи, «Скорая помощь», несколько больниц…

Интересно, она дала мне свой настоящий телефон или тот, что получила в подарок за годовую подписку на еженедельное приложение «Как избежать несчастного случая»? Где все ее Дианы и Эдварды, Стивены и Шейлы, те люди, которых мы носим в кармане на случай, если очень нужно поговорить с кем-то, пока стоишь в очереди за кошачьим кормом? А может, она удалила имена друзей, предполагая, что я начну рыться в телефоне, хотя я и сама этого от себя не ожидала?

Я прокрутила весь список, говоря себе, что в конце должно быть имя мистера Варгаса. Он доверял мне и считал единственным человеком, которого можно отправить к М. М. Бэннинг.

Есть! Айзек Варгас. И еще одно имя, которое я уже слышала. Ксандер.

– Что ты делаешь? – спросил Фрэнк, внезапно материализовавшись у меня под локтем.

От неожиданности я выронила телефон.

– Ничего. Просто фотографировала тебя для мамы. Смотри.

Быстро подняв телефон и выйдя из списка, я показала ему снимок, чувствуя громадное облегчение.

Фрэнк долго рассматривал фото и наконец сказал:

– Я тут похож на Маленького принца. Мы с мамой вместе смотрели картинки в этой книге, когда я был маленьким.

– Потому и похож, – сказала я.

Я открыла эту закономерность, работая в детском саду. В дни, когда дети приносили в садик свои любимые книги, в каждом из малышей легко было узнать Пеппи Длинныйчулок, Питера Пэна или Винни-Пуха. Я вывела из этого теорию, что сказка на ночь определяет судьбу. Вот и еще одно подтверждение: маленький стиляга Фрэнк, склонный к перепадам настроения и нелогичным умозаключениям любитель шелковых шарфов и галстуков, явно прилетевший в наш мир с незнакомой маленькой и эксцентричной планеты.

А я, разумеется, шпионка Гарриет, не расстающаяся с блокнотом.

6

Вернувшись в машину, мы решили для полноты ощущений прокатиться по скоростной автостраде и взяли курс на скопление зубчатых башен в центральной части города. Вдалеке виднелись горы, напоминающие картонную декорацию.

Движение по шоссе трудно было назвать ездой в полном смысле слова. Это больше походило на поиски места для парковки перед открытием «Валмарта» на Семьдесят второй улице в Омахе в первый день распродаж после Дня благодарения. Машины двигались так медленно и плотно друг к другу, точно в Лос-Анджелес съехались все автомобилисты мира.

– Зимой в нашем регионе не очень холодно, и все же вон та гора вдалеке покрыта снегом, – сказал Фрэнк, наклоняясь вперед между сиденьями и тыча указательным пальцем вперед.

– Поразительно. Только знаешь, Фрэнк, джентльмены не указывают пальцами. Хотя, пожалуй, на горы можно. У гор ведь нет чувств, как у людей.

– Нельзя указывать на людей? А как же ты найдешь их глазами?

– Придумай что-нибудь. Тебе же неприятно, когда на тебя показывают пальцем и пристально смотрят, правда?

– Да, это уж точно. Знаю по личному опыту.

– А ты когда-нибудь бывал там, наверху? Играл в снегу? – спросила я.

– На горе? Нет. А снег видел в школе. Перед зимними каникулами его привозят оттуда на грузовиках и рассыпают по детской площадке для Зимнего фестиваля. Так гораздо удобнее.

Подумать только, а я еще удивлялась, что им доставляют питьевую воду!

– Интересно, – сказала я. – У нас в Омахе снег появляется обычным путем. Падает с неба.

– А в Лос-Анджелесе, когда горят леса, с неба падает пепел. Похоже на снег. И на хлопья для картофельного пюре, которыми заменяют снег в кино. Прошлым летом, во время огромного пожара, совсем не было ветра, и облако дыма, похожее на гигантский гриб, висело над горизонтом целую неделю.

– Как от атомной бомбы? Ужасно, да?

– Точно. Только ничего ужасного. Это было в Долине.

Фрэнк сказал это с таким видом, точно Долина находится не в паре съездов с магистрали, а на другой планете.

– А знаешь, о чем больше всего сожалел Эйнштейн? Надеюсь, ты знакома с Эйнштейном?

– Который вывел формулу E = mc^2? Его все знают.

– Правда?

– Ну, я не имею в виду лично. Он ведь уже умер.

– Да, пятнадцатого апреля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Эйнштейн сожалел, что в тысяча девятьсот тридцать седьмом году подписал письмо ученого по имени Лео Силард, адресованное Франклину Рузвельту, в котором тот предупреждал политика об опасности изобретения нацистами ядерной бомбы, которое многие связывали со знаменитым уравнением Эйнштейна. Такая бомба могла привести к беспрецедентному кровопролитию. Убежденный пацифист Эйнштейн считал, что письмо, написанное Силардом, тоже связывает его с легендарным Манхэттенским проектом…

– В рамках которого ученые пытались придумать более доступное жилье в Нью-Йорке? – перебила я.

– Не понимаю, о чем ты, – растерянно произнес Фрэнк, явно выбитый из колеи.

Опять я пошутила без предупреждения!

– Тук-тук. Продолжай.

– Манхэттенским проектом, который привел к изобретению американскими учеными атомных бомб, сброшенных в конце Второй мировой войны на Хиросиму и Нагасаки. А ты знала, что самолет «Энола Гэй», который сбросил первую атомную бомбу, был построен в Омахе в тысяча девятьсот сорок пятом году?

– Нет, не знала, – сказала я. – Фрэнк, ты, наверное, любишь школу. Ты знаешь больше, чем все знакомые мне взрослые.

– Другие дети говорят, что я умственно отсталый.

– Ты же говорил, они считают тебя сумасшедшим.

– И это тоже.

– Может, их просто бесит, что ты умный и получаешь хорошие оценки. Дети порой такие глупые. Зато тебя любят учителя, правда?

– Знаешь, что говорит мама? Учителя терпеть не могут, когда их исправляют.

Час от часу не легче!

– Надеюсь, ты этого не делаешь?

– Только если они делают фактические ошибки.

Я посмотрела в зеркало. Фрэнк не втянул голову в плечи, хотя надел очки.

– Уинстон Черчилль провалил экзамены за шестой класс, – добавил он.

– Неужели?

– Да. Великий архитектор Фрэнк Ллойд Райт не окончил среднюю школу. Равно как и Кэгни, Гершвин, знаменитый фотограф Энсел Адамс и Ирвинг Берлин. А Чарли Чаплин и Ноэл Кауард – даже начальную.

– Ты точно знаешь?

– У мамы в прикроватной тумбочке лежит список. Если не веришь, загляни туда на досуге.

– Я тебе верю.

– Поехали домой.

– Да, капитан, – сказала я и на ближайшей развязке свернула с магистрали.

До конца поездки никто из нас не проронил больше ни слова. Мельком глянув в зеркало, я увидела, что Фрэнк спит, как младенец, очки-авиаторы висят на шее, а щека прижата к стеклу.

Подъехав к дому, я услышала через открытое окно барабанную дробь пишущей машинки. Не успела я заглушить двигатель, как Фрэнк выскочил из машины и понесся к дому, точно электрический кролик, преследуемый настоящими гончими. Я нашла его под дверью Мими. Он сидел на корточках, раскачиваясь в кресле, невидимом обычным землянам вроде меня.

– Что с тобой? – прошептала я.

– Просто хочу посидеть с ней немножко.

Я его понимала. Все бы отдала за возможность посидеть вот так со своей мамой.

– Ну, хорошо. Только не мешай ей работать, ладно?

Он кивнул, и я ему поверила. Пройдя на кухню, я вытащила из кармана обжигавший руки мобильный Мими и бросила на стол – пусть забирает. Достав из другого кармана список врачей и больниц, забила в свой телефон. После этого разобрала почту, захваченную на входе, то есть отсортировала рекламные буклеты от счетов. В почтовом ящике почти никогда не бывало ничего другого. Изредка попадались письма от фанатов, которые можно было узнать по адресу, написанному от руки, и маркам. Хуже, если марок на измятом послании не было. Это означало, что его просунул в щель почтового ящика сам поклонник. Каждый раз, когда я протягивала Мими кусочки чьего-нибудь сердца, заключенные в конверт, она выбрасывала их, не читая.

Сегодня почта порадовала нас открыткой с изображением несуразной хижины, заваленной плюшевыми игрушками – из тех, что выигрываешь на ярмарке и потом таскаешь за собой весь день, не зная, как избавиться. Я перевернула открытку, приняв ее за дурацкую рекламу строительной компании или невероятно грустного детского сада, и обнаружила, что она адресована Фрэнку. Я не собиралась читать, просто слова, написанные крупными буквами, невольно бросались в глаза.

«Рядом с Солт-Лейк-Сити. Ксандер».

Опять таинственный Ксандер. Я положила открытку надписью вниз рядом с телефоном Мими и начала резать базилик для томатного соуса. Плеснув в сотейник оливкового масла, добавила раздавленный чеснок и томаты черри. Когда я отцеживала спагетти, в кухню вошел Фрэнк.

– Я проголодался.

– Как раз вовремя, – сказала я, ставя перед ним тарелку с едой.

– Можно мне поесть на диване?

– Нет. Ни один уважающий себя джентльмен не станет есть на диване.

– Почему?

– Потому что человечество не зря изобрело столы, позволяющие спасти прекрасные брюки от ужасных пятен. А заодно и диваны.

– Разумно, – признал Фрэнк и сменил тему.

– Она никогда оттуда не выйдет?

– Выйдет. Ей же надо поесть. Смотри, тебе пришла открытка.

Фрэнк увлеченно гонял вилкой помидор по велодрому тарелки и не обратил внимания на мои слова. Когда он доел, я подвинула к нему открытку.

– Смотри, мне пришла открытка, – сказал он.

– Ух ты, здорово! От кого?

– От Ксандера. Он вернулся на нашу сторону континентального водораздела.

– Кто такой Ксандер? – как можно более непринужденно спросила я.

– Мой учитель музыки. Когда он здесь.

– Вот как? А давно ты занимаешься музыкой?

– С раннего детства, только нерегулярно.

– Никогда не слышала, чтобы ты играл.

– Я не очень люблю играть, больше слушать.

– А зачем тогда учишься?

– Мама говорит, что талант нужно развивать. Кроме того, Ксандер мой друг. Он приходил к нам играть на рояле еще до моего рождения. Сначала учил маму. Она говорит, что ничего не получилось, потому что она слишком старая для учебы. И все же Ксандер ей нравится, а ему нравится наш рояль, и мама дала ему ключ от дома, чтобы тот играл, когда захочет.

Я отвернулась к раковине, чтобы Фрэнк не увидел выражения моего лица. Не то чтобы он был знатоком человеческих эмоций, просто я стыдилась показать свое нездоровое любопытство кому-то более разумному, чем испачканная жиром сковорода.

– Так он здесь живет?

– Иногда, когда приезжает в город. Ксандер зарабатывает на жизнь уроками игры на фортепиано. А еще играет в ресторанах и модных универмагах и получает много денег. А потом путешествует, пока они не закончатся. У меня в галерее есть ретроспектива его открыток. Хочешь посмотреть?

Как усердная домработница, собственноручно и неоднократно пропылесосившая каждый дюйм вверенной территории, за исключением запретного кабинета Мими, я недоумевала, где же он прячет свою галерею. Фрэнк провел меня через раздвижную дверь, пронесся мимо инсталляции на дереве и затормозил перед гаражом.

Я видела его тысячу раз, и все же как-то не задавалась вопросом, почему туда не ставят машину. Гараж прилегал к каменной стене, черепичная крыша в тени огромного эвкалипта поросла мхом, а стены, в отличие от дома, были полностью каменными. «Практично, – подумала я, – не выставлять же на всеобщее обозрение хлам, который обычно хранят в гаражах».

Фрэнк одной рукой толкнул дверь вверх и отвесил поклон, точно Аладдин, приглашая меня в пещеру с сокровищами. Изнутри гараж не напоминал ни пещеру, ни свалку. Он столь разительно отличался от дома, что у меня перехватило дыхание. Выбеленные дощатые стены с декоративными балками, на заднем плане большое окно до самого потолка, представляющего собой одновременно пол чердака, который занимал бо́льшую часть пространства.

Через стеклянные люки по обе стороны остроконечной крыши лился дополнительный свет. Бетонный пол, должно быть, покрытый специальным лаком, сиял, точно мраморный. На нем не было маслянистых пятен или выцветших напоминаний об утечке жидкости из радиатора. А самая большая странность заключалась в том, что весь первый этаж был девственно пуст – ни старых велосипедов, ни запылившихся детских игрушек, ни ржавых инструментов или старых оконных рам. Не было даже граблей и садового шланга. Я в жизни не видела такого безукоризненно чистого гаража. Да еще такого огромного. В нем запросто поместилась бы дюжина тракторов.

– Как здесь красиво и чисто, – сказала я. – Хоть ешь с пола.

– А джентльменам разве можно?

– Нет, джентльменам нельзя. Я образно выразилась. Так говорится, когда пол действительно чистый. Обычно гаражи напоминают кладовку Дагвуда Бамстеда: стоит открыть дверь, и тебе на голову падает всякий хлам.

– У Фиббера Макджи тоже был такой шкаф, – просиял Фрэнк, – и создателям радиопередачи пришлось отражать этот беспорядок с помощью звуковых средств[1]. В отличие от меня, мама – не архивариус, она не любит хранить вещи. По ее словам, чем больше у тебя вещей, тем больше ты теряешь. Если мама чем-то не пользуется, то не успеешь и глазом моргнуть, как она это выбросит. Пойдем, галерея наверху.

Фрэнк вскарабкался до середины небольшой деревянной лестницы, толкнул дверцу люка и пролез в него, после чего высунул голову в люк, наблюдая за мной.

– Осторожнее, – предупредил он. – С этой лестницы уже упала одна старушка. А она стояла ниже, чем ты сейчас.

– Какая старушка?

– У которой мама купила дом. Она построила его в молодости. Гараж продавался вместе со старым домом, старушке не разрешили строить новый, и она не стала сносить этот, а превратила его в художественную мастерскую.

Поднявшись наверх, я поняла, что бывшая хозяйка дома была художником-любителем, потому что имела все, о чем только может мечтать, но редко позволяет себе настоящий художник. Свет и пространство, широкие шкафы с ящиками для хранения рисунков, стеллажи у стен, куда можно повесить полотна и мольберт. Раковина для мытья кисточек и столешница вдоль стены, а внизу тоже ящики. Пара ярко-желтых стульев с прямыми спинками, и такой же желтый стол, который непонятно как сюда подняли, и такого же цвета диван с журнальным столиком.

– Смесь дома мечты Барби и «Спальни в Арле» Ван Гога, – сказала я.

– Да, – согласился Фрэнк. – Или кто-то попал на распродажу желтой краски. Смотри, здесь есть ванная.

Он открыл дверь и показал мне маленький санузел. Медная ванна размером с чайную чашку, крошечный умывальник – с кофейную, а над старинным унитазом висит бачок с цепочкой. Я не удержалась от искушения за нее дернуть. Вода смылась с таким шумом, точно самолет оторвался от авианосца. Фрэнк закрыл уши и поморщился.

– Извини, – сказала я, когда он убрал руки от ушей. – Я просто никогда не видела такого туалета.

– Ван Гог сделал бы то же самое, – сказал Фрэнк. – Он тоже такого никогда не видел. Как и вот этого.

Подойдя к раковине, мальчик повернул ручку наверху шкафчика с ящиками и открыл спрятанный там холодильник, из которого пахнуло застоявшимся прохладным воздухом. В соседнем ящике оказалась маленькая двухконфорочная плита.

– Ничего себе, – сказала я. – Здесь можно жить. Твоя мама часто сюда приходит?

– Не особенно. Она боится лестницы. Когда сын старушки увозил ее отсюда, он оставил все ее вещи, видишь?

Мальчик открыл ящик и показал мне кисти со следами засохшей краски на ручках и безупречно чистыми, мягкими щетинками, словно только что из магазина. Чего там только не было: тюбики с краской, пастельные мелки, мотки веревки и проволоки, зажимы, молоток и гвозди, множество синих жестяных коробочек с кнопками, разделенными по цветам. Все это аккуратно лежало в ящиках, как на витрине магазина в Париже. Я так говорю, точно была в Париже. Нет, я видела его только в кино и в мечтах.

– Я так и не понял: то ли им было тяжело все это увезти, то ли старушка грустила бы, забрав эти вещи с собой. Ей не хотелось продавать дом, а сын не хотел, чтобы она и близко подходила к этой лестнице. Мама сказала, что у нее рука не поднимается выбросить эти вещи, потому что все разложено с такой любовью, и что даже после смерти их хозяйки в этих художественных материалах останется жить огромный потенциал. А потом появился я, и к тому времени, как мне исполнилось три года, мама точно знала, что я когда-нибудь стану знаменитым. Почему бы мне не стать известным художником? И она оставила все, как было. Мама тогда покупала много произведений искусства. Их больше нет. А благодаря тому, что мы сохранили мастерскую, они могут когда-нибудь появиться опять, даже если старушка умерла.

Я потянулась рукой к кисточке.

– Не трогай, пожалуйста, – сказал он.

– Извини, я забыла спросить. Она твоя?

– Я же сказал, все эти вещи принадлежат старушке.

– Я думала, она умерла.

– Не имеет значения. Многие экспонаты в музеях тоже когда-то принадлежали людям, которые давно умерли, однако трогать их все равно нельзя. Пойдем, я покажу тебе самое интересное.

Фрэнк промчался через лофт к большой проволочной корзине, висевшей на верхней перекладине барьера, который отделял нас от бетонного пола. Падать было метра четыре, не меньше. Он перекинул корзину через край, и у меня перехватило дыхание.

– Не бойся, она прикреплена к шкиву, видишь? С помощью этого устройства можно поднимать и опускать продукты и все остальное, поскольку лестница слишком опасна и неудобна.

Я подошла к перилам и посмотрела вниз.

– Высоко. Осторожнее, Фрэнк. Если упадешь отсюда – костей не соберешь.

– Я не могу туда упасть, ограждение слишком высокое. Мне пришлось бы сначала через него перелезть.

Фрэнк облокотился на перила и тоже посмотрел вниз.

– Не вздумай, – сказала я. – И не облокачивайся, пожалуйста. Вдруг оно сломается?

– Мама то же самое говорит. Ей не нравится, что я сюда прихожу. Она уверена, что я найду способ упасть, как дядя Джулиан. Так что мне приходится курировать коллекцию, когда она не видит.

– Погоди-ка, ты хочешь сказать, что мама не разрешает тебе сюда подниматься?

– Не то чтобы не разрешает. Скорее, настоятельно просит не ходить сюда одному. И вообще, ты же со мной. Добро пожаловать в галерею!

Фрэнк попятился, взмахнул руками, как экскурсовод, приглашающий туристов следовать за ним, и повел меня к деревянной стене в углу чердака, превращенной в пестрое лоскутное одеяло из открыток, прикрепленных кнопками. Он снял с крючка на стене лупу и протянул мне.

– Это поможет тебе насладиться каждой деталью.

Лупа действительно пригодилась. На каждой открытке размером четыре на шесть дюймов помещалось такое немыслимое количество деталей, что трудно было рассмотреть общую картину. Тротуарная мозаика с Моной Лизой, которая при ближайшем рассмотрении оказалась полностью выложенной из пуговиц. Безумная башня из невообразимых материалов, которые можно в изобилии найти на городской свалке: раскуроченные велосипеды, ржавые пружины от кроватей, дырявые баки для воды, согнутые трубы, безрукие куклы, старые метлы. Многоуровневый домик на дереве, построенный из кусков досок и бревен, с окнами из бутылочных донышек и хрустальных кубков и дверью, сделанной из металлического дорожного знака, на котором написано: «Зона отдыха. Следующий съезд с магистрали через сорок семь миль».

Я рассматривала открытку за открыткой, чувствуя, как закипает мозг – уж очень много всего. В конце концов я опустила лупу и отошла от стены.

– Ничего себе, ну и выставка! Хотела бы я познакомиться с этим твоим Ксандером!

– Не стоит, – сказал Фрэнк. – Он тебя только разочарует.

– С чего бы это? Я его даже не знаю.

– Так говорит мама, – пожал плечами Фрэнк. – А еще она говорит, что Ксандер слишком разносторонне одарен, чтобы преуспеть в чем-то одном.

Я хотела расспросить подробнее, однако Фрэнк поднял палец.

– Тсс…

Я долго прислушивалась и наконец сказала:

– Я ничего не слышу.

– Она перестала печатать, – пояснил Фрэнк и метнулся к люку.

Не успела я опомниться, как он уже спрыгнул с лестницы и выбежал из гаража. Я поспешила за ним и ступила на порог как раз вовремя, чтобы услышать отчаянно радостный крик.

– Мамочка!

В этом крике звучала столь безудержная, всепоглощающая детская любовь, что у меня, никогда не имевшей детей, заныло внизу живота. Мими как раз выходила через раздвижную дверь, улыбаясь сыну, летящему ей навстречу. Фрэнк бросился ей на грудь.

Просто невероятно, к каким кровавым последствиям может привести столкновение средних размеров девятилетнего мальчика, летящего со скоростью света, со своей хрупкой матерью, пятидесяти с небольшим лет. Повернувшись, чтобы закрыть за собой дверь, Мими на мгновение потеряла равновесие. Фрэнк врезался в нее с такой силой, что треснувшее стекло в старой дверной раме взорвалось миллионом остроконечных бриллиантов.

Мне приходилось в жизни видеть немало крови, но столько – никогда.

7

Мы с Фрэнком простояли пару минут в отделении «Скорой помощи», прислушиваясь к негромкой симфонии звуковых сигналов, исходящих от оборудования, подключенного к Мими и другим невидимым пациентам, спрятанным в кабинках за шторками. Чтобы нас пустили к Мими, я сказала, что прихожусь ей дочерью, а Фрэнк – мой младший брат, и теперь страшно нервничала, что он меня выдаст.

– Она спит? – громко спросил Фрэнк.

– Тсс. Похоже, да.

Мимо нас пронеслась медсестра.

– Не волнуйтесь, с вашей мамой все в порядке, она просто устала.

По виду Мими нельзя было сказать, что с ней все в порядке: одна бровь почти полностью сбрита, на ее месте – свежий шрам, голова обмотана бинтами. Фрэнк надел очки и крепко схватился за мою руку, точно это было единственное, что привязывало его к жизни.

– Ты как, нормально? – спросила я.

– Мама, – испуганно произнес он.

В его обычно ровном, бесстрастном голосе слышалась неподдельная тревога.

Мими распахнула глаза, и я крепче сжала руку мальчика, боясь, что он вновь бросится к маме.

– Мама, почему ты так странно одета?

– Мне дали эту чистую одежду вместо грязной, в которой доставили сюда.

– Ты называешь это одеждой? Придется провести тест на повреждения мозга.

– Что?

У Фрэнка за спиной выросла медсестра.

– Один санитар показал ему, как проводить тест на повреждения мозга, – объяснила я.

– Он дал мне такой специальный фонарик, видите? – сказал Фрэнк, вытащив из кармана маленький фонарик и положив его на раскрытую ладонь, чтобы мы все могли полюбоваться. – Он сказал, что я прирожденный медик. И ему понравилось мое пальто.

Фрэнк все еще был одет в белый пыльник с кровавыми пятнами.

– Как мило, – сказала Мими так спокойно, точно из капельницы, подсоединенной к ее левой руке, поступал не физиологический раствор, а морфий. – Пожалуйста, проверь мой мозг. Вдруг доктора что-нибудь пропустили.

Фрэнк протянул мне очки, придвинул к изголовью кровати стул и вскарабкался на него.

– Подойдите, сестра, – важно произнес он. – Я покажу вам, как это делается.

Я хотела заметить, что сестра, возможно, уже знакома с этой процедурой, но та с улыбкой подошла ближе, и я поняла, что она не впервые сталкивается с людьми в окровавленных белых одеждах, которые учат ее делать то, что она уже умеет.

– Видите, зрачок сузился? Это хороший признак, – сказал Фрэнк. – При поражении мозга такой реакции не наблюдается. А самое плохое, если зрачки разного размера. В данном случае мы имеем дело с незначительными травмами. Поверхностные рассечения, отеки и гематомы, возможно, небольшое сотрясение. Мы понаблюдаем за ней в течение двадцати четырех часов, чтобы убедиться в отсутствии внутреннего кровотечения.

К моему облегчению, Фрэнк спрыгнул со стула, ничего не перевернув и даже не зацепив шторку.

– Вот как? – спросила медсестра, подмигнув мне.

– Так сказал парамедик, – ответил Фрэнк.

– Слово в слово, – подтвердила я. – У Фрэнка поразительно хорошая память.

– Вероятно, его стоит отдать в медицинскую школу. По словам медсестры из приемного отделения, он рассказал ей много интересного о вспышках холеры в Лондоне в девятнадцатом веке.

– В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году Джон Сноу выяснил, что холера передается через грязную воду, – подал голос Фрэнк. – Когда он снял ручку с колонки на Брод-стрит в Лондоне, вспышка закончилась. Не возражаете, если я вас тоже проверю на повреждение мозга?

– Нисколько, – сказала медсестра и села на стул.

Манипуляции с фонариком позволили мальчику рассмотреть ее лицо.

– Вы похожи на фею Динь-Динь, – сказал Фрэнк, выключив фонарик.

Она действительно напоминала фею Динь-Динь: голубые глаза, курносый нос, розовая помада и пышные светлые волосы, небрежно скрученные в высокий пучок.

– Спасибо, – сказала медсестра. – Значит, я буду жить вечно и никогда не состарюсь?

Меня ни капельки не удивил этот вопрос. Ее гладкий, без единой морщинки, лоб выглядел подозрительно моложе, чем руки.

– Могу только сказать, что повреждений мозга у вас нет, – ответил Фрэнк.

– Ладно, раз мне не суждено жить вечно, я лучше вернусь к работе.

Она проверила напор жидкости, вливающейся в руку Мими, и отметила что-то в блокноте.

– Мой отец был врачом, – сказала Мими. – Фрэнку понравилось бы изучать медицину, только ему сначала надо окончить младшую школу.

– Уинстон Черчилль завалил экзамены за шестой класс, – начал Фрэнк. – Ноэл Кауард…

– Фрэнк, – вмешалась я, – медсестра занята.

– Не страшно, – сказала Динь-Динь. – Я на сегодня почти закончила. А теперь, Фрэнк, чтобы убедиться, что с твоей бабушкой все хорошо, мы отправим ее наверх и сделаем МРТ. Магнитно-резонансная томография позволяет получить изображение мозга изнутри, не проделывая дырку в черепе, и посмотреть, как там все выглядит.

– С бабушкой? – удивился Фрэнк. – Она умерла в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. В ее череп можно заглянуть через дырку в глазнице, только я сомневаюсь, что вы увидите там что-то интересное.

Он запустил руки в волосы, точно хотел убедиться, что его собственный мозг по-прежнему на месте.

– Не расстраивайся, Фрэнк, – сказала Мими и повернулась к Динь-Динь. – Он мой сын.

– Ой. – Медсестра окинула нас недоуменным взглядом. – Извините, я думала… Не важно.

К этому времени Фрэнк вырвал у себя клок волос. Я отобрала его и спрятала в карман, хотя все уже увидели.

– Прекрати, – тихонько сказала я тоном, каким мама запрещала мне щелкать костяшками в церкви.

– Пойду узнаю, когда освобождается кабинет МРТ, – сказала Динь-Динь, повесив листок с назначениями над кроватью Мими и лучезарно улыбнувшись напоследок.

– Идите домой, – сказала нам Мими.

– Я не хочу оставлять вас здесь в одиночестве, – ответила я.

– Это не обсуждается. Уходите оба.

– А ты не поедешь с нами домой? – спросил Фрэнк.

– Врачи хотят сегодня за мной понаблюдать. А ты нужен Элис дома. Она боится оставаться одна.

– Да, – подыграла я. – Ужасно боюсь темноты.

– В темноте нет ничего страшного, – заявил Фрэнк. – Она на улице, а мы в доме. Пока я с тобой, ты в безопасности.

– Значит, мне с тобой повезло? – сказала я.

– Да.

– Мне тоже, – сказала Мими. – Я люблю тебя, Фрэнк.

Мальчик не ответил, только втянул голову в плечи.

– Пойдем, Фрэнк. Ты слышал, что сказала мама?

Он расправил плечи, отдал салют и сказал:

– Есть, Элис! Только скажи мне, пожалуйста, у тебя есть дурацкая квитанция за парковку или мы обречены?

– Хочешь, я прилечу? – спросил мистер Варгас.

Я позвонила ему вечером следующего дня, когда Мими выписали из больницы. В Нью-Йорке уже наступила полночь. Я надеялась, что патрон еще не спит, однако по голосу поняла, что разбудила его.

– Нет. Не волнуйтесь, уже все в порядке. Извините, что звоню так поздно, просто хотела сообщить, что все обошлось, если бы до вас дошли слухи.

– Ее кто-нибудь узнал?

– Думаю, нет.

– Как она?

– С кем ты разговариваешь? – спросила Мими, пока я пыталась сформулировать ответ.

Я стояла у окна в гостиной, думая, что нахожусь в одиночестве. Начавшие загораться огни вечерней иллюминации расплывались, как в тумане, потому что я смотрела на них сквозь полиэтилен, которым заклеила разбитую дверь. Фрэнк каким-то чудом уснул еще до возвращения Мими.

Что касается больной, то я с трудом уговорила ее вылезти из кардигана и джинсов с засохшими пятнами крови и облачиться в мой спортивный костюм. Будучи ответственной за стирку, я уже заметила, что у Мими нет нормальной домашней одежды. Спала она всегда в белых ночных сорочках с кружевами, и я боялась, что такая нежная вещь будет безнадежно испорчена, если кровь протечет через повязки. Как ни странно, она согласилась позаимствовать мой костюм, хотя отказалась от помощи с переодеванием. Правда, позволила уложить себя в постель и моментально уснула. Теперь она восстала, точно Феникс из пепла, и материализовалась у меня за спиной: в моей спортивке с утопающими в слишком длинных рукавах руками, забинтованная голова упрятана в серый капюшон, под глазами залегли черные круги, а на груди горит алая надпись «Небраска». Увидев эту картину, я чуть не грохнулась в обморок.

– С мистером Варгасом, – сказала я. – Не хотела, чтобы он волновался, если вдруг услышит о несчастном случае. Медсестра сказала приготовить охлаждающий пузырь, чтобы снять отек. Раз вы встали, то я этим займусь.

– Дай мне трубку.

Я усадила Мими на диван и протянула телефон. Дрожащими руками подсунув ей под спину мягкую подушку и укрыв ноги от сквозняка, проникающего сквозь заклеенную дверь, я поспешила на кухню, чтобы наполнить льдом охлаждающий пузырь, найденный по моей просьбе Фрэнком – розовый, в клеточку, с закручивающимся металлическим колпачком. Он напомнил мне пузыри со льдом, которые использовали для лечения похмелья герои романтических комедий в эпоху Дорис Дэй.

– Где ты его взял? – спросила я.

– Попросил на день рождения, когда мне исполнилось шесть.

– Зачем?

– В тот год стояла невероятная жара. Я ходил в нем в школу, привязав к голове бордовым шарфом «Эрмес», который принадлежал в свое время моей бабушке. Принести шарф?

– Думаю, обойдемся. Хотя за предложение спасибо.

Доливая в пузырь немного воды из-под крана, чтобы тот лучше прилегал к лицу Мими, я смотрела в окно на переливающийся огнями Лос-Анджелес. На востоке небо расчертили пестрые фейерверки. По всей видимости, их запускали над голливудской чашей либо над стадионом «Доджерс». Я сначала подумала, что там идет концерт или футбол, и лишь увидев вспышки внизу, на пляже Санта-Моники, и к западу, над холмами Малибу, вспомнила, что сегодня Четвертое июля.

Когда я вернулась в гостиную, Мими закончила разговор, и по ее лицу текли слезы. Я положила пакет и схватила коробку салфеток.

– Где Фрэнк? – спросила она.

– Спит. Что с вами?

– Спит? Это невозможно.

– Как видите, возможно. Я завернула его в плед, уложила на полу в малой гостиной, навалила на него гору диванных подушек и включила канал с корейским языком. Что случилось? У вас что-то болит?

– Всё.

– Приложите лед. Я посмотрю по времени, можно ли выпить еще одну таблетку болеутоляющего.

– Я не об этом.

Мими сняла капюшон и приложила лед к тому глазу, который опух меньше.

– Это пузырь Фрэнка, – сказала она. – Подарок на день рождения. Сначала я купила обычный, голубого цвета, и Фрэнк страшно огорчился. Я целую вечность искала такой, как ему хотелось. Все не решалась купить розовый. Когда я сказала Фрэнку, что сомневаюсь, он заявил: «Розовый – это индийский синий».

Она взяла салфетку и вытерла слезы.

– Я постоянно думаю, что с ним будет, если со мной что-то случится.

– С вами все хорошо. Так сказали врачи. И я здесь.

– Я не вечная. И ты здесь тоже не навсегда.

Она устало откинулась на спинку дивана.

– Когда у меня были деньги, я не волновалась за Фрэнка. На богатого ребенка всегда найдутся желающие, даже если он со странностями.

– Я не собираюсь вас бросать. Деньги вы заработаете. Фрэнк не со странностями. Он просто не такой как все.

– Ты хотя бы не сказала «с особыми потребностями», – фыркнула она и, поморщившись, приложила пузырь к брови. – Айзек прав. Настоящая Поллианна.

В ее устах это прозвучало чуть ли не оскорблением. Порой я не понимала, что нашел в ней мистер Варгас.

– Кстати, как все прошло вечером? – спросила она. – Я так устала, что забыла спросить, когда вернулась.

– Нормально.

Она почему-то вновь заплакала. Без слез, навзрыд.

– Может, позвонить кому-нибудь? – предложила я ей. – Родственникам, отцу Фрэнка?

И тут же сказала себе: «Заткнись, Элис».

– Все мои родные умерли, – сказала она, взяв себя в руки. – Отец Фрэнка исключается.

Мими положила пакет на колени, деликатно прочистила нос и уставилась стеклянным взглядом в дыру на месте раздвижной двери. Она не подавала никаких признаков жизни; я испугалась, что она умерла с открытыми глазами, как в кино, и с трудом переборола искушение найти зеркальце и приставить к ее носу, как вдруг она сказала:

– Фейерверки.

– Да, здорово, что их видно, несмотря на стену.

– Представляешь, я купила этот дом ради видов. А еще я знала, что моя мать его возненавидела бы.

– И как, план удался?

Мими вновь приставила лед к брови и вздохнула.

– Она к тому времени уже умерла. И все равно я каждый день представляю, как она критикует то одно, то другое, и мне кажется, что она все еще со мной. Я прожила здесь бо́льшую половину жизни. Я теперь старше, чем была моя мать, когда умерла.

Она как будто ждала ответа, и я сказала:

– Значит, вы любите этот дом, если так долго здесь прожили.

– Ненавижу. Его покупка была безумием. Когда агент привез меня сюда, я рассмеялась ему в лицо и сказала, что слишком знаменита, чтобы покупать дом с окнами вместо стен. Агент убедил меня, что он мне подойдет, потому что подъездная дорожка круто поднимается в гору, а дороги, которая ведет к дому, нет ни на одной карте. Он сказал, что если бы я по-прежнему была замужем за кинозвездой, то могла бы опасаться за свою частную жизнь, а писатели никого не интересуют, так что все будет хорошо. Да, как же! Не понимаю, почему я его послушала. Писатели интересуют не многих, зато этих немногих не остановит крутой подъем.

– А почему же вы остались?

– Не хотела доставить матери удовольствие признанием ее правоты.

– Так она же умерла?

– Да. В общем, я позвонила на студию, они прислали рабочих и за две недели выстроили стену. Люди, которые говорят, что построить Рим за один день невозможно, никогда не были в Голливуде.

Она отставила лед и потянулась за салфеткой.

– Он протекает, ты плохо закрутила колпачок.

С этими словами она бросила пузырь, целясь мне в голову. Я поймала снаряд, проверила крышку и вытерла о футболку.

– Ничего не протекает. Это конденсат.

– Протекает, – возразила она и подскочила с дивана.

Я хотела ей помочь, но она вырвалась и скрылась в кабинете.

Врач определенно велел прикладывать лед для скорейшего выздоровления.

Однако, пока я уговаривала себя последовать за ней, Мими хлопнула дверью и забарабанила на машинке. Тем хуже для нее. Я ей не мать. Пусть делает, что хочет.

8

Как вы уже заметили, я не из тех, кто жалуется. Именно поэтому я не собиралась рассказывать Мими, как на самом деле прошел наш с Фрэнком вечер.

Произошло следующее. Мы вернулись домой поздно, смертельно уставшие. Пролезли через дыру в двери и рухнули на диван в гостиной.

– Тебе надо принять ванну перед сном, – сказала я некоторое время спустя, от всей души надеясь, что маленький мальчик, каким выглядел Фрэнк снаружи, победит страдающего бессонницей старика, заключенного в его хрупкое тело, и оба улягутся в постель и уснут.

– Зачем? – спросил Фрэнк.

– Ты… гм… грязный.

Перед поездкой в больницу я, предварительно испросив разрешения, вытерла ему лицо и руки, а вот переодеться никто из нас не удосужился. Мы походили на беглецов из «Техасской резни бензопилой». Сама я не видела этой картины и надеялась, что Фрэнку она тоже не попадалась.

– Я не хочу мыться, – сказал он и полез в карман пыльника. – Сигарету?

– Что?

Я подумала, что ослышалась, однако Фрэнк извлек из кармана завернутую в целлофан сигаретную пачку с надписью на французском языке. Я чуть не взбесилась, но вовремя заметила слово «chocolat».

– Где ты их взял? Шоколад в форме сигарет давно не производят!

– Обменял на сопроводительные письма.

– «Касабланка», – догадалась я.

– «По-моему, это начало прекрасной дружбы».

Я вытащила одну сигарету.

– «За тебя, детка».

– «У нас всегда будет Париж».

Лицо Фрэнка сияло от удовольствия. Он вытряс из пачки сигарету, зажал между средним и безымянным пальцами и поднес к губам. Я заметила, что счастье – самое естественное для него выражение. Страх, смущение, замешательство – все это как бы заставляло его уходить в тень и закрываться. Думаю, это многое в нем объясняет. Представьте, что вы должны выбрать одно чувство, которое можете с легкостью передать другим. Мне хотелось бы думать, что я тоже ассоциируюсь у людей с ощущением счастья.

– Знаешь, что меня всегда удивляло? – сказал вдруг Фрэнк. – Зачем люди вступают в Иностранный легион? Ну, не считая формы. Мне очень нравятся их головные уборы. Хотел бы я такое кепи. У меня есть феска.

– Меня это не удивляет.

– Феску назвали в честь Феса, города в Марокко, который владеет монополией на их изготовление.

– Интересно. Погоди-ка, – опомнилась я. – Что-то не припомню в «Касабланке» никого из Иностранного легиона.

– Их там нет. Там мой отец.

– Твой отец в «Касабланке»?

Господи боже, его отцу должно быть уже лет сто! Вот почему Мими не любит о нем говорить.

– Не в «Касабланке», а в Иностранном легионе.

– Твой папа в Иностранном легионе? – вытаращилась на него я.

– Думаю, да. Иначе почему он никогда не приходит в гости?

– А у мамы ты спрашивал?

Фрэнк выпустил струю воображаемого дыма и кивнул.

– И что она сказала?

– Ничего. Nada. Ни грана. Ни йоты. Дырка от бублика. Пшик. Ноль без палочки. Рожки да ножки. Зеро…

– Я поняла, Фрэнк.

– «Ничего» и «любовь» – одно и то же, – сказал Фрэнк.

– Неправда.

– Правда. В теннисе. А какой у тебя отец, Элис? Он и есть джентльмен, которого ты мне постоянно ставишь в пример?

Я поднесла шоколадную сигарету к носу, точно гаванскую сигару.

– Нет. То есть не знаю. Отец ушел от нас, когда мне и восьми лет не было.

– Он умер?

Я сняла обертку.

– Нет. А может, и да. Не знаю. Просто ушел.

– Может, он в Иностранном легионе вместе с моим.

– Или просто вышел однажды за пачкой шоколадных сигарет и не вернулся, – сказала я.

У меня не было настроения говорить об отце.

– А что, так бывает?

– Всякое бывает. Давай уже ты нырнешь в ванну, а потом быстро в пижаму и спать.

Я съела шоколадную сигарету и вошла вслед за Фрэнком в ванную. Он стоял, зачарованно глядя на струю воды, льющуюся из крана.

– Раздевайся, – потребовала я. – Надо замочить твою одежду на ночь, чтобы отстирать пятна.

Он отвернулся от воды и уставился на мой локоть.

– Чего ты ждешь? – спросила я.

– Некоторого уединения.

– Я не буду смотреть, – сказала я. – Скорее, давай сюда одежду.

– Пожалуйста, – взмолился он. – Очень тебя прошу.

– Ладно, – вздохнула я. – Вымой голову и не забудь почистить ногти. Если что-то понадобится, зови.

Я прилегла на пол под дверью. Ничего с ним не случится. Пока слышно плеск, он жив. Фрэнка не услышал бы только глухой. Из ванной доносились такие звуки, точно он дрался там с аллигатором. И тогда я совершила роковую ошибку. Лежа на мягком покрытии, я не заметила, как уснула.

Проснулась я от тишины. Сначала подумала, что Фрэнк сбежал. Переступил через меня, прокрался в гостиную, выбрался на улицу через разбитую дверь, залез на стену и теперь лежит у подножия холма, истекая кровью. Кровь – хороший признак. Парамедики говорили, что если у человека идет кровь, он еще жив.

Тем не менее Фрэнк относился к тому типу детей, которые оставляют за собой следы – отпечатки мокрых ног, шоколадные пятерни, царапины на стенах, разбитые вазы. Никаких следов я не заметила. Господи! Нет, только не это! Я распахнула дверь и чуть не потеряла сознание.

Фрэнк не сбежал. Он лежал в ванне с водой, полностью одетый, с очками на лбу и игрушечной субмариной, прижатой к груди. Глаза закрыты, бледный как смерть, вокруг головы струится нимб из волос. Вынесенная на берег жертва кораблекрушения, превратившаяся в ангела. Единственный недостаток ангелов заключается в том, что они мертвы. Как я скажу Мими, лежащей на больничной койке, что позволила ее сыну утонуть в ванне?

Я бухнулась на колени.

– Господи, нет! Фрэнк!

Глаза мальчика приоткрылись.

– Что, уже утро? – сонным голосом спросил он.

У меня от облегчения закружилась голова.

– Как ты меня напугал, Фрэнк! Я думала, ты умер! Что ты делал в ванне одетый?

– Спал. Я хотел замочить сразу себя и одежду, чтобы тебе меньше работать.

– Ты с ума сошел? – вырвалось у меня.

– Нет. Ты же видишь, я снял туфли.

Он надел очки и нырнул. Очки наполнились водой.

– Они пропускают воду, – сказала я.

Фрэнк вынырнул и поднял очки на лоб.

– Я знаю. Просто подтвердил предварительное исследование.

– Послушай, Фрэнк. Я не хотела называть тебя сумасшедшим, извини.

– Ты не назвала, а спросила. Это было не утверждение, а вопрос. Правда, ты далеко не первая.

– Ладно, вылезай, – сказала я. – Я подержу большое полотенце, чтобы тебя не смущать. Сними мокрую одежду и оставь в ванне. Кстати, хорошая мысль. Я бы поступила так же, только, наверное, все-таки сначала разделась бы. А потом мы тебя вытрем и наденем пижаму.

– Не сменить ли нам эту мокрую одежду на сухой мартини? – подхватил он. – Роберт Бенчли.

Я засмеялась. Я так обрадовалась, что он жив, что засмеялась бы чему угодно.

– Я всю жизнь ждал повода это сказать, – заметил Фрэнк. – Роберт Бенчли был знаменитым острословом, принадлежавшим к кружку писателей Эры джаза под названием Алгонкинский круглый стол. А известно ли тебе, что его внук Питер Бенчли написал «Челюсти»? И книгу, и сценарий.

Фрэнк встал, обрушив в ванну Ниагарский водопад. Ворчание и возня за полотенцем указывали на то, что снять с себя мокрую одежду – не менее сложная задача, чем спуститься в бочке по вышеупомянутому водопаду.

– Тебе помочь? – спросила я.

– Нет, благодарю. Я почти закончил. А ты знала, что Архимед нашел способ измерить объем предметов неправильной формы, сидя в ванне? Уровень воды поднялся на величину, равную объему его тела. Он так обрадовался своему открытию, что крикнул: «Эврика!», что означает «Нашел!», и выбежал на улицу голый. Я ни разу в жизни не приходил в такой восторг, чтобы совершить столь экзальтированный поступок.

– Я тоже, – призналась я.

Фрэнк взял у меня полотенце и завернулся в него, как в бурку.

– Теперь пижама, – сказал он. – Элис, а ты не могла бы тоже надеть пижаму? Я всегда мечтал устроить пижамную вечеринку, только у меня не было друзей, которых можно на нее пригласить.

Я не хотела оставлять Фрэнка одного даже на минуту, но отклонить приглашение не могла. Я помчалась в свою комнату, надела пижаму и вбежала в кухню. Рояль наигрывал легкую танцевальную музыку, Фрэнк восседал за стойкой для завтраков, а перед ним стояли две полные мартинки. Он протянул одну мне.

– Спасибо, – сказала я, обхватив бокал ладонью, и понюхала содержимое.

Слава богу, газировка.

– На прошлый день рождения я попросил у мамы бокалы для мартини, – сказал Фрэнк. – Она купила пластмассовые.

– Твоя мама чрезвычайно предусмотрительна.

– Бокал следует держать за ножку, вот так, – продемонстрировал Фрэнк. – Чтобы тепло от руки не испортило освежающий вкус твоего коктейля.

– Какое тепло от руки, здесь холодно, как на Северном полюсе.

– Потому что у нас нет двери.

Я посмотрела на дыру, где раньше было стекло.

– Надо ее чем-то закрыть. Можно одеялами или куском целлофана, если есть.

– Пакеты из химчистки, – придумал Фрэнк. – У меня в гардеробной их много.

В этом я не сомневалась.

– Точно, мы их склеим. Тащи мешки, а я найду скотч.

Обыскав кухонные ящики – ничегошеньки! – я наконец обнаружила скотч в прачечной. Когда я вернулась на кухню, Фрэнк предавался своему любимому занятию: лежал на полу, завернувшись в пакеты. Как я уже говорила, он любил заворачиваться в одеяла и пледы.

– Прекрати, – сказала я, схватившись за целлофан и раскручивая сверток. – Что ты вытворяешь?

– Играю.

– Так играть нельзя, Фрэнк, – сказала я. – Это не игрушка. Смотри, здесь так и написано. Ты можешь задохнуться. К тому же ты их порвал, и они теперь не годятся для двери.

– У меня есть еще.

– Не в этом дело, – сказала я. – Глупо, если такой умный мальчик, как ты, умрет такой дурацкой смертью. Пойдем со мной.

Мы вместе прошли к гардеробу за новыми пакетами.

– Так. Не вздумай трогать мешки, – сказала я. – Ты меня слышал?

– А что мне делать?

– Ты несешь скотч. Я иду за рулеткой. Встречаемся в гостиной.

Когда я вернулась, Фрэнк смирно сидел на полу. Я измерила дыру и разложила мешки по полу, чтобы склеить их в одно большое полотнище.

– Помоги, пожалуйста, – попросила я Фрэнка.

– Не могу.

– Почему? Я же сказала «пожалуйста».

– Смотри, что я сделал.

Я посмотрела.

Он смотал руки скотчем, использовав практически весь рулон, и почти пустая картонка свисала с его запястий, точно талисман с браслета.

– Как тебе удалось? – спросила я.

– Зубами. Сначала было легко, а в конце уже трудно.

– Верю. Я пошла за скотчем. Не трогай ничего, пока я не вернусь.

– У меня при всем желании не получится.

– Отлично.

Я сбегала в прачечную и вернулась с новым мотком скотча, прихватив заодно детские ножницы с закругленными концами, чтобы освободить Фрэнка.

– Vive la France, – провозгласил он, когда путы упали.

– Vive la France, – откликнулась я. – Теперь держи целлофан, а я буду склеивать.

Мы склеили большое полотнище, и я поднесла его к двери.

– Мне не хватает роста, – сказала я. – Надо что-то подставить.

– Я знаю, что тебе нужно, – сказал Фрэнк и скрылся в коридоре.

Через минуту он вернулся с огромным мячом для йоги.

– Издеваешься? – спросила я.

– На нем можно стоять, – сказал Фрэнк. – Я пробовал, это весело.

– Мне надо не весело, а надежно.

– Почему?

– Такой уж я скучный человек. Принеси лучше вон тот стул, пожалуйста.

Прикрепив пластик, я сказала:

– А теперь в кровать.

– Я не хочу спать. Я замерз.

– В постели согреешься.

– Может, и согреюсь, но не усну.

Я вспомнила о его привычке бродить по ночам.

– Ладно, тогда давай зажжем огонь.

– Где? – просиял Фрэнк.

– В камине, дурачок, – вырвалось у меня.

Ой, что я несу? Это от усталости.

– Извини, Фрэнк. Это я дурочка, а не ты.

– Знаю, – сказал он. – У меня коэффициент интеллекта выше, чем у 99,7 процента населения США. Когда я говорю это детям в школе, они почему-то смеются. Ты можешь объяснить, что в этом смешного?

– Ничего. Некоторые дети смеются над людьми, которые умнее их, чтобы те почувствовали себя глупыми.

– В этом нет смысла. Почему они думают, что их смех заставит меня почувствовать себя глупым?

– Потому что они дураки, – сказала я.

Я никогда не жила в доме с камином, и, применяя скаутские навыки разведения костра из поленьев, щепок и скомканной бумаги, я волновалась куда сильнее, чем положено здравомыслящему взрослому человеку.

– Теперь спички, – сказала наконец я. – Где твоя мама держит спички?

– Если бы я знал! Она их прячет.

Разумно.

– А свечи? Я бы подожгла одну от плиты и принесла к камину.

– Свечи тоже.

Завидная предусмотрительность! За все время, проведенное у них в доме, я действительно не видела ни одной, даже совсем крошечной свечки.

– Позвони и спроси, – предложил Фрэнк.

– Твоя мама в больнице. Я не буду отвлекать ее такими вопросами. Дай подумать. Мы можем зажечь лучинку от плиты и…

– Нельзя разгуливать по дому с горящими палками, – перебил меня Фрэнк. – Мама говорила мне это не меньше миллиона раз.

Меня все равно одолевало искушение, однако я знала, что нельзя подавать дурной пример такому взрывоопасному ребенку, как Фрэнк. К тому же он без всякой задней мысли расскажет об этом Мими, как только та вернется.

– Тогда ничего не получится, – сдалась я.

– У меня есть идея, – сказал Фрэнк и ускакал по коридору.

Я побежала следом. Фрэнк бросился к шкафчику в прачечной, достал оттуда девятивольтовую батарейку и моток провода и вернулся в комнату. Вытащил из кармана махрового халата ножницы с закругленными концами – и когда только успел их припрятать? – отрезал два куска провода, прикрепил к противоположным концам батарейки и соединил. Между проводами вспыхнула искра, и бумага загорелась.

– Гениально, Фрэнк! – сказала я. – Как ты додумался?

– А-а, пустяки. Я всегда так делаю у себя в комнате, если надо что-то поджечь.

Мы долго сидели и смотрели на огонь, пока поленья не превратились в тлеющие угли и не рассыпались в пепел. У меня закрывались глаза, хоть спички вставляй, только их у нас и не было. Этот день показался мне самым длинным в жизни. Как только Мими выдерживает такой ритм? Один вечер наедине с этим ребенком – и я сама готова рассыпаться в пепел.

Когда Фрэнк наконец сообщил, что устал, я катапультировалась с места, точно мамаша, чей ребенок впервые попросился на горшок.

– Быстро в постель, – сказала я, подталкивая его в сторону спальни.

– Я не люблю спать у себя в комнате. Можно я лягу на мамину кровать?

– Ладно, – вздохнула я.

В комнате Мими я натянула на него одеяло.

– Спи.

– А ты не уйдешь?

– Посидеть, пока ты уснешь?

От мысли, что придется бодрствовать дальше, я чуть не расплакалась.

– У нас ведь пижамная вечеринка. Ты должна спать здесь, со мной.

– Я не могу лечь на кровать твоей мамы без ее разрешения. Это невоспитанно.

Фрэнк нахохлился. Несмотря на усталость, мне стало его жалко.

– Давай сделаем так, – сказала я. – Я лягу на диван в общей комнате. Если захочешь поговорить, я тебя услышу. Самое интересное в пижамной вечеринке – разговоры. Когда можно поболтать с кем-то перед сном.

– Может, и так, только ты не представляешь, как мне трудно уснуть. И даже если получится, я легко просыпаюсь. А поскольку я уже немного поспал в ванне…

– Я все понимаю, Фрэнк, – оборвала его я. – Закрой глаза. И рот. Спи.

Я выползла из комнаты, оставив дверь открытой и не выключив свет в коридоре, добрела до дивана в гостиной и отключилась. Я не поняла, сколько прошло времени, а когда открыла глаза, надо мной стоял Фрэнк.

– Что случилось?

– Мне не спится.

– И что теперь?

– Давай посмотрим кино.

– Слишком поздно для кино. Или рано. Который час?

– Четыре утра.

– Ты всегда так?

– Как?

Я долго подбирала слова, чтобы не ранить его детскую психику.

– Ну, ведешь ночной образ жизни?

– Те, кто ведет ночной образ жизни, спят днем, а я – нет. Мама говорит, что отсутствие кнопки выключения у меня в мозгу свидетельствует о необычайно высоком интеллекте.

– Гм… да уж. – Я потерла глаза и зевнула.

– Ты устала, – сказал он. – Можешь спать дальше. Я буду сидеть и смотреть на тебя. А можно, я возьму твой телефон и сниму, как ты спишь? Так сделал Энди Уорхолл. Его первый фильм назывался «Спи». Это…

– Самый сонный фильм на свете, – перебила я. – Нет, спасибо. Я приехала в Калифорнию не для того, чтобы сниматься в кино. Давай лучше еще раз посмотрим «Касабланку».

Лицо Фрэнка осветилось такой радостью, что я мгновенно растаяла. Бедный ребенок, он ни разу в жизни не оставался ночью без мамы. Теперь она далеко, потому что в результате слишком бурного проявления его любви оказалась в больнице, и ей пришлось наложить двадцать девять швов. Немудрено, что мальчику не спится. Вот только почему ему не спалось в другие ночи, когда она была рядом?

Фрэнк вставил диск, и мы сели плечом к плечу, завернувшись каждый в свой плед. Фрэнк уснул на самом сентиментальном эпизоде: Рик с Ильзой вспоминают добрые старые дни в Париже, когда они думали, что муж Ильзы погиб. Я досмотрела до конца.

Часть третья

По образцу Аполлона

Август 2009

9

Бесконечно долгий июль наконец закончился, и Фрэнк вновь начал посещать своего психиатра – раз в две недели. Я подпирала стену, не в состоянии решить, требует ли роль шофера присутствия в учреждении или лучше подождать в машине. Мими с Фрэнком заняли оба стула в приемной. Почему здесь только два стула? А если родители приведут ребенка вдвоем? Выглянувшая забрать Фрэнка доктор скользнула по мне вопросительным взглядом, однако Мими не сделала попытки нас познакомить, и я тоже промолчала.

Фрэнк облачился в клетчатый костюм-тройку, повязал бабочку и не забыл вставить в нагрудный карман платок. Образ дополняли золотые запонки в виде узелков и цепочка для часов. Ни дать ни взять знаменитый адвокат Кларенс Дэрроу! Мими надела тюрбан, который могла позаимствовать как у Фрэнка, так и у Глории Суонсон, и гигантские черные очки – из тех, что любят носить юные или совсем уж старые жительницы Голливуда, которые весят меньше сотни фунтов и в качестве утяжелителей таскают в сумочке противно тявкающих собачек.

– Что с вами? – спросила у Мими доктор Абрамс, поскольку даже очки вполлица не могли скрыть синяки, расцветающие у нее на скулах.

– Подтяжка век, – нашлась Мими.

– Понятно. Заходи, Фрэнк. Красивый костюм.

– Спасибо. Мне купил его мамин компьютер.

– У маминого компьютера прекрасный вкус. Ты, наверное, уже соскучился по школе?

– А вы обратили внимание на мои запонки? Это подарок друга – Ксандера. Они символизируют гордиев узел, который…

Дверь закрылась.

– Надо же такое сморозить, «соскучился по школе», – пробормотала Мими. – Для Фрэнка общение с другими детьми – адская мука.

То ли она умела читать мысли, то ли я, общаясь с Фрэнком, разучилась скрывать свои чувства: Мими бросила на меня беглый взгляд и сказала:

– Я не стала говорить доктору Абрамс о несчастном случае, потому что это не ее дело. Она не мой психиатр. Садись, почитай журнал. В твоем возрасте я любила этот.

Она протянула мне «Основные факты для детей», а сама взяла журнал о путешествиях и начала так яростно листать страницы, точно вознамерилась во что бы то ни стало найти скидочный купон, который, черт возьми, точно там видела, когда читала его полгода назад.

– Я в психиатрах не нуждаюсь, – добавила она.

Я, как хорошая прислуга, держала рот на замке, увлеченно решая детскую головоломку «найди десять отличий».

– Поэтому Ксандер и называет меня «Опасной игрой», – объяснял Фрэнк доктору Абрамс сорок пять минут спустя, выходя вместе с ней из кабинета.

– Потому что ты знаешь все ответы.

– Да. А еще – потому, что со мной опасно иметь дело. Французы называют это double entendre – слово или словосочетание, которое имеет двоякое толкование. Если бы речь шла только о широте моих познаний, Ксандер называл бы меня просто «Самым умным».

– О чем ты беседовал с доктором Абрамс? – спросила Мими у Фрэнка, когда мы спускались в лифте.

– О Бастере Китоне, – ответил он. – И о Ксандере.

Чтобы не сойти с ума в четырех стенах и не путаться под ногами у Мими, мы с Фрэнком весь август осматривали достопримечательности Лос-Анджелеса, которые он уже посещал в добрые старые дни с матерью. Я с радостью соглашалась на любые приключения, выторговав одно-единственное условие: я могу держать его за руку, не спрашивая разрешения.

– Зачем тебе это нужно? – поинтересовался он.

– Я боюсь, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– Кого, фанатиков за воротами?

Отправляясь в путешествие, мы время от времени замечали преданных поклонников Мими, спрятавшихся в засаде. Обычно студенческого возраста, хотя попадались среди них и люди обоего пола постарше, возраста моей матери. Они держали в руках фотоаппараты или томики «Питчера» и вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть наши лица, когда мы проезжали мимо. Самое страшное – они почти всегда молчали. А если и говорили, то что-то вроде «это не она», и я испытывала огромное облегчение, что они охотятся не за мной.

– Ага, фанатиков, – сказала я Фрэнку.

Я не отдавала себе отчета, как сильно бедный мальчик боится этих людей, пока однажды не обронила листочек с кодом, высунувшись в окно перед воротами. Увидев это, Фрэнк завыл, как койот. Прошло добрых несколько минут, прежде чем он немного успокоился и объяснил мне, что теперь фанатики найдут код и доберутся до нас. Поняв наконец, что его расстроило, я вышла из машины, подобрала бумажку и всю оставшуюся дорогу до дома учила цифры наизусть. Дома я потребовала, чтобы он меня проверил, и после того как произнесла правильную последовательность три раза подряд – двадцать один, двадцать два, три нуля, – съела записку у него на глазах. Я надеялась рассмешить мальчика, а он лишь с серьезным видом поблагодарил меня.

Ну так вот, когда Фрэнк перечислил культурные достопримечательности Лос-Анджелеса, у меня мурашки поползли по коже.

Он начал с Музея искусств округа Лос-Анджелес и битумных озер в Ранчо Ла-Брея, от которых перешел к музеям Современного искусства и Нортона Саймона, а затем – к Музею западного наследия и Джина Отри, за которым последовали филиалы музея Гетти в Бель-Эйр и Малибу, дом Адамсона, дом Гэмбла, Музей голливудского наследия Джесси Ласки, Аллея славы, Автомобильный музей Петерсона. И это еще не все. Театры Амансона и Геффена, Павильон Дороти Чендлер, Концертный зал Диснея, Голливудская чаша, Брэдбери-билдинг, Греческий театр, Обсерватория Гриффита, Калифорнийский центр науки и Музей естественной истории Лос-Анджелеса. Кто бы мог подумать, что все это может поместиться на сравнительно небольшой территории между пляжами и надписью «Голливуд»?

Когда я осмелилась предположить, что мы устанем, имея в виду в первую очередь себя, Фрэнк воскликнул:

– Вздор!

В тот день мы собрались в Музей искусств, и Фрэнк нарядился в форму знаменитого полка «Лихие наездники», созданного по инициативе Тедди Рузвельта: кавалерийский мундир, пенсне, рейтузы и сапоги. Пенсне все время сваливалось с его переносицы и падало на землю. В конце концов Фрэнк на него наступил. Я затаила дыхание, боясь, что мальчик устроит истерику. Вместо этого он поднял оправу, вытряс из нее разбитые стеклышки и вновь водрузил очки на переносицу.

– Так даже лучше, – возвестил он. – Отпечатков не останется. Пошли!

Я выполнила команду, предварительно собрав осколки бумажной салфеткой, которая лежала у меня в кармане «на всякий случай». С тех пор как я лучше узнала Фрэнка, у меня появилась привычка носить в карманах самые разные предметы – на всякий пожарный. Осталось только выписать еженедельник «Как избежать несчастного случая».

Я ожидала, что Фрэнк будет неспешно расхаживать по музею, поедая взглядом каждый росчерк и завиток. Вместо этого он носился по залам как угорелый и успевал изучить всю экспозицию, пока я рассматривала одну стену с полотнами. Самое ужасное – он все видел и запоминал. Я знаю это совершенно точно, потому что проверяла. Просто невероятно!

– Что ты носишься? – спросила я у него, когда мы только начали осмотр.

Я боялась, что Фрэнк потеряется, и хотела постоянно держать его за руку, но не могла за ним угнаться.

– Если я остановлюсь, то подойду слишком близко, и тогда мне захочется что-нибудь потрогать. Поэтому меня берут на школьные экскурсии только с мамой. А иногда даже с мамой не хотят. Музейные охранники терпеть не могут, когда посетители трогают экспонаты.

– Ясное дело, – сказала я.

Мими предупреждала меня, что падкий на блестящие безделушки Фрэнк может, как сорока, схватить понравившуюся вещь и утащить в свое гнездо. Однажды утром я не смогла найти свою щетку для волос и вышла готовить завтрак растрепанная, как огородное пугало.

– Извините за прическу, – сказала я. – Щетка куда-то пропала.

– Я закажу тебе другую, – подала голос Мими.

– Не надо, я сама.

– Ее мог взять Фрэнк.

– Зачем?

– У него все к рукам липнет. Его психиатр предпочитает использовать термин «ненасытная любознательность». Он видит что-то незнакомое и утаскивает для дальнейшего обследования.

– Он что, щетки для волос не видел?

– Твоей – нет. Прячь важные для тебя вещи подальше.

В тот момент я решила носить блокнот, в котором вела записи для мистера Варгаса, в сумке, а не держать его в выдвижном ящике прикроватной тумбочки.

– В этом есть и положительная сторона, – добавила Мими. – Жизнь с Фрэнком научила меня аккуратности.

Похоже, ее это не слишком радовало.

Как-то раз, через две недели после начала нашей культурной одиссеи, меня разбудил плохой сон, вызванный, подозреваю, болью в ногах. Мне приснилось, что я потеряла Фрэнка в музее Гетти, в Малибу. Он превратился в одну из жутких статуй с белыми глазами, которые толпятся там во дворе. Вот только в какую? Я бегала от одной фигуры к другой, рассказывая каждому каменному лицу тупой анекдот про гориллу, которая заходит в бар.

Мне не хотелось продолжения кошмарного сна, и я решила сходить на кухню попить водички. В коридоре перед зеркалом стояла Мими в белой кружевной ночнушке, размахивая большим острым ножом. Можете себе представить, что случилось дальше. Если у вас не получается, я помогу.

Я завизжала, она тоже, нож упал на пол, а из комнаты Фрэнка раздался отчаянный рев. Мы помчались на звук, чуть не сбивая друг дружку с ног.

– Все хорошо, малыш, – стала успокаивать его Мими, схватив на руки. – Просто я нечаянно испугала Элис. Она увидела, как я обстригаю волосы. Я больше не могла на это смотреть.

Она указала на свою наполовину остриженную голову со следами швов.

– Вы хотели остричь волосы ножом? – недоверчиво спросила я. – Обычно это делают ножницами.

– Я не могла их найти. Я прячу ножницы от… Сама понимаешь. – Мими кивнула на Фрэнка. – Я вышла в коридор, потому что там много зеркал. Я не хотела ничего плохого.

Я вновь задумалась, почему она не прячет ножи. И зачем женщина, которая терпеть не может показывать свое лицо людям, живет в доме, где даже потолок в прихожей зеркальный. Эта прихожая сводила меня с ума. Проходя по ней, я видела себя со всех сторон. Зато Фрэнк чувствовал себя как рыба в воде. Рассматривая со всех ракурсов свои изысканные наряды, он вел содержательные беседы с самим собой.

– Почему вы не подождали до утра? – спросила я у Мими. – Я бы вам помогла.

– Мне захотелось сделать это прямо сейчас. Я подумала, хуже все равно не будет.

Фрэнк слез с ее коленей.

– Ты куда? – спросила Мими.

– В ванную.

В ту ночь он спал в красном комбинезоне с планкой на пуговицах.

– Тебе помочь? – в унисон спросили мы.

– Я не маленький, – заявил он и удалился.

Мы с Мими посмотрели друг на друга.

– Когда мой брат был подростком, он однажды решил побриться охотничьим ножом, как ковбои на Диком Западе, – сказала она.

– И чем закончилось?

– Пришлось зашивать. К счастью, отец оказался дома и зашил его прямо на кухне. Он был врачом.

– Знаю, Фрэнк мне рассказывал.

– Да? А что еще он тебе рассказывал?

– Что жадный и эксцентричный миллиардер Пол Гетти одевался в отрепья, чтобы никто не узнал, что он богат, и устанавливал в своих особняках платные телефоны для гостей. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году Гетти произнес следующую фразу: «Миллиард долларов уже не тот, что раньше».

– Я родилась в пятьдесят седьмом, – сказала Мими и добавила, помолчав: – Психиатр Фрэнка говорит, что это наследственное.

– Что «это»?

– Причуды Фрэнка. Доктор Абрамс считает, что в его эксцентричности присутствует генетическая составляющая.

В это время Фрэнк вышел из ванной, держа обе руки за спиной. Я подумала, что он застегивает клапан.

– Ты не спустил воду, – сказала Мими.

– Я не ходил в туалет.

– А что же ты делал?

Мальчик вытащил руки из-за спины. В правой он держал ножницы, а в левой – мою щетку для волос.

– Представляете, случайно нашел это на дне своей корзины для белья.

Незадолго до этого я стирала его одежду и прекрасно знала, что их там не было.

– Да, надо было искать внимательнее, – вздохнула Мими.

10

– Он здесь, – сообщил Фрэнк.

– Кто?

– Ксандер.

Перед этим я на минутку оставила Фрэнка в его кавалерийском облачении на скамейке перед женским туалетом в Музее искусств. Мы решили, что он слишком взрослый, чтобы заходить внутрь. Я сделала свои дела, помыла руки, вытерла о шорты и поспешила к выходу. Я так обрадовалась, что Фрэнк никуда не делся, что сначала даже не поняла, о чем он говорит.

– Какой Ксандер?

– У тебя золотая звездочка на ширинке, – сказал Фрэнк.

– Что?

– Застегни ширинку. Ксандер. Урожденный Александер. Мой учитель музыки. Не Александр Великий, хотя последний тоже представлен здесь в виде скульптуры.

Я застегнула ширинку и присела рядом.

– Учитель музыки? Где?

– Был вон там. Уже ушел.

Мне не верилось, что кто-то может появиться и исчезнуть за такой короткий промежуток времени, разве что Ксандер передвигается так же стремительно, как Фрэнк. Признаюсь, в тот день Фрэнк уже дал повод усомниться в его абсолютной честности, когда мы замедлили шаг перед одним из ранних полотен Пикассо. К тому времени я сообразила, что остановить Фрэнка можно только одним способом: начать задавать вопросы. Обычно одного вопроса хватало, чтобы он встал за воображаемую кафедру и пустился в объяснения, а я тем временем смогла перевести дыхание. Возможно, я уже упоминала, что глубина и широта его познаний одновременно поражали меня и наводили тоску.

– Что ты знаешь об этой картине? – спросила я.

– Пикассо за свою жизнь создал более двадцати тысяч произведений искусства, – сказал Фрэнк. – Большинство его работ считаются выдающимися, другие – посредственными, а кое-какие – скучными. Возьмем, к примеру, эту. Незадолго до твоего приезда она висела у нас над камином. Маме надоело на нее смотреть, и она вернула картину отцу, а у него уже столько Пикассо, что он решил отдать ее в музей.

– Что???

Мне показалось, что я резко проснулась посреди огромной, наводящей сон университетской аудитории в самом конце лекции, когда профессор отвечает на самые важные вопросы.

– Твой отец? Ты о чем?

– Неизвестный даритель. Он не любит привлекать внимание.

Фрэнк поднес к глазам разбитое пенсне, как лорнет, и стал вглядываться в табличку на стене рядом с картиной.

– Поэтому значится здесь как неизвестный даритель. Он крупный коллекционер. Когда ему надоедает картина, он отдает ее в музей.

Я больше ничего не добилась, что чертовски обидно, ведь Фрэнк обычно не оставляет без внимания ни одного факта. Следует отдать ему должное: если он закрыл тему, то из него больше слова не вытянешь.

Однако я не успокоилась.

– Послушай, если Ксандер здесь, то почему он не подошел к тебе?

– Я его окликнул и помахал, – вздохнул Фрэнк, подняв руки, показывая, как махал своему другу. – Только он был в наушниках и, наверное, не услышал.

– А почему ты не подошел к нему и не постучал по плечу?

– Ты же сама приказала мне не вставать со скамейки. Давай его поищем?

– Поискать можно, только я не знаю, как он выглядит.

– Сейчас узнаешь. Иди за мной, – сказал Фрэнк и умчался вперед с такой скоростью, что за ним не угнались бы и «Лихие наездники».

– Эй, мальчик, не бегать! – крикнул ему охранник с противоположного конца зала.

Я очень надеялась догнать Фрэнка, пока он не сбил кого-нибудь с ног или не решил потрогать какой-нибудь экспонат.

Я настигла его в зале со скульптурами. Он неподвижно стоял перед древней статуей молодого бога с кудрявыми волосами, выловленной в тысяча девятьсот двадцатом году бедным рыбаком в Эгейском море. Юный бог поднял руку на манер уставшего идти пешком ньюйоркца, останавливающего такси, а вторую приложил к груди, не то чтобы хвастаясь, а словно удивляясь своему мраморному совершенству. Наверное, пальцы на поднятой руке сломались, когда красавец попал в сети. Дорого же ему обошлось возвращение из океана!

Фрэнк снял кавалерийскую шляпу и почесал бровь рукой в перчатке из оленьей кожи.

– Ксандер похож на него, «По образцу Аполлона, Греция, 300–100 гг. до нашей эры». Только у Ксандера все пальцы целы. Волосы светлые, как у тебя. Он не каменный. И одежды на нем побольше.

Это ни о чем не говорило, поскольку на каменном Аполлоне вообще не было одежды. Впрочем, с таким сложением он мог себе это позволить. В реальном мире, под которым я подразумеваю мир за пределами Лос-Анджелеса, вы можете встретить парня с такой потрясающей фигурой в сочетании со столь изысканными чертами лица и роскошной шевелюрой, в которую так и хочется запустить пальцы, от силы один-два в жизни. В Лос-Анджелесе они работают официантами в семейных закусочных или сидят на кассе в магазинах полезного питания. Так или иначе, после слов Фрэнка мне еще больше захотелось увидеть его друга.

– Пойдем, – сказал Фрэнк.

– Подожди, я смотрю.

Меня заинтриговало, что точеное лицо и поднятая рука Аполлона изъедены мелкими щербинками и отличаются более темным цветом, чем все остальное. Что с тобой случилось? – мысленно спросила я, наклоняясь к табличке. А случилось следующее: когда этот образчик Аполлона опустился на дно океана, приливы постепенно прикрыли его наготу песчаным покровом, так что воздействию морских течений и подводных обитателей подвергались на протяжении столетий только голова и рука, которыми он заплатил за спасение.

Внезапно меня пронзила острая тоска по моей жизни в Манхэттене. Я поняла, что скучаю по непредсказуемой многоликой толпе, бурлящей вокруг. По тому, как заливаешься краской, торопливо отвернувшись от красивого парня в подземке, поймавшего твой взгляд. Мне не хватало даже ребят из компьютерного магазина – чудаковатых технарей, которые смущались, когда я с ними здоровалась, а иногда приносили мне ланч – оставленный с вечера холодный кусок пиццы. Мне захотелось увидеть мистера Варгаса, всегда находившего для меня доброе слово и заполнившего пустоту, которая осталась от моего отца. Живя в стеклянной коробке на вершине холма с Мими и Фрэнком, я утратила всякую связь со своей прежней жизнью.

Забывшись, я отпустила руку Фрэнка и потянулась к обрубкам пальцев мраморного Аполлона. Вероятно, меня схватили бы охранники, если бы Фрэнк в этот момент не рухнул как подкошенный мне под ноги.

Я наклонилась над мальчиком, чуть не положив руку ему на плечо.

– Что с тобой, Фрэнк?

Он закрыл глаза, однако не зажмурил их крепко, как делают дети, когда притворяются. Его лицо было спокойным и безучастным. Если бы не розовые щеки, я бы подумала, что он умер.

– Что с ним? – спросил охранник, недоуменно глядя на бесчувственное тело. – Вызвать «Скорую»? У него эпилепсия? У моего кузена Рика была эпилепсия. Когда мы были детьми, он мог упасть прямо посреди игры в вышибалу. Бумс – и все.

Мужчина годился мне в отцы, а его простодушное лицо было изрыто шрамами и оспинами, как у образца Аполлона, хоть и не отличалось столь совершенными чертами.

– Никогда не понимал, что интересного в вышибале, а вот к поло я неравнодушен, – сказал вдруг Фрэнк. – Уилл Роджерс держал в своем поместье в Малибу конюшню специально подготовленных пони, на его полях играют в эту игру по сей день.

Он перевернулся на бок и посмотрел на меня одним глазом.

– Я увлекся.

– Что ты имеешь в виду? – опешила я.

– Я представил себя статуей, которая упала за борт корабля во время шторма. Иначе как бы этот Аполлон оказался на дне Эгейского моря? Он сделан из мрамора и плавает не лучше меня.

Я схватила мальчишку за шиворот и поставила на ноги.

– Не делай так больше, Фрэнк. Ты всех напугал. Что ты за человек?

– Присяжные еще не пришли к единому мнению, – заявил он.

Пряча досаду, я отряхнула от пыли его костюм и подняла шляпу, не потрудившись спросить разрешения нарушить первое и второе правила.

Фрэнк проглотил это: даже он видел, что я вне себя от злости. Я мысленно поблагодарила небеса за то, что мы в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке: галерея была пуста, не считая нас троих.

– Не ругайте его, мамочка, – сказал охранник. – Мальчонка просто не подумал.

Он с заговорщическим видом ткнул Фрэнка пальцем в бок.

Я замерла. Ну все, сейчас начнется: бездыханное тело на полу? Вырывание волос? Битье головой об стенку? Одно дело – я, но только что на моих глазах второе правило Фрэнка нарушил совершенно незнакомый человек.

Однако, как я заметила однажды Фрэнку, никто не может предсказать будущее, тем более – я. Внимание нашего маленького модника привлекла куртка охранника, сделанная из необычного материала.

– Что это за ткань? – спросил Фрэнк, даже не заметив дружеского тычка.

– Ее можно стирать, – ответил тот.

– Вы позволите? – спросил Фрэнк, указывая пальцем на рукав.

Я чуть не сделала ему замечание, вовремя вспомнив, что в данном случае лучше показать пальцем, чем хватать без разрешения. Или прижиматься щекой к груди, как он проделывал со мной.

– Валяй, – разрешил охранник.

Фрэнк пощупал ткань.

– Гм… интересная текстура, – глубокомысленно заявил он. – Грубая, колючая, жесткая. Она горит?

– Еще бы, стопроцентный полиэстер, – расхохотался охранник. – Вспыхнет за секунду, как римская свеча на Четвертое июля!

– К сожалению, я в этом году имел неосторожность проспать салют на Четвертое июля, – продолжил светскую беседу Фрэнк, – в связи с чем внес предложение приобрести несколько римских свечей, предназначенных для домашнего использования. Мама сказала: «Ни за что на свете».

– Возможно, она права, – предположил охранник. – Такие вещи лучше доверять профессионалам. Они слишком опасны, даже для такого умного мальчика, как ты.

– Мама говорит, что у меня очень большой мозг, хотя это не является свидетельством гениальности. Эйнштейн разрешил исследовать свой мозг после смерти. Он не превышал среднего размера, однако в нем присутствовало необычное количество извилин и бороздок. Это предполагает обилие связей и остроту мышления, недоступную обычным людям.

– Пойдем, Фрэнк.

Мне хотелось уйти, пока он не начал утомительную лекцию по анатомии мозга.

– Спасибо за помощь, – поблагодарила я охранника.

– Пожалуйста. Всего хорошего.

– Спасибо, – сказал Фрэнк. – Не сомневаюсь, что все будет хорошо.

– Славный у вас паренек, мамаша, – добавил охранник. – Умный, воспитанный. Нарожайте ему братиков и сестричек. Таких должно быть побольше.

У меня неожиданно ком встал в горле. Я кивнула, улыбнулась и вывела Фрэнка из галереи, крепко схватив за руку.

– Приятный джентльмен, – сказал Фрэнк, когда мужчина уже не мог нас слышать. – Как ты думаешь, он хороший художник?

– С чего ты взял, что он художник?

– Кое-кому не мешало бы научиться пользоваться щеткой для ногтей. И скипидаром. Керосин тоже помогает. Масляные краски очень трудно отмываются.

Понятно, что если ты никогда не смотришь людям в глаза, остается разглядывать их кутикулы, – подумала я, а вслух сказала:

– Может, он маляр.

– Каждый охотник желает знать, где сидят фазаны, – глубокомысленно изрек Фрэнк. – Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Полезный мнемонический прием для запоминания цветов солнечного спектра.

– Запомни, Фрэнк, в колледже я изучала искусство.

– Как я могу запомнить то, чего никогда не знал? – сказал он. – Так вот, у маляра не может быть под ногтями столько разных цветов. Из двух одно: или он художник, или берет стремянку, когда никто не видит, и царапает картины ногтями.

Фрэнк задумчиво посмотрел на свои ногти.

– Хотелось бы как-нибудь попробовать.

– Не надо, – решительно произнесла я.

Это прозвучало более резко, чем я хотела. Я устала. Мне нужен отдых. С тех пор как я сюда приехала, у меня не было ни одного выходного. А у Мими не было ни одного выходного, с тех пор как родился Фрэнк.

– А почему охранник называл тебя мамашей? – спросил Фрэнк, когда мы выходили из музея.

– Наверное, подумал, что я твоя мама.

– Почему все так думают?

– Потому что мне везет.

– Да, – сказал он. – Мама перед сном всегда говорит мне, что ей со мной повезло.

В ту ночь мне вновь снились статуи. Над моей кроватью с удивленным видом склонился «образец Аполлона». Сквозь незадернутые шторы светила полная луна, в серебристом блеске которой кожа молодого бога казалась гладкой и алебастрово-белой – ни морщинки, ни оспинки. Я не удержалась от искушения потрогать его щеку. Он положил руку поверх моей и сжал пальцы.

– Кто ты такая и что делаешь в моей постели? – спросил он.

– Согреваю своим теплом, – ответила я, осознав в тот момент, когда произносила слово «тепло», что щека у меня под рукой – не холодная и ничуточки не каменная, а на руке, обхватившей мою, присутствуют все пальцы, целые и невредимые.

Так я встретилась с Ксандером.

11

– О, ты сегодня в юбке, – сказал Фрэнк на следующее утро, когда я поставила перед ним тарелку с французскими гренками. – Куда это ты так нарядилась?

– Могу задать тот же вопрос тебе, – ответила я.

– Я же не в юбке, – справедливо заметил он.

Фрэнк выбрал в тот день строгий темно-серый костюм-тройку с платком в нагрудном кармане и стильные кожаные броги с перфорированным носком. В петлицу жилета он продел цепочку от монокля. Я сидела напротив, чувствуя себя как на собеседовании – сейчас этот мелкокалиберный Эдвард Фрэнсис Хаттон спросит, что нового я могу внести в работу его корпорации и где вижу себя через пять лет, то есть в тысяча девятьсот тридцать четвертом году.

– Верно. Мне просто показалось, что ты оделся особенно нарядно в честь первого школьного дня.

– Это сегодня?

– Ты что, забыл?

– Нет, хотя очень старался.

– А я надела юбку, чтобы произвести хорошее впечатление на твою учительницу, – призналась я.

– Ты повезешь меня в школу?

– Все дети должны ходить в школу, если не хотят, чтобы их маму посадили в тюрьму.

– Ты мне – не мама. Я бы хотел, чтобы сегодня меня отвезла в школу мама.

– Понимаю.

– Или Ксандер.

Почувствовав, что краснею, я открыла дверцу холодильника и стала переставлять пакеты с молоком и апельсиновым соком.

– Ксандер?

Я не заметила никаких следов его присутствия – незнакомой машины на дорожке перед домом или завернутой в плед фигуры, спящей на диване, и уже начинала думать, что ночная встреча – всего лишь плод моего воображения. В таком случае я встала на полчаса раньше, надела юбку и нарисовала стрелки на глазах совершенно напрасно. Фрэнк, который никогда не смотрел людям в глаза, стрелок не заметил.

– Ксандер – мой временный преподаватель музыки и путешествующий пример для подражания. Я видел его в музее, а ты не видела, помнишь?

– «По образцу Аполлона», – сказала я. – Конечно, помню. Если тебе от этого легче, мама сегодня поедет в школу вместе с нами.

– Несказанно легче. А маме будет несказанно легче, если я помогу ей выбрать наряд.

С этими словами Фрэнк спрыгнул со стула, уронив его на пол и смахнув со стола тарелку. Я не стала его догонять, а осталась и навела порядок.

Они сидели сзади, чинно держась за руки. Глядя на них в зеркало, я так нервничала, что боялась пустить машину под откос на одном из обрывов, благодаря которым Бель-Эйр славится великолепными живописными видами и захватывающей ездой.

С другой стороны, не смотреть на них было выше моих сил. Мими в своем наряде напоминала Одри Хепбёрн в роли Холли Голайтли, одетую не то на вечеринку, не то на похороны: маленькое черное платье, огромные солнцезащитные очки, белые перчатки, нитка жемчуга. Вместо высокого узла на макушке, для которого у нее не хватало волос, она обернула вокруг головы кусок черной ткани. Не помню, что надела моя мать, впервые провожая меня в четвертый класс, знаю лишь точно: она была одета в другом стиле.

– А что у твоей мамы на голове? – спросила я у Фрэнка перед выездом, когда Мими вернулась за телефоном, забытым в комнате.

– Стильный платок, который я вырезал из черной футболки ее бывшего мужа, – ответил Фрэнк.

– Ты издеваешься? – не выдержала я. – Откуда у твоей мамы футболки бывшего мужа? Она его лет двадцать не видела.

– Не исключено, что она видела его на прошлой неделе.

– Правда? А я где была?

– Возможно, спала.

– Он пришел среди ночи?

Я вдруг вспомнила: Ксандер. Он тоже появился ночью. Может быть, и во все другие ночи по дому бродил вовсе не Фрэнк?

– Мамин бывший муж был киноактером, – пояснил Фрэнк. – Я заметил один из его фильмов на канале классического кино, в три часа ночи во вторник и в двенадцать в четверг. Возможно, мама видела его там, хотя не думаю, что она любит с ним встречаться, даже на канале «Классика». Поэтому у нас только один телевизор. Чтобы минимизировать вероятность случайной встречи. По той же причине она сказала ему не приходить больше в наш дом.

Против своего обыкновения пропускать разглагольствования Фрэнка мимо ушей я ловила каждое слово.

– Ее бывший муж приходил в ваш дом после развода?

Я тщетно пыталась вспомнить, как он выглядит и похож ли на Фрэнка. Ни лица, ни имени. Только обнаженный торс.

– И как долго это продолжалось?

– Несколько лет.

– Значит, ты с ним встречался?

– В жизни – нет, хотя не отказался бы. Критики творчества бывшего мужа моей матери утверждают, что его харизма и физические данные достойны Оскара, а стоит ему открыть рот, и он превращается в Пиноккио. На мой взгляд, это комплимент, поскольку картина «Пиноккио», выпущенная в тысяча девятьсот сороковом году киностудией Уолта Диснея и завоевавшая Оскара, – один из моих любимых анимационных фильмов.

– Высокая оценка, – сказала я.

– Именно. Где же мама? Если мы опоздаем в школу, нет смысла туда вообще ехать.

– Погоди, я не понимаю. Зачем бывший муж приходил к твоей маме после развода?

– За футболками.

– Я потеряла нить.

– Какую еще нить?

Я вздохнула.

– Послушай, Фрэнк, я не могу понять, что за футболки и зачем он за ними приходил?

– Очень просто, – сказал Фрэнк. – Когда мамин бывший муж был звездой, то почти не носил рубашек. Он всегда ходил в черных футболках, прилегающих к телу. Фактически он получил свой актерский псевдоним в честь такой футболки.

– Псевдоним? А как его по-настоящему звали?

– Милтон Фуллер, а друзья называли Милт. А приятели со времен Пляжа мускулов – и вовсе Милт-качок. Хотя он вполне заслужил это прозвище, можно понять, почему, выбрав актерскую карьеру, Милт решил поменять имя и стал Хейнсом Фуллером. В старые времена артисты часто пользовались псевдонимами. Настоящее имя Фреда Астера – Фредерик Аустерлиц, а его друг Бенджамин Кубельски известен миру как Джек Бенни. Зачем Хейнсу, он же Милт, было менять имя, а затем выходить на люди в нижнем белье, остается для меня загадкой.

Мальчик поморщился, опустив взгляд на свои шнурки – естественно, не завязанные.

Я присела и тщательно завязала их на двойной узел.

– Чтобы ты не споткнулся на площадке, – сказала я Фрэнку. – Так что здесь делают его футболки?

– Когда Хейнс, то есть Милт, прославился и всплыла история о том, как он выбрал актерский псевдоним, компания «Хейнс», которая производила нижнее белье, ставшее для него источником вдохновения, начала бесплатно присылать ему футболки ящиками. Потом Хейнс перестал быть звездой, и мама думала, что компания перестанет присылать футболки, а они все равно продолжали. Мама стала писать на коробках «вернуть отправителю» и сказала, чтобы он больше не приходил. Таким образом, у нас осталось не меньше сотни футболок, которые Хейнс открыл и забыл. Мама бы их давно выбросила, но, как видишь, они чрезвычайно полезны в домашнем хозяйстве. Ими очень удобно полировать серебро. Вот если бы у нас была коза!

– Какая коза?

– Мы бы тогда процеживали молоко через футболки и делали рикотту. Продавали бы на фермерском рынке и зарабатывали деньги.

– Что бы мы продавали на фермерском рынке? – спросила появившаяся на пороге Мими.

– Козий сыр. Только надо заказать белые фартуки. Длинные, как у французских официантов.

Я представила себе эту картину. Мими выглядела расстроенной.

– Что случилось? – спросила я.

– Не могу найти телефон.

– У меня есть, если что.

– Я не могу выйти из дома без телефона, – заявила она. – Он мне нужен.

– Позвонить вам? – спросила я.

– Да.

Я набрала ее номер, и через несколько секунд мы услышали Кэба Кэллоуэя, распевающего свое знаменитое «хай де хо». Проследить направление музыки оказалось нетрудно.

– По-моему, ваш телефон у Фрэнка в кармане, – сказала я.

Фрэнк вытащил его на свет божий.

– О, точно. Я поменял тебе рингтон, мамочка. Там стояли стандартные настройки, и, находясь в помещении, полном людей, ты могла бы не узнать свой звонок. Я избавил тебя от этой неприятности. Ты рада?

– Конечно, проказник, – ответила Мими, хотя лицо у нее при этом было не радостное.

– У тебя сердитое лицо, – настаивал Фрэнк. – Ты на меня сердишься?

– Что еще за сердитое лицо?

– У доктора Абрамс в кабинете есть таблица, с помощью которой мы готовились к возвращению в школу. Овальное лицо, вот такое, – Фрэнк нахмурил брови и сжал губы в узкую полоску, – это сердитое лицо. Если ты поднимешь одну бровь на сердитом лице, вот так, – он продемонстрировал, – это скептическое лицо. Довольное выглядит вот так. – Фрэнк расслабил брови, сощурился и растянул рот в улыбке.

– Я находил эти упражнения скучными, пока доктор Абрамс не обратила мое внимание на тот факт, что великие актеры эпохи немого кино были настоящими мастерами таких тонкостей.

– Поэтому ты заговорил о Бастере Китоне? – спросила Мими.

– Да. Я возразил, что Китона называли «великим комиком с каменным лицом» за способность выразить широчайшую гамму эмоций, не меняя выражения. Доктор Абрамс ответила, что не все ученики начальной школы столь гениальны и мне же будет лучше, если я научусь выражать свои чувства более явно.

Фрэнк склонил голову набок, копируя Мими, и сказал:

– Сейчас ты изменила довольное выражение на нежное.

Мими обняла сына и поцеловала в макушку. Я растрогалась. Она не обязана меня любить. Вся ее любовь обращена на сына, который нуждается в ней больше, чем я. С трудом уложив Фрэнка в постель, она всю ночь не спала, переживая, что с ним будет в школе. Естественно, она устала. Я решила, что это многое объясняет: она не злая, а просто измученная.

Мими прижалась щекой к макушке сына и заметила, что я смотрю на них.

– Чего уставилась? – рявкнула она.

Небольшая поправка: измученная и злая.

– Мне здесь не место, – сказал Фрэнк, когда мы подъехали к школе.

– Ты должен ходить в школу, – отозвалась Мими, точно уговаривая саму себя. – Все будет хорошо. Не волнуйся, я зайду с тобой. Ты теперь в четвертом классе, поэтому, будь добр, ничем не швыряйся, не бейся головой и не рви на себе волосы. Даже если тебя что-то расстроит. Очень тебя прошу.

Мы вышли на парковку за детской площадкой. Фрэнк посмотрел в глаза моей юбке и сказал:

– Ты что, не слышала? Мы с мамой идем в класс. Ты остаешься здесь.

– Гм… хорошо.

Честно говоря, я расстроилась. Мне не терпелось познакомиться с учительницей Фрэнка. Я всегда была любимицей учителей, они во мне души не чаяли.

– Не смотри на нас, – продолжал Фрэнк. – Сядь в машину.

Я вспыхнула.

– Так нельзя, Фрэнк, – сказала Мими. – Элис – твой друг. Разве можно так обращаться с друзьями?

Я чуть не расхохоталась от шока. Она же еще меня и защищает!

– Элис – прислуга, – заявил Фрэнк.

А я-то думала, что я его друг, первым удостоившийся приглашения на пижамную вечеринку!

– Ничего, я подожду в машине, – сказала я.

Я видела их в зеркало заднего вида. Мне без труда удалось проследить за ними до самых дверей, потому что они были единственной парой на площадке, одетой точно на поминки в баре отеля «Алгонкин».

Мими вернулась чуть ли не через час. Подойдя к машине, она сперва открыла заднюю дверь, потом захлопнула ее и села рядом со мной.

– Я привыкла ездить сзади на такси, – сказала она. – Практически забыла, когда сидела впереди. Надо чаще садиться за руль.

– Хотите сейчас повести? – спросила я.

– Нет.

Она посмотрела в окно.

– Ты обратила внимание, как они все похожи?

– Кто, дети?

– Матери. Все такие бодрые и неотличимые друг от друга, как с конвейера. «Какой прекрасный денек!» Чушь! Здесь все дни одинаково прекрасны. Думаю, они приехали сюда не потому, что гениальны. По-моему, все мало-мальски смазливые девчонки из провинциальных городков, которые ничего собой не представляют, приезжают сюда умирать. И начинают это делать сразу, увидев здесь миллион не менее симпатичных девчонок, которые вдобавок талантливы. Даже те, кто не стремился на сцену, начинают изображать из себя актрис, делая вид, что ни о чем не жалеют. Самые опасные – те, что улыбаются, как безумные, и целый день не вылезают из штанов для йоги. На родительских собраниях они напоминают кур в курятнике, которым надевают очки, чтобы не выклевали друг дружке глаза.

Ничего себе! И все же за все время нашего знакомства Мими ни разу не обращалась ко мне со столь пространной речью, так что я решила поддержать разговор.

– Вы ходите на родительские собрания?

Мне было сложно представить, как М. М. Бэннинг сидит на складном стульчике в классе и передает по рукам опрос по поводу аллергии на арахис.

– Больше нет.

– А как сейчас все прошло? – не успокаивалась я, задавшись целью ее разговорить.

– Четвероклассники гордятся своей взрослостью, так что я была единственной мамой в классе. Фрэнк жутко волнуется.

У меня сложилось впечатление, что волнуется больше она. Мими продолжала смотреть в окно, точно боялась, что из-за живой изгороди вот-вот выскочит какая-нибудь бойкая мамаша и выклюет нам глаза.

– Фрэнк тоже повзрослел, – сказала я.

– Ты говоришь таким тоном, как будто это хорошо.

– А разве нет?

– Для Фрэнка – плохо. Такие, как он, в раннем детстве очаровательны. А когда вырастают, волшебство уходит, они становятся одинокими и живут в подвале материнского дома. При условии, что у матери еще есть дом.

– Не волнуйтесь, Фрэнк справится, – сказала я.

– Хватит болтать!

Вот и поговорили по душам…

В утренней пробке на три мили от школы до дома у нас ушло полчаса.

– Не забудь забрать Фрэнка после уроков, – напомнила мне Мими, выходя из машины.

– Конечно.

– Я оставила им твой номер.

– Хорошо. Уроки заканчиваются в четырнадцать пятьдесят шесть, правильно?

– Вроде того.

Мими сбросила туфли на высоких каблуках, выбранные для нее Фрэнком, засунула в них перчатки и вошла в дом, держа в одной руке туфли, а другой разматывая стильный платок из футболки.

Я лелеяла надежду, что мы сдадим Фрэнка в школу и вместе примемся за работу. Мими убила эту надежду, хлопнув дверью кабинета у меня перед носом. Я постояла пару минут под дверью, раздумывая, не постучать ли. Очень уж хотелось с чистой совестью доложить мистеру Варгасу, что я делаю все возможное для продвижения работы. Сделав несколько глубоких вдохов, я собралась с силами и занесла руку, только постучать не успела. Мими распахнула дверь и заорала:

– Что ты сопишь тут под дверью? Ждешь, что я тебя позову? Так вот, запомни раз и навсегда: нечего тебе здесь делать! Ты мешаешь! Проваливай!

Она захлопнула дверь и яростно забарабанила на машинке.

«Ладно, – подумала я. – Ни за что больше не постучу в неурочное время. Даже если она сама попросит. Пусть хоть пожар!»

Суеверный человек подумал бы на моем месте, что я накликала беду.

У себя в комнате я вымыла руки, приложила к лицу мокрое полотенце и посчитала до ста, после чего переоделась в шорты, сунула в карман мобильный и отправилась в комнату Фрэнка. За последних пару месяцев мальчик вытянулся на глазах, и я давно планировала избавиться от одежды, которую ему не следовало надевать в приличном обществе. В его присутствии об этом нечего было и думать.

Кстати, для мальчика, эксцентричному гардеробу которого позавидовал бы даже артист, ранее известный как Принс, обстановка комнаты была почти спартанской. Белые стены. Простая кровать и тумбочка, уместные в монашеской келье. Только в изголовье вместо распятия – студийный портрет Бастера Китона. На письменном столе – потрепанный словарь и медицинский справочник тысяча девятьсот семнадцатого года, принадлежавший, очевидно, доктору Фрэнку. Те самые механические будильники, вновь показывающие разное неправильное время.

Почетное место занимала в комнате гардеробная, напичканная огромным количеством встроенных элементов: шкафы, шкафчики, ящички, вешалки, крючки, полки для обуви, полочки с картонками для шляп, туалетный столик со складным тройным зеркалом, которое можно регулировать, чтобы посмотреть на себя сбоку и сзади. Дверцы и выдвижные ящики комодов открывались с помощью маленьких латунных колец, за которые надо потянуть. Фрэнк объяснил мне, что такая система применяется в оснащении яхт, ведь случайная волна может привести к тому, что ничего не подозревающий яхтсмен натолкнется на торчащую из дверцы ручку и нарушит безупречную гладкость своей загорелой кожи. Удачное решение и для молодого человека, впавшего в ярость из-за пропажи своего любимого широкого пояса для смокинга. Еще одно полезное дополнение для взбеленившегося модника – небольшой ковер в восточном стиле – мягкий, плотный, по сути, единственный красивый ковер на весь дом. Вместо иллюминатора в потолке имелся большой люк, который заливал гардеробную естественным светом – просто незаменимым, когда надо отличить темно-синие носки от черных или антрацитово-серых.

Одно плохо – льющееся в иллюминатор солнце, вкупе с привязанностью Фрэнка к плотным пиджакам, длинным рукавам и твиду, превратило гардеробную в огромную духовку. Через двадцать минут я готова была променять всю эту неземную роскошь на жалкую каморку в Бушвике с видом на вентиляционную шахту. Я вышла попить водички.

Мими перестала печатать, и я остановилась над кухонной раковиной, гадая, чем она занимается. Читает рукопись и делает пометки? Спит? Вероятно, теперь, когда Фрэнк в школе, она хотела бы порадоваться тишине и спокойствию в доме, да только не может выйти из кабинета, не наткнувшись на меня.

Споласкивая стакан, я обратила внимание, что во дворе чего-то не хватает. Точно, машины! Ключи тоже пропали. Мими вновь села за руль? Надо же, молодец! Надеюсь, с правами у нее все в порядке.

Еще вчера я бы не удержалась от искушения ворваться в кабинет – быстренько пропылесосить и смести пыль, а заодно и взглянуть, как там что. А после того как она окрысилась на меня за то, что я дышу под дверью, – нет уж, спасибо. Представив выражение ее лица, если она вернется и застукает меня над рукописью, – в лучшем случае скептическое, я поспешно вернулась в гардеробную.

Я так увлеклась разбором вещей, что испуганно взвизгнула, когда в кармане шортов завыл койот, не сразу сообразив, что это мобильный. Очевидно, Фрэнк изменил стандартные настройки и на моем телефоне, чтобы я могла без труда узнать свой звонок в оживленном помещении. Например, в гардеробной.

Звонили из школы.

– Это Паула из администрации, – проскрипел в трубку хрипловатый, хотя вполне дружелюбный голос. – Вам нужно приехать за Фрэнком.

– Что случилось? – спросила я.

– Учительница говорит, что он мешает вести урок. Ой, секундочку. Что? Не плачь, лапуля, объясни спокойно.

Звонок внезапно прервался.

О господи! Она говорила это Фрэнку? С ним что-то случилось? Он обидел другого ребенка? Поджег с помощью солнечного луча и монокля противный учебник математики? От этого ребенка можно ожидать чего угодно.

Я схватила отобранную стопку одежды, унесла в свою комнату и засунула под кровать. Пробегая по коридору, я услышала, что Мими вновь стучит на машинке. Значит, «Мерседес» вновь в моем распоряжении. Половина двенадцатого. Я быстро соорудила сэндвич и написала записку.

«Еду за Фрэнком пораньше».

Я бухнула поднос на пол, сунула записку под дверь и убежала, не постучав.

Через десять минут я подкатила к школе. Должно быть, я ворвалась в приемную с перепуганным видом. Женщина за столом сказала:

– Не волнуйтесь. С рукой ничего страшного. Мы приложили лед и зафиксировали повязкой. Этого достаточно, чтобы доехать до больницы.

– С чьей рукой? Он сломал кому-то руку?

– Кто «он»? Вы разве не мама Фионы?

– Я вообще не мама. Я приехала за Фрэнком Бэннингом.

– Ой, я подумала, что вы мама новенькой третьеклассницы.

Да что же это такое? Мне всего двадцать четыре. Неужели я похожа на мать девятилетнего ребенка? Ах да, это же Голливуд. Значит, похожа.

– Веселенький первый день в новой школе, – продолжала женщина.

– Фрэнк сломал руку третьекласснице?

– Фиона представила себя астронавтом и спрыгнула с качелей. В ее возрасте пора соображать, что так делать нельзя. Фрэнк не имеет к этому никакого отношения. Правда, с этим мальчиком постоянно что-то случается, благослови его господь. Вы Элис?

Я узнала скрипучий голос Паулы.

– Да, а вы Паула? Что с Фрэнком?

– Ох, золотце, разве я не сказала? Обычно это первое, что я говорю. «Я звоню из школы, бла-бла-бла, с вашим ребенком все в порядке». Извините. Как раз во время нашего разговора вошла Фиона, ее рука висела под странным углом, и это выбило меня из колеи. Вы можете забрать Фрэнка в классе номер пять. Только сначала распишитесь.

Паула протянула мне шариковую ручку. У нее была добродушная улыбка, пышные волосы карамельного цвета и очки, а на шее красовалось макаронное ожерелье – мне делали такие дети, когда я работала в садике.

– Вы можете объяснить, что случилось? – спросила я.

– Честно говоря, нет. Знаю только, что ничего плохого. Просто у Фрэнка бывают трудные дни. Передайте ему, что я буду скучать. Мы всегда обедаем вместе. Я его до смерти люблю.

Я уже задумывалась, как проходят дни Фрэнка в школе. Теперь я получила об этом некоторое представление.

Значит, я все-таки познакомлюсь с учительницей. Фрэнк лежал на спине прямо у порога в классе номер пять, напоминая нечто среднее между полосатым дверным ковриком и поверженной статуей коммунистического диктатора.

– Здравствуйте, – сказала учительница. – Я мисс Пеппе. А вы, должно быть, Элис.

Мы стояли под дверью, чтобы она могла говорить со мной, не выпуская из поля зрения детей.

– Мы боялись, что вы не приедете до ланча.

– Что случилось?

– У него перегрузка. Учительница третьего класса предупреждала меня, что это может случиться. Когда Фрэнк перевозбуждается, он вскакивает с места и бежит к выходу. Он хочет выбежать, но при мысли о том, что ждет его за пределами класса, волнуется еще больше. Поэтому он ложится на пороге и замирает, и тогда дети не могут выйти из класса. Они же не хотят через него переступать.

– Прекрасно их понимаю.

Я присела на корточки перед Фрэнком. С закрытыми глазами он выглядел удивительно безмятежным.

– Что с тобой, Фрэнк? – спросила я.

– Я хотел выйти в уборную и вдруг оказался здесь. Подозреваю, что я уснул, потому что мы все время занимались математикой. Послушай, Элис, если мама спросит, скажи ей, пожалуйста, что я ничем не швырялся, кроме самого себя.

– Вставай, Фрэнк, – сказала я. – Немедленно.

– Нет уж, благодарю покорно, – отрезал Фрэнк и распахнул глаза.

– Вижу, ты передумала по поводу юбки, – добавил он и вновь опустил веки.

– Вам придется поднимать его самой, – сообщила мне мисс Пеппе. – Нам не разрешают. Его мать такая хрупкая, не представляю, как ей удается. Она обещала предупредить вас, что, возможно, Фрэнка придется забрать до окончания уроков.

Я прокрутила в памяти утро и поняла, что Мими именно это и сказала. Завуалированно.

Я вновь наклонилась над Фрэнком.

– Чтобы тебя поднять, мне придется до тебя дотронуться.

– Ничего страшного, – сказал он. – Можешь дотрагиваться, пока не овладела искусством левитации.

Остановившись у машины, я подумала, что искусство левитации пришлось бы как нельзя кстати. Тащить через двор новоиспеченного четвероклассника, вообразившего себя статуей, оказалось не легче, чем стопку досок от кассы строительного гипермаркета до самого дальнего края стоянки, если ты забыла прихватить оранжевую металлическую тележку. Когда я опустила Фрэнка на землю, чтобы открыть машину, у меня дрожали руки. Он отряхнул пиджак, прыгнул на заднее сиденье и пристегнулся, точно мы вернулись из очередного музея.

– Спасибо за помощь, – сказала я.

– Пожалуйста.

Фрэнк поднес к правому глазу монокль и осмотрел меня.

– Ты вспотела.

– Потому что жарко, а ты тяжелый.

– Если верить статистической таблице в кабинете педиатра, по весу я занимаю место в пятидесятом процентиле среди мальчиков своей возрастной группы. Это говорит о том, что вес у меня средний.

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Если знойная погода заставит тебя переодеться в третий раз за день, вспомни о бедуинах. Они одеваются в просторные черные платья, чтобы увеличить циркуляцию воздуха на поверхности кожи. Тепло, поглощенное тканью, поднимается, забирая с собой тепло тела. Именно поэтому я даже в самую жаркую погоду предпочитаю темные костюмы.

– Спасибо за совет, – сказала я. – Что ж ты сам не дошел до машины, раз тебе так прохладно и удобно в твоем костюме?

– Так ведь ты меня несла.

– Я пока не хочу домой, – сказал Фрэнк, когда мы свернули на их улицу. Я внимательно огляделась по сторонам: не крутятся ли у ворот поклонники Мими. Такое не часто, но случалось.

Дело в том, что если у ворот дежурил очередной любопытный, я проезжала мимо, останавливалась в конце квартала и разрешала Фрэнку поиграть с моим телефоном, пока беднягам не надоест сторожить и они не уберутся восвояси. Сейчас путь был свободен.

– Почему? – удивилась я.

– Чтобы мама не узнала, что я ушел из школы раньше.

Я остановила машину и повернулась к нему.

– Думаешь, она рассердится?

– Нет, просто она переживает, – пожал плечами Фрэнк. – Ее озабоченное лицо пугает меня больше, чем сердитое.

Я поняла, хоть и удивилась, что он на это способен.

– Какие будут предложения? – спросила я.

– Давай найдем детскую площадку.

– Я думала, ты их терпеть не можешь.

– Бывает, даже люблю. Зависит от времени. Терпеть не могу их летом, а в течение учебного года – после трех часов пополудни и по выходным.

– Слишком много детей?

– Да, больших детей.

– Резонно, – сказала я и развернула машину.

Я давно ждала такого приключения. Я ничего не имела против музеев, а в опере иной раз удавалось даже вздремнуть, просто мне очень хотелось увидеть собственными глазами, как Фрэнк общается с другими детьми, пусть даже ясельного возраста.

– Есть хочешь? – спросила я, когда мы по дороге к песочнице проходили мимо тележки с хот-догами.

– Не особо.

Приближалось время ланча, и я решила все-таки купить ему и себе по хот-догу. Мы сели на скамейку, и Фрэнк в мгновение ока умял оба. Затем он вскочил и начал ходить вокруг площадки по часовой стрелке, вставив в правый глаз монокль и заложив руки за спину. Он смотрел в небо и бормотал что-то про Цезаря, явно имея в виду не салат. Фрэнк не замечал ни пухлых смешных карапузов, которых катали родители на маленьких качелях, похожих на перевернутые строительные каски, ни полчища трехлеток, усердно роющихся в песке.

Когда мы покидали площадку, для меня было совершенно очевидно, что Фрэнк мысленно провел успешную кампанию против сил зла, вооруженный только надеждой, отвагой и ненадежным разнокалиберным войском, случайно оказавшимся в его распоряжении. Кроме того, я заметила, что его любимый и единственный способ взаимодействия с другими детьми – вообще с ними не пересекаться. Тем малышам, которые не слишком увлеченно лупили друг друга лопатками по голове и замечали Фрэнка, очень импонировало, что в их ряды затесался столь могучий великан. Их восторга не умерял даже тот факт, что колосс не собирается опускаться до их уровня и ковыряться в песке.

Дома Фрэнк сразу помчался в свою комнату и хлопнул дверью. Весь в мамочку! Я постояла, слушая доносящуюся из кабинета барабанную дробь пишущей машинки и наслаждаясь легким ветерком, играющим в волосах.

Стоп, откуда ветер? Я поняла, что разрезанные картонные коробки, которыми я заменила отвалившиеся полиэтиленовые пакеты из химчистки, тоже не помогли. Найти работников, которые могли бы отремонтировать дверь, у меня пока не получилось. Около недели назад мы с Фрэнком решили съездить в ближайший строительный гипермаркет, чтобы поспрашивать рекомендации и купить материалы, но едва мы остановились на парковке, как машину облепили безработные труженики. Они отталкивали друг друга, прижимались лицами к стеклу и кричали на всех языках мира: «Мадам, вам помочь?» Фрэнк испугался, что нас атаковали фанатики, начал голосить, и нам пришлось спасаться бегством.

Повесив ключи от машины, я прошла в гостиную, чтобы заново приклеить картон, однако дыра оказалась открытой, а картонки кто-то сложил в аккуратную стопку. В проеме красовалась новая рама из необработанного дерева, а под стеной стояли раздвижные двери с целыми стеклами.

Я удивленно замерла в проходе. Во дворе стоял спиной ко мне мужчина в облегающей черной футболке, с ручной пилой в руках. Он наклонился над доской, лежащей на козлах. Старая школа. Загипнотизированная ритмичным движением его рук, я не услышала, как подошел Фрэнк.

– Это он, – сказал мальчик.

– Кто? – настороженно спросила я. – Только не говори, что это Хейнс.

– Не буду, – пообещал Фрэнк, – потому что это никакой не Хейнс.

Не произнеся больше ни слова, он промчал через двор, схватил плотника за мускулистую руку и прижался лицом к его лопатке. Тот положил пилу, развернулся и легко, словно перышко, подхватил Фрэнка на руки. Фрэнк порозовел от радости и захохотал, как ненормальный. Я никогда не видела его таким счастливым.

Ксандер опустил Фрэнка на землю и посмотрел на меня.

– Давно не виделись! – сказал он и улыбнулся так, что я впервые за все время в Калифорнии почувствовала себя не пустым местом.

Фрэнк подбежал ко мне, схватил за руку и потащил вперед.

– Не обращай внимания на футболку Хейнса, это самый настоящий Ксандер.

Тут только до меня дошло, что Ксандер, учитель музыки и образец для подражания, и есть тот самый помощник по хозяйству, о котором упоминала Мими в начале нашего знакомства.

– Сегодня утром Ксандер был одет в рубашку из египетского хлопка с французскими манжетами и отложным воротником, – продолжал Фрэнк, – однако мы решили, что для поездки на склад древесины и последующих занятий столярным делом больше подойдет футболка. Как ты знаешь, у нас их много.

Ага, значит, «Мерседес» брал Ксандер, а не Мими, – подумала я и вспомнила, что по дороге в школу уловила в машине едва заметный аромат свежей древесины. В панике я перепутала его с запахом собственного отчаяния. Слава богу, что я все-таки отказалась от мысли пропылесосить в кабинете.

– Познакомь меня со своей девушкой, – сказал Фрэнку Ксандер.

– Элис – не моя девушка, – заявил Фрэнк. – Она слишком старая и костлявая.

– Не сказал бы, – возразил Ксандер. – Мне нравится.

12

«Кто ваще этот Ксандер?» – написал мне мистер Варгас.

Гм… наш милый редактор уже начал коверкать слова… если так пойдет дальше, он скоро откроет для себя смайлики.

«Ксандер Девлин, – ответила я. – Выпускник Джульярдской школы и мастер на все руки. С виду безобиден».

Отправив сообщение, я стерла переписку. С тех пор как Фрэнк установил на мой телефон рингтон с воем койота, у меня началась легкая паранойя и я старалась не оставлять даже самых невинных улик.

Я готовила субботний ланч на кухне, а Фрэнк и Ксандер в гостиной играли с Мими в игру под названием «Фрэнк, Ксандер или рояль»: нечто среднее между «Прикрепи ослику хвост» и «Угадай мелодию». Мужчины сидели за роялем, а Мими – на диване, с повязкой на глазах, сделанной из вездесущей черной футболки. Прослушав короткую мелодию, Мими должна была в течение пяти секунд назвать исполнителя.

– Раз-два-три-четыре-пять, постарайся… УГАДАТЬ! – восторженно кричал Фрэнк на манер футбольного комментатора.

Может показаться, что это легкая игра: выпускник Джульярда, компьютерная программа и девятилетний мальчик, однако Ксандер постоянно путал следы: чередовал регтаймы с классикой и детскими песенками, заставляя Мими ломать голову. А может, она притворялась. Время от времени я слышала ее смех, а Фрэнк вообще заливался без передышки. Я никогда раньше не слышала, чтобы Фрэнк или Мими так смеялись.

Таланты Ксандера не ограничивались умением развеселить Фрэнка с Мими и найти применение черным футболкам. За три дня он в одиночку установил новую раздвижную дверь, пользуясь самыми примитивными инструментами. Когда я спросила, почему он не возьмет напрокат электропилу, он улыбнулся, как Джей Гэтсби, и сказал:

– Электропилу? Ты серьезно? При Фрэнке?

Кроме того, он прочистил все стоки, добрался пылесосом до мотора сушилки и решетки холодильника и поменял все жидкости в автомобиле. Отдыхая от домашних дел, Ксандер играл на рояле с радостным самоотречением золотистого ретривера, приносящего вам старенький теннисный мячик.

«Кто он и откуда?» – допытывался мистер Варгас.

«Фрэнк говорит, что он просто появляется время от времени».

«В каком качестве?»

«Поначалу как учитель музыки. Теперь больше по ремонту. Насколько я знаю».

«Его вызвала Мими?»

До сих пор я об этом не задумывалась, хотя вывод мистера Варгаса казался логичным. Я смутилась, поскольку обеспечение ремонтных работ входило в мои обязанности.

«Не знаю», – написала я, отложила телефон и занялась салатом. Когда пришло сообщение, я вновь взяла телефон.

«Сколько ему лет?»

«Он старый», – написала я.

Когда я впервые увидела Ксандера при дневном свете, меня удивили морщины на лбу и в уголках глаз. На руках вздувались вены, а светлые волосы чуть серебрились на висках. Я тут же вспомнила Фрэнка, который считал меня в мои двадцать четыре дряхлой старухой, и поправилась:

«Старше, чем я ожидала. Не меньше сорока. Может, даже сорок пять. Явно меньше пятидесяти».

«Значит, молодой, – написал мистер Варгас. – Не оскорбляй чувств своей престарелой аудитории».

Я чуть не написала, что он никогда не постареет, и вдруг вспомнила, что сказал мне патрон на похоронах своей жены. «Она никогда не постареет. Мы должны были стареть вместе».

«Простите», – написала я.

«Прощаю. Приглядывай за ним».

Эх, мистер Варгас, если бы вы только знали! Всю неделю, отправив Фрэнка в школу, я обедала, стоя над кухонной раковиной, чтобы смотреть на Ксандера, работающего во дворе.

«Насчет Ксандера не беспокойтесь, – написала я. – Он обаятельный. Веселый. Фрэнк в нем души не чает».

«Смотри в оба. Помни, твоя задача защищать Мими от проходимцев и жуликов».

Тут мне пришло в голову, что вообще-то я ехала сюда следить за продвижением рукописи, которой пока что в глаза не видела. Задумавшись, что ответить мистеру Варгасу, я вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. На пороге стоял Фрэнк: в войлочной шапке охотника за оленями и твидовом плаще с пелериной, между зубами зажата трубочка от мыльных пузырей. Он так напряженно смотрел на мои коленные чашечки, что они лишь чудом не воспламенились.

Я спрятала телефон в карман.

– Что случилось, Шерлок?

Сыщик вынул изо рта трубку и сказал:

– Меня зовут Фрэнк.

– Спасибо, я знаю.

– Чего ты не знаешь – так это того, что Шерлок Холмс появлялся на экране сотни раз, вероятно, больше любого другого литературного героя. Мой любимый экранный образ создал Бэзил Рэтбоун, «кадаврический британец, который популяризировал шапку охотника за оленями, инвернесский плащ и трубку». Его фильмы вышли в период с тысяча девятьсот тридцать девятого по тысяча девятьсот сорок шестой год, когда измученный войной мир нашел утешение в идее одинокого джентльмена с выдающимся интеллектом, спасающего мир от злых демонов. Что значит кадаврический? Я бы посмотрел в словаре Уэбстера, да у меня слабовато с орфографией: могу найти там нужное слово только случайно.

– Кадаврический – болезненно худой, как скелет, – сообщила я. – Кстати, ты знаешь, что сказал скелет, когда зашел в бар?

– Нет, не знаю.

– Дайте, пожалуйста, пиво и швабру.

Ксандер подоспел как раз вовремя, чтобы вознаградить мою шутку веселым смехом.

– Одна из моих любимых, – сказал он.

– Кто? Что? – спросил Фрэнк. – Не понял.

– Тук-тук, – подсказала я.

– Аааа, она пошутила, – пояснил Ксандеру Фрэнк.

– Я понял. Поэтому и засмеялся, Фрэнк. Понимаешь, шутка работает, когда она описывает ситуацию, которую твой мозг расценивает как невозможную, и ты смеешься над ее абсурдностью. Например, скелет не мог войти в бар.

– Франклин Делано Рузвельт зашел в бар, – сказал Фрэнк. – Событие, которое можно считать невозможным из-за полиомиелита, которым он переболел в тысяча девятьсот двадцать первом году и остался на всю жизнь прикованным к инвалидной коляске.

Фрэнк вознаградил свою собственную юмористическую жемчужину раскатистым смехом.

– Почему вы не смеетесь? – спросил он, не дождавшись поддержки.

Ксандер выдавил неубедительный смешок.

– А Элис почему не смеется?

– До меня медленно доходит.

– Я есть хочу, – сказал Фрэнк.

– Как раз вовремя, ланч готов. Можешь сказать маме?

– Она вернулась к работе, – сказал Ксандер.

– Ну, ладно.

Ксандер стоял в дверном проеме, в пресловутой черной футболке, бессознательно поглаживая свое плечо. Я заметила, что хорошо сложенные мужчины всегда так делают, когда разговаривают с женщинами. У них такой пунктик – как у девушек с длинными светлыми волосами, которые откидывают их назад, разговаривая с мужчинами.

– Давайте поедим вместе, – предложил Ксандер.

– Можно.

– А мы сядем за стол или будем стоять у раковины? – спросил он.

А я-то думала, что ему меня не видно через окно.

– Мне надо сначала отнести ланч Мими, – сказала я, с подчеркнуто деловым видом расставляя еду на подносе. – Начинайте без меня.

Фрэнк уселся перед тарелкой.

– Рузвельт мог заехать в бар на инвалидной коляске, – сказал он Ксандеру.

Я наклонилась взять поднос. Моя коса упала на плечо, и я откинула ее назад. Когда я проходила мимо Ксандера, он повернулся ко мне, и наши руки на мгновение соприкоснулись. В тот момент я поняла: чтобы относиться к нему объективно, я должна держаться от него подальше.

Через неделю, когда я вернулась домой, оставив Фрэнка в школе, Ксандер прыгал на скакалке перед гаражом, с яростью, наводившей на мысль скорее о боксерском ринге, чем о детской площадке.

– И снова здравствуй, – прокомментировал он мое появление.

Скакалка щелкала по дорожке, перебивая стук печатной машинки, доносившийся из окна. Я нырнула в машину, чтобы достать сумку, а потом долго искала в ней ключи. Я провозилась добрых полминуты и надеялась, что за это время Ксандер сосредоточится на своем занятии.

Не тут-то было: он бросил скакалку, потянул за растянутую футболку и вытер вспотевшее лицо. Если верить надписи на футболке, в клубе «Ритц 21 Бар-Би-Кью», Лаббок, Техас, можно было пообедать и потанцевать в уютном прохладном помещении с кондиционером. Я внимательно прочла адрес, почтовый индекс и номер телефона «лучшего мясного ресторана по эту сторону Миссисипи, где подают самые вкусные жареные ребра», только бы не смотреть на ребра обладателя футболки, интересовавшие меня в тот момент значительно больше.

Когда Ксандер прикрыл живот, я наконец обрела дар речи.

– Привет.

– Где ты пропадаешь?

– Отвозила Фрэнка в школу.

– Не сейчас, а вообще, – сказал он. – Тебя нигде не видно.

– Занята, – соврала я и быстро пошла к дому.

– Интересно, чем?

Горькая правда заключалась в том, что, отвезя Фрэнка в школу, я не могла найти себе занятия, мало-мальски пригодного для человека с высшим образованием.

– Работой, – сердито сказала я. – Между прочим, я здесь работаю.

Собственный голос показался мне еще более враждебным, чем у Мими.

– Погоди, Элис.

Ксандер тронул меня за локоть, и я остановилась как вкопанная.

– Ты на меня за что-то злишься?

– Вот еще! За что?

– Не знаю. Я вижу, что злишься. Или я тебе очень сильно не нравлюсь.

– Ты действительно хочешь всем нравиться? – спросила я.

– А кто не хочет?

– Мими.

– Мими тоже хочет, – засмеялся Ксандер. – Просто не подает виду.

– Она перестала печатать, – сказала я. – Мне надо идти.

– Почему? – спросил он. – Печатает она или нет, это не имеет к тебе никакого отношения.

– Спасибо на добром слове, Ксандер. Теперь я чувствую себя еще бесполезнее, чем обычно.

И тут мне показалось, что началось неизбежное землетрясение, которого постоянно боятся жители Лос-Анджелеса, хотя изо всех сил стараются о нем не думать. Я не сразу сообразила, что плачу. Трясусь и рыдаю, точно стою у могилы близкого человека, а не на залитой солнцем дорожке в Бель-Эйр, на вершине холма, с которого в ясные дни видно океан. Собственным слезам я удивилась не меньше Ксандера.

– Ну-ну, успокойся, – проговорил он. – Извини. Я не хотел тебя обидеть. Эй, перестань.

Ксандер взял мою сумку и спросил, есть ли у меня салфетки. Не получив ответа, он пошарил внутри и поставил ее на дорожку рядом с такой же бесполезной в качестве утешения скакалкой.

– Поплачь, – сказал он, похлопав меня по спине. – Дай себе волю.

Я всегда была послушной девочкой, поэтому заревела еще отчаяннее. В какой-то момент я обнаружила, что прижимаюсь лицом к его футболке, а он извиняется, что вспотел.

– Прости, я не хотел тебя обидеть, – приговаривал он.

Я оторвалась от его груди.

– Спасибо, – сказала я.

На футболке остались две мокрых пятерни, точно отпечатки рук старлетки на влажном цементе перед входом в театр Манна.

– Смотри, как ты вспотел, – сказала я, переходя от слез к смеху. – Я даже потею хуже тебя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Так говорила моя мама. Как ни старайся, тебя не полюбят так, как любят кого-то другого. Потому что ты даже потеешь хуже него.

Ксандер осторожно вытер ладонями мои слезы и протянул мне сумку.

– Держи. Полегчало, Оклахома?

– Небраска, – поправила я.

– Я не сильно промахнулся.

– На целый Канзас. И да, спасибо, мне уже лучше.

– После того как раз двадцать проколесишь на автобусе всю страну, все центральные штаты начинают сливаться в один.

– Я однажды ехала автобусом из Небраски в Нью-Йорк и помню каждую милю.

– Даже не сомневаюсь, – сказал он, осторожно поправляя волосы, упавшие мне на лицо. – Между прочим, при всем уважении к твоей матери, у меня такое чувство, что потеешь ты ничуть не хуже меня.

Так все началось.

13

Я даже мысли не допускала, что это может случиться. В тот первый день мы лежали на скомканных простынях в мастерской, на большой кровати, выкрашенной в желтый цвет. Я свернулась калачиком, отвернувшись от Ксандера, потому что мысль о его близости не укладывалась у меня в голове. Я даже рассмеялась при мысли об абсурдности ситуации. Так не бывает.

Ксандер приподнялся на локте и вытер краем простыни вспотевший лоб.

– Что смешного?

– Ты не отдаешь себе отчета, какое здесь все желтое, пока не пробудешь в этой комнате пару часов.

– Добро пожаловать в Дом мечты, – сказал он.

– Дом мечты?

– Фрэнк сказал, что ты так назвала это место.

– Я?

– Смесь Дома мечты Барби со «Спальней в Арле» Ван Гога, – произнес он, безошибочно скопировав монотонную речь Фрэнка.

– А-аа, я и забыла.

– Как ты могла? – сказал он, намотав на запястье прядь моих волос. – Удивительно точное описание.

Когда мы поднялись на чердак, он первым делом распустил мою косу. Это длилось вечно и было невыразимо прекрасно.

– У тебя потрясающе красивые волосы, – сказал он. – Тебе нужно чаще носить их распущенными.

– Они мешают. Отвлекают.

– Это ты от них отвлекаешь.

Позже, когда мы отдышались, я спросила:

– Что еще рассказывал обо мне Фрэнк?

– Рост – пять футов восемь дюймов, вес – сто двадцать семь фунтов, родилась двадцать пятого октября. Год он не сказал – джентльмены никогда не обсуждают возраст леди.

– Откуда он все это знает?

– Он также упомянул, что тебе не нужны очки, чтобы водить машину, и что ты – донор органов. Думай что хочешь.

– Фрэнк рылся у меня в сумке?

Я села в кровати и прижала к груди простыню, внезапно почувствовав себя еще более обнаженной, чем несколько минут назад. Значит, моя сумка не столь неприступна, как я предполагала.

– Ну и что? Я тоже рылся в этом бездонном мешке Мэри Поппинс. До сих пор не понимаю, почему там не оказалось салфеток? Кроме обычного набора вещей, которые носят в сумке женщины, я нашел там отвертки, фонарик, коробку пластырей, пакетик изюма, пару носков с ромбами, блокнот и зубную нить. И ни одной салфетки. Как это понять?

– Закончились.

– Вот как! Значит, у тебя тоже есть хоть какие-то недостатки. Послушай, Элис, не сердись на Фрэнка. Он не виноват. У него нарушены исполнительные функции. Правда, когда я был маленьким, таких людей называли по-другому.

– И как же?

– Импульсивными. Безответственными. Если они родились в богатой семье – эксцентричными. А в бедной – чокнутыми.

– В поведении Фрэнка нет ничего, что нельзя было бы исправить, – сказала я.

– По-моему, во Фрэнке вообще ничего не нужно исправлять. Я большой поклонник такого безумия. Без него не было бы Ван Гога в Арле. И, насколько я могу судить, Дома мечты Барби – тоже.

– Фрэнк – не сумасшедший, – возразила я.

– Ладно, он эксцентричный, – сказал Ксандер. – Иди ко мне.

Я соскользнула с кровати и начала одеваться.

– Не могу. Мне пора.

– Что за спешка?

– Нужно приготовить ланч для Мими.

Я повернулась к нему спиной и стала застегивать блузку. Он сел на край кровати и схватил меня за руку.

– У тебя гипертрофированное чувство ответственности, – сказал он, поцеловал меня в ладонь и сложил мои пальцы в кулак, а затем нежно погладил мое плечо. Если он хотел, чтобы каждый волосок у меня на теле встал дыбом, то добился своего.

– Мне правда надо идти. Прямо сейчас.

– Не спеши, образцовая домохозяйка.

Ксандер встал, положил руки мне на плечи и обнял за шею. От моего внимания не ускользнуло, что он все еще раздет. В таких ситуациях мои предыдущие бойфренды, отнюдь не Аполлоны, одевались так же поспешно, как и я. Ксандер вновь нашел мои губы, и я вдруг тоже оказалась обнаженной. Потом я приняла душ в медной ванне размером с чайную чашку, оделась и поспешила в гараж, пока он не уговорил меня на продолжение.

Оглянувшись через плечо, я увидела на площадке галереи Ксандера. Он смотрел мне вслед, стоя в столбе лившегося из люка солнечного света, который превращал волосы в сияющий нимб, однако не льстил его лицу. Снизу он выглядел совершенно иначе – длинные послеполуденные тени делали его слишком жилистым и старым. Сколько все-таки ему лет? В тот момент я поняла, что лекции Фрэнка о магии кино не прошли зря, и впервые оценила важность правильного ракурса и тщательно выставленного света.

Думаю, я никогда так не радовалась, услышав, что Мими печатает. Я надеялась, что она не заметит моего опоздания. Я приготовила омлет и салат быстрее, чем вы успеете сказать «пожалуйста, двойной чизбургер с жареной картошкой», и доставила под дверь кабинета. Когда я подошла, машинка затихла. Я постучала, как обычно. Вероятно, Мими стояла под дверью, потому что она открылась в ту же секунду.

– Наконец-то, – сказала она, забирая у меня поднос.

Попалась!

– Я сделала вам омлет, – пробормотала я.

Мими уставилась на меня во все глаза. Обычно она не удостаивала меня даже беглым взглядом.

– Никогда не видела тебя с распущенными волосами, – сказала она. – Ты чего такая красная?

Неужели она видела, как я со счастливой улыбкой выбегаю из гаража?

– Занималась фитнесом, – сказала я.

– Поэтому у тебя мокрые волосы?

– Да. Я после этого приняла душ. Извините, я увлеклась и не посмотрела на время.

Она смотрела на меня так долго, что я испугалась немедленного увольнения. Отправь она меня собирать вещи еще вчера, я бы только обрадовалась. Сегодня я испытывала куда более смешанные чувства.

– Я так рада, – сказала Мими.

Этого я не ожидала.

– Если вы любите омлет, я буду делать его чаще.

– Не в этом дело, Элис. Мне только что позвонил Фрэнк.

– О господи, что случилось? Нужно забрать его раньше?

– Ничего не случилось. Он просил остаться после школы. Поиграть с другом.

– Чудесно, миз Бэннинг, – сказала я, искренне радуясь за Фрэнка.

Будь она мистером Варгасом и не держи поднос, я бы непременно ее обняла.

– Да, чудесно. У Фрэнка наконец появился друг. Он так в этом нуждался.

К тому времени волосы Мими отросли в рваное пикси, и сейчас лицо осветилось неким подобием улыбки. Если прикрыть стесанную бровь, она походила бы на Мими с обложки.

– Послушай, Элис, – добавила она, – когда ты говоришь «миз Бэннинг», мне представляется злобная старуха, которая вызывает полицию, если соседские детишки выбегут на ее газон. Можешь называть меня «Мими».

Я так растрогалась и обрадовалась, что не смогла ответить. Да она и не дала мне такой возможности. Поскольку ее руки были заняты подносом, дверь она захлопнула ногой.

– Расскажешь, как ты нашел друга? – спросила я у Фрэнка, забрав его из школы.

Я изучала его в зеркало заднего вида, пытаясь угадать настроение. Фрэнк сидел, как обычно, с непроницаемым выражением, а одежда – темно-синий пиджак с золотыми инициалами на кармашке, рубашка с галстуком, капитанская фуражка и очки в роговой оправе – придавала ему беспечный вид Тони Кертиса из картины «В джазе только девушки», притворившегося миллионером с яхты, чтобы соблазнить героиню Мэрилин Монро.

– Я предавался одному из своих любимых занятий, – сказал Фрэнк. – Представлял себя капитаном Эдвардом Смитом на мостике «Титаника».

– Понятно.

– А ты знаешь, что налоговая служба выбрала пятнадцатое апреля днем подачи налоговых деклараций в память о богатых людях, которые погибли при этом трагическом инциденте?

– Не может быть!

– На «Титанике» утонул один из самых богатых американцев своего времени, сорокасемилетний Джон Джейкоб Астор IV. А также шестидесятитрехлетняя Ида Штраус и ее муж, шестидесятисемилетний Исидор Штраус, совладелец универмага «Мейсис». И крупный предприниматель Эмиль Брандейс из Омахи, штат Небраска, сорока восьми лет. Я подумал, тебе будет интересно, поскольку ты уроженка Небраски. Когда тело мистера Брандейса выловили из воды, в манжетах его рубашки все еще сверкали бриллиантовые запонки. Я часто размышляю, что с ними сталось.

– Не сомневаюсь. Ты лучше скажи, это правда, что налоговая служба выбрала пятнадцатое апреля в память погибших богачей?

– Многие эксперты считают, что введение дифференцированного подоходного налога в тысяча девятьсот тринадцатом году, вскоре после крушения «Титаника», повлияло на способность простых американцев накапливать крупные личные состояния столь же катастрофически. Так что я думаю, правда.

– Ты не рассказал о своем новом друге.

– Как я уже говорил, я предавался своему любимому занятию, воспроизводя в воображении последние минуты на борту тонущего судна. Она спросила, можно ли ко мне присоединиться.

– А что она хотела делать? – поинтересовалась я. – Переставлять шезлонги на палубе?

– Не понимаю, – возмутился Фрэнк, – зачем переставлять шезлонги, если их вот-вот смоет за борт?

– Тук-тук.

– А-а. Ха-ха. Как бы то ни было, моя новая подруга спросила, можно ли ко мне присоединиться, а я сказал, что буду чрезвычайно рад, если она напоет мелодию, которую играл оркестр, когда судно ушло под воду. Она спросила, «Осенний сон» или «Ближе, Господь, к тебе», и я, разумеется, выбрал «Осенний сон».

– Почему «разумеется»?

– Свидетельства очевидцев противоречивы. Задумчивый минорный вальс, пользовавшийся огромной популярностью в те дни, или слишком очевидный церковный гимн? Когда я выбрал «Осенний сон», моя подруга сказала: «Верно». Она знала обе песни и поняла мой выбор. Это выдает в ней человека незаурядного ума.

«Да уж, – подумала я. – Как в «Касабланке». Из всех забегаловок во всех городах мира она вошла в мою».

– Мы получили такое огромное удовольствие, что решили «утонуть» еще разок после уроков.

– Разумно, – одобрила я. – А как зовут твою новую подругу?

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Могу сказать только, что она сломала руку в первый день школы. У нее до сих пор рука в гипсе и на перевязи, хотя гипс через день-два снимут. А повязку моя подруга будет носить и дальше, потому что она придает трагический ореол. И в ней можно прятать перекусы.

– Фиона! – сказала я, испытав подъем, который наверняка каждый раз испытывал Фрэнк, сообщая окружающим какой-нибудь новый факт, хранящийся на полках его удивительного мозга.

– Возможно.

Мне до смерти захотелось познакомиться с Фионой.

– Пригласи свою подругу поиграть, – не подумав, предложила я и тут же представила себе реакцию Мими на чужого ребенка в ее крепости. Впрочем, это не просто ребенок, а девочка, которая хочет дружить с Фрэнком. Возможно, Мими будет так же интересно познакомиться с Фионой, как и мне.

Вечером, уединившись у себя в комнате, я включила компьютер и нашла списки пассажиров, которые выжили и погибли на «Титанике». Мне даже немного стыдно, что я давилась слезами, читая списки. Раньше я никогда не задумывалась об этих людях. Во-первых, несчастье случилось сто лет назад, так что даже выжившие давно умерли. Во-вторых, я видела фильм с Кейт Уинслет и Леонардо Ди Каприо, не поверила их экранной любви, так что, несмотря на шумиху, он меня не зацепил.

А вот список… Просто имена жертв, возраст и место жительства. Он ни о чем не говорил и в то же время был удивительно красноречивым. Только факты. Насколько близко к сердцу ты их принимаешь – твое личное дело. Когда я наконец улеглась в постель, у меня из головы не выходили шестидесятилетняя миссис Мэй Форчун и ее дочери Этель, двадцать восемь лет, Элис, двадцать четыре, и Мейбел, двадцать три. Они выжили. Марк Форчун, шестидесяти четырех лет, и девятнадцатилетний Чарльз погибли.

Ночью меня разбудили звуки рояля. Кто-то играл «Ближе, Господь, к тебе». Я решила, что мне это снится. «Осенний сон» я не помнила, так что мое подсознание выбрало церковный гимн, который у всех на слуху. Закрыв глаза, я увидела мисс Элис Форчун в качающейся на волнах шлюпке. Наверное, она размышляла о том, увидит ли когда-нибудь своего отца и спасется ли ее брат.

Уже потом я задумывалась, не было ли для меня все это безумие с Ксандером своего рода попыткой переставить шезлонги в доме Мими. Нас ничто не связывало, кроме Мими и Фрэнка, и мы бесконечно разговаривали о них с искренностью, невозможной с кем-либо еще. Даже с мистером Варгасом.

По словам Ксандера, их уроки музыки заключались в том, что Мими сидела за роялем, положив руки на колени и глядя в ноты, и рассказывала о себе. Я думаю, отчасти потому, что для такого красавца Ксандер был отличным слушателем. С другой стороны, я объясняю это синдромом случайного попутчика – состояние, хорошо знакомое людям, путешествующим на большое расстояние автобусом, поездом или автостопом. Когда два незнакомых человека вынуждены долгое время сидеть рядом, глядя на белую разделительную полосу или виниловую спинку сиденья впереди, они могут рассказать друг другу больше, чем собирались.

Это касается и незнакомцев, которые лежат рядом, уставившись на стропила под потолком. Так лежали мы с Ксандером, когда он рассказал мне, что Мими в детстве ездила верхом по всему городу, сидя за спиной своего брата Джулиана на сером в яблоках жеребце Зефире. Потом они подросли, и Джулиана начали дразнить в школе. Мими нарисовала на стене сарая мишень и научила брата попадать в цель мячом. Скоро выяснилось, что у него природное дарование. Когда Джулиан камнем выбил зуб дразнившему его мальчишке, Мими взяла вину на себя, хотя была младше, а все дети знали, кто бросил камень. После того случая Джулиана больше никто не задирал, а в старших классах, став питчером, он и вовсе превратился в героя, хотя многие по-прежнему считали, что с ним невозможно разговаривать.

От Ксандера услышала я и такую историю. Мать Мими настояла на том, чтобы Зефир участвовал в похоронной процессии – оседланный, но без всадника, как на похоронах Авраама Линкольна или президента Кеннеди. Мими было так стыдно, что она все похороны просидела на заднем сиденье родительской машины, уронив голову на колени. Во всяком случае, Мими говорила себе, что причина именно в этом.

Еще печальнее был рассказ о том, как Мими позвонила матери несколько месяцев спустя после бегства с похорон из колледжа и много чего еще, чтобы сказать, что все образуется и что она живет в Нью-Йорке.

– Ничего уже не образуется, – сказала ей тогда мать. – Ты что, забыла Джулиана?

Мими сочла это подходящим моментом, чтобы рассказать матери о книге, которую написала в память о брате. Книгу приобрело престижное издательство, и она выйдет осенью. Мими думала, что это хоть немного утешит мать в ее горе, а та сердито спросила:

– Как ты могла? Неужели мы недостаточно страдали?

Мими сказала, что использовала псевдоним, и если мать не хочет, чтобы люди узнали, что книгу написала она, можно никому не говорить. Мать промолчала, и Мими сказала ей свой псевдоним.

– Это мое имя, – возмутилась мать и повесила трубку.

С тех пор они не общались.

Ксандер стал моей Шехерезадой. Я нуждалась в его рассказах не меньше, чем во всем остальном.

– Фрэнк ведь не приемный ребенок? – спросила я однажды.

– Нет.

– Ты уверен?

– На сто процентов.

– А кто его отец?

Ксандер пожал плечами.

– Ты думаешь, это Хейнс?

– Я узнал Мими еще до того, как появился Фрэнк. Не думаю, что она хоть раз встречалась с Хейнсом, с тех пор как мы знакомы.

– А что их вообще связывало?

– Хейнс Фуллер был неотразим, пока работал по ее сценарию. Фрэнк еще не показывал тебе «Врага общества»?

– С Джеймсом Кэгни? Конечно, показывал.

– Помнишь эпизод, когда Кэгни впечатывает половину грейпфрута в физиономию своей любовницы, чтобы та наконец заткнулась? Когда Хейнс импровизировал, он походил на ту девушку. Мими прощает людям многие недостатки, только не глупость и занудство.

– Интересно, за что она ненавидит меня? – сказала я.

– Тебя нельзя ненавидеть. Ты – совершенство.

Позже Ксандер добавил:

– Понимаешь, Элис, ты здесь ни при чем. Мими ненавидит то, как обернулась ее жизнь. В твоем возрасте, когда весь мир был у ее ног, она мечтала совсем о другом.

Часть четвертая

Что ты сделала с Ксандером?

14

Незаметно пролетели осень и начало зимы. У нас сложился привычный распорядок. Утром я отвозила Фрэнка в школу. Иногда он говорил, что ему там не место, и отказывался выходить из машины.

– Самое место, – доказывала я, отстегивая ремень, отлепляя его пальцы от двери и придавая нужное направление.

После завтрака Мими исчезала в кабинете и барабанила по клавишам, хотя так ни разу и не показала мне результата своих трудов. Ксандер слонялся по дому и участку, что-то подрезал, что-то красил, что-то прибивал, в общем, коротал время, пока я не закончу со своими делами. После этого мы оба по чистой случайности оказывались в Доме мечты.

Подъехав к школе забирать Фрэнка, я, согласно его распоряжению, стояла рядом с машиной, дожидаясь, пока он пройдет через площадку и усядется на заднее сиденье. Даже в пестром водовороте детей на школьном дворе, одетых в яркие футболки, шорты, платьица, юбочки, босоножки и кроссовки, Фрэнка можно было разглядеть за милю. Он выглядел как петух в курятнике, полном цыплят.

Я не теряла надежды познакомиться с Фионой.

– А чем вы с Фионой занимаетесь, когда остаетесь поиграть после уроков? – как можно более непринужденным тоном спросила однажды я.

– Разговариваем, – сказал Фрэнк. – А потом беремся за руки и убегаем от наших врагов.

Как я ни старалась, Фрэнк отказывался представить меня своей подруге. Я решила зайти с другой стороны.

– А как она выглядит?

– У нее носки с ромбами и двухцветные кожаные туфельки, – сообщил Фрэнк.

– А еще?

– Она носит вязаные кофточки с крошечными жемчужными пуговками. И клетчатые юбки, похожие на шерстяные, а на самом деле это вискоза, химическое волокно, созданное на основе натуральной древесной целлюлозы в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Оно стало широко применяться лишь в двадцатые годы прошлого века, поскольку до тех пор было слишком легко воспламеняемым. На ощупь юбка кажется кашемировой, и такая ткань больше подходит для школы, потому что ее можно стирать в машинке.

– Ты щупал ее юбку?

– Разумеется, нет. Она разрешила мне потрогать перевязь, сделанную из такой же ткани, как юбка. Она носит ее по очереди с другой, в гусиную лапку. Мне очень нравится ее перевязь. Я никогда раньше не отдавал себе отчета, какую важную роль играет наше предплечье, поддерживая запястье и ладонь.

– А какое у Фионы лицо?

– Она носит огромные банты в волосах, – сказал Фрэнк. – Думаю, они сделаны из тафты.

Я хотела продолжить расспросы, однако сомневалась, что Фрэнк сможет удовлетворить мое любопытство по поводу цвета глаз или даже волос своей подруги. Кроме того, много ли найдется в Лос-Анджелесе маленьких девочек, которые одеваются как в мюзикле «Бригадун»?

Я очень гордилась тем, что нашла в закромах своей памяти столь тонкое сравнение. На случай, если вы не в курсе, «Бригадун» – музыкальный фильм тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года с Джином Келли и Сид Чарисс о несуществующем городе в Шотландии. Фрэнк показывал его мне в июле в рамках нашего образовательного проекта, и я позорно уснула, не досмотрев до середины.

Когда мы приезжали из школы, Фрэнк выскакивал из машины и бросался на поиски Ксандера. Пока я готовила ужин, они сидели за роялем и наигрывали разные мелодии.

Ксандер никогда не рассказывал о себе. Например, однажды я спросила, во что он любил играть в детстве.

– Я вырос в захолустном городишке в Вермонте, – сказал он. – Помогал отцу чинить разные вещи, там больше нечем было заняться.

– Поэтому ты в конце концов начал заниматься музыкой? Родители хотели уберечь тебя от неприятностей?

– Напрашиваешься на неприятности? Сейчас я их тебе покажу, – сказал он и нашел мои губы. От его поцелуев я моментально забыла обо всем, что хотела спросить.

В другой раз я поинтересовалась, откуда у него длинный неровный шрам на правой руке.

– Сломал руку, – сказал он. – В нескольких местах. Понадобилась операция.

– Когда?

– На последнем курсе Джульярдской школы. Поэтому и бросил. Было жутко больно.

– А сейчас болит?

– Постоянно, хотя не так сильно, как раньше.

– А когда играешь на пианино, болит?

– Да, сильнее, чем обычно.

– А как ты ее сломал?

– По глупости. Не хочу об этом говорить.

Он сел и натянул футболку.

– Я не знала, что ты бросил школу.

– Тут нечем хвастаться, – пожал плечами он.

– Мими тоже бросила колледж, – сказала я.

– Знаю. Наверное, поэтому мы и спелись.

– А как ты с ней познакомился?

– Я работал в бригаде, которая строила стену. Когда мы закончили, она решила, что ей нужен помощник по дому. Я все умел и нуждался в деньгах, вот и все. Еще вопросы?

Он надел шорты, перекинул через плечо скакалку и пошел к лестнице.

«Ты там больше четырех месяцев, Гений. По-прежнему ничего?»

Когда пришло сообщение, я только что вышла из игрушечной душевой и сидела на краю желтой кровати, заплетая волосы. Я скрепила косу резинкой, снятой с запястья, и склонилась к телефону. Ксандер лежал рядом, рассеянно водя пальцами по моей голой спине.

«Ничегошеньки», – написала я.

Пальцы Ксандера добрались до складки на моем бедре.

– Прекрати, – сказала я. – Я переписываюсь с боссом.

Ксандер сел на кровати.

– С Мими?

– Да. Пишу ей, где нас искать в случае чего.

Он убрал руку.

– Ты шутишь?

– А ты как думаешь? Конечно, шучу. Это мистер Варгас.

– Я тоже пошутил, – сказал он, поднялся и скрылся в лилипутском душе.

Телефон вновь засветился.

«Расскажи о мальчике», – написал мистер Варгас.

«Фрэнк – гениальный ребенок. В жизни не встречала человека, который столько всего знает. Он просто невероятный. Думаю, это следующая ступень эволюционного развития».

«Гением быть нелегко. У высокоинтеллектуальных людей часто бывают сложности с личной жизнью. Это может стать камнем преткновения на пути к следующей ступени».

«У Фрэнка уже есть подруга».

«А ему не рановато?»

«Это просто друг, хотя и девочка».

«Разумеется. Каждому человеку нужен друг».

В точку.

«Слышала новый анекдот про математиков?» – продолжал мистер Варгас.

«Нет, расскажите».

«Как опознать математика-экстраверта?»

«Сдаюсь».

«Во время разговора он смотрит на твои туфли. В отличие от математика-интроверта, который смотрит на свои собственные».

«Ха, смешно. Фрэнк смотрит на брови».

«Значит, он не совсем безнадежен».

«Да».

«Попроси у Мими хоть пару глав».

Я задумалась. Что ему ответить? Ксандер открыл дверь ванной.

– Здесь повернуться негде. Из-за этой шторки я не могу поднять руку, чтобы почистить зубы.

Я вернулась к переписке.

«Не лучше ли, если просьба будет исходить от вас?»

А Ксандеру сказала:

– Не стой перед зеркалом и сплевывай в унитаз, а не в раковину.

«В последний раз, когда я обратился к Мими с просьбой, она решила остаться в Лос-Анджелесе», – написал мистер Варгас.

Я не обижалась на мистера Варгаса за то, что он требовал результатов. Он прозябал в осеннем Нью-Йорке, и на него давил рекламный отдел. А я радовалась жизни в стране молока и меда, наслаждаясь солнцем и развлекаясь с Ксандером.

Я решила рассказать мистеру Варгасу такую шутку: я спрашиваю у Мими, нельзя ли ознакомиться хотя бы с парой глав будущего романа. Она с улыбкой протягивает мне готовую рукопись, в конце которой благодарит меня за помощь с компьютером и вдохновляющий взгляд на жизнь, достойный Полианны.

Видите ли, в шутке должна быть представлена невозможная ситуация. Мозг оценивает ситуацию как невозможную, и вы смеетесь над ее абсурдностью.

В реальности, когда я попросила у Мими несколько страничек, она сказала:

– Когда я буду готова предоставить что-нибудь из своей работы, обязательно дам тебе знать.

И вдруг наступило Рождество. Не то чтобы за это время совсем ничего не случалось. Что-то, разумеется, происходило. Только если вы хотите и дальше верить в непогрешимость Ксандера Девлина, подобно тому, как я продолжала убеждать себя в существовании Санты, даже когда увидела за торговым центром «Вестроудз» мужчину в красном костюме с сигаретой, то вам лучше проигнорировать некоторые события.

Однажды в пятницу, чтобы немного скрасить мое однообразное существование и доказать, что он серьезный и надежный взрослый человек, Ксандер предлагает забрать Фрэнка из школы. Растроганная и полная благодарности, я употребляю освободившееся время на то, чтобы побаловать свои волосы маской и сделать педикюр. Выглянув в окно, я вижу на дорожке «Мерседес», а из гостиной раздаются звуки рояля. Чтобы не мешать мужчинам, я складываю постиранное белье, а затем начинаю готовить ужин.

Засунув в духовку фаршированные ракушки, я откидываю назад блестящие свежевымытые волосы и шлепаю босиком в гостиную. Оказывается, рояль играет сам. Начиная волноваться, куда они пропали, я обхожу Стеклянный дом и поднимаюсь в Дом мечты. Когда я замечаю на желтой кровати спящего Ксандера, моя паника достигает высшей точки.

– Где Фрэнк? – говорю я.

– Фрэнк? – непонимающе переспрашивает он. – Ой, кажется, я задремал.

Не успевает он договорить последнее слово, а я уже в «Мерседесе» – как была, босиком, и жму на газ.

На мое счастье, Фрэнк, подумав, что о нем все забыли, решает идти домой пешком, причем выбирает дорогу, по которой мы едем на машине. То есть таковы его первоначальные намерения. Через несколько кварталов он решает, что надо останавливать машину. Я обнаруживаю мальчика на углу Белладжио-террейс и Линда Флора-драйв в странной позе: одной рукой он кокетливо задирает правую штанину, выставив напоказ соблазнительный бордово-синий носок с ромбами, а другую поднимает вверх, отставив большой палец. По дороге домой Фрэнк объясняет мне, что скомбинировал две техники: Кларка Гейбла и Клодетт Кольбер из знаменитого фильма тысяча девятьсот тридцать четвертого года «Это случилось однажды ночью».

– Это первая картина, получившая сразу пять Оскаров, – объясняет мне Фрэнк, – рекорд, побитый лишь в тысяча девятьсот семьдесят пятом году фильмом «Полет над гнездом кукушки», который я не смотрел.

– И не надо, – быстро говорю я.

– Ладно. Сцена с Гейблом и Кольбер настолько знаменита, что ее повторяют комики Лорел с Харди и герои мультсериала «Безумные мотивы». Она вдохновила целые поколения автостопщиков полагаться на доброту незнакомцев, чтобы добраться до места назначения.

«Ага, в виде задушенного трупа в сточной канаве», – думаю я про себя, а вслух произношу:

– Ты не имеешь права путешествовать автостопом, пока тебе не исполнится двадцать один год.

– Гм, я не знал, что это незаконно. Я понимаю, нарушать закон плохо, только мне бы очень хотелось раздобыть костюм в черно-белую полоску и шапочку, какие носят заключенные. Из него получилась бы отличная пижама. А человеку, отсидевшему свой срок, разрешают забрать костюм?

– В наше время заключенные носят оранжевые комбинезоны с молнией спереди. Покрой не подчеркивает фигуру, и с твоим цветом волос я бы воздержалась от оранжевого.

– Никогда больше не буду останавливать попутные машины.

Каким-то чудом мы с Фрэнком успеваем вернуться домой, не вызвав подозрений у Мими, и задолго до того, как надо вынимать из духовки ракушки.

– Выглядит аппетитно, – говорит Фрэнк, когда я вытаскиваю сковороду из духовки и ставлю на стол. – А почему ты босиком?

Ксандер без предупреждения исчезает на несколько дней. Мне нет дела до того, чем он занимается в свободное время, а у него все время свободное. И все-таки это невежливо, особенно когда я приготовила на ужин запеканку из цветной капусты с фетой, которую Фрэнк терпеть не может, а Ксандер просто обожает.

Зато возвращается он с новыми странными фотографиями для галереи Фрэнка. Когда я спрашиваю, что это за девушка с татуировкой во всю спину, которая стоит на фоне стены с таким же рисунком, он говорит:

– Так, одна знакомая.

Я иду за Фрэнком и Ксандером в Дом мечты. Они пошли «курировать коллекцию», пообещав, что ровно через час Фрэнк сядет за уроки. Прошло полтора. Когда я вхожу через боковую дверь в гараж, мне навстречу вылетает с порывом воздуха и падает на дорожку обгорелый черный комочек. Я догоняю его, наступаю ногой и возвращаюсь в гараж.

– Что это было? – спрашиваю я у Фрэнка, облокотившегося на перила с салфеткой в руке.

Он одет в полосатый льняной костюм с цепочкой для часов на жилете и соломенную шляпу – точь-в-точь пассажир, машущий провожающим с палубы «Титаника».

– Я поджигаю салфетки и бросаю их на пол.

– Зачем, ради всего святого?

– Чтобы наблюдать за воздушными течениями. Это научный проект, его придумал Ксандер.

Я в мгновение ока взлетаю по лестнице.

– Хватит. Дай сюда спички.

– Это не опасно, пол в гараже бетонный.

– Опасно. Отдай спички.

Заставив Фрэнка вывернуть карманы, а также снять канотье, носки и туфли, я убеждаюсь, что у него нет больше спичек, и отправляюсь искать Ксандера. Он сидит по-турецки на кровати, слушая музыку и разбирая фотографии. Сначала он улыбается, а когда видит, что я не нахожу в ситуации ничего забавного, отвечает:

– Расслабься, Элис. Дай ему побыть ребенком.

В конце октября Фрэнк с Ксандером начинают планировать роскошную вечеринку в честь моего дня рождения. Предполагается, что это сюрприз, однако Фрэнк, разумеется, не может держать язык за зубами. Я сбиваюсь с ног, помогая Фрэнку с приготовлениями. Ксандер – мастер подавать идеи, а воплощать их в жизнь не может или не хочет. Наступает долгожданный вечер. Ксандер не появляется. У него хватает совести подложить Фрэнку в карман записку: «Я не хожу на дни рождения». Значит, он не увидит ни белоснежного кокосового торта, который сам же посоветовал Фрэнку, ни изысканных фальшивых свечей из коктейльных соломинок с нарисованным пламенем и приклеенными блестками.

В знак протеста Фрэнк разражается грандиозной истерикой, а я еще целую неделю вычесываю из волос блестки. Ксандер не появляется дольше, чем в прошлый раз. Мне уже двадцать пять. Пора бы и поумнеть. Ненавижу кокосовый торт!

Еще один вечер, который я изо всех сил стараюсь забыть. Ксандер с Фрэнком сидят перед роялем, играя в четыре руки. Мими стоит за ними. Одна ее рука покоится на макушке Фрэнка – типичный для матерей собственнический жест, который говорит всему миру: это мой ребенок, я его люблю, и он меня тоже. Вторая рука лежит на затылке Ксандера. Это тоже о чем-то говорит, только я не уверена, что хочу вдаваться в подробности.

15

В тот месяц между моим днем рождения и Рождеством меня больше всего огорчало то, как сильно скучает по Ксандеру Фрэнк. Несмотря на мои уговоры, он отказывался даже близко подходить к роялю. Вернувшись из школы, мальчик шел в Дом мечты и садился на площадку второго этажа, положив подбородок на среднюю поперечину перил и болтая ногами, точно рыбак на мосту. Он не хотел ни бегать по двору с пластмассовым мачете, ни в пятисотмиллионный раз смотреть «Касабланку», ни даже устраивать мне экскурсию по своей галерее. Как-то раз, когда все мои попытки заинтересовать Фрэнка хоть каким-то более веселым занятием провалились, я сдалась и села рядом.

Фрэнк взял меня за руку и сказал:

– Грустная часть, о которой я тебя предупреждал.

Мы долго сидели, взявшись за руки. Эти молчаливые посиделки напомнили мне вечера на крылечке с мамой после ухода отца. Я давно о нем не вспоминала. Даже не помню толком, как он выглядел, хотя это странно, ведь я была не такой уж маленькой. Мама дала мне коробку с его фотографиями, только они куда-то пропали, и на этом все закончилось. Думаю, я забыла его лицо потому, что искала отца в каждом мужчине, который появлялся в нашем квартале. Со временем чужие лица стерли из моей памяти его черты. От нечего делать я тогда увлеклась рисованием. Лучше всего у меня получались лошади и бульдоги – существа, которые появлялись в нашем районе не чаще, чем мой отец.

– Все дело в ушах, – объясняла я одноклассникам, которые выпытывали у меня секрет успеха. – Они треугольные.

Поклонники моего творчества серьезно кивали.

Способности к рисованию и отличные оценки в сочетании с финансовыми трудностями позволили мне получить полную стипендию в Университете штата Небраска. Правда, я не строила иллюзий по поводу своих художественных талантов и после переезда в Нью-Йорк практически забросила живопись. Материалы стоят дорого и занимают много места. Краски пачкают мебель и издают не самый приятный запах, так что далеко не каждый домовладелец захочет сдавать жилье художнику. Я начала рисовать карандашные портреты в Центральном парке, надеясь зарабатывать этим на жизнь. Через пару месяцев я поняла, что лошади и бульдоги – куда менее взыскательные клиенты, чем туристы, и бросила это занятие. Роскошь заниматься искусством могут позволить себе богатые бездельники, по-настоящему талантливые люди и заблудшие души, которые считают себя таковыми, а мне надо оплачивать счета. Становиться бухгалтером не хотелось. Я понимала, что это разумно, и все же на что-то надеялась.

Моей лебединой песнью в рисовании стал портрет Кэролайн, дочери мистера Варгаса. Я хотела отблагодарить его за свою новую работу, не связанную с бухгалтерией.

Я стащила у патрона со стола снимок дочери, сделала копию и рисовала с нее. Это не совсем честный способ, поскольку на фото трехмерные углы и тени, с которыми художник имеет дело в жизни, останавливаются во времени и в двух измерениях. Впрочем, если мистеру Варгасу портрет принесет хоть половину того удовольствия, которое разыгрывала моя мать при виде очередного нарисованного пони, которого у меня никогда не было, я буду рада.

Мне показалось, что портрет удался. Я вставила его в рамку и вручила мистеру Варгасу, который рассыпался в благодарностях. Правда, рисунок в тот же день исчез со стола. А когда я в последний раз навещала в больнице его супругу, портрет стоял на прикроватной тумбочке рядом с фотографией мистера и миссис Варгас в день их свадьбы, двадцать лет назад. Хотя я не отношусь к людям, которые имеют привычку плакать в больничных палатах, в тот раз удержалась с большим трудом. Пусть я не великий художник, зато мое искусство чего-то стоит.

На следующий день после школы, когда мы с Фрэнком отправились нести наше скорбное бдение в Дом мечты, я вооружилась карандашом и стопкой пустых учетных карточек, села за желтый стол и начала рисовать мальчика в его любимых нарядах. Я не ожидала, что это доставит Фрэнку столько удовольствия. Он встал и начал прикреплять мои рисунки к стене галереи, то и дело меняя местами, чтобы получилась понятная лишь ему история.

Практически сразу после этого у Фрэнка возникла блестящая идея: выставить на середину мастерской мольберт с холстом, чтобы я написала его портрет, который он подарит маме на Рождество.

– Что можно подарить женщине, у которой есть все, кроме денег и мебели в гостиной? – спросил он.

– Кофейный столик? – несмело предложила я.

– Мама не пьет кофе. И от кофейных столиков одни неприятности.

– Кто тебе такое сказал?

– Уильям Холден. То есть мог бы сказать, если бы выжил после смертельного столкновения с кофейным столиком двенадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Маме нужен мой портрет, чтобы повесить над камином.

– Ну, я не такой уж талантливый художник, – скромно призналась я.

– Ей все равно. Мама любит рассматривать фотографии, у которых нет абсолютно никаких художественных достоинств. Она держит под кроватью коробку с моими детскими фотографиями, реально ужасными: я в одном памперсе, или сижу в детском стульчике с кашей в волосах, или сплю в странной позе, с поднятой задней частью и лицом, размазанным по подушке. Думаю, ей ужасно больно становиться на колени, чтобы достать эту коробку: я не раз видел, как она плачет, рассматривая фотографии. А если мой портрет будет висеть над камином, она сможет смотреть на него когда угодно, не напрягая суставы. Я решил поручить эту работу тебе, поскольку у меня нет свободных средств, чтобы нанять другого художника, а ты уже получаешь зарплату.

Он вывернул карманы, показывая, что в них ничего нет.

– К тому же у тебя будет хоть какое-то занятие, пока я в школе.

Крыть было нечем.

– Что ты сделала с Ксандером? – спросила у меня вскоре после этого разговора Мими.

Я отвезла Фрэнка в школу и мыла пол на кухне, после чего собиралась пойти в Дом мечты и заняться своей главной миссией – портретом.

Меня так поразило неожиданное дневное появление работодательницы, что я не сразу нашлась с ответом.

– Что?

– Я давно не слышала, чтобы Ксандер играл на рояле. Мне нравится слушать его игру, когда я работаю. Я для этого и купила рояль.

– Хотите, я попробую включить музыку?

– Если бы я хотела послушать рояль, то уж как-нибудь додумалась бы нажать кнопку, – сердито заявила Мими. – Неужели ты со своим блестящим умом не видишь разницы между человеком и компьютером?

Она возмущенно покинула кухню.

«Мими все раздражает», – написала я в тот вечер в блокноте с единорогом перед отходом в постель, но по здравом размышлении исправила:

«Мими раздражает все, что я делаю».

Это больше походило на правду.

– Ксандер вернется к Рождеству, – задумчиво сказал Фрэнк на следующий день по дороге из школы. – У него нет семьи, кроме нас.

– У Ксандера нет семьи? – переспросила я.

– У него есть мать, отец, сестра и мертвая сестра, а больше никого, достойного упоминания, потому что он больше ни о ком не вспоминает.

– Мертвая сестра? Что с ней случилось?

– Не знаю. Буквально вчера вечером мама сказала, что Ксандер очень сильно напоминает ей одного близкого человека. Ты слышала когда-нибудь о Джо Ди Маджио?

– Ты имеешь в виду бейсболиста? Ксандер напоминает твоей маме Ди Маджио?

Я попыталась вспомнить, как выглядел легендарный спортсмен. Кажется, он брюнет. Может, большой нос? Симпатичный, хотя явно не Аполлон.

– Нет, Ксандер напоминает маме кого-то другого. А ты знаешь королеву экрана Мэрилин Монро?

– Ксандер напоминает ей Мэрилин Монро?

– Полагаю, ты не знаешь Мэрилин Монро, поскольку она женщина, а Ксандер – мужчина.

– Мне это известно, Фрэнк. И Мэрилин я тоже знаю. Сомневаюсь, что на всей планете найдется хоть один человек, не слышавший о Мэрилин Монро.

Фрэнк ненадолго задумался.

– А на Марсе?

– Насчет Марса не уверена. Так о чем мы говорили?

– Как я сказал, Джо Ди Маджио был женат на Мэрилин Монро сто семьдесят четыре дня в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. Когда они проводили медовый месяц в Японии, Мэрилин решила съездить в Корею, чтобы выступить перед нашими военными. «Джо, ты никогда не слышал таких оваций», – сказала она ему, когда вернулась. «Вообще-то, слышал», – ответил тот. Перед самым Рождеством я буду учеником недели. Я должен встать перед классом и рассказать о своем происхождении и о своей жизни до сегодняшнего момента. Мне хотелось бы услышать овации, хотя я не особенно надеюсь, поскольку их до сих пор не получал ни один ученик. Даже мальчик, который попросил своего папу-пожарного поставить на школьной площадке пожарную машину и разрешить нам залезть на нее. Разумеется, я позаботился об антураже для своей презентации. Придет мама, и она обещала позвонить Ксандеру, так что он тоже будет. Фиона отпросится с урока.

– Я тоже приду.

– Спасибо, не надо.

В ночь перед презентацией Фрэнк вел себя еще беспокойнее, чем обычно. Слушая, как он бродит по дому, я в конце концов решила выйти посмотреть, не удастся ли заманить мальчика в кровать, пока он не разбудил Мими и весь город.

В гостиной горел свет, и Фрэнк говорил так громко, что его услышали бы даже на галерке самого большого театра на Бродвее. Затем свет погас, и на потолке вспыхнули звезды. Они постояли неподвижно и лениво закружились по комнате.

– С незапамятных времен человечество пытается разгадать тайны звезд и планет, населяющих нашу галактику, – торжественно продекламировал Фрэнк.

– Это твой старый ночник, – услышала я голос Мими. – Я спрятала его, когда ты пошел в детский садик.

Я выглянула из-за угла, умирая от любопытства, что там происходит. Фрэнк закрыл рояль и поставил ночник на крышку. Это была такая старая штука с лампочкой внутри, которая нагревает воздух и заставляет абажур с вырезанными на нем звездами кружиться все быстрее и быстрее.

– Я наткнулся на него, когда искал свои алебастровые шарики, чтобы поиграть с Фионой на перемене, и понял, чего не хватает для презентации.

– Этот ночник старше меня. Он принадлежал твоему дяде, когда тот был совсем маленьким, – сказала Мими. – Пожалуйста, береги его.

– Ты уже мне это говорила, когда укладывала его на хранение.

– Правда?

– Ты сказала, что мы лучше спрячем его и достанем, когда у меня появится свой собственный маленький мальчик. Что он хрупкий, и его надо положить в коробку и поставить на верхнюю полку. Там я его и нашел.

– Мы с тобой могли смотреть на него часами, – сказала Мими.

– Каждый вечер, половину моей жизни. Я скучал по этой хрупкой старой вещице, хотя понимаю необходимость бережного хранения. Девяносто процентов фильмов, созданных в эпоху немого кино, потеряны для истории. Их негативы, напечатанные на нестабильной и легко возгорающейся целлюлозно-нитратной пленке, погибли при пожарах в хранилищах, выброшены, чтобы освободить место для новых фильмов, либо рассыпались в пыль от небрежного хранения.

– Не могу поверить, Фрэнк, – сказала Мими. – Тебе уже почти десять.

Я заставила себя уйти, иначе пришлось бы признать, что я подслушиваю.

Как выяснилось, ни Мими, ни Ксандер посещать презентацию не планировали.

Не удостоенная приглашения, я тем не менее знала, что мероприятие состоится в два часа пополудни, в последний школьный день перед рождественскими каникулами. За презентацией должно было последовать независимое от религиозной принадлежности легкое угощение, а также оживленная дискуссия. Так сказал Фрэнк. В связи с чем он отверг мою идею испечь рождественское печенье. Я все равно испекла брауни, чтобы Мими, если захочет, взяла их с собой, и на этом успокоилась. Мими ничего мне не сказала ни о самой презентации, ни о том, как планирует туда добираться. Когда пришло время относить ланч, я постучала и стала ждать. Она не подошла к двери, однако я решила не оставлять поднос, как делала обычно, а добиться личной аудиенции. Я собралась с духом и постучала вновь.

Она с недовольным видом открыла дверь.

– Простите за беспокойство, – сказала я. – Хотела только сообщить, что сделала брауни для презентации Фрэнка. И спросить, отвезти вас или вы сами доберетесь. Начало в два.

Поняв, что она хочет закрыть дверь, я шагнула вперед и поставила ногу на порог.

– Не заходи, – сказала она.

– Я и не собиралась. Просто хотела узнать, во сколько вы хотите выехать.

– Я не поеду. Он мне все показал сегодня ночью, так что нет никакой необходимости.

– Но Фрэнк вас ждет.

– Я работаю, – сказала она. – То есть работала, пока ты не вломилась в мой кабинет, чтобы напомнить, в чем, по-твоему, состоят мои материнские обязанности. Я должна сидеть за машинкой, пока не напишу книгу, иначе нам с Фрэнком придется жить в коробке от холодильника. Уходи.

Я ушла. И не остановилась бы до самого Нью-Йорка, если бы не мысль о Фрэнке, который будет стоять перед классом один-одинешенек – ни антуража, ни оваций. Я упаковала брауни и поехала в школу.

Журнал посещений в приемной был открыт на новой странице. Я перелистнула назад – посмотреть, расписался ли Ксандер. Его имя не значилось, однако я приехала раньше и надеялась, что он еще появится.

– По-моему, в этой ручке закончились чернила, – сказала я девочке, сидевшей за столом.

– Извините. Я поищу другую.

Школьница начала рыться в ящиках стола.

– Не устраивай беспорядок, Фиона, – сказала администратор, с которой я не встречалась раньше. – Ручки в верхнем ящике слева.

Фиона. Довольно высокого роста для третьеклассницы, очень худенькая. Самая обыкновенная, вполне симпатичная девочка со светлыми волосами и огромными голубыми глазами, которые с трудом умещались на маленьком личике. Ни клетчатой юбки, ни перевязи, ни кофточки с жемчужными пуговками, ни бантов. С другой стороны, Фиона – не слишком распространенное имя, а школа достаточно маленькая.

– Ты Фиона? – спросила я. – Придешь к Фрэнку на презентацию?

Она протянула мне ручку.

– Я Фиона. На какую презентацию?

– Фрэнк – ученик недели. Сегодня в два часа у него презентация. Он сказал, что ты отпросишься с уроков и придешь.

– Какой еще Фрэнк?

– Извини, – сказала я. – Наверное, в этой школе есть другая Фиона.

– Насколько я знаю, нет.

У меня засосало под ложечкой.

– У Фрэнка есть подруга, которую зовут Фиона. Она учится в третьем классе.

– Я в третьем классе, – сказала она. – Если в нашей школе и есть другая Фиона, то не в третьем классе, иначе я бы знала.

– Возможно, я что-то перепутала. Та Фиона, которая мне нужна, сломала руку в первый день школы.

– Руку сломала я, только никакого Фрэнка я не знаю.

Пронесшаяся мимо нас по направлению к кабинету директора Паула сказала на бегу:

– Она имеет в виду четвероклассника, который ходит в маскарадных костюмах. Моего юного друга, что каждый день составляет мне компанию во время ланча.

Секретарша скрылась за поворотом.

– А, этот, – наморщила носик Фиона. – Он один раз спросил у меня, можно ли потрогать перевязь. Ненормальный какой-то.

Девчонка отошла от стойки, чему я несказанно обрадовалась. Иначе я могла схватить ее за шею и стереть с носа презрительные морщинки, при этом нечаянно сдвинув носовую перегородку на другую сторону черепа. А потом уже поговорить о разнице между «ненормальным» и «единственным из миллиона».

Фрэнк начал с демонстрации ночного неба и пафосного вступления о человечестве, звездах и планетах. Я не очень хорошо понимала, каким образом он свяжет все это со своим происхождением и жизнью до сегодняшнего момента. Фрэнк сообщил ни много ни мало, что его папа – ученый в области ракетостроения и пионер беспилотных полетов на Марс.

Дальше этого он не продвинулся.

– Мне здесь не место, – сказал он и стоял некоторое время под кружащимися звездами. Затем лег на пол и окаменел. Мисс Пеппе включила свет, вытащила из розетки ночник и поблагодарила Фрэнка. Два или три человека вяло похлопали, а один мальчик поднял руку и спросил: «А кто из дроидов твой отец, R2-D2 или C-3PO?»

Мисс Пеппе шикнула на него, а я закинула Фрэнка на плечо на манер пожарного, выносящего человека из огня, схватила ночник и покинула класс.

Брауни я оставила на парте, от всей души надеясь, что поднявший руку мальчик подавится первой же печенькой.

– Это было не самое удачное выступление, – сказал Фрэнк по дороге домой. – Жаль, что ты пришла.

– А мне – ни капельки.

– А мама почему не пришла?

– Ей надо работать. У нее сроки.

Я не стала объяснять, что она уже пропустила все сроки в графике, который написал мистер Варгас перед моим отъездом из Нью-Йорка.

– Ну и ладно. Она все равно слышала ту часть, где я рассказываю о ней, ночью.

– А что случилось с этой частью сегодня?

– Я заметил, что мамы нет, так какой смысл рассказывать, если она не услышит? Насколько я понял, Ксандера тоже задержали срочные дела.

– Да, – лаконично подтвердила я.

– Понимаю. Мой отец пропустил мое рождение, потому что устранял неисправность на орбитальном аппарате «Марс Одиссей» перед запуском. Очевидно, у Ксандера тоже сроки. Ксандер хорош тем, что иногда на него можно рассчитывать, когда он тебе действительно нужен. Например, когда пришлось менять раздвижную дверь. А в тот вечер, когда я родился, он отвез маму в больницу и был с ней, когда я вступал в этот мир.

Зеркало заднего вида показалось мне слишком маленьким для такого разговора. Я остановилась на обочине и обернулась к Фрэнку.

– Погоди, ты хочешь сказать, что Ксандер присутствовал при родах?

– Да. В родовом зале. Держал маму за руку, смачивал губы кубиками льда, заставлял тужиться. Это было весьма волнующее событие. Море крови, да еще нехорошие слова, которые любой человек, у которого есть душа, сочтет в данных обстоятельствах простительными. Ксандер сказал, что я появился на свет немного желчным, и он сидел в кресле-качалке в детском отделении, пока меня поджаривали под специальной лампой. Я часто задумываюсь, какими бы стали знаменитые своей желчностью завсегдатаи Алгонкинского круглого стола, если бы их поджарили при рождении. Жаль, что Фиона не смогла прийти на презентацию.

Меня настолько поразили все эти факты, что я машинально произнесла:

– Я встретила Фиону в приемной.

Фрэнк ничего не ответил, и я поняла, что он ушел в себя.

– Эй, что с тобой? – спросила я.

Он опять промолчал. Я вышла из машины и села к нему назад.

– Можно тебя обнять?

– Нет.

Через какое-то время он уткнулся лицом мне в плечо и заговорил:

– Я тоже встречал Фиону всего один раз. Я услышал, что она получила травму благодаря развитому воображению, а ее имя казалось таким чудесным и полным обещаний, что я решил с ней познакомиться. Я ужасно боялся подходить к ней, и только мысль, что мы можем стать друзьями, придавала мне смелости. А она оказалась такой, как все.

16

Зимние каникулы спасли Фрэнка от школьного ада почти на целый месяц.

Зарядили дожди, и мы редко выходили из дома. Сорок дней и ночей бесконечного ливня застали меня врасплох. Безумный апокалиптичный дождь лил, не переставая, часами, точно кто-то там, наверху, открыл небесный кран и забыл о нем. По ночам я раздвигала шторы и смотрела на струящийся по стеклу водопад, слушая монотонный шум дождя. Несмотря на закрытые окна, даже в доме стоял запах сырой земли. Какое счастье, что у нас есть эта каменная стена! Я надеялась, что она поможет нашему дому не съехать с холма или хотя бы смягчит падение.

Почти каждое утро мы с Фрэнком, облачившись в черные клеенчатые плащи и резиновые сапоги и вооружившись гигантскими траурными зонтами, пробивались сквозь потоп в Дом мечты и работали над нашим замыслом. Работа двигалась плохо. Несмотря на три переносных вентилятора, масляные краски не желали сохнуть в сыром, пропитанном влагой воздухе, а разбавителя я не нашла. Я пыталась продолжать работу, не дожидаясь, когда они высохнут. В конце концов тошнотворно мутные краски и неряшливые мазки придали моей картине сходство с корытом помоев в жаркие дни, когда они начинают издавать столь отвратительный запах, что ими брезгуют даже свиньи.

Фрэнк, благослови его господь, терпеливо ждал и давал мне советы. И все равно ничего не получалось. Я отходила от мольберта, и мы играли в «Улику», дожидаясь просветления в небе и в моей голове, однако меня, как и Мими, поджимали сроки. Я страшно боялась разочаровать Фрэнка, а это начинало казаться неотвратимым.

– Не понимаю, почему ты так волнуешься, – сказал мне Фрэнк за несколько дней до Рождества. – Твои наброски просто восхитительны.

– Спасибо, – сказала я.

Мы сидели друг напротив друга за желтым столом. Я в отчаянии закрыла глаза и уронила голову на стол. В воздухе висела сырость, и даже поверхность стола казалась мокрой.

Сидя с закрытыми глазами, я услышала, что Фрэнк встал и начал бродить по комнате. Я знала, что острых ножей в мастерской нет, а если мальчик подойдет слишком близко к «обрыву», я услышу скрип половиц и успею предотвратить падение. Я не могла заставить себя открыть глаза и посмотреть на этот ужас.

Фрэнк открыл ящик, зашуршал бумагами, что-то передвинул, чем-то стукнул. Я точно слушала радиопостановку. Несмотря на отчаяние, во мне проснулось любопытство: что он придумал? Когда Фрэнк закончил, он подошел ко мне и прижался щекой к лопатке.

– Проснись, Элис.

Подняв голову, я увидела, что он убрал с мольберта неудавшееся полотно и прицепил вместо него большой лист бумаги для акварелей. В верхнем углу он приколол набросок, где позировал в костюме Маленького принца, с биноклем в руке и развевающимся за спиной шарфом.

– Понаблюдав за твоей техникой, я пришел к выводу, что масляные краски – не твое, – сказал он. – Мне кажется, у тебя лучше получится что-то импрессионистское, возможно, в духе этого скетча, такое, я бы даже сказал, размытое, акварельное. Меня восхищают некоторые портреты Огюста Родена, выполненные в подобном стиле.

Я уже была готова на все.

– Акварель течет, и бумагу надо класть горизонтально, – сказала я.

– Да?

Не успела я и глазом моргнуть, как бумага лежала передо мной на столе.

– Я почти ничего не знаю об акварели, кроме того, что эту технику часто недооценивают по сравнению с маслом, поскольку картины легко повреждаются, их сложно хранить, и критики считают акварель уделом любителей и викторианских дам, хотя это одно из наиболее живых и в то же время сложных художественных средств. Я не учел текучесть акварели, хотя это весьма логично. Я каждый день узнаю от тебя что-то новое, Элис.

Я написала портрет за час. Уже к вечеру он высох. Труднее всего оказалось занести картину в дом – так, чтобы не порвать, не смять и не намочить под дождем.

Думаю, самой выдающейся чертой моего шедевра был его размер, который позволял прикрыть невыгоревшее пятно над камином. Времени на изготовление рамы уже не оставалось. Ночью накануне Рождества мы с Фрэнком пробрались в гостиную и прицепили картину к стене. В процессе работы я заметила свисающий с камина пустой чулок, то есть носок с ромбиками. Я очень надеялась, что Фрэнк не обратил на него внимания. Отправив мальчика в постель, я собрала и засунула в носок все, что попалось под руки – ножницы, моток изоленты, пакетик жевательной резинки, свою щетку для волос и набор фальшивых усов, который собиралась положить ему под елку. Все, что угодно, только бы заполнить пустоту.

Наутро «подарков» в носке не оказалось. Я нашла их в чаше для миксера под дверью моей комнаты вместе с посланием, написанным рукой Мими: «Кажется, это твое».

Она вернула все, кроме набора усов, который завернула в красивую бумагу и приклеила ярлычок, на котором напечатала: «Фрэнку от Элис, с любовью».

Фрэнк так обрадовался подарку, что нацепил сразу три пары усов, одну над губами, а две – на брови. После этого он сказал, что я могу его обнять, и стойко вытерпел экзекуцию.

Когда Фрэнк снял с глаз матери повязку, сделанную из черной футболки, и театральным жестом указал на акварель, Мими по-настоящему удивилась.

– Та-дам, – сказал он. – С Рождеством, мамочка.

Скажу без ложной скромности, картина смотрелась очень мило. Свет падал под нужным углом, а нехватка времени помешала мне ее испортить. Портретного сходства не наблюдалось, но если хорошенько всмотреться, в Маленьком принце без труда можно было узнать Фрэнка.

Мими долго сидела на диване, рассматривая картину, и наконец произнесла:

– Где ты ее взял?

– Элис, – коротко ответил Фрэнк.

– А она где взяла? – спросила Мими, точно я не стояла рядом.

– Сама нарисовала, – сказал Фрэнк. – Ты бы только видела! У нее это заняло не больше часа, от начала до конца! А может, и меньше. Настоящее волшебство.

Мими кивнула. У нее в глазах стояли слезы.

– Тебе нравится, мама? – спросил Фрэнк.

– Поразительное сходство.

Уже забравшись в постель, я услышала стук в дверь. У меня заколотилось сердце. Неужели Мими пришла поблагодарить меня? Нет, наверное, это Фрэнк.

– Войдите, – сказала я.

Все-таки Мими.

– Тебе обязательно надо отбирать все, что у меня есть? – спросила она.

Глупо было надеяться, что она скажет что-нибудь хорошее.

Как-то ночью, вскоре после Рождества, меня разбудили звуки музыки. Я сразу поняла, что рояль играет не сам, и немало удивилась. Часы показывали за полночь. Сонно добредя до гостиной, я обнаружила за роялем Ксандера, с непринужденным изяществом перебирающего клавиши. Мими была права: разница действительно заметна.

Я постояла на пороге, слушая музыку, а потом спросила:

– Что ты играешь?

Он лучезарно улыбнулся, точно не пропадал без вести столько времени, и сказал:

– Песню Фрэнка Лессера.

– Как она называется?

– «Что ты делаешь накануне Нового года?»

– Ты безнадежен, – сказала я и вернулась в кровать.

Часть пятая

После дождей

Январь 2010

17

Потоп внезапно прекратился. Как ни странно, стеклянный дом выстоял, не съехав с горы на магистраль 405, а вот для нас, его обитателей, все покатилось под откос.

Насколько я видела, появление Ксандера не улучшило настроения Мими. Фрэнк, как и следовало ожидать, обрадовался возвращению своего кумира. В качестве запоздалого рождественского подарка Ксандер привез ему танцовщицу, которую можно прикреплять к приборной панели. Он усаживал Фрэнка на переднее сиденье «мерседеса», и они долго ездили взад-вперед по дорожке, глядя на танцующую красотку. Фрэнк и меня приглашал покататься, только мне меньше всего хотелось ехать куда-то с Ксандером, пусть даже недалеко.

После его возвращения мне приходилось проявлять твердость, чтобы заставить Фрэнка поесть, принять душ, почистить зубы и лечь спать. Ксандер выглядел сытым, ухоженным и отдохнувшим, и я не понимала, как ему это удается. Он не садился с нами за стол, я с ним не спала, и он больше не жаловался мне на тесноту в игрушечной ванной.

Настоящий кошмар начался после каникул. В первый день, когда мы с Фрэнком подъехали к школе, он наклонился между сиденьями, чтобы рассказать мне о доминиканском национальном танце, название которого почему-то основывалось на французском пирожном «меренга», а сложные движения ног объяснялись цепями, которые сковывали когда-то лодыжки порабощенных танцоров. Фрэнк воображал, что танцовщице больше всего нравится этот двойной шаг, хотя она родом с дикого острова на другом конце света. Он так увлекся рассказом, что продолжал бормотать что-то себе под нос, даже когда я высадила его из машины. В середине января в Лос-Анджелесе достаточно прохладно, так что костюм в духе Э. Ф. Хаттона был вполне уместен. В манжетах рубашки сверкали золотые запонки в виде слоновьих голов, которые подарила Фрэнку на Рождество Мими. Кисточка на феске задорно подпрыгивала в такт его шагам. Я расслабилась и почти забыла о своих тревогах.

Неприятности не заставили себя ждать. Мими вызвали в школу. Когда я, ее правая рука, пришла к директору, он отправил меня прочь, заявив, что хочет поговорить с матерью Фрэнка, а не с прислугой.

– Что случилось? – спросила я у Паулы.

– Поскольку ты не являешься официальным опекуном, я не имею права сообщать тебе информацию.

– С каких пор?

Она наклонилась через стойку и прошептала:

– С тех пор, как у нас новый директор. Он придает очень большое значение формальностям и правилам. Требует называть его доктором Мэтьюсом, поскольку имеет степень по детскому развитию. Своих детей у него нет, поэтому доктор Мэтьюс считает себя неоспоримым авторитетом.

Фрэнк раскачивался на стуле в приемной, прижимая к груди изувеченную феску. Паула направила его ко мне, ни разу не прикоснувшись – почти немыслимое свершение, достойное виртуоза, играющего на терменвоксе. Прежде чем передать Фрэнка мне, Паула наклонилась так, что их с Фрэнком лица оказались на одном уровне.

– В ближайшее время жду тебя на ланч.

– Би-бип, – сказал Фрэнк.

Она выпрямилась и сказала мне:

– Доктор Мэтьюс говорит, чтобы Фрэнк не появлялся в школе, пока не придет его мама.

– Новый директор доктор? – спросил Фрэнк. – Мой дедушка тоже был врачом. Он зашивал солдат в траншеях во время Первой мировой войны, чтобы те могли вернуться домой к своим родным.

– Он не такой доктор, – сказала Паула.

В машине я спросила у Фрэнка, что случилось со старым директором.

– Паула сказала, что он ушел в лучшее место.

– О господи. В какое лучшее место?

– В Стамбул. Или в Константинополь. Я забыл.

Я решила не допытываться.

– А что с твоей феской? – спросила я, глядя на него в зеркало заднего вида.

Он прижал феску к груди и стал издавать странные жалобные звуки, похожие на плач раненого тюленя. Я никогда не слышала, чтобы Фрэнк плакал, и не сразу поняла, что они означают. А когда поняла, не стала терять время на утешения. Надо отвезти его домой.

Когда мы заехали во двор, Фрэнк уже перестал плакать, хотя мне пришлось изрядно попотеть, чтобы вытащить его из машины, потому что он опять превратился в поверженного диктатора. Я облокотила бесчувственное тело на дверцу и пыталась взвалить на плечо, как вдруг появился Ксандер.

– Что случилось, дружок? – обратился он к Фрэнку.

Фрэнк вырвался, спотыкающимися шагами добрел до Ксандера и прижался лицом к его лопатке.

– Мне здесь не место. Я хочу домой.

– Ты дома, друг, – сказал Ксандер.

– Нет, нет, не-е-еет! – взвыл Фрэнк.

Прежде чем я успела объяснить, что произошло, Ксандер подхватил мальчика на руки и понес в дом. Я побежала за ним. Он укутал Фрэнка в одеяло и стал укачивать на руках, как маленького, напевая что-то неразборчивое. Фрэнк перестал плакать и сказал:

– «Над радугой». Луис Майер хотел вырезать эту песню из «Волшебника в стране Oз», поскольку считал, что она замедляет действие.

Едва успев договорить последнее слово, он уснул. Ксандер опустил его на кровать, а я обложила со всех сторон подушками.

– Отличная идея, – сказал Ксандер. – Что, черт возьми, случилось?

Я залилась краской. Почему Ксандер – единственный человек, который меня ценит?

– В школе новый директор.

– Ну и дела, – пробормотал Ксандер.

Мы тихонечко выбрались в коридор и увидели Мими. Она прижалась к стене перед дверью в комнату сына с таким видом, точно стоит у края пропасти, набираясь духу покончить с этим раз и навсегда.

– Что случилось? – спросила она.

– Фрэнка отослали домой. Мне ничего не объяснили, а он был слишком расстроен. Паула передала вам записку.

Мими открыла конверт, не сходя с места, прочла записку и вернула на место.

– Пока не появился Фрэнк, мне жилось значительно легче, – сказала она.

Мы оставили Ксандера с Фрэнком, Мими переоделась в Одри Хепберн, и я повезла ее в школу. Думаю, она выбрала этот наряд из солидарности с сыном. Слава богу, что на этот раз она не стала обматывать голову футболкой и оставила дома очки.

Поскольку я не являюсь официальным опекуном, Паула провела меня в «комнату ожидания», то есть посадила на ящик с бумагой для ксерокса в подсобке, указала на вентиляционную шахту, общую с кабинетом доктора Мэтьюса, и прижала палец к губам. Я кивнула.

У нового директора был пронзительный и самодовольный голос. Очень удобно для подслушивания, хотя я не позавидовала бы людям, которые застряли с ним в лифте, работают в одном офисе или живут в одном районе. Голос Мими доносился едва слышно, однако я улавливала достаточно слов, чтобы не терять нить разговора. Наша милая Фиона спросила у Фрэнка, нельзя ли примерить его феску. Я могла только представить выражение его лица – нежное, почти безразличное, и только самые близкие люди могли прочесть в нем радость. Наверное, он подумал, что Фиона все же не такая, как все.

Фиона взяла феску, бросила на пол и наступила ногой. Когда Фрэнк схватил свою драгоценность и бросился бежать, девчонка велела кучке хулиганов догнать его и вновь отобрать феску.

«Мы разговариваем, а потом беремся за руки и убегаем от врагов».

Я услышала, как Мими произнесла имя девочки, хотя не разобрала остальных слов.

– Мотивы Фионы очевидны, – сказал доктор Мэтьюс. – Новенькая пытается завоевать авторитет в детском коллективе. Тем не менее я считаю, что она не виновата. Нам следует выяснить, что можете сделать вы как заботливый и любящий родитель, чтобы предотвратить такие инциденты в будущем. Признайте, миссис Бэннинг, вы сами позволяете Фрэнку делать из себя жертву.

После этой фразы у меня появилось чувство, что доктору Мэтьюсу нельзя иметь детей.

Мими пробормотала что-то неразборчивое, а директор ответил:

– Вы прекрасно отдаете себе отчет, что экстравагантная манера одеваться мешает Фрэнку сблизиться с другими детьми.

Я ждала от Мими гневной реплики, что Фрэнк не такой, как другие дети, а она вновь сказала что-то так тихо, что я не расслышала.

По дороге домой Мими молчала. Не в силах больше выносить напряжение, я спросила, до чего они договорились.

– Не твое дело, – сказала она.

– Послушайте, Мими, я знаю…

– Ты ничего не знаешь, Элис. И почему ты решила, что можешь называть меня Мими?

– Вы сами сказали.

– Ничего подобного.

– Нет, сказали, – уперлась я. – В тот день, когда Фрэнк попросил разрешения поиграть в школе после уроков. Я еще приготовила вам омлет. У меня были мокрые волосы. Помните?

– Почему ты вечно споришь? Немедленно останови машину. Видеть тебя не могу!

А то она на меня смотрела!

Я съехала на обочину и остановилась. Мы спускались с холма, так что когда Мими распахнула дверцу, та зацепилась за бордюр. Я нигде не видела таких высоких бордюров, как в Лос-Анджелесе. Во время наших летних приключений Фрэнк как-то объяснил, что высокие бордюры спасают тротуары от затопления в сезон дождей. Теперь я поняла.

Мими хотела уйти стремительно и эффектно, однако получилась сцена в духе Чарли Чаплина: хрупкая женщина против сурового мира. Ей пришлось взбираться на бордюр высотой с Килиманджаро. Пока она вертелась, протискиваясь в отверстие не шире дамской сумочки, узкое платье подскочило вверх, а одна туфля слетела с ноги. Выбравшись наконец на тротуар, Мими исчезла из виду. По ее тяжелому дыханию я поняла, что она легла на землю и вылавливает из-под машины упавшую туфлю. Наконец ей это удалось. Эврика! Перед тем как толкнуть речь, она встала, облокотилась на машину, чтобы надеть туфлю, одернула платье и стряхнула с него грязь. Я любезно открыла окно с пассажирской стороны, чтобы дать ей высказаться.

– Наверное, чертовски утомительно всегда быть такой самоуверенной, – сказала она. – Только знаешь, Элис, я открою тебе один секрет. Стремление к совершенству делает тебя просто невыносимой.

После этого она хотела красиво уйти, хлопнув дверью мне в лицо. Вот только дверца пикапа «Мерседес» весит около тысячи фунтов, а Мими – не больше сотни, и у нее не получалось даже снять дверцу с бордюра.

– Вам помочь? – спросила наконец я.

– Мне не нужна твоя помощь. Вообще никогда.

Я подняла стекло.

– Как хотите.

Мими наконец захлопнула дверцу, выудила из сумочки телефон и тут же уронила на землю. Я испугалась, что он разбился, и хотела открыть окно, чтобы спросить, не отвезти ли ее домой. Однако теплившиеся в моей душе остатки доброты заставили преодолеть искушение. По опыту жизни в Нью-Йорке я знала, что злость придает некоторым людям сил, которые помогают преодолевать трудности. Мими, несомненно, относилась к такому типу людей. Поэтому я молча дождалась, когда она поднимет телефон и наберет номер. Поговорив с минуту, она бросила взгляд на часы. Я стояла на обочине, пока не убедилась, что она села в подъехавшее такси, ни разу больше не посмотрев в мою сторону.

Ближе к вечеру, когда я резала сладкий перец на салат, Мими вышла на кухню. Я прекрасно понимала, что она пришла не извиняться.

– Вот тебе кредитная карта, – сказала она. – Надо поехать в магазин и купить Фрэнку несколько футболок, джинсы и кроссовки.

Я вытерла руки.

– Купить я, конечно, могу, только Фрэнк в жизни их не наденет. Ни за что на свете.

– У него нет выбора, – сказала она. – Этот болтун, на которого я потратила полдня, сказал, что Фрэнк будет в безопасности, если научится растворяться в толпе.

– Фрэнк этого не вынесет.

– Он всего лишь ребенок. Он привыкнет. Этот лицемерный недоумок-директор заявил, что, если Фрэнк не впишется в коллектив, ему придется учиться в другом месте.

– Если Фрэнк должен вписываться в коллектив, чтобы ходить в эту школу, то, возможно, ему лучше учиться в другом месте.

– Я не доставлю этому кретину такого удовольствия.

Я вновь взяла нож и отыгралась на перце, изрубив его в мелкие кусочки.

– Речь не о вашем противостоянии с директором, – сказала я. – А о Фрэнке.

Вместо того чтобы окрыситься на меня, Мими прикрыла глаза, как делал иногда Фрэнк, если не мог больше выносить превратностей этого мира. Я впервые увидела в них что-то общее.

– Видишь ли, Элис, Фрэнк уже учился в других школах. Ему пришлось уйти из стольких школ, что любая, где он еще не был, будет хуже, чем эта.

На следующее утро я объяснила Фрэнку, что он может надеть в школу брюки защитного цвета, одну из новых футболок и кроссовки, а через недельку-другую перейти к джинсам. А если не хочет, то не надо. Мне хотелось создать иллюзию, что он имеет право выбора.

Фрэнк стоял в нижнем белье и носках с ромбами, мрачно уставившись на купленную мной одежду. По его щекам ползли две жирных слезы.

– Я не знаю, как это можно надеть.

– Очень просто, – сказала я. – Футболка надевается через голову, и даже не надо застегивать пуговицы.

– Они же не могут требовать, чтобы я появлялся в общественном месте в футболке, которую следует носить в качестве нижнего белья!

– Многие дети ходят в футболках, и у них даже мысли такой не появляется.

– То, что многие дети дразнят меня на школьной площадке, не значит, что это правильно.

Я не знала, что на это ответить.

Фрэнк не прикоснулся к еде. Он сидел за столом и смотрел в тарелку с вафлями, дергая себя за воображаемый воротник, не зная, куда деть голые руки, царапая запястья, которые всегда были закрыты манжетами.

Ксандеру пришлось отнести его в машину на руках и поехать с нами в школу. Я предложила, чтобы он отвез Фрэнка сам, думая, что, возможно, мальчику так будет легче.

– Не выдумывай, – сказал Ксандер. – Я просто посижу сзади со своим другом. И отведу его в класс, чтобы убедиться, что все хорошо. – Глупейшая затея, – сказал Ксандер, вернувшись в машину.

– Согласна, – отозвалась я.

– Видишь ли, Мими гениальна. Беда в том, что умные люди тоже иной раз совершают глупости.

– Она просто не знает, что делать, – сказала я, сама удивившись, что защищаю Мими. – Фрэнка уже откуда только не выгоняли.

– Подумаешь, – пожал плечами Ксандер, – а кого не выгоняли?

Я хотела сказать, что меня, но хватило ума промолчать.

– Хорошо еще, что я смог все бросить и приехать, когда она позвонила, – добавил Ксандер. – Не представляю, что бы она без меня делала.

Я не знала, далеко ли до конца книги, просто мое терпение лопнуло. Перед тем как написать мистеру Варгасу, я сообщила Мими, что ухожу. Хотела сжечь мосты.

– Никто тебя здесь насильно не держит, – заявила Мими. – Можешь уходить.

– Вы справитесь, – сказала я. – Пока с вами Ксандер, я вам не нужна.

– Ха, Ксандер. Насмешила.

18

Собрать вещи оказалось легко. А вот объяснить в электронном письме мистеру Варгасу, почему я покидаю свой пост, – невероятно трудно. В начале каждой новой попытки все звучало вполне разумно, однако уже через пару строчек я срывалась на тон отвергнутой любовницы. Как я могу помочь Мими, если она не подпускает меня к себе? Не ценит. У нее есть другой помощник: красивее меня, интереснее, и волосы у него роскошнее моих.

Позвонили из школы. Я отклонила звонок и выключила телефон. Что бы ни случилось, пусть с этим разбирается Мими. Или Ксандер. С меня хватит. Я сидела с телефоном в руке, охваченная беспокойством и чувством вины, и не могла сосредоточиться на проклятом письме. В дверь постучали. Если Мими попросит забрать Фрэнка, поеду. В последний раз.

На пороге стоял Ксандер. Он не заходил в мою комнату с прошлого лета, когда я приняла его за ожившего Аполлона. В подростковые годы я всегда удивлялась, как моя мама, умная женщина, могла выйти замуж за такое ничтожество, как мой отец. Увидев на пороге Ксандера, я наконец поняла. Умные люди тоже иной раз совершают глупости.

– Мими говорит, ты едешь в Нью-Йорк. Надолго?

– Я не собираюсь возвращаться.

– Что?

– Мими не дает мне делать работу, ради которой меня послал мистер Варгас. Я ей не нравлюсь. Фрэнк меня едва терпит. Я им не нужна. Я хочу домой.

– Ты нравишься Мими, насколько ей вообще кто-то может нравиться. Фрэнк тебя любит. Он придет в отчаяние.

У меня сжалось сердце.

– Пока ты здесь, он обо мне и не вспомнит.

– Неправда.

– Правда. Как только появляешься ты, я перестаю для него существовать.

– Ничего подобного.

Ксандер подошел ближе.

– А на меня тебе плевать? Может, я тоже приду в отчаянье?

– Ха, – сказала я.

Где-то я это уже слышала.

– Эй, – Ксандер легонько провел пальцем по моей щеке, – ты из-за меня решила уехать?

– Ты – его отец? – спросила я.

Он молча смотрел на меня целую минуту, затем взял за руку, толкнул в комнату и закрыл дверь.

– Как ты могла такое подумать? Неужели я позволил бы себе увлечься тобой в ее доме, если бы между нами что-то было?

Увлечься? Стыдно сказать, его признание не на шутку меня взволновало.

– Я не имела в виду романтическую связь. Ты мог сделать одолжение, как друг. Такое бывает.

Интересно, как бы Мими озвучила просьбу такого рода. «Извини, ты не одолжишь мне наперсточек спермы?» Нет, не так. Наперсточек – не та единица измерения, которую связывают с мужскими достоинствами в любом контексте. Особенно если хотят попросить об услуге.

– Мы с Мими друзья, – сказал Ксандер, – но не в таком смысле.

– А в каком? – спросила я. – Хоть на куски меня режь, не могу понять, как ты вписываешься в ее жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– Фрэнк сказал, что ты присутствовал при его появлении на свет. Для просто друга это немного чересчур, ты не находишь?

Ксандер сел на мою кровать и, раскинув руки, повалился назад.

– Боже милостивый! – сказал он. – У Мими никого нет. Никого.

Он полежал, уставившись в потолок, и вновь принял сидячее положение.

– Ты представляешь себе, как она одинока?

– Нет, скажи, – настаивала я. – Ты или нет? Я умираю от любопытства.

Он посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом, как будто пытался понять, кто я такая: бывшая соседка, актриса из телесериала или враг из прошлой жизни.

– Дело не в любопытстве, Элис. Ты просто эгоистка.

Кем только меня не называли в жизни: занудой, серой мышкой, паинькой, неудачницей. Эгоисткой – еще никогда.

Ксандер вскочил с кровати и прошел к двери, глядя сквозь меня, точно я стала невидимой. Точно меня нет.

Мими была права. Уверенность в себе очень помогала мне в жизни. Лишившись этого компаса, я растерялась. Я рухнула на красный диванчик и довольно долго ненавидела себя: самодовольную, лицемерную, хвастливую эгоистку, уверенную, что мир стал бы гораздо лучше, если бы все остальные просто заткнулись и слушали. Я ничем не лучше доктора Мэтьюса.

В окне виднелись холмы, покрывшиеся после дождей нежной зеленью, которая не продержится и неделю. У меня заурчало в животе, хотя есть не хотелось. Оставалось вызвать такси, а я все чего-то ждала. Я не боялась опоздать, потому что не бронировала билет заранее, собираясь купить его прямо в аэропорту.

На стук в дверь я не ответила. Мими не стала стучать во второй раз, просто вошла.

– Ты еще здесь?

– Как раз хотела вызвать такси, – сказала я, не осмеливаясь посмотреть ей в глаза.

– Ты мне нужна, – сказала она.

– Попросите Ксандера.

– Ксандер не водит машину.

– Разумеется, водит.

– У него нет прав.

Я повернулась к ней. До того момента я никогда не считала ее старой, хотя она годилась мне в матери.

– Он ездил за досками для двери, – напомнила я.

– Доски убить нельзя. Мне нужно в больницу. Фрэнка везут туда в «Скорой помощи».

– Это я во всем виновата, – сказала Мими.

Я ехала насколько возможно быстро, чтобы никого не убить.

– Не говорите так. Ни в чем вы не виноваты.

– Виновата. После нашего разговора я сидела и думала, что если бы не Фрэнк, мне не пришлось бы впускать тебя в дом.

Мими позвонили из школы и сказали, что у Фрэнка случился припадок.

– Ничего страшного, – успокаивала я. – Припадок может спровоцировать все, что угодно: низкий уровень сахара, недосыпание, перегрев, аллергическая реакция…

«Опухоль мозга», – мысленно продолжила я.

– Опухоль мозга, – прошептала Мими. – Это бы многое объяснило.

Звонила не Паула, а другая, незнакомая администратор.

– Я не смогла дозвониться до вашей партнерши Элис, – сказала та Мими. – Возможно, вы захотите связаться с ней перед поездкой в больницу.

Так Фрэнк обзавелся двумя мамочками. Честно говоря, с ним бы и десяток не справился.

По дороге в больницу Мими рассказала мне грустную невыдуманную историю о том, что случилось с Джулианом.

Началась она так:

«Я всегда считала свою мать дурой. А в один прекрасный день у меня появился Фрэнк».

До того как появился Фрэнк, Мими была уверена, что станет лучшей матерью, чем Бэннинг. Она прекрасно понимала Джулиана, невероятно талантливого в нескольких вещах и безнадежного во всем остальном. Когда мать требовала, чтобы тот сделал домашнюю работу по физике или по французскому, к которым у Джулиана не было способностей, Мими делала это за брата. Обман легко сходил с рук: устав бороться с неразборчивым почерком Джулиана, мать еще в средней школе сдалась и купила ему пишущую машинку – ту самую, которой теперь пользовалась Мими. Джулиану оставалось только нацарапать свое имя на листке с заданием, которое напечатала сестра. Он тем временем стучал мячом по стенке сарая, пока не становилось так темно, что белый мяч почти сливался с серой, потрескавшейся стеной. Что с того, что Джулиан не понимает разницы между Версальским и Верденским договором? Он не такой, как другие дети. Особенный. Он перерастет. Или в крайнем случае станет знаменитым, и все перестанут обращать внимание на его чудачества.

И все-таки Мими стало легче, когда Джулиан уехал в колледж. Конечно же, она любила брата, хотя временами его тупость раздражала ее не меньше, чем всех остальных. Без Джулиана в доме стало значительно спокойнее. Они могли теперь спокойно спать по ночам. Правда, это касалось только Мими. Мать уже много лет мучилась бессонницей, а доктор Фрэнк ночами пропадал в больнице: зашивал пьяных драчунов, объявлял мертвыми жертв автокатастроф, принимал роды.

Мими видела, как расстраивается мать после телефонных разговоров с Джулианом. Он никогда не говорил целыми предложениями. «Да», «Нормально», «Не очень». Когда приходило письмо с оценками, Бэннинг долго держала конверт в руках, затем наконец открывала, читала, что там написано, и выбрасывала скомканную бумажку в мусор, чтобы остальные не узнали. Мими в такие моменты жалела, что не может больше делать за брата домашние задания.

Потом уехала в колледж и Мими. Она даже не подозревала, что уехать из дома будет таким облегчением. Точно расстаться с тесными старыми туфлями: ты даже не замечаешь, что они сдавливают большие пальцы, пока не наденешь новые, которые тебе впору. В колледже Мими никому не рассказывала о своей семье. Она рано усвоила, что легче задавать людям вопросы о них самих. Все считали, что с ней приятно общаться, хотя общение выходило однобоким. Она делала вид, что ей это нравится.

Однажды в середине второго семестра на первом курсе Джулиан появился у нее в общежитии. Мими читала у себя в комнате. Она запомнила строчку стихотворения, стоявшую перед глазами, когда раздался громкий стук в дверь. «ни у кого даже у дождя нет таких крошечных рук». Она как раз подумала, что само стихотворение очень красиво, хотя этот Каммингс мог бы написать начальные слова строк с большой буквы и расставить знаки препинания, как все нормальные люди.

Ее окликнули из коридора.

Мими со вздохом отложила книгу и пошла к двери.

– Привет, Джулиан, – сказала она, обняв брата, хотя тот не выносил объятий.

Другие студентки подумали бы, что у нее не все дома, если бы она не обняла родного брата.

– Он правда твой брат? – спросила одна из девушек, имя которой Мими не вспомнила бы теперь даже под страхом смертной казни. – Ты никогда о нем не рассказывала.

Джулиан услышал, но промолчал. Он выглядел немного расстроенным – не таким, как всегда.

Мими провела Джулиана в комнату и села за свой стол, а брата усадила за стол соседки, которой, к счастью, не было дома. Та вечно пропадала у своего бойфренда, о котором постоянно всем рассказывала. Его звали Конрад. Забавно, что имя той девушки тоже начисто изгладилось из ее памяти.

– Что случилось, Джулиан? – спросила она.

– Меня отобрали в «Атланта брэйвз». Скаут сказал, что не уйдет, пока не увидит на контракте подпись Джулиана Гиллеспи.

– О, Джулиан, здорово! Ты всегда об этом мечтал! И чем все закончилось?

– Он ушел без моей подписи, потому что она недействительна без согласия родителей – я несовершеннолетний. Ему нужна была не моя подпись, а доктора Фрэнка Бэннинга или миссис Бэннинг. Кого-нибудь из них или обоих сразу.

– Ну, думаю, это не станет камнем преткновения.

– Станет. Уже стало. Мама не подпишет согласие и отцу не даст.

– Почему?

– Потому что меня выперли из школы.

– О господи!

– Она говорит, я должен сначала окончить колледж. Мими, я ненавижу учиться.

– А маме ты об этом говорил?

– Да.

– А она что сказала?

– Что если я постараюсь, то буду получать хорошие оценки, как в школе, когда ты делала за меня уроки.

– Она не знает, что я делала за тебя уроки.

– Зато я знаю. Это безнадежно, Мими. Мать говорит, что мы не из тех людей, сыновья которых становятся знаменитыми спортсменами и женятся на кинозвездах. Мы из тех, сыновья которых хорошо учатся и становятся врачами.

Мими немного задело, что мама не сказала ничего о том, чем должны заниматься дочери людей их круга, однако речь шла не о ней, а о Джулиане.

– А что еще она сказала?

– Что если ее сын собирается стать Джо Ди Маджио, то она могла с таким же успехом выйти за Элвиса.

Мими не могла понять, как одно связано с другим. Интересно, неужели Бэннинг и вправду могла выйти за Элвиса? Каждый раз, когда мать упоминала о своем сенсационном знакомстве с Элвисом, а это случалось нередко, Мими вспоминала случайно услышанный телефонный разговор. «Как обидно, что Джулиан так красив и может выбрать любую понравившуюся девушку, – говорила мать кому-то из подруг, – а Мими, спаси ее господь, такая невзрачная дурнушка. Кто на нее позарится? Ей придется искать работу». Слово «работа» звучало в ее устах как «проказа».

– Ты должна мне помочь, Мими, – сказал Джулиан.

– Не знаю, – ответила она. – Разбирайся сам. Мне надо писать сочинение. За меня его никто не напишет.

– Я уже разобрался! Я хочу играть в бейсбол. Я умру, если не смогу играть.

Джулиан пристально смотрел ей в глаза. Мими знала этот упрямый взгляд, стойку, сжатую челюсть. Когда он становился таким, его невозможно было урезонить. Слава богу, что хотя бы остался сидеть на стуле. Когда на него накатывало, Джулиан мог лечь на пол, и никакая сила не заставила бы его сдвинуться с места. Мими теперь была в два раза меньше брата, и ей этого вовсе не хотелось.

– Все будет хорошо. Это тебе не битва на Марне. Ты справишься.

Джулиан долго молчал, а когда вновь заговорил, его слова плохо вязались с темой беседы.

– Те девушки не верили, что я твой брат. Они сказали, что если бы у тебя был брат, они бы знали.

– И что? Я не обязана всем все рассказывать.

Джулиан промолчал. Мими взяла книгу и вернулась к чтению, надеясь, что брату наскучит и он уйдет. Если нет, поспит на соседкиной кровати, а утром она что-нибудь придумает.

Придумывать ничего не пришлось. Посидев несколько минут, на протяжении которых Мими старательно игнорировала Джулиана, тот встал и вышел. Только не в дверь, а в окно комнаты на шестом этаже. Она ничего не поняла, пока не услышала шум голосов, а затем сирену.

– Я никогда не говорила тем девчонкам, что у меня есть брат, – сказала мне Мими, – и его не стало.

Когда мы с Мими вошли в приемное отделение неотложки, она стала объяснять, зачем приехала.

– Мой сын… – начала она и не смогла произнести больше ни слова. – Мой сын… мой сын…

Слова застревали у нее в горле. В конце концов я положила руку ей на плечо и сказала:

– Нашего сына, Фрэнка Бэннинга, доставили сюда на «Скорой помощи». Нам позвонили из школы.

Я сказала это машинально, почерпнув эту идею у незнакомой администраторши. Получилось очень удачно: по правилам, в больницу пускают только ближайших родственников.

Дежурная медсестра сверилась с журналом.

– Вы приехали слишком быстро: «Скорая» еще в пути. Вам бы водить «Скорую помощь».

19

Нам сказали, что пока состояние Фрэнка не стабилизируется, в приемный покой может войти только один из родителей.

– Иди ты, – едва шевеля губами, сказала мне Мими.

Она побледнела, сжала кулаки и закрыла глаза.

Когда санитары вкатили носилки в помещение, я не сразу узнала Фрэнка: он был в футболке, защитных брюках и кроссовках, которые с плачем надел утром. Потом я заметила, что каталка движется очень медленно, и нащупала ладонью стену, чтобы не упасть. Спешить некуда, потому что он мертв. Это сделала футболка. Вонзила нож ему в сердце. Прямо на школьной площадке.

Однако санитары не выглядели убитыми горем и не торопились выказывать сочувствие. Мне даже показалось, что они злятся. Кроме того, Фрэнка не накрыли простыней, как положено в случае трагического исхода.

«Зачем тратить деньги на актера, играющего труп, – как наяву, услышала я голос Фрэнка, – если с этой ролью отлично справятся две-три подушки?» Кроме того, глаза мальчика были крепко зажмурены – не похоже, что он мертв. И, наконец, он периодически подергивал руками и ногами, точно лошадь, отгоняющая мух в жаркий летний день.

Он притворялся.

Как-то раз в Нью-Йорке, стоя на светофоре, я стала свидетельницей несчастного случая: такси сбило велосипедиста. Парень решил проскочить на красный свет, как иногда делают велосипедисты, а такси ехало на зеленый слишком быстро, как порой случается с такси. Велосипед захрустел под колесами, а парня бросило на капот автомобиля. Его тело разбило ветровое стекло и перекатилось на крышу. Я так никогда и не узнала, погиб он или выжил, потому что развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро зашагала в другую сторону. Хороший человек на моем месте остался бы помочь, позвонил в службу спасения, выступил свидетелем. Я сбежала. Просто не смогла остаться там и смотреть на последствия неслыханной глупости, которая навсегда изменила жизни велосипедиста, водителя такси, пассажира и ни в чем не повинных свидетелей, подобных мне. Они никогда не забудут этого ужасного зрелища. Я не желала знать, чем все закончилось. Мне хотелось верить, что все будет хорошо.

Увидев лежащего на носилках Фрэнка, я с трудом подавила желание развернуться на сто восемьдесят градусов, заставила себя подойти к нему и чуть не положила руку ему на лоб.

– Что с тобой, Фрэнк? – спросила я. – Что случилось?

– За мной погналась стая койотов на детской площадке, и я упал. Думаю, меня свалил с ног какой-то приступ. Директор увидел, что я лежу, и велел встать. Я объяснил ему свое затруднение, и он сказал, что если у меня приступ, то надо вызвать «Скорую помощь». Мисс Пеппе уверяла его, что в этом нет необходимости. А он сказал, что если у меня приступ, то мне место в чертовой больнице.

– Он так и сказал?

– Не совсем такими словами, что-то в этом роде. Он рассердился сильнее, чем на пятиклассника, который жевал жвачку на уроке. А ты знаешь, что пять тысяч лет назад, в эпоху неолита, древние мужчины жевали жвачку, полученную из березовой смолы? Думаю, и женщины тоже.

Я поняла, что еще немного, и приступ начнется у меня.

– Значит, доктор Мэтьюс, вместо того чтобы позвонить мне, вызвал «Скорую»?

– На его месте я бы, конечно, звякнул тебе, да только не хотел бы я оказаться на его месте – у него совершенно отсутствует чувство стиля. Я понял по туфлям, которые оказались рядом с моей головой, когда я корчился в судорогах. Я бы предпочел умереть, чем надеть такие ужасные туфли. Скорее всего, директор предположил, что мне необходима госпитализация, потому что он доктор.

Фрэнк так увлекся беседой, что забыл подергиваться. Я оперлась на носилки, чтобы не хлопнуться в обморок, и сказала:

– Ты ведь знаешь, он не такой доктор.

– Знаю.

– Вы разве не видите, что он притворяется? – спросила я, отведя в сторонку одного из санитаров.

Второй тем временем покатил носилки в отделение.

– Вы его мать? – спросил он.

– Да, – соврала я, чтобы не пускаться в долгие объяснения.

– Вижу ли я, что он притворяется? А вы как думаете?

– Тогда зачем вы его забрали?

– Когда звонят из школы, мы обязаны отреагировать на вызов. А раз уж приехали, пришлось его забрать. Мы обязаны, по закону. О чем директор мне неоднократно напомнил на случай, если я забыл.

– Не понимаю. Фрэнк проделывает такое не в первый раз. Они никогда не вызывали «Скорую». Всегда звонили нам.

Санитар с отвращением помотал головой.

– Директор – тот еще субчик. Встал над ним и заявил: «У тебя приступ, мы вызвали «Скорую», и ты поедешь в больницу. Такова жизнь, дружок». Как будто таким способом можно преподать ребенку урок. Дать восьмилетнему мальчишке возможность прогулять занятия, прокатиться на «Скорой помощи» с сиренами. Какой ребенок от этого откажется?

– Ему почти десять, – сказала я.

– Без разницы, – пожал плечами медик.

– Из школы нам сообщили, что у Фрэнка приступ, – сказала я. – Ни словом не обмолвились, что он симулирует. Я так перепугалась!

– Возможно, этот умник хотел проучить не мальчика, а вас, – предположил санитар. – Мне показалось, что он вполне на это способен.

В комнате ожидания я объяснила Мими, что произошло.

– С Фрэнком все в порядке.

Она безучастно открыла глаза.

– С ним ничего уже не будет в порядке. Он – как мой брат.

Мими взяла сумочку и направилась к двери.

– Вы куда?

– Работать.

– А как же Фрэнк?

– Останься с ним. Я вызову такси.

– Вы уйдете, не поговорив с ним?

– Дома поговорю.

– Вы нужны ему, Мими, – сказала я.

– Понимаю, Элис, ты хочешь помочь, – сказала она, – только видишь ли, я не горю желанием видеть Фрэнка в больнице, если в этом нет необходимости. Мне не нужно, чтобы этот образ отпечатался у меня в голове. Тем более сейчас, когда я почти у цели.

Я коснулась ее запястья.

– Конечно. Я понимаю. Идите. Не волнуйтесь, я обо всем позабочусь.

– Весьма отрадно, – сказала она. – Убери руки.

Я убрала, и она ушла.

Я протиснулась в раздвижные двери как раз вовремя, чтобы услышать беседу Фрэнка с медсестрой.

– Когда моя мама попала в отделение «Скорой помощи», Динь-Динь дала ей халат, и я подумал, нельзя ли позаимствовать у вас куртку. Или в крайнем случае докторский халат. Размер S.

Медсестра и осматривавший Фрэнка стажер переглянулись.

– Ты замерз, малыш? – спросила она. – Могу принести одеяло.

– Я не замерз, – ответствовал Фрэнк. – Мне неловко.

– А вот и твоя мама, – сказал, завидев меня, стажер. – Дружище Фрэнк в отличной форме, так что можете пройти со мной и подписать кое-какие бумаги.

Он усадил меня в пустой комнате с длинным столом для обследований, над которым висело всевозможное оборудование, и сел рядом. Поскольку пациента на столе не было, приборы молчали, а через монитор тянулись ровные разноцветные линии. Стажер сложил ладони перед собой и посмотрел на них, точно собирался молиться и не знал, с чего начать. Я сомневалась, что столь молодой врач хоть раз за всю свою практику сталкивался с такими детьми, как Фрэнк.

Закончив рассматривать свои руки, врач исподлобья посмотрел на меня. Его добродушное лицо внушало доверие.

– Я могу объяснить насчет Динь-Динь, – сказала я.

– По-моему, Динь-Динь сейчас не самое главное. Меня беспокоит ваш сын.

– Меня тоже.

Когда мы наконец покончили с разговорами и писаниной, на улице почти совсем стемнело. По дороге к машине я хотела взять Фрэнка за руку: он не дался. Я решила не настаивать: у мальчика и без того выдался тяжелый день. Он сел сзади и пристегнулся. Я зашла с другой стороны и присела рядом.

– Ты не можешь вести машину, сидя на заднем сиденье, – сказал он.

– Знаю. Что с тобой, Фрэнк? Хочешь поговорить?

– Представь себе, да. Где мама? Я уже не впервые замечаю ее отсутствие в знаменательные моменты моей жизни.

– Ей пришлось вернуться к работе.

– Над книгой?

– Да. Она совсем скоро закончит.

– Откуда ты знаешь? Ты видела книгу?

– Нет. Она так сказала.

– Не понимаю, чего она так долго возится, – сказал Фрэнк. – Я написал книгу за полдня. От всей души надеюсь, что в конце концов у нее выйдет что-то стоящее всех этих «бури и натиска».

– Я тоже надеюсь. Твоя мама хочет дописать книгу как можно скорее, чтобы опять проводить больше времени с тобой, – добавила я.

– Так, все, хватит на сегодня разговоров, – сказал Фрэнк. – Будь добра, помолчи.

Никому из нас не хотелось ехать домой. В кинотеатре немого фильма шел фестиваль Китона, мы зашли и попали на середину картины «Пароходный Билл». Герой Бастера, бедный паренек, убегает со старого колесного парохода своего отца, чтобы провести вечер с девушкой, к которой испытывает нежные чувства. По несчастливому стечению обстоятельств девушка оказывается дочерью пароходного магната, соперничающего с его родителем. Чтобы усыпить бдительность отца, Бастер кладет на койку подушки и накрывает их одеялом. Когда отец сорвал одеяло и обнаружил обман, я рассмеялась и никак не могла остановиться.

– Тише! – шикнул на меня Фрэнк, когда понял, что я не собираюсь заткнуться. – Это, конечно, смешно, Элис, только нас сейчас выведут из зала за неподобающее поведение. Они так делают, тебе точно не понравится.

– Извини, – прошептала я. – Сиди и не двигайся, я скоро вернусь.

Я попила воды из фонтанчика и сделала несколько глубоких вдохов, после чего набрала психиатра Фрэнка и оставила сообщение. Я надеялась, что это уже сделала Мими, хотя меня, конечно, терзали сомнения. Затем я позвонила мистеру Варгасу. Он так обрадовался моему звонку, что я чуть не заплакала.

– Элис! Что нового?

Я не смогла выдавить ни слова.

– Элис, ты там? – встревожился он.

– Извините, что-то со связью.

– Я спросил, как дела.

– Хорошая новость, – сказала я. – Книга близится к завершению.

– Прекрасно! А что я тебе говорил? Терпение! Терпение и лайковые перчатки.

Я представила себе эти перчатки: красные, по локоть, из тонкой итальянской лайки, невероятно красивые. Пока я не узнала Фрэнка, мне такие и присниться не могли.

– Элис, ты где? Алло?

– Я здесь.

Мы досмотрели картину с Бастером Китоном до конца. И следующую тоже. Когда подъехали к дому, Фрэнк уже спал. Мне с большим трудом удалось извлечь его из машины, занести в дом и уложить в постель, прямо в одежде и кроссовках. Услышав стук машинки, я решила не беспокоить Мими. Захочет – сама выйдет.

Не знаю, сколько я простояла, рассматривая лицо Фрэнка в полоске света из коридора. Во сне он выглядел таким невинным. Фрэнк действительно был красивым ребенком – ровно настолько, чтобы получить некоторые преимущества в жизни и при этом не упасть с подрезанными крыльями. Он производил неизгладимое впечатление благодаря тому, как себя подавал. Этого у него никогда не отнять, как бы ни старались ограниченные идиоты в ужасных туфлях.

Я выложила на покрывало видавшие виды утренние брюки и потрепанный смокинг – диккенсовский наряд, который, на мой взгляд, как нельзя лучше соответствовал внутреннему состоянию Фрэнка, чтобы утром он увидел его вместо дурацких брюк хаки и футболки, а на прикроватную тумбочку положила цилиндр. К тому времени я практически спала на ходу – «А ты знала, что лошади спят стоя?» – и тоже пошла спать. Не включая свет, я просто залезла под одеяло. И обнаружила там Ксандера.

– Что ты делаешь в моей постели? – спросила я.

Он открыл глаза и сонно моргнул.

– Погоди, Златовласка. Я думал, ты уехала, и вернулся в свою комнату. Что происходит?

– Я не уехала. Подвинься. Закрой рот и убери руки.

Меня понесло. Как будто прорвалась плотина. Я все ему рассказала. Все, что пережила за день и хотела рассказать мистеру Варгасу.

– И тут Фрэнк говорит: «А ты знала, что еще в эпоху неолита, более пяти тысяч лет назад, древние люди жевали жвачку, полученную из березовой смолы?» Представляешь, мы чуть не умерли от страха, а он спокойно рассказывает об истории жевательной резинки!

Ксандер поднял руку.

– Что?

– Можно, я кое-что скажу?

– Валяй.

– Фрэнку не дали надеть его броню. Ему пришлось защищаться фактами. Он использует их как силовое поле.

20

Я проснулась при свете дня от воя Фрэнка. Не помню, как оказалась на пороге его комнаты. Фрэнк, одетый в живописные диккенсовские отрепья, хватал за лодыжки Мими, на которой был ее обычный комплект из джинсов с кардиганом плюс цилиндр.

– Мне здесь не место! – кричал Фрэнк.

– Я скоро закончу, – отвечала Мими.

Меня напугала мертвая невыразительность ее голоса.

– Мне здесь не место!

– Я почти закончила, – повторила она.

Я поняла, что тон ее голоса напоминает мне Фрэнка.

– Замолчите оба! – крикнула я.

– Элис, проснись, – сказал Ксандер, тряся меня за плечи.

Я открыла глаза. На улице едва начинало светать.

– Проснулась, – сказала я. – Который час?

– Еще и шести нет.

– Выметайся отсюда, – потребовала я. – Тебя здесь не было.

Я и рада бы сказать, что в реальности утро прошло более осмысленно, только это не так. Мими велела мне отвезти Фрэнка в школу. В футболке и кроссовках. И в джинсах.

– Вы говорили с психиатром? – спросила я.

– Когда? Я полдня проторчала в больнице, а когда вернулась, села за работу. Никакие психиатры нам не нужны. У Фрэнка все наладится. Непременно. Не спорь и не морочь мне голову.

Ксандер стоял перед гаражом, глядя, как мы идем к машине. Он был босиком и в одних шортах, чего никогда не позволил бы себе в середине января в Алабаме или Небраске. Он скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что не одобряет эту затею.

– Хочешь, чтобы Ксандер поехал с нами? – спросила я у Фрэнка, оглянувшись через плечо.

– Он не одет, – ответил мальчик.

Выезжая с дорожки, я не смотрела в зеркало заднего вида, а вертела головой. Очевидно, Ксандер помахал Фрэнку, когда мы уезжали, потому что тот печально отсалютовал, явно не мне. Я не хотела смотреть. Не могла этого видеть.

Подъехав к школе, я припарковалась и вышла из машины вместе с Фрэнком.

– Ты куда? – спросил он.

– Провожу тебя в класс.

– В этом нет необходимости, – заявил он. – Теперь я готов к худшему.

– Ты храбрый мальчик, Фрэнк. Я горжусь тобой.

– Благодарю, – сказал он. – Легко быть храбрым, когда взял с собой нож.

– Садись в машину.

Я остановилась перед парком.

– О, мы идем на площадку? – оживился Фрэнк. – Я люблю площадку рано утром, когда песок только разровняли граблями.

– Давай сюда нож, – сказала я.

Я ожидала увидеть большой кухонный нож или, может быть, пластмассовый мачете, однако мальчик вытащил из носка с ромбами старинный ножичек для открывания писем в форме кинжала, в потертых зеленых ножнах с золотым узором.

– Где ты его взял? – спросила я.

– У мамы в столе. Он принадлежал моему дедушке.

– Ты был у нее в кабинете? Что ты там делал?

– Искал маму.

– А ее там не было?

– Была. Она уснула на полу.

– Я понимаю ваше беспокойство, Элис, – сказала доктор Абрамс. – Однако давайте смотреть с положительной стороны. Признайте, что у Фрэнка великолепно развитое воображение – девятилетний мальчик додумался избежать угрожающей ситуации, воспользовавшись «Скорой помощью»! Просто гениально!

– Не думаю, что «Скорую помощь» вызвали по его инициативе, – сказала я. – И вообще, я бы предпочла меньше гениальности и больше здравого смысла.

– Вы сейчас так говорите. Когда-нибудь вы будете этому рады.

– Я отвечаю за него сейчас, – сказала я. – «Когда-нибудь» меня здесь не будет.

Я позвонила психиатру Фрэнка после обыска в парке.

– По-моему, тебе пора поговорить с доктором Абрамс, – сказала я ему.

– Не думаю, что это блестящая идея, – ответил Фрэнк. – Мне вообще не хочется ни с кем разговаривать. Разве что с самим собой голосом радиодиктора сороковых годов. Мы все равно уже на площадке, можно я выйду?

– Разговаривай сколько хочешь, только в машине!

Я заперла его в салоне и набрала психиатра. Та ответила немедленно. Я отвернулась от Фрэнка и описала ситуацию.

– У меня отмена, – сказала доктор Абрамс. – Приезжайте сейчас.

Когда мы приехали, она объяснила, что мне нельзя присутствовать на сеансе, потому что я не родитель. До этого я уже соврала, что звоню по поручению Мими, так что решила не настаивать.

Я не разобрала толком, о чем они говорили, хотя очень старалась – даже прижала ухо к двери. Когда голоса стихли, я плюхнулась в кресло, схватила журнал и растянула губы в ослепительной виноватой улыбке.

– У меня пара вопросов, – сказала я доктору Абрамс. – Можно на минутку зайти к вам в кабинет, а Фрэнк подождет здесь?

Именно тогда между нами состоялся разговор о гениальности и здравом смысле. И я спросила, как она считает: можно ли Фрэнку возвращаться в ту школу.

– Поймите, – сказала она, – я не могу ничего с вами обсуждать, пока не поговорю с его матерью.

– Разумеется, – согласилась я.

Я отвезла Фрэнка обратно на площадку и оставила сообщение Пауле, попросив позвонить, когда выкроит свободную минутку. Видя, что Фрэнк места себе не находит с голыми руками, я одолжила ему свой свитер. Он подобрал пустой бумажный пакет из магазина, вывернул его наизнанку и сделал что-то вроде цилиндра. Чтобы головной убор держал форму, Фрэнк перемотал его шнурком, вытащенным из кроссовки. У него определенно был талант, хотя, если уж совсем честно, нормальным он в этом причудливом наряде не выглядел.

Наблюдая за Фрэнком, бродившим по детской площадке в одной болтающейся кроссовке, я подумала, что он мог бы составить серьезную конкуренцию знаменитому комментатору Уолтеру Уинчеллу, как вдруг завыл мой телефон.

– Я постараюсь присмотреть за ним, больше ничего обещать не могу, – сказала Паула. – Видишь ли, доктор Мэтьюс считает Фрэнка избалованным и не слишком умным. Он любит детей, которые получают высокие отметки на экзаменах и всегда улыбаются. Фрэнк ему – как кость в горле.

– Он просто не понимает. Фрэнк умнее всех.

– Знаю, солнышко. Только доктор Мэтьюс так не считает.

– Мими хочет знать, что нам делать.

– Фрэнк произвел на доктора Мэтьюса плохое впечатление, а Мими не стала ходить перед ним на задних лапках. Думаю, наладить отношения не получится. Даже если он не найдет повода исключить Фрэнка из школы, то все равно будет сживать его со свету. Он уже поступил так с одним второклассником, и можешь поверить мне на слово, Элис, очень некрасивая история получилась. У меня просто сердце разрывается. Мне будет страшно не хватать моего дружочка, и все же, будь Фрэнк моим сыном, я бы не повела его в нашу школу, пока здесь заправляет этот человек. Если честно, я и сама не знаю, сколько продержусь.

Надо было что-то решать. Я не могла пересказать Мими услышанное от Паулы: она убила бы меня, как гонца, принесшего недобрую весть. Психиатр заткнула мне рот, и у меня не поворачивался язык признаться мистеру Варгасу, что я его подвела. Я не знала, с кем посоветоваться.

Порой стоит рассказать о своем затруднении – бармену, священнику, старушке в халате и шлепанцах, чистящей фильтр для ворса в автоматической прачечной, – и выход найдется. Я выбрала Ксандера не потому, что считала его гуру в вопросах воспитания. Просто он знал всех героев нашей трагедии и умел слушать. Когда Ксандер предложил серию терапевтических прогулов, пока Мими не закончит писать книгу и не вернется в реальный мир, я убедила себя, что это блестящая мысль.

– Как ты себе это представляешь? – спросила я. – Мими думает, что я буду каждый день отвозить Фрэнка в школу.

– Ты увозишь его, одетого, как для школы, паркуешься за углом, а я жду вас там. Фрэнк переодевается на заднем сиденье, и мы гуляем где-нибудь, пока не приходит время возвращаться из школы. Фрэнк опять переодевается, вы идете домой, я появляюсь позже. Проще не бывает, Элис. Положись на меня.

Доведенная до отчаяния, я согласилась.

Вот только как объяснить Фрэнку, что он не должен проговориться о нашем плане Мими? Ксандер взял это на себя. Переговоры состоялись на парковой скамейке.

Фрэнк был в ослепительном клетчатом костюме эпохи джаза – мешковатый пиджак, широченные брюки, канареечно-желтые подтяжки и карманный платок в тон. Образ дополняли запонки в виде игральных костей и двухцветные туфли. Ксандер, в потертых джинсах и футболке, выглядел точно на встрече со своим новым букмекером, Малышом Фрэнки, с которым познакомился, работая помощником оператора на съемочной площадке фильма «Парни и куколки».

– А переодеваться где: в телефонной будке? – спросил Фрэнк.

– Нет, в машине. Мы отвернемся.

– Хорошо. Телефонные будки в наше время редкость. А можно вопрос?

– Конечно.

– Меня выгнали из школы?

– Даже не надейся, друг. Временный перерыв. Как только решится вопрос с маминой книгой, мы найдем тебе школу получше. До тех пор маме ни слова. Она и без того на нервах.

– Мне будет не хватать моих друзей. Паулы. Мисс Пеппе.

– Им тебя тоже. Такова судьба учителей. Дети приходят и уходят, как волны на пляже. Могу сказать одно, Фрэнк: из всех учеников, которых знали когда-нибудь Паула или мисс Пеппе, тебя они запомнят лучше всего. И скучать по тебе будут сильнее, чем по всем остальным.

– Пожалуй, ты прав, – кивнул Фрэнк.

Надо отдать должное Фрэнку, он принял испытание стоически. И насчет Ксандера он тоже не ошибся: временами на того можно положиться.

– Как ты думаешь, Мими вправду почти закончила книгу? – спросила я в тот вечер у Ксандера, после того как уложила Фрэнка в кровать.

– Ничего не знаю. Как там про трех обезьян?

– Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу? – спросила я. Мне жалко этих слепоглухонемых обезьян, которые думают, что лучший способ бороться со злом – не обращать на него внимания.

– Да ладно тебе, забудь.

Ксандер попытался меня поцеловать. Я уклонилась и сказала:

– Она ведь целый день печатает.

– Элис, сколько я ее знаю, она только и делает, что печатает. После появления Фрэнка – чуть меньше, но все равно. За это время она могла бы написать дюжину книг. По крайней мере, штук шесть. Ну, уж никак не меньше четырех.

– Целыми днями за машинкой и до сих пор ничего не написала?

Новость не сулила ничего хорошего.

– Откуда мне знать? Это не женщина, а сфинкс.

– Ты издеваешься? Мими все тебе рассказывает, Ксандер. Это ты – сфинкс.

Ксандер перекатился на бок и сердито прищурился.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты никогда не рассказываешь о себе.

– Ты шутишь, Элис. Я – весь как на ладони. Что тебя интересует?

– Почему у тебя нет водительских прав? – спросила я. – Это как-то связано с твоей сестрой, которая умерла?

– Тебе Мими рассказала? – приподнялся на локте Ксандер.

– Да, кое-что, – сжульничала я. Мими, понятно, ничего мне не говорила.

Ксандер вновь лег на спину и уставился в потолок, а потом сказал:

– Пойду поиграю на рояле.

Он натянул джинсы и футболку.

– Мне уже давно не дает покоя одна мелодия.

– Ксандер, что случилось с твоей сестрой?

– С которой?

– С той, что умерла.

– Она умерла. Давно. Не хочу об этом говорить.

Когда он ушел, я долго прислушивалась к звукам рояля и в конце концов узнала тему из «Огненных колесниц». Интересно, его Фрэнк попросил это выучить? Я никогда не смотрела эту картину с Фрэнком и могла только представить, в какой восторг он пришел от одежды эпохи джаза.

Порой на Ксандера можно рассчитывать, только не надо возводить это в привычку. После нашей первой вылазки в стиле «Три мушкетера прогуливают уроки» он вновь исчез. Не оставив ни открытки, ни записки, ничего. На этот раз Фрэнк не слишком расстроился – будто и не заметил. Думаю, он так обрадовался освобождению от школы, что все остальное не имело значения. А я, надеясь, что Ксандер больше не исчезнет, просто обманывала себя.

Наши с Фрэнком блуждания по Лос-Анджелесу в те короткие зимние дни напоминали безмятежное прошлое лето – до появления Ксандера. Я опять носилась за Фрэнком по музеям и галереям. Мы ездили на маленький муниципальный аэродром и искали желтый биплан. Бродили по свежему песку на утренней детской площадке. Как-то раз даже поехали на пляж. Фрэнк закатал белые яхтенные чиносы, как у Тони Кертиса, и шагнул в серый прибой. Он долго стоял в воде с сосредоточенным выражением лица.

– Пойдем, Фрэнк, – сказала наконец я. – Сейчас темнеет в час пик, и я не хочу застрять в пробке.

– Подожди, я занят.

– Интересно, чем?

– Провожу эксперимент.

– Хочешь выяснить, сколько можешь простоять в холодной воде, пока у тебя не отвалятся пальцы?

– Нет. Я очень сильно думаю о Пауле. Я хочу узнать, сможет ли сила моей мысли, подкрепленная природным электричеством, присутствующим в соленой воде, и внутренней энергией прилива, обеспечить связь между моим и ее мозгом.

– Гм… Интересно. Думаю, может сработать. А как ты узнаешь, получилось или нет?

Фрэнк посмотрел на меня с жалостью: как можно быть такой тупой?

– Я услышу в голове ее голос, и она ответит на мой вопрос.

– Уверена, что Паула по тебе скучает, – сказала я.

– Знаю. Я спрашивал не об этом. Я попросил Паулу назвать ее любимый мюзикл пятидесятых годов компании «Уорнер Бразерс». Мы часто вместе обедали, а об этом так и не поговорили.

Я открыла для себя, что прогулки по городу с ребенком школьного возраста во время уроков – приключение не для слабонервных. Особенно если ты сама никогда не прогуливала уроки, да еще с таким заметным ребенком, как Фрэнк. Мне задавали вопросы. Пришлось запастись ответами.

Если я видела, что собеседник по-настоящему интересуется, то останавливалась на родительском собрании или походе к врачу. Экзотические религиозные праздники требовали предварительной сверки с календарем. Когда я замечала, что людям интереснее рассматривать Фрэнка, чем слушать мой ответ, то несла всякую чушь: «перебои с электричеством», «вспышка кори», «пожар в каньоне», «койоты на детской площадке».

Приходилось отвечать и на такие вопросы, которые задавала в свое время я сама. «Он иностранец?» «Вы едете на киносъемку?» И, конечно же, «Он всегда так одевается?» Теперь я все чаще склонялась к версии Мими: «В некотором роде». Я не знала, как объяснить Фрэнка несколькими словами.

Однажды после обеда, примерно через неделю после начала нашего дезертирства, я остановилась за углом, не доезжая до дома, чтобы Фрэнк мог переодеться на заднем сиденье в костюм «простого калифорнийского школьника». Я стояла на обочине, отвернувшись от машины. На дорожке показалась светловолосая молодая женщина. Она вела за руку маленького мальчика, а в другой держала картонную коробку. На первый взгляд самая обычная картина, только не для Бель-Эйр. В нашем районе никто не ходит пешком, тем более в такое время суток.

– Добрый день, – сказала я, когда незнакомка поравнялась со мной.

Я так внимательно ее рассматривала, что практически не разглядела ребенка. Меня удивила даже не ее красота, а то, что она казалась знакомой.

Женщина с улыбкой ответила на приветствие и пошла дальше. Я изучала свои ногти, пока она не дошла до середины квартала, а затем вновь подняла голову. Такая рваная стрижка могла быть сделана у дорогого мастера либо самостоятельно над кухонной раковиной, а на шее виднелась татуировка. У меня в голове что-то щелкнуло. Это, случайно, не «просто знакомая» с фотографии Ксандера? Я ругала себя, что не рассмотрела лицо.

Когда Фрэнк переоделся, мы свернули на свою улицу и подъехали к воротам. Девушка стояла перед калиткой, точно дожидаясь, когда ее впустят. Ребенок сидел в тенечке под стеной. Я подъехала ближе и опустила стекло. Незнакомка повернулась и одарила меня ослепительной улыбкой.

– Что вам нужно? – спросила я.

– А, вы здесь живете? Если бы знала, отдала бы вам коробку прямо на дороге.

– А что в ней?

– Кое-что для Фрэнка. От Ксандера. Не открывать до дня рождения. Ксандер не хотел отправлять почтой.

Фрэнк высунулся в окно и тянул руки.

– Сядь, Фрэнк, – сказала я. – Лучше давайте мне.

– Конечно.

Она протянула мне коробку, подошла к мальчику и взяла его за руку.

– Пойдем, Алек, не то опоздаем на автобус.

Я ни разу не видела детских фотографий Ксандера, но после одного взгляда на лицо Алека необходимость в этом отпала.

21

Убедившись, что Фрэнк спит, я взяла коробку и прокралась в Дом мечты. Каждый вечер после наступления темноты Мими добросовестно включала сигнализацию, не подозревая, что Ксандер так и не удосужился подсоединить ее после замены раздвижной двери. Осмелившись пару раз открыть на ночь окно у себя в ванной, я перестала ему напоминать: ночной воздух источал божественный аромат. Пожалуй, это единственный пример, когда реальность на сто процентов совпала с моими представлениями о Калифорнии. Если я когда-нибудь создам свой аромат, я назову его «Ночь в Бель-Эйр».

К тому времени я уже знала, что в главном доме от Фрэнка ничего невозможно спрятать. Я выяснила это, поинтересовавшись, где он взял клетчатый костюм.

– У мамы под кроватью, – честно признался мальчик. – Судя по старинной оберточной бумаге, в которую она завернула коробку, мама купила его мне на день рождения. Но я так быстро расту, что надо пользоваться моментом, пока он мне впору. Я очень аккуратно расслабил ленточку, чтобы потом сложить все обратно. Мама ничего не узнает, если не застукает меня в костюме.

Под старинной оберткой, в которую был завернут сам Фрэнк, скрывался самый обычный девятилетний мальчишка.

– Что ты делал у мамы под кроватью? – спросила я.

– Выяснял, где она теперь спит. Помнишь, когда мама забыла запереть дверь кабинета, я обнаружил ее спящей на полу?

– Ты еще тогда взял дедушкин нож, да?

– Именно.

Как вы думаете, что показалось Ксандеру самым подходящим подарком на день рождения десятилетнему мальчику? Римские свечи. Ага, вы не ослышались. Фейерверки. Маленькие, которые можно держать в руке. Под названием «Тихие, но смертельные». Надо же, какая предусмотрительность! Выбирая букет взрывчатки для именинника, Ксандер не забыл, что Фрэнк не выносит громких звуков.

Он позаботился и о свечах для торта – из магазина приколов, с фитильками, пропитанными магнезией, которые невозможно задуть.

Меня так и подмывало отнести всю коробку прямо в мусорный контейнер, но, учитывая взрывоопасный характер содержимого, а также природное любопытство не только енотов, но и двуногих собирателей с тележками, которые копаются в мусорных баках в предрассветные часы, я подумала, что добром это не кончится. Вместо этого засунула подарок Ксандера в холодильник в Доме мечты, рассудив, что найти его там сможет только сам Ксандер – если когда-нибудь вернется.

Сделав дело, я решила заглянуть в галерею Фрэнка и посмотреть еще раз на фотографию девушки на фоне разрисованной стены. Как я и предполагала, ею оказалась девушка с коробкой. А с помощью лупы мне удалось разглядеть в углу снимка маленькую ножку, которая могла принадлежать брошенной кукле. Однако новая информация и тень от кудрявой детской головки окончательно утвердили меня в мысли, что ножка принадлежит Алексу.

– Что ты хочешь на день рождения? – спросила я на следующее утро у Фрэнка.

Я складывала одну из ненавистных ему футболок в картонную коробку с одеждой, что мы держали на заднем сиденье пикапа. Фрэнк только что натянул брюки с гетрами а-ля Тедди Рузвельт, которые входили в сегодняшний комплект в сочетании с простой белой рубашкой и пробковым шлемом. Костюм наводил на мысль скорее о сафари, чем о битве на холме Сан-Хуан.

Рассмотрев наряд, я спросила:

– Доктор Ливингстон?

– Доктор Ливингстон умер, так и не исполнив свою мечту найти исток Нила, – сообщил мне Фрэнк, усаживаясь сзади и пристегиваясь. – Когда британское правительство попросило отправить тело на родину, люди из племени, в котором жил доктор, вырезали его сердце и закопали под деревом. Они считали, что его сердце принадлежит Африке. На день рождения я хочу лук со стрелами.

– Это невозможно, – сказала я.

– Чистая правда. Доктор Ливингстон родился в Шотландии, однако очень долгое время жил в Африке.

– Знаю, – сказала я. – Я имела в виду, что лука и стрел ты не получишь. Ты можешь выбить кому-нибудь глаз.

– Я хочу стрелы с присосками вместо наконечников.

– А, тогда можно.

– И костюм, как у Эррола Флинна в роли Робин Гуда.

– Ну, давай поищем.

– Может, доктор Ливингстон и не нашел истоков Нила, – задумчиво произнес Фрэнк, когда мы выехали на дорогу, – зато обнаружил водопад Виктория. Который он, ясное дело, назвал в честь правящей королевы Англии.

– Ясное дело, – повторила я.

– Правда, местные жители уже знали о водопаде. Они называли его Гремящим дымом. А как ты думаешь, стрелой с присосками можно выбить глаз?

Я же говорила: самый обыкновенный мальчишка.

Выбранный Фрэнком магазин маскарадных костюмов находился не в самом фешенебельном районе Лос-Анджелеса. Витрина, выходившая на Голливудский бульвар, сверкала блестками, а манекены щеголяли нарядами, намекавшими на куда более нескромные приключения, чем те, о которых мечтал Фрэнк.

– Когда-то этот район был эпицентром голливудского блеска, – с чувством произнес Фрэнк. – Китайский театр Граумана, Египетский дворец кино, коктейли в «Мюссо и Фрэнк». Вспышки стробоскопов на премьерах, лимузины, выстроившиеся вдоль бульвара! А теперь… Нет, я просто не могу на это смотреть.

Фрэнк говорил не в переносном значении. Он крепко зажмурил глаза и шел, держась за мое плечо, чтобы не упасть. «Ничего не вижу».

Когда мы добрались до места, он немного успокоился. Правда, мне пришлось заслонить его своим телом от вешалки с масками зомби. Костюма Робин Гуда в исполнении Эррола Флинна, как и в чьем-нибудь еще, у них не оказалось.

– Может быть, вас устроит Питер Пэн? – предположила продавщица.

Фрэнк примерил костюм и остался доволен.

– Вполне подойдет, – сказал он. – А если мы как-нибудь заглянем в больницу, я смогу пригласить свою подругу Динь-Динь на ланч.

По дороге домой он непринужденно спросил:

– Кстати, ты случайно не знаешь, куда делась коробка, которую прислал Ксандер?

Чтобы отвлечь Фрэнка от взрывоопасного подарка, я разрешила ему играть луком и стрелами, как только мы вернемся домой. Оказалось, что стеклянный дом – идеальное жилище для счастливого обладателя лука и стрел с присосками.

Каждый день, «вернувшись из школы», Фрэнк теперь бежал в свою комнату, переодевался в костюм Питера Пэна, то бишь Робин Гуда, и, захватив амуницию, мчался во двор. Быстро сообразив, что траектория полета стрелы зависит от высоты, он делал себе воображаемый бруствер, поднимая люк пикапа и становясь ногами на заднее сиденье. После того как Фрэнк открыл и закрыл люк около трех тысяч раз, его заклинило в открытом положении. Я не хотела дергать Мими вопросами, если речь не шла о жизни и смерти, поэтому поехала в мастерскую без ее ведома. Механик запросил за ремонт такую сумму, что я решила повременить.

– Вы хорошо подумали? – спросил он. – Не хочу каркать, только сезон дождей в самом разгаре.

– У нас есть гараж, – сказала я, хотя мы никогда не ставили машину в гараж.

Кроме бруствера, Фрэнк очень любил стрелять с нижней ветки раскидистого дерева под окном кабинета Мими. Он открыл для себя интересную закономерность: стрела всегда попадает в окно, если целиться через висящий на дереве обруч.

Однажды, помогая собирать стрелы, я заметила, что он нарисовал на присосках красные сердечки, и с тех пор перестала его останавливать, когда он стрелял в окно Мими.

А я была уверена, что спрятала перманентные маркеры в надежное место: засунула в герметичный пакет и приклеила к стенке туалетного бачка выше уровня воды. Фрэнку нельзя было доверять перманентные маркеры. Он рисовал на всем, что попадалось под руку. В том числе на подошвах маминых носков. Тоже сердечки. Я обнаружила это, когда сортировала белье. Мими каждые несколько дней оставляла стирку в пакете под дверью с лаконичной запиской: «Постирать». По этим пакетам и остаткам еды на подносах мы знали, что она еще жива. И, конечно, по безостановочному стуку печатной машинки.

– А когда у тебя день рождения, Фрэнк? – спросила я как-то за завтраком.

Он долго смотрел на меня непонимающим взглядом и наконец сказал:

– Почему ты не говоришь «тук-тук»?

– В смысле?

– Ну, ты ведь пошутила. Ты знаешь, когда у меня день рождения.

– Откуда мне знать, – удивилась я, – если мне никто никогда этого не говорил?

– Ты знаешь мой день рождения. Наизусть.

– Нет, не знаю.

– А вот и знаешь. Просто не знаешь, что знаешь.

– Если ты не скажешь, когда у тебя день рождения, как я смогу подготовиться?

– Мама все сделает.

Я подумала, что в этом есть логика. Моя мама всегда поздравляла меня с днем рождения. Пусть она не могла купить нам стеклянный особняк на вершине холма, зато каждый год на мой день рождения, без единого пропуска, она пекла мне красивый торт. Шоколадный. Стоит мне закрыть глаза, и я слышу его запах. Нет, я не назову свои духи «Ночь в Бель-Эйр». Пусть лучше будет «Шоколад навсегда».

Мне не давала покоя мысль, что Мими могла забыть о дне рождения Фрэнка. Что за день рождения без торта?

– А какой торт она сделает? – спросила я.

– Конечно, шоколадный, – сказал Фрэнк. – Кокосовый – не самый вкусный торт на свете.

Пора, наверное, рассказать, что случилось с подарком Ксандера. Во многом я виню себя.

Часть шестая

Пожар

22

– Проснись, Элис.

Я открыла глаза и включила ночник. Фрэнк. В джазовом костюме. Дома, где его может увидеть Мими. Я села на кровати.

– Зачем ты надел подарочный костюм? Мама ведь не должна знать, что ты его нашел.

– Уже можно. Сегодня мой день рождения.

– Правда? Поздравляю! А какое сегодня число?

– Двенадцатое февраля.

– День рождения Линкольна, – сказала я, протирая заспанные глаза.

– А еще – Чарльза Дарвина. И мой.

– Который час? – спросила я.

– Три часа.

– И ты разбудил меня в три часа ночи, чтобы сказать, что у тебя сегодня день рождения?

– Нет. Мне нужна помощь.

– Что случилось? – насторожилась я.

– Пошел дождик, – сказал он. – А как тебе известно, люк в машине не закрывается.

Я спустила ноги с кровати и стала нащупывать кроссовки.

– Загоню ее в гараж.

– Я уже.

– Ты сел за руль?

– Меня Ксандер научил водить. Помнишь, мы ездили с ним туда-сюда по дорожке? Для этого не нужны права.

– Понятно, – сказала я. – Значит, все хорошо?

– Не совсем.

– О, господи. Ты разбил машину?

– Нет. Просто она…

В это время послышались взрывы, похожие на выстрелы. Четыре громких хлопка. Один, два… тричетыре. В открытое окно ванной потянуло чем-то совсем не похожим на «Ночь в Бель-Эйр». Дымом. Гремящий дым.

– Что ты натворил, Фрэнк? – не дождавшись ответа, я потрясла его за плечи. – Что ты сделал?

– Кажется, поджег машину.

Я выбежала в коридор и увидела через открытую стеклянную дверь горящий «Мерседес». Дом мечты тоже был охвачен пламенем. Я резко остановилась, и Фрэнк врезался в меня.

– Ой, – сказал он. – Теперь все горит. Ты не поверишь, Элис: я так старался задуть эти свечки. Я дул изо всех сил, а они все не затухали, а потом я испугался, потому что огонь вырвался через люк. Я решил, что ничего страшного не произойдет, если свечки погорят немного, и убежал.

– Ты нашел подарок Ксандера, – обреченно произнесла я.

Строго говоря, машины не взрываются, как в кино, если не открыть топливный бак и не развести костер прямо внутри. Конструкция топливного бака исключает взрыв. Для горения нужен воздух, которого в закупоренном баке нет. А вот если вы направите римскую свечу на картонную коробку с одеждой, которая виднеется через открытый люк, та неминуемо загорится. С одежды пламя перекинется на саму коробку, затем на обивку и поролон внутри сиденья. После этого от высокой температуры вылетят стекла, а воздух в шинах будет расширяться, пока они не взорвутся. Звуки при взрыве шин напоминают выстрелы. Один, два. Тричетыре.

Все это объяснил мне очень вежливый капитан пожарной команды, когда худшее было позади. После того как Мими увезла «Скорая помощь», а Ксандера в наручниках запихнули в полицейскую машину. Я сидела, держа на руках укутанного в одеяло Фрэнка. Пожарный занес его, спящего, в дом и положил мне на колени. Он говорил тихо, чтобы не разбудить Фрэнка, не зная, что сон, в который тот впадает в минуты потрясений, больше напоминает кому.

– Вам повезло, – сказал пожарный, – сейчас сезон дождей, и высокая стена вокруг участка сдержала огонь. Иначе он мог перекинуться на склон и распространиться по каньону. В сезон пожаров пришлось бы эвакуировать всю округу.

– Да, повезло, – согласилась я.

Стояло раннее утро. С днем рождения, Фрэнк!

– Вам есть куда уехать? – спросил пожарный.

– А здесь остаться нельзя?

– Обычно после пожара люди стараются уехать, а вы, если хотите, оставайтесь. Хотя дерево повредило наружную проводку, мы успели потушить огонь, прежде чем он проник в стены. Думаю, внутренняя проводка не повреждена. Пусть ваш электрик проверит. Это нужно сделать как можно скорее, понятно?

– Да.

Когда я в последний раз видела нашего электрика, полицейские заталкивали его на заднее сиденье патрульной машины.

– Я понимаю, что все разрушено, но это его дом, – сказала я, кивнув на Фрэнка. – Он не любит перемен.

– Понятно. Может, позвоните кому-то, чтобы побыли с вами?

– Я уже позвонила. Попросила захватить фонарики.

– До конца дня должны включить электричество. Если не включат, дайте мне знать.

Он протянул мне визитную карточку.

– Звоните, если что-то понадобится. Я закрою за собой калитку, чтобы вы не волновались.

Я подумала, что это лишнее.

Я проснулась через несколько часов, с Фрэнком на коленях и зажатой в руке карточкой. Судя по всему, меня разбудил звонок домофона. Значит, электричество уже есть.

Часы показывали половину третьего. Скоро забирать Фрэнка из школы. Если бы он туда ходил.

Я выбралась из-под Фрэнка, не разбудив его, и подошла к микрофону.

– Кто там?

– Служба доставки. Я привез торт для Фрэнка. Вы Мими?

Я прислонилась к стене. Мими не забыла про торт.

– Можете принести сюда? – спросила я.

– Конечно. Говорите код.

– Два один два два ноль ноль ноль.

– Попробую угадать. Фрэнку сегодня исполняется десять лет?

– Да. Как вы узнали? Сосчитали свечи?

– Свечей нет, как вы и просили. По коду. Второй месяц, двенадцатое число, двухтысячный год. Мать никогда не забудет день рождения своего ребенка. А вы знаете, что использовать дату рождения в качестве кода опасно? Это первое, что пробуют набрать воры, после «один два три четыре».

Получается, я действительно знала день рождения Фрэнка наизусть. Просто не знала, что знаю.

Я впустила курьера, не ответив на его вопрос. Когда я вышла забрать торт, парень стоял на дорожке, озадаченно рассматривая пожарище.

– Все живы? – спросил он.

Знаю: я кое-что пропустила. То, что не хочется вспоминать.

Увидев, что Дом мечты горит, я схватила Фрэнка за руку, побежала на кухню, набрала 911 и кое-как сообщила о пожаре, затем помчалась к кабинету и забарабанила в дверь.

– Элис, – сказал через минуту Фрэнк, – дверь не заперта.

Я рывком распахнула дверь и ворвалась в святилище. Печатная машинка, принадлежавшая когда-то Джулиану. Письменный стол, стул, книжный шкаф. Мими нигде не видно, кругом листы бумаги. Стопки бумаги, покрытые словами. На столе, на шкафу, на полу. Не знаю, с чего Фрэнк взял, что его мать любит все выбрасывать. По-моему, она никогда не выбросила ни единого листочка.

– Где мама? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие.

– Здесь ее нет, – ответил Фрэнк. – Наверное, в спальне. Я искал ее там ночью, но дверь была заперта.

Мы бросились в коридор и начали осаждать дверь. Послышался щелчок, и она распахнулась. На пороге стояла Мими в белой кружевной ночнушке – не до конца проснувшаяся и раздраженная. Фрэнк бросился матери на шею.

– Мы тебя разбудили?

– Да, – сказала она. – Ничего себе, ты в новом костюме.

– Извини, – сказал он. – Извини-извини-извини.

– Ничего страшного, – ответила она. – Сегодня твой день рождения. Я все равно собиралась его подарить.

– Почему тебя не было в кабинете? Я везде тебя искал. Кроме этой комнаты, потому что ты заперла дверь.

– Знаю, малыш. Мне нужно было выспаться. Я чуть не загнала себя, решив закончить книгу ко дню твоего рождения. Последние несколько месяцев я была ужасно плохой матерью, и мне очень стыдно. Теперь книга закончена, и я снова с тобой.

– Ненавижу эту книгу.

Мими обняла Фрэнка, и он уткнулся лицом ей в плечо.

– Все хорошо, солнышко. Худшее позади.

– Не совсем, – сказала я. – Дом мечты горит.

– Дом мечты?

Мы выскочили на задний двор. Стена гостевого дома прогнулась, в небо взлетел сноп искр. Ближние эвкалипты вспыхнули и запылали на фоне ночного неба. Вдалеке слышалось завывание пожарных машин, несущихся к нам с разных сторон.

– Сирены, – констатировала я.

Фрэнк не отрывал головы от материнского плеча.

– Я не виновата, – сказала она, посмотрев на меня стеклянным взглядом.

– Конечно, вы не виноваты. Пойдемте, – сказала я. – Давайте я возьму Фрэнка. Я сильнее, чем вы.

– Не трогай его, – сказала она. – Не смей.

Она подняла сына и крепко прижала к себе.

Несмотря на тяжелую ношу, Мими добежала до двора перед домом раньше меня. Грохнул взрыв, и все огни в доме погасли.

– Ворота, – сказала я и побежала по дорожке открыть их вручную, чтобы могли заехать пожарные.

В ожидании пожарных машин я оглянулась на дом. Пламя отражалось на стене, соседствовавшей с Домом мечты, из-за чего казалось вдвое больше, а двор – вдвое темнее. В лунном свете смутно белела ночная рубашка Мими – словно вырезанная из бумаги фигурка на черном фоне. Темное пятно в районе плеча – должно быть, Фрэнк. И как она его еще не уронила? У меня бы уже руки отвалились.

Несколько ветвей эвкалипта, росшего в конце подъездной аллеи перед Домом мечты, упали на раскидистое дерево под окном кабинета. Теперь загорелись нижняя ветка, с которой Фрэнк любил стрелять из лука, и все дерево, служившее основой для случайных артефактов. Круглый обруч и леденец теннисной ракетки чернели на фоне пламени, пока их тоже не охватил огонь. А где же мачете?

По дорожке бежали пожарные, волоча за собой шланги.

– Из дома все вышли? – спросил у меня один из них, оказавшийся потом начальником команды.

– Да, – сказала я.

– Точно все?

– Да, все.

– Где они?

– Во дворе.

– Хорошо. Идите к ним.

Я подошла к Мими с Фрэнком как раз в тот момент, когда горящая ветка дерева отделилась от ствола и упала в окно кабинета. Моментально вспыхнули занавески, и в воздухе замелькали горящие листы бумаги. Мими опустила Фрэнка на землю и помчалась к дому. Я бросилась за ней. Мимо меня пронесся Фрэнк. Я перехватила мальчика и предоставила поимку Мими пожарным.

Когда мы с Фрэнком подошли к Мими, она спорила с пожарным.

– Меня не волнует, что у вас там осталась книга, – говорил тот. – Купите себе новую. Я не могу пустить вас в дом.

– Вы не понимаете! – вырываясь, кричала Мими.

– Ма. Мам. Мама. Мамочка. Мими. Мамуля. Милая мамулечка! – Пытаясь привлечь ее внимание, Фрэнк вспоминал все известные формы слова.

Сообразив, что из пожарного получится отличная трибуна, Фрэнк вырвался от меня, вскарабкался ему на спину и обхватил парня за шею для равновесия.

– Мама, – воскликнул он, – мы все вместе! Ты, я и Элис! Если твоя книга сгорит, наши с Элис книги тоже могут сгореть. Ты меня слышишь? Что я сейчас сказал?

Пожарный так отвлекся на захват Фрэнка, что Мими удалось вырваться.

– Ты о чем, Фрэнк? Какая книга Элис?

Она стащила Фрэнка с «трибуны» и поставила перед собой на траву.

– Та, которую она держит под матрасом. Она записывает все, что случается. Я всегда с нетерпением жду продолжения. Как будто я живу в Нью-Йорке девятнадцатого века и жду на причале, когда придет новая глава Диккенса.

На фоне бушующего пламени даже такой маленький человек, как Мими, может выглядеть угрожающе.

– Ты пишешь книгу, Элис?

– Не книгу, – возразила я. – Так, заметки для мистера Варгаса.

– Айзек прислал тебя шпионить за мной?

Она прижала ладони к глазам, а затем начала колотить себя кулаками по голове.

– Мама, прекрати немедленно, – потребовал Фрэнк. – Сколько раз я тебе говорил, что удары по голове вредны для мозга?

Мими схватила его на руки, поцеловала в лоб и передала мне.

– Держи его. Что бы ни случилось, не выпускай из рук, – сказала она и рванулась к горящему дому.

Чтобы остановить ее на этот раз, потребовалось три человека – пожарный и два санитара. Двое держали ее за руки и за ноги, пока третий колол транквилизатор, чтобы усадить ее в «Скорую помощь». Когда Мими утихомирили, пожарный вернулся к нам.

– Вы Элис и Джулиан?

– Элис и Фрэнк, – ответила я.

– А Джулиан в доме?

– Джулиан – мой дядя, – сообщил ему Фрэнк. – Он умер.

– Там? В огне? – выпучил глаза пожарный.

Но Фрэнк уже превратился в бесчувственную колоду, неподвижно лежащую на траве.

Я взяла пожарного за плечо и отвела чуть в сторонку.

– Джулиан покончил с собой, – тихонько, чтобы не услышал Фрэнк, сказала я. – Много лет назад. У нее на глазах.

– Понял. Я скажу медикам.

Повернувшись к мальчику, я увидела, что он дрожит. Из-за пустынного калифорнийского климата здесь часто становится довольно прохладно, если солнце не светит непосредственно на тебя. Пожарный принес блестящее одеяло из металлизированного космического материала, какие выдают обычно жертвам катастроф. Я туго завернула Фрэнка в одеяло, села в траву и взяла его на руки. Через некоторое время он перестал дрожать, успокоился и обрел дар речи.

– Элис, – сказал он, когда пожарные начали скручивать шланги. – Она ведь закончила книгу. Теперь все будет хорошо, да?

– Да, – сказала я. – Спи.

На мой взгляд, главное безумие той ночи состояло в том, что он послушался.

Или, возможно, главным безумием той ночи стала потасовка у ворот. Я увидела Ксандера, прорывающегося через установленный полицейскими барьер. Он наткнулся на ограждение, точно легкоатлет, который забыл о необходимости перепрыгивать через барьеры. Полицейский побежал за ним, что-то крича. Ксандер не остановился, и тот схватил его за футболку. Ксандер ударил копа и вырвался. Второй полицейский, бросившийся на подмогу, догнал беглеца и надел на него наручники.

– В чем дело? Я здесь живу! – кричал Ксандер.

Я решила не вмешиваться.

– Тогда покажите ваше водительское удостоверение, сэр.

Я восхитилась выдержкой полицейского. Забавно было сидеть на траве и слушать их беседу. Голоса отражались от плоской поверхности газона, как от бассейна, когда порой слышен шепот людей, которые лежат на подстилках с другой стороны.

– Я не могу ничего вам показать, пока вы не снимете с меня наручники, – более миролюбивым тоном сказал Ксандер.

Коп снял наручники, Ксандер потер запястья и спросил:

– Вы можете сказать, что стало причиной пожара?

– Ребенок играл с огнем, – ответил тот.

– Кто-нибудь пострадал? – спросил Ксандер, вытаскивая бумажник.

– Я знаю только, что кого-то увезла «Скорая помощь».

Ксандер швырнул бумажник полицейскому в лицо и побежал. Его поймали и вновь надели наручники, после чего, уже не церемонясь, протащили по дорожке и затолкали в патрульную машину.

Когда они уехали, я подняла бумажник. Естественно, водительского удостоверения там не оказалось. Три мятые купюры по одному доллару. Кусочек бумажки с номером телефона. «Новый мобильный Сары».

А может, главным безумием был приземлившийся мне на голову листочек, не до конца превратившийся в уголек, когда я сидела в траве со спящим Фрэнком на руках. Бумажные хлопья кружились в воздухе, пока пожарные не потушили огонь в кабинете Мими, и еще какое-то время после. Тлеющие клочки бумаги шипели во влажной от росы траве и затухали, не устраивая новых поджогов. На голове росы не было. Я сняла бумажку и потушила о траву. Когда она потухла, я разглядела на ней слова: «А затем Элис…»

А затем Элис поставила в холодильник торт и пошла в кабинет – посмотреть, не найдется ли там хотя бы кусочка пресловутого законченного романа.

Все сгорело. Мокрый обгоревший ковер, остатки кружевных занавесей, груды щепок, бесформенный кусок металла, в котором угадывалась пишущая машинка, и грязные кучки пепла. Там и сям валялись клочки бумаги с написанным словом или фразой. Как ни прискорбно, кусочки того, что еще вчера было романом, превратились в ребусы и хайку.

23

После пожара Мими отправили под наблюдение в психиатрическое отделение на семьдесят два часа. Дежурный врач сообщил мне об этом по телефону, когда я объяснила, что не могу бросить своего братишку, то есть Фрэнка, чтобы приехать в больницу. Я не собиралась тащить Фрэнка в больницу: он захочет поговорить с мамой, а Мими наверняка не желает, чтобы сын видел ее в таком состоянии, и в конце концов нас все равно выгонят. Я сказала Фрэнку, что мама страшно устала и ее уложили в постель в очень тихой комнате, где она проспит целых три дня.

– Ей надо сделать перерыв, – сказала я, – все мы порой нуждаемся в отдыхе.

– Мы подержим вашу мать под наблюдением, – объяснил мне врач. – Это стандартная мера предосторожности. Не хочу вас пугать, но мне сообщили о том, что случилось с вашим дядей. Кроме того, судя по больничным записям, с пациенткой уже происходили несчастные случаи, а в этот раз, когда ее привезли, мне сообщили, что она впала в истерику, потому что ее дом сгорел. Гм… Я бы и сам на ее месте впал в истерику.

Меня так и подмывало сказать, что причина всех несчастных случаев – Фрэнк, подпольная кличка «Опасная игра», а Мими – уже сопутствующий ущерб. Я просто не знала, как это объяснить, чтобы не выставить Фрэнка малолетним преступником или маньяком.

– Сгорело не все, – уточнила я. – Только гостевой дом и кабинет. Это случайность. С каждым могло случиться.

Врач долго молчал, и я заподозрила, что он либо записывает мои слова, либо размышляет, как их истолковать.

– Я хочу сказать, – произнес наконец он, – что такие события могут служить тревожным звонком. Склонность к саморазрушению, которая унесла жизнь вашего дяди, может носить наследственный характер. Происшествия, которые списывают на несчастные случаи – автокатастрофы, утопления, «случайные» пожары, – не всегда являются таковыми. У вас в роду были случаи смерти при подозрительных обстоятельствах?

Я сразу вспомнила Бэннинг.

– Моя бабушка по матери. Она врезалась в изгородь на машине.

Во время разговора я вышла на улицу, чтобы Фрэнк не услышал, и поглядывала на него через стекло. Мальчик катался по полу в гостиной, завернувшись в одеяло. Хороший же я «родитель», если ребенок обращается за утешением к одеялу, а не ко мне.

Когда же вернется настоящая мать этого ребенка? Моя мама говорила, что часто задавала себе этот вопрос, укачивая меня по ночам. Легче ли быть матерью, если можешь носить ребенка на руках, не обливаясь по́том, или эта легкость искушает выбросить орущего младенца в окно?

Неожиданно мне пришла в голову ужасная мысль. Назначила ли Мими опекуна для Фрэнка? Она должна была это сделать. Вот только кого? Если верить Ксандеру, у Мими никого нет, кроме него. Только Ксандер и несколько миллиардов фанатов за каменной стеной. Я всей душой надеялась, что она выбрала не Ксандера. Несмотря на все его обаяние и золотые руки, я бы ему и кошку не доверила.

В день, когда Мими увезли в больницу, на Нью-Йорк обрушился второй за неделю мощнейший снегопад, который газеты наперебой обзывали «снежногеддоном» и «снегопокалипсисом». Тем не менее мистер Варгас сумел вылететь. Он позвонил из аэропорта Лос-Анджелеса, что получит багаж, возьмет напрокат машину и прибудет в Бель-Эйр в течение часа. Я предложила Фрэнку встретить нашего с Мими старого друга за воротами, чтобы ему было легче найти наш дом. На самом деле мне не хотелось, чтобы мистер Варгас впервые увидел Фрэнка на фоне пепелища. Первое впечатление, знаете ли.

Кроме того, за воротами было просто чудесно, и я даже пожалела, что на улице нет никого, кроме нас. Ласковый теплый ветерок сдувал розовые лепестки с высаженных вдоль дороги грушевых деревьев, вспыхнувших цветом буквально за одну ночь. Меня так и тянуло поймать пролетающий лепесток на язык, но я протянула руку и дождалась, пока он опустится на ладонь. Вот он какой, февраль в Южной Калифорнии! Неудивительно, что звезды немого кино слетались в этот благословенный теплый край с его пустынями, океаном, заснеженными вершинами и сказочными садами. Только как может здесь жить обычный человек, такой, как я, например, свыкшийся с нормальным климатическим циклом? Как привыкнуть к переменам, если каждый новый день солнечней и великолепней предыдущего? Кто может предположить, что в таком месте случится что-то плохое? Я отлично понимала, почему многие, приехавшие сюда в поисках быстрой славы, утратили хватку.

– Смотри, Элис.

Фрэнк стоял под падающими лепестками, точно фигурка в снежном шаре – в шерстяном клетчатом костюме, как у Кларенса Дарроу, и в авиаторском шлеме с очками. Не хватало только желтого биплана.

– Вон твой друг, в «Ламборгини».

Он указал пальцем.

– Не указывай пальцем, Фрэнк. Это не он. Держись за мою руку, я не хочу тебя потерять.

Фрэнк так крепко сжал мои пальцы, что я поморщилась. После этого я перестала одергивать мальчика, когда он тыкал пальцем в очередную итальянскую спортивную машину или роскошный английский седан, появлявшийся на дороге, радуясь недолгой передышке.

Наконец в нашу сторону свернул непримечательный седан с аризонскими номерами, явно из проката. Я сразу поняла, что это мистер Варгас, отпустила Фрэнка и, приветственно размахивая руками, с криком побежала навстречу. Машина не успела остановиться, а я уже открывала водительскую дверь.

Пока мистер Варгас возился с ремнем безопасности, я оглянулась через плечо, ища взглядом Фрэнка, чтобы их познакомить. Куда он подевался? Да вот же он: лежит на тротуаре, как бревно, зажмурив глаза и сжав кулаки.

Забыв о мистере Варгасе, я бросилась к мальчику.

– Что с тобой, Фрэнк?

– Ты помчалась к машине, точно фанатик, Элис. Этот человек, вероятно, ужасно испугался.

– Посмотри на меня, Фрэнк, – сказала я.

Он, не снимая авиаторских очков, открыл один глаз.

– Понимаешь, мы друзья, и вполне нормально, что я обрадовалась его приезду.

Откровенно говоря, я никогда в жизни так не радовалась ничьему приезду.

Мистер Варгас подошел к нам и присел на корточки.

– Ты Фрэнк? Я давно хотел с тобой познакомиться.

Фрэнк поднял очки на лоб, чтобы лучше рассмотреть мистера Варгаса.

Думаю, он не определился в своем отношении к моему другу и патрону, потому что вновь закрыл глаза, хотя очки опускать не стал.

– Смотри, Фрэнк, я привез тебе подарок. Можно называть тебя Фрэнком?

Мистер Варгас встал, нашел в кармане некий цилиндрический предмет и долго тряс его, как погремушку.

– Элис сказала привезти фонарики, и я решил подарить тебе особенный фонарик, который работает без батареек. Чтобы он зарядился, его надо просто потрясти.

Только тогда Фрэнк обратил свое благосклонное внимание на гостя. Он принял сидячее положение, взял фонарик, потряс, включил и сказал:

– Отлично. Спасибо за доставку. Можете уезжать.

На третий день изоляции Мими мы с Фрэнком поехали за ней – автобусом. Предложение мистера Варгаса отвезти нас на машине, взятой в прокате, Фрэнк категорически отверг. Он даже не захотел взять нашего гостя в автобус.

– Ну и ладно, – сказал мистер Варгас. – У меня полно дел. Надо купить продукты, шампунь для ковров и новую швабру.

– Принесите мне пиво и швабру, – пошутил Фрэнк. – Так сказал скелет, когда зашел в бар.

Я не совсем поняла, кому предназначалась шутка: мне или мистеру Варгасу. До той минуты Фрэнк постоянно требовал, чтобы я стояла между ним и мистером Варгасом, словно тот был резиновой маской зомби, у которой внезапно отросли руки и ноги.

После нашего бедствия я находилась в таких расстроенных чувствах, что даже не вытерла следы, оставленные пожарными по всему дому.

– Пожалуйста, не надо, мистер Варгас, – сказала я. – Я позвоню уборщикам. Или наведу порядок сама, когда вернусь.

– Чепуха, – сказал он. – Мне как раз будет чем заняться, пока вы вернетесь.

И мы с Фрэнком отправились в больницу на автобусе, который останавливался на каждом углу. Фрэнк настоял на том, чтобы зайти в торговый центр и купить маме шоколадные сердечки в честь Дня святого Валентина. Я сдалась без боя. Объяснять, что она и так нас заждалась, было бесполезно.

К счастью, тематические сладости продавались с пятидесятипроцентной скидкой, поскольку День святого Валентина уже прошел. Фрэнк выбрал самые большие сердца из цельного шоколада, которые даже со скидкой стоили двадцать пять долларов за штуку.

– А зачем тебе целых три? – осторожно спросила я.

– Мне, маме и тебе, – сказал он.

С Фрэнком всегда так: когда ты готова удушить его за невыносимое поведение, он придумывает что-то такое, от чего твой гнев испаряется без следа.

Добравшись наконец до больницы, мы выяснили, что Мими давно выписалась и уехала. Я ни капельки не удивилась, зато Фрэнка эта новость поразила в самое сердце. Закатить космический скандал он не успел: мне удалось убедить его, что Мими позвонила домой, поговорила с мистером Варгасом и так обрадовалась его приезду, что вызвала такси и уехала, прежде чем мы доползли до больницы на автобусе.

– Если хочешь, вызовем такси и вернемся домой гораздо раньше, – предложила я.

Мы сидели на автобусной остановке.

– Ты ведь знаешь, Элис, я езжу на такси только с мамой, – укоризненно сказал Фрэнк. – Если твое предположение верно, почему она не предупредила нас о своем отъезде?

Потому что она меня ненавидит, – подумала я, а вслух сказала:

– Она не знает моего номера, он у нее в мобильном.

– Сомневаюсь, – сказал Фрэнк. – У мамы очень хорошая память на цифры. Она всегда говорит, что прекрасно запоминает цифры, хотя не умеет считать деньги. Может, ты выключила телефон? Или забыла взять его с собой?

Я обыскала сумку и карманы.

– Ты прав, Фрэнк, я забыла телефон. Я самый глупый человек на свете.

– Неправда, – утешил меня Фрэнк. – В каждом классе, где я учился, находилось по меньшей мере два человека глупее тебя. Не считая учительницы, которая переводила меня в другой класс.

Мы вернулись в больницу, чтобы найти платный телефон. Как справедливо заметил Фрэнк, они в наше время стали редкостью. Когда мы наконец его обнаружили, я поняла, что не знаю домашнего номера Мими: он есть только в моем мобильном. Мистер Варгас был бы мной очень недоволен. Он терпеть не мог быстрые вызовы и считал, что культурный человек должен запоминать номера телефонов.

Фрэнк тоже не знал домашнего телефона, хотя отлично помнил номер своей бабушки из Алабамы в ее детские годы, несмотря на то, что бабушка умерла еще до его появления на свет. Легко: одна семерка.

Вернулись мы уже по темноте. Мистер Варгас открыл шторы и включил свет во всех комнатах, кроме кабинета Мими. Раскуроченную стеклянную стену мы прикрыли брезентом. Мистера Варгаса было видно издалека. Он стоял, точно на витрине, в пестром фартуке поверх костюма, ожидая нашего появления. Он не видел, как мы карабкаемся в темноте по крутой дорожке: из-за включенного света все окна превратились в односторонние зеркала.

Не успела я открыть дверь, как Фрэнк пронесся мимо меня, монотонно повторяя, точно говорящая кукла, застрявшая под креслом-качалкой: «Мам-ма… мам-ма… мам-ма…» Я остановилась у входа, не желая стоять на пути счастливого семейного воссоединения. Ковер в прихожей сиял первозданной чистотой, зеркала сверкали, из кухни пахло чем-то вкусным, и все это сделала не я. Передать не могу, какое невероятное облегчение я испытала. Я всегда гордилась своей ответственностью и лишь в тот момент осознала, что в беззаботной жизни есть своя прелесть. Нет, Ксандер – не бездельник. Он просто гений.

Нам навстречу, стаскивая через голову фартук, приглаживая волосы и поправляя галстук, спешил мистер Варгас. Правда, встречать, кроме меня, было некого.

– Ты меня удивляешь, Элис, – сказал он. – Я позвонил тебе, хотел узнать, куда вы запропастились, и услышал твой телефон на кухне. Он выл, как койот. Это новая мода на Западном побережье? А где Мими?

Когда Фрэнк обыскал все комнаты, посмотрел под всеми кроватями, во всех ящиках комодов и шкафах, залез рукой в мамины туфли и даже заглянул в мешок и трубу пылесоса, он вышел во двор и вернулся с желтой бейсбольной битой. Вытащив из холодильника коробку со своим великолепным, забытым, нетронутым деньрожденным тортом, он поставил десерт на столешницу и принялся крушить на мелкие кусочки. После этого собрал крошки в дуршлаг, перемял их пальцами и сказал:

– Странно, здесь тоже нет.

Обретя наконец дар речи, мистер Варгас вслух усомнился, что Мими вообще была дома, поскольку он уезжал в магазин от силы на час. Фрэнк заявил, что мама точно приезжала домой, возможно, когда мистер Варгас ездил за продуктами или пылесосил в спальне.

– Почему ты так уверен? – спросил мистер Варгас.

Юный Шерлок Холмс перечислил улики: мешок от пылесоса с сухим шампунем для ковров, свидетельствующий о недавней чистке грязных следов, которая наделала достаточно шума, чтобы Мими могла проскользнуть в дом и скрыться, не замеченная человеком, который может задавать странные вопросы, вроде «Послушай, Мими, а где рукопись, которую ты мне обещала?» Туфли, отправленные мной в больницу, еще влажные внутри, потому что их надевали на босу ногу. Из-под кровати пропал чемодан, не хватает синего, черного и серого кардиганов, нескольких футболок и двух пар джинсов, в том числе вышитых, которые Мими унаследовала от Джулиана и надевала только в особых случаях. Пропали без вести написанный мной портрет Фрэнка, ночная сорочка и тапочки. Отсутствовали две пары туфель, которые Мими, очевидно, предпочла тем, что выбрала я, семь пар носков, которые я забыла ей передать, и зубная щетка.

– Щетка для волос здесь, – задумчиво сказал Фрэнк, – но у мамы такие короткие волосы, что она ей ни к чему.

Кошелек и очки Мими взяла, а мобильный телефон оставила.

– Либо она не хочет ни с кем говорить, либо знает, что компьютер может определить местонахождение телефона, а следовательно, и ее самой, – добавил он.

Я бы поставила на первое.

Наконец, Фрэнк показал нам старенький томик «Маленького принца», который обнаружил у себя на подушке.

– Я знаю, что не читал его прошлым вечером, потому что не очень хорошо понимаю по-французски. Хотя иногда мы с мамой притворяемся, что говорим на этом языке.

В этом разница между мной и Фрэнком. Я скользнула взглядом по рисунку на обложке, однако не обратила внимание, что это французское издание.

– А почему тогда она у вас на французском? – спросила я.

– Мама очень любит эту книгу, потому что она принадлежала Джулиану, когда он учился в десятом классе. Ей приходилось переводить «Маленького принца» Джулиану для школы, а теперь она переводит мне.

Фрэнк открыл книгу и показал нам слова «Джулиан Гиллеспи», нацарапанные корявым почерком первоклассника. У меня мурашки поползли по коже. «Психиатр Фрэнка считает, что это может передаваться по наследству».

– Если ей так нравится эта книга, то почему она тебе на английском не купила? – спросил мистер Варгас.

– Мама любит ее, потому что это книга Джулиана. Она говорит, что самое лучшее в ней – иллюстрации. Она коротко охарактеризовала историю так: «В ожидании Годо», детское издание. Хр-рр». Она произносит хр-рр, потому что меня иногда пугают громкие звуки, такие как храп.

– Постараюсь учесть, когда улягусь на боковую, – пообещал мистер Варгас.

– Когда я проведу более тщательный обыск, то могу заметить другие свидетельства ее недавнего пребывания здесь, – сказал Фрэнк. – Если хотите, начну углубленное расследование прямо сейчас.

Сказав, что мы не торопимся, я засунула его в пижаму. Мистера Варгаса я устроила в монашеской келье Фрэнка, а мальчику постелила на красном диванчике у себя в спальне. Я боялась, что Фрэнку будет трудно уснуть, но когда я подоткнула ему одеяло, он моментально закрыл глаза, успев только произнести: «Всем нам надо отдохнуть, да, Элис?»

Убедившись, что мальчик спит, я отправилась искать мистера Варгаса. Он сидел на диване в гостиной, задумчиво рассматривая пластмассовый бокал для мартини.

– Что вы пьете? – спросила я.

– Ничего, – сказал он. – У меня кончился заряд, когда я нашел бокал. Он какой-то странный. Ему не хватает веса.

– Пластмассовый, – сказала я.

– Ах, вот в чем дело!

– Фрэнк и стекло несовместимы. Меня беспокоит Мими, мистер Варгас. Может, позвоним в полицию?

– Зачем?

– Ну, она ведь пропала. С ней могло произойти все что угодно. Несчастный случай.

– Она не пропала, Элис, а собрала чемодан и уехала.

Я понимала, что он прав, и все-таки мне это не нравилось.

– А если она не вернется?

– Не исключаю такую возможность, однако сомневаюсь. Она поступала так и раньше.

– В смысле?

– Сбегала. В трудных ситуациях она спасается бегством.

Да. Яблочко от яблоньки… И Ксандер такой же.

– Раньше у нее не было ребенка. Она ведь не может бросить Фрэнка?

– Она его не бросила. Ты же здесь.

Мистер Варгас поднес бокал к свету и повертел в руке.

– Гм… пластмассовый, говоришь? Да, на свету он смотрится по-другому.

Я упала на диван и закрыла лицо руками.

– Не волнуйся, Элис. Я не знаю, где Мими, но думаю, что она нашла какое-то спокойное место, чтобы восстановить книгу. Понятно, что ты позаботишься о Фрэнке. Она бы не держала тебя так долго, если бы считала, что ты не справишься.

– Я не справилась, – простонала я. – Вы послали меня сюда, чтобы я помогала Мими с романом, а я его и в глаза не видела. Сделай я все правильно, мы бы уже были в Нью-Йорке, сидели в «Алгонкине» и пили коктейли из настоящих стеклянных бокалов. Может, и пожара бы не было.

– Что мне в тебе нравится, Элис, – сказал мистер Варгас, – так это то, что ты одновременно переоцениваешь и недооцениваешь свой вклад в происходящее. Слушая тебя, я вновь чувствую себя молодым.

– Не смешно, мистер Варгас.

– А я и не смеюсь. Послушай, Гений, я отправил тебя сюда, чтобы ты помогала Мими во всем, где ей нужна твоя помощь, и ты это делала.

К этому моменту я его почти не слышала, потому что кое о чем вспомнила.

– Погодите, сейчас вернусь, – сказала я и помчалась в свою комнату.

Вернувшись, я сунула ему блокнот с единорогом.

– Что это? – спросил он.

– Вы просили все записывать. Я потом перепечатаю. Я пишу, как курица лапой. Но у Эйнштейна тоже был плохой почерк.

– Я просил? – удивился мистер Варгас. – Ты о чем, Элис?

Ночью меня разбудил стук в дверь. С трудом вынырнув из сна, я встала и пошла открывать. На пороге стоял мистер Варгас с фонариком в руке, донельзя смущенный. Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь, чтобы не разбудить Фрэнка.

– Прости, что побеспокоил, – сказал мистер Варгас. – Кажется, в гардероб в моей комнате пробрался енот. Там что-то шевелится. На грабителя не похоже, просто что-то шуршит.

– Думаю, он мог пролезть под брезент в кабинете. Правда, енот скорее соблазнился бы кухней, а не гардеробной. Хотя Фрэнк вполне мог спрятать печенье в нагрудном кармане пиджака. А вы закрыли дверь, когда ложились спать?

– Да, и когда проснулся, она оставалась закрытой.

– Давайте посмотрим, – отважно сказала я.

И куда запропастилось пластмассовое мачете, когда оно действительно нужно?

Войдя в спальню, я заметила под дверью гардеробной полоску света.

– А там горел свет, когда вы проснулись? – прошептала я.

– Не заметил.

– Идите за мной, – скомандовала я.

Мы вернулись в мою комнату, и я включила свет. Фрэнка на диванчике не было, простыня с одеялом сползли на пол. Мы обнаружили Ночного бродягу на циновке в гардеробной. Он спал с включенным светом, положив под голову кашемировое пальто, слишком теплое для Калифорнии, и укрывшись огромным розовым кардиганом, которого я никогда раньше не видела. Фрэнк любил розовое, однако предпочитал одежду более изысканного кроя, и я подумала, что это, очевидно, кардиган Мими, хотя не могла представить ее в таком жизнерадостном цвете. Мальчик засунул туфли под мышки, точно боялся, что их украдут, а к груди прижимал томик «Маленького принца».

Мы попятились и вышли в коридор.

– Фрэнк очень трепетно относится к своим вещам, – сказала я. – Давайте лучше поменяемся спальнями.

Прежде чем вернуться ко сну, мы решили тоже немножко побродяжничать. Нам указывал путь тонкий полумесяц луны, озарявший печальные руины Дома мечты волшебным серебристым светом. Мы постояли на дорожке, рассматривая пожарище. Мистер Варгас втянул носом воздух и сказал:

– Чувствуешь?

– Горелым пахнет? Пожарный капитан сказал, что запах гари будет держаться несколько дней, самое большее неделю, а потом пройдет.

– Нет, – сказал мистер Варгас, – ночной жасмин.

– А-аа, да.

– Элис, я тебе не рассказывал, как поджег материн шкаф?

– Вы? Каким образом?

– Понимаешь, в детстве мать никогда не разрешала мне играть со спичками. Однажды мне удалось стащить с кухни коробок спичек, и я спрятался в ее в шкафу между платьев, чтобы поиграть спокойно. Я рассудил, что она не станет меня там искать.

– И как, сработало?

– Да. Мать не хватилась ни меня, ни спичек. Когда я поджег сороковую или пятидесятую, загорелось платье. Мне не хватило ума догадаться, что это может произойти, зато я прекрасно сообразил, что надо уносить ноги. Мама как раз мыла пол на кухне, так что прибежала в комнату прямо с ведром. У огня не было никаких шансов.

– Мне от этого не легче, мистер Варгас, хотя я начинаю думать, что Фрэнк не безнадежен.

– Тогда расскажу кое-что еще. В детстве у меня не было друзей. Кто бы мог подумать, что впечатлительный очкарик с лишним весом, вечно уткнувшийся в книгу, не будет пользоваться авторитетом у сверстников?

Повернув обратно к дому, мы увидели луч света, направленный в небо из люка в гардеробной.

– Не выключить ли нам свет? – сказал мистер Варгас.

– Думаю, Фрэнк оставил его потому, что боится спать в темноте, когда мамы нет дома. А может, это сигнал бедствия для материнского корабля.

– Знаешь, Элис, с Фрэнком все будет хорошо. Талантливые дети часто бывают странными. Ему нужно время. Когда-нибудь он обязательно поймет, как жить в мире простых смертных.

Мы начали подниматься по дорожке, и мистер Варгас добавил:

– Меня беспокоит не Фрэнк.

– Значит, вы все-таки переживаете за Мими.

Он сунул руки в карманы и нахмурился.

– Я только с виду спокоен. Да, я волнуюсь. Хотя, не будь у нее Фрэнка, волновался бы гораздо сильнее. Мими понимает, что у мальчика никого нет, кроме нее.

– А что насчет опекуна? Как вы думаете, Мими назначила Фрэнку опекуна?

– Меня тоже интересовал этот вопрос, и я попросил наших юристов проверить.

– И что?

– Да, почти сразу после рождения сына. Просто она почему-то не обсудила это с человеком, которого выбрала. И теперь он в растерянности. По закону он не обязан становиться опекуном, поскольку Мими не заручилась его согласием.

– Кто это? Отец Фрэнка? – спросила я. – Вы знаете, кто его отец?

– Нет, – сказал мистер Варгас. – Однозначно не отец.

– Ксандер? – спросила я. – Не скрывайте от меня, мистер Варгас.

– Не Ксандер, – сказал он. – И я не скрываю. Просто в голове не укладывается.

Он ткнул себя пальцем в грудь.

– Айзек Варгас. Мими назначила опекуном меня.

24

Мне снилось, что я трясу перед ухом картонную коробку, пытаясь узнать, что в ней. И вдруг я услышала голос Фрэнка:

– Проснись, Элис.

В последний раз, когда я услышала эти слова при сходных обстоятельствах, сгорел Дом мечты, поэтому я вскочила как ошпаренная. Не успев толком проснуться, я запуталась в простынях и упала на пол своего нового будуара, то есть комнаты Фрэнка. Мальчик стоял надо мной в костюме Шерлока Холмса – накидке и шапке охотника за оленями, тряся подарком мистера Варгаса. Он оттянул мне веко и направил фонарик прямо в глаз.

– Прекрати, Фрэнк, что ты делаешь?

– Проверяю, не поврежден ли мозг. На случай, если ты ударилась головой при падении.

– Я не ударилась, – сказала я и села, протирая глаза. – Что горит?

– Как тебя зовут, Элис? – спросил Фрэнк.

– Хватит, Фрэнк! Святая Мария!

– Так я и думал, дело плохо. Я действительно Фрэнк. А тебя зовут Элис.

Он вновь ослепил меня фонариком.

– Зрачки реагируют на свет, однако возможная травма головы повлияла на память. Парамедики говорили, что неспособность вспомнить свое имя свидетельствует о серьезном повреждении мозга. Кроме того, ничего не горит, а обонятельные галлюцинации могут указывать на дефекты тканей мозга. Джордж Гершвин скончался от опухоли мозга одиннадцатого июля тысяча девятьсот тридцать седьмого года. В последние месяцы жизни его постоянно преследовал запах горелой резины. Надо вызвать «Скорую».

– Не стоит, Фрэнк. Меня зовут Элис Уитли, ясно? И в прошлый раз, когда ты разбудил меня среди ночи, кое-что действительно горело. Этим объясняется мой вопрос. Что тебе нужно?

– Нужно искать Ксандера.

– Зачем?

– Как зачем? Он потерялся.

– Я бы на твоем месте не тратила силы на поиски Ксандера, а подумала о собственной матери, – сказала я, выпутываясь из простыней.

Если Ксандер потерялся, это к лучшему. Он виноват в пожаре не меньше, чем Фрэнк, даже больше. Хуже того, каждое упоминание о Ксандере заставляло меня думать, что в случившемся есть и моя вина. Надо было утопить эти фейерверки в ведре с водой, вырвать фитили, отвезти куда-нибудь ближе к Лас-Вегасу и похоронить в пустыне.

– Элис, твоя мать умерла. Сколько бы я о ней ни думал, ее не вернуть.

– Я имела в виду твою маму, Фрэнк.

– А что о ней беспокоиться? Она не потерялась. Мистер Варгас же знает, где она.

Мистер Варгас знает, где Мими? Вот так новость! К тому моменту я окончательно проснулась и поняла, что не стоит нагнетать обстановку, если я не хочу, чтобы Фрэнк застыл на полу.

– Я ложусь спать, Фрэнк, – заявила я. – И тебе советую.

Я подняла простыню и одеяло, застелила постель и улеглась. Фрэнк скромно сел на край кровати.

– Тебя уложить или сам справишься? – спросила я.

– Не волнуйся. Я не устал. Посижу здесь, пока ты отдохнешь и сможешь поговорить.

– О чем ты хочешь поговорить? – вздохнув, спросила я.

– Как искать Ксандера.

– С чего ты решил, что нам надо его искать?

– Я же сказал, он потерялся.

– Ксандер не потерялся, Фрэнк. Возможно, он сейчас сорит деньгами где-нибудь в окрестностях Солт-Лейк-Сити.

Я вспомнила несчастных три доллара в портмоне Ксандера. Он даже их не взял с собой. Очевидно, Фрэнк тоже об этом подумал, потому что сказал:

– Ксандер не может сорить деньгами. Все его деньги в портмоне, которое лежит у тебя в сумке. И проездной тоже. Если бы он собирался уезжать из города, то не покупал бы проездной на месяц. Он не сумасшедший.

Поняв, что несносный мальчишка опять рылся в моей сумке, я чуть не взвыла от досады, но взяла себя в руки и сказала:

– А это не может подождать до утра?

– Может, только тогда я не смогу воспользоваться этим чудесным фонариком.

Он сжал фонарик обеими руками и хорошенько потряс его – точно бармен в «Алгонкине», смешивающий мартини для Роберта Бенчли и его желчных друзей. Затем он сунул мне фонарик, вытащил из кармана крылатки трубку для мыльных пузырей и извлек из пустого флакона маленький скрученный кусочек бумаги. Он разгладил бумажку на тумбочке, схватил мою руку и направил луч фонарика на бумажку.

– Как думаешь, сейчас не слишком рано звонить этой «Саре»?

Утром за завтраком я отправила Фрэнка во двор сорвать розу для нагрудного кармана мистера Варгаса. Пока мальчик отсутствовал, я спросила у своего патрона, знает ли он, где Мими.

– Конечно, нет, – сказал мистер Варгас, отложив вилку с ножом и вытирая руки салфеткой. – А почему ты спросила?

– Фрэнк думает, что вы знаете.

– С чего он взял?

Я не успела посвятить мистера Варгаса в подробности нашей ночной беседы, потому что Фрэнк налетел на него как ураган, тыча под нос розу. Я положила руку на спинку стула, чтобы Фрэнк в порыве эмоций не перевернул мистера Варгаса.

– Восхитительно, – сказал мистер Варгас. – Благодарю, Фрэнк, я уже насладился ее ароматом.

Фрэнк запихнул цветок в нагрудный карман гостя и с тщательностью нейрохирурга расправил лепестки.

– Итак, Фрэнк, – что ты больше всего любишь в школе? – спросил мистер Варгас.

– Не ходить туда, – ответствовал Фрэнк. – У меня перерыв. Как у мамы.

– Прекрасно тебя понимаю, – сказал мистер Варгас. – Школа, понимаешь ли, не для всех.

– Ага, – непринужденно согласился Фрэнк и выдал свою коронную речь об Уинстоне Черчилле, Энселе Адамсе, Ноэле Кауарде и остальных светилах-недоучках, а в заключение предложил показать мистеру Варгасу полный список, который Мими хранила в выдвижном ящике прикроватной тумбочки.

– С удовольствием посмотрю, когда она вернется, – сказал мистер Варгас. – Джентльмен никогда не станет рыться в вещах леди без разрешения.

– А, так вы и есть тот джентльмен, которого всегда ставит мне в пример Элис, – догадался Фрэнк.

– Да, Фрэнк, – сказала я. – Мистер Варгас и есть тот джентльмен.

Я не видела смысла подключать мистера Варгаса к поискам Ксандера: мы с Фрэнком решили заняться этим от нечего делать, чтобы убить время до возвращения Мими. Поэтому я обрадовалась, когда после завтрака гость уединился в комнате с моим блокнотом.

Я сказала Фрэнку, что звонить Саре можно не раньше десяти утра, и он сосредоточился на главном – занялся поисками наряда, необходимого для важного расследования. За неимением классических длинного тренча и федоры Фрэнку пришлось выбирать из того, что есть, – задача нешуточная. Костюм в стиле Э. Ф. Хаттона или Кларенса Дарроу? Пальто строгого кроя с цилиндром? Или без цилиндра? Парадный белый галстук и смокинг?

При других обстоятельствах я бы вышла из себя, а сейчас терпела, понимая, что примерки отвлекают мальчика от мыслей о пропавшей маме.

– «Худой человек», если не ошибаюсь? – предположила я, когда увидела Фрэнка в свободной домашней куртке поверх пижамы, с тонкими усиками из набора, подаренного мной на Рождество. Решающим аргументом стал пластмассовый бокал для мартини у него в руках.

– Худой человек – скелет в одноименном фильме, так что, если бы я хотел изобразить этого героя, то взял бы пиво и швабру, – снисходительно пояснил Фрэнк. – Это, – он обвел свободной рукой контуры куртки, – дань Нику Чарльзу, детективу, которого сыграл Уильям Пауэлл, брат Элинор Пауэлл.

– Насколько я знаю, они не родственники, – заметила я.

– Возможно, только мне нравится думать, что они брат и сестра.

Когда пришло время звонить Саре, кем бы она ни была, я принесла портативный телефон в спальню Фрэнка. Мы сели на кровать. Фрэнк диктовал цифры, а я набирала. Нажав последнюю цифру, я поднесла трубку к уху. Фрэнк обнял меня за плечо и прислонился левым ухом к моему правому.

Я повесила трубку.

– Что ты делаешь, Фрэнк?

– Слушаю.

– Правда? Ты действительно считаешь, что у меня в голове пустота?

– Ты права. У твоего мозга относительно высокая плотность. Наверное, надо слушать с другого телефона.

– Ладно.

Я отдала трубку Фрэнку и пошла на кухню за другим телефоном, предусмотрительно спрятав листочек с цифрами в карман. Когда я вернулась, чудо-сыщик говорил в трубку:

– Меня зовут Фрэнк Бэннинг. Я расследую исчезновение Ксандера Девлина. Где вы были в ночь с одиннадцатого на двенадцатое февраля, а также на следующее утро? Да… ага…

Я села рядом с ним, взяла листик с цифрами и набрала номер с кухонного телефона. Когда я поднесла трубку к уху, женский голос сказал:

– Фрэнк, пожалуйста, скажи тому, кто пытается позвонить мне с вашего телефона, что ты уже это делаешь.

Я выхватила у него трубку и нажала отбой на обеих.

– Ты что, запомнил номер?

– Глупый вопрос, Элис. Так мы и до таблицы умножения докатимся. Неужели ты не знаешь, что нажать кнопку повторного набора значительно легче, чем вновь набирать все эти цифры? Вот попробуй!

Мы быстро выяснили, что Сара и есть та самая девушка с татуировкой, она же молодая женщина с мальчиком, доставившая нам подарок от Ксандера.

– А Ксандер сказал вам, что в коробке, когда попросил ее передать? – спросил Фрэнк.

– Подарок на твой день рождения. Это все, что мне известно. А что там было?

– Фейерверки.

– Ксандер в своем репертуаре, – сказала Сара. – Надеюсь, у него хотя бы хватило мозгов приехать самому, чтобы запустить эти фейерверки.

– Он-то приехал, – сказал Фрэнк. – Только я их уже запустил, и к его прибытию Дом мечты почти сгорел. Я не успел объяснить полицейским, что случилось, и Ксандера увезли в наручниках. С тех пор мы не получали от него никаких вестей и очень волнуемся. Наверное, он чувствует себя виноватым в том, что разрушил свой второй дом.

– Так ему и надо, – сказала я. – Кто дарит фейерверки ребенку?

– Погодите, – сказала Сара. – Двенадцатого февраля? Все это случилось на прошлой неделе? Если вы хотите подать на Ксандера в суд за то, что он подарил Фрэнку салюты, или на меня за то, что я их привезла, то зря потратите время. У него ничего нет, как и у меня. Даже машины.

Не успела я уверить ее, что мы не собираемся подавать в суд, как вмешался Фрэнк:

– Неправда. У вас есть Алек. Я не знаком с ним лично, но думаю, он представляет для вас немалую ценность.

– Да, ты прав, у меня есть Алек.

Теперь ее голос прозвучал более мягко.

– Скажите, пожалуйста, – продолжал Фрэнк, – Ксандер долго находился в тюрьме? Ему выдали оранжевый костюм?

– Как только он позвонил, я заложила свое обручальное кольцо, чтобы как можно скорее внести залог. Ксандер ненавидит тюрьму. Послушайте, я ничего не знала. Он сказал только, что ударил полицейского.

Я долго переваривала «обручальное кольцо» и не сразу уловила мысль.

– Что? Он уже сидел в тюрьме?

Сара долго молчала и наконец спросила:

– Насколько хорошо вы знаете Ксандера?

– Ну, я знаю, что у него нет водительских прав, он не празднует дни рождения и не окончил Джульярдскую школу, потому что в последний год учебы сломал руку в двух местах.

– Сломал руку? А он сказал, при каких обстоятельствах это случилось?

– Нет, – призналась я.

– Так я и думала.

– А как он ее сломал?

– Вот у него и спросите, – сказала Сара.

Перед тем как отправиться в модный универмаг, где, как сообщила нам Сара, Ксандер будет выступать с концертом, я пошла в свою бывшую спальню, чтобы предупредить мистера Варгаса о нашем уходе. Я не стала приглашать его отправиться с нами, опасаясь, что Фрэнк будет против.

Мистер Варгас открыл дверь в мятой рубашке, не заправленной в брюки от костюма, в носках и с растрепанными волосами. Я никогда не видела его таким неопрятным.

– Вы что, спали в одежде? – спросила я.

– Я забыл взять пижаму, – ответил он.

Он держал в руке мой блокнот с желтыми листочками, вставленными между страниц.

Фрэнк отодвинул меня в сторону и сказал:

– Мне нравится ваша прическа.

Мистер Варгас уже знал, что мальчик не способен на сарказм.

– Спасибо, Фрэнк, – сказал он. – Я называю этот стиль «Альберт Эйнштейн».

У Фрэнка загорелись глаза.

– Если вы позаимствуете мамин кардиган и фальшивые усы из моей коллекции, то можете сниматься в биографии Эйнштейна, – сказал он. – Могу я предложить вам кардиган и усы?

– Конечно, – ответил мистер Варгас.

– Вам нужны туфли, – сказал Фрэнк. – А носки снимите. Эйнштейн их не носил.

С этими словами он выскочил из комнаты.

Мистер Варгас сел на красный диванчик, чтобы снять носки, и я заметила отпечаток его тела на пушистом белом покрывале. Он не ложился в постель. А может, и вообще не спал.

– Откуда Фрэнк знает, что Эйнштейн не носил носков? – спросил у меня патрон.

– Чего он только не знает, – сказала я.

Мистер Варгас скатал носки в шарик и положил в угол нераспакованного чемодана, а блокнот спрятал в ящик стола.

Когда мистер Фрэнк из Бель-Эйр закончил с мистером Варгасом, того было не отличить от Альберта Эйнштейна. Фрэнку так понравился результат, что он сказал:

– Думаю, надо взять его с собой, правда, Элис?

– Отличная мысль, – сказала я. – Только пригласи мистера Варгаса сам. Вежливо. Обратись к нему по имени. Так принято у настоящих джентльменов.

– Но я не знаю его имени! – завизжал Фрэнк.

Мы с мистером Варгасом подскочили от неожиданности. Фрэнк начал стучать себя кулаками по лбу.

– Успокойся, Фрэнк, – сказала я. – Все хорошо. Я же только что сказала, его зовут мистер Варгас.

Мистер Фрэнк из Бель-Эйр моментально пришел в себя.

– Мистер Варгас может воспользоваться проездным Ксандера, – сказал он. – Он как раз у меня в бумажнике.

Фрэнк достал свой бумажник и показал нам: из темно-красной кожи, старше меня на вид, с золотой монограммой «Дж. Г.», из чего я сделала вывод, что когда-то он принадлежал Джулиану.

– Мой проездной оранжевый, а Ксандера – синий. Потому что детские проездные оранжевые, а взрослые – синие, – объяснил нам Фрэнк. – Ну что, поехали?

У меня не было настроения ни предлагать альтернативные средства передвижения, ни выяснять, как проездной Ксандера перекочевал из моей сумки в его бумажник.

– Эй, сэр, – обратился Фрэнк к мистеру Варгасу, – надеюсь, вы позволите мне оставить проездной у себя, не то еще потеряете. Он составляет практически весь наличный капитал Ксандера.

Перед выходом я написала маркером у Фрэнка на руке: «мистер Варгас».

Всю дорогу до универмага Фрэнк сидел с мистером Варгасом и развлекал его оживленной беседой. На Фрэнка и сидевшего рядом с ним нобелевского лауреата Альберта Эйнштейна никто не смотрел, потому что на заднем сиденье читали газету фальшивая Мэрилин Монро и поддельный Чарли Чаплин, которые ехали фотографироваться с туристами перед Китайским театром Манна. Когда они выходили, я ткнула мистера Варгаса в бок и указала на парочку. Мэрилин с Чарли пошли по тротуару, держась за руки. Мне пришло в голову, что для настоящей Мэрилин все могло сложиться по-другому, влюбись она при жизни в человека с чувством юмора.

Я думала, что местная публика давно пресытилась зрелищами, – ничего подобного. В торговом центре все восхищенно глазели на мелкокалиберного Эдварда Фрэнсиса Хаттона с моноклем в глазу, который держал за руку своего дедушку-Эйнштейна. Люди расступались перед нами и синхронно смыкали ряды у нас за спиной, точно танцоры кордебалета из мюзикла «Уорнер Бразерс» пятидесятых годов.

Перед входом в универмаг Фрэнк резко остановился.

– О, подождите. В этом магазине можно купить приличный тренч, или здесь продается только всякая дребедень, вроде помады и сумочек?

– Тут должен быть отдел мужской одежды, – сказал мистер Варгас. – Кстати, я бы заодно посмотрел пижаму.

– Ты же хотел найти Ксандера, Фрэнк, – вмешалась я.

– Да, но раз уж мы все равно здесь, можно будет в конце уделить немного времени покупкам. Мама терпеть не может магазины. Не понимаю почему. Конечно, универмаг в Лос-Анджелесе – не сук в «Касабланке», зато с удобствами.

Завершив эту скромную речь, частный детектив Фрэнк Бэннинг многозначительно поднял палец, и на его лице отразилась глубочайшая сосредоточенность.

– Тссс… – сказал он, хотя все, кроме него, молчали. – Слышите? Ксандер здесь.

– Слышу, – сказала я.

Радостное самоотречение золотистого ретривера, приносящего старый теннисный мячик.

– Там, возле эскалаторов, – Фрэнк указал локтем, куда нам смотреть.

Указывать локтем – не намного лучше, чем пальцем, и все же я невероятно обрадовалась стремительному продвижению своего подопечного в сторону хороших манер. У меня появилась робкая надежда, что Фрэнк когда-нибудь научится жевать с закрытым ртом.

Фрэнк не ошибся. За небольшим кабинетным роялем в импровизированном музыкальном салоне восседал Ксандер. В смокинге. Основная масса покупателей проходила мимо, не удостаивая его взглядом. Тем не менее все кресла вокруг рояля были заняты пожилыми дамами, которые утратили интерес к моде еще во времена Мейми Эйзенхауэр, однако до сих пор не потеряли способности восхищаться красивым мужчиной за роялем. На скамье рядом с Ксандером сидел неописуемо очаровательный Алек, тоже в смокинге. У меня появилось чувство, что после этого концерта наличный капитал Ксандера заметно возрастет и он сможет доехать до самого Огайо.

Пианист эффектно завершил композицию и легким кивком поблагодарил слушателей за аплодисменты.

– Я Ксандер Девлин, – сказал он и протянул руку к Саре, стоявшей у рояля. – Моя сестра Сара, которая мирится со всеми моими недостатками.

Он положил руку на кудрявую головку Алека.

– И, разумеется, звезда любого концерта – мой племянник Алек.

Фрэнк, разглядывавший все это через монокль, опустил его и сказал:

– Ага, брат и сестра! Как Уильям и Элинор Пауэлл.

В этот момент наши с Ксандером взгляды встретились. Он оставил племянника за роялем, вскочил с места и бросился бежать. Ксандер умчался так быстро, что две восхищенные старушки, между которыми он проскочил, невольно посмотрели, на месте ли их сумочки: парень, конечно, красавец, однако те тоже не вчера родились.

– Ксандер! – возопил Фрэнк. – Не убегай!

И бросился в погоню.

– Я должна… – обернулась я к мистеру Варгасу.

– Догнать его, – сказал он. – Знаю. Беги!

25

Если вы спросите, зачем цыпленок решил перейти дорогу в Лос-Анджелесе, я скажу: он до того любил блинчики, что захотел стать одним из них.

Фрэнк пронесся за Ксандером через вестибюль и устремился вниз по застекленному эскалатору, разделяющему фасад на две части. Я мчалась за ним не разбирая дороги, расталкивая утомленных шопингом неповоротливых покупателей, обвешанных пакетами. Выбежав на улицу, я окунулась в симфонию визжащих тормозов и гудящих клаксонов. Ксандер уже перебежал через дорогу. Фрэнк замер на проезжей части перед резко затормозившим автобусом, так близко к нему, что мог протянуть руку и позвонить в колокольчик на ручке велосипеда, закрепленного на передней стойке.

– Фрэнк! Фрэнк!

До меня не сразу дошло, что кричу я сама. Не думая, я бросилась к мальчику и схватила его, пока он не лег на мостовую. Не помню, как дотащила его до тротуара. Когда он оказался в безопасности, я присела, чтобы попасть в поле его зрения.

– Фрэнк, о чем ты думал? Ты чуть не погиб! Могла случиться авария. Никогда так больше не делай, слышишь?

Фрэнк схватился двумя руками за фонарный столб и стал биться об него головой, повторяя между ударами: «Дурак, дурак, дурак».

– Нет, Фрэнк, нет! Успокойся, пожалуйста!

Я схватила его за руки и встала между ним и столбом. Ксандер, трус проклятый, вновь перебежал через дорогу, уворачиваясь от машин, и вернулся к нам. Забыв о смокинге, он опустился на колени и тихонько запел. Фрэнк остановился.

– Фрэнк Лоссер! – воскликнул он. – «Что ты делаешь накануне Нового года». Мои бабушка с дедушкой танцевали под эту песню на своей свадьбе!

Мальчик, как по волшебству, затих. А я мысленно скорчилась от стыда. Эту песню Ксандер играл на рояле, когда возвратился в Стеклянный дом после Рождества. Я эгоистично думала, что для меня, а он просто посылал сигнал Фрэнку, что его странствующий образец для подражания вернулся. Мистер Варгас прав. Я слишком многое принимаю на свой счет. Мне было так стыдно, что я чуть сама не начала биться головой о столб.

– Эй, дружище, – сказал Ксандер. – Ну-ка, покажи голову.

– Не говори маме, – взмолился Фрэнк.

– Я унесу твою тайну в могилу.

Ксандер осторожно убрал со лба Фрэнка волосы. Шишки не было, только краснота.

– А теперь покажи большие пальцы.

Фрэнк протянул руки.

Они были краснее, чем лоб.

– Основной удар пришелся на пальцы, – сказал Ксандер. – Ты легко отделался. В следующий раз может повезти меньше. В чем дело, юноша?

– Я хотел найти тебя. Надоело, что все пропадают.

– Понимаю. А знаешь, что во мне лучше всего? Я рано или поздно возвращаюсь, пока жив. От меня так просто не отделаешься.

Ксандер поправил челку Фрэнка, чтобы прикрыть покрасневшее место.

– Вот так. Никто и не заметит, – сказал он и скрылся в толпе.

Не успела я подумать, что этот предатель опять смылся, как перед нами остановилось такси, из которого вынырнул Ксандер.

– Извините, что опять вас бросил. В Лос-Анджелесе так просто такси не остановишь, в отличие от Нью-Йорка. У меня нет водительского удостоверения, зато я знаю все стоянки такси. Вперед, Элис и Фрэнк! Ваша колесница ждет, садитесь.

– Фрэнк ездит в такси только с мамой, – сообщила я.

– Так было до сегодняшнего дня, – сказал Ксандер. – Сегодня мальчик стал мужчиной. Садись первая, Элис.

– Раз ты к нам вернулся, Ксандер, Элис отдаст твой бумажник, – сказал Фрэнк. – Только спать будешь на диване в гостиной, потому что твой дом вдали от дома сгорел.

Мы втроем уселись на заднее сиденье, Фрэнк посередине. Не успело такси выехать на дорогу, как мальчик заметался между нами, повторяя: «Стоп-стоп-стоп-стоп!»

– Все в порядке, Фрэнк, – сказал ему Ксандер. – Успокойся, мы с тобой.

– Не в порядке, – заявил Фрэнк. – Мы оставили Его, нашего доброго друга!

Он потянулся через Ксандера и опустил стекло. Оказалось, что Фрэнк единственный из нас заметил на обочине мистера Варгаса. Бедняга запыхался и держался за бок.

Фрэнк чуть не вывалился в окно, мне чудом удалось схватить его за ноги.

– Доктор Эйнштейн, прошу вас! – вопил он, яростно размахивая руками.

Мистер Варгас повернул голову, улыбнулся и помахал рукой. Фрэнк наконец заметил надпись у себя на руке.

– Мистер Варгас! – крикнул он. – Я к вам обращаюсь, старичок. Ваша колесница ждет!

Мистер Варгас сел рядом с водителем, и мы отправились в Бель-Эйр. Фрэнк вцепился руками в спинку переднего сиденья и во всех подробностях рассказал им о наших приключениях. Я заблокировала свою дверь, закрыла глаза и выпала из реальности, убаюканная гудением мотора. Через некоторое время я открыла глаза и увидела Ксандера, с мрачным видом обозревающего пейзаж.

Мы приехали домой ранним вечером, хотя мне казалось, что должна быть уже полночь. Фрэнк потребовал, чтобы таксист высадил нас у ворот, заставил нас дождаться, когда такси скроется за углом, и лишь тогда набрал код. Затем схватил мистера Варгаса за руку и потащил его по дорожке, яростно размахивая руками. Я даже испугалась, как бы он не вывихнул нашему доброму старому другу плечо.

Я пошла за ними, а Ксандер остановился у ворот.

– Ты идешь или нет? – спросила я.

Он грустно обозрел руины, оставшиеся от Дома мечты, обугленный остов «Мерседеса» и пустую глазницу кабинета с брезентовой повязкой. Я забыла, что Ксандер еще не видел всего этого ужаса при дневном свете.

– Нравится? – спросила я.

– Сара сказала мне, что рукопись Мими сгорела. Я боюсь заходить. Как я посмотрю ей в глаза?

– Тебе повезло, – сказала я. – Мими уехала.

– Куда?

– Никто не знает, – пожала плечами я.

– Поэтому Фрэнк так хотел меня разыскать?

– Наверное.

– Господи, он выбежал прямо на дорогу, – сказал Ксандер, – его могла сбить машина.

– Да, он чудом остался жив. Как тебе пришло в голову убегать от ребенка?

– Я не виноват, что он за мной побежал.

– Ты никогда ни в чем не виноват, – сказала я. – Знаешь что, Ксандер? Это ты «Опасная игра», а не Фрэнк. Ты опасен для Фрэнка. Ему нужен образец для подражания, а не соучастник в преступлениях. Ты или повзрослей уже, или уходи навсегда.

Я отвернулась и пошла к дому.

– Погоди, Элис. Постой минутку.

Он схватил меня за локоть.

– Ты права. Я поступал глупо. Я исправлюсь, обещаю.

– Докажи, – потребовала я.

– Доказать? Как?

– Расскажи, что случилось с твоей сестрой.

«Я скоро приду, – написала я мистеру Варгасу. – У вас с Фрэнком все в порядке?»

«Более чем, – ответил он. – Можешь не торопиться».

Я спрятала телефон.

– Пойдем присядем где-нибудь.

Ксандер пошел по дорожке, отводя взгляд от пепелища. Я видела, что он отдал бы все за сигарету и повязку на глаза. Мы сели на ступеньки крыльца, нагретые послеполуденным солнцем. Вдалеке за каменной стеной виднелся океан.

Ксандер не стал ходить вокруг да около.

– Мы с сестрой попали в аварию, – сказал он. – Я выжил. Она погибла. Это все, что тебе нужно знать.

– Нет. Как ее звали?

– Лиза.

– Кто был за рулем?

– Я.

– Сколько тебе было лет?

– Двадцать. А ей пятнадцать. Исполнилось в тот день.

Так вот почему он не ходит на дни рождения!

– Как это случилось?

– Я не пил.

– Я этого не говорила.

– Все так думали, пока я не прошел проверку. Все не так просто.

Ксандер потер ладонями колени, как будто хотел не то согреть руки, не то очистить их от грязи.

– Я ненавижу об этом говорить, – сказал он.

– Тем хуже для тебя. Продолжай.

– Ну, и вот. Мы поехали в магазин купить газировку для вечеринки. Я решил, что пора сделать ей подарок. Я все лето тренировался на пустых парковках. В провинциальных городках Вермонта заняться особо нечем, если ты не пьешь и не сидишь на наркоте. Я не мог целыми днями играть на пианино, хотя теперь думаю, что лучше бы подарил ей дурацкую тему Вангелиса, которой она бредила.

– Какую тему? Ты о чем вообще? – спросила я.

– Я порой забываю, сколько тебе лет. Тебя, наверное, еще и на свете не было. В то лето она звучала из каждого утюга. Мелодия из «Огненных колесниц».

«А, та самая…» – подумала я.

– Забудь про Вангелиса. Я хочу знать, что случилось с Лизой.

– Я хотел показать ей разворот на триста шестьдесят градусов в заносе. Мы с Лизой фанатели от низкопробных боевиков с сумасшедшими погонями. Она пришла бы в восторг, но я потерял управление и врезался в дерево.

Родители так и не простили Ксандера. Штат Вермонт простил, после того как он отсидел в тюрьме восемнадцать месяцев из трех лет лишения свободы за убийство по неосторожности. Простила и Сара, когда выросла. Она даже назвала сына в его честь Александером.

– Когда это случилось, Сара была совсем маленькой, – сказал он. – Думаю, сестра простила меня потому, что у нее никого больше не осталось. Теперь, когда у нее есть своя семья, она порой считает, что лучше бы я не появлялся на свет. Ее муж точно так думает. Я стараюсь поменьше с ней общаться, чтобы не подводить.

«Он тебя только разочарует».

– Если ты думаешь, что всегда подводишь людей, так и получается, – сказала я.

– Ты говоришь, как моя мать, – сказал он.

– Ты мне в отцы годишься.

Мы выбрали очень романтичное место для разрыва отношений – терраса стеклянного особняка с видом на закат над океаном. Было даже не очень больно. Мы помолчали немного, глядя на розовеющее небо.

– Мы часто здесь обедали, – сказал наконец Ксандер. – После того как построили стену, это крыльцо стало единственным местом, откуда видно океан.

– Кто «мы»?

– Рабочие, которые строили стену. К тому же Мими не было нас видно.

– В каком смысле?

– Когда мы работали, она часто стояла за стеклом и наблюдала за нами. Наверное, думала, что мы ее не видим. Все считали ее странной, а мне она казалась одинокой, и однажды я решил с ней поговорить. Очевидно, она думала о чем-то своем, потому что не заметила, как я подошел, пока я не постучал в стекло. Она чуть в обморок не упала, точно увидела привидение. Думаю, она посчитала меня безобидным, потому что с тех пор начала выходить поболтать со мной. У нас оказалось много общего. Мы говорили о том, что нам не хватает смены времен года. Восточного побережья. Нью-Йорка. Я помог ей выбрать рояль. Она попросила что-то починить. Остальное ты знаешь.

Ксандер решил не заходить. Сказал, что его ждет сестра.

– А как же Фрэнк? – спросила я. – Он тоже тебя ждет.

– Мне надо поспать, – сказал он. – Передай, что я вернусь завтра утром и мы с ним все обсудим.

– Скажи ему сам.

– Нет уж, спасибо. С меня хватит. Если я зайду, то просижу до ночи. Фрэнк поймет.

– Ну и проваливай, – сказала я.

Фрэнк был прав. Грустная часть, о которой он меня предупреждал. Фрэнк поймет, почему Ксандер не пришел с ним поговорить. Или не поймет. А кому придется собирать осколки? Уж конечно, не Ксандеру. Хотя кто я такая, чтобы уговаривать его остаться? Нет смысла объяснять Ксандеру, что люди не любят, когда их бросают. Особенно дети. Когда в доме дети, ты круглосуточно на посту, нравится тебе это или нет. Ты не можешь позволить себе роскошь выспаться, даже если тебе это совершенно необходимо, чтобы не сорваться с катушек. Ксандеру пора это усвоить. Если бы он больше общался с сестрой, то давно бы понял. Его научил бы Алек. Или Фрэнк, который научил меня. Фрэнк в этом деле – мастер.

Мистер Варгас уснул на диване, как человек, давным-давно научившийся засыпать хоть в лисьей норе. Фрэнк переоделся в костюм Робин Гуда и стоял над потерявшим бдительность гостем с луком и стрелой на присоске, пытаясь прилепить стрелу к глазу.

– Фрэнк, – прошептала я. – Личное пространство.

В этот момент мистер Варгас напугал нас, всхрапнув так громко, что разбудил самого себя. Мы с Фрэнком отвели его в кровать, хотя тот уверял, что совсем не устал.

Я приготовила Фрэнку ужин и впервые за все время разрешила ему поесть на диване в общей комнате под «Двойную страховку» Билли Уайлдера. Я не хотела укладывать его спать, пока он не вымотается. Боялась, что он вернется к мистеру Варгасу и продолжит эксперимент по выниманию глаза с помощью стрелы на присоске. Когда мальчик наконец уснул, я взяла его на руки и понесла в гардеробную. Я сама удивилась, что смогла донести его до комнаты и даже не вспотела. Наверное, я стала сильнее, с тех пор как сюда приехала. Фрэнк точно не стал легче.

Вернувшись в гостиную, я села на банкетку за роялем и посмотрела в окно. После приезда мистера Варгаса мы перестали закрывать на ночь шторы и могли беспрепятственно любоваться мерцающими огнями на далеких холмах. Теперь я могла представить, какой сногсшибательный вид открывался отсюда, когда не было стены.

Я уже собиралась ложиться, как вдруг до моих ушей донесся неясный шорох, заставивший меня заподозрить, что ребенок проснулся. Я включила свет над роялем. Фрэнк замер в картинной позе, точно Глория Суонсон в ожидании крупного плана.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Фрэнк. – Почему не спишь?

– А ты? Садись. О, я помню эту пижаму.

– Я был в ней в тот день, когда мы встретились.

– А помнишь, что мы слушали?

– Конечно. «Голубую рапсодию». Мы говорили о Гершвине, Чарльзе Фостере Кейне и Фреде Астере.

– А можешь поставить эту музыку, только тихонько, чтобы не разбудить мистера Варгаса? Я так и не научилась включать эту штуку.

Возясь с настройками, Фрэнк сказал:

– На самом деле в «Касабланке» никто не просит Дули Уилсона сыграть песню «Время проходит» еще раз. Все понимают это неправильно. Ингрид Бергман поняла. Она говорит: «Сыграй ее, Сэм».

Заиграла музыка, он вновь сел рядом со мной и сказал:

– Я скучаю по маме.

– Знаю, Фрэнк.

– Мне без нее плохо.

– Ты отлично справляешься, Фрэнк.

– Она скоро вернется.

– Надеюсь.

– А я точно знаю, – сказал Фрэнк. – Думаю, у нас с тобой будет мало времени на разговоры, когда она вернется. Ведь вы с мистером Варгасом уедете в Нью-Йорк.

Я так крепко сжала кулаки, что ногти вонзились в ладони.

– Да, – сказала я и, помолчав, добавила: – Я всегда буду любить тебя, Фрэнк. Что бы ни случилось. Где бы я ни была.

– Я тебя тоже, – сказал Фрэнк. – У нас всегда будет Париж.

Он уткнулся лицом мне в плечо, и мы сидели так, слушая музыку, целую вечность.

– Можно у тебя кое-что спросить, Элис? – сказал наконец мальчик.

– Конечно, Фрэнк.

– Моя мама знает тебя совсем недавно, и назвала единственную героиню-женщину в своей книге Элис. Мужчин в книге полно, и хотя она знает меня десять лет, ни одного не назвала Фрэнком. Почему?

26

Фрэнк закатал коврик с восточным орнаментом у себя в гардеробной – если честно, единственный красивый ковер во всем доме – и показал мне люк с утопленными в пол петлями. Люк открывался с помощью медного кольца в квадратном корпусе, какие применялись в строительстве яхт и гардеробной Фрэнка, а может, и «Титаника». Тут вынуждена сделать признание: я ни разу не закатала этот коврик, чтобы под ним пропылесосить.

– Здесь я храню особенные сокровища, – сказал Фрэнк. – Видимо, это помещение задумывали как бомбоубежище, а может, просто место для хранения не поместившихся в шкаф свитеров или семейных драгоценностей или чтобы прятаться от нацистов.

Он открыл люк и защелкнул петли, чтобы крышка не обрушилась нам на головы. Лестница из пяти перекладин вела в небольшое помещение, отделанное кедровыми панелями. Вдоль стен тянулись полки с коробками, свертками и просто разными вещами, разложенными с тщательностью искусствоведа.

– Дай, пожалуйста, фонарик, – попросила я.

Фрэнк мотнул головой и щелкнул выключателем. В подвальчике загорелось яркое точечное освещение. Теперь я поняла, откуда шел свет, что мы с мистером Варгасом видели ночью со двора. Мы с Фрэнком склонились над пещерой, чуть не соприкасаясь головами. В одном углу стоял низкий деревянный табурет, а на нем – картонная коробка с крышкой. Я не могла разобрать, что там написано.

– Это ее книга, – объявил Фрэнк. – Я становлюсь на табурет, чтобы достать вещи с верхних полок. А иногда просто сижу на нем, разглядывая реликвии прошлого своих предков и моего собственного.

– Глазам своим не верю, – сказала я. – Как она сюда попала?

– Возможно, ты помнишь, что в ночь пожара я всюду искал маму, а вместо этого нашел подарок Ксандера.

– Да.

– А перед этим я пошел в мамин кабинет. Дверь была не заперта. Я искал маму и наткнулся на коробку. Я взял ее с собой, чтобы посмотреть, что в ней, и вернуть на следующий день, да только на следующий день возвращать было уже некуда, и я положил ее сюда.

Фрэнк спрыгнул вниз, и я спустилась по лесенке вслед за ним. Мы прошлись от одного края пещеры до другого. Он обвел рукой полки.

– Это секретное хранилище моего детства. Поскольку ты моя верная ученица, я даю тебе карт-бланш исследовать все, что тебя интересует.

Он протянул мне коробку Мими, на которой она написала: «Проект 2.11.10».

– Я устал. Иду в постель.

– Где ты собрался спать?

Мы как-никак стояли под полом гардеробной, который служил Фрэнку постелью, в то время как я спала на его кровати.

– На твоей кровати. Вообще-то она моя. С твоего разрешения. Если будут вопросы, приходи, не стесняйся.

– Обязательно, – сказала я. – Спасибо.

Не прошло и минуты, как он уснул, а я села на табурет, сняла крышку и увидела настоящее название проекта 2.11.10: «Элис и Джулиан». Открыв книгу, я прочла абзац.

«Мой коэффициент интеллекта выше, чем у 99,7 процента американцев, но, после того как я ударился о бордюр, вы об этом ни за что не догадаетесь. Я умный ребенок, из которого сделали тупицу в классическом смысле слова: безмолвный, но не безмозглый. Элис – прекрасный человек с абсолютно невзрачной внешностью. Из-за моей аварии мы стали идеальными товарищами. До Элис у меня никогда не было друга».

Я остановилась и понесла коробку мистеру Варгасу.

Мистер Варгас пролистал несколько страниц, сидя на красном диванчике в своей комнате, которая раньше была моей, отложил рукопись и ушел в ванную. Когда он вернулся, с его бровей капала вода.

– Что с вами? – спросила я.

– Ничего. Просто умылся – хотел убедиться, что не сплю.

Я сделала ему кофе, и мы пошли проверить, как там Фрэнк. Мальчик крепко спал. В открытой пещере горел свет. Как я могла ее не закрыть? Не такая уж я ответственная. Я забыла телефон в кухне на столе, когда поехала забирать пациентку из психиатрического отделения. Положила фейерверки туда, где их может найти ребенок. Оставила открытым люк, в который мог провалиться кто угодно. Может, я и не заслужила прозвище Опасная игра, только у меня хватает недостатков, чтобы кто-нибудь когда-нибудь мог меня полюбить. Не считая Фрэнка, мистера Варгаса и моей матери.

Перед тем как закрыть люк, я решила еще раз заглянуть в бездну. Фрэнк дал мне карт-бланш. Я спустилась в комнату, которую про себя окрестила Бункером мечты. Прошлась вдоль полок, рассматривая шляпы и туфли, из которых Фрэнк давно вырос. Аккуратно сложенная одежда, которую я вытащила из гардероба, спрятала под свою кровать и забыла. Пластмассовое мачете, скейтборд, цилиндр из бумажного пакета с детской площадки. Розовая грелка в клеточку и бордовый шарф «Эрмес», принадлежавший когда-то Бэннинг. Три шоколадных сердечка, купленных Фрэнком в день, когда исчезла его мать. Смешная собака с грустными глазами и хвостом-пружинкой с зеленой бусиной на конце, явно сделанная во времена, когда бизнесмен из «Выпускника» обнимает Дастина Хоффмана за плечо и заговорщически шепчет: «Пластик». Большие пластмассовые уши собаки были прикручены к голове так, что могли качаться при движении, а колеса специально сделаны неровными, чтобы пес переваливался из стороны в сторону, качая ушами, когда ребенок тянет его за собой. Я взяла игрушку и перевернула. На брюшке было написано «Мими» – девчоночьим почерком, явно принадлежавшим не ей. Может, это написала Бэннинг? Я не могла представить, что Мими засовывает в чемодан эту собаку вместе с пишущей машинкой Джулиана, когда бежит в Нью-Йорк, к славе и несчастью. Тем не менее она здесь.

Конверты с любительскими фотографиями и негативами. Рамка из палочек для мороженого с фотографией совсем юного Фрэнка, уже тогда одетого в какой-то безумный костюм и с серьезным лицом солдата Гражданской войны перед отправкой на фронт. Большой, тяжелый альбом, который показывал мне Фрэнк. Я села на табурет и стала листать страницы. Теперь, когда я знала историю семьи, персонажи выглядели совсем по-другому. Особенно Джулиан. С длинными светлыми волосами, образующими золотой нимб вокруг головы, он ужасно напоминал молодого Ксандера, мастера золотые руки, которого я не знала, когда смотрела фотографии впервые. Неудивительно, что Мими стояла за стеклом и смотрела на строителей. Когда Ксандер постучал в окно, она явно подумала, что увидела привидение.

Я вернула альбом на полку, где он лежал вместе с газетными вырезками в прозрачных папках, стопками писчей бумаги, перевязанными бечевкой, и толстыми коричневыми конвертами. Провела кончиком пальца по этикеткам на папках и замерла, прочтя на одной слово «доноры».

Полагаясь на скупые строчки анкеты и короткое сочинение, непросто выбрать даже человека, с кем хотелось бы провести вечер. Что уж говорить о мужчине, который станет отцом твоего ребенка.

В папке лежало четыре пакета. Три – с анкетами мужчин, показавшихся мне абсолютно одинаковыми. Все трое выше среднего роста, один «сногсшибательно красив», второй – «типаж Джеймса Бонда», третий – «приятен в общении, обаятелен, с внешностью кинозвезды». Все трое хвастались высоким коэффициентом интеллекта. Один был студентом, второй выпускником, а третий получал последипломное образование. В сочинениях говорилось что-то вроде «люблю животных, занимаюсь спортом и люблю создавать что-то своими руками», «я хотел бы путешествовать по Европе и в другие страны, потому что там можно увидеть историю и культуру других народов», «с каждым новым днем я радуюсь осознанию, что делаю мир лучше».

А вот четвертый… Меня поразил его ответ на вопрос, почему он решил стать донором спермы.

«Прежде всего хочу сказать, что делаю это не ради денег. Я аэрокосмический инженер – то, что обыватели называют ученый-ракетчик…»

У меня задрожали руки.

«…Я сделал отличную карьеру в престижной лаборатории, которая занимается исследованиями Марса и не только. Я много работаю, а когда возвращаюсь домой, сажусь в уютное кресло и пересматриваю любимые фильмы. Я не считаю себя одиноким. Мне нравится обедать с коллегами и обмениваться с ними интересными фактами, которые мы находим в научных журналах. Признаюсь, я не любитель незнакомой деликатесной еды и не приемлю изменений в своем ежедневном расписании. В колледже я встречался с девушкой, а сейчас в моем окружении практически нет женщин. В следующем году мне исполнится сорок лет. Насколько мне известно, это критический возраст для доноров спермы. Узнав об этом недавно от знакомого, я задумался, встречу ли женщину, с которой хотел бы создать семью, пока моя сперма еще в самой благоприятной форме. Более того, меня воспитала мать-одиночка, и я вырос без мужской…»

Я перевернула страницу.

«…ролевой модели, и хотя думаю, что мне это не помешало, я не уверен, что смогу стать образцовым отцом во всех смыслах этого слова. Я безнадежен в спорте и других «мужских» занятиях, нетерпелив и быстро выхожу из себя. Ребенок внесет в мою организованную жизнь суету и беспорядок, и я не уверен, что смогу с этим справиться. Моя мать всегда мечтала о внуках, и ради нее мне хотелось бы стать отцом, даже если я никогда не увижу своего ребенка. Моей матери уже нет в живых, так что она тоже никогда его не узнает. И все-таки я хотел бы сделать это ради нее. Она была самой лучшей. Я скучаю по ней каждый день».

Кто-то – наверное, Мими – нарисовал возле этой строчки красную стрелку. К следующему листу был прикреплен файл под названием «Детские фотографии». В других папках их не было. На снимке я увидела маленького мальчика с волнистыми рыжими волосами и огромными карими глазищами, увеличенными до совсем уж неправдоподобных размеров очками в стиле Бадди Холли. Мальчик был одет в полосатую футболку с круглым вырезом и шортики. Он сидел в шезлонге и держал на коленях торт, украшенный пятью свечами и ракетой. Снимок датировался маем тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, без числа.

Я еще раз просмотрела анкету. Среднего роста, близорукость на один глаз и дальнозоркость на другой, аллергия на морепродукты и кошек. У других доноров тоже имелись свои недостатки: у одного – дальтонизм, у другого – курение и келоидные рубцы, а у кандидата номер три – небольшие шрамы от акне и успешно преодоленная проблема с алкоголизмом. Перечислялись и проблемные родственники: бабушки и дедушки с гипертонией, отец, погибший в сорок лет в автокатастрофе, мать с ранним диабетом, покончившая с собой тетя, братья и сестры со сколиозом, аритмией и глухотой. В конце шло примечание:

«Контактная информация доноров, которые дадут свое согласие, будет предоставлена потомству по достижении восемнадцати лет. Доноры, не давшие согласия, останутся анонимными».

После строчки стояли два квадратика. Первые три донора поставили галочку, что согласны на передачу информации. Последний предпочел остаться анонимным. Внизу рукой Мими было написано одно слово: «Он».

Я долго еще рассматривала фотографию мальчика с ракетой на торте.

Заметив на стеллаже спальный мешок Фрэнка, я расстелила его на полу бункера, погасила свет и залезла внутрь. Прямо посреди люка в потолке висела луна. Когда она исчезла из виду, отправившись в Европу или другие страны с богатой историей и культурой, в бункере стало темно, хоть глаз выколи. Я испугалась, что петли не выдержат и люк захлопнется. Я умру жуткой смертью в полном одиночестве, и кто-нибудь найдет мои останки в Бункере мечты, только когда из гардероба пойдет трупный запах.

Я вылезла из спального мешка и вставила в зазор шерстяные брюки, из которых Фрэнк уже вырос, чтобы люк не захлопнулся ни при каких обстоятельствах. Попутно я прихватила пару мягких кашемировых свитеров с ромбами и сделала из них подушку.

27

Утром Фрэнк решил устроить своему новому лучшему другу экскурсию в Бункер мечты. Они так сблизились, что, несмотря на всю мою любовь к мистеру Варгасу, я даже начала ревновать.

– Сгораю от нетерпения обсудить ваши находки, вернусь как можно скорее, – сказала я мистеру Варгасу.

Я вызвалась отвезти рукопись в копировальный центр, чтобы отсканировать и отправить в Нью-Йорк, пока она снова куда-нибудь не исчезла.

К нам уже мчался Фрэнк, и я закрыла тему.

– Не слишком веселитесь без меня, – сказала я мистеру Варгасу, взяв у него ключи от прокатной машины.

Вернувшись домой, я увидела, что мужчины повеселились без меня совсем немножко. Оба нарядились в твидовые пиджаки с галстуками-бабочками, не забыв о карманных платках, и устроили просмотр картины «Увольнение в город», где Фрэнк Синатра, Джин Келли и еще один актер, имени которого никто не помнит, пытаются посмотреть Нью-Йорк за один день.

– Значит, в Нью-Йорке можно просто поднять руку и появится такси? – услышала я с порога голос Фрэнка.

– Совершенно верно.

– Похоже, это волшебный город.

– Да, местами, – согласился мистер Варгас.

– Мне его очень не хватает, – сказала я. – У тебя новый пиджак, Фрэнк?

– А, этот? Нет, он старый. Я совсем о нем забыл, а потом увидел у него.

Фрэнк указал локтем на мистера Варгаса, и я заподозрила, что мальчик случайно смыл с руки имя своего нового лучшего друга.

– И тогда я вспомнил, – продолжал Фрэнк, – что мама купила мне такой, давно. У него столь обворожительный оттенок серо-зеленого цвета, что мы не смогли пройти мимо. До сих пор он был мне чуточку великоват.

В тот момент до меня дошло, что скоро все наряды Фрэнка, которые я успела полюбить, займут свое место в храме его детских воспоминаний. Фрэнк из них вырастет, и что тогда? Продолжит ли он свой тернистый путь или перейдет на бейсбольные свитера и кроссовки, как все нормальные подростки? Привыкнет к униформе из футболок и заношенных джинсов, подобно Ксандеру? Это облегчит ему жизнь, но Фрэнк перестанет быть собой. Мне было больно об этом думать.

Я отдала мистеру Варгасу ключи и сказала Фрэнку:

– Подвинься.

Фрэнк подвинулся вместе с тремя свертками пожелтевшей бумаги, связанными бечевкой, которые использовал вместо стульчика для ног, и приклеился к мистеру Варгасу, как раньше приклеивался ко мне. Я села рядом с ним на диван и вытянула ноги к сверткам.

– Что это такое?

Мистер Варгас выключил пультом телевизор и удивленно моргнул.

– Разве не об этом ты хотела со мной поговорить?

– Нет, а что там?

– Это, – торжественно произнес мистер Варгас, – другие рукописи, которые Мими написала за все эти годы и решила выбросить.

– Что? – проблеяла я.

А я-то, наивная, думала, что нашла в Бункере мечты главную сенсацию!

– Я, как семейный архивариус, достал их из мусора, – пояснил Фрэнк. – Мама потратила на них столько времени, что они должны чего-то стоить. Возможно, были и другие рукописи, прежде чем мой рост позволил заглядывать в корзину для бумаг у нее в кабинете. Мы не узнаем ответа на этот вопрос, пока я не найду способа путешествовать во времени. Меня не перестает удивлять, какие сокровища выбрасывает мама. Моя коллекция гравия, например. Я до сих пор по ней скучаю.

Сокровищница неопубликованных рукописей. Значит, книги действительно существовали, хотя Мими не планировала публиковать их посмертно. Ксандер говорил, что она постоянно что-то пишет – и вот пожалуйста.

– Вы их просматривали, мистер Варгас? – спросила я.

– Это было бы вмешательством в частную жизнь, – сказал он. – Мими ведь не думала, что их кто-то прочтет. Сначала нужно спросить разрешения. То, что мы отправили в издательство, – другое дело, книга написана по контракту.

– Просто в голове не укладывается, – сказала я.

– А у меня знаешь, что в голове не укладывается? Сколько еще будет продолжаться мамин перерыв, – заметил Фрэнк. – Мне действительно нужно поговорить с ней прямо сейчас. Я устал быть храбрым и не видеть маму. У меня накопилась куча вопросов. Они не дают мне спать по ночам.

– Я тоже был бы счастлив поговорить с Мими, – сказал мистер Варгас, – только не знаю, как с ней связаться. Боюсь, что она ушла в подполье, чтобы заново написать обещанную книгу.

– Думаете, она опять пишет книгу? – удивился Фрэнк. – Когда мама попросила один месяц, я подумал, что ей надо отоспаться. Три дня, которые ей прописали в больнице, не могут возместить все эти годы, когда я не давал ей спать по ночам.

– Ты что, говорил с мамой?

– Нет, только мысленно.

– А когда она сказала тебе, что ей нужен месяц?

– Не сказала, а написала.

Я резко повернулась к нему.

– Где написала?

– В записке. Поскольку мама не смогла меня увидеть, она должна была оставить записку. Я нашел ее в конце «Маленького принца». Это лучшее место, чем торт или туфли, хотя я долго не мог ее найти. Видно, старею.

– Послушай, Фрэнк, – сказала я. – Нам нужно увидеть эту записку.

– Зачем? Разве она тебе не написала?

– Наверное, она спешила, – поразмыслив, сказала я, – и подумала, что ты введешь меня в курс дела.

В записке было написано: «Мне нужен один месяц, сынок. Ты можешь побыть храбрым еще немного? Если будет что-то срочное, Айзек знает, где меня найти».

– Доктор Эйнштейн – Айзек? – спросил Фрэнк.

– Да, я Айзек, – сказал мистер Варгас.

– Я так и думал. Только Элис почему-то требует, чтобы я называл вас мистером Варгасом. Я запутался.

– Его зовут Айзек Варгас, Фрэнк, – пояснила я.

– Ну-ну, Айзек Варгас, – сказал Фрэнк. – Где моя мама?

28

Как выяснилось, мистер Варгас действительно знал, где найти Мими. Просто не знал, что знает.

– Значит, так, – сказал наш гость после того, как Фрэнк несколько раз перевернул записку и поднес ее к свету, чтобы показать, что на ней больше ничего не написано, даже невидимыми чернилами. – Есть одно местечко. Мы там встречались, когда я приезжал сюда в последний раз. Я думал, что если увижусь с Мими наедине, то смогу уговорить ее не выходить замуж за этого самовлюбленного кретина и вернуться со мной в Нью-Йорк.

– Что за место? – спросила я. – Ресторан?

– Нет.

– Музей? – подхватил Фрэнк.

– И не музей.

Все, что мистер Варгас помнил, – мотель, где предложила встретиться Мими, находился недалеко от студии, где Хейнс Фуллер снимался в дурацком арт-хаусном вестерне, забившем последний гвоздь в гроб его карьеры. Мотель состоял из нескольких голубых оштукатуренных бунгало в испанском стиле, выстроенных полумесяцем вокруг двора, покрытого гравием. У каждого домика был своей гараж-навес, так что жильцы могли подъезжать и заходить в комнату не замеченными с улицы. Мистер Варгас помнил пальму на неоновой вывеске над парковкой, а название вылетело у него из головы.

Фрэнк так жаждал найти маму, что даже не озаботился сменой гардероба. Он нахлобучил на голову охотничью шапку, схватил трубку от мыльных пузырей и устремился к машине.

– Allons-y![2] – крикнул он нам через плечо.

Тут Фрэнк уронил трубку и притормозил, чтобы ее поднять. Он воспользовался вынужденной остановкой, чтобы объяснить нам, что «allons-y» говорят солдаты Французского иностранного легиона, когда на самом деле хотят сказать: «Давайте взорвем эту богадельню к чертям собачьим, друзья!»

Мальчик испустил боевой клич и ринулся к машине.

– А он мне нравится, – улыбнулся мистер Варгас.

– Встаньте в очередь, – сказала я.

Мы промчались по бульвару Сансет и свернули влево на бульвар Лорел Каньон. Между делом Фрэнк не забывал о роли экскурсовода, поясняя мистеру Варгасу, что справа на углу когда-то стояла аптека Шваба, а потом ее снесли и построили небольшой торговый центр.

– Представляете, снести аптеку Шваба, где, как гласит голливудская легенда, режиссер Мервин Лерой «нашел» саму Лану Тёрнер – у прилавка с газировкой.

Я увидела в зеркале, что Фрэнк, подчеркивая иронию, изобразил пальцами воздушные кавычки.

– Где встречался с приятелями Джо Гиллис из «Бульвара Сансет», хотя на самом деле режиссер Билли Уайлдер построил копию «Шваба» в студии «Парамаунт», чтобы не снимать кино там, где теперь стоит торговый центр.

– А вы знали, что Сансет-бульвар – я имею в виду улицу, по которой мы только что проехали, а не фильм, в восемнадцатом веке представлял собой тропу для скота, ведущую по краю бассейна реки Лос-Анджелес непосредственно от испанского поселения до самого океана?

– Нет, Фрэнк, я понятия не имел, – признался мистер Варгас. – Спасибо, очень интересно.

– Вы еще кое-чего не знаете, – сказал Фрэнк.

Когда показалась Лукаут-Маунтин, я перестала вслушиваться в монолог и сосредоточилась на текущей задаче. Бульвар Лорел Каньон – до невозможности узкая, извилистая и перегруженная транспортом двухполосная дорога, прорезающая горы Санта-Моника. Вождение в Лос-Анджелесе – экстремальный вид спорта. Горы. Интенсивное движение. Внезапные наводнения. Оползни. Лесные пожары. Койоты. Я наверняка буду скучать по Фрэнку, а к следующему февралю, возможно, соскучусь даже по калифорнийской погоде, а вот по местным дорогам – никогда. Неудивительно, что Мими не садится за руль.

Чудом избежав падения в пропасть, мы выехали на Малхолланд-драйв и спустились на противоположную сторону долины Сан-Фернандо. Фрэнк направил меня к вышеупомянутой студии, которая, как он сообщил, являлась в свое время пристанищем короля немого кино Мака Сеннета, а в тысяча девятьсот двадцать восьмом году он разорился и вынужден был все продать. Используя студию как отправную точку, мы ездили по округе, делая все более широкие круги. К чести Долины надо сказать, что владельцы очень недешевых с виду ресторанов в районе студии не возражают против соседства с автомастерской, растаманским магазинчиком и даже обшарпанным домом престарелых, где постоянно собираются машины «Скорой помощи», занимающие лучшие парковочные места. Похоже, они уверены, что для посетителей с толстыми кошельками вымуштрованные швейцары скрасят суровую прозу жизни с наркотиками, поломками глушителя или неминуемой смертью.

Фрэнк увидел вывеску первым.

– Неоновая пальма! Вон она! – заорал он, дергая локтем, чтобы не показывать пальцем.

Я остановилась перед небольшим офисным зданием розового цвета с вывеской «Сансет». Если не считать цветовой гаммы, оно полностью соответствовало описанию мистера Варгаса.

Мы втроем выбрались из машины и огляделись по сторонам.

– Не помню, чтобы мотель назывался «Сансет», – сказал мистер Варгас. – Скорее, что-то вроде «Голубых Гавайев». Мими выбрала его, потому что он был как-то связан с Элвисом, хотя, насколько я помню, Элвис к тому времени уже умер.

Он заглянул под арку на въезде.

– Оплатите парковку. Кажется, все-таки здесь.

Фрэнк пошел кормить счетчик, а я поставила телефон на громкую связь, набрала номер и спросила Мими Бэннинг. Женский голос ответил, что у них такая не проживает.

– А Мими Гиллеспи? – спросила я.

То же самое. Я попытала счастья еще раз.

– Может, М. М. Бэннинг?

– Тоже нет, – сказала администратор.

Голос показался мне совсем молодым. Она могла в жизни не слышать о М. М. Бэннинг. Может, современные подростки уже не читают «Питчера»?

– А среди ваших постояльцев нет хрупкой женщины небольшого роста, среднего возраста, со стрижкой пикси, которая носит объемные кардиганы? Она должна была поселиться неделю назад, – сказала я.

Молодость не помешала администраторше заподозрить подвох.

– К сожалению, я не имею права разглашать информацию о наших гостях, – сказала она и повесила трубку.

– Думаю, Мими здесь, – сказала я.

– Почему? – спросил Фрэнк. – Тебе ведь ответили, что ее здесь нет.

– Она не говорила, что Мими здесь нет. Она сказала, что не может разглашать информацию.

– Сказать много, не сказав ничего! – вскричал Фрэнк. – Теперь я понял, что имела в виду доктор Абрамс, пытаясь объяснить мне, что такое подтекст. Что бы я без тебя делал, Элис? Ты лучший доктор Ватсон на свете.

Мы спрятались в тенечке под аркой, чтобы не вызывать ни у кого подозрений, пока будем обсуждать следующий ход.

– Мы не можем стучать во все двери по очереди, – сказала я. – Нас заметит администратор. Нужно сузить круг поиска.

– Мама приехала не на машине, значит, номера, где стоят машины, можно исключить, – сказал Фрэнк.

– Умно, – согласилась я.

– Да, – сказал Фрэнк. – Мой коэффициент интеллекта выше, чем у 99,7 процента американцев.

Примерно половина гаражей пустовали.

– Может, подождем немного? Сейчас время ужина, а чуть позже жильцы поставят машины на ночь.

– Мама ни за что не откроет дверь неожиданному гостю после наступления темноты, – сказал Фрэнк.

Я подумала, что Мими ни за что не откроет дверь неожиданному гостю, независимо от времени суток, а вслух сказала:

– Согласна. Тогда давайте сейчас. Откуда начнем?

– В тот раз она сняла двенадцатый номер, – вспомнил мистер Варгас. – У меня до сих пор цифры стоят перед глазами. Я постучал один раз, а потом два. Один, два. Двенадцать. На удачу. Не помогло.

Фрэнк пошел к двери. Я хотела его догнать, но мистер Варгас схватил меня за руку.

– Мими – его мать. Пусть мальчик найдет ее, если она там. Если нет, мы вмешаемся.

Фрэнк постучал: раз, раз-два, как мистер Варгас. Дверь не открылась. Сыщик отошел к окну, под которым росли чахлые кустики, и подпрыгнул пару раз, пытаясь заглянуть в комнату через жалюзи. Затем вернулся к двери и вытащил бумажник.

Я подумала, что он ищет бумагу, на которой можно написать записку и просунуть под дверь. Интересно, у него есть ручка? У меня, кажется, есть.

Я стала рыться в своей сумке, под стать Мэри Поппинс. Мистер Варгас постучал себя по карманам и ничего не нашел.

– Ой-ой, – сказал он, – что это парнишка удумал?

Подняв глаза от сумки, я увидела, что Фрэнк сжал в руке оранжевый проездной, а другой рукой взялся за ручку двери. Он просунул карточку в щель между полотном и рамой и распахнул дверь. Для человека, который утверждал, что не планирует заниматься преступной деятельностью, получилось неплохо.

Когда мы застали Фрэнка на месте преступления, он просто сиял.

– Она здесь! Только ее здесь нет. Я уже посмотрел под кроватью и под столом.

Я с первого взгляда поняла, что в двенадцатом номере действительно живет Мими. На письменном столе лежала коробка с ее любимыми карандашами и две стопки бумаги: одна побольше, нетронутая, вторая поменьше. Верхний лист маленькой стопки был исписан почерком Мими. На спинке стула висел кардиган, а в раме зеркала над туалетным столиком красовался акварельный портрет Фрэнка, что мы подарили ей на Рождество.

– Я придумал, – сказал Фрэнк. – Давайте спрячемся в шкаф, а когда она вернется, выпрыгнем и закричим: «Сюрприз!»

– Ужасная идея, Фрэнк, – сказала я. – У нее случится сердечный приступ.

Посмотрев на мистера Варгаса, взявшегося за спинку стула, я подумала, что он тоже близок к сердечному приступу.

– Это мой кардиган, – тихо сказал он и грузно опустился на кровать.

– Где мама? Я иду ее искать, – сказал Фрэнк и опрометью выбежал из комнаты. Я ринулась за ним.

Не заметив развязавшегося шнурка, я наступила на него и, перелетев через две бетонные ступеньки, шлепнулась на землю – в лучших традициях Мака Сеннета. Жаль, что Фрэнк пропустил это зрелище – я всегда мечтала его рассмешить. С трудом поднявшись на ноги, я увидела Мими. Только сначала не узнала. Она была в бейсболке, которую явно не могла позаимствовать у сына по той простой причине, что Фрэнк не надел бы такую под страхом смертной казни. В вышитых джинсах Джулиана, слишком просторных для ее щуплой фигурки, в простой белой футболке и без кардигана – в Долине, как всегда, стояла жара. У меня исчезли последние сомнения, когда она уронила пластмассовую корзину для белья и схватила Фрэнка на руки.

– О, Фрэнк, – сказала она. – Сыночек! Я так по тебе скучала! Что ты здесь делаешь? У вас все хорошо?

– Теперь все хорошо, мама, – сказал Фрэнк. – Мы тебя нашли. Угадай, кто еще пришел. Ты никогда не догадаешься, я тебе покажу. Только сначала давай поговорим об этой кепке. Она принадлежала дяде Джулиану?

– Нет, – призналась Мими. – Я купила ее в киоске через дорогу.

– Это хорошо, – обрадовался Фрэнк. – Значит, меня не будет мучить совесть, если я потребую, чтобы ты сняла ее, а потом покажу, кто с нами приехал.

– Элис? – спросила Мими, заметив наконец меня.

Фрэнк стащил с нее бейсболку и бросил в корзину.

– Конечно, нет, – ответил он, – я ведь сказал, что ты никогда не догадаешься.

– У тебя кровь, Элис, – сказала Мими.

Она заметила мои сбитые коленки раньше меня самой. Я подумала, что она сейчас меня обнимет.

– Ничего, до свадьбы заживет, – сказала я, но Мими уже забыла обо мне: она увидела мистера Варгаса, стоявшего на пороге двенадцатого номера.

– Айзек, ты? – сказала она. – Прости меня, Айзек. Мне очень жаль. Книги нет. Я опять тебя разочаровала.

– Об этом можешь не волноваться, – успокоил ее мистер Варгас. – Рукопись не сгорела, ее спас Фрэнк. Тебе понравится эта история. Расскажи ей, Фрэнк.

– Сами рассказывайте, я занят, – сказал Фрэнк.

Он явно не собирался упиваться мгновениями славы. Оторвавшись от матери, он вытащил карманный платок и подошел ко мне – врачевать раны. Весь в дедушку!

– Ой, Элис, у тебя в коленке застрял кусочек гравия с блестящей прожилкой кварца, – сказал он мне. – Как назло, я не захватил с собой докторский чемоданчик и пинцет.

– Пойдем, поможешь мне промыть коленки в ванной, – сказала я.

Я увела его в номер, чтобы мистер Варгас и Мими могли поговорить с глазу на глаз. Самое смешное, что они ничего не говорили. Стояли и молча смотрели друг на друга. Когда я украдкой обернулась, мистер Варгас сказал:

– Ты никогда меня не разочаруешь, Мими. Посмотри на себя. Ты совсем не изменилась. Не считая этого.

Он осторожно потрогал белый шрам у нее на брови. Вместо ответа она поймала его руку и прижала к своей щеке. Я затолкала Фрэнка в номер и закрыла за собой дверь.

– Я достану пластыри, – деловито сказал Фрэнк, не хуже меня знавший, что где лежит в моей сумке.

Он усадил меня на унитаз, стащил туфли и носки и держал за руку, пока я залезала в ванну.

– Хорошо, что ты так любишь ходить в шортах, – сказал он. – Брюки бы порвались в клочья. В отличие от человеческой кожи, брюки не заживают сами по себе.

Когда я с заклеенными коленками вышла в сопровождении доктора Фрэнка из ванной, Мими и мистер Варгас собирали вещи. С очень деловым видом. Захватив с собой Фрэнка, я вышла за корзиной. Она перевернулась во всей этой кутерьме, и нам пришлось отряхивать вещи и складывать их заново.

Пока мы этим занимались, Мими вышла из номера с чемоданом в руке.

– Иди выписывайся, – говорил мистер Варгас, отбирая у нее чемодан.

– Жаль, я не знала, что вы приедете, – сказала она. – С меня потребовали плату за неделю вперед.

«Сама виновата, – подумала я. – Могла бы взять с собой телефон и не заставлять нас играть в сыщиков».

Фрэнк показал матери корзину.

– Смотри, как красиво я сложил. А знаешь, что я еще сделал? Спас твой роман. И старые тоже. Наш добрый друг мистер Варгас тебе сказал?

Я поняла, что писать имя мистера Варгаса у Фрэнка на руке больше не придется.

Мими поставила чемодан и обняла сына.

– Что бы я без тебя делала, Фрэнк?

– Постоянно задаю себе тот же вопрос, – сказал он.

Я наблюдала за ними, с головой погрузившись в размышления. Удивительно, сколько эмоций может выразить почти совершенно неподвижное лицо Фрэнка. Жаль, что он никогда не встречался с Бастером Китоном. У них много общего. Они бы точно подружились, хотя Китон принадлежал к поколению его покойного дедушки, доктора Фрэнка.

Меня вывел из задумчивости окрик Мими.

– Что ты стоишь, Элис? Сделай хоть что-то полезное. Посмотри под кроватями, ничего ли мы не забыли.

На обратном пути Фрэнк сел вперед.

– Ксандер сказал, что я мужчина, помнишь? Теперь я могу сидеть впереди.

Я так вымоталась, что не стала спорить. Мими с мистером Варгасом пришлось довольствоваться задним сиденьем. По-моему, они только обрадовались.

Когда мы поднимались из Студио-сити через Лорел Каньон, Фрэнк сказал Мими:

– Мамочка, я должен у тебя кое-что спросить. Меня это беспокоит с тех пор, как я прочел твою книгу. Почему Элис занимает половину названия, и на каждой странице «Элис, Элис, Элис», и ничего не говорится про Фрэнка? Ты знаешь меня в десять раз дольше, чем ее.

– Ты читал мою книгу? – удивилась она.

– Разумеется.

Фрэнк отстегнул ремень, встал на колени и повернулся назад, чтобы видеть маму.

– Я скучал по тебе. Хотел услышать твой голос.

Я поймала в зеркале лицо Мими, пытаясь понять, собирается ли она сделать ему замечание, что так сидеть опасно, но она смотрела в окно. Мы почти поднялись к светофору на пересечении Лорел Каньон и Малхолланд-драйв.

– Фрэнк, – сказала я, поняв, что она не собирается сделать замечание. – Будь добр, сядь нормально и пристегнись. Сию минуту.

Он сел прямо и застегнул ремень, однако не успокоился.

– Мама, я жду объяснений. Пожалуйста.

Мими вздохнула.

– Понимаешь, Фрэнк, когда я сказала, что написала книгу, то не имела в виду, что она полностью готова. Я не думала, что кто-то прочтет роман в таком виде. Когда я начинаю писать, мне всегда сложно придумать имена героев и я становлюсь в тупик. Однажды я решила взять первые имена, которые придут в голову. Это было в тот день, когда вы с Элис поехали на пляж. Помнишь?

– Я помню, – сказала я.

– Я не с тобой разговариваю, – отбрила меня Мими. – Видишь ли, Фрэнк, я собиралась поменять имена. До того, как кто-то прочтет книгу.

Мы с мистером Варгасом обменялись взглядами в зеркале. Я поняла, что наши мысли движутся в одном направлении. Мими отказывалась предоставить мне рукопись не потому, что сумасшедшая, а просто от смущения. Если она и сумасшедшая, то совсем чуточку – как можно позволить такой мелочи встать на пути прогресса! Особенно учитывая, что импульсивно выбранные имена можно поменять во всем тексте нажатием нескольких кнопок. Нет, погодите. Мими ведь работает не на компьютере. Это я компьютерный гений. Элис. Имя, которое я впечатала в ее рукопись, каждый раз произнося его, когда она называла меня Пенни. С точки зрения Мими, во всех неприятностях, случившихся после прибытия, виновата я. Вместе со своим дурацким именем.

Или она меня просто невзлюбила. Тоже вариант.

– Думаю, мое имя должно было прийти тебе в голову самым первым, – сказал Фрэнк.

– Оно не могло прийти ко мне в голову, потому что никогда из нее не выходило, – возразила Мими. – Я всегда думаю о тебе, сынок. Каждую минуту. Даже когда сплю.

– Теперь, когда ты объяснила, мне все понятно, – сказал Фрэнк. – У меня остался только один вопрос. Что случилось с мальчиком из твоей книги, когда история закончилась? Что произошло с ним в конце?

Мы наконец проехали перекресток и начали спускаться с Лукаут-Маунтин мимо аптеки Шваба. Мими долго смотрела на вечерний Лос-Анджелес и наконец сказала:

– Хотела бы я знать.

29

Помня о своем обещании Фрэнку уехать, как только Мими закончит книгу, я в тот же вечер забронировала билет на рейс в шесть утра и собрала вещи. Мистер Варгас решил вернуться в Нью-Йорк через пару дней. Во всяком случае, так он мне сказал.

Я попрощалась со всеми, пожелала спокойной ночи и улеглась в постель. Наверное, впервые в жизни я с радостью ставила будильник на половину четвертого утра. Я надеялась, что ранний отъезд позволит избежать слишком эмоционального прощания. Долгие проводы – долгие слезы. Можно подумать, Фрэнк или Мими собираются по мне плакать. Надо отдать им должное – они редко проявляли чувства. Тем лучше.

Я проснулась не от будильника. Мелкокалиберный Э. Ф. Хаттон положил руку мне на плечо и сказал:

– Проснись, Элис.

Я подпрыгнула и включила ночник.

– Что случилось, Фрэнк?

– Я только что проверил твои чемоданы.

– Еще бы, как ты мог упустить такую возможность.

Я оставила чемоданы у входной двери. С таким же успехом можно было прикрепить к ним записку: «Обыщи меня».

«Обыскать тебя? Зачем? Ты что, написала ответ на листке бумаги и спрятала в карман? Или ты пишешь об этом в блокноте?»

– О, Фрэнк. – Я прокашлялась. – Я что-нибудь забыла?

– Только вот это.

Фрэнк бухнул мне на колени кожаную сумку, которой я никогда раньше не видела. Она выглядела лет на сто. Доктор Фрэнк вполне мог ездить с ней на вызовы в коляске с лошадью.

– Это сумка твоего дедушки? – спросила я.

– Да. Не говори маме. Она не знает, что я знаю, где она ее прячет.

Он открыл сумку и вытащил шоколадное сердце, которое купил мне по дороге в больницу. Это было целую жизнь назад, хотя с тех пор прошло меньше недели.

– Хорошо, – сдавленным голосом произнесла я.

– Это сердце лежало на полке в хранилище моего детства – неудивительно, что ты его забыла. Дело в том, что оно не влезает ни в одну твою сумку. Поверь, я старался.

Я закрыла глаза и попыталась выровнять дыхание.

– Элис, ты что, опять уснула?

Я посмотрела на часы. До будильника оставалось сорок пять минут.

– Нет, – сказала я. – Захвати фонарик и жди меня в кухне.

Мы собрали инструменты и вышли во двор. Почти полная луна висела высоко над головой, так что фонарик не понадобился. Я надела одежду, приготовленную в дорогу, так что копать пришлось Фрэнку. Он вырыл могилку для моего шоколадного сердца под останками дерева у окна кабинета с помощью серебряной сервировочной ложки.

– Я, конечно, жила у вас не так долго, как доктор Ливингстон в Африке, – сказала я Фрэнку, который старательно утрамбовывал землю в ямке треугольной лопаткой для торта, – зато это сердце навсегда останется здесь, с тобой. Видишь ли, настоящее мне пока еще понадобится.

Фрэнк выпрямился на корточках и долго смотрел в яму. Я испугалась, что он сейчас заплачет, а Фрэнк сказал:

– Надо положить сверху что-нибудь тяжелое, чтобы его не выкопали еноты.

Для этой цели идеально подошло бы мое настоящее сердце – после его слов оно стало весить целую тонну. Этого следовало ожидать: я тут упиваюсь горестными мыслями о предстоящей разлуке, а он думает о енотах.

В конце концов мы притащили из-под ближайшего водостока синюю тротуарную плитку, которая защищала склон, чтобы его не размыли потоки дождя.

– Эту штуку надо будет положить на место до того, как начнутся дожди, Фрэнк, – сказала я. – Попроси Ксандера, когда его увидишь. Он тебе поможет.

– Что я помогу? – спросил Ксандер, словно по волшебству появившийся перед нами – быстрее, чем нью-йоркский таксист.

– Что ты здесь делаешь?

– Фрэнк сказал, что ты уезжаешь в четыре утра. Думала, я отпущу тебя, не попрощавшись?

Он потянулся к моей щеке, и я отклонилась, чтобы Фрэнк не увидел. Правда, он и не думал на нас смотреть: вспомнил о фонарике и начал подавать сигналы своим близким друзьям в открытом космосе.

– Фрэнк сказал? Интересно, как?

– Очень просто. По телефону.

– Фрэнк не запоминает телефонные номера. Он сам мне признался.

– А кто сказал, что Фрэнк знает мой номер? Когда ему нужно позвонить, он конфискует телефон у Мими. Он звонит – я прихожу. Если могу.

«Фрэнк не пропадет, – подумала я. – Хотя кто знает». Я вздохнула и приказала себе не думать об этом. Зачем тратить силы, беспокоясь о будущем, на которое ты не можешь повлиять? Это никому не поможет.

Я поняла, что прожила в Калифорнии слишком долго и переняла местные обычаи.

– Ну да, – сказала я Ксандеру. – Ты ведь есть у нее в контактах. Я об этом не подумала.

К тому времени я прекрасно понимала, чего от него ждать. На Ксандера можно рассчитывать, хоть и не всегда. Он не заплатит за тебя в ресторане, потому что вечно на мели. И никогда не потерпит сокрушительного поражения, потому что не примет вызов. Впрочем, у всех есть свои сильные и слабые стороны. У Ксандера доброе сердце и талант быть счастливым. Он считает, что все должны его любить, потому что обычно так и происходит. Во всяком случае, сначала, пока он не решит, что приносит только разочарования.

Ксандеру повезло: он нашел своих людей. Тех, кто понимает его и любит таким, какой он есть. Мими с Фрэнком давали ему чинить сломанные вещи, и он чувствовал себя нужным. Благодаря им он возвращался во времена, когда жизнь не казалась настолько невыносимой. Мими с Фрэнком удерживали его на плаву, он отвечал им тем же.

У меня на часах зазвенел будильник.

– Я пошла собираться, – сказала я. – Не хочу опоздать на самолет.

– Мы отвезем тебя в аэропорт, – сказал Ксандер.

– Ага, кто поведет машину? Ты или Фрэнк?

– Я имел в виду, что мы поедем с тобой в такси.

– Мими тоже захватим? – спросила я.

– Я теперь могу ездить в такси без мамы, – сказал Фрэнк. – Если со мной будет Ксандер.

– Я всегда буду с тобой, дружище, – сказал Ксандер. – Рано или поздно.

– А я могу ездить в такси совсем одна, – заявила я. – Ты лучше спрячь дедушкину сумку, Фрэнк, пока ее не хватилась мама.

Фрэнк помчался к входу, точно за ним гналась стая койотов. Когда мы с Ксандером вернулись в дом, он уже разобрался с сумкой и вызвал мне такси.

– Ты уже вызвал такси? – спросила я. – Спасибо, Фрэнк, очень мило с твоей стороны. Как жаль, дорогие гости, что вы наконец уходите.

– Какие гости? – удивился Фрэнк.

– Тук-тук, – сказала я.

Я позволила мужчинам донести сумки до ворот.

– Мы подождем, пока приедет машина, – сказал Ксандер.

– Нет, – возразила я, боясь расплакаться. – Об этом не может быть и речи. На улице холодно. Идите в дом и не спорьте.

– Ты уже командуешь, как Мими, – сказал Ксандер. – Тебе точно пора уезжать.

Я засмеялась, чтобы не разрыдаться.

Фрэнк протянул мне платок.

– Держи. Похоже, он тебе скоро понадобится.

– Ты заметил, Фрэнк, – сказала я. – Спасибо. Ты ведь знаешь, что я тобой горжусь?

– Знаю, – ответил Фрэнк. – И правильно делаешь.

Благодарности

Я хочу поблагодарить свою подругу Сару Кенни, которая прочитывала каждую главу по мере появления, включая те, что так и не увидели свет и, благодаря ее вмешательству, никогда не увидят. Я благодарна моему самому любимому на свете учителю, Лесли Ипстайну, который взял меня, юную и неопытную, под свое крыло и всегда верил, что во мне сидит роман, хотя потребовалось несколько десятилетий, чтобы он выбрался наружу. Агент Лиза Банкофф непостижимым образом разглядела в первой незрелой попытке будущую книгу и подтолкнула меня в нужном направлении. Шарлотта Симмс вышла на сцену, когда мне потребовался человек, готовый смеяться над моими шутками. Гениальный редактор Кейт Нинцель полностью разделяла мои взгляды на смешное и грустное. Все, к чему она прикасалась, становилось настолько лучше, что я не сомневаюсь: мне с ней невероятно повезло. А больше всего я благодарна своей матери и моим детям, которые показали, как мало я смыслю в воспитании, но все равно любили меня и высоко ценили мои старания. И моему мужу – самому остроумному, красивому и терпеливому человеку на свете. А еще у него одна ямочка, и это сводит меня с ума.

Примечания

1

Фиббер Макджи – персонаж юмористической радиопрограммы сороковых годов «Фиббер Макджи и Молли». Всякий раз, как он открывал свой встроенный шкаф, оттуда все вываливалось со страшным грохотом. (Прим. перев.)

2

Вперед, за дело! (франц.)

Content

Джулия Клэйборн Джонсон
Будь со мной честен

Пролог

Февраль 2010

Часть первая Кто такой Фрэнк?

Июнь 2009

Часть вторая Приключения начинаются

Часть третья По образцу Аполлона

Август 2009

Часть четвертая Что ты сделала с Ксандером?

Часть пятая После дождей

Январь 2010

Часть шестая Пожар

Благодарности

Примечания