Евгений Лукин

Майская ночь, или Утопленницы

Посвящается Дмитрию Николаевичу Садовникову и всем собирателям народных преданий.

ПРОЛОГ

А началось с того, что попёрся я с пьяных глаз напрямик. Напрямки, как принято в здешних краях выражаться. Засиделся на даче у приятеля, приняли изрядно, а ночь выпала такая, что травка вся луной на стебельки разобрана, никаких фонарей не надо. Ну и чего, спрашивается, крюк давать — до самой дамбы чапать? Участки наши, правда, разделены ериком, но он вроде неглубокий, перебреду как-нибудь.

Ерик шевелил лунными бликами. Там, где я к нему вышел, его перемыкал тростниковый заборчик, не достающий, впрочем, ни до того бережка, ни до этого. Подобные изгороди у нас ставят для зимнего лова и только на мелководье. «Вот вдоль него-то и переберусь», — решил я.

Разделся до трусов, снова влез в пластиковые шлёпанцы, сгрёб одёжку и, заранее содрогнувшись, ступил в майскую холодрыгу. Оказалось глубоковато. Но не возвращаться же! Воздев к луне правую руку с барахлом и хватаясь левой за щетинистую тростниковую плотинку, — побрёл. Погрузился по пояс, потом по грудь, опёрся сильнее, нежели следовало, — и шаткое, осенью ещё связанное сооружение не выдержало.

С гулким русалочьим всплеском я повалился вслед за выпавшим звеном, отчаянно пытаясь уберечь от влаги свои пожитки. Не уберёг, промочил насквозь — и впал в неистовство.

Ну не уроды, а? Связать как следует — и то не умеют! Хорошо хоть телефон дома забыл… И начал я, каюсь, ветхую эту загородку пинать.

Потом внезапно озяб.

— Пошто учуги рушишь? — прозвучало из лунной выси.

Негромко прозвучало, но грозно. Застигнутый с поличным, я поскользнулся на илистом дне, потерял шлёпанец и вновь ухнул плашмя в сверкающую ночную стынь с одной-единственной мыслью: а стоит ли теперь вообще выныривать?

Вынырнул. Кое-как нащупал ногами опору, выпрямился, сотрясаемый ознобом. На правом бережку в просторной зеленоватой от луны рубахе одиноко стоял кряжистый старикан с долгой бородой того же оттенка — возможно, владелец порушенной изгороди. Выглядел он довольно зловеще, однако темнота, залёгшая под сурово сдвинутыми бровями, могла таить всё что угодно. В том числе и простое человеческое любопытство.

Учуги… Читать-то я это слово читал, правда, забыл, что оно значит, а вот в живой речи услышал впервые. Скорее всего, в виду имелась повреждённая мною конструкция. Местные жители называли такие тростниковые заборчики — «котцы». Или «катцы». За правописание не поручусь. Но уж никак не «учуги».

Поймал всплывший шлёпанец. Обуть не решился — с равновесием было плохо.

— Чего сразу «рушишь»?.. — обиженно возразил я. — Переходил с той стороны… дно скользкое — ну и…

Старик усмехнулся.

— Спужался, дуралей?

— Так это не ваше? — спросил я с надеждой.

— А то… — проворчал он. — Ты это… или доламывай, или вылазь давай.

Я предпочёл вылезти. Кажется, серьёзной разборки не предвидится. Ну и на том спасибо.

— Толкуй таперь, — насупившись, велел он. — Пошто?

— Ну сам смотри, отец! — вскричал я. — Совсем уже совесть потеряли! Сетки ставят, с бреднями шастают, ерики теперь перегораживать наладились… Вот куда рыбнадзор смотрит?

— Рыбу жалеешь?

— Жалею!

— А у самого, чай, тоже снасть стоить… — поддел проницательный старикан.

— Да ни в жисть! — побожился я, невольно подлаживаясь под странноватый его говор. — Отродясь не ставил!

В самом деле странноватый. Словечки были как будто надёрганы из разных диалектов, и речь звучала несколько нарочито. Впрочем, сейчас многие из себя станичников корчат: в прошлом месяце задержала, помню, полиция одного такого на проспекте — звук «г» произносил по-казачьи. И произнёс-то всего-навсего: «загибал». Громко произнёс, во всеуслышание. Приняли за мат, штрафанули. И поделом! Потому что настоящий хуторянин сказал бы: «загинал».

Но старикан-то вроде не из этих… не из ряженых. И всё равно присутствовало в нём нечто театральное. Уж больно величествен.

— Ладно, верю… — вздохнул он. Потом глянул искоса и сообщил как бы по секрету: — Сам учугов энтих разорил — не перечесть.

После такого признания я, честно сказать, опешил.

— Тут?

Зеленоватые в лунном свете усы и верхняя часть бороды шевельнулись в ухмылке.

— Да и тута тоже…

Грандиозный дед. Только вот откуда он такой взялся? Совершенно точно, что не дачник, — видимо, из Красного Стрежня, иначе бы я его знал. И всё-то в нём какое-то было преувеличенное: ручищи, плечищи, бородища. А уж грудные мышцы… Не то что культуристы — иная баба позавидует.

— Трясёсси, цуцик? — не без злорадства осведомился эпический старикан. — Айда ко мне — согреисси…

— Да у меня дача рядом…

— Нишкни! — прикрикнул он. — Я ишшо не кажного к собе пушшу!

Вона как! Мне, получается, честь оказывают, а я кобенюсь…

— Н-ну… х-хорошо… — пробормотал я. — Спасибо, конечно, но… как скажете…

И двинулись мы в неизвестном направлении. «К собе…» Интересно, куда это «к собе»? В Красный Стрежень? Да ладно! До него чуть ли не километр…

Впрочем, вскоре я сообразил, что идём мы прямиком к дачам. «Так это ж новый сторож! — осенило вдруг. — Наняли наконец! Наверное, в Красном Стрежне и наняли… Но до чего ж колоритен!»

В светлой ночи проступили пыльно-серые очертания ближайшего домика, однако шагов через десять со мной приключилось некое наваждение: лунное марево словно бы растворило и крышу, и штакетник, а взамен вылепило каменистый бугор, совершенно неуместный в наших песчаных краях. Остановился, тряхнул головой. Бугор не исчезал. Мало того, обозначилась в нём дыра, и трепетало в той дыре нечто розовое. Вроде бы костерок.

Тут я чихнул, но даже и после этого видение не сгинуло.

— Салфет вашей светлости! — ехидно пожелал мне сторож.

* * *

Куда делся дачный посёлок, сказать трудно. Мы стояли посреди лунной слегка всхолмлённой равнины, вдалеке поблёскивала большая вода — предположительно, Волга. Впереди, как упомянуто выше, горбился дырявый курганчик с костерком внутри. Не то пещера, не то землянка.

Разумеется, я был потрясён. Потрясён и подавлен. До сей поры мне представлялось, что так называемый цыганский гипноз действует лишь на доверчивых впечатлительных людей, на всяких там мистиков и простофиль, к каковым я себя, сами понимаете, не причислял. И вот на тебе!

Стало быть, не пятьдесят шагов прошли мы с дедом, а гораздо больше: миновали дачи, углубились в степь, и всё это время я, получается, пребывал в беспамятстве. Согласен, крепко был выпивши, однако после вынужденного купания в ерике неминуемо протрезвеешь. Иными словами, нет у меня смягчающих вину обстоятельств.

Ай да старикан! С таким ухо держи востро!

— Заходь… — зычно приказал он.

Податься некуда — приходилось принимать случившееся как оно есть. Я приблизился к дыре и опасливо заглянул внутрь. Да нет, никакая не землянка — именно пещера. Посерёдке трепыхался обложенный камнями костерок, бросая отсветы на бугристые стены и ничем не укреплённый свод, с которого, между прочим, свисал на двух оббитых до блеска цепях замшелый бочонок. Весь, кстати, во вдавлинах, словно по нему ломом колотили.

Этак ведь и обрушить можно пещерку-то…

Прочие бочки, насколько я мог разглядеть, в количестве четырёх-пяти штук стояли как попало у стен, причём самая широкая и приземистая была накрыта большой почерневшей иконой, а на самой иконе лежал огромный старинный пистолет — чуть ли не с колесцовым взводом.

Прямо разбойничье гнездо какое-то.

— Ну чаво опять стал? — загремел на меня хозяин всей этой оперной бутафории. — Безлошадного драгунского полку пеший ездовой! Седай!..

Рядом с очажком располагались две плахи, на одну из которых я и присел не без робости. Любопытно, что с одёжки, которую я держал в руках, ещё капало. Стало быть, не так уж и далеко мы с ним забрели. Машинально принялся отжимать, а сам оглядывался украдкой.

А ведь, пожалуй, что и не бутафория. Пистолетище, например, вполне достоверный — если и копия, то очень точная (на мой, разумеется, дилетантский взгляд).

В колеблющемся розоватом сумраке я не сразу увидел, что глиняный пол пещерки застлан огромным, возможно, персидским ковром, середина которого была варварски вырезана или, точнее, вырублена — как раз под размер очажка.

Хозяин тем временем, усевшись напротив, разглядывал меня из-под насупленных седых бровей. Долго разглядывал. Потом спросил:

— В икону стрелить будешь?

Я вздрогнул и чуть не выронил недовыжатое барахло.

— Зачем?

Старик моргнул. Похоже, удивился.

— Клад тобе даётся… — озадаченно пояснил он, окинув огромной корявой пятернёй полпещерки. — Нет, ну, знамо, не весь… Чаво унесёшь… Стрели давай! Иначе не взять…

Вот уж воистину клин клином вышибают. Самое бы время решить: не во сне ли я обретаюсь и не попробовать ли мне проснуться, — но предложение выстрелить в икону прозвучало столь кощунственно, что тут и во сне возмутишься.

— Так! — решительно сказал я. — Дед!.. Ты соображай, что говоришь вообще! А если б я был верующий?

— Не веруешь? — с любопытством осведомился он.

— Нет.

— Ни в Бога, ни в Чёрта?

— Ни в Бога, ни в Чёрта!

— А во что тады?

— В то, что вижу, слышу… осязаю… Да и то не всегда.

— А-ха… В меня, стал-быть, веруешь?..

— Куда ж я денусь? Вот он ты, передо мной…

По-моему, старикан остался доволен услышанным. Приосанился, встал, прошёлся по дышащему пылью ковру. Даже бородищу свою огладил. Потом покосился лукаво.

— Чаво ж не стрелил, раз не веруешь? — уличил он меня.

— Ну так другие-то — веруют, — объяснил я. — Зачем мне их обижать?

— Вишь какой! — подивился старик. — Хошь с колокольни тя кидай…

Задумался, покачал головой. Голова у него тоже была вполне былинная — как у Тугарина Змеёвича, с пивной котёл. И, воля ваша, а веяло от грозного старца некой первобытной силой, внушавшей мне лёгкий трепет.

— Ай, ладно! — беспечно молвил он. — Не хошь стрелить — не надо. Я сёдни добрый. Сколь унесёшь — всё твоё…

Э, нет! После фокусов с цыганским гипнозом я уже был настороже.

— Да не буду я ничего выносить! — нервно отозвался я. — Других вон разводи!

— Чаво? — не понял он.

Или, подозреваю, сделал вид, что не понял.

— Дед! — взорвался я. — Да что ж ты меня за лоха-то держишь?

Расхрабрился? Да, расхрабрился, но, уверяю вас, исключительно с перепугу.

Кстати, «лох» не смутил его нисколько. Как выяснилось, словцо это старикан знал хорошо.

— Пошто ж за лоха? — оскорбился он. — Я к тобе со всей душой…

— Ага! Со всей душой!.. — огрызнулся я. — За сокрытие найденного клада, между прочим, и загрести могут… Недавно вон суд был над чёрными археологами!

Пещерный дед резко повернулся, уставился.

— Над кем?

Я объяснил. Он малость отмяк.

— А, энти… Знаю. Давеча пугнул одного… А про Анчихриста ничо пока не слыхать? — тревожно спросил он чуть погодя. — Не объявлялся ишшо?

Несколько мгновений мы неотрывно смотрели друг на друга. Забрезжила догадка. Были ведь случаи, когда в тайге обнаруживались целые семейства староверов, бежавших от патриарха Никона, потом от Петра и с тех самых пор триста с лишним лет ни разу не видевших ни единой живой души. Ковыряли сохой землицу, питались чем Бог пошлёт, чаяли скорого конца света, ждали, что вот-вот приедет в треклятой своей телеге об одной оглобельке враг рода людского…

Догадка, прямо скажем, хиленькая. Одно дело — тайга, и совсем другое — Нижняя Волга. Попробуй здесь утаись на триста лет! Мигом выявят.

И потом с чего бы отшельнику-старообрядцу подбивать дорогого гостя на этакое бесчинство — в икону пальнуть из пистолета? Хотя… Не исключено, что образ-то еретический, никонианский, по греческим канонам малёванный…

Да и клад в эту картину не вписывался. А вписывался он, между прочим, совсем в иную картину, не помню, правда, в какую. Где-то я что-то когда-то подобное читал. Почему-то была мне знакома и пещерка, и замшелый приземистый бочонок, накрытый иконой, и лежащий поверх неё древний пистолет…

— Антихрист?.. — осторожно переспросил я, а сам всё пытался восстановить читаное. Не восстанавливалось. В памяти по-прежнему зияло обширное слепое пятно. — Да нет вроде, не объявлялся…

— Ну, може, похожий кто…

— На Антихриста? — Я запнулся. Все известные мне политические деятели смотрелись мелковато и на столь серьёзную роль явно не годились.

Однако стоило мне на них отвлечься, слепое пятно исчезло — и память как бы вывернулась наизнанку, предъявив разом и пещерку, и бочки с награбленным золотом, и лежащий поверх иконы пистолет. Изумление моё было столь велико, что даже робость перед древним хранителем клада отшибло напрочь. Я поймал себя на том, что гляжу на него во все глаза — и хихикаю самым неприличным образом.

— Дед! — выговорил я. — Слышь… Хорош под Стеньку Разина косить! Всё равно ведь не поверю…

Он обернулся — и я умолк. Взор старика был жуток.

Глава 1. НАСТИНА ГОЛОВА

В шайке малолетнего Стеньку уважали — знали, что дурак, береглись. Ты ему слово, а он тебя — кистенём. В разбойники проситься пришёл — решил его атаман попытать: способный ты к душегубству, али как? Иди, говорит, покажи себя, каков ты охотник на дикую птицу о двух ногах. Ради смеху, понятно: малец, пятнадцать годков, куда ему! Пошёл. Вернулся с платом, а в плат голова девичья завёрнута, да такая личиком раскрасавица, что крякнул атаман:

— И как только у тебя у Ирода рука поднялась?

А вьюнош этот смотрит и вроде бы не ухватит никак, об чём толк.

— Так и поднялась, — отвечает. — Сабельку перекрестил, помолился: помоги-де, Боженька, булату моему…

— Денег-то хоть много взял?

Изумился Стенька, глянул с укоризной. Ты, дескать, чаво, атаман? Каки-таки деньги? Об деньгах и уговору не было.

Тут-то и смекнули разбойнички, кого к ним Волга примыла.

Встрял есаул (сам из татар):

— Перва встреча, — толкует, заступничает. — Перву встречу и без денег режут. Иначе счастью не бывать.

Насупился атаман. Один глаз прикрыт, другой мигает — и под глаз тот лучше не попадать, потому как атаман Ураков ещё и чародейству был учён.

— Кем служить мыслишь? — спрашивает.

Стенька возьми да и брякни:

— Кошевым.

Усмехнулся Ураков:

— Ишь! Кошевым!.. Тебе тута чаво, Запорожска Сечь? Кашеваром будешь.

Посопел малец, согласился.

А каша у него завсегда пригорала. Хотел его есаул уму-разуму поучить, а тот его уполовником! Заступника-то своего.

* * *

Хворосту в костерок не подбросили ни разу, но он почему-то всё не гас и не гас. Огромная сутулая тень трепетала на бугристой стене пещерки.

— Степан Тимофеевич, — жалобно сказал я. — Но ведь ничего этого не было…

— Чаво не было? — встрепенулся старик.

— Атамана Уракова не было… Головы отрезанной не было… Это ж народное сказание…

— Народу не веришь? — Седые брови шевельнулись угрожающе.

Народу… Тут себе-то поди поверь! Смириться с происходящим означало признаться в собственном сумасшествии.

«Больной! — вспомнилось вдруг. — Не занимайтесь самолечением!»

И поступил я подобно старой моей знакомой. Грибочки она любила. Нажарила однажды целую сковородку, отведала — и чувствует: траванулась. Вызвала «скорую», отомкнула входную дверь, а сама села доедать — уж больно вкусно было. Всё равно ведь приедут — откачают.

Так и я. Мысленно пообещал себе непременно показаться, вернувшись в город, дружку-психиатру, а сам с замиранием продолжил беседу.

Независимо от того, представлял ли собой старикан физическое явление или же существовал исключительно в моём мозгу, кое-какие выводы из его речей прямо-таки напрашивались. Было уже, к примеру, ясно, что передо мной отнюдь не историческая ипостась Стеньки Разина, а именно фольклорная, хотя ещё поди пойми, которая из них хуже.

— Степан Тимофеевич! Я ведь это всё у Садовникова читал…

— Садовников?.. — озадаченно переспросил он. — Чавой-то не помню…

— Да как же вам его помнить!.. — вскричал я, истово прижимая к голой груди влажную одёжку. — Он аж через двести лет родился после того, как вас… на Красной площади… ну… четвертовали…

— Четвертовали, да не того… — зловеще усмехнулся старик. — Четвертовали они… Мне Богом суждено до последнего дня клады хранить да от змеёв страдать… Ну и чаво он? Этот твой Садовник…

— Книжку издал, — растерянно сказал я. — «Сказки и предания Самарского края». Песню про вас сочинил… «Из-за острова на стрежень…»

— А-а… — смягчился, покивал. — Песню слыхал… — вздохнул и добавил сокрушённо: — Раньше-то её чаще играли…

— Так что у вас на самом деле вышло? С девушкой этой…

— С которой?

— Ну… чья голова…

А сам подумал: во даю! Допытываться у легенды, как оно всё было не по легенде, — до такого ещё додуматься надо!

— С девкой-то? — Совсем закручинился старик, брови свесил. — С девкой оно, конечно, всё поиначе… Иду энто я в ту сторону, куды атаман велел, а сам мамыньку с тятенькой споминаю. Не стерпел — заплакал. Малой был ишшо… Тут она. Я слёзыньки-то утёр, говорю: «Здравствуй, красна девица, перва моя встреча!» Шапку снял, перекрестился, вынул сабельку из ножны…

— «Взвилася могучая рука с вострою шашкой кверху…» — в восторге подхватил я, вспомнив, как там дальше.

Оказалось, не так.

— Ага… — враждебно отозвался старикан. — Взвилася она там! Развилася… Гляжу на неё, на девицу эту — и не жалаю в разбойники. К мамыньке с тятенькой жалаю…

— Ну? А она?

— Сперва вроде как спужалась…

— Вроде?

— А то! Спужашь таку…

Замолчал. Почему-то внимание моё привлекла глиняная плошка чуть ли не с тазик величиной, притулившаяся возле одной из бочек. Пустая. Для кого ж это, интересно, поставлено?.. А ведь по преданию один из Стенькиных кладов охраняется большим медведем… Вот только медведя здесь не хватало!

— Дальше-то что было? — спохватившись, прервал я затянувшуюся паузу.

— А сам смекай. Обычай каков? Первой встрече, кто бы ни был, голову долой… Ну тут чаво? Тут хитрость одна есть хитрая. Гляжу: шест лежить. Взял я его, смерил в рост девки энтой, что лишнее — от шеста отсёк, и ну его в мелку щепу сабелькой крошить… На удачу.

— А! То есть вы её как бы… символически?.. Позвольте! А откуда ж тогда голова? Вы ж голову принесли… в плат завёрнутую…

— Ты слухай!.. Поглядела — руками сплеснула. «Болезный ты мой! Да куды ж те в душегубцы-то, недовыростку? Чаво те надо? Голову? На…» Берёть, слышь, собе за уши — и голову-то, прикинь, с собе сымаеть…

— Да ладно!.. — вырвалось у меня.

— Вот те и ладно…

— А вы?

Покряхтел, одолевая неловкость.

— Абдраган вдарил.

— Кто-кто вдарил?

— Ужас объял, — угрюмо перевёл он на общепринятый.

— А-а… как же… кровь?

Замолчал старик. То ли припоминал, то ли придумывал.

— Кровь была… — решил он наконец. — Но, знаешь, така… засохша уже… «На, — говорит, — отнеси атаману Уракову…»

— Стоп! — вконец утратив робость, перебил я. — Чем говорит? Она ж без головы…

— Ну, стал-быть, голову в руках держит, а голова говорит… «Отнеси, — говорит, — атаману Уракову, только верни потом. Плат не забудь…» — и даёть мне плат. Повернулась и пошла, безголовая… С тех пор и стали меня в шайке опасаться… А я вижу уважають, ну и давай озорничать! То кистенём кого брязну, то уполовником… Вот они, бабы-то чаво творять, — крякнув, присовокупил он. — Все, почитай, беды от них…

* * *

Раздавшееся снаружи шипение было настолько громким и неожиданным, что меня подбросило с плахи. На границе кромешной черноты и подвижного розоватого полусвета обозначились две огромные змеи: одна чёрная, другая пёстрая. Я не слишком хорошо разбираюсь в пресмыкающихся, но таких у нас точно не водится. Без пяти минут удавы.

— Полночь, что ли, уже?.. — недовольно спросил хозяин пещерки, тоже приподымаясь со своего седалища.

Я вспомнил, что сейчас должно произойти, и стало мне дурно. Согласно преданию каждую ночь, едва пробьёт двенадцать, к великому грешнику Стеньке Разину приползают эти исчадья ада и терзают — грудь сосут. Потому она у него и разбухла — в бабью. Таково уж ему наказание от Господа Бога.

— П-пошли… в-вон… — неуверенно выдавил я, метнув испуганный взгляд в сторону пистолета. К счастью, сообразил, что резких движений лучше не делать… Кроме того, оружие-то — историческое, я ж не знаю, как с ним обращаться! Если это вообще оружие…

Змеи вопросительно повернули друг к другу гранёные головы. Похоже, моё присутствие несколько их смутило. Выскочили и спрятались раздвоённые язычки. Такое впечатление, будто рептилии коротко о чём-то посовещались.

Степан же Тимофеевич тем временем грузной поступью приблизился к бочонку, возле которого стояла пустая глиняная плошка, и извлёк с той стороны вполне современную пластиковую канистру. Отвинтил крышку, наполнил посудину всклень.

— Да все свои… — успокоил он приползших. — Снедайте…

Пресмыкающиеся поколебались чуток, потом, решившись, устремились к вожделенному молочку. Припали к миске с двух сторон.

— Так вы тут… — начал я — и, не договорив, тяжко осел на плаху.

— Дык… за столько-то годков, — раздумчиво промолвил старик, завинчивая канистру и снова пряча её за бочку, — свыкнесси, чай… сдружисси… Им-то, болезным, тоже ведь не мёд… Это ж тока мстится, что терзать кого — удовольствие…

Вернулся, сел.

— А молоко откуда берёте?

— Малец один приносит. С Красного Стрежня. Матря евойная коровёнок держит…

Некоторое время мы с ним молча смотрели, как насыщаются обе инфернальные твари. Вскоре вычистили они плошку досуха, разочарованно потрогали язычками керамическое донышко и, помедлив, отползли, словно бы выбирая, где прикорнуть.

— Так девка, выходит, колдунья была?

— Настя-то? Та ишшо… Спать не давала.

— Это как?

— Ну… жили мы в землянках всей шайкой. Я собе отдельну выкопал…

— А с головой-то что?

— Голова, в плат завёрнута, в уголке лежит. И наладилась она, ты слухай, со мной по ночам гутарить. «Эй, — надсмехается, — недовыросток! Так и будешь атаману Уракову кашу варить? Самому в атаманы пора…»

— На карьеру подбивала? — рискнул пошутить я.

— А то! Я ж и толкую: всё бабы, всё от них… А Ураков, видать, подслухал. «С кем энто ты, — пытает, — по ночам балакаешь?» — «С мамынькой покойной, — вру, — да с тятенькой покойным…» — «А иде голову девкину дел?» — «Закопал с молитовкой…» — «Айда, — велит, — отроем…» Пошли на бугор…

— Это Настин, что ли, бугор? — уточнил я. — Тот, который вы потом битым стеклом завалили, чтоб блестел?

Собеседник уставился на меня с недоверием.

— А ты почём знашь?

— Да я там преподавал…

— Чаво делал?

— Детей учил.

— В бурсе?

— Н-ну… можно сказать и так… Восьмилетка… Верхняя Добринка Камышинского района.

— И чаво? До сих пор блестить? Бугор-то!

— Блестеть не блестит, а слухи ходят. И битого стекла там много. Копнёшь — скрипит.

— Ну дак!.. — самодовольно ухмыльнулся он в бороду. — Три воза стёкол туда ухнули… А возчикам серебром уплатили.

— Вы дальше, дальше! — изнемогая от любопытства, подбодрил я.

— Чаво дальше? — сердито ответил он. — Дальше ему… Стали копать — ничаво, ясно дело, не выкопали. Ураков обратно меня пытать: «Иде голова?» — «Нету, — гутарю. — Видать, на сорок сажён в землю ушла…» — «Чаво б энто она ушла? — сумлевается. — Голова ж — не клад!» — «Как не клад? Покладено — значит, клад…»

Что-то скользкое и холодное коснулось моей голой ноги, и я чуть не заорал от неожиданности. Уставился, отшатнулся. Одна змеища (та, что пёстрая) примащивалась поуютнее на моей правой ступне, лениво свёртываясь в узел. Вторая подбиралась слева — явно с той же целью. «Как чёрная лента вкруг ног обвилась…» Я сидел ни жив ни мёртв. Ужас объял. Абдраган вдарил.

— На тепло ползуть… — с нежной грустью заметил старик. — Ты уж их не забижай, не брыкай. Пушшай подремють…

— Ну и ползли бы к костру… — исступлённо просипел я.

— Не-э… — Он лукаво качнул головой. — Обожгёсси об костёр-то…

Нет, интересное дело! Сидит рядом великий грешник с пожизненным сроком вплоть до Страшного Суда — вот и грелись бы об него… Хотя… Собирательный образ, легенда. Об неё ещё поди погрейся! А тут живой человек пришёл… тёплый…

— Ты, знай, слухай… — отвлёк меня плод народного (да и моего, надо полагать) воображения. — Смотрить атаман Ураков мигучим своим глазом — и всё смыслит. «Ох, — толкует, — и шельмец ты, Стенька… А ну кажи, чаво у тя там в балаганушке!» Ай, думаю, худо дело… Возвернулись в стан, слезли в яму. Глядь: нет головы! Плат на месте, а головы нету. Укатилась, видать, — почуяла…

Я, каюсь, слушал его вполуха — не до того было. Обездвиженный, почти парализованный, сидел и думал об одном: как бы невзначай не шевельнуться. Змеюки, кстати, оказались тяжеленные. Осторожно переместил барахло с колен под мышку — вдруг капнет на них, побеспокоит…

А старик, увлёкшись, продолжал:

— Засмурел атаман. «То-то, — кумекает, — личико ейное знакомо показалось… Да уж, угораздило тя таку перву встречу сыскать… А плат-то чаво ж забыл? Голову прикопал, а плат забыл! Вернётся ведь за платом… Ох, Стенька-Стенька! Натерписси ты от энтих баб…» Мудёр был — ровно в воду глядел…

Глава 2. ВОЛКОДИР

Чуть погодя оба гада вроде бы придремали. Расслабился пёстрый узел на правой ступне, потом и чёрный на левой. Бережно одну за другой высвободил я нижние конечности, встал. Босиком ступая по насквозь пропылённому ковру (вызволить шлёпанцы не удалось), перенёс свою плаху поближе к Стенькиной. Пальцы на ногах успели онеметь.

— Да ты одежонку-то свою развесь поди, — посоветовал хозяин. — Чаво жмёшь! Нехай сохнеть…

Я огляделся. Бельевых верёвок в пещерке, понятное дело, не водилось. Пристроил бермуды и футболку на подвешенный к потолку бочонок, предварительно мазнув его пальцем, не марается ли, а сам вернулся к неугасимому костерку, где был застигнут весьма неприятной догадкой.

Да уж не белая ли у меня горячка? Кто-то допивается до чёртиков, а я вот до Стеньки Разина…

Даже дыхание пресеклось.

Нет, чепуха! Сколько мы там приняли на даче? Бутылку на двоих?

Заставил себя резко вдохнуть и обратил внимание, что владелец пещерки поглядывает на меня с весёлым любопытством. Следовало хоть что-то сказать.

— Степан Тимофеевич, — брякнул я наудачу. — А может, ну его на фиг, этот ваш казачий говор? Гутарь энту вашу… Прореживайте её хотя бы… Я ж слышу: вы и литературной речью прекрасно владеете…

И нечаянно попал, видать, в точку. В вавилонском смешении диалектов нет-нет, а проскакивали вполне себе книжные обороты. Байки-то про Стеньку Разина все слагали: и грамотные, и неграмотные…

Кажется, опять обидел. Фыркнул старик, надулся.

— По-писаному желашь? Ну давай по-писаному…

* * *

Подобно большинству душегубов строителем Стенька был неважнецким. Персональная землянка его представляла собой так называемый холодный шиш — просто яма, укрытая жердями и плетнём, а сверху — земляной намёт. Копал её Стенька, припеваючи: «Ай, пороем, братцы, ямушки… Ай, поделаем балаганушки…»

В дождь там лило чуть ли не пуще, чем снаружи, ещё и с грязью (а вот не припевки играть надо было, а шиш земляной повыше нагрести!). Впрочем, в ту пору, когда они с Ураковым слезли внутрь и убедились в отсутствии Настиной головы, деньки над волжским крутым бережком стояли подряд самые что ни на есть солнечные — пологий бугорок над ямой пропёкся до звона, да и глинистое донышко подсыхало помаленьку.

— Котёл-то — почистить не грех… — не зная уже, к чему придраться, проворчал напоследок атаман — и вылез вон.

Молодой разбойничек хмуро посмотрел ему вослед и, присев со вздохом на кошму, подтянул поближе вместительный медный казан. Чистил, а сам разглядывал три земляные ступеньки, смекая, как же это она сподобилась по ним вскатиться. Скакала, что ли, с одной на другую?

Разумеется, Стеньке и в голову не могло прийти, чем отзовётся его пригорелая каша в двадцать первом столетии, когда внезапно оказаченные особи превратят «кашевара» в «кошевара» (того же, считай, кошевого), а закопчённый казан его станет символом единства и удали новоявленных станичников. Так и будут молвить: Казачий Вар. Или Казачий Котёл. Все, дескать, вместе варимся.

— Что, дуралей? — послышалось из того угла, где лежал плат. — Думал, умней Уракова?

Вздрогнул, обернулся. Вход в землянку был достаточно широк — и дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть всё в подробностях. Настина голова смотрела на Стеньку из плата не мигая. Личико — сурово.

Стало быть, никуда не укатывалась — просто из виду пропадала.

— Боись его таперича, — недобро предостерегла она. — Таперича он глаз с тобе не спустит…

— Да и шёл бы он лесом!

— Да он-то пойдёть… А с тобой-то чаво?

— Да, може, я и не хочу в атаманы! — взъерепенился Стенька.

Усмехнулась голова.

— Куды ж ты денисси? — ласково-зловеще спросила она. — Думашь, я перва твоя встреча? Энто ты моя перва встреча… — Внезапно девичье личико выразило крайнюю досаду. — Дёрнуло ж меня связаться! Не мог на разбой другой дорогой пойтить? Да и я тоже… Нянькайся с тобой таперича!

— Вернуть тя, что ли? — осерчав, спросил Стенька.

— А и верни! — последовал ответ. — Завтра пошлёть тобе Ураков на промысел — в три стороны велит ходить, а в четвёртую не велит…

— Да он завсегда так!

— А завтра, слышь, как раз в четвёртую и ступай. Со мною вместе…

— А тобе куды деть?

— В плат сверни да в котомку сунь.

— А спросит, чаво в котомке?

— А ты ему с котомкой-то не показывайси.

Призадумался Стенька.

— Сабельку точить?

— Точи…

* * *

Так оно всё наутро и случилось. Разослал Ураков разбойничков в три конца, а четвёртый заповедал. «В энту, — говорит, — сторону ни по ногу не шагай!» Стенька, по обыкновению своему, давай перечить, кочевряжиться:

— Чаво енто? Куды хочу, туды иду!

Уставил на него грозный атаман свой мигучий глаз. Чародейский.

— Про Волкодира слыхивал? — вопрошает.

— Не-а…

— Твоё счастье, кашевар. А пойдёшь в ту сторону — ещё и взвидишь, не приведи Господь! Ненадолго, а взвидишь…

— А чаво он?

— Таво! Чуда речная. Броня на ём — как на князе Барятинском, Юрии то есть Никитиче — неразрубная… Как взвидишь — сабельку бросай и сам в пасть к нему лезь! Всё меньше хлопот…

* * *

Шли рощей и переругивались. Нет, шёл-то, понятно, один Стенька — голова барыней в котомке ехала.

— Чаво идём? Волкодиру в пасть?

— Боисси, недовыросток?

— Дык… Боись, не боись…

— Вот и не боись!

На ближней раине, натопырив перья, орала горбатая ворона.

— Нишкни, карга! — прикрикнул на неё Стенька. — Ишь!..

Ворона не унималась.

Волкодир… Кто ж он такой, этот Волкодир? Верно, волк какой-нибудь громадный. А почему тогда чуда речная, если волк? Ещё и в броне…

Деревья расступились, и очутился Стенька на обрывистом волжском бережку. Глянул — чуть сабельку не выронил. Такое там лежало, что и впрямь оборони Господь! Взять ящерку, приумножить до верблюда хивинского — как раз оно и получится.

— Энто хто?.. Волкодир?..

Голос от страха пропал — один шип остался.

— Коркодил, — буркнули из котомки. — А в Волкодира это его уж ваши волжские переиначили… по недослышке…

— Дохлый, что ль?..

В котомке сердито промолчали.

Откуда-то свалилась всё та же отчаянная ворона, явно целясь присесть на серо-зелёный горб недвижного страшилища. Но тут что-то шевельнулось, и Стенька заметил наконец рядом с бугристой и вроде бы замшелой коркодильей башкой саму Настю. Вернее, тулово её, сидящее на коряге. Скорбно оглаживая одной рукой прижмуренное веко ящера, безголовая отогнала пернатую нечисть. Та шарахнулась, обезумевши.

Сидящая встала и направилась к Стеньке.

Мигом всё уразумев, полез кашевар в котомку, достал голову, подал со всем нашим почтением.

Настя приняла её обеими руками и бережно водрузила на плечи. Обмахнула с шеи следы засохшей крови. Огладила личико, словно бы проверяя, всё ли на месте.

— Коркодил… — горестно повторила она. — А было у него ещё одно имечко… тайное… Собеказухия. Потому как сам собе указ[1].

Отважился Стенька — тронул эту страсть. Вроде и вправду дохлый.

— Печенези тобе молились, — со слезой продолжала Настя, обращаясь к простёртому на траве чудищу, — половцы молились… Татаре Зилантом звали, казаки — Яиком Горынычем… Царство хазарское за грехи утопил, Ростислава-князя под воду утянул… Учугов одних порушил — не счесть… Ни стрела тобе калёная не брала, ни палица железная…

— А чаво ж ён? — опасливо полюбопытствовал Стенька.

— Срок вышел… Годков-то ему, почитай, сколько? Волге с Волховом ровесник…

— А ты-то ему кто?

— Я-то?.. — усмехнулась, приосанилась. — А я вроде как невеста евойная… была.

— А ноне чья?

Вмиг осерчала, глазами пыхнула.

— Ноне — твоя… Чаво мигаешь? Тобе теперь учуги рушить, царства топить…

— Чаво это?

— Таво это! Перва ты моя встреча, чтоб тя об печь да в черепья!

А была та Настя белёсая, светлоглазая — иноземного, чуть ли не варяжского подобия. Здешние-то все смуглявые да чернобровые. Оно и понятно! Что цыгане, что казаки — обличье у тех и у других заёмное. У цыган — покраденное, у казаков — награбленное. В какую сторону уходили в набег, с той стороны и баб привозили. А хаживали обыкновенно к басурманам.

Вот и батька Стенькин Тимофей Разя фамилию себе привёз из Крыма. В смысле — жену. Врала, будто турчанка, на самом деле была татаркой, а глаз имела дурной: на что посмотрит — всё спортит. Да и трёх сынов таких же выпекла, особливо среднего…

* * *

— Минутку, минутку, Степан Тимофеевич! — не выдержал и возмутился я. — Это уже не байки, это исторические факты! Прямо из учебника…

Старик хитровато на меня покосился.

— А учебник тобе не байка?

А и впрямь…

* * *

Не по нраву пришлись юному Стеньке обидные Настины речи.

— Какого ж я шута сабельку точил?

— А такого шута, что руби давай! Уракову скажем: битва была.

Дохлый коркодил (он же Волкодир, он же Зилант, он же Яик Горыныч) и вправду казался неразрубным. Похмыкал Стенька, похмыкал, вынул сабельку, примерился — и хвать ею по горбу! Клинок отскочил, показалось даже, будто искорка брызнула. Да уж броня… Как на Юрии Никитиче князе Барятинском.

— Этак ты её выщербишь только! Пузом кверху опрокинь!

Стенька отложил саблю, ухватил Волкодира за переднюю лапу, поднатужился, но так и не превозмог. Пришлось звать на помощь Настю. Кое-как перевалили вдвоём навзничь. Отступили, отдышались. Да, брюхо-то, пожалуй, послабже будет, чем хребтина, — глядишь, поддастся.

Так оно и оказалось: вошла сабелька в пузо, как в сырую глину.

* * *

— Ну Степа-ан Тимофеич!.. — разочарованно взвыл я. — Ну нельзя же так! Всё сказание загубили! Такое сказание… Красивое! Героическое! «Волкодир его тянет и хочет проглонуть сразу. Стал Стенька шашкой своей владать, все челюсти ему разрезать…»

— Пасть посёк… — помедлив, согласился старик. — Настя велела… Камень в брюхе нашёл — белый, с кулак. Взял его голой рукой — пальцы жгёть. Хотел выкинуть — запретила. «Прибереги, — говорит, — пригодится». Ладно, сунул в котомку… А вот голову… — посетовал он. — Голову долго рубить пришлось. Умаялси. Сабелька вся в зазубринах, притупела, скривилась — совсем никуды… «Ну, — думаю, — не слуга ты мне больше. Новую искать надо…» А Настя обратно поперёк: «Слуга, — говорит, — слуга. Только ты её, слышь, не обтирай — прямо так Уракову покажешь…»

— И поверил Ураков?

— Куды там! Очумел, крику поднял — на весь берег!.. Орёт — из дрёсен вылазит. «Врёшь, — кричит, — Стенька! Я тута девять лет с шайкой своей промышляю, а и сам в ту сторону не ходил, и другим не велел! Не мог ты такую чуду одолеть!»

— А вы?

— Побожился ему, поклялся: «Правду говорю, чтоб меня об печь да в черепья! Хошь, пойдём поглядим?» И сабельку кажу…

— А он?

— «Ай, — говорит, — курвин-прокурвин сын! Зарубил, небось, кого по дороге и сабельку нарочно выщербил… Чаво удумал? Всех нас Волкодиру скормить?» А шайка-то — смотрит-слушает. Неловко атаману при них труса-то праздновать… «Первым, — грозит, — пойдёшь, а мы уж за тобой…» Ну тут и остальных…

— Абдраган вдарил?

— Ён самый… «Никуды не пойдём! — орут. — Жрать хотим!» Проголодались, вишь… Кашу им вари! «А вот как сходим посмотрим, — говорит Ураков, — так и пирушку учиним! Ежели не соврал Стенька — заздравную, ежели соврал — заупокойную…»

* * *

До того страховиден был атаман Ураков, что иная перва встреча сама Богу душу отдавала, не ждя, пока он ножик вынет. А Волкодир-то всё ж страховиднее оказался — даже дохлый. Как взвидел атаман башку отрубленную с челюстями да пузо раскрытое — сперва остолбуха хватила, а потом кинулся он что-то там искать в потрохах. Искал-искал, руки по плечи окровавил — так и не нашёл ничего.

— Камушка не было? — спрашивает.

А Стенька стоит рядом — вроде как недоумён.

— Иде?

— В Ногайской Орде! Камушек! Бел-горюч, с кулак!

— Не-а… Требуха одна…

Шайка поодаль толпится, перешёптывается. Боязно им подойти.

Закручинился атаман.

— Рассосался, что ль?.. — горюет. — Али с нуждой наружу вышел?.. — Потом глянул на Стеньку: — Погодь! — говорит. — А котомку куды дел? Ты ж с котомкой был!

Углядел-таки, одноглазый… (А котомка-то в дупле давно припрятана — Настя велела.)

Стенька только руками разводит:

— Дык… Проглонул он котомку… Я её в его со страху бросил — он и проглонул… Я ж чаво брюхо-то ему резал? Котомку искал…

— Нету?

— Нету!

— Энто чем же она те так дорога? Котомка-то!

— Да трубка в ней была! Куды ж мне таперь без трубки?

Крякнул атаман.

— Ладно… Свою подарю. Айда праздновать…

* * *

И пошла у них заздравная пирушка. Три дня гуляли.

Глава 3. БЕЛ-ГОРЮЧ КАМУШЕК

Был у атамана Уракова на бережку любимый бугор. Взойдёт на него атаман, оглядит единым глазом Волгу-матушку и чуть узрит какое судёнышко — кричит зычным голосом: «Заворачивай!»

Ну те смотрят: вроде Ураков на бугре. Значит, лучше завернуть. Так-то он ограбит и, глядишь, отпустит на радостях. А не завернёшь — осерчает, догонит, набьёт те пороху во все дыры да и запалит с прибауткой. То-то веселье…

Отгуляли они три дня, продрали утром ясны очи — а по Волге кораблик бежит! Гаркнул Ураков — не слушают на кораблике: плывут себе и плывут.

— Ах, курвины-прокурвины дети! — говорит Ураков. — Совсем Божий страх потеряли!

Сели с похмелья в лодку, взялись за вёселки.

— Ай, грянем дружно!

Настигли-то вмиг, да капитан на кораблике не прост оказался. Выйдет на палубу: глянет — догоняют разбойнички, возьмёт и тряхнёт портками. Ну тех сразу на двадцать сажён и отбрасывает.

Так и ушли нетронутые.

Опечалился атаман.

— Вишь, Стенька, — корит. — А найди мы тады с тобой в потрохах у того гада бел-горюч камушек, были бы и ноне с добычей…

* * *

Выйдя к дуплистой иве, Стенька сперва оберёгся — глянул, нет ли кого окрест. Вроде никого. Вынул из дупла котомку, из котомки — камушек и стал гадать, что ж это за диво такое. Ну бел, ну горюч, а добыча-то тут при чём, о которой Ураков толковал?

— У, злыдень! — в сердцах сказали сзади. — Пока повернется, слеза навернется… Ладно хоть про дупло вспомнил!

Оглянулся. Невесть откуда взявшаяся Настя с неприязнью смотрела на него исподлобья. Как всегда.

— Другой бы давно уж лизнул, — попрекнула она.

— Кого? Камушек? — забоялся Стенька. — Язык сожгёшь!

— Не сожгёшь! Добрым вином на пирушке не сжёг, небось? Три дня дымили…

— Дык… праздновали…

— Ишь! Праздновали! Чуду он речную зарубил!..

Возразить было нечего. А хотелось. Коркодилу-то своему разлюбезному она, небось, такого невежества не оказывала — по одной, небось, половице перед ним, пупырчатым, ходила.

— Ну лизну… — посопев, допустил Стенька. — И чаво будет?

— А вот лизнёшь — узнашь.

В сильном сомнении глядел он на камушек. Пальцы с ладошкой ощутительно пощипывало. Ещё и лижи его, пакость такую из нутра поганого!

— Чаво ж раньше-то не сказала?

— Думала, сам догадаисси…

Отважился, лизнул. С тем же успехом он мог бы в лютую стужу колокол лизнуть али пушку чугунную. Мало того, что камушек к языку прилип, мало того, что и впрямь ожгло нестерпимо, — зашипел бел-горюч, съёжился в горошину. Сглотнул её Стенька и чуть не помер. Всего изнутри ошпарило, аж оземь грянулся.

Ожил, однако. Кое-как приподнялся, сел.

— Иде? — прохрипел он, шаря опалённым языком по опустевшему рту.

— В тобе, — сердито ответила ему Настя.

* * *

— Ну да, ну да… — несколько ошарашенно закивал я. — И с тех, стало быть, пор… вы и по-звериному… и по-птичьи разумеете…

Уловив, видать, в моих словах лёгкое сомнение, старик нахмурился. Потом обернулся к дремлющим на моих шлёпанцах рептилиям и пустил негромкий змеиный шип. Одна из тварей подняла голову.

— Верю, верю! — испугался я. — Пожалуйста… пусть их…

Пёстрая змеиная голова покачалась, помаячила и к вящему облегчению моему вновь втянулась в общий узел.

— По-звериному… — недовольно повторил грозный собеседник. — Знал бы ты, мил человек, что они там о нас гутарють! Такого наслушаисси… Люди-то, они хотя бы страх перед тобой чуствують. А энтим-то закон не писан… Соловья возьми! Ты-то мнишь, ён для удовольствия свово щекочет… А ён тя по матушке несёть… Да как! Людям не снилось…

— Ну а кроме звериных языков…

— Да языки — что языки? Так, баловство… Я, как лизнул, о таком враз проведал, что не приведи Господь!

И принялся он сокрушённо качать бедовой своей головой.

— О чём же, Степан Тимофеевич?

* * *

Давно это было — Юрик[2] ещё на Русь не приходил. А княжил в Новгороде князь именем Словен, и был у него старший сын Волхов, злой чародей, — от него волхвы пошли и коркодилы. Перекинется в лютого зверя-ящера и в речку нырь! Потому её Волховом и назвали. А тех, кто ему не поклонялся, либо сожрёт, либо утопит. Что ни год невесту ему приводили. Он и расплодись! Житья от его гадёнышей не стало.

Сильно за это царь Иван Васильевич на новгородцев серчал, вывесть велел всех коркодилов до единого. А новгородцы, слышь, с виду-то согласные, а сами тайно молоком их потчевали, молились им, из дерева резали.

До того дошло, что дети малые в них играть начали — закружат хоровод и поют: «Яша ли, Яша, думал ли жениться? Выбирай невесту из любых любую».

А никакой это вовсе не Яша, а самый что ни на есть ящер.

Узнал про то Иван Грозный — разгневался, пошёл на Новгород походом. Всех коркодилов перебил (ну и доброхотов ихних в придачу), а самого большого, говорят, взял живьём и послал в подарок аглицкой княжне (он за неё как раз сватался). Морем везли, на корабле, в огроменном деревянном корыте с речной водой, и всю дорогу водкой поили, чтоб не сдох. Ничего, довезли. А там в Англии глянули — ужаснулись: экое страшилище, ещё и водкой его пои! Думали-думали, что с ним делать, да и пустили на волю в какое-то озеро тамошнее. Ничего, прижился…

Только ведь врут люди, с брёху говорят: не самый это большой был коркодил. А самый-то большой, главный ушёл, сказывают, на Волгу — и невесту с собой прихватил. Посадил на горб — ну и того… Где плыл, а где и переползать пришлось по переволокам. Глубокую борозду за собой оставлял. Раньше-то её хорошо видать было, а теперь нет — по борозде по этой потом каналы копали, шлюзы строили.

Про Стеньку Разина тоже в народе бают, будто в коркодила мог перекидываться. А иные говорят: это-де коркодил Стенькой Разиным обернулся.

* * *

— Чаво живуть?.. — горестно вопросил старик, и я не знал, что ему на это ответить, поскольку речь явно шла и обо мне тоже. — Звёзды вон над головой, покой душевный в нутре, а они учуги ладють…

Дались ему эти учуги!

— Учуги-то вам что сделали, Степан Тимофеевич?

— Дык, мил человек… С учугов-то оно всё и начинается. Сперва речушки перегородят, потом и за большие реки возьмутся. Рыбу изведут, сами расплодятся… на сытое-то брюхо… А там, глядишь, и вовсе с жиру поперебесятся: самолётки-самоплавки придумают…

— Так придумали уже!

— То-то и оно! До чего дошли: Волгу запрудить!

— Вы про Волжскую ГЭС?

— И про неё тоже… Небось, пока жив был Волкодир, смирные все были, пуганые. Эх… Раньше-то — как? Раздолье! Шиханы, шиханы…

— Что, простите?

— Курганы, — сурово пояснил он. — По-вашему, по-книжному — курганы… И на кажном — каменная баба. А ноне один курган на всю округу. Зато уж баба на ём…

— Ну и вы тоже, Степан Тимофеевич, — попытался я утешить старика. — Всем прикурить дали! Про Волкодира забыли давно, а вас вон до сих пор поминают…

— Славно погуляли, славно… — несколько даже мечтательно отозвался он. — А проку? — снова вздохнул, закручинился. — Ну да чем мог, тем помог…

— Кому?

Уставился непонимающе.

— Как кому? Волге-матушке, Дону-батюшке, Яику-Горынычу… прочим речкам — поменее…

Костерок лизал теплом ноги, барахлишко сохло на бочонке, змеюки, судя по всему, блаженствовали… Реальная или воображаемая, но жизнь помаленьку налаживалась. Мысль о собственном безумии не то чтобы не тревожила больше — просто сквозила в ней теперь этакая лёгкая бесшабашность. Раз уж суждено рехнуться — так хоть с пользой: о чём смогу, о том выспрошу. Да и лестно было, чёрт возьми, запросто беседовать с самим Степаном Тимофеевичем…

— А колдовство?

— Чаво колдовство?

— Н-ну… как же? Лизнули вы камушек… Стали колдуном. До сих пор народ верит: змеи-де потому на зиму обмирают, что их Стенька Разин заклял…

Мне показалось, старик слегка смутился. Ответил не сразу.

— Был грех… — покаялся он наконец. — Ох, сильно они на меня за это дело серчали!

— Кто? Змеи? — И мы оба вновь оглянулись на дремлющих рептилий.

— Они… Думашь, почему их Боженька на меня напустил? Злопамятные. Лет этак триста простить не могли… Зря я их тады, конечно, колданул, — прибавил он, покряхтев. — Дуралей… Перед бабой, вишь, покрасоваться хотел…

— Перед Настей?

— Не… Насти в ту пору уж не было…

— А перед кем? Перед княжной?

— А до княжны ещё черёд не дошёл…

Умолк, насупился. Обширный лоб собрался в тяжёлые складки — наверняка припоминал старый греховодник, перед какой же это бабой красуясь, он обездвижил гадов на зиму. А ведь, согласно преданиям, не менее семисот насчитывалось у Стеньки жён и любовниц — как у царя Соломона и князя Владимира. Поди теперь каждую вспомни!

— Ну хорошо… — поспешил я прийти ему на выручку. — А вот когда плотник на церковь лез крест поставить, а верёвка у него в руке змеёй обернулась… Это вы змею в верёвку превратили, или верёвку в змею?

— А! Всё едино… — махнул он ручищей. — В кажной верёвке змея живёть…

Интересная символика: крест и змея. Христианство и язычество. А заменить змею верёвкой — тут и вовсе виселица получается.

— То есть были вы человеком набожным, а как лизнули камушек…

— Энто да… — не дослушав, раздумчиво подтвердил он. — Раньше, ежели резал кого, то благолепно, по-православному: поздороваюсь сперва, шапку сыму, ножик перекрещу… А тут лизнул — страх-то Господень ровно сабелькой отмахнуло. Да и обиделся я на Него… Не тады, понятно, — попозжей…

— На Боженьку?

— А то! Хворь припала, ногами я маялся… Попы молили-молили — так ничаво и не вымолили. Досада взяла… Не хошь, думаю, исцелить — ну и катись ты под гору! «Мом, — говорю, — Серляга Манеж…»

— Это что ж такое? — спросил я, поморгавши.

— А это, брат, «Господи помилуй» по-черемисски. Бог у них такой — Керемети прозывается… А он, слышь, возьми да и отзовись. «Разори, — велит, — Успенский храм, ну и село заодно, колокол в Черемберчихском озере утопи — ноги-то и пойдуть…» Разорил, утопил. Пошли ноги. На радостях от себя ещё три бочки серебра с берега ухнул. До сей поры, говорят, звон из-под воды слышен…

* * *

Речь его была прервана появлением мальчонки лет десяти — надо полагать, того самого, из Красного Стрежня, чья матря коровёнок держит, поскольку в правой руке пришельца, возникшего внезапно в чёрной пасти входа, имелась пластиковая канистра с молоком. Матря-то фермерша, небось. Тайком отлить пять литров с вечерней дойки, да так, чтоб никто не заметил… Там у неё, видать, целое стадо пасётся.

— Здорово, Стенька! — довольно-таки панибратски приветствовал малец хозяина пещерки. После чего повёл себя и вовсе развязно: плюхнул ношу на пропылённый ковёр и дёрнул за хвост одну из змей (пёструю). Та зашипела. Озорник, нимало не пугаясь, прошипел ей что-то в ответ.

— Здравствуй и ты, Ефремка, — степенно отозвался старик. — Плесни-ка им ишшо — там на донушке…

Тот, не переспрашивая, ухватил принесённую ёмкость, отнёс за бочонок, а из старой вылил остаток молока в плошку. Змеи оживились, покинули наконец мои шлёпанцы, сползлись на снедь. Пользуясь такой оказией, я тут же обулся и лишь тогда был замечен бойким Ефремкой.

— А ты кто?

— Дачник… — с запинкой представился я.

— Клад не берёть, — пожаловался на меня Степан Тимофеевич.

— Ну и дурак! — сказал Ефремка.

* * *

Честно говоря, приход его поразил меня едва ли не больше, чем всё со мной приключившееся. Только-только обвыкся я, освоился в уютном своём наваждении — как вдруг оно продырявливается и пропускает внутрь мальчонку из внешнего мира. Ещё и с канистрой…

Вы не поверите, но мысль о собственном безумии внезапно показалась мне куда отраднее свидетельства, что происходящее и впрямь реально.

— Кто он? — спросил я с тоской, когда дерзкий отрок сгинул в ночи, прихватив с собой порожнюю тару и не забыв дёрнуть напоследок за хвост другую (чёрную) змею.

— Ефремушка-то? — Старик усмехнулся. — Нехорошев?.. Смышлёный малец.

— Да вижу… А вот когда он на них шипел… Это он как: дразнился или тоже по-змеиному разумеет?

— Балакаеть вовсю. И по-гадючьи, и по-ужачьи… Я ж говорю: смышлён. Уродился вот только не вовремя.

— А как вы с ним встретились? Клад, небось, искал пацан?

— Искал… И нашёл.

— А-а… — Я покивал. — Поня-атно… Неужто и в икону стрелял?

— Да то! Упёрся вроде тебя: не буду стрелить — и всё…

— И как же вы столковались?

— Как обычно, — нехотя отозвался старик. — Бог, говорю, с тобой, бери сколь унесёшь… Взял. А не уходит. Давай, говорит, так: матря коровёнок купит, я молоко змеюкам носить буду, а ты меня колдовству учи… Вот учу.

Настырный, видать, малец.

А мне, стало быть, податься некуда и с чем-то надо прощаться: либо с верой в себя, либо с неверием в чудеса, коим я так гордился.

— Вам-то попроще было, — сдавленно заметил я. — Лизнул — и готово дело.

— Ну тута ишшо как посмотреть, — нахмурился старик. — Камушек — он ить только способность даёть…

— То есть без учёбы всё равно не обойтись?

— Дык… Умаисси, поколе сладишь…

Глава 4. ДЕВИЧЬИ КОЗНИ

— Голон-голон-голынгач! — старательно выговорил Стенька и с опаской ступил на то ли плавающую, то ли парящую над водой кошму. Будто на лёд ступил. Войлок скользнул по гладкой волне, едва из-под ног не выскочил. Стенька взмахнул руками и пал на четвереньки, а то быть бы ему купаным с маковкой.

И всё на глазах у Насти.

— Колдун… — не преминула уязвить она. — Ох колдун! А ловок-то, ловок… Так и будешь окорачь стоять?

Не решаясь воздвигнуться во весь рост, Стенька подвернул под себя колено и кое-как сел на кошме. Слетевшая с буйной, но незадачливой головы чёрная шапка плавала неподалёку на мелководье.

— Тобе свои ж разбойнички засмеють! Шапку давай лови! А то в Астрахань уплывёть…

Ишь, раскомандовалась!

— Ага, уплывёть… — буркнул он. — Не стрежень, чать!

— Зря шуткуешь, — недобро предостерегла Настя. — Ежели кто шапку твою таперича из воды подымет, под ней и окажешься…

— Под кем?

— Под шапкой!

— Правда, что ль? — всполошился Стенька.

— Ты ж казак, — напомнила она. — Где шапка, там и ты.

— А тот, кто подыметь?

— Со страху помрёть. Лови давай!

Огляделся растерянно.

— А как погонять-то?

— Кого?

— Кошму!

— Скажи: «Ой да…»

— Ой да! — сказал он и поплыл не в ту сторону.

— Ну куды, куды? — заголосила с берега бывшая коркодилова невеста. — Куды смотришь? На шапку смотри!

Вона как… Махинация, однако… Уставился куда велено — и кошма послушно двинулась прямиком к шапке. Выудил, отжал, водрузил набекрень. Довольный собою, возлёг, опёрся на локоть, другою рукой подбоченился — хоть парсуну с него малюй — иначе сказать, портрет. (Потом, кстати, взаправду намалевали, только взамен кошмы струг изобразили с гребцами — решили, видать, что так поважнее будет.)

— Всё! Шабаш! — решил гордый Стенька. — Мне ишшо сёдни на разбой иттить… Голон-голон-голынгач!

Кошма вмиг утратила плавучесть — и оказался он по кадык в студёной волжской воде.

* * *

На разбой в этот раз шли всей шайкой. А ночка выпала тихая, шибко перекликаться опасались — больше пересвистывались. Перелезли тын, подступили к крыльцу, подивились богатым хоромам (огня вздувать не стали — месяца с неба хватало).

Да уж, отгрохал купец зданию: чисто вавилон — верхний двуетаж и подпол внизу.

А дело-то было вот какое: закопал купчина в подполе клад, но клад тот нипочём не возьмёшь, потому как закопан с приговором: «Чьи руки зароют, те руки и отроют». А сноха подслушала. И надо ж такому приключиться: купец-то на третий день возьми да помри! И что удумала баба: стащила тестя в подпол и мёртвыми его руками клад разрыла. Тут же и перепрятала, только вот заговорить, дура, не догадалась. А уж как об этом обо всём проведал атаман Ураков — неведомо.

Ну так чародей — с него станется.

— Кажи, Стенька, смётку свою, — с насмешкой велел Ураков. — Хвастал, что замки собьёшь, — сбивай…

Молодой разбойничек взошёл на крыльцо (а сапожки-то со скрипом, будто не на разбой, а на гулянку собрался), заносчиво оглядел товарищей — и щёлкнул звонким ногтем по железу пробоя. Пождал-пождал, так ничего и не выждал. Растопырил обе пятерни, оглядел недоверчиво.

— Никак не сочтёшь? — ухмыльнулся брязнутый уполовником есаул (сам из татар). — Десять их у тебя, кашевар, десять. Покудова…

Прочие тоже у крыльца столпились, глумятся вполсмеха.

Под который же ноготь он заправил былинку-стебелёк? А! Под правый мизинный. А щёлкал, кажись, безымянным. Стенька воспрял духом, повторил щелчок — и тут же грянули за дубовой дверью об пол распавшиеся железные запоры.

Тут уж стало всем не до надсмешек.

— Милости просим мимо ворот киселя хлебать! — лихо вымолвил юный душегуб.

А в дому, само собой, переполох уже, суматоха — проснулись жильцы от грохота. Кинулись разбойники с ножичками засапожными в отчинённую Стенькой дверь.

— Погодь! — остановил их атаман. — Энто завсегда успеем… — насупился, повернулся к кашевару. — Спрыг-траву добыл? Иде?

— В Ногайской Орде, — охально ответил ему Стенька.

* * *

Ну, жильцов, понятно, зарезали, сноху (выспросив) тоже, клад нашли — веселись, душа! Ан нет, невесел атаман. Кашевар-то, вишь, чары знает — сам, небось, в атаманы метит.

— Ох, Стенька… — говорит ему Ураков. — Чую, надул ты меня и с камушком, и с головой девкиной…

У нас ведь как? Что разбойник — то колдун. А колдовство, известно, даром не даётся. Стенька-то вон еле оживел, камушек лизнувши, а другой и вовсе бы дух испустил. Да и Уракова взять… Незнамо с кем, но тоже за кудесничество своё расплатился — глазика-то нетути.

Ну с Настей дело иное, Настя невестой была Волкодировой, тут уж поневоле колдуньей станешь. Да и ей тоже, видать, несладко приходилось: поживи-ка с чудой речной! Родишь от него гадёныша — все титьки пообкусает. Лучше уж со Стенькой. Малый, конечно, с придурью, но хоть облик у него человечий и всё прочее.

А спрыг-траву он, вестимо, добыл ни в какой не в Ногайской Орде — там её отродясь не водилось, да и сама-то Орда к тому времени долго жить приказала. На кошме своей в Жигули сплавал. Настя ему плант-бумажку дала — по ней он травку и сыскал. А уж Орду — так, для складности приплёл.

Спрыг-трава, чтоб вы знали, на всё сгодится: ею и замки сшибают, и клады берут. Хотя есть такой наговор, что и она вряд ли осилит. Кто-де ни разу по-матерну не заругается, того и клад. До сих пор, говорят, лежит — никто не взял.

А ещё она моргулюток хорошо служить заставляет. Правда, ладить с ними тяжело, ох тяжело. Давай да давай им работы! Не дашь — самого замучат. У Стеньки четыре моргулютки было — так он их, ежели что, пеньки в лесу считать посылал. Обычно заставляют на берегу песчинки считать, а он похитрее — пеньки. Иное дерево-то с молитвой рублено: как дойдёт до него моргулютка — враз со счёту собьётся. И давай всё по новой… Бесенята и есть бесенята! Для них молитва — первый страх.

Неспроста же, кого из мельников ни допроси, сплошь безбожники — им без моргулюток в подколёсном омуте никак нельзя.

А насчёт оброненной в воду шапки Стенька тревожился зря. Со временем обвыкся. Оно и забавно даже: пустит, бывало, шапку по течению — и ждёт. Смотрят с кораблика: шапка плывёт в Астрахань. Богатая шапка, чёрная, золотом изукрашенная. Цоп её, а под ней Стенька!

— А, — говорит, — курвины-прокурвины дети! Чужие шапки хватать?

Ну а дальше уж — как Бог на душу положит: кого ограбит, кого потопит, кого наградит. Всяко бывало…

Или вот трубку (ту, что Ураков ему подарил) оставил раз на бугре — из интереса: найдётся ли смельчак поднять? Не нашлось. Знали и про трубку, и про то, что, покуришь её — станешь заговорённый, как Стенька. А боязно. Чуть тронь — ан! — вот он уж и сам пред тобой.

Так до сих пор та трубка там и лежит.

* * *

— Это просто Ефремка до неё ещё не добрался…

Шутка понравилась. Усмехнулся в усы.

— Энтот — запросто…

— Степан Тимофеевич, — деликатно осведомился я. — Колдуны — они ведь все разные по силе, так?

— А то! — подтвердил он.

— Ну а вот, скажем, кто был сильнее: Ураков или Настя?

— Знамо дело, Настя.

— Тогда, простите, не понимаю. Если верить сказанию, Ураков наложил на неё заклятье, и она до самой своей смерти ходила с плачем вокруг бугра — того самого, который вы потом стеклом завалили… чтоб сверкал… Как же это он так сумел? Ураков-то…

Вообще-то я отдавал себе отчёт, что в колдовстве, наверное, как в боксе: и Бастер Дуглас, случается, Тайсона нокаутирует. Однако такое, согласитесь, событие, если и выпадает, то единожды…

Молчание было долгим и, боюсь, ничего доброго не предвещало. Похоже, я затронул некую весьма опасную тему — возможно, личную.

— А никак… — угрюмо прозвучало в ответ.

— Но что-то же было!

— Было… — Он вздохнул. — Выучила она меня всем премудростям — и сгинула. День её нету, два нету. Пошёл на бугор, искать. Гляжу: стень ходит…

— Стень?

— Н-ну… тень. Сера така, смутна… Ходит и стонет.

— А! Стень! В смысле — стенающая тень… Понял. И что?

— Пригляделся — она. Подбежал, окликнул. Отозвалась. И не голосом, слышь, отозвалась — шипом… «Заколдовал меня, — шипит, — Ураков. Ходить мне так, — шипит, — до скончания века…»

— Значит, всё-таки он?

Не знаю, что я такого сказал, но старческие глаза набрякли внезапно гневом.

— Ты слухай!.. Куды торописси? Торопыга… дачная…

Я испуганно умолк. Продолжения, однако, не последовало.

— А расколдовать? — робко спросил я тогда.

— Думашь, не спытал её? «Нет, — шипит, — не моги! Сам стенью станешь…»

— То есть не всем премудростям она вас выучила?

— Всех она и сама не знала…

* * *

До двух столбов с перекладиной запомнился каждому из разбойничков тот погожий летний денёк. Вышел Ураков на излюбленный свой бугор, завидел кораблик — и во всю глотку:

— Завора-ачивай!..

— Брось! — говорит ему Стенька. — Не стоит: судёнышко-то бедное!

Заворчал атаман, но послушал — пропустил.

Другое бежит.

— Завора-ачивай!..

— Да это ещё бедней, — говорит Стенька.

Явно глумится кашевар. Озлился Ураков. Выхватил пистолет да и пальнул в надсмешника с двух шагов. Тот постоял-постоял, потом вынул из груди пулю и подаёт атаману.

— Возьми, — говорит. — Пригодится.

Шайка — аж обмерла. Затрясся Ураков, побелел весь. А Стенька из пальцев у него пистолет взял — и разряженным, слышь, пистолетом там на бугре его и застрелил.

Есаул, видя такое дело, кричит: «Вода!» (спасайся, значит). И кинулись все врассыпную…

С тех пор и зовётся тот бугор Ураковым. Стоит он отдельно от прочих приволжских холмов и весь изрыт пещерами. Триста лет там клады искали, да только мало что нашли — один котёл двуручный с овальчатыми золотыми монетами, остальное не даётся. А теперь и не дастся, потому как всё затоплено. Одна вершина от бугра торчит — на краю водохранилища.

Сказывают, в туманные дни восходит на неё стень мёртвого атамана и, ежели прёт мимо какое судно (сухогруз или там нефтеналивное), глухо кричит: «Завора-ачивай!..»

Давний мой знакомый мимо тех мест на туристическом теплоходе проходил — своими глазами видал. Сам когда-то в морфлоте служил мичманом, врать не станет.

* * *

— То есть, получается, вы Уракову за Настю отомстили? — сочувственно уточнил я, не решаясь вернуться к вопросу о сравнительной силе колдунов.

— Да тут, вишь, как… — закряхтел отставной владыка Волги, Дона, Яика и прочих речек поменее. — Ей чаво припало-то? В атаманы меня пропихнуть…

— Ну это я сразу понял. А зачем? Просто из честолюбия или Волкодиру замену искала? В смысле — достойную… Всё-таки атаман… не кашевар…

Озадачился, поскрёб в косматом затылке.

— Баба… — произнёс он, вздёрнув седые тяжёлые брови. — Вот втемяшилось ей…

Я вдруг сообразил, в чём тут дело, и стало мне зябко. Встал с плахи, подошёл к висящему на цепях бочонку, потрогал футболку. Нет, влажная ещё… При этом почудилось, будто от бочонка исходит некая дрожь, хотя вполне возможно, что исходила она от меня самого. Вернулся, сел, обхватил руками голые плечи. Мимоходом отметил, что обе змеюки куда-то исчезли. Не иначе уползли докладывать о проделанной работе. Впрочем, мне уже было не до них.

— Так это что ж получается? — потрясённо вымолвил я. — Что она сама заклятие на себя наложила?

— Ну не Ураков же! — вспылил он. — В носе у него не кругло — таки заклятья ложить!

Вот это характер! Себя не пощадила, стенью стала, а своего добилась!

— И вы, значит…

— А куды денесси… — не дослушав, кивнул он. — Токо в атаманы… А тут и шайка на бугор вернулась…

* * *

Вернулась шайка на бугор, смотрят: лежит мёртвое тело бывшего атамана Уракова, и стоит над ним Стенька, весь какой-то суровый, неведомый. В одной руке выковырнутая пуля, в другой — разряженный пистолет. Усомнились, попятились. Разряженный-то он разряженный, а вишь, стреляет.

Сдёрнули шапки, перекрестились сугубым перстом. Двумя, значит, пальцами. Стоят молчат.

— Ну что, братцы?.. — говорит наконец есаул (сам из татар). — Кого в атаманы-то излюбим? Стеньку?

Нарочно говорит, с подначкой — сам, небось, в верховоды лезет. Известно: у татарина — что у собаки, души нет, один пар. Ну тут, понятно, смутились разбойнички: отмерли, зароптали.

— Кашевара — в атаманы?

— Ему ж пятнадцать годков!

— Эко диво, Уракова он застрелил! Я вон Ивашку Сусанина под Костромой зарезал — так что ж теперь?

— Сколько лет живём, такого не бывало!

— Уж лучше есаула…

Осерчал кашевар. Вышел в круг, да как гаркнет:

— Айда в лес!

Удивились, конечно, но пошли. А в лесу-то как раз Стенькины моргулютки пеньки пересчитывали.

— Ну-ка, кто из вас такой ловкий? — пытает он товарищей. — Преклони весь лес к земле!

Молчат, глаза пялят.

— Никто не способный? — выхватил сабельку, вознёс над головой. — Преклонись!

Такое враз грянуло! Шум, треск, щепки летят… Моргулютки-то уже остервенели от пеньковой своей бухгалтерии, а тут — глядь! — настоящая работёнка привалила. На радостях чуть дубраву целиком не выломили.

Ахнули разбойнички. Эка страсть! Лес-то и вправду полёг! Крикнули с перепугу:

— Быть Стеньке атаманом!

Так вот и стал…

Глава 5. АТАМАН

А бугров всего было три: один — Ураков (ну об нём уже речь шла), другой — Настин, а третий — Стенькин (на котором он потом трубку свою из озорства оставил).

Приосанился бывший кашевар: весь в шелку, спереди горбат, на поясе сабля в золочёной ножне побрякивает. Ничего не попишешь, стал атаманом — чин блюди. Но, как говорится, по одёжке встречают… Каков ты в деле, покажь!

И вот выходит это он на свой бугор.

— А что, — говорит, — ребята, за кораблик там бежит? Уж не тот ли, на котором капитан не прост?

— Ён, — отвечают. — Тот самый, что тадысь портками своими трёс, а нас в лодке на двадцать сажён отбрасывало…

— Ташши кошму!

Принесли ему кошму. Осмотрел её Стенька — нет, маловата.

— Ковёр ташши!

Принесли ковёр трухменской работы. Ну этот вроде в самый раз. Раскатал его Стенька атаманскими своими руками на прибрежной водице, шепнул заветное словцо, ступил на узоры азияцкие. Не тонет ковёр — плавает. А может и летает низенько-низенько — поди ещё загляни под него!

— Седай, ребята, поехали!

Оробели ребята, помялись — ну да делать нечего, атаман велел. Поместились с опаской на ковре — в тесноте, да не в обиде.

— Ой да!..

И ка-ак этот коврик по Волге припустит! Переняли судёнышко на стрежне, кликнули сарынь на кичку, товар пограбили, а капитана вздёрнули на щёгле заместо паруса, чтобы впредь портками не трёс. Ишь, не прост он… Тут не проще тебя водятся!

* * *

До самого вечера дуван дуванили (добычу делили). А там и пирушку затеяли. Гуляют разбойнички — смотреть на них дымно. Один лишь Стенька сидит — свесил головушку на праву сторонушку, и хмель его не берёт.

— Догуливайте, — велит, — без меня.

Встал да пошёл к Настину бугру, где стень ходит. Вот ведь как оно случается-то: жили с ней, ровно кошка с собакой, бранились почём зря, а не стало её — хоть волком вой.

А волки-то в ту ночь и впрямь выли. Это теперь их в наших краях повывели, а тогда не счесть было. И волков, и медведей, и куниц…

Месяц в небе — брюхат, на сносях. Всё видать, как днём. Настину стень атаман издалека углядел. При ясном-то солнышке она понеприметней была — вроде серой дымки, а тут идёт навстречу, будто и не пропадала с бела света. И что ей сказать? «Здорово живёшь?» Так не живёт уже…

— Ой, Настя-Настя…

— Ой да ой!.. — услышал он в ответ. — Всё не отойкаешься никак? Тоже мне атаман!..

И не шипом ответила — голосом, ещё и сердитым.

Тронул — живая.

* * *

— А говорите, не Ураков! — вскричал я. — Конечно, Ураков! Застрелили вы его — вот с Насти чары и спали…

— Иех!.. — выговорил он, скривясь, и оглядел меня с презрительным сожалением. — Голова твоя, в темя не колоченная… Чары с неё спали! Стенью-то она только прикидывалась! Чтоб я как раз Уракова в отместку и застрелил!

— Да что вы!.. А дальше?

— Н-ну дальше…

* * *

— Ах ты, сучка!

— Сам ты кобель!

Шумно стало на бугре. Даже волки окрест примолкли.

— Трястись бы те лихоманкой! Ураков меня разбою учил, трубку свою подарил!..

— Да угори ты с ним, со своим Ураковым! Отец, вишь, родной! Трубку он ему подарил! Не будь меня, по сей бы день казан чистил!..

— Ладило б тя на осину!

— Пеньковый бы те ошейник!

Так вопили, что на пирушке их услыхали. Сбежалась к бугру вся шайка.

— Ташши кошму! — неистово кричит Стенька.

* * *

— Опаньки… — еле вымолвил я. — Так, выходит, княжна не первой была, кого вы утопили?

— И не последней, — мрачно прибавил он. — Вот назови нарочно какую-нить речушку в округе. Назови, ну?

— Н-ну… Хопёр, — сказанул я наугад.

— Хопёр? Топил и в Хопре… Ишшо!

— М-медведица…

— В Медведице — двух! Сначала одну, потом — другу… Бяда-а… Тут, вишь, как лизнул я тады камушек — сразу на баб потянуло. Или их на меня… Поди пойми!

— Но княжну-то всё-таки — в Волге? А то я читал у Людвига Фабрициуса, что вы её в Урале… т-то есть в Яике… И не просто утопили, а в жертву принесли… В лучшие наряды велели одеться… драгоценности нацепить…

— Это который Фабриций? — брезгливо осведомился он. — Это тот, что ли, шут гороховый, который в Астрахани казаком представлялся?

— Ну да! За капитана Бутлера приходил вас просить…

— А ему-то почём знать, петуху гамбургскому? Его ж тады в Яицком городке не было, ён тады с князем Львовым, крёстным моим, войском шёл…

— По слухам, видать, писал…

— Не иначе…

Сплошные иноземцы. Фабрициус — голландец, княжна — та и вовсе басурманских кровей…

— Это что ж получается, Степан Тимофеевич? Русских топили-топили — и никто о них даже не вспомнил! А чуть одну персиянку — сразу шуму на весь свет! Первой-то Настя была?

Крякнул, насупился, кивнул.

— Так вот прямо взяли её и кинули? — продолжал допытываться я. — В набежавшую волну?..

— Ага! Кинешь её… — покряхтывая от неловкости, буркнул старик. — В набежавшую… Токо встал я на кошме, чтоб на руки взять, а она, слышь, ка-ак меня пхнёт! Я кубарем с кошмы в воду… А стрежень, прикинь!

— Н-ни фигассе…

Образ Насти предстал передо мной совершенно в ином свете. Нет, эта бы в жертву себя не принесла. Скорее бы уж всех остальных в стень обратила.

— И как же вы…

— Да вот смекнул крикнуть: «Голон-голон-голынгач!» Кошма и притони… Чаво тут? На дно — так заодно!

— Ну вы-то выбрались… А Настя?

— А Настя, мнится, плавать не умела…

— Как же так?

— А на что ей? Раньше-то её Волкодир на горбу возил…

* * *

С грехом пополам, однако выплыл. Не Чапаев — не утоп. Ну так на том-то две кольчуги было, одна своя, другая орлёная, Иваном Грозным подаренная[3], а Стенька-то налегке: сабелька на поясе да кистень в кармане — вся тягота. Да и кистень-то, между нами, не кистень — так, кистенишко. То, что в народе у нас гасилом зовётся, гирька на ремне.

Сидят разбойнички кругом костра, чарки в руках держат, а пить сумлеваются, потому как не знают, за что: за здравие али за упокой? И тут выходит к ним Стенька — весь в мокрых шелках.

— Чаво приуныли? Чару мне, да поболе! Зарок давать буду!

Встревожились, переглянулись. Атаман зарок даёт — жди беды.

Подали кубок. Осушил его Стенька единым махом, губы утёр.

— А зарок таков: никаких больше баб!

Не сдюжили — прыснули.

— Ага! Зарекался пить: с воскресенья до поднесенья…

— Хоть в нитку избожись, не поверим!

— Эк тебя Господь-то перевёртыват!

Нахмурился атаман.

— С ними ночь провожжаисси, — толкует, — сам наутро бабой станешь.

— Да наутро ты и сам обо всём забудешь!

— А забуду — напомни!

* * *

Пришло утро. Проснулся атаман раньше всех, вылез из землянки, окинул оком Волгу, степь, бугры. Как бы мне, кручинится, этот Настин бугор отметить: чтоб, значит, посмотрел на него — и всё бы разом вспомнил.

Взлез наверх, глянул: обоз идёт — три воза со стёклами, солнышко от них так и отскакивает.

— Стой! — кричит.

Испугались возчики, стали. Вроде не Ураков на бугре, но голос-то — атаманский. Подбежали, в ножки кланяются.

— Опрастывай! — велит им Стенька. — Ташши наверх!

Опростали, потащили. Весь день трудились. В степи-то взять больше нечего, да и на Волге, как на грех, ни судёнышка. Засыпали битым стеклом — засверкал бугор издалече. Возчики уж не чаяли живыми уйти, ан ушли! Стенька-то им в память не одну меру серебра отвалил да и отпустил с порожними возами по разным дорогам.

Воротился в стан, оглянулся: сияет Настин бугор, лучиками топорщится. Так-то вот! Слово наше крепко: никаких больше баб!

* * *

Любо, братцы, любо… Оно и понятно: с таким-то атаманом! Одно не любо — больно уж охоч клады прятать. И с зароком, и без зарока, и на девять голов, и на тридцать девять… Землю рыть замучишься!

Придумал: укрыл в горе по пути к Промзину городищу две бочки серебра. Ну укрыл и укрыл, пускай бы себе там и лежали. Так нет, он же без озорства никак не может: выходят те бочки по ночам из подземелья и катаются, погромыхивая цепями и деньгами серебряными. Лишь бы людей дразнить!

При Уракове всё же попроще жилось. Ограбили, продуванили, опять ограбили… Кое-что прикапывали, конечно, но не так. Без выдумки.

Или вот в Великую Отечественную. Долбанула артиллерия по сталинградскому берегу (сейчас там 7-я Гвардейская улица) — круча-то и оползла. И высунулись две старинные пушки, монетами набитые, а монеты уже в слиток слежались. Солдаты, понятно, обрадовались: сокровище. Сколько танков построить можно! Всё для фронта, всё для Победы! А клад-то — заговорённый. Опять долбанула артиллерия, опять круча съехала. И где теперь те пушки?

Точно говорю — сам на 7-й Гвардейской жил.

А то ещё проговорится для виду в застолье: мол, там-то и там-то зарыто, а на сколько голов — не скажет. Один бедолага подслушал: рыл-рыл, да и провалился в преисподнюю. А из-под земли голос: «Девятый!» Вот и думай теперь: копать, не копать? Ежели на девять голов клад положён — твой будет. А ну как на тридцать девять?

Или припала раз смёртная марь. По-русски сказать, сильная жара.

— Чавой-то мне, — говорит, — братцы, томно. Не то в холодке вздремнуть?

Ушёл — и нет его. А там озерцо было неподалёку. Захотелось одному из разбойничков тоже в тенёк, под иву. Подобрался он по-тихому, чтобы, значит, атамана не потревожить — глядь, а атамана-то и не видать нигде. Наклонился над водой — чуть ум не отшибло.

Озерцо прозрачное, солнышком просвеченное. А атаман-то на дне лежит-почивает! Почешется, перевернётся с боку на бок — и снова дрыхнет. А потому что хитрость знал: есть такая травка, Перенос называется. Положь её семя в рот — и хоть спи в воде, не затопит.

Страсть да и только!

Зато со Стенькой как-то понадёжней, чем с Ураковым. И сам заклят (ну не так, конечно, сильно, как князь Барятинский Юрий Никитич: от того, сказывают, не то что пули — ядра отскакивали), да и шайку свою заговорил. Бывало, прикажут воеводы в них стрелять, а им и горя мало! Стреляют в них, стреляют, стреляют. «Стой-ко-те!» — кричит Стенькина сила. Ну те перестанут стрелять, а они снимут с себя одёжку, повытряхнут пули да ими же в ответ и стрелять начинают.

И раза такого не было, чтобы кто промахнулся!

* * *

— Воеводы? — насторожился я. — Так это уже не разбой, Степан Тимофеевич! Это гражданская война, раз до воевод дело дошло!

— Эк ты сгутарил! — поразился он. — Кака така война?

— Крестьянская! — ляпнул я не подумавши.

— Чаво-о?..

— Н-ну как же… «Я пришёл дать вам волю…»

А ещё филолог! Это ж надо так опростоволоситься! Кем только ни представал Стенька в народных сказаниях: и чернокнижником, и еретиком, и щедрым лихим разбойником, а вот избавителем от крепостного права — ну ни разу! Бояр, правда, вешал и с крепостного раската кидал, но ведь и мужичкам, согласно байкам, от него доставалось: «А пойдём-ка, ребята, в поход по деревням — где что попадётся, всё тащить, зря не бросать!» А те в ответ: «Да уж не проглядим что висло висит!»

А я ему, стало быть, с дура ума про крестьянскую войну…

— Ну-ка повтори-ка… — потребовал он.

Деться некуда — повторил:

— Я пришёл дать вам волю.

— А-а… — Старческое лицо прояснилось. — Так это отговор такой, когда клад берёшь. Дорыл до сундучной крышки — энти самые слова денежкам и скажи. Иначе не добудешь…

Честно говоря, образ Степана Разина как исторического лица всегда вызывал у меня множество сомнений. Взять само восстание. Ну не был он, на мой ненаучный взгляд, его предводителем! Подозреваю, что и единого восстания не было как такового. Бунты — да, были, но каждый сам по себе. Полыхнуло повсюду, атаманов — как грибов поганых. А Стенька-то из них самый отмороженный — вот и врезался навсегда в память народную. Куда ж до него Серёжке Кривому или, скажем, Ваське Усу! В их поступках хоть какая-то логика прослеживалась…

Сохранились, правда, Стенькины воровские грамоты (они же прелестные письма). Рассылал — стало быть, смуту сеял. Хотя кому их было читать, если народ грамоте не учён? Выходит, крамола-то через грамотеев шла…

Нет, всё-таки исторический Разин, я считаю, не шибко достоверен. То ли был он такой, то ли не был. Подлинных документов — раз, два и обчёлся. То ли дело фольклорный: был, есть и будет!

— Степан Тимофеевич, — не удержался я. — А вот прокламации ваши…

— Про… чаво?

— Н-ну… письма… которые вы потом в денежный кувшин засмолили… Вы их правда зарыли на том острове — на Дону?

— В урочище Прорве, что ль?

— Ну да… Под кривою вербой… Их ведь там искали, землю щупами тыкали — так ничего и не нашли. Закляли, небось, кувшин?

— Чаво его заклинать! Не грамоты там были, а заговоры скрижальные…

— Скрижальные?

— На бумаге писанные… Их ишшо поди возьми! Не дадутся.

— Ну а народ-то почему восстал?

Разумеется, я спросил его об этом без особой надежды на внятный ответ. И надежда, естественно, сбылась лишь отчасти.

— Да тут, вишь, — с натугой растолковал он, — колдуешь-колдуешь да и нарвёшься…

— На что, простите, нарвёшься?

— На другое колдовство.

Не понял я его. Попросил объяснить.

— Ну вот сшиблись два колдовства. А от энтого всё вокруг бурлить начинает… Вот и вскинулся народишко.

— А на чьё это колдовство вы нарвались? Неужто князя Барятинского?

— Да и на евойное тоже… — с досадой отозвался он. — Пушки мне кто под Синбирском сглазил? Ён и сглазил — стрелять не стали.

Глава 6. ШАПКА, ШУБА, ЕСАУЛ

Воля ваша, а что-то творилось неладное в нашей пещерке. Такое ощущение, будто где-то рядом работает мощный трансформатор. Сначала воздух просто дрожал, потом возник звук — словно бы в бетономешалке ворочали сухой щебень вперемешку с крупными гвоздями. Я тревожно завертел головой и вскоре обнаружил источник этого шороха, потрескивания и побрякивания.

Не зря мне померещилось недавно, что от цепного бочонка исходит некая вибрация. Теперь он трясся. Оббитые до блеска цепи гудели, с бугристого каменного потолка упало несколько мелких обломков.

— На волю просисси? — понимающе спросил буяна Степан Тимофеевич и оборотился ко мне. — Ты одёжку-то с его сыми… Ослобони… А то ить так с ей и укотитси…

Я поспешил убрать своё барахло с бочонка и еле успел отступить. В следующий миг он сорвался с крюка, грянулся об пол, подскочил и, чуть не хлестнув меня цепью по лодыжке, с громыханием устремился к выходу.

Вскоре за ним последовали и те, что стояли на ковре. Из мебели в пещерке остались лишь пара плах, приземистая бочка, покрытая иконой, да обозначился у дальней стенки ранее не замеченный мною громоздкий сундук — должно быть, с мягкой рухлядью: платьем, мехами… Ну и очажок, понятно, никуда не сбежал. Да и пропылённый насквозь ковёр (всё-таки, наверное, туркменский, а не персидский) по-прежнему лежал пластом.

— Пушшай погуляють…

Я зачарованно глядел в чёрный провал.

— Людей дразните?

— Да вот ишшо! Токо и дел у меня — людей дразнить… Так, золотишко перетряхнуть, а то все монеты заедино слипнутся.

— А-а… Вроде как в тех пушках?

— Во-во…

— А что же вон та бочка с пистолетом не укатилась?

— Дык… Куды ж она с-под иконы денется!

* * *

Скучно стало атаману: едет на белом коне — конь головку клонит. А навстречу мужик бочку дёгтя везёт.

— Стой! — говорит ему Стенька. — Лей дёготь на дорогу!

Вылил.

— Ляжь таперича и катайся!

Лёг мужик, стал кататься. Весь в дегтю извозюкался, в пыли. Шайке потеха — смеются, животики надрывают, один атаман скучен. Заплатил мужику втридорога, призадумался.

— А не сгулять ли нам, братцы, на сине-море?

— На Балхинско-Чёрно[4], небось? — спрашивает есаул (догадлив был).

— Чаво там на Балхинско-Чёрно… На Каспицкое[5] махнём!

Ну на Каспицкое — так на Каспицкое. Там, сказывают, столб есть, где прописано, как Пётр Первый море это высек плетьми за то, чтоб оно не смело вперёд царские суда топить… Хотя нет! В ту пору столба ещё не было — потом, видать, поставили, при Петре.

— Айда в стан!

Возвернулись в стан, а там возле атаманской землянки косырь лежит — широкий ножик носастый, если кто не знает.

Тут такая оказия: как зарёкся Стенька от баб — управы на него не стало, всех окрестных девок поперепортил. А косырь вот откуда: любилась с ним среди прочих Марина-безбожница — и сама была атаманша. Ох, лихая… Женску одёжу скинула, в мужской ходила. Всяким оружием вооружена — смотреть на неё страшно. Урядника одного копьём ударила — глаз на копье вынула. И как захочет она со Стенькой постель творить, кидает ему косырь — за десять миль, а то и боле!

— Гля-ко-ся, атаман! — кажут ему. — Косырь лежить…

Глянул Стенька, насупился.

— Тады грянем на море не сёдни, — толкует. — Назавтра грянем. Чай, не пересохнеть Каспицкое до завтра-то… Ташши топор!

Принесли. Взял он его да как метнёт — через лес. Так и летел топор кувырком до самого Маринкиного шатра.

Такой уж промеж них был уговор.

* * *

Ага, назавтра! Только аж на третий день вернулся он от Марины своей, безбожницы. А тут как на грех царский гонец прибёг со своеручным письмом строгого вида. «Пошто-де, Стенька, казённые баржи разбиваешь? Ну купецкие — ладно, а казённые пошто?» Сел написал ответ (как тады камушек лизнул — враз грамотным стал): «Да почём же я, ваше царское величество, знаю, где казённая, а где купецкая. Их ещё поди разбери! Вы уж, сделайте милость, гербы на своих ставьте».

Царь поразмыслил — думает: «А и то…» Приказал на корабликах гербы гербить. И Стенька их все пропускал, не грабил. А царь ему за то прислал в подарок шапку.

Но купец-то нынче хитрый пошёл: поглядел-поглядел — и тоже наловчился двоеглавых орлов на каждую корабельную кичку ляпать. Вот и думай теперь: царское судёнышко, не царское… Осерчал Стенька — опять без разбору начал всех разбивать, не стало от него ходу никому.

Хотел царь войско на него послать, да сказали ему, что Стенька уже на Каспицкое море ушёл. Так в тот раз и не послали.

А с шапкой той у него вот какая оказия прилучилась (это уже в Астрахани): был там митрополит, и стал он его, Стеньку, корить: «Вишь какая у тебя шапка — царский подарок; надобно, чтоб тебе теперь, за твои дела, царь на ноги прислал подарок — кандалы».

А Стенька в ответ: «Хошь, — говорит, — покаюсь? Айда на колокольню — чтоб все слышали!»

Взошли на колокольню. Взял он митрополита в беремя — в охапку то есть.

— Ну-ка, как кошка вывёртыватся? Встанешь ли на ноги, как она?

Сказал да и сбросил. Ещё и посмеялся потом:

— Сам летать захотел с колокольни, а садиться-то не умеет!

За это его на семи соборах прокляли.

* * *

— А что вы при этом почувствовали? — жадно спросил я.

— Чаво почувствовал? — Похоже, старик оторопел.

— Ну вот когда вас на соборах проклинали… Ну, я там не знаю, здоровье ухудшилось, колдовская сила уменьшилась…

— А-а… — смекнул он наконец. — Сила? Не!.. Не уменьшилась. Увеличилась…

— Почему?!

Опять озадачил. Задумался Степан Тимофеевич. Надолго.

— Не иначе лукавый помог, — предположил он без особой, впрочем, уверенности.

— Так вы же ему душу не продавали! Хотя… — Тут я малость усомнился. — В некоторых сказаниях…

— Брешуть! — решительно отрубил он. — Не продавал.

— А как же тогда?

— Н-ну… видит: прокляли… Значит, свой.

Что ж, логично. Враг моего врага — стало быть, друг.

— А сами как к дьяволу относитесь?

— Да как… Я сам по собе, ён сам по собе.

— А Волкодир? Тоже сам по собе?

— А чаво те Волкодир? Вот он я, перед тобой. Камушек-то проглонул… Ты пойми! Дьявол у Бога — всё равно как у меня есаул…

— Нет, позвольте, — заартачился я. — Как это есаул может идти против атамана?

— Ишшо как! — усмехнулся он моей наивности. — Давай расскажу…

* * *

Послал Стенька своих под город Астрахань, а сам остался с Машей прохлаждаться (до княжны ещё черёд не дошёл). Поехали двенадцать человек, тринадцатый — есаул Абсалям, татарска лопатка. Едут — видят: купецкая гамазея (по-нынешнему, купеческий магазин). Подрезали жестяную крышу, один из самых ловких влез туда и давай оттуда всё переть. А там что-то на крюку висит. Снял — шуба! Кунья, с бобровым воротником и разным прозументом!

Куда такую? Ну ясно, атаману в подарок.

Положили на подводу, поехали обратно. Часу в первом ночи, не доезжая пяти вёрст до Волги, остановились в лесу — лошадей кормить. Заночевали.

А перед самою зарёй есаул тревогу сделал:

— Ах, такая-протакая мать! Спите? Сами воры-ухари, а у самих украли!

Поскакали разбойники в погонь — во все концы. Вернулись ни с чем, спрашивают:

— А много ли покражи было?

— Да шубу украли!

— Ну делать нечего, — говорят. — Видно, нам ею не владать.

Приезжают к атаману.

— Господин атаман[6], поздравляй с добычей! Одна беда: с возу у нас кто-то шубу унёс — кунью, с бобровым воротником, золотым прозументом обложену! Тобе везли!

— Плохо, — говорит Стенька. — А как унесли-то?

— Да мы с устатку на поляне отдохнуть легли…

— Вот на поляну и езжайте! А чтобы шуба мне — была! Ишь…

Сели двое на лошадей, поехали на ту поляну. Один вроде Митька, а как второго кличут — забыл… И что ж ты думаешь? Нашли! Лежит под кустиком вверх воротником, есаула ждёт. Привезли атаману. Тот взял её и говорит задумчиво:

— Да, стали от меня воровать… Не ладно, робята. Надеялся я на есаула, а теперь он, татарска лопатка, из веры вышел.

А Абсалям за дверьми стоял — всё слыхал. Взошёл в горницу, кричит:

— Отдай шубу!

— Ты ж её скрасть хотел!

— А вот не подарю! Моя шуба!

И сделалась у них большая ссора.

— Не быть тебе есаулом!

— А и не буду есаулом! Атаманом буду!

(Ну точь-в-точь как Лютофер с Господом.)

Вскочил Стенька со стула:

— Пошёл вон отсюда!

Есаул повернулся, загнул своё рыло — и вышел.

* * *

— Да уж не та ли это шуба, из-за которой вы и с астраханским воеводой не поладили? «Возьми себе шубу, да не было б шуму»?

— Она самая…

— И что, правда, будто вы с воеводы потом за это всю шкуру слупили? Начиная с пяток…

— Ох, правда…

— А с есаулом-то что дальше было?

— Разгордыбачился есаул, давно в атаманы рвался. Ушёл от меня и десятерых с собой увёл. А я не держу. Идёшь — иди… Вскорости шайку евойную всю повыловили, в казамат посадили, один Абсалямка остался. Тут он, слышь, возьми да и покайся! Встретился ему святой старец…

— Из мусульман?

— Зачем? Абсалямка — татарин-татарин, а крещёный. Даже имечко ему какое-то православное нарекли, только никто выговорить не мог — так и звали по-старому: Абсалям… И поставил его старец чёрных овец пасти. Как, говорит, побелеют — так с тебя все грехи твои кровопролитные и снимутся… Пас он, пас — томно ему стало. Смотрит: обоз с табаком (а табак тады дорог был). Он обозников всех порубил, табак склал, пожёг и пепел по ветру развеял. Так и так, думает, пропадать: грехом больше, грехом меньше… Приходит к овцам, а овцы все белы! И старец при них. «Это, — говорит, — тебя Господь во грехах простил! Оттого и овцы побелели, что ты табаку много сжёг».

— Знакомая история, — заметил я. — А теперь ещё и актуальная… В монастырь, небось, ушёл?

— Хто? Абсалямка? Не дождёсси… Видит: сняты грехи — ну и давай проказничать по новой! Прибёг ко мне, повинился…

— Неужто снова есаулом взяли?

— Ох, взял… Полсотни дал ему под начало… Ён мне потом ишшо под Синбирском пакость учинил. И мораль на меня навёл: Стеньку-де там разбили… Да я в энто время в Дербене был! Не меня там разбили, а Абсалямку… Вздумал озоровать, татарска лопатка, выстрелил пулей в соборный крест!

— И что?

— Попал.

— Да я понимаю, что попал…

— А сам кровью облился и в упадок пришёл.

— Это как?

— Упал замертво! Тут я из Дербеня подоспел, а уж поздно: воевода князь Барятинский все пушки нам заговорил — не стреляют, и всё тут… Пришлось на кошме уплывать по Волге, а тело Абсалямкино так и бросили. Вот лежит он, лежит, ни земля его не берёт, ни зверь не трогает, ни птица, а потом подходит к нему поглядеть сам воевода Барятинский, Юрий то есть Никитич. Нагляделся и говорит: «Собаке — собачья смерть!» И как он только энти слова сказал — вскочил мёртвый Абсалямка на ноги и убежал Бог весть куды. Тоже не прост был… Вот с той поры так с ним ни разу и не стренулись… А ты толкуешь: дьявол… Куды там дьяволу!

* * *

Кочевое моё барахло сохло теперь на сундучной крышке. Трепетал неугасимый костерок. Глуховатый размеренный голос рассказчика гулко отдавался в опустевшей пещерке.

— И грянули энто мы на Каспицко море…

— На кошме грянули? Или на ковре?

— На стругах… А куды спешить? Не пересохнеть, чай… Вздумалось закусить. Подворотили к берегу, идём селом. И попадается встречь девка двадцати семи лет. Поздоровкался с ней: «Здравствуйте, красна девица!» — «А вы что за люди?» — «Мы, — говорю, — купцы. Не слыхали чего про Стеньку Разина?» Испужалась…

— Это та самая Маша была?

— Она… Смышлёная, враз смекнула, кто таков. «Милости просим, — гутарит. — Накормлю, напою». — «А где твой дом?» — «А вот на берегу Волги угольная хата». Привела, посадила за стол, накормила, напоила… «Нельзя ли, — говорю, — голубушка, с тобой познакомиться?» — «Отчего же, можно…» И повадился я к ней ездить…

Глава 7. МАША, БАНЬКА, СЫНОВЬЯ

Ну вот чего этим бабам надо? Стала девка богата, первая на селе — нет, вздумала, как бы его изловить. Обиду, видать, какую затаила. Раз приплыл он к ней на кошме и говорит:

— Ну-ка, сходи, принеси четверть водки!

Принесла.

— А истопи-ка мне баньку!

Истопила. А сама побежала на село (хата, понятно, на отшибе строена, чтоб народ зря углём не марать) и сказала старшине: Стенька, мол, в бане парится. А тот дал знать в город. Наезжает из города начальник со стрельцами, да и не с простыми со стрельцами — особыми. Обступили баньку, думают, как им Стеньку взять. Один посмелее глянул в оконце, откуда дым выходит, а внутри-то вроде и нету никого — один стакан стоит на низком полке. И видит стрелец: стакан поднялся сам собой и так в воздухе испрокинулся, как будто кто его пил. Страшно стало стрельцу — отпрянул и всё рассказал, что видел. Только ему не поверили: кто ж в бане водку-то пьёт? Разве дурной какой! Банный дедушка и жена его Обдериха страсть как пьяных не любят — удушить норовят. Это ты, говорят стрельцу, сунулся в оконце да угорел.

Хотя, ежели умом-то пораскинуть, Стеньке законы не писаны: ни в бане, нигде. Ему только квас нельзя было пить — Господь проклял.

А что незрим сделался — так это он стебель травки Железа за правую щёку положил. Добрая травка, только говорить ничего не надо: скажешь слово — тут же явишься воочию.

В ту пору идёт из села старый старичок.

— Что у вас за сходка?

— Да вот хотим Стеньку изловить.

— Где вам, братцы, его изловить? Тот ещё на свете не рождён! Рази мне старые кости потревожить да показать вам Стеньку?

Снял шапку, перекстился три раза, постучал в стенное бревно — и тихим голосом:

— Степан, а, Степан…

— Ась? — отозвался Стенька — и сразу стал виден. Показал свой живой образец.

Оделся, подпоясался, вышел. Тут его и взяли.

Начальник говорит:

— Надо в кандалы заковать.

Ан, старичок опять встрял:

— Нет, — говорит, — нельзя его в кандалы. Дай-ка сам свяжу.

Взял мочёное лыко, связал ему руки и ноги — знал, видать, старый хрен, что железо Стеньку не берёт. Посадили на подводу, привезли в острог.

Трое суток он там сидел, на четвёртые является аж сам губернатор. Увидел — раскричался:

— Может ли, — кричит, — сидеть такой разбойник связан мочалами? В железо его!

Ему толкуют: так, мол, и так, нельзя Стеньку в железы ковать — вырвется. Куда там! Слышать ничего не хочет. Что тут прикажешь делать — сковали. И только они за дверь — тряхнул руками-ногами, кандалы-то и распались. Взял уголёк — и давай что-то на полу малевать.

Прочие колодники смотрят, дивятся:

— Ты чаво там малюешь, малевич?

Стенька ухом не ведёт — знай себе мажет. Намазал большой чёрный ковадрат. Надел обратно кандалы (для виду) и просит водицы испить. А тюремщики, видать, не разумели, что Стеньке только квас подносить можно — с квасом он ничего поделать не мог. Сколько раз так бывало: поднесут ему водицы, не знаючи, а он нырь в неё — и поминай как звали.

Но тут он по-другому учинил.

— А ну-ка, ребята, айда ко мне!

Скричал всех поближе, плеснул из ковшика на пол — и как хлынула вода отовсюду, а чёрный-то ковадрат возьми и обратись в ковёр трухменской работы (мог бы, конечно, Стенька и лодку начертать, но так попроще). Весь острог до подстенков размыло. И тюремщики утопли.

Так и уплыл на ковре с новыми товарищами на Волгу. Поприбавилось разбойничков в шайке.

А с чёрным этим ковадратом многие потом живописцы-изографы колдовали, но так у них ничего и не вышло.

* * *

Его, пока в остроге сидел, положили и стали пытать: иголками кололи, кошками били — всё без толку. И тут опять этот старый хрен:

— Да вы чего бьёте-то? — говорит. — Ведь вы не Стеньку бьёте, и не он у вас в кандалах, а чурбан! Стенька вам глаза отвёл да и хохочет.

Смотрят: а и впрямь…

* * *

— Так что за старичок-то был?

— Да Бог его знает… — мрачно отвечал мне Степан Тимофеевич. — А може, и не Бог…

— А кто? Чёрт?

Неопределённо повёл плечищами, промолчал.

— Думаете, это Маша старичка подослала?

— Али сама старичком прикинулась…

— Маша?! Ну фартит вам на колдуний! — восхитился я. — То Настя, то Марина-безбожница, а теперь ещё и Маша…

— Не то на колдуний фартить, — уклончиво откликнулся он, — не то на колдунью…

Боюсь, что смысла последней его фразы я не уловил. Кого из своих полюбовниц он имел в виду? Вроде бы все три друг дружки стоят…

— И что с ней стало?

Хмыкнул, подвигал бровями.

— С Машей? Утопла, видать. Там така волна до Волги шла от острога — половину села слизнуло. А уж от угольной хаты, где она жила, и бревёшка не осталось.

— Да, но если она прикинулась старичком… А старичок, по вашим словам, присутствовал при пытках…

— Так ведь и острог волной смыло!

— То есть фактически вы её тоже утопили?

— Выходит, так…

— А сын у вас от кого был? От Марины?

Развеселился старик.

— Который? У меня по всей Руси сыновьёв…

— Я про Афанасия.

— А-а… — покивал. — С Афонькой — бяда. Ушлый, весь в меня. Куды ни приедет, везде в казамат посодють. В Ленбурге[7] я его выручал, в Астрахани выручал… Баек про него наплели — тьму. Будто и Синбирск он взял. Стоит-де там стена на выезде из города и будто бы прописано на той стене: «Взял Синбирск Афонька».

* * *

Какой утёс ни возьми — всяк известен тем, что был там Стенька Разин: где табором стоял, где шапку оставил, где клад зарыл. А уж могил Стенькиных и вовсе не счесть. В Персии — могила, в Жигулях — могила, на Каспицком море — ещё могила. Что ни год слухи шли, дескать, порешили Стеньку: то четвертовали его в Москве на Красной площади (иные говорят, на Болотной), то нательным крестиком из ружья застрелили…

Услыхал Афонька, что опять отца его убили, — опечалился. Дай, думает, съезжу на Балхинско-Чёрно море, на зелёный Сиверский[8] остров (говорили, будто бы там похоронен).

Подъехал к морю — тихо было. А сел в лодку — буря. Тут-то Афонька страху наимался! Чуть не захлебнулась его лодка. Добрался до отцовского дома — стоят одни голые стены. Заплакал да и пошёл прочь.

А лодки-то у берега нет уже, угнал кто-то лодку.

Едут два перевозчика, он и крикнул:

— Братцы, посадите меня!

Те подъехали и говорят:

— Что дашь за перевоз?

А денег у него в кармане — один кистень.

— Что спросишь, то и дам!

— Ну садись!

Сел он к ним, плывут. Перевозчики впереди вёслами гребут, промеж собой пересмеиваются:

— Ты, парень, больно бесстрашный, — говорят Афоньке. — Тут ведь народ — волгарь.

— Да я, брат, и сам с Волги.

Зазевался один перевозчик — Афонька цоп его в ухо кистенём, убил до смерти. Другого из лодки вышиб, сам сел в вёсла и поехал куда надо.

Вот каков был Афонька. Весь в отца.

* * *

Или вздумал это он однажды честно жить, без разбоя. Идёт себе путём-дорогой, а навстречу ему артель мужиков с золотых приисков.

— Здравствуйте, робята! Куда ходили?

— Идём с работы.

— А мне таких людей и надо! Третий день не жрамши — хоть на кусок хлеба добьюсь собе!

Мужики друг на дружку искосырились и говорят:

— Неужто мы одного побирушки испужаемся?

— Ну как, мужики, много денег у вас?

Ухмыляются:

— Да есть у кажного по сотняжке! А ты возьми поди!

Приуныл Афонька и молвит сам себе:

— Ну делать неча… Примусь-ка за прежнюю работу!

И лезет в карман за кистенём. А те, видать, смекнули.

— Да ты не Стенькин ли сын? — спрашивают. — Не Афонька ли Разин?

— Афонька.

Всё с перепугу отдали.

Известный был разбойник, чего там…

* * *

Шайку собрал поменее, конечно, Стенькиной, но человек семьдесят пять набралось бы. И посылает он своих ребят в Синбирск — проведать, как там евойный братец Ванька поживает.

Разузнали все дела, вернулись, сказывают: хорошо живёт Ванька. Суда разбивает, лоцманов в воду кидает.

— Ну, это он незаконно[9], — сказал Афонька. — Пусть бы он деньги и добро брал, а лоцманов в воду кидать незачем.

Написал ему письмо: «Ожидай меня в гости!»

Ванька отвечает: «Милости прошу, незнакомый человек!»

(Не знал, значит, что брат.)

Приехал Афонька в Синбирск, а Ванька его не признаёт — взашей прогнать хотел. И произошла промеж них война. Крепко упорствовали, много народу извели. Убежал Ванька в Рязанскую губернию, а Афонька сам стал баржи разбивать, только уже лоцманов в воду не кидал. За это его в Синбирске шибко любили. Даже надпись на стенке написали. Стенку-то снесли давно, а надпись так, говорят, и осталась — ночами проступает.

И получает он от Ваньки письмо: «Эх, братец, не признал я тебя тогда и войну упорную сделал. Я теперь третий месяц в несчастье: в тюрьме сижу».

Жаль тому стало родного брата, поехал он в Рязань. А народ его за отца принял, потому как с лица Афанасий был — писаный глазок Стенька. Шум поднялся, гвалт:

— Держи, лови! Энто тот самый, что архиереев с колокольни бросал!

Только ведь и Афонька-то был не прост: прошёл тихо сквозь народ и выпустил братца из крепости.

— Бросим всё это дело, — говорит ему Ванька. — Будет, брат, погрешили, пора на покаяние!

— Нет, — отвечает Афонька, — я до смерти свои дела не брошу!

А не долго ему озоровать осталось: нагрянуло войско, поймали Афоньку в лесу. Решил его суд сквозь тысячный строй три раза провести. Забили Афоньку до смерти, а Иван пустился в моленье и покаялся в девяносто семи людских душах.

Вот оно как бывает-то…

* * *

— Так от кого же у вас Афанасий?

Степан Тимофеевич наморщил лоб и вроде бы что-то там счёл в уме.

— От Афросиньи… — то ли ответил, то ли предположил он.

— Кто такая? Почему не знаю?

Покосился с ехидцей.

— Гля-ко-ся! А я уж мнил, ты всех моих баб знашь наперечёт!

— Да ну что вы!

— Афросинья… — повторил он едва ли не мечтательно. — Иду впрямки лесом, а она в лукошко грибы сбирает… Семнадцати лет девица. Я уж ножик из голенишша вынул, потом думаю: пошто её резать таку? Возьму-ка лучше в жёны. Взял. Пожили чуток — душа в душу. Послал родителям письмо: «Дочери своей больше не ищитя». А батянька ейный Егор, мужик богатый, четыре села взбулгачил: кто с дубиной, кто с топором, кто с ружьём — весь лес окружили.

— И как же вы?

— Взял плётку да разогнал. Не морок же на них наводить!

— А могли?

— И посейчас могу. Хошь, Волкодиром представлюсь?

Я содрогнулся и сказал, что не надо. Мне и змей за глаза хватило. Нагляделся уже на пресмыкающихся!

— А то смотри… — с некоторым сожалением молвил он. — Мне это запросто…

Необходимо было срочно сменить тему.

— Но хоть Афросинья-то, надеюсь, не колдунья была?

Слава богу, уловка сработала. О Волкодире больше не вспомнили.

— Не-эт… Куды ей! Простая, добрая… Пироги пекла, робят рожала… Меня из походов ждала…

— И померла, чай, своей смертью?

Пригорюнился.

— Куды там! Пошла по воду да утонула в пролуби…

Опять утонула! Что ж за напасть такая! И ведь не врёт, наверное, — какой ему смысл врать? При таком количестве убиенных — Афросиньей больше, Афросиньей меньше…

— Ну хорошо! А Ванька? Тоже от неё?

— Може, и от неё. Да я его, по правде, и не видел ни разу, Ваньку. Слыхать — слыхал…

А ночка-то становилась всё холоднее. Кажется, дело шло к утру. Из чёрной пробоины входа ощутимо тянуло сыростью. Я уже стучал зубами.

— Да ты возьми чо-нить из сундука, — подсказал мне сердобольный хозяин.

Поднялись, подошли к резному дубовому саркофагу. Я убрал бермуды и футболку, Степан Тимофеевич откинул крышку, и глазам моим предстала лежащая поверх прочего добра побитая молью шуба — кунья, с бобровым воротником и тусклым золотым позументом.

— Та самая? — не поверил я.

— Та-а… заветная… — протяжно подтвердил он.

Вскоре я уже был окутан нежным, тяжким и несколько затхлым теплом, что, впрочем, не спасло меня впоследствии от жестокой простуды. В поликлинике сказали: пневмония — и погнали в больничный комплекс. Там, впрочем, утешили, что бронхит. Но, по-моему, просто отфутболили — ремонт у них шёл, и свободных коек в палатах не было.

Глава 8. МОРЕ КАСПИЦКОЕ

Теперь, когда уже всё позади (а может, и впереди — кто знает!), я первым делом перечёл народные сказания о Стеньке — те, разумеется, до которых смог добраться, полистал учёные труды. Нарыл кое-что для себя новенькое. Как выяснилось, далеко шагнула филология с тех пор, как мне вручали диплом.

Представьте, некоторые исследователи давно уже считают, будто знаменитый персидский поход Разина «за зипунами» есть не что иное, как реализация кочующего сюжета о плавании на «безвестных кораблях».

Не знаете, что это такое?

Тогда ознакомьтесь со следующей записью:

«Безвестный корабль, значит, вот какая штука: наберётся таких молодчиков не один, не два, а многонько-таки. Знамо, кормить их даром убыточно. Вот и велят посадить их на корабль да и выпустить в „киянь-море“. „Ступайте-ка, голубчики, на все четыре стороны, — скажут им, — вы нам не нужны“».

Особо оговаривалось, что посудина изгоям выделялась негодная, отслужившая свой срок, готовая в любой момент пойти ко дну.

Позвольте, но это же «Корабль дураков» в чистом виде! Действительно, бытовала в средние века такая добрая традиция: собрать всех городских психов и преступников, погрузить их скопом на дырявую галошу — и до свидания, мальчики…

Да, невозмутимо подтверждают исследователи, именно так.

Не знаю, как вам, а мне стало обидно за моего друга Стеньку. Да и за Колумба тоже…

Однако вернёмся в пещерку. Точнее — в дельту Волги.

* * *

Ночь дрожала от лягушачьих трелей. Места у нас такие, что ближе к северу лягвы квакают по-настоящему, а ближе к югу не квакают — горлышками трепещут. Но тоже громко.

— Атаман, а атаман! — говорит есаул Абсалям (он в те поры снова при должности очутился). — Ну и как ты нам тут почивать прикажешь?

— Чаво тобе? — ворчит Стенька спросонья.

— Спать не дають! Нам скоро Астрахань брать, а мы не спамши!

Осерчал Стенька, вякнул что-то из-под зипуна по-лягушачьи, и верь не верь — лягвы-то враз умолкли! Так стало тихо, что слыхать, как в стане у князя Львова (крёстного Стеньки) измена зреет. Оба стана-то недалече друг от друга! Явно бузотёрят стрельцы, шумят, не хотят на Разина посягать. Проведали, значит, что тех, кто с ним пойдёт, атаман волоском не обидит, а кто нет — казнит лютой смертию, да и дом пограбит.

На четыре дня лягушки онемели, а не расколдуй он их потом — так бы и молчали по сей день.

* * *

Да и с чего б ему Астраханью-то не овладеть? Жену-татарку в Яике утопил, в жертву речному духу принёс — всё по-честному. Наутро в войске княжеском иные поразбежались, иные сдались, а самого князя Львова (крёстного-то) связали и к Стеньке привели. Принял он его с почестью, долго с собой возил, уважение оказывал. Потом, правда, удавил — казаки упросили.

Кто ему в Астрахани упорство чинил, так это иноземцы: голландцы там, немцы всякие на царской службе — затворились в башне, где казна хранилась, и палят, не сдаются. Пули у них кончились — они давай монетами стрелять. Заколотит в дуло целковиков пять стопкой — и как жахнет! Есаулу Абсалямке мелкой деньгой всю рожу изгадили, а из Митьки потом лекарь-немчура семнадцать рублей повыковыривал. А может, и не семнадцать, а побольше — просто Митьке не сказал, утаил… Как это в народе говорится: немец хоть и добр человек, а всё лучше повесить.

Тут ещё одна притча: когда Стенька лягушек-то зачурал, он же спросонья им не только квакать запретил — ещё и строгий пост на них навёл. Осунулись лягвы с голодухи, а комарей за эти четыре дня развелось — тьма! Астрахань воем от них воет. Встретили Стеньку хлебом-солью, ковры перед ним стелили — лишь бы от комара избавил.

Чистая ведь казнь египетская!

— Ладно, — говорит, — избавлю.

Вот с тех самых пор и доныне кричат у нас лягушки и комаров едят. Быстренько подъели, кого могли, стало жить полегче. И опять народ недоволен:

— Нет, — говорят, — ты не лягушек — ты самого комара заговори. Чтоб его совсем у нас не было!

Поглядел на них Стенька, поглядел, скривился от жалости на дурость их на астраханскую и говорит:

— Дураки вы, дураки! Сами же без рыбы потом насидитесь!

И не заклял комара.

* * *

А тут ещё этот Фабриций припёрся — скоморох скоморохом: башку выбрил, кафтан напялил — за казака сойти хотел. Правильно хотел: не вылези он из немецкого платья — в лепетки бы изорвали.

— Есть, — говорит, — у меня друг — капитан Бутлер. Так вот нельзя ли его, ваше атаманское достоинство, в Персию чуток отпустить?

Стенька смотрит на него — смеётся.

— Это тот, что ли, Бутлер, который над ручьём нагнулся попить, а у него портки сзади лопнули?

(А и вправду было такое. С тех пор и присловье у моряков: мелко-де плавал — задница наружу.)

— Ладно, — толкует Стенька. — Нехай идёть… Я и сам скоро в Персию нагряну. Токо, слышь, не вернётся Бутлер — головой ответишь.

Обиделся Фабриций, целую книжку потом наскрижал. И всё ведь наврал, голова точёна: то у него Стенька в Астрахани браниться по-матерну не велел, то казака стремглав[10] повесил за то, что тот бабу толкнул, — ей-богу, повторять совестно.

* * *

Кого надо — наградил, кого надо — казнил, скучно ему стало в Астрахани. Решил Каспицкое море переплыть (тогда его ещё Хвалынским звали). Сели в струги, поехали. Приедут в какой-нить турский город — выйдет Стенька на базар, походит для виду, шелка пощупает, к коврам приценится. А в толпе-то, слышь, уже молодцы его толкутся, перемигиваются. Ходит Стенька, поглядывает. Потом вдруг возьмёт — и шапку набекрень! А это у них знак был такой тайный. Разбойнички тут же сабельки повыхватывают — и давай сечь-рубить! Всех людишек побьют, товар в струги стащат — и плывут себе дальше, по дороге клады зарывают.

Приехали в город Дербень. А там князь сердитый. Узнал, что Стенька базар ему разорил, — шибко обиделся.

— За базар, — гутарит, — ответишь!

Собрал войско, окружил со всех сторон — сдавайся, говорит. Да только Стенька всем глаза отвёл: и сам стал безвиден, и разбойнички его. Так и ушёл.

— Погоди, — грозит, — княже! Ещё до дворца до твоего доберусь!

А дворец у князя строен был в ущелье, да на таком уступе, что шею свихнёшь, глядючи. Поди достигни его!

Призадумался Стенька: как тут быть? Поглядел на дворец, поглядел, что-то там про себя смекнул — да и вернулся к морю. Шайку скричал.

— Седай все в струги!

Те говорят:

— Ты чаво, атаман? На стругах, что ль, к дворцу поплывём?

— Велю: седай!

Сели. Митька один замешкался — так и утоп потом вместе с семнадцатью рублями своими, из него же выковырнутыми. Не впрок они ему пошли.

Отплыл атаман от берега на ковре трухменской работы и погнал волну. А волна на Каспицком море поболе будет, чем на Волге, где он острог до подстенков размыл и полсела снёс. Напустил полное ущелье воды и подплывает на ковре ко дворцу. А за ним-то всё струги, струги… А на балконе девка стоит в узорчатых портках пузырями. Да такая раскрасавица, что глаз не отвесть.

— Ты, девица, кто? — спрашивает Стенька. — Как тебя величать?

— Княжна, — отвечает.

— Выходи за меня замуж!

— Нет, — говорит, — не пойду. Ты всех своих жён топишь.

Слава-то Стенькина, видать, уже и до Персии докатилась.

* * *

— А как её, правда, звали? — спросил я, кутаясь в заветную Стенькину шубу. Озноб помаленьку отпускал. Даже в жар временами бросало.

Он взглянул на меня с недоумением.

— Дык… Княжна и княжна… Чаво тут?

М-да… Бывает. У одного моего сослуживца кошку звали Кошка. И ничего — отзывалась.

— Но, как понимаю, в конце концов вы её всё же уломали?

— Уломал… Будь я, божусь, Абсалямка, коли утоплю! Поверила…

— И клятву свою потом, выходит, нарушили? — Боюсь, вопрос мой прозвучал скорее укоризненно, нежели сочувственно.

— Да не нарушал я ничаво! — В голосе старика пробилась вдруг надрывная нотка. — Вот те права рука да лево сердце!

— Так как же вышло-то? — не отставал я.

— Вишь… Попов-то я всех извёл, — сокрушённо признался он. — А то наладились, понимашь, анафему с амвона голосить…

— И что?

— А венчать-то казаков с бабами как-то надо! Ну и стал их водить вкруг ракитова куста. Обойдуть вприпляску, взямшись за руки, а я, значит, атаманской своей властью объявляю их мужем и женой…

— Та-ак…

— А княжна возьми да заупрямься. Нет, говорит, я княжеска дочь, жалаю свадьбу по всему по вашенскому обряду! Чтоб в церкви и с паникадилой… Чаво тут делать? Послал робят, чтоб живого попа сыскали. Нашли одного, недобитого… А тут другая незадача! Княжна-то — басурманка! Крестить надобно…

— Ну так поп бы и окрестил!

— Вот оно бы и ладно было! А я, слышь, сам вздумал… Ну пьяный был, чаво спросишь? Вывез на струге… окунул… — Голос его пресёкся.

Даже под жаркой Стенькиной шубой меня снова прошибло ознобом. Степан же Тимофеевич восстал со своей плахи и, пришаркивая, сутуло направился к сундуку.

— Давай-ка, друже, выпьем…

Оцепенев, я наблюдал за тем, как он, смахнувши мои пожитки с крышки на пыльный ковёр, извлекает из саркофага… Нет, не кувшин и не бурдюк — непочатую бутылку водки «Степан Разин» с поясным портретом на красно-синей этикетке. Стало быть, Ефремка Нехорошев не одно только молоко ему поставлял… С юморком, однако, пацанёнок. Нарочно ведь такую выбрал!

Два гранёных наркомовских стаканчика, появившиеся на розоватый неверный полусвет костерка вслед за поллитрой, явно не были куплены, но скорее всего позаимствованы неугомонным мальцом из какой-нибудь матриной захоронки.

Закуски хозяин не выставил, что, впрочем, вполне естественно: зачем бессмертному закуска? Выпивка — дело другое.

По первой приняли, не чокаясь.

— Не удержал… уронил… — приблизив ко мне громадное лицо, зашептал страшный мой собеседник (теперь уже и собутыльник). — Хотел пымать… а тут-то она из волны личико своё возьми да высуни… напоследок…

— И что?.. — просипел я, предчувствуя уже нечто ужасное.

— А личико-то — не то… Белёсое, светлоглазое… Настя!

— Быть того не может! — ахнул я.

— Может! — угрюмо приговорил он. Помолчал и добавил со страхом: — Вот таперича и думаю: а ну как всю жизню-то я одну и ту же топил?..

— Полагаете, не утонула она тогда?

Зловещий его шёпот гулко отдавался в опустевшей пещерке:

— Не… Таку не утопишь… Не простила — и давай в других перекидываться. Лишь бы жилы тянуть… То Машей представится, то Мариной… То, вишь, княжной…

— И Афросиньей тоже?

— Афросиньей — нет. В Афросинью ей нипочём не обернуться. Та жалкая[11] была, добрая, зла на меня не держала… За то, видать, она её в пролубь-то и сунула… Чаво мыргаешь? Наливай давай… дачник!

Я подчинился. Приняли по второй.

— До сих пор не отпушшаеть… — таинственно сообщил он, отерев усы и бороду. Озабоченно оглянулся на дыру входа, где кромешная чернота майской ночи успела смениться серой предутренней мглой. — Светаеть… Ну, значит, сам шшас увидишь…

Я оглянулся. И то ли почудилось мне, то ли не почудилось, но пепельный полумрак заклубился, замерцал, будто и впрямь собираясь слепиться в Настину стень. Возможно, и слепился бы, однако в следующий миг снаружи послышался приглушённый нарастающий грохот, словно в нашем направлении шла по тряской дороге колонна разболтанных до дребезга грузовиков.

Это возвращались с ночной прогулки бочки с золотом.

Голубовато-серая полумгла вздрогнула, и недолепленная стень исчезла.

Недовольно крякнув, Степан Тимофеевич завинтил крышечку, хмуро глянул, сколько ещё осталось в бутылке и, забрав у меня порожний стаканчик, двинулся к сундуку.

— Шубейку-то скинь, — ворчливо повелел он, не оборачиваясь. — Подарил бы, да не могу — заветная…

Я вылез из затхлых мехов и помог уложить шубу поверх прочего платья. Тяжкая крышка со стуком легла на место.

— Ну так ты… энто… Клад берёшь али как?

Грохот снаружи придвинулся вплотную, и я на всякий случай отступил к стене, чтобы цепью по ногам не хлобыстнуло.

— Знаете… — откашлявшись, сказал я. — Может, я лучше, как Ефремка, приходить к вам буду?

Былинные плечищи затряслись от сдавленного смеха. Распотешила его, видать, моя просьба.

— Колдовству, что ли, учиться?

— Да нет… Просто поговорить…

— Энто ежели Бог позволит, — уклончиво молвил он, помрачнев.

— А может и не позволить?

— А то!..

ЭПИЛОГ

Обидно, однако наша с ним беседа прервалась, я считаю, на самом интересном моменте. Очень бы хотелось, к примеру, выспросить подробнее о причинах столь долгой, на триста с лишним лет затянувшейся мести. То ли неистовая Настя так и не смогла простить новому своему жениху саму попытку утопления, то ли Стенькина вина была куда серьёзнее, нежели ему представлялось: духовный наследник Волкодира, немыслимой силы колдун — он, вместо того чтобы противостоять прогрессу (рушить учуги, топить царства, хранить родные просторы от появления на них самолёток и самоплавок), ударился в столь милые народному сердцу пьянку, разбой и разврат.

Хотя одно другому не помеха — скорее подмога. Да, разбойничал, развратничал, но ведь при всём при том — рушил, топил, хранил! Ну не вышло, ну что ж тут делать? Однако Насте-то этого не растолкуешь — баба… Хотела, видать, большего.

И всё же триста лет! Помыслить страшно. Уж на что змеи были Стенькой разобижены — и тем его терзать надоело…

Особенно досадно, что не догадался я спросить о сроках второго пришествия. А ведь сколько легенд об этом сложено! «Придёт, непременно придёт и станет по рукам разбирать… Ему нельзя не прийти! Ох, тяжкие настанут времена. Не дай, Господи, всякому доброму крещёному человеку дожить до той поры, как опять придёт Стенька…» Боюсь, однако, что насчёт точной даты своего возвращения в мир Степан Тимофеевич и сам не шибко был осведомлён, раз выпытывал у меня, не слышно ли чего об Антихристе…

Много, много ещё о чём мы с ним тогда не договорили, но приближался рассвет, а согласно одному из преданий, если кто задержится в зачарованной пещерке до третьих петухов, так в ней навеки и останется. Подобная перспектива меня, сами понимаете, не прельщала. Петухи, правда, ещё не кричали ни разу (да и откуда бы им там взяться!), но бочки-то с золотом уже вернулись.

Пора было и честь знать.

И что-то стало мне, знаете, опять жутковато. Неловко вспомнить, но прощался я со Степаном Тимофеевичем суетливо, а то и подобострастно: пропятился с кивками и полупоклонами до самого выхода, а повернувшись, ощутил голой спиной прощальный тёплый поцелуй костерка и приостановился в сомнении. Ну с шубой — ладно, шуба — заветная, за неё вон с астраханского воеводы шкуру содрали заживо, но может, зипунишко какой попросить?..

Нет, не стоит. Наконец решился и ступил в зябкую утреннюю полумглу — примерно с тем же содроганием, с каким погружался вчера в майскую холодрыгу ночного ерика. Я и вправду не знал, прервётся сейчас моё умопомрачение или же продолжится, как ни в чём не бывало. Шагнул — и сразу был ошеломлён ослепительным солнечным светом. Снаружи-то, оказывается, дело давно уже шло к полудню.

Вроде многих чудес насмотрелся за ночь — так тут ещё и это…

Плотно зажмурился, а разъяв веки, словно бы проснулся разом. Именно словно бы, потому что никто не просыпается в стоячем положении с влажноватой одёжкой в руках. Ну, разве лунатики, но я-то точно не из их числа, поскольку, вернувшись в город, проверился-таки у дружка-психиатра на всех его орудиях пытки. Он даже лампой мне в глаза мигал. Хорошо ещё, удержался я и не рассказал о том, что со мной стряслось на самом деле. А так был признан вполне вменяемым.

Обернулся, ожидая увидеть всё тот же бугор, но уже без каких-либо признаков входа, однако за спиной обнаружился штакетник, а за ним домик — тот самый, что растворился вчера в лунном мареве, когда мы шли со Стенькой в неизвестном направлении от порушенных мною учугов.

— Да вот же он!

Со стороны ерика ко мне бежал мой дачный приятель, от которого я тогда и возвращался вброд, хватаясь за тростниковую плотинку.

— Ты где был? Там тебя уже с баграми ищут, полиция понаехала… Меня в свидетели загребли!

— С чего это вдруг?

От возмущения он даже отшатнулся.

— Как чего?! Как чего?.. На трое суток пропал!

На трое суток?.. У меня перехватило дыхание.

— Вчера хватились, — продолжал он взахлёб, — дача настежь, на ерике котцы поломаны! Ясно же — утонул по пьянке!..

— Жене… сообщили?.. — выдавил я, холодея.

— Пробовали! Нет её нигде! И телефон не отвечает!

Ну слава богу! Она же в Питере сейчас — наверняка новую симку поставила…

— Какое сегодня число?

— Ну ты даёшь!.. — Он покрутил головой, потом подсунулся поближе и с интересом заглянул в глаза. — А-а… У бабы, что ль, какой зависал?

Да-да, конечно… У бабы… Завис, а потом утопил…

Напряжение спало, а в следующий миг на меня нахлынула та радость, которую обычно именуют пьянящей. Три дня и три ночи? Так это мне, считай, повезло! Цыганское счастье! Могло ведь оказаться и тридцать три… и триста тридцать три… Хорошо бы в следующий раз учесть…

Хотя когда он теперь выпадет, следующий раз?

И поди ещё найди тот курганчик с пещеркой…

Вот что надо будет сделать — сходить в Красный Стрежень и расспросить, где живут Нехорошевы… те, что коровёнок держат… А уж с Ефремкой-то я как-нибудь договорюсь…

— Тут он, тут!.. — вопил кому-то тем временем мой приятель. — Отбой, нашёлся!.. Пошли! — дёрнул он меня за локоть.

И пошёл я за ним в сторону ерика — навстречу полицейскому протоколу, расспросам, объяснениям, неизбежному сбивчивому вранью и прочим мелким бытовым неприятностям.

2019–2021

Волгоград

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

На самом деле было два Разина. Точнее: один был, другой есть. Тот, который был, считается реальным — именно про него и слагаются исторические романы. В них, идеологически обтёсанный, он предстаёт народным освободителем, вождём крестьянского восстания, а то и (бери шире!) борцом с тоталитарным режимом. Бог с ним! О нём уже и так много чего понаписано.

Меня всегда интересовал другой, мифологический Стенька, герой народных преданий и песен: разбойник, колдун, хранитель кладов, великий грешник, осуждённый Господом на мучительное бессмертие, претендент на роль языческого божества рек, озёр и прочих водных угодий. Этот Разин существует и сейчас, да и будет существовать до тех пор, пока в захолустном застолье не перестанут после очередной рюмки заводить со слезой «Из-за острова на стрежень…» (романс, конечно, авторский, но, коли на душу лёг, будем считать его народным).

Долгие годы меня донимал соблазн — сочинить о Стеньке фэнтези. Попробовал — не вышло. Видите ли, фэнтези — это тот же исторический роман, просто не подтверждённый документально. Всё остальное (язык, манера изложения) — в точности такое же, не отличишь. Словом, обычная литература.

А народный склад сказаний настолько хорош, что грех его было портить. Вот я и рискнул собрать разрозненные байки воедино, связав их общей байкой, мною же и выдуманной. Насколько удалось — судить не мне.

Состыковывая отдельные истории, приходилось их слегка изменять, перетасовывать, кое-что добавлять от себя. А как вы хотели? Перевирая — да не приврать? Так не бывает.

Иногда я вынужден был даже обращаться и к так называемым историческим источникам, но, думаю, основанные на них отрывки не слишком выбиваются из общего повествования. Недаром же сам Степан Тимофеевич сказал однажды автору этих строк: «А учебник тобе — не байка?»

Примечания

1

Настя очевидно путает: себекозухия — действительно род крокодилов, но, во-первых, обитали они в Южной Америке, во-вторых, вымерли сорок миллионов лет назад, в-третьих, все были сухопутные.

2

Видимо, Рюрик.

3

Явный анахронизм, хотя следует отметить, что в легендах о гибели Ермака и Чапаева много общих черт.

4

Трудно сказать, какое море в данном случае имелось в виду: Балтийское или Чёрное.

5

Считается, что Каспийское море в ту пору звалось Хвалынским, но, видимо, Степан Тимофеевич за триста лет успел привыкнуть к новому его имени.

6

Обращение, несколько неожиданное для разбойников, но, во-первых, так сказал сам Степан Тимофеевич, а во-вторых, у Садовникова записано в точности то же самое.

7

Должно быть, Оренбург, в ту пору ещё не основанный.

8

Местоположение неизвестно.

9

Не по понятиям.

10

Вниз головой (уст.)

11

Жалкая — милая, любимая (казач.)

Content

Евгений Лукин
Майская ночь, или Утопленницы

ПРОЛОГ

Глава 1. НАСТИНА ГОЛОВА

Глава 2. ВОЛКОДИР

Глава 3. БЕЛ-ГОРЮЧ КАМУШЕК

Глава 4. ДЕВИЧЬИ КОЗНИ

Глава 5. АТАМАН

Глава 6. ШАПКА, ШУБА, ЕСАУЛ

Глава 7. МАША, БАНЬКА, СЫНОВЬЯ

Глава 8. МОРЕ КАСПИЦКОЕ

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания