Куняев Станислав Юрьевич

Стихи

" Живем, работаем и бродим "

Живем, работаем и бродим

с горячим ветром на устах.

И, кажется, не видим родины,

не чувствуем, как воздух вроде бы, —

все так и все-таки не так.

Нет- нет я зов ее услышу,

припомню давний свой зарок,

что где-то есть деревня Пыщуг,

которая меня зовет.

Зовет не дозовется, бросит,

иные выплывут места —

мои калужские березы

и яченские омута.

Я вспомню дом с кривыми ставнями,

а то и просто — имя станции,

где остановка — пять минут…

Мы, где бы ни были, — оставили

следы души.

Они зовут…

Все громче, все слышнее просится

в твою судьбу большой итог:

тревожная разноголосица

когда&то пройденных дорог.

И час пробьет, когда в груди моей,

как я отсрочки б ни просил,

сольются голоса в единый

всезаглушающий призыв.

Вся память

разом в сердце ринется —

дороги, люди, города,

и что-то в этом сердце сдвинется,

что — неизвестно…

И тогда

ты примешь,

лоно простирая,

и, участь пращуров деля,

я растворюсь в тебе,

стирая

черты единственного «я»,

моя суровая, сырая,

мне нареченная земля.

1956

МАРШ БРОСОК

Рот пересох,

шаг невысок,

черные сосны

да желтый песок.

Даже пилотка

от пота набрякла.

Высохла глотка.

и песня иссякла.

Раз! два!

Час… Два…

Мы идем,

а у нас под ногами,

как чешуйчатая змея,

вьется танковая колея,

и мы топчем и топчем ее сапогами.

Шуршанье песка

да стук автомата,

да пот с виска

течет у солдата.

— Привал! — и разом

кто в тень, кто в сон,

затылком наземь,

к небу лицом…

А в это время

по чужим берегам,

по картам штабным,

по материкам,

весь мир опоясав

тисненым железом,

с кровью и с мясом

границы разрезав,

как чешуйчатая змея,

вьется танковая колея!

И пока не раздавим ее,

мы получаем свое:

ни сладкого сна,

чтоб кругом тишина,

ни отдыха праздного,

ни легкого хлеба,

ни солнца красного,

ни синего неба —

нету!

Все

защитного цвету…

Знойная даль,

синяя высь.

Снова команда:

— Становись!

Песню! —

И над рядами пилоток

песня выплеснулась из глоток.

И надо всем —

над зеленой землей,

оплетенной железной змеей,

над смехом детей, над могилами

братскими,

над пылью,

над потом,

над песней

солдатскими,

и — потому что нет другого пути —

над дорогой,

которую надо пройти,

хоть умри, хоть надеждами вымость,

реет тяжелое слово —

необходимость!

1956

" Уроки военного дела "

Уроки военного дела.

Ребятам одиннадцать лет.

Война им в программу велела

вписать этот новый предмет.

Винтовки из струганых досок,

гранаты набиты песком,

в лаптях, в сапожищах отцовских,

а кто победней — босиком,

остриженные головенки,

чтоб не было вшей у вояк,

и песня разносится звонко:

— Врагу не сдается «Варяг»! —

Но больше, чем чтенье и русский,

мне нравится эта игра.

Мы молча ползем по-пластунски,

встаем — в атаку — Ура-а!

Мы целиться учимся, щуримся.

Смешно суетимся в строю.

О как это ветхое чучело

я четко и ловко колю!

…Плескалось дружинное знамя,

да голос срывался порой…

Никто не смеялся над нами,

над странною этой игрой.

1959

" Добро должно быть с кулаками. "

Добро должно быть с кулаками.

Добро суровым быть должно,

чтобы летела шерсть клоками

со всех, кто лезет на добро.

Добро не жалость и не слабость.

Добром дробят замки оков.

Добро не слякоть и не святость,

не отпущение грехов.

Быть добрым не всегда удобно,

принять не просто вывод тот,

что дробно-дробно, добро-добро

умел работать пулемет,

что смысл истории в конечном

в добротном действии одном —

спокойно вышибать коленом

добру не сдавшихся добром!

1959

ДОСКА ПОЧЕТА

Городкам в России нету счета.

Почта.

Баня.

Пыль и тишина.

И Доска районного почета

на пустынной площади видна.

Маслом размалеваны разводы,

две колонны — словно две колоды…

Работенка, скажем, неказиста

местных инвалидов-кустарей:

выцветшие каменные лица

плотников, доярок, слесарей.

Я-то знаю, как они немеют

и не знают — руки деть куда,

становиться в позу не умеют,

вот пахать и строить — это да.

Всматриваясь в выцветшие фото,

все как есть приму и все пойму

в монументах временной работы

вечному народу моему.

1959

" А все еще гудят вокзалы. "

А все еще гудят вокзалы.

Диспетчерам полно работы.

А все еще трещат причалы

и гомонят аэропорты.

Выпускники, переселенцы,

студенты, толкачи, снабженцы

берут счастливые билеты,

бегут в полночные буфеты.

Я тоже движусь в этой массе.

Я также набираю скорость.

К согражданам различной масти

в пути приглядываюсь порознь.

Мне женщина рукою машет.

Плывут перроны, люди, села.

Россия все никак не может

или не хочет жить оседло.

1960

ДОМ ЭПОХИ КОНСТРУКТИВИЗМА

Строения конструктивизма —

вы означали в те года

апофеоз коллективизма,

союз рав ’ енства и труда.

Вдаль простирались коридоры,

а в коридорах детвора,

а в коридорах разговоры

о мире правды и добра.

Не коридоры, а проспекты,

рассчитанные на века…

Но не хватило на проекты

бетона, стали и стекла.

И матерьялы заменялись,

терялось чувство высоты.

И постепенно изменялись

первоначальные черты.

Недавно в этом странном доме

снимал себе квартиру я.

Дом оказался неудобен

для современного жилья.

Здесь жили мрачные соседи,

которым за десятки лет

осточертели эти стены

и коммунальный туалет.

Я по утрам спешил к трамваю,

оглядывался, повторял:

— Великолепная идея,

несовершенный матерьял!

1960

ДАРЬЯ ЗАХАРЬЕВНА

I

Я частенько гостил у бабки.

Часто я заезжал к старухе.

Все, бывало, шепчет губами,

узнавая меня на пороге.

Мы садились за самоваром,

начинали чай с разговором.

А жила она одиноко,

от своих дочерей недалеко.

Только к ним она не ходила,

даже видеть их не хотела.

— Мои девки с ума посходили!

С матерью перебранились.

К старости перебесились —

снова замуж повыходили!..

Бабка правила нашей семьею.

Наблюдала всю жизнь за порядком.

Была домашним пророком.

Считалась верховным судьею.

Принимала в подарок конфеты.

Разрешала любые споры.

Разбирала любые конфликты.

Прекращала семейные ссоры.

Говорила кратко и мудро…

Впрочем, это было нетрудно.

Жили мы под единым флагом,

родовым общежитским миром,

шитые одним лыком,

мазанные одним мирром,

объединенные целью одною,

одной бедою, одной войною.

А теперь что случилось

со всеми?

Распадаются дружные семьи,

что детей сообща растили, обноски перешивали,

все, что надо, переживали,

невест, как могли, рядили,

швейной машинкой стучали,

служили у государства,

родственников встречали

из тридевятого царства.

А теперь кругом непорядки,

непонятные нашей бабке.

И народ не тот на базарах,

и вода не та в самоварах…

Я сижу, молча слушаю бабку.

Чай прихлебываю внакладку.

Все подробности выясняю.

Ничего ей не объясняю.

II

У музыкантов фальшивят трубы.

У музыкантов замерзли губы.

Катафалк впереди как хоромы.

Мы Захарьевну нашу хороним.

А за гробом дети да внуки,

а за гробом — ее товарки,

с девятнадцатого века старухи,

бабы, высохшие как таранки.

За плечами у них обузы,

за плечами у них ликбезы.

А учила старух лучина,

да крутила старух кручина.

По десятку детей народившие,

горы белья переворотившие,

горы горя перевернувшие,

по горло его хлебнувшие, —

идут они тесной шеренгой,

покачиваются от ветра,

салопы на них, как шинели —

длиннополые, с прошлого века.

Исчезает, проходит племя

этих женщин, вынесших бремя

всяких войн: коротких и длинных,

всех — грабительских и гражданских,

справедливых и несправедливых,

всех японских и всех германских.

1960

" На каком языке говорят лилипуты? "

На каком языке говорят лилипуты?

На каком этот странный народ говорит,

и о чем по ночам затевают дисп ’ уты?

А квартира, а мебель — каков габарит?

Лилипутского, видимо, нет языка.

Мы бы, иначе, слышали о лилипутском.

В Костроме говорят, вероятно, на pyccкoм,

а в Париже, естественно, что на

французском

Словом, нету у них своего языка.

И, как видимо, нету особых идей.

Голосуют, как все. Платят разные взносы.

Задают на политсеминарах вопросы.

Словом, все совершается, как у людей.

Но беда на гастролях:

свернется в калачик

человечек, и вдруг подступает тоска

в коммунальной гостинице,

на железной кровати…

На кровати, которая так велика!

1960

" Сколько их на земле — незаметных "

Сколько их на земле — незаметных,

неказистых и неокрыленных,

невеликих,

посредственных смертных,

неприглядных, банально влюбленных!

Хорошо, что в Москве и Калуге,

в Сан-Франциско и Нью-Орлеане

ходят средние американцы

и простые советские люди —

по дорогам и по тротуарам,

тратят время без умысла — даром.

Вы представьте: такое творится,

что кругом — лишь таланты, провидцы.

Уповают.

Гадают.

Пророчат.

Открывают.

Провидят.

Бормочут —

машинально.

Едят — апатично.

Исподлобья глядят — фанатично.

Бродят, не узнавая друг друга…

Вот была бы забавная штука!

1960

" Чего ты хлопочешь, историк, "

Чего ты хлопочешь, историк,

зачем ты ночами не спишь,

какие копаешь истоки,

в каких ты архивах корпишь?

Возьми-ка перо да бумагу,

талмуды свои отложи,

взбодрись, собери всю отвагу,

талантливость всю покажи —

от века по камушкам к веку

ползи, вычисляя число,

во что обошлись человеку

и несправедливость, и зло.

Но это не все. Сделай милость,

яви вдохновенье и страсть,

подумай, во что справедливость

и правда земле обошлась.

Подсчитывай честно и строго.

До смерти закончить сумей.

Возьми два числа, два итога

геройства, позора, скорбей.

Из большего меньшее вычти,

колонку нулей промокни.

Ладони вспотевшие вытри.

Конец. Отдышись. Отдохни.

Взгляни на последний остаток.

Всю жизнь ты убил на него.

Возьми драгоценный осадок —

чего? Неизвестно чего.

Исполнил ты все, что велелось.

Почетна работа твоя.

Но что с этой разницей делать,

не знаем ни ты и ни я.

1961

ПОСЕТИТЕЛЬ

Старик, суетясь, достает

лохматую грязную справку

(а справка похожа на тряпку)

и бережно мне подает.

Смотрю на печать полковую,

читаю, а справка гласит:

«Солдат,

партизан,

инвалид…

Был ранен в бою под Уфою…

Почти что полвека назад…

В борьбе за народное дело…»

Вот вырезки старых газет,

бумага давно пожелтела.

В тридцатые годы писал.

В Москве за него хлопотали.

Он книгу чуть-чуть не издал,

не вовремя оклеветали.

А я все читаю.

Молчу.

Он просит стихи напечатать.

Он просит его не печалить.

А я все молчу и молчу.

Стихи о гражданской войне.

Есть также поэма о мире.

Потом говорит о жене.

Потом говорит о квартире.

Есть басня «Барсук, старый плут» —

о местном хапуге — завмаге…

Потом он молчит пять минут.

Потом собирает бумаги.

Сует их обратно в портфель.

Он держит их в школьном портфеле.

Застегивает шинель.

Идет в направлении двери.

А я только слушал его.

А я не сказал ничего.

А он и не ждал ничего.

1961

МАРТ 1953 ГОДА

На Красной площади стоит

почетный караул.

Над Трубной площадью висит

испарина и гул.

Разлив тяжелых мутных вод —

народная река…

Как рыбы нерестовый ход,

как средние века.

Военные грузовики.

Солдаты…

Крики…

Ночь…

Кто под ногами? — Помоги!

Да нет…

Уж не помочь…

Ах, ты в Историю попал —

тебя волна несет?

Ты устоял, ты не упал —

тебе еще везет!

Тебя не просто раскроить —

ты — мускулы и злость.

Толпе не просто раздавить

твою грудную кость.

Ворота хрустнули… Скорей —

под крышу!

На карниз!..

Все как во времена царей,

во времена гробниц…

1961

ДОМИНО

О эпидемия игры,

с которой совладать нет силы,

о домино, во все дворы

занесены твои бациллы!

Сидят приверженцы твои,

гудят бульвары,

стонут скверы —

идут великие бои,

сражаются пенсионеры.

Замах — и видишь кузнеца.

Удар — и узнаешь рубаку.

Забито! Рыба! Два конца!

Аж взмокла на плечах рубаха.

Без перерыва на обед.

Два-два! — Как вдохновенны лица.

Пять-пять! — Служили много лет.

Шесть-шесть! — Пора повеселиться.

Гремят костями домино.

Кино? — По горло надоело.

Газеты? — Читаны давно.

Вот домино — другое дело.

1961

" Я предаю своих учителей, "

Я предаю своих учителей,

пророков из другого поколенья.

Довольно, я устал от поклоненья,

я недоволен робостью своей.

Нет, я их не желаю огорчать,

я не хочу, чтобы они старели,

спивались, разрушались и седели

и забывали истины вещать.

Спасибо им за каждый их урок,

спасибо за нелегкую науку,

спасибо им за каждый их упрек,

за похвалу,

но все пойдет не впрок,

когда на них не подниму я руку.

Но как мне этот узел развязать?

Я знаю наизусть их изреченья!

Неужто я обязан отрицать

их ради своего вероученья?

Молчу и не даюсь судьбе своей.

Стараюсь быть послушней и прилежней.

Молчу. Но тем верней и неизбежней

я предаю своих учителей.

1962

" Изжил себя эпистолярный жанр. "

Изжил себя эпистолярный жанр.

Пропало это древнее искусство.

А было где излить сердечный жар,

продемонстрировать изящность вкуса.

Нет базы для высокопарных слов.

Уже давно демократична фраза,

давно подведена другая база,

и этим недоволен только сноб.

Под Новый год бегут по проводам,

презрев температурные ненастья,

мильон стереотипных телеграмм:

«здоровья»

тчк

«успехов».

«счастья».

Что ж, были свечи. После — керосин.

Почти что не нужны электроплитки.

Попробовал бы нынче Карамзин

излить себя в коротенькой открытке!

Что Карамзин, когда великий Блок,

согласно очень странному закону,

как пишут современники, не мог

освоить разговор по телефону.

Забыв, что здесь совсем другой контакт,

он в трубку говорил, как проповедник.

Потом молчал. Все выглядело так,

как будто где-то рядом собеседник.

Здесь за столом он только что сидел,

привстал к окну, готовый слушать

снова…

«Да-да»,

«Конечно»,

«Нет» — такого слога

великий Блок освоить не сумел.

1962

" Собаку переехала полуторка. "

Собаку переехала полуторка.

Собака терпеливо умирала.

Играли дети. Люди шли по улице.

Шли мимо, а собака умирала.

Я взял полураздавленного пса.

Я удивился на жестокость эту,

с проезжей части оттащил к кювету,

где пёс скончался через полчаса.

Я прибыл в этот городок вчера.

Гремели поезда. Мели метели.

Здесь рано наступали вечера.

Здесь на столбах плафоны не горели.

Здесь рано наступали вечера…

Заигранно, как старая пластинка,

скрипели ставни, пели флюгера,

в помойках возле каждого двора

хрипели доморощенные динго.

Им объявили смертную борьбу —

придумали отстрелы и облавы.

Здесь дети часто слышали стрельбу

и знали, что она не для забавы,

что будет безопаснее играть,

ходить из школы, ездить на салазках…

Естественно, кто думал о собаках,

когда им приходилось умирать?!

Я выглядел изрядным чудаком

на местном фоне всей охоты псовой.

Простительно. Я человек был новый,

поскольку не был с городом знаком

и с этой жизнью, зимней и суровой.

1963

ФЛАМИНГО

Л. Мартынову

Может быть, с Ганга, а может быть, с Инда

к Курьгальджинскому озеру прилетают фламинго.

Не белые лебеди, не серые гуси —

фламинго,

единственные в Союзе.

Может быть, с Инда, а может быть, с Ганга

прилетают.

Но странно, какая приманка,

что привлекает их в этом озере дальнем,

в этом климате, резко континентальном?

А чудес в Кургальджинском районе немало,

там шныряют ондатры, кричат пеликаны,

словно угли под ветром, расцветают тюльпаны,

и несутся полынною степью сайгаки,

быстроногие, словно борзые собаки.

Много редкостных тварей, много всяких диковин,

только вот до фламинго — куда далеко им!

Так хотел я увидеть в зарослях камышиных

этих птиц, бело&розовых, длинноногих.

Только очень нужны в Казахстане машины,

только очень длинны в Казахстане дороги.

Мне усталые говорили мужчины:

— Нет, не можем никак предоставить машины.

Вот отсеемся, свалим такую заботу,

вот тогда приезжайте, устроим охоту.

А покамест у нас установка иная,

а пока не мешайте — у нас посевная.

Я вздыхал, огорчённо фуражку снимая:

— Да, конечно… конечно… Важней посевная! —

Я случайно подумал: вдруг это несложно

посмотреть на фламинго.

Вдруг это возможно…

И ходил я по пашне за тракторами

и в хозяйственные вопросы совался,

всякими данными интересовался —

весновспашкою, зябью, занятыми парами.

И, сказать откровенно, в заботах серьёзных —

в бытовых,

в культмассовых,

в хлеборобных

забывал я этих красавиц сезонных,

забывал я об этих телах инородных,

Но ложился я спать — начинали мне сниться

в тишине щитовых совхозных гостиниц

элегантные, розовокрылые птицы,

танцевавшие медленный&медленный танец…

Вот и всё. Всё, что было. А я улетаю.

Что не видел фламинго — не сокрушаюсь..

Только жаль одного — насовсем улетаю.

— Вы вернётесь? — Вернусь! (Просто

так соглашаюсь.) —

Пассажиры несут рюкзаки, чемоданы,

и перед тем, как оставить земные заботы,

все работы, райцентры и аэропорты, —

поднимают в буфете литые стаканы.

Самолёт пролетел над полтысячью речек,

самолёт приземлился, подскочил, как кузнечик,

а над ним проплывают всё мимо и мимо

облака, бело-розовые, словно фламинго.

Вот уже разбежались, взлетели. Качаюсь

и в окошко гляжу. И с посёлком прощаюсь.

До свиданья! Едва ли уже я увижу

эту башню пожарную, ту саманную крышу.

Дело в том, что сюда я уже не успею.

Ну, а если успею, то всё это значит,

что куда-то ещё я тогда не успею.

Вот какая задача. А как же иначе?

И поэтому, видимо, я оглянулся.

И поэтому всем, тем, кто пашет, кто сеет,

кто встречает кого-то,

провожает кого-то,

тем, кто просто стоит или просто глазеет,

помахал я рукою

с борта самолёта.

1961

" От имени народа говорить — "

От имени народа говорить —

великий дар, особая заслуга.

Быть в центре осязанья, зренья, слуха,

сказать слова — и страсти утолить.

Но где найти тот высочайший слог,

чтоб выразить такую монолитность,

собрать в единый фокус многоликость?..

Тут нужен гений или демагог.

Мои друзья, вы все одарены.

Товарищи, у вас ума палата,

но отблеском подобного таланта

лбы ваши — явно — не озарены.

Пускай читает приговор судья

от имени народа.

Это право

имеет он. А нам полезней, право,

поговорить

от имени себя.

1963

" Пишу не чью-нибудь судьбу — "

Пишу не чью-нибудь судьбу —

свою от точки и до точки,

пускай я буду в каждой строчке

подвластен вашему суду.

Ну что ж, я просто человек,

живу, как все на белом свете.

Люблю, когда смеются дети,

шумят ветра, кружится снег.

Моё хмельное забытьё,

мои дожди, мои деревья,

любовь и жалость — всё моё,

и ничему нет повторенья.

А всё же кто-нибудь поймёт,

где грохот времени, где проза,

где боль,

где страсть,

где просто поза,

а где свобода и полёт.

1963

" С утра болела голова. "

С утра болела голова.

Но хуже то, что надоела

старинная игра в слова,

а я не знал другого дела.

Не знал… Но к середине дня,

к периоду полураспада,

настала, к счастью для меня,

пора большого снегопада.

Снег возникал из ничего.

Он падал. Нет, не то — не падал,

но опускался на чело,

но медленно и плавно плавал.

И продолжением тропы

был каждый шаг. И я поверил,

что снег прекраснее травы

и совершеннее деревьев.

Был белый день. Был белым свет.

Слетали хлопья с белых веток.

Какое это чудо — след,

твоей ноги неровный слепок!

Снежок ладонями сожми.

Коснись горячими губами.

Возьми и поиграй в снежки,

умойся белыми снегами.

1962

" Метель заходит в город "

Метель заходит в город

как запоздалый гость.

Но чтоб пройти сквозь город,

необходима злость.

Многоэтажный ярус

домов. Углы, мосты…

Метель приходит в ярость

от этой тесноты.

Нахлестывает хлестко

закутанных людей

в квадратах перекрестков,

в овалах площадей.

Ей негде разогнаться

на этих площадях,

немного разгуляться

на белых лошадях.

Раскачивает знаки

над черной мостовой,

закручивает флаги,

кружит над головой.

Обламывает ветви,

несется под уклон…

Свистит на белом свете

арктический циклон…

Проигрывает в споре —

и вот уже на спад

выходит в чисто поле,

где никаких преград.

Ни голоса, ни звука.

Окончено вытье.

И пропадает вьюга,

как не было ее.

1962

" Среди декоративных насаждений "

Среди декоративных насаждений

мной овладела жажда наслаждений.

Шагали по бульвару моряки.

Акаций потемневшие стручки

гремели на ветру, как погремушки.

Толпа лениво берегом плыла.

Гудели накрахмаленные юбки,

как корабельные колокола.

Казалось мне — я что-то потерял.

Без устали толкаясь и толпясь,

сопя и деловито торопясь,

на тесной танцплощадке танцевали

курортники.

Как будто тасовали

Друг друга.

«Очи чёрные» играл

оркестр.

А было очень жарко.

Ладони тяжелели на плечах.

Неутолённая светилась жажда

в зелёных,

чёрных

и в иных очах.

Но, не найдя здесь ничего другого,

я вскоре отошёл от частокола.

Планеты поднялись на небосвод,

планеты начинали свой обход.

У тяжкой железобетонной урны

два парня в окружении подруг

стояли.

Чуть пощипывая струны,

один из них привычным жестом рук

наигрывал уныло и устало.

В ответ ему звучал ленивый смех.

Потом одна плясала под гитару,

трясла плечами и кричала «й-эх!».

Неподалёку лаяла собака.

Клубился крик. Там вызревала драка.

Я бесполезно в поисках ходил.

Мне не было в тот вечер утоленья,

и всё равно нигде не находил

спокойствия и умиротворенья.

Я вышел к океану.

На пески

бросали тень фанерные грибки.

Гудела бухта.

В темноте на ней

качались отражения огней.

Мелькали рыбьи морды в глубине,

топорщились решётчатые жабры,

и в рыбьих мордах отраженье жажды

я увидал. Так показалось мне.

Я сбросил куртку. Развязал шнурки.

Гремели перезревшие стручки.

А под моей ногой шипела пена,

холодная и хрусткая, как снег.

Волна откатывала постепенно,

и угасал её нескорый бег.

Я плюхнулся в волну.

И стилем «брасс»

поплыл…

Я плыл, покуда глаз

ловил огни.

Покуда утомленье

пришло ко мне — и умиротворенье.

Я возвратился.

Берегом плыла

толпа.

Пел громкоговоритель.

Кругом торжествовала добродетель.

Гармония царила и цвела,

кустарники в ночи благоухали.

Сограждане культурно отдыхали.

Весь мир, освобождённый от страстей,

был полон тишины и пониманья

простых вещей, приятных новостей

умеренного сосуществованья.

Он пиво пил. Он не топтал газоны.

Ходил в кино и соблюдал законы.

Миролюбивы, благостны, нежны,

слонялись кротко милиционеры.

Их полномочья, функции и меры

в тот тихий вечер были не нужны.

1963

" Прилег, "

Прилег,

позабылся и стал вспоминать

о жизни,

о смерти,

о доме,

и стало казаться — баюкает мать

меня в полутьме, в полудреме.

Еще молодая, как будто вчера, —

и волосы не поседели.

А я недоступен для зла и добра,

я просто лежу в колыбели.

Ни славы, ни денег не надобно мне —

я где-то на грани сознанья.

Я чист, словно снег, и безгрешен:

я — вне

коварства, любви и страданья.

А песенка, светлая словно капель,

журчит,

обнимает,

прощает…

А море качает мою колыбель

и в детство меня возвращает.

1963

" Обламывая плавники, "

Обламывая плавники,

бока о камни руша,

из моря лезли косяки,

в ручей рвалась горбуша.

За сотни верст ее сюда

влачило и тащило,

и время Страшного суда

для рыбы наступило.

Инстинкт! Психоз!

К спине спина,

и через водопады —

как бы чума или война,

где не было пощады.

На брюхе, на боку — вперед,

как говорит природа,

и слово «рок», и слово «род»,

и смерть во имя «рода».

Метала горсточку икры

и этой горстки ради

вдруг выходила из игры

и затлевала в смраде…

Я шел рекой в разгаре дня.

Я умирал от жажды,

но пить не мог. И у меня

когда-то были жабры.

Под хрип собак, под крик ворон

я был не в силах вынесть

нечеловеческий закон,

его необходимость.

Не принимал я — человек —

такого возрожденья,

последний блеск, предсмертный всплеск

самоуничтоженья.

1963

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Самолет пожирает пространство…

Час. Другой. Не видать ни зги,

ни деревни, ни государства,

ни огня — бесконечное царство

бездорожья, тайги и пурги.

Вы, романтики и мореманы,

алкоголики в якорях,

добровольцы и графоманы,

комсомольцы и капитаны,

вам просторно в этих краях.

Места хватит — а это значит,

можно шастать туда-сюда,

кочевать, корчевать, рыбачить

и судьбу свою переиначить,

если есть такая нужда.

Не хватает нам постоянства,

потому что версты летят,

непрожеванные пространства,

самоедство и святотатство

у России в горле сидят.

А когда эта жажда охватит —

до свиданья, родной порог!

Мне хватило, и сыну хватит,

и его когда-то окатит

околесица русских дорог.

1963

" Неестественен этот разбег, "

Неестественен этот разбег,

неестественно чувство полета,

неестественен этот рассвет

и пронзительный вой самолета.

А когда&то в калужском селе

я увидел поля и дорогу.

А когда&то по теплой земле

начинал я ходить понемногу.

И не знал, для чего облака,

умывался дождями и снегом…

И не знал, что земля велика,

и счастливым ходил человеком!

1963

" Одну и другую неделю "

Одну и другую неделю

не видно воздушных путей,

и ты предаешься безделью

среди работящих людей.

В часы предрассветных прогулок

идешь поглядеть на прилив,

покуришь и бросишь окурок

в холодный Курильский залив.

Ну что ж, ты дошел до предела,

а значит, приблизился срок —

душа для работы созрела,

пора раздувать огонек,

разжечь из печальных раздумий,

из сырости, из ничего —

высокое пламя иллюзий,

и выживешь возле него.

Слепить из морского тумана

частицу земного тепла…

А после, как это ни странно,

смеяться и делать дела.

1963

" Живем мы недолго, — давайте любить "

Живём мы недолго, — давайте любить

и радовать дружбой друг друга.

Нам незачем наши сердца холодить,

и так уж на улице вьюга!

Давайте друг другу долги возвращать,

щадить беззащитную странность,

давайте спокойно душою прощать

талантливость и бесталанность.

Ведь каждый когда-нибудь в небо глядел,

валялся в больничных палатах.

Что делать? Земля наш прекрасный удел —

и нет среди нас виноватых.

1963

" Надоело мне на скоростях "

Надоело мне на скоростях

жить, работать, спешить, улыбаться…

Транссибирская жизнь второпях, —

надоело твоё азиатство!

Ты, диктуя законы свои,

слишком долго душою владела.

А теперь — без меня поживи.

Мчись, как хочешь, — а мне надоело.

Высоко самолёты летят,

и трещат пароходные трапы,

и устало и жалко кричат

на вокзалах кормящие бабы.

Что там женщина ждёт у окна?

Что лукавит глазами чужими?

До свиданья! Ты мне не нужна,

я уже позабыл твоё имя.

Моя жизнь в середине — пора,

я далёкою родиной болен,

где стоят над водой вечера,

где туманы гуляют над полем.

Жажда странствий, я больше не твой.

Жажда скорости — что же такое?!

Ты навек расстаёшься со мной

и становишься жаждой покоя.

1963

" Не то, чтобы жизнь надоела, "

Не то, чтобы жизнь надоела,

не то, чтоб устал от нее,

но жалко весёлое тело

счастливое тело свое,

которое плакало, пело,

дышало, как в поле трава,

и делало все, что хотело

и не понимало слова.

Любило до стона, до всхлипа,

до тяжести в сильной руке

плескаться, как белая рыба,

в холодной сибирской реке.

Любило простор и движенье,

да что там — не вспомнишь всего!

И смех, и озноб, и лишенье —

все было во власти его,

усталость и сладкая жажда,

и ветер, и снег, и зима…

А душу нисколько не жалко —

во всем виновата сама!

1963

" Все забыть и опять повстречаться, "

Всё забыть и опять повстречаться,

от беды и обиды спасти,

и опомниться, и обвенчаться,

клятву старую произнести.

Чтоб священник, добряк и пропойца,

говорил про любовь и совет.

Обручальные тонкие кольца

мы подарим друг другу навек.

Ты стояла бы в свадебном платье,

и звучала негромкая речь:

— И в болезни, и в горе, и в счастье

я тебя обещаю беречь!

И опять мы с тобой молодые.

А вокруг с синевою у глаз

с потемневших окладов святые

удивляются, глядя на нас.

1963

" Церковь около обкома "

Церковь около обкома

приютилась незаконно,

словно каменный скелет,

кладка выложена крепко

ладною рукою предка,

простоит немало лет.

Переделали под клуб —

ничего не получилось,

то ли там не веселилось,

то ли был завклубом глуп.

Перестроили под склад —

кто-то вдруг проворовался,

на процессе объяснялся:

дети… трудности… оклад…

Выход вроде бы нашли —

сделали спортзал, но было

в зале холодно и сыро —

результаты не росли.

Плюнули. И с этих пор

камни выстроились в позу:

атеистам не на пользу,

верующим не в укор.

Только древняя старуха,

глядя на гробницу духа,

шепчет чьи-то имена,

помнит, как сияло злато,

как с причастья шла когда-то

красной девицей она.

1964

" Робкий мальчик с пушком на щеках "

Робкий мальчик с пушком на щеках

декламировал стихотворенья,

жадно слушал мои наставленья

о прекрасных и чистых словах.

Что-то я говорю всё не то.

Огорошить бы правдой младенца,

не жалея открытого сердца,

чтобы знал, что почём и за что.

Пусть молчит и краснеет в ответ,

пусть грустит и взрослеет до срока.

Но в глазах у младенца глубоко

затаились надежда и свет.

Всё равно ничего не поймёт,

не оценит жестоких пророчеств,

всё, что я предскажу наперёд, —

может быть, про запас заберёт

и пойдёт и стихи забормочет.

Снова ждёт меня замкнутый круг,

где друзья собрались, словно волки.

Я присяду, спрошу себе водки,

улыбнусь и задумаюсь вдруг.

1964

" Запевали всегда во хмелю, "

Запевали всегда во хмелю,

потому что не пелось иначе,

забывали свои неудачи,

попадали в свою колею.

Я любил под окном постоять

да послушать, как ропщет рябина,

как горит-догорает лучина,

а потом начинал подпевать.

Песня ширилась из&под земли,

пробивалась на свет из подвала,

там, где солнца всю жизнь не хватало,

где мои одногодки росли.

На Печору и на целину

уезжали, со мною прощались,

пропадали и вновь возвращались,

прилетали к гнезду своему.

Всех звончее из них запевал

некто Витя, приверженный к зелью, —

все о том, что покинул бы землю,

все о том, как бы в «небо злiтав…».

1964

" …И глядя на сырой щебень, "

…И глядя на сырой щебень,

на развороченные гнезда,

на размозженную сирень,

я думал: никогда не поздно

понять простую правду слов,

что если в золотом укладе

раздался мощный хруст основ,

то это будущего ради.

Ин ’ аче   ’ иначе зачем

все эти роковые сдвиги,

крушенья взглядов и систем,

о чем рассказывали книги?

Но если повторится день

среди грядущего столетья

и на землю стряхнет сирень

пятиконечные соцветья

и все поймут, куда зашло

смятенье в человечьем рое,

что срок настал: добро и зло

объединились в перегное, —

то наша боль и наши сны

забудутся, как наши лица,

и в мире выше нет цены,

чем время сможет откупиться.

1964

ОЧЕНЬ ДАВНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

— Собирайтесь, да поскорей! —

у крыльца застоялись кони,

ни в колхозе и ни в райкоме

не видал я таких коней.

Это кони НКВД —

не достанешь рукой до холки.

Путь накатан, и сани ходки —

хоть скачи до Улан-Удэ.

Как страдал я о тех конях!

Кубарём открываю двери,

а они храпят, словно звери,

в гривах, в изморози, в ремнях.

Мать выходит на белый снег…

Мать, возьми меня прокатиться!

Двери хлопают, снег валится,

мне запомнится этот бег.

Что за кони!

В голодный год

вскормлены яровой пшеницей,

впереди лейтенант возницей

хочет крикнуть: пади, народ!

Но молчанье стоит в селе,

в тёмных избах дети да бабы,

под санями звенят ухабы,

тонут избы в кромешной мгле.

Лезу в сено — как будто в стог.

Рядом подполковник Шафиров,

следопыт, гроза дезертиров,

местный царь или даже Бог.

Рвутся серые жеребцы,

улыбается подполковник,

разрывается колокольчик,

разливаясь во все концы.

В чёрных избах нет ни огня,

потому что нет керосина.

Справа-слева молчит Россия,

лихорадит радость меня.

Где же было всё это, где?

Воет вьюга в тылу глубоком.

Плачут вдовы в селе убогом…

Мчатся кони НКВД!

Погрохатывает война

за далёкими за лесами,

по дороге несутся сани,

мутно небо, и ночь мутна!

1964

РУССКИЙ РОМАНС

Как жарко трепещут дрова,

как воет метель за стеною,

и кругом идет голова,

и этому — песня виною…

Пустые заботы забудь,

оставь, ради Бога, посуду

и выдохни в полную грудь

слова, равноценные чуду…

А я так стараюсь, тянусь,

сбиваюсь и снова фальшивлю,

но что б ни случилось — клянусь

поэзией, честью и жизнью,

что я не забуду вовек,

как вьюга в трубе завывала,

как рушился на землю снег,

как ты не спеша запевала.

Земля забывала о нас,

прислушавшись к снежному вою,

и русский старинный романс

кружил над твоей головою.

А утром проснешься — бело.

Гуляет мороз по квартире…

О, сколько вокруг намело!

Как чисто, как холодно в мире…

1964

" Соседа история не обошла. "

Соседа история не обошла.

Он ею наславу испытан.

Сперва вознесла, а потом обожгла.

Воспитан и перевоспитан.

Он делал карьеру, преследовал зло.

Он падал,

страдал,

оступался.

Он сам удивляется: как повезло!

Случайно в живых оказался.

Порой в разговоре я искренне рад

довериться ранним сединам…

Да только нет&нет — в нем покажется раб,

который не стал господином.

1963

" Слева Псков, справа станция Дно, "

Слева Псков, справа станция Дно,

где-то в сторону Старая Русса, —

потому-то и сладко, и грустно

поглядеть на прощанье в окно.

В тех краях продолжается путь,

где когда-то, беспечно болтая,

колокольчик, легенда Валдая,

волновал истомленную грудь.

Опускается красный закат

на дома, на подъемные краны,

и летят вдоль дороги туманы,

и бегут облака наугад.

Здравствуй, русско-советский пейзаж,

то одна, то другая примета.

Колокольчик… Приятная блажь…

Здравствуй, родина… Многая лета!

В годы мира и в годы войны

ты всегда остаешься собою,

и, как дети, надеемся мы,

что играем твоею судьбою.

1964

" Надо мужество иметь, "

Надо мужество иметь,

чтобы полото тревоги

в сутолоке и в мороке

не разменивать на медь.

Надо мужество иметь,

не ссылаться на эпоху,

чтобы божеское богу

вырвать, выкроить, суметь.

Надо мужество иметь,

чтобы прочно раздвоиться,

но при этом сохраниться,

выжить, а но умереть.

1964

" Шепчу, объясняюсь, прощаюсь, — "

Шепчу, объясняюсь, прощаюсь, —

что делать? — не выскажусь всласть.

Опять и опять повторяюсь, —

какая живучая страсть!

Глаза открывая спросонок,

услышу в саду под окном:

два друга — щенок и ребёнок —

бормочут о чём-то своём;

увижу всё те же осины,

всё тот же закат и рассвет —

запавшие в память картины,

которым названия нет.

Слова довоенного танго

плывут в голубой небосвод

из окон, где шумная пьянка

с утра, разгораясь, идёт.

А в небе последняя стая,

почуяв дыханье зимы,

прощально кричит, покидая

мои золотые холмы.

1965

ВЛАДИМИРСКОЕ ШОССЕ

На дорогах дежурят посты,

на дорогах стоят карантины,

вылезаем на снег из машины,

отряхаем от снега стопы.

Во Владимире нет молока —

во Владимирской области ящур.

Погруженный в сухие снега,

белый Суздаль в тумане маячил.

Тишина. Воспаленный простор.

Здесь на съемках «Андрея Рублева»

этим летом решил режиссер,

чтобы в кадре сгорела корова,

чтобы зритель смотрел трепеща…

И животное взглядом безвинным

вопрошало, тоскливо мыча, —

для чего обливают бензином.

Хоть бы ящур — а то фестиваль,

безымянная жертва искусства,

первый приз. Золотая медаль…

Воронье, налетевшее густо,

облепило кирпичный карниз

и орет над потемками улиц.

В монастырь заточали цариц,

а потом заточали преступниц,

не достигших шестнадцати лет…

Но пора, чтобы мне возразили

и сказали: послушай, поэт,

так легко о тревогах России!

Слишком много в России чудес —

иней на куполах позлащенных,

почерневший от времени лес,

воплощенье идей отвлеченных,

белокаменный храм на Нерли,

желтый холод ноябрьского неба

и дорога в морозной пыли,

и деревни — то справа, то слева.

Снова ящур (вещает плакат).

Карантин (тоже странное слово).

…И в полнеба кровавый закат,

и снега, как при жизни Рублёва.

1965

" Цокот копыт на дороге, "

Анатолию Передрееву

Цокот копыт на дороге,

дальних колес перестук —

звук довоенный, далекий,

доисторический звук.

Некогда в детстве рожденный

влагой, землей, тишиной…

И навсегда заглушённый

временем, жизнью, войной.

1965

" Прогресс коснулся сердца моего. "

Прогресс коснулся сердца моего.

Я в город детства робко возвратился,

но где же дом, в котором я родился,

где улица? — не вижу ничего.

Какой-то архитектор-дилетант

решил во имя будущего блага

снести мой дом и разработал план,

и все стерпела белая бумага.

На улице моей росла трава,

кружилась паутина бабьим летом.

Каким обманом до сих пор жива

собачья верность памятным приметам?

Какой ценой моя душа спасет

остатки исчезающих явлений,

провинция, единственный оплот

моих сентиментальных впечатлений!

Я понимаю, здесь закон иной,

он подчинен не нашим интересам.

И только звезды те же надо мной,

над городом, над миром, над прогрессом.

1965

" Полжизни прошло на вокзалах — "

Полжизни прошло на вокзалах —

в Иркутске, в Калуге, в Москве,

и несколько мыслей усталых

осело в моей голове.

Немало просторов широких

я видел в течение дня,

и несколько истин высоких

осталось в груди у меня.

А было бы проще простого

без высокомерных затей

однажды поверить на слово

кому&то из умных людей.

Но все почему&то хотелось,

чтоб ветер ломился в окно…

Отчаянье? Молодость? Смелость?

Не знаю. Не все ли равно.

1965

" Увидеть родину весной "

Увидеть родину весной,

апрельским утром, в первый зной,

с разноголосицей грачей,

с последним холодком заречным,

с потрескиванием свечей

в ночь Пасхи, с грудой новостей,

рассказанных случайным встречным.

Проснуться и услышать вдруг,

как заливается петух,

и удивиться наблюденью,

что пахнет в городе твоем

и свежевымытым бельем,

и сладким дымом, и сиренью…

Увидеть родину, когда

Ока темна и холодна,

и груды огненной листвы,

смешавшись с черною листвою,

на иней мраморной плиты

летят, и понимаешь ты,

что пахнет в воздухе зимою.

1966

" Как посветлела к осени вода, "

Как посветлела к осени вода,

как потемнела к осени природа!

В мое лицо дохнули холода,

и снегом потянуло с небосвода.

Мои края, знакомые насквозь:

пустынный берег, подзавалье, речка…

Так кто же я — хозяин или гость?

И что у нас — прощанье или встреча?

От холода я задремал в стогу,

как зверь, готовый погрузиться в спячку,

проснулся, закурил на берегу,

и бросил в воду скомканную пачку,

и не решил, что ближе и родней —

вчерашний шум березы отшумевшей

или просторы прибранных полей

и тусклый блеск травы заиндевевшей.

И, затянувшись горестным дымком,

спасая тело от осенней дрожи,

я вдаль глядел и думал об одном:

чем ближе ночь, тем родина дороже.

1966

" Еще осталась тишина "

Еще осталась тишина

в домах, где облупились ставни,

где тлеет огонек герани

в проеме низкого окна.

Еще осталась тишина,

ушедшая в сады, в заборы,

в калитки, в ржавые запоры,

в полуживые времена.

Была веселая пора:

от голубятни, со двора,

трехпалый посвист разливался,

и у колонки звон ведра

на всю округу раздавался.

А если траурный оркестр

вдруг нарушал покой округи,

сходились жители окрест

и молча провожали звуки.

Печаль светилась торжеством,

у лошадей лоснились крупы.

Плыл катафалк. Звенели трубы,

сверкающие серебром.

1966

" Я приеду, "

Я приеду,

в гостинице номер сниму,

выйду в город,

пройдусь, ни о чём не жалея,

но взгляну — Золотая аллея в снегу! —

и опомнюсь: в снегу Золотая аллея,

где когда-то под музыку липы цвели,

распускались пионы

созвездьям навстречу,

и мелькали огни сигарет,

как шмели,

а какие, какие тут слышались речи!

А теперь тишина,

неожиданный снег

до весны завалил Золотую аллею,

где давно потерялся мой голос, мой смех,

тот, которым смеяться уже не умею.

А под осень —

под осень шепталась листва,

и внезапно взлетала, как жёлтая стая,

в час, когда вдоль аллеи свистели ветра…

Потому и прозвали её — Золотая.

1966

" Не земля, а всего лишь страна, "

Не земля, а всего лишь страна,

не страна, а всего только город,

только улица, клен у окна…

Надоело! Я весел и молод.

Я устал от родимых примет,

от причуд материнского нрава,

и лежит предо мною весь свет —

и любовь, и работа, и слава!

…Так я думал. И вот, исчерпав

эту юную страсть к переменам,

понимаю, что все-таки прав,

возвратившись к отеческим стенам.

Слава Богу, что я не бедняк,

что остались навек за душою

этот берег и этот овраг,

и поэтому что-то я стою.

1967

" Я услышал, как воды шумят, "

Я услышал, как воды шумят,

то под снег забираясь глубоко,

то обрушиваясь с водостока…

Как тяжелые тучи летят…

Значит, вновь на реке потемнели,

изможденные старые льды,

и грачи наконец прилетели,

чтоб напиться апрельской воды.

Что еще? Разве то, что залиты

этой пенистой талой водой,

оседают надгробные плиты

по ночам под зеленой звездой.

Слава Богу — грядут перемены,

и всю ночь будоражат мой ум

шорох льдин, бормотание пены —

что ни час нарастающий шум…

1967

" Листья мечутся между машин, "

Листья мечутся между машин,

на колючем ветру коченеют.

Понимаю, как холодно им,

на глазах золотые чернеют.

Слава Богу, я снова один,

словно в этом какое-то благо!

И смотрю, как из серых глубин

тихо сыплется серая влага.

Я наутро поймаю такси,

подниму воротник от прохлады

и шоферу скажу — отвези

на погосты Великой блокады.

Потому что в одной из могил

мой отец похоронен когда-то.

Неизвестно ни места, ни даты —

устанавливать не было сил.

А недавно в рязанском селе

были праздники в честь Руставели.

Гости прибыли навеселе,

отобедали, песню запели.

Вечерело. Накрапывал дождь

на разбитую сельскую церковь,

на Оку, на есенинский дом…

И, совсем в непогоду померкнув,

любопытные бабы в платках,

зябко пряча тяжелые руки,

с удивленьем в усталых глазах

молча слушали чудные звуки…

Как смогли вы, друзья, уберечь

за полуторатысячелетье

эту древнегрузинскую речь, —

что ни время, ни пламя, ни меч

не развеяли в пепел наследье!

Что за песни! Какая судьба

донесла их до нашего края!

Репродуктор с вершины столба

что&то бодрое нес, не смолкая.

Я впадал окончательно в грусть,

на душе становилось постыло,

потому что беспечная Русь

столько песен своих позабыла!

Издал ’ и от низины пустой,

рассеченной осенней Окою,

тянет холодом и широтой

и последним движеньем к покою.

Над равниной плывут журавли,

улетают в горячие дали…

Вам спасибо, что вы сберегли,

нам спасибо, что мы растеряли.

Но зато на просторах полей,

на своей беспредельной равнине

полюбили свободу потерь

и терпенье, что пуще гордыни.

1967

" Свет полуночи. Пламя костра. "

Свет полуночи. Пламя костра.

Птичий крик. Лошадиное ржанье.

Летний холод. Густая роса.

Это — первое воспоминанье.

В эту ночь я ночую в ночном.

Распахнулись миры надо мною.

Я лежу, окружённый огнём,

тёмным воздухом и тишиною.

Где-то лаяли страшные псы,

а Луна заливала округу,

и хрустели травой жеребцы,

и сверкали, и жались друг к другу.

1967

НОЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО

Дитя сороковых годов,

птенец послевоенных улиц,

я видел много городов,

но мне они не приглянулись.

Меня качали поезда,

меня кружили танцплощадки,

и это, видно, навсегда

со мной, как пальцев отпечатки.

И верно, потому что нет

такого места на планете,

где клином бы на белом свете,

как говорят, сошелся свет, —

я странным чувством полюбил

весь этот беспардонный табор,

в котором ел, с которым пил

и выходил очнуться в тамбур,

чтоб дверь тяжелую рвануть

и захлебнуться жарким ветром…

Куда ты? Но не в этом суть,

и дело все-таки не в этом,

а в том, что к женщине одной,

к какому-то микрорайону,

с отяжелевшей головой

я шел по городу ночному.

Его окраина всегда

меня тревожила сознаньем

того, что дикая трава

вплотную примыкает к зданьям,

что справа глина и бетон,

что где-то рядом запах поля,

клочок зари — ну, словом, воля,

переходящая в закон.

Но мой бессмысленный рассказ

так безнадежно затянулся,

а дело в том, что в этот раз

я заблудился и очнулся

средь крупноблочных корпусов,

занумерованных кварталов,

среди ободранных кустов

и бездыханных самосвалов

и вышел к яркому костру,

к каким-то людям молчаливым.

Они сидели на ветру,

и ветер бешеным порывом

из улицы, как из трубы,

ликуя, вырывался в поле,

свистел, и пламя золотое

сияньем озаряло лбы.

Под этот сумасшедший свист

я увидал с собою рядом

спокойный ряд усталых лиц,

очищенных огнем и мраком,

и понял, что и у меня

лицо почти иконописно

от пляски тени и огня…

Но было все&таки обидно,

что ночь с ее блестящей мглой

так коротка в средине лета,

что ореол над головой

всего лишь только до рассвета.

1966

КАРЛ XII

А все-таки нация чтит короля —

безумца, распутника, авантюриста,

за то, что во имя бесцельного риска

он вышел к Полтаве, тщеславьем горя.

За то, что он жизнь понимал, как игру,

за то, что он уровень жизни понизил,

за то, что он уровень славы повысил,

как равный, бросая перчатку Петру.

А всё-таки нация чтит короля

за то, что оставил страну разорённой,

за то, что рискуя фамильной короной,

привёл гренадёров в чужие поля.

За то, что цвет нации он положил,

за то, что был в Швеции первою шпагой,

за то, что, весь мир изумляя отвагой,

погиб легкомысленно, так же, как жил.

За то, что для родины он ничего

не сделал, а может быть, и не старался.

За то, что на родине после него

два века никто на войну не собрался.

И уровень славы упал до нуля,

и уровень жизни взлетел до предела…

Разумные люди. У каждого — дело.

И всё-таки нация чтит короля!

1966

" Швеция. Стокгольм. Начало мая. "

Швеция. Стокгольм. Начало мая.

День Победы. Наше торжество.

Я брожу, еще не понимая

в иностранной жизни ничего.

Вспоминаю Блока и Толстого,

дым войны, дорогу, поезда…

Скандинавской сытости основа —

всюду Дело. Ну, а где же Слово?

Может быть, исчезло навсегда?

Ночь. Безлюдье. Скука. Дешевизна.

Этажи прижаты к этажу.

Я один, как призрак коммунизма,

по пустынной площади брожу.

1966

" Целый день я бесцельно бродил "

Целый день я бесцельно бродил

по знакомым дворам и проулкам,

и, привыкший к подобным прогулкам,

я всю душу себе растравил.

Я напрасно приехал сюда —

потому что нелегкое дело

убеждаться, что время умело

разрушает родные места.

Опостылело мне с давних пор,

чувств своих не жалея, прощаться,

пропадать и опять возвращаться,

словно роль затвердивший актер.

Лучше буду глядеть издали,

с ледников голубого Тянь-Шаня,

чтоб расплылись в глазах очертанья

и приметы родимой земли.

Но сырая весенняя мгла,

слыша эти досадные речи,

утешала меня как могла,

обнимала так нежно за плечи!

Бормотала: — Куда ты уйдешь?

Изведешься, меня вспоминая! —

Потому что сыновняя ложь

мне дороже, чем правда иная!

1966

" Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души "

Владимиру Соколову

Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души

весь мир совсем не тот, каков он есть на деле.

Свистят над головой бесшумные стрижи,

несутся по песку стремительные тени.

Сквозь слезы на глазах вся жизнь совсем не та,

и ты совсем не та, и я совсем другою

тебя люблю всю жизнь — какая слепота! —

уж лучше осязать твое лицо рукою.

Была одна мечта — подробно рассказать

том, что на земле и на душе творится,

но слишком полюбил смеяться и страдать,

а значит, из меня не вышло очевидца.

А время шло. Черты подвижного лица

сложились навсегда, навеки огрубели.

Смешно, но это так: не понял до конца

ни женских голосов, ни ласточкиной трели.

А если понимал хоть на единый миг,

а если прозревал хотя бы на мгновенье,

то многого хотел — чтоб этот шумный мир

мне заплатил сполна за каждое прозренье.

Об этом обо всем я размышлял в глуши

под сиротливый звук полночного напева…

Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души

надежнее всего глядеть в ночное небо,

гдe вечный свет Луны и Млечного огня,

и бесконечность мглы, и вспышек моментальность

оправдывают все, что в сердце у меня, —

мой невеликий мир, мою сентиментальность.

1967

" Ты больше, чем моя печаль, "

Ты больше, чем моя печаль,

ты громче слов моих невнятных.

Твоя мерцающая даль,

куда ни глянь, в родимых пятнах.

Дыханье осени сквозит

в последнем августовском зное.

Какой опустошенный вид —

ни мертвое и ни живое!

Все призрачно — бесшумный лес

и остывающие воды

приобрели холодный блеск

уже получужой природы.

Все призрачно — пустынный пляж

и этот склон полузабытый…

Неумирающий мираж,

подтеки памяти размытой.

Не знаю, как тебя назвать:

судьба? отчаянье? прощанье?

Не объяснить. Не рассказать.

Ни в песне и ни в завещанье.

Осталось чувствовать одно:

все неразрывней год от года

смыкаются в одно звено,

в одно родимое пятно

моя неволя и свобода.

1967

" Стадион. Золотая пора. "

Стадион. Золотая пора.

Шум толпы. Ожидание старта.

Лихорадочной крови игра.

Вкус победы и горечь азарта.

Кто&то дышит за правым плечом,

что ни шаг — тяжелеют шиповки.

Все равно я тебя, Толмачев,

обойду и не выпущу к бровке.

Каждый финиш и каждый забег

были по сердцу мне и по нраву,

я любил этот жалкий успех

и его ненадежную славу!

А когда у пустынных трибун

я с тобой по ночам расставался —

этот гул, этот свист, этот шум

над моей годовой продолжался.

Стадион заполнялся луной,

и глядели холодные тени,

как кумиры мои по прямой

финишируют прямо в забвенье.

1967

ЗОЛОТЫЕ КВАДРАТЫ

Что же делать, коль невмоготу

оставаться в больничной постели,

потому что березы в саду

так отчаянно ночью шумели,

говорили, что жизнь хороша,

что ее чудеса несказанны…

Но больница жила не спеша,

по законам тюрьмы и казармы.

Умывалась, питалась, спала,

экономя ослабшие силы,

и в бреду бормотала слова,

что так дороги нам до могилы.

В темноте вдруг припомнилось мне,

как в далекое время когда-то

от проезжих машин по стене

плыли в ночь золотые квадраты.

Заплывали, как рыбы, в окно,

уплывали в пространства ночные…

Что&то я вас не видел давно,

где вы скрылись, мои золотые?

Гул машин и березовый шум

то сплетались, то вновь расплетались,

западали в рассеянный ум

и о землю дождем разбивались.

Я прислушался к дальней грозе,

ощутил освежительный холод.

За углом рокотало шоссе,

чтобы утром насытился город.

Самосвалы построились в ряд,

надрываясь, ревут на подъеме,

а березы — березы шумят

в невеселом оконном проеме.

Так шумят, погрузившись во мрак,

с горькой нежностью и трепетаньем,

словно скрасить хотят кое-как

наше равенство перед страданьем.

1966

" На рассвете холодная дрожь "

На рассвете холодная дрожь

вдруг встряхнет полусонное тело,

вздрогнешь радостно — и не поймешь,

дождь прошел или жизнь пролетела…

А вокруг осыпались леса,

и деньки становились короче.

Выйдешь в рощу — кружится листва,

глянешь в небо — а там синева

сквозь просветы в осиновой роще.

И на этот разгул сентября

мы глядели с тобой чуть не плача,

и за это тебя и меня

бескорыстно любила удача.

Рыба шла, и на деньги везло,

в пьяных драках спасались случайно,

и в руке не дрожало весло,

и гитара звенела печально.

Мой простуженный голос хрипел,

что туманное утро настало,

а в то время, покамест я пел,

с легким звоном листва облетала.

1967

" Лучше жариться в этой жаре, "

Лучше жариться в этой жаре,

лучше пить эту горькую воду, —

я не пес, чтоб лежать в конуре

и печально скулить на погоду…

На машине в полуденный зной

мы сквозь город Каган пролетали,

а Сережа сидел за спиной

и лениво играл на гитаре.

Но когда похоронный кортеж

показался из-за поворота,

инструмент, как веселый оркестр,

зазвенел, к изумленью народа.

Красный гроб проплывал на руках

по дороге, ведущей в пустыню,

где асфальт и железо в песках

перемешаны с нефтью и синью.

Сослуживцы майора брели

вслед за гробом походкою шаткой…

А Сережа запел о любви

и о жизни, прекрасной и краткой.

Потому что он был молодым,

он закончил щемящим аккордом

и воскликнул: — Житуха — живым!

Я добавил: — Прощение — мертвым… —

И кощунственный этот настрой

прозвучал неожиданно свято

над измученной зноем травой,

и над скважиною буровой,

и над вышкой с фигурой солдата.

1967

" Пучина каспийская глухо "

Пучина каспийская глухо

о плиты бетонные бьет,

и нежное слово «разлука»,

как в юности, спать не дает.

Нет, я еще все-таки молод,

как прежде, желанна земля,

поскольку жара или холод

равно хороши для меня,

и этот студент непутевый,

и этот безумный старик,

и этот, такой невеселый,

спаленный дотла, материк!

…И девушка в розовом платье,

и женщина в старом пальто!

Я понял, что славу и счастье

нельзя совместить ни за что,

что пуще неволи охота,

что время придет отдохнуть…

И древнее слово «свобода»

волнует, как в юности, грудь.

1967

" Гуляет ветер в камыше, "

Гуляет ветер в камыше,

пылит разбитая дорога,

шумит река, и на душе

так хорошо и одиноко.

Прощай, веселая пора,

случайно выпавшая милость,

как дым угасшего костра,

ты в синем небе растворилась.

Что говорить! Конечно, жаль

живую грусть осенней воли,

и остывающую даль,

и отцветающее поле.

Но чтоб не очень тосковать,

чтобы перенести разлуку,

я научился понимать

одну жестокую науку:

я научился каждый час,

который родиной дается,

любить как бы в последний раз,

как будто больше не придется.

1967

" В окруженье порожистых рек, "

В окруженье порожистых рек,

в диком мире гранита и гнейса,

как ни горько, но знай, человек, —

на друзей до конца не надейся.

Нет, не то чтоб не верить в друзей —

мне по сердцу надёжные души, —

но стихийные силы сильней

самой нежной и преданной дружбы.

Рухнет камень, исчезнет стезя,

друг протянет бессильную руку.

Так не порть настроения другу

и рассчитывай сам на себя.

Ах! Так вот она правда и жизнь:

в жаркий полдень, в холодную полночь

всем, кто просит участья, — учись

помогать, не надеясь на помощь.

Но смотри: поскользнёшься и ты

и услышишь, как в мире бескрайнем

говорят на краю темноты

ледяное дыханье воды

с человеческим жарким дыханьем.

1967

ЮЖНЫЙ БЕРЕГ

И куда ты здесь взгляда ни кинь,

все равно остаешься растерян:

что за черт — всюду вечная синь

или вечнозеленая зелень!

Куст магнолии, лавровый лист,

вечный воздух и вечное небо,

а захочешь обнять кипарис, —

разве мыслимо — вечное древо!

Вся природа надменно твердит:

нет на свете ни смерти, ни горя…

Но смотрите, куда-то летит

журавлиная стая вдоль моря.

Не спеша, кое-как, тяжело

улетают из отчего края,

за крылом поднимая крыло,

неожиданно напоминая,

что на родине ветер свистит,

что пустые поля почернели,

что последний осиновый лист

ждет в отчаянье первой метели.

1966

" А где дурачки городские, "

А где дурачки городские,

народ не от мира сего,

слепые и глухонемые —

повымерли до одного.

Блаженные, нищие духом,

таинственным миром своим

понятные древним старухам,

причастные тварям земным.

Бывало, Порфиша при встрече

откроет трясущийся рот,

и чувствуешь, что человечье

в юродивом ищет исход.

Вот&вот и промолвит такое…

А что ему — совесть чиста

и незачем благо земное

и наша земная тщета.

Сказал бы, да слов не хватило,

чуть-чуть бы — да рухнула связь.

Безумие вновь накатило,

и вновь голова затряслась.

Повымерла эта порода,

здоровый пошел матерьял,

но город лишился чего&то

и что&то в лице потерял.

Недаром от слабого слова

на косноязычных устах

величье царя Годунова

однажды разрушилось в прах.

1968

" На невеликой памяти моей "

На невеликой памяти моей

как много их прошло, шумя словами,

фанатиков, трибунов, бунтарей

с пылающими истиной очами.

Я вспоминаю молодые дни

гражданских свар, ниспроверженья взглядов,

когда к обеду шествуют они,

в кармане даже кукиша не спрятав.

Ну, молодцы! За два десятка лет

перебродило молодое тесто!

Они умно клеймили белый свет,

но каждому нашлось под солнцем место.

Растят детей. Стареют. В меру пьют.

Налаживают маленький уют.

Общественный порядок охраняют.

И, позабыв свою святую злость,

на честно заработанную кость

слюну чревоугодия роняют.

1968

СЛОВО

Я так и не вспомнил, что было

на месте больших корпусов.

Как много душа позабыла

событий, людей, голосов!

Но вдруг на углу переулка

с названьем, звучащим мертво,

из памяти вырвалось гулко

старинное имя его…

Старайтесь в угоду минуте,

спешите за временем вслед,

весь город переименуйте, —

слова выплывают на свет.

Слова, зароненные с детства,

которые юная мать

успела, как призрак наследства,

нечаянно мне передать.

Живое вершится живыми.

Клубится строительный дым.

Все верно. И все-таки имя

живет по законам своим.

Пускай, угрожая забвеньем,

свистит над кварталами снег,

но все, что утрачено зреньем,

останется в слове навек.

1968

ДВА БОГАТЫРЯ

Как ты попросту сгинул, богатырь Святогор,

Как великую силу растратил —

ты врага не разбил, не освоил простор

и нe вывернул камень-Алатырь.

Ты по воле своей сам улегся в гробу,

ты, смеясь, суеверья отринул,

понадеясь на мощь, на авось, на судьбу,

глянул в небо — и крышку надвинул.

Друг подумал: потеха! Но крышки края

вмиг срослись с гробовыми краями.

— Что ты медлишь? Сымай! — и вцепился Илья,

тащит крышку — аж кровь под ногтями!

— Что ты тянешь? Руби! — друг ударил сплеча —

вырос обруч из кованой стали…

Слышен голос из гроба: — Спасайся, Илья,

и молчи, чтобы люди не знали,

как я сгинул…

Не то легковерная Русь

примет весть о бесславной кончине

как знаменье… Вдохни мою силу, и пусть

мать навеки забудет о сыне!

1969

" Непонятно, как можно покинуть "

Непонятно, как можно покинуть

эту землю и эту страну,

душу вывернуть, память отринуть

и любовь позабыть, и войну.

Нет, не то чтобы я образцовый

гражданин или там патриот —

просто призрачный сад на Садовой,

бор сосновый да сумрак лиловый,

тёмный берег да шрам пустяковый —

это всё лишь со мною уйдёт.

Всё, что было отмечено сердцем,

ни за что не подвластно уму.

Кто-то скажет: «А Курбский? А Герцен? —

всё едино я вас не пойму.

Я люблю эту кровную участь,

от которой сжимается грудь.

Даже здесь бессловесностью мучусь,

а не то чтобы там где-нибудь.

Синий холод осеннего неба

столько раз растворялся в крови —

не оставил в ней места для гнева —

лишь для горечи и для любви.

1969

" Мне было жаль, что не поймет меня "

Мне было жаль, что не поймет меня

тот, кто ни разу с жизнью не прощался,

кто с нищею душой не возвращался

в родимый дом на грани мглы и дня.

Когда ночные тени за спиной,

когда в глазах и под глазами тени

и словно катафалка появленье

из-за угла машины поливной.

Когда на белом свете ни души,

все спят вповалку — даже постовые…

Как звонко разносили мостовые

мои шаги в светлеющей тиши!

Я шел и знал, что на моих губах

осела соль мгновений быстротечных,

иллюзии, развеянные в прах,

горячий пепел заповедей вечных.

Над головой светлели небеса,

а в голове едва дымилась груда

каких-то слов… Но птичьи голоса

вдруг раздались, неясные покуда.

Дохнуло ветром. Сладкий аромат

привянувшего липового цвета

ударил в ноздри. Середина лета.

Так вот в чем дело: скоро листопад!

Ах, эта жизнь! Печалюсь и люблю,

что красота сроднилась с безобразьем,

я заболел твоим разнообразьем,

а ты меня толкаешь в колею!

Как пахнут липы, влажные внутри,

как все смешалось: тонкий запах тлена,

и свежесть листьев, и дыханье ветра,

и розовое золото зари.

1969

" Как в далекие годы, опять "

Как в далекие годы, опять

ты погрузишься в гомон грачиный

и в беспамятстве будешь стоять,

окруженный весенней лощиной.

Как отчетливы трели синиц,

как сияет пушистая верба!

Падай наземь хоть навзничь, хоть ниц,

хочешь — в землю гляди, хочешь — в небо…

Звякнул колокол. Значит, пора

поклониться лесам и болотам,

значит, вновь повернула тропа

к человеческим вечным заботам.

Но в росе остывающий след

остается, и этого ради

хорошо появиться на свет

и, прощаясь, жалеть об утрате.

1969

" Поскользнулось копыто коня, "

Поскользнулось копыто коня,

мускулистое конское тело

напряглось, и подкова, звеня,

по обрыву в стремнину слетела.

Усмиряя невольную дрожь,

я подумал: любимец удачи!

Ты как можешь, как хочешь живешь

хорошо, что не хочешь иначе.

Что привык лошадям доверять,

что проверил седло и подпругу…

Чтобы душу свою не терять —

будь влюбленным в судьбу и разлуку.

Хоть немного, но выпало дней,

заклейменных печатью свободы!

Я когда-нибудь вспомню о ней,

вспомню эти бродячие годы.

Затоскую о воле своей,

о стремнинах, где пляшут форели,

где подковы моих лошадей

в синих реках давно заржавели…

1969

" Законы охотничьей жажды "

Законы охотничьей жажды

жестоки, а значит, не жаль,

что в алые нежные жабры

вонзилась колючая сталь.

У птицы в сиянии зноя,

у рыбы в сверканье ручья —

у каждого вольная воля,

у каждого доля своя.

Умоюсь водой ледниковой,

воды родниковой напьюсь,

в хмелю от свободы суровой

в зеленые травы свалюсь.

Под рокот реки засыпая,

увижу опять наяву,

как блещет форель золотая,

как бьется, кровавя траву.

1969

" Я научился засыпать в седле, "

Я научился засыпать в седле,

рассчитывать опасное движенье,

не торопясь угадывать во мгле

ведущее к ночлегу направленье.

Я вовремя почувствую беду,

страх одолею и отпряну в страхе,

а если где-то кожу обдеру,

все заживает, словно на собаке.

Я рад, что тело на краю земли

все испытанья выдержало с честью.

Окрепли ноги, руки обросли

какой-то золотистой шерстью.

Как изменилось тело! Но душа

не может быть иной, хоть лезь из кожи.

Она во власти суеверной дрожи

в ночной простор глядит, едва дыша.

Не замечая быстротечных дней,

она живет иными временами,

и будущее властвует над ней,

и прошлое преследует тенями.

Нет-нет услышу: с милыми людьми

(на что ей эти реки, эти горы!)

она ведет немые разговоры,

глядит в слезах в родимые просторы,

в другие ночи и другие дни.

1969

" Голубь ворочается в гнезде "

Голубь ворочается в гнезде,

горная речка скулит по&собачьи.

Где бы ты ни был, мой друг, тебе

я в этот вечер желаю удачи.

Шум водопада стоит в ушах,

переполняет меня постепенно.

Малые дети на ишаках

едут домой с охапками сена.

Вспыхнула искоркою звезда,

горестно закричали птахи:

малый птенец упал из гнезда,

смотрит на человека в страхе.

Без толку, глупый, чего пищать?

Если уж вылупился — что делать?

Мир не удастся перекричать,

жизнь не получится переделать.

Что&то случилось: с недавних пор

я полюбил бессловесных тварей…

На горизонте вершины гор

медленно тают в розовой хмари.

Там золотится Афганистан,

тянется в Индию черная складка

мимо зеленой горы Чильдухтар

к снежным россыпям Туполанга.

Множество самых прекрасных чувств

время смело, словно листьев груду,

только шиповника алый куст,

странное дело, не позабуду.

Как он зацвел на исходе дня

цветом пламенным и воздушным

и растерял лепестки огня

в мире нежном и равнодушном.

А в камыше цикады звенят,

возле арыка шакалы воют.

Чувствую: время придет — и меня

воздух родины успокоит.

Что-то я недоволен собой,

мысли заняты посторонним.

Все осторожничаю с судьбой,

словно я заболел здоровьем.

Чтоб не сломаться в заботах дней,

не вспоминается нам о смерти.

Несколько милых душе людей —

вот что нас держит на белом свете.

Пламя свечи. Шорох травы.

Южное небо. Ветер. Прохлада.

Тихо сливается шум в крови

с шумом горного водопада.

1968

" Если час удавалось урвать — "

Если час удавалось урвать —

все заботы свои, все печали

забывала усталая мать

за игрой на разбитом рояле.

Вырывался из комнаты Григ,

серебром заполняя округу,

а под окнами слезы и крик —

пьяный Витя калечит подругу.

Уходила в туманы война,

кое&как оживала Россия,

а подростка сводила с ума

то одна, то другая стихия.

Черно-белые клавиши, Лист,

девятнадцатый век, тарантелла…

А на улице гомон и свист:

мол, пора собираться на дело!

Музыкальный и уличный шум,

жизнь и слово… Веселая жалость,

что сложилась судьба наобум,

что высокое с низким смешалось.

С той поры и пошла колея,

завязались в душе два начала,

две струи…

И всеядность моя

то губила меня, то спасала…

1970

" Я спринтером некогда был. "

Я спринтером некогда был.

Упрешься шипами в колодки,

спружинишь — и выплеснешь пыл

под выстрел стартера короткий.

Сто метров — не бег, а полет,

несешься, и мира не видишь,

и падаешь грудью вперед,

чтоб все-таки выиграть финиш!

Но время прошло, и теперь

мне эти привычки не милы.

Мне ближе уменье терпеть

и точно рассчитывать силы.

Недаром я нежно смотрю

на медленный бег марафонца,

когда, потемневший от солнца,

он тень догоняет свою.

1970

" В бору шумит весенний ветр, "

Мы — дети страшных лет России…

А. Блок

В бору шумит весенний ветр,

его дыханье все влажнее…

Мы — тоже дети страшных лет,

и неизвестно, чьи страшнее.

Когда в дыму горел вокзал,

и мать металась вдоль перрона, —

я сам от смерти уползал

и, как щенок, из&под вагона,

выглядывал на белый свет

«в его минуты роковые»…

Да что там! Не было и нет

благих и безмятежных лет

у нашей матери — России.

В огне побед, в дыму клевет,

в объятьях славы и позора

мы жили… Но глядел весь свет

на нас, не отрывая взора.

Опять весна и синева!

Гуляют по сосновым чащам

ветра, и старая трава

горит в огне животворящем.

Не пряча глаз — вглядись в судьбу:

увидишь знак преодоленья,

начертанный на чистом лбу

у молодого поколенья.

Живи, мой сын! На белый свет

гляди пристрастными глазами,

прокладывай в пространстве след

и знай: вы дети новых лет!

Каких? — вы разберетесь сами!

1971

" Отспорила. Отбушевала. "

Отспорила. Отбушевала.

Сгорела чуть ли не дотла…

Каких умов завоевала!

Каких сердец не сберегла!

Одни вопросы и ответы…

Но, ненавидя и любя,

твои пророки и поэты

не в силах выразить тебя.

Настолько ты непостижима,

что, ради Бога, — отпусти!

Ловить все, что неуловимо,

я не могу… Прощай. Прости.

Ты снова жаждешь откровенья?

Родного сына пожалей!

Он просит одного: забвенья

от бедной памяти своей.

1971

" Выйду в ночь и на зимнем ветру "

Выйду в ночь и на зимнем ветру

в окружении темных заборов

я такой разговор поведу —

самый горький из всех разговоров.

Я люблю этот город! Но что

в нем меня и томит, и тревожит —

он поймет меня лет через сто,

а сегодня при жизни — не может.

Я его понимаю — о чем

говорят переулки и липы,

прислоняюсь к воротам плечом,

нежно слушаю древние скрипы.

Я ему говорю: — Почему

ты как сына меня не приветил? —

А в ответ, устремляясь во тьму,

в парке воет полуночный ветер

и бесшумно поземку струит

в громоздящихся к небу кварталах,

где холодное пламя горит

на объектах, великих и малых.

1971

" Как сотни лет тому назад, "

Как сотни лет тому назад,

кричит петух в рассветной сини

и дышит в окна старый сад

дыханьем тлена и теплыни.

На родине такая тишь,

которой в мире не осталось,

и только в ней ты растворишь

свою февральскую усталость.

Когда, вскипая у окна,

сирень к тебе протянет ветви,

обрывки золотого сна

обволокут тебя, как в детстве.

Но что за дело до тебя

реке, распутице, равнине?

Они, все сущее любя,

тебя случайно сохранили.

Земля не ведает утрат,

и нет — но это не жестоко —

в своем отечестве пророка,

как сотни лет тому назад.

1971

" За чугунной оградой базар — "

За чугунной оградой базар —

не какой-нибудь рынок, а птичий,

Благовещенье… Как не пропал

в наши дни этот древний обычай!

Птицелов неуступчив и зол,

от портвейна и солнца багровый.

В тесной клетке снегирь и щегол —

красногрудый и красноголовый.

Получи! Торговаться не стану —

не для этого в мире живу!

Трешка выпорхнула из кармана,

а щегол и снегирь — в синеву!

Над заводом и над институтом,

в темный лес к голосистым друзьям

по своим неизвестным маршрутам,

по таинственным синим путям…

Ни любви и ни дружбы не надо,

лишь бы горечь, затекшая в грудь,

разошлась, чтоб встряхнуться крылато

и весеннего звона глотнуть.

Может, что-то мне в жизни простится —

дай&то Бог… Ну а если и нет,

все равно окрыленная птица

вольной песенкой встретит рассвет.

1971

" Я, как в юности, снова приду "

Я, как в юности, снова приду

постоять над высоким обрывом,

помолчать на осеннем ветру —

здесь на родине в давнем году

в некий час я родился счастливым!

Сколько лет, сколько зим, Боже мой!

Но все так же чернеет ограда,

так же стелется бор вековой,

и все так же шумят надо мной

липы Загородного Сада.

1970

" Все заповедные ручьи, "

Все заповедные ручьи,

все берега и рощи детства

я сыну в летний день вручил

как неизбежное наследство.

Владей!

Я жил, как нищий князь,

на сей земле под этой синью,

и нынче, перед ней склонясь,

я обнимаюсь с прежней жизнью.

Я для того тебя родил,

чтоб, глядя на твои движенья,

я молодость свою продлил

по всем законам возрожденья.

Не сможешь — я еще смогу.

Ты не осилишь — я осилю.

Не будь передо мной в долгу

и сам ищи свою Россию.

Сам урони свою слезу,

глядясь в простор, открытый взору,

где каждый зверь имел в лесу

себе положенную нору…

Земля вздохнула, и тепло

дождя и молодого сена

меня легко обволокло

и усыпило постепенно.

1971

" Почему, никого не любя, "

Почему, никого не любя,

о себе ты так пылко хлопочешь?

Хочешь, чтобы любили тебя?

Милый мой, слишком многого хочешь!

Хочешь, чтобы любили? За что?

Не за то ли, что словом недужным

бередишь в человеке все то,

чтобы сделать его безоружным

перед временем, перед судьбой…

Ты, конечно, в желаниях волен,

но чтоб кто-то был болен тобой —

расплатись: будь и ты кем-то болен.

Видишь: выжжена солнцем трава,

лучший друг твой эпохой не понят,

прибирает могилу вдова,

майский ветер черемуху ломит.

Этот мир со зверьми и людьми —

он давно бы рассыпался прахом,

если жизнь вдруг пошла бы под знаком

бескорыстной и вечной любви.

1971

" Река чиста. "

Река чиста.

Весь лед на берегах.

Гудит шоссе в клубах весенней пыли.

А птицы гнезда вьют на деревах,

как тыщу лет назад все так же вили.

Я вырвался из этого гнезда,

но я не птица,

чтобы ежегодно

вновь обживать родимые места

и щебетать по-птичьи беззаботно…

Земля черна

и дышит, как всегда,

щемящим духом зелени и тлена.

Грачи кричат вкруг старого гнезда —

они во власти радостного плена.

Кричат,

кричат потомки тех грачей,

с которыми я был знаком когда&то,

когда мне был понятен строй речей

щенка и ветра, тополя и дятла.

Но я благословляю этих двух,

бредущих в ночь по берегу в обнимку —

они уносят жар сплетенных рук

в хмельную даль,

в клубящуюся дымку.

Я вновь благословляю этот плен —

твои, природа, розовые путы,

но перед ним не преклоню колен,

хоть сознаю значенье сей минуты.

О Родина! Сегодня ты во мне,

а потому ты во стократ дороже,

и мы с тобой всю ночь наедине

так говорим, что дрожь идет по коже…

1971

МАЛЬЧИК

Он сегодня катался на льдине,

весь промок, но домой не идет.

Захмелев от весенней теплыни,

он костер на песке разведет.

Будет молча слоняться средь лодок,

от прохлады подняв воротник,

этот миру неведомый отрок,

вечный мальчик, мой тайный двойник…

1971

ВОСПОМИНАНИЯ

О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

I

Если жизнь начать сначала,

в тот же день уеду я

с Ярославского вокзала

в вологодские края.

Перееду через реку,

через тысячу ручьев

прямо в гости к человеку

по фамилии Рубцов.

Если он еще не помер,

он меня переживет.

Если он ума не пропил, —

значит, вовсе не пропьет.

Я скажу, мол, нет покою,

разве что с тобой одним,

и скажу, давай с тобою

помолчим, поговорим.

С тихим светом на лице

он меня приветит взглядом.

Сядем рядом на крыльце,

полюбуемся закатом.

II

Ветер ладонями теплыми

гладит лицо, как слепой.

Женщина с полными ведрами

движется по мостовой.

Можно прожить припеваючи

в мире, довольстве, тепле…

Песня звучит вызывающе:

«Э-эх! По-о-тонула во мгле!..»

III

Мы

были с ним знакомы

как друзья.

Не раз

в обнимку шли и спотыкались.

Его дорога

и моя стезя

в земной судьбе

не раз пересекались.

Он выглядел

как захудалый сын

своих отцов…

Как самый младший,

третий…

Но все-таки звучал высокий смысл

в наборе слов его

и междометий.

Он был поэт:

как критики твердят,

его стихи лучатся добрым светом,

но тот,

кто проникал в тяжелый взгляд,

тот мог по праву

усомниться в этом.

В его прищуре

открывалась мне

печаль по бесконечному раздолью,

по безнадежно брошенной земле, —

ну, словом, все,

что можно звать любовью.

А женщины?

Да ни одна из них

не поняла его души, пожалуй,

и не дышал его угрюмый стих

надеждою на них

хоть самой малой.

Наверно, потому,

что женский склад

в делах уюта,

в радостях устройства

внезапно упирался в этот взгляд,

ни разу не терявший беспокойства.

Лишь иногда

в своих родных местах

он обретал подобие покоя

и вспоминал

о прожитых летах,

как ангел,

никого не беспокоя.

Ов точно знал,

что счастье — это дым

и что не породнишь его со Словом,

вот почему он умер молодым

и крепко спит

в своем краю суровом,

на Вологодском кладбище своем

в кругу теней

любимых и печальных…

А мы еще ликуем и живем

в предчувствии потерь

уже недальних.

А мы живем,

и каждого из нас

терзает все,

что и его терзало,

и потому,

пока не пробил час,

покамест время нас не обтесало,

давай поймем,

что наша жизнь — завет,

что только смерть развяжет эти узы —

ну, словом, все,

что понимал поэт

и кровный сын жестокой русской музы.

IV

А что же он сделал, тот гений,

сваявший себе монумент

из нескольких светлых прозрений

и нескольких тёмных легенд?

Но вы-то попробуйте сами

хоть несколько нитей связать

и вымученными устами

хоть несколько истин сказать!

Железо стандартной ограды,

которых так много подряд…

Но кажется, что листопады

над ним чуть нежнее шумят.

1964–1971

" Запахи жизни минувшей "

Запахи жизни минувшей

в подслеповатых домишках,

вылинявшей, промелькнувшей

и не описанной в книжках.

Запахи свежего снега,

ветра, летящего с юга,

отзвуки прошлого века,

эхо умершего звука.

Ночью проснешься — капели

бьют по стеклу равномерно.

Льды на реке захрустели

в это мгновенье, наверно.

Матушка от непогоды

стонет во сне, вспоминая

радости или невзгоды,

или причина иная.

Зимние звезды потухли,

вешние почки набухли.

Сердце заныло, замлело,

вздрогнуло, помолодело…

1972

" Сгустилась тьма, но вдруг из всех грачиных сил "

Сгустилась тьма, но вдруг из всех грачиных сил

закаркали грачи и понеслись по кругу:

должно быть, юный грач нечаянно отбил

у друга своего неверную подругу.

Я вышел на крыльцо — над кромкой черных лип

сверкала, как алмаз, весенняя Венера,

то доносился стон, то раздавался всхлип,

то вся земля взахлеб рыдала и звенела…

Опять весна трубит во все свои рога,

самцы несут в гнездо истлевшую солому,

но только те, кому судьба не дорога,

глядят на небеса и равнодушны к дому.

Я знаю, что они не выведут птенцов

и не внесут свой вклад в уют земного мира.

Они истратят век в кругу прекрасных снов

и будут верить, что так повелела лира.

Я не судья — кому гореть в каком огне,

я знаю, что никто не может быть судимым…

Как сладко свить гнездо на молодой земле!

Как сладко быть никем не званым, не любимым!

1971

" Природа и бетон… Года "

Природа и бетон… Года

пройдут, и, верно, час настанет,

что их фатальная вражда

в заоблачные выси канет.

В конце концов и мы с тобой

поймем единство нашей цели

и примем весь уклад земной

от гроба и до колыбели.

В конце концов прикажет жизнь:

пускай обнимутся покорно

творенье рук и эта синь,

которая нерукотворна.

Все это будет… А пока

железо режет куст ракиты

и воет мутная Ока,

срывая с набережной плиты.

1971

" Облака плывут в Афганистан, "

Облака плывут в Афганистан,

Туполанг течет к Афганистану…

Я еще от жизни не устал

и до самой смерти не устану.

Я подкрался, словно в забытьи,

по гранитной осыпи к обрыву

и рывком из бешеной струи

выбросил сверкающую рыбу.

И, очаг под камнем разведя,

захмелел от золотого чаю…

Отвечаю только за себя —

больше ни за что не отвечаю!

Отвечаю, что не пропаду,

не сорвусь ни в пропасть и ни в реку…

С деревом и с пламенем в ладу

хорошо живется человеку.

Без людских печалей и потерь

я бы одиноким и свободным

прожил век, когда бы, как форель,

сердце было сильным и холодным.

1971

" Надоела мне радость чужая, "

Надоела мне радость чужая,

надоело, с привычной тоской

всю душевную стать обнажая,

вам рассказывать, кто я такой.

А в Небесных горах в это время

с перевалов сползают снега, —

знать, недаром в железное стремя

по весне запросилась нога.

Да спасет меня дело мужское —

вьючить вьюки, седлать лошадей

и в сверкающем лунном просторе

вспоминать про любимых людей…

1971

" Бывало, я глядел не раз "

Бывало, я глядел не раз

угрюмо и неутомимо,

не опуская дерзких глаз,

на вечные снега Памира.

И по ночам, когда во мгле,

блистая, вздрагивала млечность,

я изменял моей земле

Ради тебя, пустая вечность…

А ныне я уже иной,

и от твоей бездонной сини

к своей поверхности земной

я медленно клонюсь отныне.

Гляжу с любовью на собак,

и лошадей кормлю с ладони

и нахожу в простых словах,

спасенье от твоей погони.

Теперь, когда со мной земля,

тепло и нежность рук любимых,

уже не радует меня

холодный свет в твоих глубинах.

Нет больше сил глядеть в упор…

Прощай и не гляди с укором

за то, что я потупил взор

перед твоим слепящим взором.

1970

" Хотелось всего — и любви, "

Хотелось всего — и любви,

и чести, и славы, и денег…

Попробуй вот так поживи

и выживи, мой современник!

Живешь, и сгораешь дотла,

и видишь — из пепла вставая,

что первая юность прошла,

и думаешь: где же вторая?

Да что там! Не только меня

законы природы коснулись.

Я видел, как алчет земля,

как певчие птицы проснулись

и каждая тащит в гнездо

какие&то жалкие крохи —

так вот оно, доброе зло,

его роковые истоки!

…И вроде бы жил не скупясь,

и вроде в рубашке родился,

и все&таки, все-таки всласть

тянь-шаньской воды не напился!

И нище, и весело рос,

и выбрал любимую долю,

а шумом калужских берез

никак не насытился вволю.

1971

" Смыкаю тяжелые веки — "

Смыкаю тяжелые веки —

опять пантопон виноват,

что высокогорные реки

в больничной палате шумят.

Им вторят тянь&шаньские ели,

колышется зной над хребтом,

и жадно хватают форели

приманку оскаленным ртом.

От счастья едва ли не плача,

я вновь бормочу в полусне

о том, что судьба и удача

еще благосклонны ко мне.

Захваченный этой охотой,

у белых снегов на виду

бесшумной звериной походкой

я вдоль по карнизу иду.

Крадусь над сверкающей бездной,

забыв о печали земной,

и времени бег неизбежный

обходит меня стороной.

1971

ПРОЩАНЬЕ С ТЯНЬ-ШАНЕМ

Благоуханная страна,

всю жизнь звала меня не ты ли,

чтоб синь твоя и желтизна

в моей крови перебродили!

Я забредал в такую даль,

чтобы узнать за эти годы,

как пьет в расщелинах миндаль

твои заоблачные воды.

Я видел, как, пронзая снег,

средь поднебесного безлюдья

тянулся розовый побег

и трепетал от жизнелюбья.

И я подслушал твой секрет,

который выболтала птица:

нельзя покинуть белый свет

и ни во что не воплотиться.

Прощай! Я не хочу спешить,

но все же час пришел сознаться:

затем, чтоб новой жизнью жить —

от старой надо отказаться.

Не верь, что молодость прошла,

не плачь, что юность отзвучала —

не могут выгореть дотла

все жизнестойкие начала.

Не потому ли, как привет,

как обещанье жизни новой,

кивнул мне на прощанье вслед

подсолнух золотоголовый.

1970

" На пустынных просторах Сибири "

Вячеславу Шугаеву

На пустынных просторах Сибири

мы встречали холодные зори,

жили славно и сердцем платили

за охоту, что пуще неволи.

Полыхали цветы, отцветая,

ожидая пришествия снега,

и свистела утиная стая,

улетая в тунгусское небо.

Глухари осторожно кормились

на кровавых брусничных полянах.

Облака над Тунгуской теснились,

словно души племен безымянных…

Что нам время,

когда между нами

и землей столько связи извечной,

что ручей из лесной глухомани

прямо в Путь выливается Млечный!

1974

" Меня манили в царство льда "

Меня манили в царство льда

азийских гор крутые тропы,

и я влюблялся в города

преуспевающей Европы.

Я пил за праздничным столом

и в Грузии, и на Памире,

да так, что забывал о том,

кто я и где меня вскормили.

Я верить искренне привык,

как русский по душевной шири,

что всяческий народ велик

по-своему в подлунном мире.

А время шло. Росла душа

согласно мировым законам,

и я достигнул рубежа,

как тот князь Игорь перед Доном.

И вот, сплетя венок разлук,

став гражданином мира вроде,

я ощутил и понял вдруг:

я часть России плоть от плоти —

наследник всех её основ —

петровских, пушкинских, крестьянских,

её издревле вещих снов,

её порывов мессианских…

1972

" Хорошо, что мы северный люд, — "

Хорошо, что мы северный люд, —

снег и холод препятствуют гнили.

Хорошо, что метели поют,

что озимые в поле застыли.

В темном небе сверкнула звезда,

воробьи уползли под застрехи…

Хорошо, что под толщами льда

очищаются русские реки.

В ночь Крещенья дышать тяжело

и озноб пробегает по коже,

но зато тем милее тепло

и родные преданья дороже.

Нет, не зря в ледовитый торос

упирается русская карта:

одинаково страшен мороз

и для спида, и для Бонапарта.

Поскользнешься в родной темноте,

чертыхнешься в морозных потемках…

Вспомнишь — мамонты спят в мерзлоте

и алмазы хранят для потомков.

1974

" Ах, по Сибири "

Ах, по Сибири

по свежему снегу

лайка следит

соболиный побег,

а по России

по белому свету

ищет себя

молодой человек.

Пашню пахал бы,

косил да сохатил,

как твои деды,

как бабки твои…

Где ты родные замашки растратил,

выбился из колеи?

Он отвечает:

— Ну что вы пристали?

Душу смущает

родимый простор…

Сколько таких

свою долю искали

и не нашли до сих пор.

1974

ВЕСЕННИЙ ТУМАН

Что видится в этом тумане —

какая житейская гладь?

Быть может, какое желанье

под этот туман загадать?

Недаром в такие погоды,

несущие теплую дрожь,

клубятся грядущие годы

иль прошлые — не разберешь.

Недаром укрылись в тумане,

ползущем с прибрежных полей,

и новых громад очертанья,

и контуры древних церквей.

Колышутся милые лица,

во мраке сияют глаза —

вся жизнь и плывет и двоится,

сбиваясь на все голоса.

Как будто, сбираясь в дорогу,

не я и не ты, а другой

уходит с родного порога,

и матери машет рукой.

И линия черного бора

едва проступает на свет,

как эхо того разговора,

которому тысяча лет…

1971

СЛУЧАЙ НА ШОССЕ

Вадиму Кожинову

Птица взмыла, но не удержалась —

видно, воздух исчез под крылом,

и влепилась в стекло, и осталось

лишь пятно на стекле лобовом.

То, что — птица, я понял не сразу,

на баранке замлела рука.

Я попал на хорошую трассу —

можно выжать до ста сорока!

Что мне помнить какую&то птаху,

если надо глядеть да глядеть,

чтобы вдруг на обгоне с размаху

в голубой березняк не влететь.

Я — в машине, а значит, не волен

изменить предначертанный путь…

Как хотите, а я не виновен:

все равно бы не смог отвернуть,

потому что вдоль вешнего леса,

где ничто в этот миг не мертво,

с тяжким свистом несется железо,

попирая законы его.

1973

" От Великой ГЭС до Усть-Илима "

От Великой ГЭС до Усть-Илима

вечных сосен черная гряда,

красная строительная глина,

светлая байкальская вода…

Я люблю тебя, большое время,

но прошу — прислушайся ко мне:

не убей последнего тайменя,

пусть гуляет в темной глубине.

Не губи последнего болота,

загнанного волка пощади,

чтобы на земле осталось что-то,

от чего щемит в моей груди.

Пусть она живет счастливой болью

и, прочтя свой жребий в небесах,

всю земную волю и неволю

в должный час благословит в слезах.

День и ночь грохочут лесовозы.

День и ночь в пустынный небосвод

сладкий дым ангарской целлюлозы

величавым облаком плывет.

1974

" Ты заметил — сменились ветра, "

Ты заметил — сменились ветра,

свежим холодом издали тянет,

и моя золотая пора

со дня на день серебряной станет.

Дунет ветер,

взметнется листва,

с нежным шелестом дрогнет рябина,

и сверкнет над хребтом синева —

даже глазу глядеть нестерпимо.

Милый мой,

попрощаемся, что ль,

и, предчувствуя скорую вьюгу,

сдержим в сердце взаимную боль,

пожелаем удачи друг другу…

Даже рябчик

и тот, ошалев

от простора, что ветер очистил,

ослепленный, летит меж дерев

и, конечно же, прямо на выстрел.

1973

НОЧИ В ЗИМОВЬЕ

Слишком долгие ночи у нас…

То проснешься, то снова задремлешь.

Печь остыла, и уголь погас.

Дров притащишь — и снова затеплишь.

Выйдешь на берег — Млечный поток

вдруг придавит тебя красотою…

Как застывшего пламени клок,

желтый месяц повис над тайгою.

Что услышишь? Ворчанье собак,

да, не выдержав стужи, береза

разорвется со звоном… А мрак

все сильней, будто мало мороза!

Что за ночь! Что за глушь! Что за тишь!

Что поймешь в них и что в них

услышишь?

Или ересь в душе сочинишь,

или образ, ликуя, напишешь.

1974

" Лучше нет погоды дождевой, "

Лучше нет погоды дождевой,

лучше нет, да и не надо лучше.

Хорошо, когда над головой

сгрудились клубящиеся тучи.

Время есть, пока струится дождь,

поглядеть на прожитые годы

и внезапно ощутить сквозь дрожь

позабытый холодок свободы.

Время есть. Еще шумит река,

да весло мелькает в полумраке,

и лежит тяжелая рука

на хребте у преданной собаки.

Вьется дым над крышей зимовья,

предвещая близкую разлуку…

Жаль, что эта лайка не моя —

слишком преданно лизнула руку.

1974

" Уходит сын в житейский путь, "

Уходит сын в житейский путь,

мать смотрит вслед из-под ладони.

Ей этой ночью не уснуть

в родном и опустелом доме.

А сына позвала весна,

встревожила судьба и слава,

Жизнь длится, как во времена

Батыя или Святослава.

Все те же сосны на ветру

шумят, рождая голос леса.

Под этот шум в моем бору

ржавеет рейнское железо.

Все те же чувства на земле

родятся, умирают, зреют.

Все те же ветры в синей мгле

с полей зазеленевших веют.

Все так же в правде и во лжи

ты сам в родном краю бродяжишь.

Все так же люди хороши,

пока их к сердцу не привяжешь.

1974

" То и дело из сел в города "

То и дело из сел в города

и обратно расходятся вести…

Я свидетель эпохи, когда

не сидела Россия на месте.

Колыхалась туда и сюда,

словно тяжкое мутное море.

Все здесь было — и страх, и страда,

и корысть, и отвага, и горе.

Сколько волн по просторам прошло,

оставляя великие вехи.

Сколько транспортных средств проползло —

трактора, эшелоны, телеги!

Время шло. Индевели виски

от морозной искрящейся пыли,

и приметы дорожной тоски

на моих откровеньях настыли.

За плечами Тянь-Шань и Тайшет.

Двадцать лет я мотаюсь по свету.

Двадцать лет. А скончания нет,

и, наверное, славно, что нету.

1974

" Я грустно и весело жил "

Я грустно и весело жил

в соседстве травы и металла,

о прожитых днях не тужил,

но, если тепла не хватало,

я шел на вокзал не спеша

погреться в столовой нарпита…

Но если сжималась душа

среди иллюзорного быта,

я слушал, как снежная мгла

мне тихо шептала, как другу:

когда не хватает тепла —

люби леденящую вьюгу!

1974

" На полпути я вышел в тамбур. "

На полпути я вышел в тамбур.

В стекле пронёсся свет костра —

то промелькнул цыганский табор,

раскинувшийся у моста.

В слоистой мгле, в туманной сини

костёр, как искорка, алел,

и горький дым цыганской жизни

в курьерский поезд залетел…

Да не было у них свободы.

Как всякий люд, несли они

свои цыганские заботы,

свои житейские огни!

Всё так! Но русские поэты

не зря, как роковые сны,

любили вольности приметы —

и шали взмах, и звон струны.

Лишь потому был вечно моден

гортанный варварский мотив,

чтоб верить: кто-то есть свободен,

и бескорыстен, и счастлив…

1974

" С каким только сбродом я не пил "

С каким только сбродом я не пил

на трассах великой земли,

Но как ни хмелел, а заметил,

что выхолостить не смогли

ни силой, ни водкой, ни ложью,

ни скопищем мертвенных фраз

последнюю искорку Божью,

живущую в каждом из нас.

Глядишь — негодяй негодяем,

но чудом каким-то, Бог весть,

сквозь сумрак, что непробиваем,

то совесть пробьется, то честь…

1974

" Как подумаешь — я или ты, "

Как подумаешь — я или ты,

что сказать о других подголосках! —

неужели всего лишь шуты

на сколоченных наспех подмостках?

Неужель превратилось в игру

все, имевшее вечную цену?

Неужели я пошло умру,

как актер, завершающий сцену?

1974

" Как две чуждые силы, легли "

Как две чуждые силы, легли

две стихии — любовь и свобода…

Я не знал бескорыстной любви:

я кого-то любил и за что-то.

Ты умен… Но тогда объясни,

как укрыться от нежной неволи,

чтоб летели бесшумные дни,

исчезая в темнеющем поле.

Объяснишь — я тебя обниму,

ибо сердце твое безутешно:

ты бездомен и лишь потому

человечество любишь так нежно.

1974

" Не ведает только дурак, "

Не ведает только дурак,

что наши прозренья опасны…

Как дети прекрасны и как

родители их несуразны!

Помятые жизнью, вином,

с печатями правды и фальши,

не мыслящие об ином,

чтоб выжить хоть как-нибудь дальше.

А рядом комочек тепла

витает в блаженной дремоте,

не ведая зла и добра, —

как странно: он тоже из плоти!

Как будто природа сама

твердит нам устами любови

о том, что сиянье и тьма

повенчаны узами крови.

1974

" Мать пьет снотворное за то, "

Мать пьет снотворное за то,

что столько лет недосыпала,

ее бросает в забытье

шальная доза нембутала.

Жизнь опостылела вконец,

а молодые сны — отрада.

Чтобы приснился мой отец,

она не просыпаться рада.

Но снятся ей госпиталя,

ее кровавая работа,

бинты и язвы, гной и рвота —

война, короче говоря.

Она, не покладая рук,

кромсает, режет, шьет и пилит…

Один без ног, другой без рук,

а третий, раненный навылет,

кричит…

Спаси его, хирург!

Ты — Бог. Твори свои дела

и день и ночь, не уставая,

покамест на столы тела

исправно шлет передовая…

А сын ей говорит: — Вставай!

Что жить искусственными снами?

Волнуйся!

Радуйся!

Страдай!

Дыши весенними ветрами!

Но ничего не знает он

о том, что знает только старость:

— Мой сын, оставь, — я вижу сон,

и это все, что мне осталось!

Они идут в шумящий бор

сбирать цветы на солнцепеке…

— Мать, подыми потухший взор,

послушай, как журчат потоки!..

Взгляни на голубую гладь —

ты столько бед перемолола,

еще настанет время спать! —

Она в ответ ему — ни слова.

Пригрелась в солнечном тепле.

Молчит. Рукой устало машет,

склонясь к оттаявшей земле.

Не шьет.

Не стряпает.

Не вяжет…

А мать-и-мачеха цветет,

и сон-трава мохнатым зевом

росу мерцающую пьет…

Но никогда под русским небом

трава забвенья не взойдет.

1975

" Я эту книгу судьбой оплатил. "

Я эту книгу судьбой оплатил.

Много?

А может быть, мало?

Слово сберег, а себя отравил…

Господи, — с кем не бывало!

Чья-то рука средь грядущего дня

вдруг из печатного праха

выберет лучшую долю меня —

и встрепенется бумага.

Сколько иллюзий терпела она,

сколько страстей усмиряла!

Книга раскрыта и обнажена…

Ей даже ты доверяла!

Холод зимы и дыханье весны,

горечь и сладость разлуки,

грубая правда и нежные сны,

лишь бы в пристрастные руки.

1975

" Россия — ты смешанный лес. "

Россия — ты смешанный лес.

Приходят века и уходят —

то вскинешься ты до небес,

то чудные силы уводят

бесшумные реки твои,

твои роковые прозренья

в сырые глубины земли,

где дремлют твои поколенья.

1975

" Даль составил Российский словарь, "

Даль составил Российский словарь,

Мейерхольд изложил «Ревизора» —

надо было понять эту даль,

эту тайную силу простора.

Сколько всяких великих идей

возросло на просторах России!

Сколько всяких великих людей

объясняли нам, кто мы такие…

1975

" Кто там шумит: гражданские права? "

Кто там шумит: гражданские права?

Кто ратует за всякие свободы?

Ведь сказано — «слова, слова, слова»…

Ах, мне бы ваши жалкие заботы!

Ах, мне бы ваш ребяческий восторг,

хмель интервью, газетная арена!

Но я гляжу на Запад и Восток

не очередно, а одновременно.

Я не поборник иллюзорных прав.

А если кто увидит в этом рабство,

я отшучусь, что вел себя, как граф,

не признающий равенства и братства.

Что говорю как гражданин страны,

которой нет начала и предела,

где все мы одинаково равны

пред ликом Данта и строфой Гомера.

1975

" Чего нам не хватало на просторе, "

Чего нам не хватало на просторе,

где столько сена, рыбы и зверья,

где столько сини в человечьем взоре,

где столько милых запахов жилья?

Но как мы жили? Кто о том расскажет?

Кто смог бы рассказать — давно умолк…

Ленивыми крылами плавно машет

тяжелый коршун…

Сел на свежий стог…

Цветочная пыльца плывет кругами

по черным водам северной реки…

Мне нынче хорошо и вольно с вами,

охотники,

крестьяне,

рыбаки.

Вы обновили вековые стати

семьи и быта, песни и любви,

и вспоминать не время и некстати

на чем — на почве или на крови.

А недруги, что отворяли жилы

для этой крови…

Но река времен

все унесла.

Мы выжили.

Мы живы

и вспоминать не будем их имен.

А наша кровь, густая, молодая,

свернулась, извернулась, запеклась,

и, раны полусмертные латая,

мы поняли, что натрудились всласть,

что надо вспомнить о родимом доме,

что черный пепел мировых костров

ушел на дно, растаял в Тихом Доне

и что не выкинуть из песни слов…

1975

" Опять разгулялись витии — "

Опять разгулялись витии —

шумит мировая орда:

Россия! Россию! России!..

Но где же вы были, когда

от Вены и до Амстердама,

Европу, как тряпку, кроя,

дивизии Гудериана

утюжили ваши поля?

Так что ж — все прошло — пролетело,

все шумным быльем поросло,

и слава, и доброе дело,

и кровь, и всемирное зло?

Нет, все-таки взглянем сквозь годы

без ярости и без прикрас:

прекрасные ваши «свободы» —

что было бы с ними без нас?!

Недаром легли как основа

в синодик гуманных торжеств

и проповедь графа Толстого,

и Жукова маршальский жезл.

1975

" Реставрировать церкви не надо — "

Реставрировать церкви не надо —

пусть стоят как свидетели дней,

как вместилища тары и смрада

в наготе и в разрухе своей.

Пусть ветшают…

Недаром с веками

в средиземноморской стороне

белый мрамор — античные камни —

что ни век возрастает в цене.

Штукатурка. Покраска. Побелка.

Подмалевка ободранных стен.

Совершилась житейская сделка

между взглядами разных систем.

Для чего? Чтоб заезжим туристам

не смущал любознательный взор

в стольном граде иль во поле чистом

обезглавленный темный собор?

Все равно на просторах раздольных

ни единый из них не поймет,

что за песню в пустых колокольнях

русский ветер угрюмо поет!

1975

" Что ни делай — а жертве насилья "

Что ни делай — а жертве насилья

никогда не забыть о беде,

не расправить помятые крылья,

не предаться беспечной судьбе.

Что за дело умам любопытным?

Но уже шепоток за плечом,

словно связана чем-то постыдным

истязуемая с палачом.

Мир твердит, что страдание свято,

но в молчанье проходит она

и глядит на людей виновато,

словно чем-нибудь заклеймена.

1975

ИЗ ВРЕМЕН ОККУПАЦИИ

Дойчкомендант — бюрократ и фашист

вызвал к себе бургомистра-иуду:

— Слушайте нас, господин бургомистр!

Надо сказать православному люду:

мы за религию! Чтоб не прослыть

гуннами, варварами, чужаками,

я предлагаю — давайте открыть

церкви, закрытые большевиками! —

…Город стоял на горе, на виду.

Сорок церквей отводились под склады.

В том роковом сорок первом году

только в одной загорались лампады…

— Я разрешаю губернский собор!

Немцы слова не бросают на ветер! —

Был бургомистр проходимец и вор,

но не дурак, потому и ответил:

— Герр комендант, поотвыкнул народ

от православья.

Советскую школу

люди прошли.

Нам бы малый приход —

церковь Апостолов или Николу… —

Храм застеклили, лампады зажгли,

произнесли благодарное слово…

Кончилась служба, и в город вошли

с грохотом танки комкора Попова.

Герр комендант с бургомистром вдвоем

на перекладине рядом повисли…

Город дымился, сожженный огнем,

трубы тянулись в морозные выси.

…………………………………………………….

Но с той поры, как печальный курьез

или как память военной эпохи,

в нем — два прибежища пенья и слез,

где обитают надежды и вздохи.

1975

СТАРУХА

Тряпичница и попрыгунья,

красотка тридцатых годов

сидит, погружаясь в раздумья,

в кругу отживающих вдов.

Бывало, женой командарма

на полузакрытых балах

она танцевала так плавно,

блистая во всех зеркалах.

Четыре гранатовых ромба

горело в петлице его…

Нет-нет расхохочется, словно

все длится ее торжество.

Нет-нет да поблекшие патлы

мизинцем поправит слегка…

Да ей при дворе Клеопатры

блистать бы в иные века!

Но запах французской «Шанели»,

венчавшей ее красоту,

слинял на казенной постели,

растаял на зимнем ветру.

Трещали такие морозы,

и вьюга такая мела,

что даже такие стрекозы

себе обжигали крыла.

1975

" Был Дмитрий Самозванец не дурак, "

Был Дмитрий Самозванец не дурак,

он знал, что черни любо самозванство,

но что-то где-то рассчитал не так

и черным пеплом вылетел в пространство.

Как истый царь на белом жеребце

он въехал в Боровицкие ворота…

А то, что с ним произошло в конце, —

все потому, что знать не знал народа.

Не понял он, что из святых гробниц

в дни гневной смуты и кровавой пьянки

законных государей и цариц

народ, глумясь, выбрасывал останки.

Пойти под плети и на плаху лечь,

поджечь свой двор и все начать сначала…

Он был храбрец…

Но чтоб чужая речь

на древней Красной площади звучала?!

1975

" Ох, как ловко работает время, "

Ох, как ловко работает время,

изменяя теченье веков.

Не вчера ль темнокожее племя

согревалось в лесах у костров?

А сегодня стоят дипломаты

и глазеют, вращая белки,

на огни Грановитой палаты,

на расписанные потолки,

на сияющий жезл Иоанна

и на прочий священный утиль…

Самодержцы России, как странно

видеть вам современную быль

и, встречая детей Танганьики,

понимать, что обширна земля,

что сверкают их черные лики

средь крестов и рубинов Кремля!

1975

" Пили теплую водку "

Пили теплую водку

и с печалью в глазах

мне сказал поговорку

узкоглазый казах.

Ни в лесу, ни в пустыне

слов страшней не найти:

— Сердце матери в сыне,

сердце сына в степи!

Как проклятье и клятва,

как последняя суть —

в них судьба космонавта,

лорда Байрона путь,

шрамы кровных разрывов,

и триумф Кончака,

и «Персидских мотивов»

голубая тоска.

1975

" Разглядывая каждую строку, "

Разглядывая каждую строку,

ученый-тюрок вывел без сомнений

такую мысль, что «Слово о полку»

пропел в пространство половецкий гений.

Под шум берез, под ропот ковыля

судьба племен так прихотливо вьется…

Но вспомнишь вдруг: «О, Русская земля,

ты за холмом…» —

и сердце оборвется!

1975

" Прощай, мой безнадежный друг, "

Прощай, мой безнадежный друг,

нам не о чем вести беседу.

Ты вожжи выпустил из рук —

и понесло тебя по свету.

В твоих глазах то гнев, то страх,

то отблеск истины, то фальши…

Но каждый, кто себе не враг,

скорее от тебя подальше.

Спасать тебя — предать себя.

Я лучше отступлю к порогу,

не плакальщик и не судья —

я уступлю тебе дорогу.

Коль ты не дорог сам себе —

так, значит, я тебе не дорог…

Как желтых листьев в октябре

шумит воспоминаний ворох

о времени, когда гудел

январский лес в ночи морозной,

а ты в глухую ночь глядел

и любовался ширью звездной.

Храним призваньем и судьбой,

грядущий день встречал без дрожи,

и были оба мы с тобой

друг друга лучше и моложе.

1975

" Все было так. Шумел зеленый дуб. "

Все было так. Шумел зеленый дуб.

Встало солнце над прибрежным лугом.

В густой тени дремал мой юный друг,

тот человек, что был мне лучшим другом.

Он почернел и вымотался весь

от ранних зорь, от золотого плена,

от страсти жить, от жажды пить и есть

так изнемог, что навзничь рухнул в сено.

А шум листвы и птичья щебетня

твердили нам, что наступило лето…

В его губах дымилась сигарета,

он спал как мертвый… Капелька огня

достигла рта.

Он вскрикнул.

В два прыжка

слетел с обрыва и, как зверь, губами

припал к струе, и чистая река

слизнула боль и остудила пламя.

Вся наша жизнь шумела в лад с рекой,

совсем иными были наши лица…

Добычей, смехом, родиной, тоской —

мы всем готовы были поделиться.

Он был здоров и молод. Потому

глядел на мир так весело и юно…

Вот почему, вперяя взгляд во тьму,

я думаю печально и угрюмо:

неужто честь, отвага и душа

всего лишь результат избытка силы?

Но только плоть достигнет рубежа,

когда земные радости немилы,

как проступают в лицевых костях

отчаянья и замкнутости знаки.

Не дай мне Бог!

На старых тополях,

справляя свадьбы, раскричались птахи.

Опять весна. До самой синей тьмы

над гнездами хлопочет птичья стая,

и я внимаю шелесту листвы,

как по страницам жизнь свою листая.

1975

" Подымешь глаза к небесам. "

Подымешь глаза к небесам.

Припомнишь людские печали

и сердце откроешь словам,

что в древности вдруг прозвучали,

как гром:

— Возлюбите врагов!

Живите, как вольные птицы! —

Прекрасен полет облаков

и звездных огней вереницы…

Но вспомнишь, как черные дни

ползли по любимой отчизне,

и все, что вершилось людьми

во имя возмездья и жизни!

Земля и черна, и влажна,

а синее небо высоко…

И вдруг выплывает со дна

бессмертное:

— Око за око!

1975

" Там, где река свершает поворот, "

Там, где река свершает поворот,

размах весны, ее слепая сила

в ночь половодья почерневший лед

со скрежетом на берег взгромоздила.

А чуть повыше — камень у тропы,

где бьет родник, и все его изгибы

повторены изгибами травы,

прорезавшей истаявшие глыбы.

Уже мелькают желтые цветы

среди сухой травы на южном склоне…

Я сел на камень. Зачерпнул воды

и не спеша напился из ладони.

Родник прошел сквозь глины и пески,

в нем было столько талого дыханья,

что защемило сердце от тоски

и радости случайного свиданья…

Когда-то мальчик, переплыв Оку,

в погожий день июня или мая

по солнцепеку плелся к роднику,

от жажды и жары изнемогая.

Он так любил, склонясь к земле сырой,

глядеть, как пульс ее бесшумно бьется

и как песчинок золотистый рой

на вертикальных струях нежно вьется.

1975

БЕСКОНЕЧНАЯ ПЕСНЯ

Стали старые деньги — новыми.

Стали новые песни — старыми.

Стали злые надежды — добрыми.

Стали крупные планы — малыми.

Стали пьяные речи — трезвыми.

Стали краткие ночи — долгими.

Стали пряные блюда — пресными.

Стали сладкие губы — горькими.

Стали легкие страсти — трудными.

Стали полные реки — мелкими.

Стали бедные рифмы — чудными.

Стали частые гости — редкими.

Стали острые шутки — плоскими.

Стали близкие други — дальними.

Стали малые дети — взрослыми…

И так далее, и так далее…

1975

" Неустанно работает мысль, "

Неустанно работает мысль,

точит ствол человечьего древа:

в чистых колбочках выносим жизнь,

чтоб не мучилось женское чрево,

упраздним изнуряющий труд,

обезболим кровавые роды!..

И по белому свету пойдут

небывалые дети природы.

— Нас без муки рожали на свет!

Без любви и без страха зачали! —

…Вот он — их неизбежный ответ

на живые мольбы и печали.

1975

ИЗ ЖИЗНИ ПОМОРОВ

Старик собрался умирать,

уйти навек в родную землю,

а значит, надо уезжать

домой — в родимую деревню.

И у вагонного окна

он обронил, хлебнув хмельного:

— Отцов как псов, а мать — одна…

И больше не сказал ни слова.

1975

ОЗЕРО БЕЗЫМЯННОЕ

Тишина. Ни собак, ни людей

здесь не видно со дня сотворенья.

Только свадебный стон лебедей,

только царственный блеск оперенья.

Только ягель да зубчатый лес,

да в безмолвные белые ночи

тусклый пламень полярных небес

отражают озера, как очи…

Если есть в человеке душа —

да придет она после разлуки

под струящийся шум камыша

на озерные эти излуки.

Пусть останется с миром вдвоем

без меня на закате багряном

и лепечет о чем-то своем

безымянная над Безымянным.

Пусть витает в пустынном краю,

о прошедшей судьбе забывая,

и да примет ее, как свою,

лебединая белая стая.

1976

" Свистнет ветер, листвяк заскрипит, "

Свистнет ветер, листвяк заскрипит,

вековечную тишь беспокоя.

Вперемешку со снегом летит

лиственничная желтая хвоя’.

Тяжело оступаясь, как лось,

я с хребта озираю долины,

ртом хватаю хрустящую гроздь

подмороженной сладкой рябины.

Все короче становится день,

все желанней ночная дремота,

и наплечный ружейный ремень

потемнел от горячего пота.

1976

" Есть золото славы и медь похвалы, "

Есть золото славы и медь похвалы,

есть жизни обыденный лепет,

но с углем под серым налетом золы

целуется северный ветер.

Есть время, которое просит у нас

отдать ему силу и волю…

Но вот засверкала звезда, как алмаз,

над линией береговою.

Из древних лесов вытекает река,

там сосны как медные трубы…

От солнца, от спирта и от табака

растрескались нежные губы.

Пусть белые ночи меня разлучат

со всеми, кто близок и дорог…

Что делать,

коль гуси так звонко кричат

на дальних Мегорских озерах!

1976

" Где было некогда жилье — "

Где было некогда жилье —

теперь растет одно былье.

Чертополох да лебеда,

как будто про’клятые травы,

над прахом быта и труда

шумят, как орды величавы.

Такие соки в них текут,

такие зверские замашки,

что рядом с ними не цветут

ни ирисы и ни ромашки.

Кирпич.

Бревно.

Истлевший хлам.

Следы уклада и оплота.

Мстит человеческим делам

неравнодушная природа.

За то, что причинил изъян,

за то, что был слепым орудьем

своих страстей.

Шуми, бурьян,

за то, что ни земле, ни людям!

Земля не знает пустырей,

есть смысл у моря и пустыни,

и тем прекрасней — чем скорей

все пересилит дух полыни.

1976

" По северным звездам угадывать путь, "

По северным звездам угадывать путь,

брести от зари до ночлега,

свалиться без сил и ладонью черпнуть

воды из лосиного следа.

Проснуться в ночи и глядеть у костра,

как уголь становится пеплом,

подумать о жизни: еще не прошла! —

коль пламя целуется с ветром.

По тропам звериным сквозь бурую гать

стремиться к прозрачным истокам,

выслеживать птицу и спирт разбавлять

холодным березовым соком.

А белые ночи стоят в сосняке,

ползут на болота и взгорья,

и красная рыба по черной реке

крадется из Белого моря.

1976

" Я был в толпе. Ее закон "

Я был в толпе. Ее закон

я изучил боками,

когда полуживотный стон

струится под ногами.

Когда тяжелый пар и смрад

над головой струится —

тогда никто тебе не рад,

не вглядывайся в лица.

Когда удушье или страх

берут тебя за горло —

ты локоть сам поставишь так —

что хрустнут чьи-то ребра.

А кто&то на твое плечо

ползет, спасая тело,

и в ухо дышит горячо —

Когда такое дело —

тогда ты вспоминать не рад

о совести и чести…

В толпе никто не виноват

и все виновны вместе.

1976

" От своих переулков кривых "

От своих переулков кривых

я ушел, как положено сыну,

и к великой столице привык —

думал, что никогда не привыкну.

Что засохну без милой реки,

задохнусь без весеннего бора…

Но сомненьям своим вопреки

перестроился прочно и скоро.

Вечный город! Я знаю теперь

все соблазны твои, все угрозы.

Ты не веришь слезам? — И не верь,

что тебе бесполезные слезы!

Если ты уже тысячу лет

все теснишь перелески да пашни

тяжкой мощью державных примет

от Кремля до Останкинской башни.

1976

" Вновь смута. Буйствует народ, "

Вновь смута. Буйствует народ,

шумит, как море в непогоду,

но на престол восходит Пётр

и не даёт ему свободу,

чтоб выстроить Санкт-Петербург

и предъявить Россию миру,

чтоб Пушкин из дрожащих рук

Державина воспринял лиру.

1975

" Любит сына, и мать, и жену, "

Любит сына, и мать, и жену,

любит трепетно, скрытно и строго,

все отдал очагу своему,

сам с собой обошелся жестоко.

Но когда я о Родине с ним

начинаю заветные речи —

неприязнью давнишней томим,

убирает он голову в плечи.

Как же так! Признавая закон

кровных уз

и домашних устоев,

заявляет уверенно он,

что родные могилы — пустое! —

как река,

как огонь на лугу…

О святынях — не хочет и слышать!

Я раздвоенность эту могу

понимать как желание выжить,

потому что сей муж и отец

прожил век в не заоблачных высях..

Может быть, он расчетливый лжец

или просто запутался в мыслях?

Разве все, что на этой земле

от отца протянулось до сына,

родилось не в едином зерне,

разрослось не из корня едина?

1971

" Я люблю тебя, море, но знаю — "

Я люблю тебя, море, но знаю —

шутки плохи с тобою, когда

волны слепо сбиваются в стаю

и на берег бегут, как орда.

Я люблю тебя, время, но всё же

не настолько ты правишь судьбой,

чтобы сделаться чести дороже,

чтоб заискивать перед тобой.

Шум прибоя огромен и влажен —

отзвук вечности в гуле времён…

Этот мир и прекрасен и страшен,

нелюдим и перенаселён.

1975

" Мои друзья, вы вовремя ушли "

Памяти Н. Рубцова и А. Передреева

Мои друзья, вы вовремя ушли

От нищеты, разрухи и позора,

Вы стали горстью матери-земли,

Но упаслись объятий мародёра.

Я всех грешней. Есть наказанье мне:

В своей стране живу как иностранец,

Гляжу, как воцаряется в Кремле

Очередной законный самозванец.

Какая неожиданная грусть —

На склоне дней подсчитывать утраты

И понимать, как распинают Русь

Моих времён иуды и пилаты.

1991

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА СТАРОМ АРБАТЕ

Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моя религия…

Из популярной песенки

Где вы, несчастные дети Арбата?

Кто виноват? Или Что виновато?..

Жили на дачах и в особняках —

Только обжили дворянскую мебель:

Время сломалось, и канули в небыль…

Как объяснить? Не умею никак…

Сын за отца не ответчик, и всё же

Тот, кто готовит кровавое ложе,

Некогда должен запачкаться сам…

Ежели кто на крови поскользнулся

Или на лесоповале очнулся,

Пусть принесёт благодарность отцам.

Наша возникшая разом элита,

Грозного времени нервная свита,

Как вам в двадцатые годы спалось?

Вы танцевали танго и чарльстоны,

Чтоб не слыхать беломорские стоны

Там, где трещала крестьянская кость.

Знать не желают арбатские души,

Как умирают в Нарыме от стужи

Русский священник и нищий кулак…

Старый Арбат переходит в наследство

Детям…

На Волге идёт людоедство,

На Соловках расцветает Гулаг.

Дети Арбата свободою дышат

И ни проклятий, ни стонов не слышат,

Любят чекистов и славят Вождя,

Благо, пока что петух их не клюнул,

Благо, из них ни один не подумал,

Что с ними станет лет семь погодя.

Скоро на полную мощность машина

Выйдет, и в этом, наверно, причина,

Что неожиданен будет итог…

Кронос, что делаешь? Это же дети —

Семя твоё! Упаси их от смерти!..

Но глух и нем древнегреческий рок.

Попировали маленько — и хватит.

Вам ли не знать, что история катит

Не по коврам, а по хрупким костям.

Славно и весело вы погостили

И растворились в просторах России,

Дачи оставили новым гостям.

Всё начиналось с детей Николая…

Что бормотали они, умирая

В смрадном подвале? Все те же слова,

Что и несчастные дети Арбата…

Что нам считаться! Судьба виновата.

Не за что, а воздаётся сполна.

Чадо Арбата! Ты злобою дышишь,

Но на грузинское имя не спишешь

Каждую чистку и каждую пядь —

Ведь от Подвала в Ипатьевском Доме

и до барака в Республике Коми,

Как говорится, рукою подать.

Тётка моя Магадан оттрубила,

Видела, как принимала могила

Дочку наркома и внучку Шкуро.

Всё, что виновно, и всё, что невинно,

Всё в мерзлоту опустили взаимно,

Всё перемолото — зло и добро.

Верили: строится прочное дело

Лишь на крови. Но кровища истлела,

И потянулся по воздуху смрад,

И происходит ошибка большая —

Ежели кровь не своя, а чужая…

Так опустел предвоенный Арбат.

Новое время шумит на Арбате,

Всюду художники, как на Монмартре,

Льются напитки, готовится снедь…

Я прохожу по Арбату бесстрастно,

Радуюсь, что беззаботно и праздно

Можно на древние стены смотреть.

Помнишь, Арбат, социальные страсти,

Хмель беззаконья, агонию власти,

Храм, что взорвали детишки твои,

Чтоб для сотрудника и для поэта

Выстроить дом с магазином «Диета»,

Вот уж поистине храм на крови…

Радуюсь, что не возрос на Арбате,

Что обошло мою душу проклятье,

Радуюсь, что моя Родина — Русь —

Вся: от Калуги и аж до Камчатки,

Что не арбатских страстей отпечатки

В сердце, а великорусская грусть!..

1987

" Вновь странствуя в отеческом краю, "

Вновь странствуя в отеческом краю,

сбирая память по мельчайшим крохам,

я, русский человек, осознаю

себя как современник всем эпохам.

Пускай их тяжесть давит на плеча,

но я их вырву из тенет забвенья,

когда, то восклицая, то шепча,

мне говорят родные поколенья:

— Не подводи полузабытых нас,

и без того судьба была сурова,

но, может быть, придёт желанный час

и наши муки воплотятся в слово.

Изломаны огнём и клеветой,

мы выжили, как куст чертополоха,

который вдруг увидел Лев Толстой,

чтобы поведать о судьбе простой

Хаджи-Мурата, кончившего плохо!

1985

" Пожелтел и повысветлел лес, "

Пожелтел и повысветлел лес,

скоро сёмга рванётся на нерест,

есть свидетельства — знаки небес,

жёлтый мох да сиреневый вереск.

Дух сиротства… Не зря на Руси

почитаемы пахарь и плотник,

а не баловни праздной стези —

не рыбак и не вольный охотник.

Потому что лопата и плуг —

непростая, но верная доля.

Коль хватает терпенья и рук —

не нужны ни удача, ни воля.

В этой воле детей не взрастишь,

лишь на землю сырую приляжешь

да подслушаешь ветер да тишь —

песню сложишь и сказку расскажешь.

1978

ЗЕМНЫЕ СНЫ

Когда погаснет к ночи свет дневной,

когда заря уйдёт в края иные, —

земные сны овладевают мной,

бессвязные, случайные, земные…

События вершатся наобум,

ползут по швам обыденные связи,

и бесконтрольный полуночный ум

живёт, освободившийся от яви!

Всё по-иному: смысл земных потерь

и радостей — всё по другим законам!

Сожмётся сердце — сорвалась форель,

тугой бамбук ломается со звоном!

Приходишь ты, а может быть — не ты,

но помню, помню, что целую руку…

Смешно сказать — являются мечты,

и я о них рассказываю другу.

Земные сны… Блаженство… Тишина…

Блестящий снег… Орлы в слепящем зное…

А может быть, оправдано сполна

моё существование земное?

Земные сны… Я в них совсем не тот,

как бы двойник, себя от всех таящий,

проснусь — а на висках холодный пот:

так кто из нас двоих не настоящий?

Земные сны… Я знаю наяву,

что в этом мире навсегда, что бренно.

В разгаре ночь. Я празднично живу —

две жизни, две судьбы одновременно.

1969

" Азия! "

Азия!

Звёзды твои

страшной своей красотою

путали мысли мои

в час приближенья к покою.

В мертвенном Млечном огне

плыли вершины Алтая,

и приходили ко мне

строки,

меня потрясая.

От голубого огня

плавились тёмные дали…

Сколько прозрений меня

в эти часы окружали!

И уплывали к утру…

Думаю,

что и поныне

кружат они на ветру

где-нибудь в Чуйской долине.

1969

" Этот город никак не уснёт, "

Этот город никак не уснёт,

не приляжет, не угомонится.

То на стыках трамвай громыхнёт,

то машина со свистом промчится.

Этот мир не смирится никак:

то и дело несутся из мрака

и опять исчезают во мрак

то гитара, то песня, то драка.

Отступает дневная жара,

но от мыслей о жизни не спится, —

как-нибудь дотянуть до утра,

как-нибудь до рассвета забыться.

До мгновенья, когда в небесах

тонкой лентой сверкнёт позолота,

чтобы высветить в милых чертах

беззащитное, детское что-то…

1968

" Когда светила на небо взошли — "

Когда светила на небо взошли —

созвездья Скорпиона или Девы,

мы свой костёр под дубом разожгли,

и пламя зашумело, загудело.

И вдруг перемигнулись два огня —

небесный пламень, недоступный, вечный,

и огонёк, что около меня,

мой собственный, конечный, быстротечный.

Какой простор для жизни, для зверья!

Кричит ночная птица, плещет щука…

У всех судьба. У каждого своя,

и у тебя, моё ночное чудо.

Смотри, что ты наделал, золотой, —

тень от меня среди ночного мрака

качается лохматой головой

почти у края чёрного оврага.

Я упаду на землю до зари,

приснится сон, как будто бы летаешь…

А ты гори, мой маленький, гори

и радуйся, покамест не устанешь.

1968

" Не торопиться. Растянуть "

Не торопиться. Растянуть

тоску о жизни до предела.

Пускай она раздвинет грудь,

чтобы почувствовать: созрела.

Внезапно появиться там,

на старой улице, — а где же? —

где воробьёв апрельский гам,

где переплёты тёмных рам

всё те же… Неужели те же?

И неожиданно в ответ

услышать грохот ледолома,

узнать, что человека нет,

увидеть — не хватает дома.

Как пьянице, пройти, стыдясь

углов, калиток, огородов,

и вдруг понять: пропала связь,

не надо лишних разговоров.

Иди не узнанный людьми,

с сознаньем бесполезной воли,

чтоб неожиданно к любви

прибавить каплю сладкой боли.

1967

" Смирись. Люби меня таким, "

Смирись. Люби меня таким,

какой ни есть. Другим не буду.

Опять друг друга не щадим,

необходимые друг другу.

Ты женщина. Ты петь должна

у очага над колыбелью.

А мне законченность страшна,

и завершённость пахнет смертью.

Я этот запах не люблю.

Я лучше посмотрю с порога

вслед молодому журавлю:

какая вольная дорога!

А он в насмешку надо мной,

как будто бы тебе в угоду,

летит к родимому болоту,

иначе говоря — домой.

1967

" Всё не высказать, всех не обнять, "

Всё не высказать, всех не обнять,

потому-то я понял отныне, —

чтоб чужих и неблизких понять,

хоть родных надо сделать родными.

Но как будто мы любим родных!

Впрочем, любим, но странной любовью:

болен ею лишь тот, кто приник

в час прощанья хоть раз к изголовью.

Что любил? Бормотанье реки,

уходящего времени вздохи,

приближенье привычной тоски,

да касание милой руки,

да какие-то вечные строки.

Всё? Едва ли. Склоняясь ко сну,

глядя пристально в небо ночное,

вспомню всё, что ушло в глубину

и пускай остаётся в покое.

1967

" Умирающий медленный мир "

Умирающий медленный мир

нежных речек, зелёных опушек,

ты меня породил и вскормил,

научил предсказаньям кукушек.

Как спалось на весенней земле!

Рухнешь в травы и спишь на здоровье,

и летаешь, как птица, во сне,

положив кулаки в изголовье…

Четверть века — всего-то прошло,

только время ничуть не дремало, —

ты подумай, как нас обожгло,

обработало как, обтесало!

Всё случилось в назначенный срок.

Жизнь работает неутомимо,

и её огнедышащий вздох

то и дело проносится мимо.

1967

" Эти кручи, и эти поля, "

Эти кручи, и эти поля,

и грачей сумасшедшая стая,

и дорога — ну, словом, земля —

не какая-нибудь, а родная.

Неожиданно сузился мир,

так внезапно, что я растерялся.

Неожиданно сузился мир,

а недавно ещё — расширялся!

И грачи, подтверждая родство,

надо мной без умолку кричали

всё о том, что превыше всего

голос крови в минуту печали.

1967

" Я на днях случайно прочитал "

Я на днях случайно прочитал

книжку невеликого поэта.

Где-то под Ростовом он упал,

захлебнулся кровью и не встал

и не видел, как пришла победа.

Но отвага гению сродни,

но подобно смерти откровенье,

и стоит, как церковь на крови,

каждое его стихотворенье.

Вот и мне когда-нибудь упасть,

подтвердить своей судьбою строчку,

захлебнуться и поставить точку —

значит, жизнь и вправду удалась.

1964

" Не верю, чтобы подошла "

Не верю, чтобы подошла

так быстро жизнь моя к пределу!

Опять мытарствует душа

и не даёт покоя телу.

Всё гонит по свету… Куда?

Зачем я стал себе несносен?

Не может быть, не навсегда

я разлюбил весну и осень.

Не может быть! Я возвращусь

к началу, к утреннему свету,

и удивлюсь цветам и снегу,

и прежним смехом рассмеюсь!

1963

" Вдоль улиц, дождливых и ветреных, "

Вдоль улиц, дождливых и ветреных,

он плёлся —

должно быть, домой

и бремя страстей человеческих

устало влачил за собой.

Шагал, головою покачивал,

молчал, сигарету курил,

и так сам себя успокаивал,

и так сам себе говорил:

«Не мучься напрасной заботою,

разгуливай навеселе,

дыши тишиной и свободою

на этой печальной земле.

В пространствах пустынного города

спой песню о жизни своей,

чтоб песенка эта вполголоса

сливалась с шуршаньем дождей.

И что-нибудь светлое вспомнится,

и дальше пойдёшь не спеша,

не скоро ещё успокоится

твоя молодая душа».

1963

" Не то чтобы жизнь надоела, "

Не то чтобы жизнь надоела,

не то чтоб устал от неё,

но жалко весёлое тело,

счастливое тело своё,

которое плакало, пело,

дышало, как в поле трава,

и делало всё, что хотело,

и не понимало слова.

Любило до стона, до всхлипа,

до тяжести в сильной руке

плескаться, как белая рыба,

в холодной сибирской реке…

Любило простор и движенье, —

да что там, не вспомнишь всего!

И смех, и озноб, и лишенье —

всё было во власти его.

Усталость и сладкая жажда,

и ветер, и снег, и зима…

А душу нисколько не жалко —

во всём виновата сама!

1963

" Охотского моря раскаты "

Охотского моря раскаты

тревожили душу мою.

Я плавал и слушал рассказы

о жизни в туманном краю.

Как волны кого-то бросали

и кто-то в тайге умирал…

Мой друг, современный прозаик,

но это же твой матерьял!

Я слушал и думал печально,

что это не мой интерес.

Листал не спеша, машинально

страницы житейских чудес —

о судьбах отчаянных женщин,

о воле в колымской глуши…

Преступна поэзия с желчью —

а кровью — попробуй скажи!

Но всё же не сдамся, не брошу,

покамест живу и дышу,

замолкну, по жалкую прозу

я всё-таки не напишу.

1963

" Стояло полсотни домов "

Стояло полсотни домов

вдоль трассы неровным пунктиром.

И, как говорится, любовь

и холод здесь правили миром.

На стройке гудела страда,

машины в тайгу продвигались.

Но камень, земля и вода

отчаянно сопротивлялись.

Коррозия ела металл,

машины сходили с откоса,

и ливень врасплох налетал,

и палки летели в колеса.

А ночью, готовясь к труду,

вповалку храпели бараки.

Намаявшись лаем к утру,

как мёртвые спали собаки.

Но я в эту ночь не дремал

и что-то в награду увидел,

когда, окунувшись в туман,

на ощупь на просеку вышел.

Кругом залегла тишина,

но вдруг свежим ветром подуло,

и разорвалась пелена,

и солнце в прорыве блеснуло.

И я подглядел — торжество,

мгновенье особого рода,

почти не от мира сего

себе разрешила природа.

1963

ТУНГУССКАЯ БАЛЛАДА

Мчатся тучи, вьются тучи…

А. Пушкин

Вдоль по Тунгуске

с ружьём, с мешком

по молодому чёрному льду

небезопасно идти пешком,

лёд ощупывая, иду.

Слышу, сзади ревёт «Буран».

— Стой! — поглядел метис в упор,

вижу, что молод, ухватист, пьян

и не желает глушить мотор.

Крикнул: — В прицеп на брезент ложись!

Ящик железный на полозах…

Газу прибавил — и понеслись!

Я — как в гробу, и небо в глазах…

С визгом железо режет лёд…

— Эй, на торосы не налети!

Твой бронированный вездеход

как бы вдребезги не разнести!

Полуказак, полуэвенк,

полугонщик, полуямщик…

А под полозьями белый снег

плавится и, как живой, пищит.

Фары — что очи северных сов,

ветер простреливает брезент…

Птица-тройка! — и нету слов…

А над хребтами внезапный свет!

То ли ракета, нутром урча,

вышла из шахты и понеслась,

то ли пушкинская свеча

вспыхнула, чтобы навек пропасть?

Полоз железный кромсает ширь.

Что там на забереге, как стог?

Не Святогорский ли монастырь?

Не аввакумовский ли острог?

Иль буровая, где плещет нефть,

прямо на снег выплёскиваясь…

Снова в небе северный свет

вспыхнул, рвущий радиосвязь!

Бок от мелкашки заледенел,

не потерять бы нам колею!

Эй, ты от скорости захмелел —

режешь по наледи — мать твою!..

Он усмехнулся: — На скоростях

мы не провалимся, пролетим! —

…Изморозь выросла на бровях,

а изо рта — пар или дым?

Нет, не Пегас заездил меня,

душу не тройка мне растрясла…

Жёлтый закат тунгусского дня,

в тьму преходящая желтизна…

Ох, разогнались — притормози!

Что там чернеет — не полынья?!

…Волчий треух весь в изморози,

в руль вцепился, не слышит меня.

1983

" Сладко брести сквозь январскую вьюгу… "

Сладко брести сквозь январскую вьюгу…

Холод. Погреться бы. Знаю Калугу —

В церковь зашёл. До чего же пуста.

Вижу — остриженный парень в шинели.

Батюшка что-то бубнит еле-еле.

Роспись: Иуда лобзает Христа.

Снег на шинели у юноши тает.

Влага на тёмные плиты стекает.

Как бы то ни было — служба идёт

И у священника, и у солдата…

Ряса тесна, а шинель мешковата.

Плавится воск и на бронзу течёт.

Свечи горят, и мерцают погоны.

Парень печатает долу поклоны.

Окна задёрнул крещенский мороз…

Где призывался и где ты родился?

Как ты со службы своей отлучился?

Что ты ответишь на этот вопрос?

Я подвигаюсь к нему в полумраке,

Вижу в петлицах условные знаки,

Соображаю: ракетная часть.

Что привело тебя в древние стены?

Винтик, ты выпал из мощной системы,

Как бы и вовсе тебе не пропасть.

Ветер повеял, и дрогнуло пламя.

Молча глядит Богоматерь на парня.

К куполу тянется тонкий дымок…

Все вы единого дерева ветки.

Но почему же твои однолетки

Молятся на металлический рок?

Чем озабочен? Спасением мира?

Ты бы спросил своего командира,

Пусть объяснят тебе политруки…

Может быть, ты ошарашен виденьем,

Если себя осеняешь знаменьем,

Взмахами юной солдатской руки?

…Резко выходит в свистящую вьюгу.

Может быть, что-то поведать друг другу?

Следом спешу. В переулке ни зги.

Разве тебя, молодого, догонишь?

Вижу — в бушующем мареве тонешь.

Слышу — во тьме пропадают шаги…

1987

РИМСКАЯ ЭЛЕГИЯ

Аллеи мраморных статуй,

И каждая — народный идол.

Бок о бок средь фонтанных струй

То еретик, то инквизитор.

Здесь тоже шёл подсчёт голов

Во имя партий и религий,

Но не крушил колоколов

Ни Троцкий и ни Пётр Великий.

Собор апостола Петра,

Литые бронзовые двери…

А где-то чёрная Мегра

Течёт сквозь северные дебри.

В былые времена в Мегру

Чека приплыло поутру

И приказало сжечь иконы,

Спилить обетные кресты…

И с той поры от красоты

Здесь только море, лес, да льды,

Да лебединых свадеб звоны.

Да древних елей чёрный ряд,

Да куст рябины на пригорке,

Да поднебесный, робкий взгляд

Дебильной девочки-поморки.

1988

" Коль земная могучая ось "

Коль земная могучая ось

Вдруг изменит свой угол наклона,

И прогреется солнцем насквозь

Полюс холода у Оймякона,

И растает Великий Сугроб,

Брат Антарктики и Антарктиды,

И настанет всемирный потоп

На планете, сошедшей с орбиты —

Я тогда сколочу свой ковчег

И по тёмным российским глубинам

Поплыву, словно прачеловек,

К араратским священным вершинам,

Чтоб найти у библейской горы

На спасенье последние шансы,

Где, как братья, разводят костры

И армяне и азербайджанцы.

1990

ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ «КАЛУЖСКАЯ ХРОНИКА»

Мир электричества и грёз,

воскресный, праздничный, кричащий.

Я нынче твой почётный гость,

я посетитель твой случайный.

Я погружаюсь в этот мир,

иду центральною аллеей

к семейству гипсовых оленей,

минуя типовой сортир.

Мои лошадки-карусели,

вы постарели без меня —

я был готов на самом деле

отдать полцарства за коня,

сменять послевоенный рай

на это головокруженье…

Теперь — другое положенье,

ходи, что хочешь выбирай.

Желаешь — лезь на колесо,

а хочешь — умирай от смеха,

наткнувшись на своё лицо

в зеркальном павильоне смеха.

Кто крайний? Очередь свою

отстаиваю со спокойствием:

за удовольствием стою,

приятней, чем за продовольствием!

Вот почему, взглянув из мглы

на вехи мировой культуры,

я вам скажу, что мне милы

шедевры гипсовой скульптуры.

Они мне больше говорят

о таинствах судьбы и славы,

чем выстроившиеся в ряд

гермафродиты из Эллады.

Я вам напомню: два вождя

сидят в провинциальном парке,

и лебедь, тёмный от дождя,

плывёт… Уплыл… Уже на свалке.

Я вам напомню: мощный бюст

дважды героя из Калуги —

и столько возникает чувств

под ропот среднерусской вьюги!..

А пионер, трубящий в горн,

вновь побелённый к Первомаю!

Взгляну на них и всем нутром

свою эпоху понимаю.

Да будет вечен этот гипс,

его могучая фактура!

Вот дискобол: плечо и диск,

а между ними — арматура…

1968–1975

Content

Куняев Станислав Юрьевич Стихи

" Живем, работаем и бродим "

МАРШ БРОСОК

" Уроки военного дела "

" Добро должно быть с кулаками. "

ДОСКА ПОЧЕТА

" А все еще гудят вокзалы. "

ДОМ ЭПОХИ КОНСТРУКТИВИЗМА

ДАРЬЯ ЗАХАРЬЕВНА

" На каком языке говорят лилипуты? "

" Сколько их на земле — незаметных "

" Чего ты хлопочешь, историк, "

ПОСЕТИТЕЛЬ

МАРТ 1953 ГОДА

ДОМИНО

" Я предаю своих учителей, "

" Изжил себя эпистолярный жанр. "

" Собаку переехала полуторка. "

ФЛАМИНГО

" От имени народа говорить — "

" Пишу не чью-нибудь судьбу — "

" С утра болела голова. "

" Метель заходит в город "

" Среди декоративных насаждений "

" Прилег, "

" Обламывая плавники, "

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

" Неестественен этот разбег, "

" Одну и другую неделю "

" Живем мы недолго, — давайте любить "

" Надоело мне на скоростях "

" Не то, чтобы жизнь надоела, "

" Все забыть и опять повстречаться, "

" Церковь около обкома "

" Робкий мальчик с пушком на щеках "

" Запевали всегда во хмелю, "

" …И глядя на сырой щебень, "

ОЧЕНЬ ДАВНЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

РУССКИЙ РОМАНС

" Соседа история не обошла. "

" Слева Псков, справа станция Дно, "

" Надо мужество иметь, "

" Шепчу, объясняюсь, прощаюсь, — "

ВЛАДИМИРСКОЕ ШОССЕ

" Цокот копыт на дороге, "

" Прогресс коснулся сердца моего. "

" Полжизни прошло на вокзалах — "

" Увидеть родину весной "

" Как посветлела к осени вода, "

" Еще осталась тишина "

" Я приеду, "

" Не земля, а всего лишь страна, "

" Я услышал, как воды шумят, "

" Листья мечутся между машин, "

" Свет полуночи. Пламя костра. "

НОЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО

КАРЛ XII

" Швеция. Стокгольм. Начало мая. "

" Целый день я бесцельно бродил "

" Сквозь слезы на глазах и сквозь туман души "

" Ты больше, чем моя печаль, "

" Стадион. Золотая пора. "

ЗОЛОТЫЕ КВАДРАТЫ

" На рассвете холодная дрожь "

" Лучше жариться в этой жаре, "

" Пучина каспийская глухо "

" Гуляет ветер в камыше, "

" В окруженье порожистых рек, "

ЮЖНЫЙ БЕРЕГ

" А где дурачки городские, "

" На невеликой памяти моей "

СЛОВО

ДВА БОГАТЫРЯ

" Непонятно, как можно покинуть "

" Мне было жаль, что не поймет меня "

" Как в далекие годы, опять "

" Поскользнулось копыто коня, "

" Законы охотничьей жажды "

" Я научился засыпать в седле, "

" Голубь ворочается в гнезде "

" Если час удавалось урвать — "

" Я спринтером некогда был. "

" В бору шумит весенний ветр, "

" Отспорила. Отбушевала. "

" Выйду в ночь и на зимнем ветру "

" Как сотни лет тому назад, "

" За чугунной оградой базар — "

" Я, как в юности, снова приду "

" Все заповедные ручьи, "

" Почему, никого не любя, "

" Река чиста. "

МАЛЬЧИК

ВОСПОМИНАНИЯ О НИКОЛАЕ РУБЦОВЕ

" Запахи жизни минувшей "

" Сгустилась тьма, но вдруг из всех грачиных сил "

" Природа и бетон… Года "

" Облака плывут в Афганистан, "

" Надоела мне радость чужая, "

" Бывало, я глядел не раз "

" Хотелось всего — и любви, "

" Смыкаю тяжелые веки — "

ПРОЩАНЬЕ С ТЯНЬ-ШАНЕМ

" На пустынных просторах Сибири "

" Меня манили в царство льда "

" Хорошо, что мы северный люд, — "

" Ах, по Сибири "

ВЕСЕННИЙ ТУМАН

СЛУЧАЙ НА ШОССЕ

" От Великой ГЭС до Усть-Илима "

" Ты заметил — сменились ветра, "

НОЧИ В ЗИМОВЬЕ

" Лучше нет погоды дождевой, "

" Уходит сын в житейский путь, "

" То и дело из сел в города "

" Я грустно и весело жил "

" На полпути я вышел в тамбур. "

" С каким только сбродом я не пил "

" Как подумаешь — я или ты, "

" Как две чуждые силы, легли "

" Не ведает только дурак, "

" Мать пьет снотворное за то, "

" Я эту книгу судьбой оплатил. "

" Россия — ты смешанный лес. "

" Даль составил Российский словарь, "

" Кто там шумит: гражданские права? "

" Чего нам не хватало на просторе, "

" Опять разгулялись витии — "

" Реставрировать церкви не надо — "

" Что ни делай — а жертве насилья "

ИЗ ВРЕМЕН ОККУПАЦИИ

СТАРУХА

" Был Дмитрий Самозванец не дурак, "

" Ох, как ловко работает время, "

" Пили теплую водку "

" Разглядывая каждую строку, "

" Прощай, мой безнадежный друг, "

" Все было так. Шумел зеленый дуб. "

" Подымешь глаза к небесам. "

" Там, где река свершает поворот, "

БЕСКОНЕЧНАЯ ПЕСНЯ

" Неустанно работает мысль, "

ИЗ ЖИЗНИ ПОМОРОВ

ОЗЕРО БЕЗЫМЯННОЕ

" Свистнет ветер, листвяк заскрипит, "

" Есть золото славы и медь похвалы, "

" Где было некогда жилье — "

" По северным звездам угадывать путь, "

" Я был в толпе. Ее закон "

" От своих переулков кривых "

" Вновь смута. Буйствует народ, "

" Любит сына, и мать, и жену, "

" Я люблю тебя, море, но знаю — "

" Мои друзья, вы вовремя ушли "

РАЗМЫШЛЕНИЯ НА СТАРОМ АРБАТЕ

" Вновь странствуя в отеческом краю, "

" Пожелтел и повысветлел лес, "

ЗЕМНЫЕ СНЫ

" Азия! "

" Этот город никак не уснёт, "

" Когда светила на небо взошли — "

" Не торопиться. Растянуть "

" Смирись. Люби меня таким, "

" Всё не высказать, всех не обнять, "

" Умирающий медленный мир "

" Эти кручи, и эти поля, "

" Я на днях случайно прочитал "

" Не верю, чтобы подошла "

" Вдоль улиц, дождливых и ветреных, "

" Не то чтобы жизнь надоела, "

" Охотского моря раскаты "

" Стояло полсотни домов "

ТУНГУССКАЯ БАЛЛАДА

" Сладко брести сквозь январскую вьюгу… "

РИМСКАЯ ЭЛЕГИЯ

" Коль земная могучая ось "

ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ «КАЛУЖСКАЯ ХРОНИКА»