Ольга Алленова

Форпост

Беслан и его заложники

© Ольга Алленова, 2019

© «Коммерсантъ», публикации, 2004–2014

© ООО «Индивидуум Принт», 2019

* * *

Памяти моего учителя и друга

Максима Ковальского посвящаю

Глава 1. Война и смерть

Верные себе

В августе 2004-го я провела в Чеченской Республике более двух недель. Для меня это была очень тяжелая командировка. С начала Второй чеченской войны я практически не отдыхала, а самое главное – жила в состоянии глубокой психологической травмы и не обращалась к специалистам. Война, которую я видела своими глазами в 1999–2000 годах, продолжала жить во мне, разрушая мою личность, мою веру в Бога, мое ощущение безопасности, в конце концов. Мне казалось, что я нахожусь внутри какого-то кокона – липкого и гадкого, – и уже не я, а он определяет мои поступки, мою жизнь. Мне часто снился старик в одеяле и ушанке, стоявший на балконе многоэтажки, половина которой обрушилась от бомбежек. Я вспоминала людей, которые выползали на моих глазах из подвалов Грозного в начале февраля 2000 года, как они ели трясущимися руками кашу из походного котла МЧС и вжимали головы в плечи от любого громкого звука – потому что привыкли прятаться от снарядов.

Я входила в эту войну журналистом, уверенным в том, что мое государство действует правильно. Прожив детство и юность в Северной Осетии, я знала о похищениях людей, за которых требовали выкуп или угоняли в рабство, о бандитских набегах из Чеченской Республики на соседние районы, о безвластии или многовластии вооруженных группировок в Чечне. Никогда не забуду видео казни заложника в Чечне, записанное боевиками и показанное на федеральном телеканале. Я проплакала тогда весь день. Эту войну я воспринимала как необходимую операцию по удалению гангрены на теле России. Осенью 1999-го официальные власти говорили, что все мирные жители вышли из Грозного по гуманитарному коридору и бомбят в Грозном только боевиков.

Вся моя вера разрушилась в начале 2000 года, когда я приехала в чеченскую столицу с первой колонной МЧС и увидела стариков, женщин и детей, живших в подвалах, голодавших, каждый день ожидавших смерти в виде артобстрела или бомбового удара. Я слушала рассказы людей, потерявших родных. Они не знали, кто теперь для них враг, кому нужно верить, кого следует бояться. В ту зиму я много раз слышала от местных, что они никогда не простят этой войны России. Я видела много обиды, ненависти, страха. Даже лояльные федеральному центру бойцы чеченского ОМОНа говорили, что ковровые бомбардировки на собственной территории, где живут собственные граждане, – это беспредел.

С того дня я как будто потеряла почву под ногами. Я не знала, что правильно, а что нет. По сути, переставая понимать границу между добром и злом, мы теряем часть своей личности. Потому что доброе начало заложено в каждого человека и каждый может видеть эту границу. Я же видела, как мое государство поступает со своими гражданами и при этом врет остальным, – но не понимала, какой выход был из этого чеченского тупика, в который зашла Россия в конце XX века. Это сейчас, став старше и повидав много стран, имевших разный опыт борьбы с терроризмом, я знаю, что спецслужбы для того и существуют, чтобы не допускать открытой войны, ковровых бомбежек. Поддерживают каких-то авторитетных лидеров на проблемной территории, налаживают с ними государственное взаимодействие, финансируют их и восстанавливают через них контроль. Именно так Россия и поступила с Чечней впоследствии, когда ее возглавил старший Кадыров. Но в конце 1990-х у руководителей страны, кажется, не было желания искать менее кровавые пути выхода из этого конфликта. Новому президенту нужна была победоносная война, чтобы утвердить на ней мощь новой власти, нового государства, сплотить народ вокруг нового лидера, – это давно известная в политике формула. И Кавказ с его нерешенными земельными, политическими, геополитическими проблемами подходил для этой цели лучше всего.

В течение следующих лет я слышала от чеченцев упреки в адрес Осетии, с территории которой взлетали боевые самолеты и вертолеты. Несколько столетий Владикавказ был для России оплотом на неспокойном и до конца не покоренном Кавказе. Но у Осетии никто не спрашивал, нужны ли ей военные аэродромы, воинские части, хочет ли она войны в соседней Чечне. Осетия как единственная республика на Кавказе, которая всегда была лояльной и законопослушной, принимала существующие правила как неизбежность. Это в воюющей Чечне не все понимали. «Это же ваш форпост», – говорили там.

Еще во время моей работы в газете «Северная Осетия», осенью 1999 года, я взяла интервью у генерала Шаманова, командующего западным направлением в военной операции на территории Чечни, и редакция попросила меня изменить слишком воинственный заголовок «Генерал Шаманов вошел в Волчьи ворота» на «Боевой генерал мечтает о мире». Мне сказали, что Осетия демонстрирует не воинственность, а, напротив, только мирные и дружеские настроения в отношении соседних республик и что такова позиция президента Северной Осетии Александра Дзасохова. Тогда я была возмущена цензурой, но впоследствии, слыша от чеченцев фразу про форпост, поняла, чего боялись власти Северной Осетии. Москва далеко, а ее военное присутствие сосредоточено в Северной Осетии. Те, кто пострадал в Чечне от этого военного присутствия, будут мстить. Осетия перед ними была беззащитна.

Как человек из местной, кавказской, среды, я чувствовала, что эта война в отдельно взятой республике опасна для всего Кавказа, но больше всего – для Осетии.

Несколько лет Осетию и соседнее Ставрополье лихорадило, террористы-одиночки взрывали маршрутки, захватывали автобусы, устраивали теракты в общественных местах. В августе 2003-го террорист взорвал военный госпиталь в моем родном городе – Моздоке. Там работала моя тетка, которая тогда выжила, но через несколько лет умерла от стремительной тяжелой болезни. Нападение на госпиталь для меня стало тяжелым ударом. Несмотря на то, что назывался он военным, лечились там в основном гражданские. В городских учреждениях медицинская помощь оставляла желать лучшего, а в госпитале работали очень хорошие врачи и медсестры. Поэтому местные жители старались туда попасть на лечение.

Уже тогда я понимала, что это только начало. Форпост принял удар на себя, как и положено форпосту.

Но война вышла далеко за пределы Чечни чуть раньше. 23 октября 2002 года вооруженные террористы захватили заложников в Театральном центре на Дубровке в Москве. В мюзикле «Норд-Ост» играл мой друг и одноклассник Сергей Ли, но, по счастливой для него случайности, его не было в этот день в театре.

Я провела на Дубровке несколько дней[1] – говорила с родственниками заложников, чиновниками, военными. Больше всего запомнила встречу Валентины Матвиенко с родственниками заложников. Матвиенко тогда была вице-премьером, и этот эпизод кажется мне особенно важным для понимания последующих событий в Беслане.

Утром 25 октября террористы пообещали отпустить большую группу заложников, если их родные проведут на Красной площади митинг против войны в Чечне. Родственники и друзья заложников стали собираться, чтобы идти на Красную площадь. Кажется, кто-то даже писал плакат. Расчет террористов был понятен: весь мир увидит картинку из центра России, с Красной площади, где измученные граждане требуют вывести войска из Чечни. Политические цели этой вооруженной группировки были очевидны всем. Кремль дал приказ не допустить протеста.

Возле оперативного штаба собралось много людей, они плакали и кричали: «Если мы не выйдем на площадь, они завтра начнут расстреливать заложников!» И тогда их позвали в штаб на встречу с Матвиенко. В этот момент здесь она была первым лицом государства. Из-за давки и спешки стоявший на входе милиционер не успевал сверить все фамилии входящих с данными заложников, и две женщины со словами «Она наша» провели меня внутрь.

Матвиенко обратилась к нам со словом «коллеги», что меня совершенно потрясло. Оно означало, что для нее эта миссия – просто формальное выполнение президентского поручения. Прошло 16 лет, а я до сих пор помню этот день и это слово, обращенное государственным чиновником к обезумевшим от горя людям. Чиновница сказала, что власть делает все возможное и любое нагнетание ситуации и требование митинга на Красной площади не помогут, – мол, бандиты на это и рассчитывают.

Школа № 1 – старейшее учебное заведение в Беслане, построена в 1889 году

– Так делайте то, на что они рассчитывают! – закричали в зале. – Завтра они начнут стрелять в наших детей!

– Сегодня на территории России много бандформирований, – сообщила вице-премьер. – Мы не можем мириться с этим и не разоружать их.

По сути, она сказала, что государство не может идти на уступки бандформированиям. Ее мысль поняли.

– Вот это позиция! – ответили из зала. – Вы за счет наших детей авторитет свой пытаетесь сохранить!

Матвиенко снова сказала, что «нужны терпение и выдержка» и «не надо потакать террористам», потому что «это не поможет». Люди яростно выкрикивали обвинения в адрес власти и лично вице-премьера, кто-то призвал идти на Красную площадь, и вице-премьер закричала:

– Коллеги! Это спекуляция! В городе введен особый режим. Красная площадь закрыта. Мы решаем вопрос об освобождении людей. Я не могу говорить вам подробностей, но поверьте, есть план действий, мы делаем все возможное.

– Да вы что, штурмовать собрались? – раздалось из зала.

– Я вам обещаю, штурма не будет, – сказала чиновница.

– Почему вы не хотите закончить войну? – спросили ее. – Дайте им свободу, пусть живут сами!

– Войска постепенно выводят, – немного подумав, сказала вице-премьер. – Но нельзя полностью их выводить. Это значит, мы отдаем людей, которые там живут, в руки отъявленных бандитов!

И еще она сказала:

– Мы не хотим показывать им слабину. Мы не боимся их, мы знаем, что делать!

– Вы не боитесь, потому что детей ваших там нет! – ответили ей.

Утром 26 октября в зал, где террористы удерживали заложников, спецслужбы пустили неизвестный нервно-паралитический газ, который обезвредил боевиков и в итоге убил многих заложников. Во время спасательной операции никто не знал, как реанимировать заложников, какой нужен антидот от примененного спецсредства. Погибло 130 человек. Власть осталась верна себе и не пошла на уступки террористам.

Казалось, организаторы этого теракта должны понять, что таким методом не добьются вывода войск из Чечни. Но они не поняли. Напротив, они решили нанести еще более страшный удар.

Для этого снова был выбран форпост. Беслан охранялся не так, как Владикавказ, но при этом оставался важнейшим городом республики. От ингушского населенного пункта Пседах, в окрестностях которого готовилась банда Хучбарова по прозвищу Полковник, до Беслана – всего 45 километров. Они выбрали одну из самых крупных в городе школ. Первого сентября 2004 года в эту школу пришло на первый звонок около 1200 человек.

Школа № 1 – старейшее учебное заведение в Беслане, построена в 1889 году. Считалась лучшей школой в городе. Здесь учились дети спикера северо-осетинского парламента Таймураза Мамсудова, который с семьей жил в Беслане. За время существования школа неоднократно достраивалась, поэтому к 2004 году представляла собой сложный организм из 60 помещений – классных комнат, залов, коридоров. Квадратная форма двора, закрытого со всех сторон ограждениями в виде зданий, создавала для учащихся ощущение уюта и безопасности, но именно она помешала многим заложникам покинуть территорию школы в начале захвата. Примерно в 100 метрах от школы располагалось здание УВД. Возможно, близость отдела милиции и была главной причиной захвата именно этой школы. Как выяснится впоследствии из показаний заложников, не все боевики знали о том, что идут на захват школы – им было сказано о захвате администрации или милиции. Действительно ли главари банды планировали теракт в другом месте и по какой-то причине изменили планы или с самого начала обманывали своих подчиненных, зная, что кто-то может отказаться брать в заложники детей, – неизвестно.

Проданный город

В обед 1 сентября я должна была улетать из Минеральных Вод в Москву. Моя командировка в Чечню закончилась еще 29 августа, но мне необходимы были эти два дня в Пятигорске для перезагрузки. В Пятигорске многие журналисты адаптировались к мирной жизни после войны. Привыкали к тишине, к воде из крана, к тротуарам, к жизни без выстрелов и страха. Эти сутки между войной и миром многим из нас были просто необходимы, чтобы вернуться домой в адекватном состоянии и не падать на землю от любого хлопка.

Я провела целый день на Машуке, где убили Лермонтова и где всегда сумрачно, сыро, тихо и стихи как будто застыли в воздухе. Там я всегда обретаю себя.

Я выспалась в гостинице, прокатилась в трамвае, съела килограмм пятигорского пломбира, собрала рюкзак, почувствовала, что война расступилась, выпустила меня и отползла, как густой туман к болоту, и я готова к возвращению в мирную жизнь. Но рано утром меня разбудил звонок из редакции. Не могу вспомнить, кто именно мне позвонил и сказал про захват школы в Беслане. Но помню быстрый ужас и мгновенную мысль: не ехать. Я знала, что поеду, – коллеги из редакции добрались бы лишь к вечеру, город могли перекрыть. Холодный кокон снова обволакивал меня, как будто лишая воли и возможности выбора.

Я позвонила своим друзьям-фотокорреспондентам – Эдику Корниенко и Валере Мельникову. Мы вместе работали в Чечне на выборах. Эдик ехал из Ставрополя на «Газели» и обещал захватить меня по дороге. Я ждала его на трассе, туда же подъехал Валера. Салон «Газели» был загружен их фотоаппаратурой, рюкзаками, – водитель должен был находиться с Эдиком в Беслане и вместе с ним вернуться назад. Через два дня этот парень будет возить окровавленных заложников из школы в бесланскую больницу.

1 сентября, когда мы мчались по трассе «Кавказ», о захвате заложников в Беслане знали на всех постах. Сотрудники ГИБДД, останавливая машины, проверяли документы, заставляли регистрироваться водителя, но содержимым наших рюкзаков не интересовались. Около 17 часов мы подъехали к границе Кабардино-Балкарии и Северной Осетии. Здесь выстроилась длинная очередь из легковых машин, «Газелей» и КамАЗов. Пропускали медленно, за час мы продвинулись вперед лишь на несколько машин. Поэтому, когда два парня в гражданском подошли к водителю и сказали, что за 200 рублей проведут нас без очереди, мы согласились. «Полтинник сразу, остальное можно потом, – сказал один из них, добавив, что полтинник надо отдать на посту, остальное они берут себе. – Обычно цена меньше, просто сегодня вы же видите, какой день». О том, что на этом участке трассы дань с водителей за проезд давно стала бизнесом, я знала – не первый раз проезжала этот пост. Но в этот день цинизм нелегальных мытарей меня потряс.

Главарь боевиков Руслан «Полковник» Хучбаров в тренировочном лагере террористов в Ингушетии, кадр с видеозаписи с подготовкой теракта. Предположительно июнь 2004 года

Наша машина выехала из автомобильной очереди и тронулась за провожатыми. Один из них переговорил с сотрудником поста, и мы проехали за шлагбаум. Никто не заглянул в салон нашей машины, не проверил большие сумки и рюкзаки, да и паспортов не спросили. «Зарегистрируйтесь, – велел провожатый нашему водителю. – Быстрее только, и деньги давайте». Отдав оставшиеся 150 рублей, мы спросили, не закрыт ли Беслан. Парень быстро сориентировался: «Могу сопровождать прямо до Беслана, заплатите 1200 рублей. Нет? Ну езжайте сами. Там все закрыто, и вас все равно не пустят. Я же говорю вам, сегодня такой день, вы же слышали про заложников».

Мы отдали ему деньги. Парень сел в старенькую «девятку» и махнул рукой, велев нам ехать следом. Мы ехали со скоростью 100 км/ч и за все время пути увидели только две машины ГИБДД, выставленные у дороги, но нас они не останавливали. В Беслане дорогу частично перекрыли машины патрульно-постовой службы, но и они нас не остановили. Мы проехали прямо к зданию бесланского Дома культуры, где собрались родственники заложников, – почти без остановок, ни разу не досмотренные ни на одном посту, в день, когда 30 боевиков захватили около 1200 заложников. В течение следующих трех дней, проведенных в Беслане, и следующих 15 лет, встречаясь с жителями Беслана, я слышала один и тот же вопрос: «Как они прошли?» Тогда, 1 сентября, замминистра внутренних дел Северной Осетии по фамилии Сикоев сказал, что террористы «прошли обходными тропами», а президент Дзасохов – что «Осетия окружена специфическими республиками». Это были странные объяснения. Если Осетия «окружена» и если существуют «обходные тропы», то для чего существуют власть и вот эти чиновники? Став форпостом России на Кавказе, Осетия имела право рассчитывать на безопасность. Здесь вообще не должно было быть обходных троп. Здесь должны были контролироваться все проселочные дороги. Война в Чечне, по сути, еще не закончилась. Очаг был горячим, обжигающим, взрывоопасным. Почему власти – после целой серии терактов в России, очевидно связанных с войной в Чечне, – не укрепили хотя бы эту республику, без которой не будет ни Кавказа, ни России?

Но, слушая людей возле Дома культуры, я понимала, что ответ все знали. Невозможно жить здесь и не знать, как «Газель» или грузовик могут проехать без проверки по любым дорогам республики за 100 рублей. Они так и говорили: «на постах берут взятки», «разворовали страну», «нас продали». В этих словах было такое отчаяние, что я никогда не смогу его передать.

Из показаний потерпевшего Казбека Мисикова:

– Как вы считаете, почему стал возможным свободный проезд боевиков к школе?

– Я спрашивал их. Вот этот Али, он был в первый день более коммуникабельный, он был зам Полковника. Я его спросил: «Как вы сюда проехали?» Он сказал: «Здесь проблем нету. На каждом посту мы платили деньги. Нас не досматривали». Это слышал не только я.

– И как вы это оцениваете?

– А как я могу оценить? Я считаю, что с ним (Кулаевым. – О.А.) рядышком еще много кого надо посадить. Просто они в мундирах[2].

Первый день ада

Все, что было вечером 1 сентября, я помню как в тумане. Ни цветов, ни запахов, ни четких лиц. Я встречала своих знакомых, однокурсников, преподавателей, у них были потерянные лица, и я вспоминаю их как сон.

На площади перед Домом культуры Беслана много людей. На ступеньках ДК сидят женщины. Кто-то тихо воет, а ее ругают: мол, замолчи, накличешь беду. Она зажимает рот рукой. Плакать – нельзя. Думать о плохом – нельзя. Я сижу рядом с ними на ступеньках, мне жарко, в голове пусто, вокруг меня липкий кокон, и я чувствую, что любые действия бесполезны, все уже решено и ничего нельзя исправить.

Чтобы не поддаваться этому гадкому и мучительному ощущению, я заставляю себя слушать женщин. Я превращаюсь в передатчик – услышать, записать, передать.

До школы № 1 отсюда – всего ничего. Метров 300 по прямой, может, 400. Вокруг нас ходят ополченцы – местные жители с повязанными тряпками на рукавах. У многих в руках оружие. Говорят, они хотели прорываться в школу, но представители власти обещали им, что с боевиками наладят диалог, выяснят, какие у них требования, и договорятся, и заложников освободят. Я не верю ни слову, потому что все это я уже слышала. Но внутри пульсирует надежда: а вдруг сейчас все будет иначе?

Выходит представитель властей Лев Дзугаев, он отвечает за связи местного правительства с общественностью. Его роль сейчас сводится к сообщению информационных сводок журналистам. Он говорит, что в школе «порядка 350 заложников», создан оперативный штаб, никаких требований террористы не выдвигают.

Эта версия будет основной до 3 сентября. Между тем штабисты еще до обеда знали, что боевики требуют переговоров. Заложница Лариса Мамитова между 11 и 12 часами дня вынесла из школы записку от террористов с требованием переговоров.

В записке говорилось, что за каждого своего убитого боевики будут убивать по 50 заложников. За раненого – 10 заложников. За отключение света и сотовой связи – 10 заложников. В записке был указан их телефон.

Но официальная версия гласила, что боевики ничего не требуют.

Кадр из видеозаписи с линейки перед школой. Позднее на эту же камеру будут снимать происходящее внутри после захвата

В это время в школе уже начали убивать людей.

Из показаний потерпевшей Людмилы Дзгоевой:

– А какая обстановка была в зале?

– В зале было очень много людей. Как только боевики зашли в зал, они начали затыкать людей. Один из боевиков подошел к Бетрозову, сказал, на колени и расстрелял.

– Сколько времени прошло с момента, как боевики ворвались в школу, до расстрела Бетрозова?

– Полчаса.

– Когда он его расстрелял, он это как-то аргументировал?

– Чтобы другие боялись[3].

В течение дня со стороны школы раздавались выстрелы. Позже выяснится, что в первый день террористы выбрали самых крепких мужчин среди заложников и заставили их баррикадировать партами окна – а потом почти всех расстреляли. Когда штабисты связались с боевиками, некто с позывным «Шахид» сообщил, что заложники расстреляны, потому что штаб не выходил на переговоры с террористами. Уже стемнело, как со стороны школы раздался глухой протяжный хлопок. Женщина рядом со мной заплакала.

Из опроса потерпевшей Аллы Ханаевой в Верховном суде Северной Осетии:

– Как долго она стояла, шахидка?

– Шахидка стояла где-то часов до 10 вечера. Между 9 и 10 часами вечера. Потом ее уже не было, ни одной, ни второй. […]

– Что с ними случилось?

– Потом уже нас не пускали в туалет, нас выводили в класс. Я пошла своего ребенка, сына, вывести в класс, уже вечером, где-то вот в это время, между 9 и 10 часами. Там маленький коридорчик был, школьный коридор. […] Выходя оттуда, ведя своего ребенка, я услышала какой-то спор. Этот спор был между женщиной и мужчиной, то есть, повернув голову, я увидела, что [он ударил. – Ред.] шахидку прикладом автомата, я думаю, что это был их главарь, он был в тюбетейке, шел между ними какой-то спор. Я единственное, что слышала, она сказала русским языком, на русском языке без акцента, она кричала, что нет, нет, я не буду, вы сказали, что отдел милиции. Эти слова я четко помню. После того как мы вернулись в зал, мы услышали, сильный был взрыв. […] После меня женщины, тоже выходившие и заходившие в туалет, […] сказали, что одну шахидку подорвали, кто-то видел, а вторая вот погибла от осколков. Рядом она стояла. […]

– А подорвал кто?

– Наверное, главарь[4].

Поздно вечером пошел сильный ливень. Вода, лившаяся с неба, казалась непробиваемой стеной. В эту ночь в Беслане никто не спал. Люди не уходили домой, а прятались под козырьками магазинов и в ближайших подъездах. В штабе по оказанию психологической помощи работали врачи и психологи. Врачи разливали корвалол и валерьянку. Психологи разговаривали с людьми, но желающих поговорить было немного. Молодая женщина плакала, а психолог спрашивал ее, чего она боится[5].

– Я боюсь, что их убьют, – плакала женщина, зажимая рот носовым платком.

Я подумала, что эта женщина очень сильная. Потому что вот так честно сказать о своем страхе сможет не каждый.

– Не бойтесь, – говорил ей психолог. – Этого не произойдет.

– Откуда вы знаете? – спрашивала она с надеждой.

Он, конечно, ничего не знал. Но здесь все надеялись. Женщина, которую звали Тамарой, сказала мне, что террористы не станут трогать детей – в конце концов, и у них есть дети. Сестра Тамары говорила, что если президент Дзасохов выйдет к народу, а потом пойдет на переговоры к террористам, то его послушают. На Дзасохова было очень много надежд.

Позже я узнала, что Дзасохов действительно настаивал на переговорах, чем раздражал военных. Во второй половине дня в Беслан прилетели бойцы «Альфы» и «Вымпела», а с ними на борту находился генерал Владимир Проничев – первый заместитель директора ФСБ России, который сразу же направился в Беслан. Предположительно, другой замглавы ФСБ генерал Анисимов, прилетевший тем же бортом, направился в штаб 58-й армии. Под размещение спецназа выделили здание профтехучилища № 8, расположенного рядом со школой.

Сразу после приезда московских генералов ситуация изменилась. Дзасохов полностью потерял влияние в оперативном штабе, а переговорный процесс, по сути, был обречен. Но люди на площади у Дома культуры этого не знали, и я тоже узнала об этом спустя много месяцев. Долгое время я думала, что террористы действительно не выдвигали требований. И если бы не судебный процесс над выжившим боевиком Кулаевым, думаю, эта информация так и осталась бы скрытой.

Около полуночи, падая от усталости, я пошла в бесланскую гостиницу, забитую журналистами. Все комнаты были заняты, кроме одной – в ней не было кроватей, но мне дали толстое одеяло, на котором можно было спать. Не помню, кто именно, но кто-то из коллег уступил мне свою кровать, а сам лег на полу. Я рухнула на нее и мгновенно отключилась, а через час или два проснулась от шума. Журналист телекомпании «Аль-Алам» Абдула Иса после короткого звонка на мобильник стал куда-то собираться, это вызвало оживление в гостинице. «Они предлагают мне пойти на переговоры, – сказал нам Абдула. – Они хотят иностранца. Мне звонили из МИДа, сейчас за мной пришлют машину». Чья была идея отправить к боевикам на переговоры арабского журналиста, не знаю. Сам Абдула говорил нам, что журналиста потребовали террористы. Но по какой-то причине он к ним так и не попал. Через два часа он рассказал, что ждал в оперативном штабе, пока «представитель штаба» говорил с террористами по телефону. По словам журналиста, стороны не договорились, разговор прервался, а потом террористы отключили телефон.

Первые часы после захвата. Боевик минирует помещение спортзала школы

В эту ночь надежды Беслана на быстрое освобождение заложников рухнули. Представители оперативного штаба собрали людей в зале Дома культуры и объяснили, что «процесс будет долгим и займет как минимум два-три дня». Меня туда не пустили.

Хроника среды 1 сентября 2004 года:

9:03–9:15 Группа боевиков высаживается из автомобиля, припаркованного у школы № 1 города Беслана, и захватывает детей и их родителей в заложники. Два мирных жителя застрелены террористами за территорией школы. Один боевик убит милицией.

9:45–10:00 Террористы начинают минировать школу.

10:20–11:20 В Беслан прибыл владикавказский ОМОН, отряд милиции спецназначения, 383-я бригада особого назначения внутренних войск.

10:30–10:40 Президент Северной Осетии Александр Дзасохов приезжает в Беслан. В районной администрации начинает работать оперативный штаб под его руководством.

11:05–14:00 Оперативный штаб дает указание начальнику ОВД Правобережного района эвакуировать жителей из ближайших к школе жилых домов и блокировать район.

11:05–11.15 Заложница Мамитова выносит записку с требованиями боевиков о переговорах с Дзасоховым, Зязиковым, Рошалем.

12:30 Из котельной, расположенной на территории школы, ОМОН выводит 15 человек, спрятавшихся при нападении.

12:35 Штаб привлекает к переговорам муфтия Северной Осетии Волгасова. Он пытается говорить с боевиками при помощи громкоговорителя, но те открывают по нему стрельбу.

13:00 Президент РФ Владимир Путин возвращается из Сочи в Москву, проводит экстренное совещание с силовиками.

13:25 Террористы выдвигают новое требование – вывести войска из Чечни, но об этом публично нигде не сообщается.

14:27 В Беслан прилетает полпред президента РФ в Южном федеральном округе Владимир Яковлев. Он входит в оперативный штаб.

16:05 Заложница Мамитова снова выходит из школы и передает новую записку от террористов. В ней указан номер телефона, по которому штаб должен позвонить.

17:00 В школе стреляют. Из окна школы, выходящего на железную дорогу, выбрасывают убитых заложников – всего 11 тел.

17:30 Профессиональный переговорщик ФСБ Зангионов звонит по номеру, ему отвечает «Шахид». Он сообщает, что расстрелял 20 заложников, потому что штаб не выходил на связь. Террорист требует на переговоры Дзасохова, Зязикова, Рошаля и генерала Аслаханова.

18:30 В Беслан прибывают подразделения Центра специального назначения (ЦСН) ФСБ России.

19:05 ФСБ сообщает, что с террористами «установлен контакт».

20:30 В Беслан прибывает врач Леонид Рошаль.

22:00–23:30 В домах и хозпостройках, прилегающих к школе, расположились снайперы. К жилым домам, закрытым от школы гаражами, подвезли вооружение.

Ультиматум

Под утро у школы началась стрельба, и нам сказали, что террористы прервали переговоры. Две гранаты из подствольного гранатомета взорвались около профессионального техучилища, находящегося совсем недалеко от Дома культуры. Но родственники так и не покинули площадь.

В 6 утра к ним снова вышел Лев Дзугаев и попытался их успокоить. Но едва он произнес, что по уточненным спискам в школе находится 354 заложника, его яростно прервали словами: «Какие 354, у вас совесть есть?» Он пытался еще что-то сказать, но его не слушали. Женщины кричали, что в школе не меньше 600 человек, потому что это самая большая школа в Беслане, рассчитанная на 900 детей.

На помощь измученному Дзугаеву подоспел министр внутренних дел республики Дзантиев. Он сообщил, что террористы хотят разговаривать только с четырьмя людьми – генералом Асланбеком Аслахановым, советником президента РФ, президентом Ингушетии Муратом Зязиковым, президентом Северной Осетии Александром Дзасоховым и доктором Леонидом Рошалем, принимавшим участие в переговорах с террористами в Театральном центре на Дубровке. «Только со всеми четырьмя вместе, – утверждал министр Дзантиев. – Других требований они не выдвигают». Впоследствии я долго размышляла: почему именно этих людей потребовали на переговоры в школу боевики? Понятно, почему Рошаль – он известный человек, участвовал в переговорах с боевиками на Дубровке, он детский врач, а в школе много детей. Есть, впрочем, сомнение, что заложница, передававшая записку властям, верно записала его имя под диктовку главаря боевиков. Как выяснится позже, он назвал «Рашайло». Возможно, боевики требовали не Рошаля, а Владимира Рушайло – во время войны в Чечне он был министром внутренних дел России. Однако эта деталь до сих пор остается непроясненной.

Почему им нужен был Дзасохов – тоже понятно. Он президент кавказской республики, он несет не только государственную, но и личную ответственность за происходящее, и если он даст какое-то обещание, то по всем законам должен его выполнить. Наличие имени Зязикова в этом списке наводило на мысль, что террористам нужны высокопоставленные гаранты или же заложники – генерал ФСБ, он не пользовался любовью ни в Ингушетии, ни в Чечне, зато имел большой вес в Кремле. А вот зачем им понадобился Аслаханов, я не могла понять. Ну чеченец, ну генерал, ну советник президента, и что из того? Что он может? Я стала искать информацию в интернете и наткнулась на собственное интервью с Аслахановым в «Коммерсанте» от 17 октября 2002 года. Как депутат Госдумы он тогда участвовал в переговорах с Асланом Масхадовым, последним президентом Ичкерии.

Приведу часть этого интервью:

– Вас кто-то уполномочивал на переговоры с представителями Масхадова?

– Нет. Я не жду, чтобы кто-то разрешил мне вести переговоры, и не спрашиваю разрешения. Я депутат Госдумы и встречаюсь с теми людьми, которые помогут решить сложнейшую для России проблему Чечни. В августе мы встречались в Лихтенштейне с людьми, заинтересованными в разрешении чеченской проблемы. Никто не знал, что будут люди от Масхадова. Там я встретил Ахмеда Закаева и Лему Усманова. У нас был нормальный конструктивный разговор, были высказаны предложения по поводу урегулирования чеченского вопроса. Я считаю, что выход тут один: Чечня остается в составе России, но статус выбирает сама. Это может быть автономия, к примеру. Нынешняя встреча в Швейцарии опять посвящается той же проблеме, и я намерен снова говорить с Закаевым на тему прекращения войны в Чечне.

– Вы считаете, что переговоры надо вести с Масхадовым?

– Основной путь – это переговоры с Масхадовым. Он должен сделать первые шаги, чтобы переговоры состоялись. И требования президента Путина – осудить и отмежеваться от террористов – должен выполнить. […]

– Российское руководство уже дало понять, что вести переговоры с Масхадовым не намерено.

– Я вообще-то ни разу не слышал, чтобы президент Путин заявил, что против переговоров с Масхадовым. Напротив, когда я разговаривал с президентом, он сомневался, то есть не был категоричен. Он спрашивал, есть ли реальная сила за Масхадовым, пойдут ли за ним люди и так далее. Путин заинтересован в мире, но партия войны мира не хочет, и нужно сделать так, чтобы перевесило разумное начало.

– А за Масхадовым есть реальная сила?

– Нужно честно сказать, что население страдает больше от федеральных сил, чем от боевиков. Потому что боевики все-таки считаются с национальными обычаями. И поэтому люди больше сочувствуют Масхадову, чем федералам.

– Но власть требует, чтобы сначала боевики сложили оружие, а потом с ними начнут переговоры. А Масхадов с этим не согласен.

– Это абсолютно абсурдное требование. Никто не положит свой автомат неизвестно ради чего. Каждый думает: положу автомат, а меня за это к стенке. Это требование выдвигает партия войны, которая понимает, что оно невыполнимо.

Не случайно привожу здесь это интервью от 2002 года – оно многое объясняет. Например – что в Чечне переговоры Кремля с Масхадовым считали реальными. Что силы, которые называли себя властью Ичкерии, рассчитывали на прекращение войны и некий особый статус для республики. И даже – что Масхадова легитимируют. В течение нескольких лет эти настроения поддерживались той работой, которую вел глава Чечни Ахмат Кадыров. Как человек умный и дальновидный, он понимал, что противостояние внутри Чечни и продолжение военных действий на территории республики порождают все больше недовольных и что необходимо преодолеть этот гражданский раскол ради сохранения народа. Кадыров хотел сплотить чеченцев, прекратив междоусобицу и сделав Чечню сильной, но вряд ли сильная Чечня нужна была тогда федеральному центру.

В начале весны 2004 года ему удалось добиться невозможного: оружие сложили два бригадных генерала из армии Масхадова – Шаа Турлаев и Магомед Хамбиев. Они вышли под гарантии Кадырова и были амнистированы. В апреле 2004 года в новостях чеченского телевидения показали Ахмата Кадырова, который сказал, что надеется на сдачу Масхадова и что он, Кадыров, примет его с радостью и даже готов просить президента России о помиловании президента Ичкерии.

Через 3 недели, 9 мая, Ахмата Кадырова убили на стадионе в Грозном – под ним взорвалась трибуна для почетных гостей. По одной из версий, во время строительных работ под трибуну заложили взрывчатку.

После смерти Ахмата Кадырова разговоры о переговорах с Масхадовым и его легитимации, а также о выводе войск и особом статусе Чечни прекратились.

В сентябре 2004-го эти требования прозвучали уже в Беслане из уст террористов. 30 августа 2004 года один из лидеров чеченского бандподполья Шамиль Басаев, отправляя своих головорезов в Беслан, передал им записку к президенту России, в которой требовал вывести из Чечни войска и признать ее независимой. Взамен Басаев обещал, что Чечня не станет заключать политических и военных союзов с другими странами против России и размещать военные базы иностранных государств, а также финансировать организации, ведущие борьбу против РФ. Он также обещал, что Чечня войдет в СНГ и подпишет с Россией договор о коллективной безопасности, хотя желает статуса нейтрального государства.

Закон не позволяет мне как журналисту цитировать террориста, поэтому я пересказываю эту записку своими словами. Ее зачитала прокурор Мария Семисынова на судебном заседании по делу единственного выжившего бесланского террориста Нурпаши Кулаева в январе 2006 года во Владикавказе. Текст записки был размещен на сайте «Правда Беслана».

Написана она человеком, уверенным в своей власти. О Масхадове в этой записке нет ни слова.

Имя президента Ичкерии прозвучало только вечером 2 сентября.

В этот день Александр Дзасохов связался с представителем Масхадова Ахмедом Закаевым. Вечером в 22:15 Закаев заявил, что Масхадов готов «без предварительных условий» содействовать «мирному разрешению» захвата заложников. Но на следующий день в 13 часов все было кончено.

Тут я должна сделать небольшое отступление. В начале марта 2005 года моя подруга Нонна Дзиваева пригласила меня в Лондон – она заканчивала там обучение и скоро должна была вернуться в Россию. Мне хотелось отдохнуть и не думать о войне. Но 8 марта в Чечне убили Аслана Масхадова, и мне позвонили из редакции с просьбой взять интервью у живущего в Лондоне в статусе политического беженца Ахмеда Закаева. Война не отпускала меня, я снова не смогла отказаться. Мне дали номер телефона, Закаев согласился встретиться в вестибюле отеля в центре Лондона. Я попросила Нонну пойти со мной на эту встречу. Говорили мы с ним о смерти Масхадова и о том, кто занял его место. Это была новость, и именно об этом меня просили поговорить, но сейчас этот разговор кажется мне незначительным. В конце я задала ему вопросы, которые волновали меня лично.

Закаев сказал, что смерть Масхадова выгодна «партии войны» в России и что она укрепит Басаева и других радикалов. Что Масхадов не принимал методов борьбы Басаева. Я спросила его: почему же Масхадов не повлиял на события в Беслане? Закаев ответил, что Масхадов осудил теракт. По его словам, до 2 сентября ни он, ни Масхадов не знали, что в Беслане происходит. Узнали только после того, как из школы вышел Руслан Аушев: стало ясно, сколько там заложников, какие требования у террористов. Закаев говорил, что ему позвонили Дзасохов и Аушев, и после этого он связался с Масхадовым, который обязал его лететь в Беслан и сделать все для освобождения заложников. По словам Закаева, 3 сентября утром он передал Дзасохову слова Масхадова и спросил, куда ему лететь – в Минводы или в Тбилиси? Но Дзасохов попросил полтора часа, чтобы решить технические вопросы приезда Закаева. А через полчаса, по словам Закаева, он увидел в эфире BBC начало штурма школы. Сам Закаев во время интервью был убежден, что вмешательства Масхадова кто-то испугался.

Я спросила, почему сам Масхадов не позвонил Дзасохову и не предложил себя в качестве переговорщика. На это Закаев сказал, что из Чечни пробиться в Беслан Масхадову, которого повсюду ищут спецслужбы, было нереально. И связаться с Дзасоховым – тоже. Помня о смерти первого президента Ичкерии Джохара Дудаева, Масхадов редко звонил по спутниковому телефону, и только своим людям. Именно поэтому он поручил Закаеву лететь в Беслан.

Я не знаю, сказал ли он мне правду. Действительно ли он был готов лететь в Беслан, где его, скорее всего, задержали бы. Мог ли повлиять на террористов в школе, если сам же говорит о том, что Масхадов и Басаев придерживались разных методов ведения войны? Я не знаю, почему в оперативном штабе решили обойтись без помощи Закаева. Может быть, не поверили ему или не хотели затягивать время. Может быть, политическая цена участия Масхадова в мирном разрешении захвата заложников оказалась для Кремля слишком высокой? Ведь это легитимировало бы лидера Ичкерии, которого на Западе тогда все еще считали законно избранным президентом, и Россию довольно жестко отчитывали за Чечню на всевозможных международных площадках. Разумеется, это только мои догадки.

31 августа 2009 года в «Коммерсанте» вышло мое интервью с Таймуразом Мамсуровым, который к тому времени стал главой Северной Осетии. Я спросила его, почему в Беслан не вызвали Масхадова и занимался ли этим оперативный штаб. Он уклонился от ответа на вопрос об оперативном штабе, но сказал о себе: «Я сам нашел канал и вышел на представителя Масхадова в Баку. Я был знаком с Масхадовым; когда-то, когда он еще был легальным президентом Ичкерии, я подарил ему Коран. И когда я позвонил этому человеку в Баку, я ему сказал: „Здесь ваши уроды держат наших детей, ссылаясь на то, что их командующий Масхадов дал им такое распоряжение и что без него они делать ничего не будут. Так вот, найди Аслана и скажи ему, что он до сих пор жив, потому что его мой Коран бережет. А теперь наступило время ему вмешаться, если он мужчина“. На это он мне ответил: „Да, я все знаю, но там, где он находится, глубокая ночь“. Я ему говорю: „Его что, нельзя разбудить?“ Он пообещал связаться с ним, и больше я его не слышал. Я знаю, что ему даже не нужно было приезжать, достаточно было сделать звонок в школу, и все. И я не верю в эти версии о том, что Масхадов готов был приехать. Никто никуда не готов был приехать. У меня с ним были личные отношения, и общение со мной для него было самым безопасным общением, ему нужно было просто мне позвонить. Я из-за этого звонка трое суток телефон из рук не выпускал, хотя мне было не до телефона тогда. И этот мерзавец, будь он трижды на том свете проклят, даже не соизволил позвонить! А потом оказалось, что он не спал на другом конце земного шара, а сидел здесь, как мокрый котенок, в подвале. Это вот то, что я знаю. А то, что делали федералы, звали они его или нет, я этого не видел».

Из опроса террориста Нурпаши Кулаева в Верховном суде Северной Осетии 31 мая 2005 года:

– Ну в школе Полковник с кем-то связывался по телефону?

– Связывался. Но нам не говорили. Он с правительством, с Москвой, постоянно на русском языке говорил.

– Так с кем он говорил?

– С кем, я не знаю. Кого-то звал туда. 4 человека. […] И он говорил, что вы давно должны уже были быть здесь. […]

– Из ваших показаний сегодня я поняла, что вы должны были вернуться на базу. То есть в тот лагерь, и об этом говорил и ваш Полковник. Вот какие пути отхода были предусмотрены вами?

– Он сказал, что если войска выведут из горных районов, то ничего не будет.

– Откуда?

– Из горных районов Чечни.

– При отходе вы должны были брать с собой заложников?

– Он говорил, что надо заложников брать на автобусах. Потом отпустит, отправит обратно.

– Скажите, что-либо вам известно о том, что от имени Басаева была написана записка?

– Нет. […]

– Где писалась записка?

– Я не знаю. Полковник в школе по телефону говорил, что записку должны прочитать по телевизору, чтоб все люди знали[6].

2 сентября 2004 года, несмотря на утверждения властей о трех сотнях заложников, на площади у ДК уже точно знают – в школе больше восьмисот человек. Минувшим вечером родственники заложников собрались в группы и записали имена своих близких, которые пошли на первый звонок в школу № 1.

Уже известно, что у председателя парламента Северной Осетии Таймураза Мамсурова в школе № 1 двое детей, и он наверняка сообщил оперативному штабу о масштабах трагедии. Штабисты, безусловно, к этому времени уже располагали схемой школы и спортивного зала со всей технической информацией, так что они не могли не знать, сколько там заложников. Министру Дзантиеву, который вышел к бесланским жителям, крикнули что-то по-осетински, и он признал: «Да, я знаю, мы сами эти списки составляли. Получается, только детей там 400 человек, не считая родителей и педагогов». На вопрос, почему в официальной версии говорится про 354, он не ответил. Выглядел он довольно беспомощно.

Я до сих пор не понимаю, зачем нужна была эта ложь про 350 заложников. У меня есть только одно объяснение: власть испугалась заявить на всю страну, что в школе какими-то отморозками захвачено более тысячи человек. Не 3, не 30, а 1128. Получается, теракт тщательно и долго готовился, ведь невозможно провернуть такую операцию с ходу. И получается, власть проглядела эту подготовку. Облажалась. И зачем тогда стране такая власть? Эта информация сама по себе была для власти приговором. Но укрывательство правды дорого стоило всем.

С этого дня властям здесь больше не верили. Люди чувствовали себя преданными. Трудно пришлось и журналистам – особенно телевизионщикам. Их обвиняли во лжи и отказывались с ними говорить: «Все равно не скажете правды».

Дзантиев рассказывал о террористах: «Мы пытались с ними говорить, предлагали им обменять взрослых на детей. Мы даже зеленый коридор до границы им предлагали: „Уйдите отсюда, только оставьте наших детей“. Отказались».

Люди на площади стали кричать, что террористы требуют переговоров, а к ним никто не идет. И что они требуют вывода войск из Чечни, а им этого никто не обещает.

Утром 2 сентября врач Леонид Рошаль приехал к школе, но его встреча с захватчиками не состоялась. По официальной версии, боевики сами отказались с ним встречаться. По неофициальной – они требовали, чтобы в школу пришли все четверо переговорщиков одновременно. Принесенные Рошалем вода и еда остались нетронутыми в вестибюле школы.

На улице у Дома культуры росло напряжение. Женщины падали в обморок.

К обеду президент Дзасохов вышел к родственникам заложников и пообещал, что после 15 часов дня переговоры с террористами будут возобновлены – а пока с ними снова устанавливается контакт.

Позже заложники расскажут, что, услышав из теленовостей, что в школе 350 заложников, террористы взбесились и стали стрелять поверх голов людей, крича им, что их «сдали, как баранов». Возможно, по этой причине боевики и перестали выходить на связь со штабом, а также запретили заложникам пить и выходить в туалет.

Из показаний потерпевшей Регины Кусаевой:

– После чего вам перестали давать еду, после каких действий?

– На второе утро. Вначале они давали воду, час перерыв был как бы. Потом настало утро. Какое-то время утром они еще давали. Потом они вышли и сказали: «Мы вместе с вами объявляем голодовку. То есть сухую голодовку. Не будете пить». Якобы для того, чтобы приняли меры о прекращении войны в Чечне. «Террористы? Какие мы террористы. Мы борцы за свободу», – что-то типа этого[7].

Перестрелка вспыхивала по периметру школы в течение всего дня. Мы не понимали, кто стрелял и откуда. Возможно, боевики стреляли с целью напугать местных жителей, посеять панику, подстегнуть штаб к переговорам.

В 15:30 к школе направился бывший президент Ингушетии Руслан Аушев, известный своим авторитетом не только среди ингушей, но и среди чеченцев.

Из выступления Руслана Аушева на пресс-конференции в Москве 28 сентября 2004 года:

– Я приехал, потому что меня вызвал штаб. Меня представили его начальнику, это был глава УФСБ по Северной Осетии Андреев. Мы связались с террористами через их «пресс-секретаря», я сказал ему, что я Аушев Руслан, и он пообещал доложить эмиру. Потом созвонились, и они сказали, что я могу заходить. В школе мне пытались надеть на голову черный мешок, чтобы я ничего не видел, но я отказался. Они провели меня в физкультурный зал, он был забит детьми, как и все смежные комнатушки. Там была настоящая баня, из-за жары все дети сидели голые. Директриса сказала, что они добровольно приняли сухую голодовку в поддержку требований боевиков, но я-то прекрасно понимаю, что под автоматом можно принять все что угодно[8].

Многие родители взяли на школьную линейку грудных детей, которые тоже стали заложниками террористов

Осетинские ополченцы, наблюдавшие за ним со стороны железной дороги, видели, как он вывел из школы заложников – женщин и детей. В тот день боевики отпустили с Аушевым 26 человек, но ушли 24. Одна из заложниц, Фатима Цкаева, отдала свою шестимесячную дочку Алену старшей дочери, пятикласснице Кристине, а сама осталась в спортзале с семилетним сыном Махаром. Но на выходе из коридора школы, перед вестибюлем, Кристину остановил террорист Хучбаров (Полковник) и запретил ей выходить из школы. Аушев видел эту сцену и забрал у Кристины грудную девочку, спросив, как ее зовут и чья она дочь. Маленькую Алену Цкаеву Аушев вынес из школы на руках и передал ее сотруднику местного ОМОНа. Потом эта фотография с Аленой для многих стала символом бесланской трагедии. Мама Алены Фатима и сестра Кристина погибли в школе.

Из интервью Руслана Аушева журналисту радиостанции «Эхо Москвы» Владимиру Варфоломееву, 13.09.2004:

– Они мне передали требования, потом я попросил их отпустить хотя бы грудных детей.

– Это была инициатива с вашей стороны?

– Это была моя инициатива, я попросил отпустить грудных детей. Они сначала колебались, потом согласились. Они сказали – остальных мы отпустим, когда будет приказ президента о выводе войск и нам зачитают по телевидению указ о выводе войск. И чтобы пока хотя бы взять то, что разрешили, я быстро дал команду тогда, встал около двери, чтобы убедиться, что всех вывели. Получилось 15 грудных детей и 11 женщин. Одна из женщин вернулась в школу, у нее был грудной ребенок, но еще, насколько я понял, двое остались в школе. […]

Мы это сделали быстро, потому что я понимал, что настроение в любой момент может испортиться, потому что они там нервничали и все остальное.

Успех Аушева вдохновил местных силовиков и гражданских. Дзантиев сказал кому-то из местных: «Процесс пошел», – а Лев Дзугаев сообщил, что президент Северной Осетии Александр Дзасохов еще час назад обещал «интенсификацию переговоров», и она пошла, и в результате этого отпущены женщины с детьми. «Слава Богу! – раздалось в толпе. – Дзасохов что-то начал делать!» «Мы надеемся, нам удастся продолжить этот процесс», – сказал Дзугаев. В это время люди стали писать на плакатах: «Путин!!! Выпусти наших детей! Выполни требования!», «Путин! В заложниках находится не меньше 800 человек!»[9]

Местные жители стали кричать, что по федеральному телевидению должны сказать, каковы требования боевиков. Они были убеждены, что так можно избежать штурма и договориться об освобождении заложников.

Но к этому моменту государство уже взвесило жизни заложников и собственный имидж – и, кажется, сделало выбор. Не знаю, чем еще можно объяснить тот факт, что все три дня представители властей и оперативного штаба утверждали, что у террористов нет никаких требований. А люди на площади знали, что они есть. Осетины – небольшой народ, здесь сильны родственные связи.

В штабе работали осетинские чиновники и военные, которые вряд ли утаили бы от своих близких такую информацию. Как бы то ни было, впоследствии, уже на суде над Кулаевым, стало ясно, что так все и было – боевики подтвердили Аушеву свои требования о переговорах и прекращении войны в Чечне.

Из показаний потерпевшей Людмилы Дзгоевой в Верховном суде Северной Осетии:

– Скажите, Аушев в зал заходил?

– Аушев зашел в зал. Он посмотрел зал. Он сказал, не переживайте, я договорюсь с ребятами. И все, и вышел. […]

– Какие они требования выдвигали?

– Вывести войска из Чечни…

– А вам их кто озвучивал?

– Они сами нам говорили. Говорили, вывести войска из Чечни. И если они выполнят наши требования, мы всех отпустим. Вывести войска из Чечни, освободить мусульман, которые находятся в тюрьмах России, боевиков. И чтоб зашли эти четыре человека: Дзасохов, Зязиков, Рошаль и…

– Значит, основное требование все-таки вывести войска и освободить мусульман?

– Один из них сказал, если они на нас штурмом пойдут, клянусь Аллахом, мы всех расстреляем[10].

Ни одного из четырех человек, затребованных террористами на переговоры, не пустил в школу оперативный штаб – так, во всяком случае, говорили эти люди потом в интервью.

– Вы хотите, чтобы сюда приехал Путин? – спрашивал бесланцев иностранный журналист.

– Зачем Путин? Путина не надо! – отвечали ему. – Здесь нужны Закаев, Аушев, Масхадов. Надо с ними искать контакты.

– Аушев уже освободил женщин, – пронеслось по толпе.

– Пусть еще идет туда, пусть остальных освободит! – раздалось со всех сторон. – Они из Ингушетии пришли?

Но Аушев больше не смог никого освободить. К вечеру 2 сентября нам сообщили, что он «отошел от переговорного процесса».

На самом деле это был конец. Аушев, единственный авторитет для боевиков из тех, кого могла предложить российская власть, сделал все, что мог. Он не мог пообещать им вывода войск из Чечни и политической автономии, потому что знал, что Кремль на это не пойдет. Боевики в зале тоже это знали. Поэтому стали злее.

Из показаний потерпевшей Фелисы Батаговой в Верховном суде Северной Осетии:

– В чем их агрессия выразилась после ухода Аушева?

– Я лично думаю. Что они поняли, что их оставили на смерть. Что другого выхода у них не будет. Они не думали умирать. Если б они умирать собрались, они б все сняли маски[11].

В тот же вечер в районе школы началась ожесточенная стрельба, из-за которой оцепление отодвинули на несколько десятков метров. Ночью поползли слухи, что в пятницу будет штурм, потому что дети не смогут выдержать более трех дней без воды и еды. А еще говорили, что боевики захотят умереть в священную пятницу. Откуда рождались все эти слухи – непонятно, но им верили. Поэтому люди не уходили домой и в эту ночь.

Я ночевала в той же переполненной гостинице. Каждый час кто-то из нас вставал, шел узнавать новости и сообщал остальным.

Хроника четверга 2 сентября 2004 года:

1:10 Власти сообщают, что предлагали террористам беспрепятственный отход в обмен на освобождение заложников. Те отказываются. Боевики не разрешают передать детям еду, воду и медикаменты.

6:50 Власти Северной Осетии уточняют данные о числе заложников: 354 человека. Сообщается, что оперативный штаб предложил заменить захваченных в заложники детей на взрослых. Террористы не отвечают.

10:00 Штаб подключает к переговорам бизнесмена Михаила Гуцериева, уроженца Ингушетии. Тот договаривается о том, что в школу пустят бывшего ингушского президента Руслана Аушева.

13:50 Местное телевидение транслирует обращение муфтиев Северной Осетии, Ингушетии и Чечни.

14:40 В переговоры вступает генерал Аслаханов. Обещает довести до Путина все требования боевиков.

В течение дня у школы регулярно вспыхивает стрельба. Собравшиеся у оцепления местные жители не расходятся.

15:30–16:30 В школу заходит Аушев. Вместе с ним отпускают 24 заложника – детей и женщин. Террористы передают вместе с ним записку от лидера чеченского бандподполья Шамиля Басаева с требованием вывести войска из Чечни.

20:00–21:00 Из школы ведется беспорядочная стрельба.

22:15 Представитель чеченских сепаратистов Ахмед Закаев заявляет, что Аслан Масхадов готов «без предварительных условий» содействовать мирному разрешению кризиса.

Девочка на газоне

Утром в пятницу в здание ДК к родственникам снова пришел президент Дзасохов. В закрытом для прессы режиме он сказал, что не допустит штурма, что власти готовы дать террористам автобусы для отъезда «в любую точку, к любой границе». Но его лицо было совершенно безжизненным, каким-то потемневшим. Как будто он понимал, что его слова уже ничего не значат. Он прошел мимо журналистов, и его даже не узнали. Может быть, Дзасохов действительно был против штурма, потому что понимал, что люди ему этого не простят. Это в других российских регионах президент или глава – всего лишь чиновник, работающий на Москву. В Осетии президента считали «своим», защитником, который не даст в обиду. Я слышала, как многие женщины твердили: «Придет Дзасохов, и все будет хорошо. Главное, чтобы он пришел». Но Дзасохов понимал и другое: от него уже ничего не зависело. Оперативный штаб подчинялся не ему, а непосредственно ФСБ, и голос губернатора там никто не услышал бы.

В первой половине дня пятницы в ДК пришел врач Рошаль, который сообщил, что дети обезвожены, что всех их надо будет показать врачам, как только их освободят. Доктор рассказал, как надо за детьми ухаживать и как надо себя с ними вести. На встречу журналистов тоже не пустили.

А вскоре после этого на площади появился Лев Дзугаев, который сообщил, что с боевиками идут телефонные переговоры, что должен приехать Асланбек Аслаханов и что в школе «заложников, к сожалению, больше, чем мы предполагали». Последняя фраза показалась нам тревожной. «Раз признаются, значит, боятся, что скоро мы сами всё увидим», – сказал кто-то из моих коллег.

Семилетнюю Аиду Сидакову выбросило взрывом из спортзала, но она залезет обратно, чтобы найти маму. Ее мать Ларису террористы взяли в качестве «живого щита», но она выжила, как и дочь

Мы понимали, что третий день захвата – это уже очень долго. Бесланцы нервничали, злились, требовали действий от властей, женщины плакали, хмурые ополченцы ходили мимо нас с оружием в руках. В любой момент люди, чьи дети умирали от жажды в школе, могли пойти на самые неожиданные поступки. Затягивать дальше было уже нельзя. Это не Красная площадь, которую можно отгородить забором и спецназом. Целую республику не отгородишь. Рванет форпост – закачается Россия. Но нельзя было допустить и штурма со стороны российских военных, ведь тогда погибнут дети, и форпост перестанет верить Кремлю. Остается лишь ждать, пока первый шаг сделают террористы. Или подтолкнуть их к этому шагу.

Я не знаю, был ли случайным или спланированным исход этой трагедии. Но для российской власти он оказался оптимальным.

Было 13 часов с минутами – в школе что-то рвануло, стали отчаянно стрелять. Женщины на площади разом закричали. От Дома культуры люди бросились к школе, я побежала вместе со всеми. На тротуаре стоял молодой ополченец с повязкой на рукаве, который пытался остановить бегущих. Он схватил меня за руку, я вырвалась.

Когда я добежала до дороги, мне пришлось остановиться – дальше все было оцеплено. За дорогой начинался переулок, ведущий к школе. Рядом со мной стояло много людей, мужчин и женщин. Снова раздались выстрелы – что-то засвистело в воздухе, люди, крича и пригибаясь, стали разбегаться, кто-то толкнул меня к серому киоску, фасад которого был закрыт металлическим щитом. За киоском, кроме меня, было еще двое или трое, сначала мы лежали на земле, потом сели, прислонившись спиной к задней стене киоска.

Время остановилось. Звуки, казалось, добираются до моего сознания как сквозь вату.

Полковник Разумовский уже лежал в школе, сраженный огнем.

После первого взрыва дети стали выпрыгивать из окон спортзала во двор, и группа Разумовского, занявшая позицию неподалеку, первой увидела, как они бегут под пули. Спецназовцы бросились к школе без прикрытия. Многие погибли в первые минуты боя.

Из доклада северо-осетинской парламентской комиссии по расследованию обстоятельств теракта в Беслане:

«3 сентября 2004 года, примерно в 11 часов 10 минут, бандиты согласились на эвакуацию тел расстрелянных заложников-мужчин. В 12 часов 40 минут сотрудники МЧС РФ Скоробулатов А. В., Копейкин А. Н., Замараев В. В. и Кормилин Д. И. выдвинулись для выноса тел убитых заложников с территории, прилегающей к школе. Из показаний сотрудников МЧС РФ Скоробулатова А. В. и Копейкина А. Н., оставшихся живыми, один из бандитов вышел из школы и стал наблюдать за их действиями. Сотрудники МЧС РФ стали переносить трупы погибших для их последующей транспортировки, но неожиданно для всех произошел взрыв внутри здания школы, который оказался неожиданным и для самого террориста. В результате начавшейся со стороны террористов стрельбы погибли В. Замараев и Д. Кормилин.

Исходя из складывающейся ситуации руководитель оперативного штаба Андреев В. А. в 13 часов 10 минут отдал боевой приказ ЦСН ФСБ России приступить к проведению боевой операции по освобождению заложников и нейтрализации террористов»[12].

Из показаний Людмилы Дзгоевой в Верховном суде Северной Осетии:

– Вы помните, когда произошел взрыв?

– Ну, я увидела вспышку света. Потом такая волна.

– Вы не помните, как этот взрыв произошел? Вы не видели, да?

– Там была вспышка и взрыв. Потолок посыпался. Потом второй взрыв раздался. И кто-то закричал: бегите, сейчас сгорим.

– Сколько боевиков находилось в момент взрыва в зале?

– 3–4 человека. […]

– Ваша дочь погибла?

– Да. […] Сильные осколочные ранения головы[13].

Я не знаю, сколько прошло времени, не помню себя в тот момент. Помню уже, что рядом никого нет, я одна, стрельба куда-то переместилась. Нас закрывала от школы многоэтажка. Когда я вышла из своего укрытия, людей у дороги стало меньше, и тут стояли в основном мужчины[14].

Бойцы спецназа и спасенные заложницы во время штурма школы

Со стороны школы побежали какие-то мужчины, они несли детей. Подъезжали легковые машины, в них быстро грузили раненых. Скорые появились не сразу. Первое время вообще было непонятно, что за люди выносят детей, кто их увозит на машинах, – спасательная операция была стихийной. Наш ставропольский водитель в этот день курсировал между школой и больницей, вывозя раненых.

Я стою на газоне рядом и смотрю на рослых, грязных ополченцев. По закопченным лицам здоровых кавказских мужиков, несущих тонких голых детей, текут черные слезы. Боковым зрением вижу движение справа: люди расступаются, и мужчина в форме опускается на колени, чтобы положить на зеленый газон ребенка. Это девочка. У нее длинные черные волосы, она худенькая и бледная. На ней только трусики. Ее глаза закрыты. Когда он кладет ее на газон, я вижу на затылке девочки черную дыру с запекшейся кровью. Она лежит совсем близко, и я не могу оторвать от нее глаз. В спортзале было очень жарко. Дети снимали одежду. Они умирали от жажды. Эта девочка тоже хотела пить. Она любила сказки, нарядные платья, мультики, маму. Ей выстрелили в спину. Она так и не напилась перед смертью. Ей было лет восемь. Она всегда у меня перед глазами.

Время снова остановилось, и следующее, что я помню, – большая пожарная машина пытается въехать в узкий переулок, ведущий к школе, какой-то военный машет рукой, показывая водителю угол разворота. А на зеленом газоне справа от меня уже несколько тел, накрытых белыми простынями. Маленькие и большие. Красные пятна проступают сквозь белую ткань. Я не вижу больше девочку. Я думаю, что ее здесь больше нет, но она здесь навсегда.

«Родственников заложников в эфир не давать, количество заложников, кроме официальной цифры, не называть, слово „штурм“ не употреблять, террористами боевиков не называть, только бандитами. Потому что террористы – это те, с кем договариваются». Такие указания получили мои телевизионные коллеги от руководства. Вечером 3 сентября один из них рыдал, прислонившись к машине. С тех пор я его ни разу не видела. Я и телевизор с тех пор не смотрела.

Страшный ливень накрыл Беслан вечером 3 сентября. Как будто небеса разверзлись, и на землю вылилась вся скорбь и ярость мира. Я никогда не видела такого дождя. В нем было что-то ветхозаветное – как во всем, что случилось в этот день. Как будто не было никогда любви в этом мире. Только боль, смерть и отчаяние. Я шла в сторону гостиницы по щиколотку в воде, затопившей город.

Хроника пятницы 3 сентября 2004 года:

11:15 Александр Дзасохов сообщает, что в школе может быть 900 заложников.

11:40 Оперативный штаб договаривается с бандитами об эвакуации с территории школы убитых спасателями МЧС.

13:03–13:05 Сотрудники «Центроспаса» подходят к школе. В здании слышны два взрыва. Начинается перестрелка. От школы бегут заложники.

13:18 Идет бой. Часть крыши над спортзалом рушится. Европейские телекомпании начинают прямую трансляцию. На кадрах видно, что многие заложники ранены.

13:35 Оперативный штаб сообщает, что боевики открыли огонь по заложникам, после чего спецназ «начал действовать в соответствии с обстановкой».

13:50 Начинается стихийная эвакуация раненых. Боевики ведут плотный огонь. Спортзал горит. В школе раздаются взрывы. На окнах спортзала стоят дети, террористы ведут огонь, прикрываясь ими.

14:25 Объявлено, что спецподразделения «контролируют все помещения школы», но стрельба продолжается, здание горит.

15:20 Пожарные расчеты начинают тушить пожар.

15:30 Военные зачищают жилые кварталы.

16:17 В здание школы входят спасатели и врачи, начинают эвакуацию оставшихся заложников и тушение пожара. Все еще раздаются выстрелы.

16:57 Телекомпания CNN сообщает, что внутри спортзала – не менее 100 погибших заложников.

18:47 Вновь стреляют. Появляется информация, что в подвале школы отстреливается боевик. Продолжается перестрелка в ближайших районах города.

19:22 Советник президента Асланбек Аслаханов сообщает, что в школе было до 1200 заложников, погибших может быть «значительно больше, чем 150». Это первая правдивая информация о численности заложников за трое суток.

22:25 Командование 58-й армии сообщает, что все террористы убиты или взяты в плен.

Мне разрешили уехать. 4 сентября в Беслан собирался Владимир Путин, с ним летел наш журналист Андрей Колесников.

Здание школы вечером после штурма

Утром 4 сентября я ехала в такси через центр города. Вся площадь перед Домом культуры была покрыта черными полиэтиленовыми мешками. Эти мешки лежали рядами. Между рядов ходили черные женщины. Шатаясь, приподнимали края полиэтилена, смотрели. Кричали. Плакали. Падали. Уходили. Я опустила голову, вжав ее в колени. Это последняя картина тех ветхозаветных дней в моей голове.

В школе № 1 находилось 1127 заложников.

В общей сложности в бесланском теракте погибло 333 человека. Среди них 186 детей, 10 бойцов спецназа «Альфа» и «Вымпел», 2 офицера МЧС. Около 800 человек получили ранения, из них около 500 – дети.

43 % ранений заложников носили характер минно-взрывных[15].

Из 186 погибших детей 7 умерли в лечебных учреждениях. Всего в лечебных учреждениях умерли 19 бывших заложников. 1 августа 2005 года дома от ранее полученных ранений скончался один человек. В результате теракта 16 детей стали круглыми сиротами.

Скажу честно, я сбежала. От этого, такого большого, горя, которое, казалось, засосет меня и никогда не выпустит. Я хотела вырваться из липкого, душного кокона, опутавшего мой мозг и лишившего выбора, инициативы, способности думать. Ни одной мысли не было в моей голове, только ощущение, что больше ни в чем нет смысла. Как будто все мое существо утекло в ноги и работало на одну задачу – бежать. Через пару дней, которых я совсем не помню, меня отправили на море. Я не сопротивлялась, не радовалась, сухие глаза, внутри пусто. Я сидела в номере и смотрела в стену или спала. Кажется, на второй день мне позвонил главред журнала «Власть» Максим Ковальский. И попросил написать о том, что произошло в Беслане. Журнал сдавался через сутки, времени было мало. Я села за стол, открыла компьютер и набрала первую строчку. Меня накрыло истерической волной, я прорыдала весь вечер перед компьютером, не в силах остановить ни слез, ни слов. Много лет я не могла простить себя за то, что уехала оттуда так рано. Я могла сбежать, а они не могли.

Глава 2. Смерть после смерти

Четыре пирога

Я возвращаюсь в Беслан через 40 дней. Еще не всех погибших идентифицировали. В Ростовской судебно-медицинской лаборатории № 124 до сих пор не опознаны останки 14 человек. Родственники не могут найти тех, кто сидел в левой части спортзала под баскетбольным кольцом – там был первый взрыв. Иногда к людям, уже получившим страшную весть из лаборатории и похоронившим близкого человека, снова приходят извещения. От этого здесь впадают в ужас: «Что это значит? Эксперты ошиблись? Или не все части тел сразу идентифицировали?» Рассказывают случаи, когда семье, похоронившей ребенка, привозили его руку или другую часть тела. И тогда похороны повторялись.

Люди здесь изменились. Стали тоньше, прозрачнее. В Беслане очень тихо. Наверное, так бывает, когда в городе перестают разговаривать все жители.

Город проводит поминки. Вместе с завучем школы № 1 Людмилой Коковой я иду в дом к Кусовым[16]. Мария Кусова работала завхозом учебно-производственного комбината, где старшеклассники получали начальную профессиональную подготовку. В каждом втором дворе, закрытом пятиэтажками от внешнего мира, развернуты палатки. В них сидят и стоят мужчины. Женщин приглашают домой к семье погибшего – во-первых, там теплее, во-вторых, так положено, в Осетии мужчины на поминках сидят отдельно от женщин.

Людмила Кокова вспоминает своих учеников и школу, которой больше нет. Она проработала в ней почти 40 лет. Ее ученицы вырастали, становились педагогами и приходили к ней работать. Многих она уже никогда не увидит. Восемнадцать учителей погибли. Пять – из начальной школы. Почти восемьдесят детей из начальной школы не выжили в теракте. Людмила поначалу не понимала, почему столько первоклассников погибло, а потом поняла: «Они маленькие были, перелезть через подоконник спортзала не могли. Многие там и остались».

1 сентября она не пошла в школу. В середине августа от инсульта умер ее муж, заведующий районо. Она отправляла свою дочь – школьного психолога – на школьную линейку, но и дочь не пошла. Они еще не отметили сороковины после смерти отца и мужа, настроения идти на праздничную линейку не было.

Накануне теракта Людмила увидела во сне умершего мужа, который упрекал ее в том, что она посылает дочь в школу. Теперь она думает, что муж ее предостерегал. Другой сон ей пересказала родственница – она увидела погибших учителей и Кокова, и они ей сказали, что там у них тоже школа, а директор в ней Коков. И дети ходят в эту школу – должны же дети учиться. Я молча иду рядом с Людмилой и думаю о том, что ее муж, наверное, был хорошим человеком.

«Мы тут все теперь пересказываем друг другу сны, – задумчиво говорит завуч. – Такое чувство, что вообще это все – один длинный сон».

Учителя каждый день обходят десятки семей. В каждом доме плачут, и учителя плачут тоже. Им всем нужно лечиться, нужна хорошая психотерапия. Но они говорят, что им легче, чем остальным. Невыносимо только в домах, где погибли их ученики. Тяжело смотреть в глаза родителям и чувствовать себя виноватыми в том, что остались живы.

В доме у Кусовых много людей. 1 сентября Мария Кусова повела в школу своего внука. Ее сын Владимир вспоминает, что мать всегда водила в школу всех своих внуков. У самого Володи дети маленькие. Он – бывший сотрудник МВД, ушел в отставку по инвалидности. Все три дня он провел у школы вместе с братьями и ополченцами. Помнит, как 2 сентября приехал спецназ «Альфы». Никто не ждал взрывов, говорит Володя. После того как 3 сентября в 13:15 в школе раздались взрывы, спецназ побежал прямо к школе, не прикрываясь, потому что из окон спортзала, прямо под пули, выпрыгивали раздетые дети. Выпрыгивали – и разбегались, «как муравьишки». Многие маленькие бросались к крану, из которого шла вода. Этот кран был напротив школы, и бежали к нему под огнем. Не все успели напиться.

У Володи в глазах стоят слезы. «И эти ребята, альфовцы, отвлекли огонь на себя, – продолжает он. – Они шли без всякого прикрытия прямо на огонь». Поэтому так много погибших. Спецназовец Андрей Туркин накрыл собой гранату, брошенную боевиками. Погиб, но спас сидевших рядом детей. Погиб полковник Разумовский, первым бросившийся в школу. Вслед за спецназом к школе побежали ополченцы: хватали бегущих детей, уносили в безопасное место. «Я вынес третьего ребенка, когда мне крикнули, что моего племянника положили в машину, он ранен. Там нельзя было искать своих, а мимо чужих проходить. Хватали всех. А потом школа загорелась». По его словам, боевики заняли оборону на втором этаже школы и вели оттуда огонь.

Когда все закончилось, Володя с братьями стали искать мать. Ее нигде не было. Они объездили больницы и морги, опрашивали свидетелей. Кто-то вспомнил, что в спортзале Мария всегда находилась рядом с детьми – отвлекала их от страшного, рассказывала истории. После первого взрыва, раненная в живот, она подтащила внука к окну и перебросила его на улицу. А сама осталась внутри.

Сыновья искали мать три недели. От многих заложников почти ничего не осталось после пожара. Спустя три недели, 29 сентября, Кусовы получили из ростовской лаборатории известие: Марию идентифицировали.

«Мы выехали в Ростов, в морге нам показали мать. Я сказал, что это не она. Тело было изуродовано, сожжено, – голос Володи срывается. – Половины головы не было. И рядом лежала половина чьей-то головы с белыми волосами. Я не верил. Но нам показали данные экспертизы». Тело Марии забрали домой. Ее похоронили в Беслане 1 октября.

Мы заходим в комнату, где лежат вещи Марии Кусовой и у стены стоит ее портрет. Володя едва сдерживает слезы. Сюда приходят женщины, обнимают родственников Марии, плачут вместе с ними. На столе – четыре осетинских пирога. Так положено по осетинскому поминальному обычаю.

В комнату заходит женщина в черном, Фатима Мамаева. Ее дочь, восьмиклассница Сабина, была в школе. 3 сентября телекамера сняла, как раненую девочку погрузили в машину. А может быть, это была не Сабина, но очень похожая на нее девочка. Фатима искала дочь повсюду. Почти 40 дней. Она думала, что девочка лежит без сознания в больнице и врачи не могут узнать ее имя. Мамаевым предлагали сдать анализ ДНК, но Фатима отказалась. Муж Константин тоже отказывался, не верил, что дочери больше нет. Потом согласился сдать кровь. Три дня назад они получили из ростовской лаборатории извещение о том, что их дочь идентифицирована.

Фатима дотрагивается рукой до портрета Марии и сквозь слезы что-то говорит по-осетински. Как будто о чем-то просит ее. Женщины в комнате рыдают.

Мне тихо поясняют, что Фатима попросила Марию быть рядом с Сабиной – она ведь была ее ученицей. «Не оставляй ее там, она еще маленькая», – сказала Фатима Марии.

Я выхожу во двор. Люди все идут, попрощаться с Марией хотят многие – ее здесь любили.

Установлены причины смерти 215 погибших: от огнестрельных пулевых ранений – 51 человек; от осколочных ранений – 150 человек; от повреждений тупыми предметами – 4 человека; от термических ожогов – 10 человек.

Причина смерти 116 человек не установлена из-за посмертного поражения тел открытым пламенем вплоть до полного обугливания.

В результате проведенных молекулярно-генетических экспертиз специалистами 124-й центральной лаборатории медико-криминалистических исследований Минобороны РФ идентифицировано 83 человека – 21 взрослый и 62 ребенка. Проведена дополнительно генотипическая идентификация еще 6 детских тел после эксгумации. На 14 апреля 2005 года неопознанных тел не осталось[17].

Через несколько дней после штурма

40 дней. Могила четырехлетней Рады Салказановой, погибшей в школе

Сентябрь 2004-го, спортзал школы. Родственники и друзья жертв до сих пор приносят сюда воду – которой так не хватало заложникам

Стихийный мемориал в память погибших в теракте мужчин. Сентябрь 2004-го.

До середины 2011 года школа № 1 стояла заброшенной

После освобождения школы близкие пропавших без вести заложников продолжали их поиски

Георгий

На сороковой день я хожу из дома в дом и слушаю людей. Тех, кто хочет говорить. Кому от этого хоть немного легче. В остром горе люди либо закрываются от мира, либо, наоборот, выплескивают в него свою боль. Вторым можно помочь – выслушать, обнять, поддержать, поплакать вместе. Как помочь первым, я не знаю. Они кричат внутрь себя, и в крике этом столько ужаса, гнева, боли и страха, что он выжигает душу. Им нужна помощь в первую очередь. Но помощи нет.

Ровно через 40 дней после теракта Людмила Кокова получила указание от райотдела образования переводить учителей и детей в школу № 6 и начинать учебный год. Никто здесь не представляет, как заставить детей снова пойти в школу. Депутат народного собрания Правобережного района Виссарион Асеев недоумевает: «Какая школа? Люди пережили такую трагедию, их надо в санаториях лечить, психологическую помощь оказывать. А вся наша психологическая помощь сводится к кабинету на третьем этаже городской поликлиники. Там сидят два психолога. И еще рядом баптистская церковь открыла свой филиал».

Асеев был ранен 1 сентября – пуля, прилетевшая со стороны школы, задела лицо. Выйдя из больницы с заплывшим глазом, 3 сентября он помогал вытаскивать раненых из школы. День 1 сентября хорошо помнит. Помнит отчаяние и злость, которые его охватили: «Когда выстрелы раздались у школы, я побежал туда вместе с милиционерами. Но там уже дети в окнах стояли. Никто не знал, что делать. Не было никакой команды, никакого руководителя. У нас по одному рожку к автоматам было. Если бы рядом было подразделение в 30–40 человек, обученное, грамотное, мы бы в первый же час освободили школу. Они же не сразу зал заминировали. Когда подъехал наш владикавказский ОМОН, у них был один бронежилет на двоих. И никаких средств наблюдения. Почему только в Москве должна быть „Альфа“? Почему у нас нет такого спецподразделения?»

К штурму 3 сентября никто не был готов, говорит Виссарион: «Никакого руководства не было. Спасали как могли. Больница не была готова. Железнодорожный переезд был на ремонте, и людей пришлось везти в больницы в объезд. Один наш парень погиб, Хазби Дзагоев. У него в школе никого не было, он бросился туда людей спасать. Погиб, а у него осталось трое детей. Простой русский бардак».

В этот день я слышу так много историй чужих жизней, оборвавшихся в первые дни сентября. Всего несколько предложений, сказанных о погибших, – а в них целая жизнь.

Эмма Караева, учительница начальных классов, пришла в школу с дочерью Кариной. Эмма недавно вышла замуж второй раз, мужа очень любила. После взрыва к ней подползли знакомые и спросили: «Что ты лежишь? Беги!» Перевернули, а в груди у нее дыра. Не спасли. Карина тоже погибла.

Светлана и Вадим Дауровы пришли в школу с дочерью Алиной. С собой взяли двухлетнего Георгия и бабушку. Выжили только Светлана и Алина, были ранены. Фотография маленького белокурого Георгия не выходит у меня из головы много лет. Когда я сдала материал о событиях в Беслане в журнал «Коммерсантъ-Власть», редактор выбрал к нему фотографии, и один кадр был с похорон белокурого малыша. Вскоре мы получили письмо из Петербурга, в котором нас просили прислать какие-нибудь реквизиты семьи Георгия, чтобы ей помочь. В Беслане я решила разыскать родных ребенка. Фотографию быстро опознали, Беслан – город маленький. «Это Дауровы, – сказала мне школьный психолог Лариса Кокова. – Их девочка Алена – моя ученица. Она ранена. В Москве сейчас».

Я нашла двор, в котором живут Дауровы. Здесь тоже стояла палатка, проводили поминки. Какой-то парень молча показал мне на подъезд. Дома никого не было.

– Кого-то ищете? – вежливо спрашивает мужчина в дубленке и черной кепке.

– Дауровых. Вот, – и я показываю фото. – Мне надо найти их, я журналист.

Мужчина куда-то звонит по мобильному и говорит: «Сейчас Руслан подъедет. У них больше некому».

Мужчину зовут Маирбек Туаев. Пока мы ждем Руслана, он рассматривает фотографию.

– Да, это Георгий, ему два года было. Они тут семьей жили: Вадим, Света, двое детей и мать Вадима. Жену он привез из Саратова, кажется.

Маирбек рассказывает, что Вадим погиб не в школе – он был в гараже у дома и, услышав выстрелы, бросился к школе, но его встретили выстрелом в грудь. Раненого Вадима подтащили мальчишки к подъезду, в котором я сейчас разговариваю с Маирбеком. «У него была вот такая рана в груди, он уже никакой был, – говорит мой собеседник. – Без сознания. Я стал набирать скорую, милицию, пожарных, хоть кого-то, но трубки никто не брал. Звонил минут 15 или больше, но там как будто все вымерло. Мы затащили Вадима в подъезд, потому что двор уже простреливался. Я сказал пацанам прижать к его ране тряпку, чтобы кровь не вытекала, а сам побежал к школе».

По словам Маирбека, скорая забрала Вадима только через несколько часов. Он пролежал сутки без сознания, а 3 сентября умер, почти одновременно со своим сынишкой и матерью, погибшими в школе.

В подъезд заходят мужчины, обнимают Маирбека.

– Проходите, я сейчас, – говорит входящим мой собеседник, указывая рукой на свою квартиру. Проводит рукой по выбритому лицу. – Только сегодня побрился.

Я вдруг догадываюсь.

– Маирбек, у вас тоже в школе кто-то погиб?

– Дочь. У меня двойняшки. Теперь одна осталась.

В подъезд заходит Руслан Дауров, родной брат погибшего Вадима. В один день он потерял мать, брата и племянника.

Он внимательно меня слушает и говорит, что благодарен людям, которые так поддерживают Беслан. От знания, что чужие люди из далекого Петербурга хотят поддержать семью маленького Георгия, взгляд Руслана теплеет.

Светлана

Я встречаюсь со своим однокурсником Артуром[18]. У него в школе погибла двоюродная сестра Светлана Кантемирова. Она преподавала английский язык в школе № 1. Летом к ней приехала из Петербурга пятилетняя племянница Алана, и 1 сентября Света взяла ее с собой в школу. В захваченной школе Светлана не отпускала племянницу ни на шаг, все время успокаивая девочку. После взрыва она выбросила Алану в окно спортзала. Это спасло ребенка, а Света погибла.

Поиски ее тела стали тяжелым испытанием для семьи. «Мы не могли ее найти и сначала думали, что она в больнице, – вспоминал Артур. – 4 сентября приехали в морг, в бюро судмедэкспертизы. Там стояло уже человек 500, родственники заложников. Милиция взяла в оцепление морг, и никого сначала не пускали. Потом стали пускать дозированно, была давка».

Первым в морг попал дядя, он позвонил Артуру и сказал, что нашел Светлану: «Никому не говори, приходите с братом».

«Мы пришли. Там лежало 18 тел. На ней была бирка – Адырхаева. Я дяде говорю, что фамилия другая, а он мне: „Очень похожа“. Она и правда похожа была. Она почти целая была, не обгорела. А я смотрел и не мог понять, она или не она. После смерти, оказывается, люди сильно меняются. И все становятся чем-то похожи. Или просто не хочешь признаться себе, что это близкий человек и его больше нет. Мы не могли понять, она это или нет. Позвонили старшему брату. Он сразу зашел и сказал, что не она, что у этой женщины волосы крашеные. И я тогда сразу понял, что не она».

Они вернулись в морг вечером, когда оттуда позвонили другие родственники Светланы. «Братья сказали: там есть похожее тело, но совсем обугленное. Один брат отказался туда заходить. Мы зашли. Кто-то из родственников ее опознал – по прикусу зубов. Лицо у нее было черное, все черное. Я ни за что ее не узнал бы».

Артур рассказывает мне о событиях 40-дневной давности и кажется спокойным. Он вообще очень спокойный. Иногда голос его немного дрожит. То, что он рассказывает дальше, вызывает у меня недоумение.

«Это было уже поздно вечером, когда мы ее опознали. У морга возле будки „Ритуальные услуги“ шла торговля гробами. Гробы, которые в мастерской делали по 3,5 тысячи рублей, здесь продавали по 6 тысяч. В обычные дни тут всегда так, но в этот день я не понимал, почему так. Подошел милиционер, сказал им, чтобы уходили. Они ушли. Нам надо было забирать тело Светланы домой, но для этого нужно было завернуть его в полиэтилен – просто так ведь не повезешь. Там многим нужен был полиэтилен, потому что целых тел было мало. Но найти его было невозможно, к девяти часам вечера все магазины были закрыты.

В тот день самым большим дефицитом в городе были полиэтилен и детские гробы. Мы объездили все, а потом я вспомнил, что у меня в гараже есть пленка. Поехал, отмотал метров 20, привез, мы ее завернули. Полиэтилен я еще кому-то дал.

Потом поехали за гробом, купили гроб. Рядом со мной стоял какой-то человек, он просил детский гроб за любые деньги. Гробовщик говорил, что не может сделать, потому что не успевает. Слишком много заказов. А этот человек сказал: „Ты пойми, у меня для жены есть гроб, а для дочери нет. А завтра похороны. Как я их отдельно хоронить буду?“ И тогда гробовщик сказал, что сделает».

Артур плохо помнит себя в тот день. Все, что тогда с ним было, до сих пор кажется ему ночным кошмаром.

«Я, помню, выпил тогда водки, но на меня вообще не подействовало. Вернулся в морг. Зашел и вижу: стоит женщина над ребенком мертвым и расчесывает его. Как живого. И плачет».

Он помнит, как в морг пришли новые люди, чтобы опознавать, и перед ними раскрыли черные целлофановые мешки, и то, что лежало внутри, невозможно было опознать.

Помнит санитарок из морга, женщин – они сначала казались ему монстрами, привыкшими к смерти. И вдруг он заметил, что у них красные глаза. Одна из санитарок заворачивала в целлофан детские останки, и, пока заворачивала, по ее лицу текли слезы.

Еще он помнит, как люди выходили из морга и падали без сознания. Рядом дежурили бригады скорой помощи, они откачивали тех, чей организм отказывался принимать происходящее.

«Я тогда не мог понять, где я нахожусь, что происходит, – задумчиво говорит Артур. – Но когда говорили, что надо целлофан, надо гроб, во мне что-то срабатывало, включалось».

А потом были похороны. 6 сентября родственники Светланы везли ее тело на кладбище три с половиной часа. Обычно дорога туда занимает 10 минут. «На той дороге было что-то ужасное, – вспоминает Артур. – Везли гробов сто, с каждым гробом своя колонна, минимум 10–15 машин с родственниками». Шел сильный ливень, он размывал землю. На кладбище были выкопаны могилы, но земли рядом с ними не было – ее размыл дождь, и забрасывать гробы было нечем. Стали копать – земля липла к лопате, ее приходилось отдирать чем придется. Артур говорит, что время тогда остановилось – бесконечное выкапывание земли и забрасывание ее в могилу. Землю переносили с других участков за кладбищем. Люди были мокрые и черные от земли. «Земля не принимала гробы, – говорит Артур. – Отказывалась принимать».

В то время, когда семья Светланы Кантемировой искала землю для ее могилы, недалеко от кладбища проходил митинг. «Я не сразу понял, что это. Увидел Дзасохова в белой рубашке. То есть он был в темном костюме, но бросался в глаза этот белый воротничок. Они казались как будто из другого мира».

Володя

В эти траурные дни в нескольких российских СМИ появилась информация, что осетины собираются мстить ингушам за Беслан – сразу после окончания сороковин. Во Владикавказе неспокойно. Какие-то горячие головы зовут людей на улицы. Кровь Беслана не дает им спать, есть, жить. Вся республиканская милиция и военные работают в режиме усиления. Владикавказ наводнен военной техникой.

Между осетинами и ингушами – давний, нерешенный, земельный спор, который уже приводил к вооруженным конфликтам. Удар по Беслану многие в Осетии восприняли как атаку со стороны Ингушетии: террористы пришли со своей нелегальной базы, расположенной в ингушском лесу, в самой банде было много этнических ингушей. Официальные власти транслируют, что терроризм не имеет национальности. Что среди террористов были представители разных национальностей, и ингуши тоже страдают от банд на своей территории. По сути, они правы. Терроризм появился на Кавказе не потому, что какая-то народность его растила и лелеяла. Во всем мире он стал разрастаться в результате укрепления радикальных исламистских группировок и идеологии халифата, но в России к этой причине добавилась еще одна – недальновидные, несистемные, безответственные действия федеральной власти в регионе. Каждый раз со сменой власти в Москве менялась и тактика действий Кремля в Чечне – в зависимости от сиюминутных настроений и потребностей властей, от их ожиданий и расчетов. Партии войны и мира в Кремле воевали друг с другом, политики удовлетворяли свои амбиции, то обещая суверенитеты, то вводя войска за сепаратизм, Кавказ раздирали на кровоточащие куски, и кровь эта была человеческой.

В октябре 2004-го осетино-ингушский конфликт мог полыхнуть с новой силой. Люди вспыхивали от одного неосторожного слова. Осетинская молодежь рвалась в сторону административной границы. Однажды толпу мужчин, вышедших из Владикавказа в сторону Ингушетии, развернули военные. Владикавказ был наводнен военной техникой.

Только в Беслане стояла мертвая тишина. Беслан жил отрешенной жизнью. «Они никому не собираются мстить, – сказал мне Артур о своих родных. – Никто не говорит о мести. Не до этого нам всем сейчас. Посмотри на них, они едва живы. Люди должны пережить свое горе, сжиться с ним». Я чувствовала: так и есть. Люди, пережившие смерть, не станут приносить ее другим. Если они люди.

В администрации района тихо. Глава Владимир Ходов справляет поминки по своему внуку Володе. В кроватку к Володе положили его любимые игрушки и сказали, что больше в эту кроватку Володя никогда не ляжет.

А в администрации осталась секретарь Руфина. За один день она побывала на поминках в четырех домах. В школе погибли ее соседка Анна Цахилова с мужем Юрой. Ее дочь и мать выжили. «Юрика сразу похоронили, а сегодня хотели справлять сороковины. И вот сегодня пришла бумага из Ростова, опознали Анну. Она все это время там пробыла, 40 дней». Теперь Анну похоронят рядом с мужем. Их дочь осталась сиротой, бабушка оформляет опеку.

Руфина вздыхает, предлагает мне чай. «Я на работе была 1 сентября, – вспоминает. – Услышала такие щелчки странные. Смотрю в окно и вижу: от школы поднялась целая стая птиц. Очень много голубей. Теперь я это вспоминаю. У меня так много знакомых пострадало. И у меня не укладывается в голове – за что это нам?»

Я смотрю на темноволосую женщину с уставшим лицом и покрасневшими глазами. Работа в районной администрации, дом, семья, приусадебное хозяйство. Скромное платье, аккуратная прическа. Весь ее мир разрушился в один день. Она никогда не думала, что окажется на войне. «Я всегда боялась войны, – говорит Руфина. – Но война не так страшна, как то, что случилось в Беслане. Думаю, самое страшное в жизни я уже видела».

Я спрашиваю про возможные беспорядки, и она уверенно отвечает, что осетины – миролюбивый народ. «В старину, конечно, кровная месть была. Когда я была маленькой, семья убийцы просила прощения у семьи погибшего на коленях. И их прощали. Но уже давно этого нет. Кровь за кровь – это не про нас».

На следующий день я встретилась с Владимиром Ходовым, в эти дни он приходил на работу по вечерам, а в остальное время обходил дома, где поминали погибших заложников. Надо было обойти весь город, и Ходов ходил в чужие дома всю неделю. В день – 12–15 домов. В Осетии так принято.

В его дом тоже приходили. В школе № 1 были его невестка и трое внуков. «Володя погиб, ему десять лет было, – говорит Ходов, доставая сигареты из кармана. – Среднему внуку восемь. Первые три дня после спасения он боялся во двор выйти. Я его спрашиваю: „Что там было?“ А он: „Там дядька сказал, что убьет нас“. Я отвез его во Владикавказ к родным, и там он вышел на улицу. А сюда вернулись – снова спрятался дома. В этом году не отправлю его в школу».

Мы сидим в его кабинете – именно это помещение отдали под оперативный штаб 1 сентября. Тогда главой администрации был Борис Уртаев, а Ходов – его замом. Уртаев после теракта ушел в отставку.

Ходов закуривает и неожиданно меня спрашивает, почему в Беслане в эти дни так много журналистов: целые бригады со штативами. «Сорок дней – это такой семейный обряд, это же не праздник, у нас не принято митинговать в эти дни. Мне сегодня звонят с радиостанций, из газет, из Москвы, спрашивают, пойдут ли осетины на ингушей. Откуда это все идет, скажите хоть вы мне. У меня такое чувство, что кому-то очень надо, чтобы тут снова была война. Чтобы кто-то выстрелил».

В дверях кабинета появляется Руслан Дауров, дядя светловолосого мальчика Георгия, убитого 3 сентября в бесланской школе. «Проходи», – кивает ему Владимир Ходов. Руслан садится напротив меня, свет из окна падает на его лицо: оно кажется серым, а глаза – воспаленными.

– Вот скажи, пойдут осетины на ингушей или нет? – спрашивает Ходов.

– Пойдут или нет? – переспрашивает Руслан, нахмурившись. – А смысл? Чтобы еще несколько семей ворота открыли?

В Осетии говорят, что ворота открывают, когда в дом привозят покойника.

– Мой внук прострелен пулями, – Ходов смотрит мне в глаза, сигарета в его руке забыта, пепел падает на стол. – Был живой, веселый мальчик, бегал по улице, играл в игрушки. Его больше нет. Вы думаете, он был для меня лишним? Каждый из нас хочет отомстить за своих родных. Разобраться. Но мы понимаем, к чему это приведет. Мы законопослушные люди. Осетины всегда такими были.

Он говорит, что террористы выбрали Беслан, потому что хотели внести раскол между осетинами и ингушами, посеять войну на Кавказе, и если война начнется, их цель будет достигнута. И Осетия должна держать себя в руках. Как форпост мира.

И еще он говорит, что Беслан «ждет выводов».

– Мы будем ждать, что нам скажут официальные власти. Будем ждать результатов расследования. Ждать, когда глава государства скажет нам, почему это произошло и кто виноват. Надо дождаться.

– А если не скажет?

– Тогда мы потеряем веру в нашу власть. – Ходов встает из-за стола и начинает ходить по кабинету. – Беслан интересует, как это стало возможным и кто должен понести за это ответственность. Мы верим, что власть накажет виновных. Мы не жаждем крови. Мы просто хотим знать, что виновные наказаны и приняты меры, чтобы такое не повторилось. Нам нужна правда.

Мне совсем не хочется донимать Ходова вопросами, я вижу, что он устал. Но ему нужно высказаться, это очевидно. Каждый день он задает себе вопрос, как террористы смогли захватить школу. Каждый день его спрашивают об этом люди. На улице. Дома. На работе. У него нет ответа на их вопросы. У него много своих вопросов к властям. «Я знаю, что всегда, во всех трагедиях виновато разгильдяйство, но мне этой причины мало, – Ходов садится и закуривает новую сигарету. – Следствие должно определить причины. Еще хочу знать: почему с 1 по 3 сентября руководство страны не обратило на нас внимания? Почему сюда не приехало ни одно ответственное лицо из Москвы? Я вот тут сидел все время, – показывает он рукой на свой стул, – а за соседним столом, вон там, сидел Дзасохов. Я видел тут наших министров, но я не видел ни главы государства, ни директора ФСБ».

У него есть вопросы и к соседям по административной границе – почему к школе не пришли муллы, имамы, старейшины? Почему не привели жен террористов, чтобы они их остановили?

Я говорю, что это вряд ли помогло бы. Ходов горячится: нужно было испробовать все.

– Мы бы их пропустили. Они могли остановить эту бойню. Я слышал, как Дзасохов звонил Закаеву, звонил представителю Масхадова в Баку. Просил спасти детей. Говорил: «Мы окружим ваших людей живым щитом, мы дадим им уйти, я клянусь всем святым, что у меня есть». Я уверен, что мы их выпустили бы, если бы они откликнулись.

– Никто бы их не тронул, – кивает Руслан Дауров, хмуро глядя в стол.

– Мы на все были готовы, – продолжает Ходов. – Мы дали бы им любые гарантии. Мы могли всё, потому что оцепление было наше, в нем парни наши стояли. Но эти представители Масхадова говорили, что перезвонят нам, и не перезванивали. А потом им нельзя было дозвониться.

Он закрывает глаза и откидывается на спинку кресла. Какое-то время мы молча сидим за столом. Темнеет. Мне кажется, каждый из них вспоминает то, что уже никогда не забыть.

– Знаете, это мой любимый внук был, – тихо говорит Ходов. – Его в мою честь Володей назвали. У меня все это время такой комок вот тут стоит, – он дотрагивается до груди. – Но я уже потихоньку отхожу. Работа помогает. Жатва у нас. Отопительный сезон. Школу новую надо строить.

Город ангелов и белых птиц

Сороковины продолжаются, я иду в школу № 1. В руины, которые от нее остались. Темно-красный неровный кирпич, опаленный пожаром. Черный выжженный пол спортзала. Горы букетов. Сотни детских игрушек. Бутылки с водой, спрайтом, пепси-колой. Шоколадки. Печенье. То, что любят дети. Священник говорит о вечном покое, памяти и Царстве Небесном. Ветер свободно залетает в окна, в которых во время штурма стояли дети и через которые дети убегали. Ветер теребит платки темных женщин, стоящих перед священником, но не задувает свечи. Свечи – на полу, в руках, у стен. На стену кто-то прибил большое деревянное распятие. Символ жертвы и символ прощения. Лица у женщин освещены мягким восковым пламенем и кажутся иконами. В них много знания о боли и страдании. Дождь падает на эти лица, и не ясно, где дождь, а где слезы. Здесь, в этом спортзале, я четко понимаю, что войны не будет. Никто ни на кого не пойдет. Потому что эти люди совершили здесь еще один подвиг.

Не знаю точно, чья заслуга в том, что людей, обезумевших от горя, остановили. Что число жертв бесланского теракта не выросло в десятки раз. Что новые семьи не открыли ворота своих домов. Я думаю, что это заслуга жителей Беслана. Матерей, отцов, братьев и сестер тех, кто погиб. Я не видела в них ненависти. И не видела ее никогда потом. Это был уже другой, новозаветный, Беслан.

Новое бесланское кладбище образовалось в сентябре 2004 года за несколько дней. 300 свежих могил – за несколько дней. Столько людей в этом городе никогда не умирало.

Люди в трауре идут по кладбищу – молча, опустив головы, изредка останавливаясь перед могилами и всматриваясь в фотографии погибших. Мужчины небритые, потому что так положено до истечения 40 дней. Женщины с черными лицами. Никто не замечает холодного ветра. На надгробных крестах повязаны черные платки, они развеваются на ветру, как черные вороны.

Я иду мимо могил. Вот похоронены брат с сестрой – их могилы рядом. Вот мать и трое детей. Тотиевых похоронено шестеро. Хузмиевых двое – Алан и Стелла. На могиле у Алана лежит плюшевая желтая улитка. У Стеллы – серый медвежонок.

Аслана и Сослана Токмаевых назвали в честь героев осетинского фольклора – богатырей. Их мама Лена Бероева стоит над могилами детей. Когда мальчики были маленькие, Лена разошлась с мужем. Детей воспитывала сама, помогала бабушка. 1 сентября Лена не смогла отпроситься из парикмахерской, где работала, и мальчики ушли в школу с бабушкой. Бабушка после ранения выжила. А мальчиков больше нет. Лена ни с кем не разговаривает. Ее историю рассказывают другие. Она молча стоит у могил своих богатырей. Она приходит сюда каждый день. На крестах повязаны черные платки. Лена не плачет. Плачут те, кто еще жив.

Лидия Урманова похоронила шестерых.

В школу 1 сентября пришли ее младший сын Алан с женой Натальей и 10-летней дочкой Марией, старший сын Сергей с женой Ритой и 7-летней дочкой Залиной, а также дочь Лариса Урманова-Рудик с двумя детьми – 14-летней Юлей и 12-летней Яной. 8 детей и внуков Лидии стали заложниками. Погибли дочь Лариса, жена старшего сына Рита и все дети в этой семье. Жена Алана Наталья, получившая сильные ожоги, спустя год после теракта все еще находилась на лечении в Москве.

Из показаний потерпевшей Лидии Урмановой:

– Я осталась на сегодняшний день одна в доме. Сын младший находится около жены в Москве. Я осталась одна. Что еще можно сказать? Этот сын, который из депрессии никак не может выйти, старший. Все, внуков нет. Все 4 внучки погибли. Дочь погибла. Кулаев, я могу у тебя спросить, как мне дальше жить? Скажи, пожалуйста. Тебе не больно это? Внучка моя, дочери дочь, у нее был сахарный диабет, она умирала без воды. Она на вторые сутки умерла[19].

На соседних могилах священники отслужили молебен. Стало холоднее, дождь усилился. Другой погоды в эти дни не могло быть.

Здесь я знакомлюсь с Сусанной Дудиевой. Мне кажется, я помню ее лицо, в те первые дни сентября она была среди самых активных матерей. В школе у Сусанны погиб сын Заур. Дочь Зарина была ранена, выжила. У Сусанны потемневшее лицо и огромные, прожигающие душу глаза, в которых столько горя, что, кажется, оно сейчас испепелит все, что вокруг. Рядом с Сусанной – Рита Сидакова. Тонкая высокая женщина с бледным лицом и большими заплаканными глазами. Рита жила вдвоем с дочерью Аллой. Алла погибла. У Риты никого не осталось. Алла и Заур похоронены рядом, потому что они родственники. Вместе не так страшно.

Сусанна Дудиева, руководитель общественного комитета «Матери Беслана»

Рита стоит, закрыв глаза, ветер нещадно бьет ее по лицу, рукам, теребит пальто, так что Рита как будто качается, – но она открывает глаза и безнадежно смотрит в небо. По ее щекам снова текут слезы. Я не знаю, как она стоит на ногах. Мне кажется, в ней совсем не осталось жизни.

Рита Сидакова в зале суда во время процесса над Кулаевым, 2005 год

Из опроса потерпевшей Риты Сидаковой:

– Какой состав вашей семьи был?

– Вся моя семья – это были я и моя дочь. Дудиева Алла, моя дочка, 95 года рождения. […]

– В какую школу ходила Алла?

– В первую школу Беслана. Потому что я сама эту школу заканчивала в свое время. Я любила эту школу и решила и свою девочку отдать в эту школу.

– В какой класс она ходила?

– Она перешла в 4 класс.

– 1 сентября 2004 года она сама пошла в школу или с вами?

– 1 сентября 2004 года в 7:30 утра я ушла на работу. Я работала, и мой рабочий день начинался с 8 часов утра. […]

– А дочь? […]

– Она пошла к 9 часам, потому, что около 9 часов я была на работе и позвонила с работы. Но ее не было. Она поднялась к соседям на 5 этаж, к Дзгоевым, у них 2 девочки были ее подружками. Они втроем потом спустились и в начале 9 они уже пошли в школу. Все девочки, всей стаей девочки дома 39 и 37 ушли в школу. Были очень нарядными и счастливыми. И, к сожалению, больше они не вернулись.

– Скажите, дочь, я понимаю, вы хоронили, вы наверняка видели, какие были повреждения на вашей дочери?

– Их невозможно было увидеть, потому что она сгорела. В результате экспертизы написано, что причина смерти не установлена. Из-за того, что обуглилось тело. Кулаев, тебе приятно это слышать? Можешь посмотреть. Вот я стою[20].

Анета Гадиева. Красивая молодая женщина с опухшими от слез веками. Она смотрит перед собой остановившимся взглядом. Кажется, ничто вокруг не может ее разбудить. В школе она была с двумя детьми – грудной дочерью Миленой и старшей, 9-летней Аланой. Муж Анеты – турецкий гражданин, мусульманин, но Алану в 2002 году крестили. Во время захвата Алана потеряла крестик, и Анета успокаивала ее: «Я куплю тебе новый». Не купила. 2 сентября Руслан Аушев вывел Анету с младшей дочерью, старшая шла за матерью, но боевики ее развернули назад. Анета думала, что отнесет младенца домой и вернется, но в школу ее больше не пустили. Алана погибла. Ее мать не может себя простить.

Анета Гадиева задает вопрос в суде свидетелю – Сергею Гончарову, директору Всероссийского центра медицины катастроф «Защита» Минздрава

Марина Пак. Жила вдвоем с дочерью Светой. 1 сентября Света пошла в 6 класс и не вернулась.

Из опроса потерпевшей Марины Пак:

– Скажите пожалуйста, кто из членов вашей семьи оказался в числе заложников в первой бесланской школе?

– Моя дочь, Цой Светлана Сергеевна.

– А где Вы были в это время?

– Я была у себя на квартире. Я услышала, как потом оказалось, это были выстрелы, но большинству из родителей показалось, что это был фейерверк. Все удивились, почему линейка началась намного раньше, чем она обычно проводилась. Эти выстрелы уже прозвучали в 9:15 утра.

– Значит, Вы услышали выстрелы?

– Да, я поняла, что что-то нехорошее. По Беслану последние два месяца ходили слухи, что будет нападение. Я побежала туда. Я пыталась добраться до школы, но она оцеплена оказалась. Я не успела.

– Ваша девочка погибла?

– Да.

– Гибелью дочери какой вред Вам причинен?

– Я считаю этот вопрос неуместным и неэтичным. […]

– Но Вам причинен какой-либо вред?

– Она у меня была единственная[21].

Я чувствую здесь, что жизнь остановилась. И все, что существует за пределами этого кладбища, – ненастоящее. А настоящее, страшное, непоправимое – здесь.

Это кладбище назвали Городом ангелов. В октябре 2004 года на этом кладбище я чувствовала себя песчинкой в океане горя. Мне хотелось обнять каждого живого. Встать на колени перед каждой могилой. Я плакала перед памятником спецназу, который сделал все, что мог, оставив в маленьком осетинском городе свои жизни. Перед могилой Аллы, глядя, как ее осиротевшая мать держится за могильный крест – словно нет для нее другого якоря в мире. Я держала мягкие игрушки с могилы белокурого малыша Георгия, который никогда не сможет взять их в руки. На эту могилу теперь всегда будут приносить игрушки.

Каждый раз, приезжая в Город ангелов, я чувствую в себе отчаяние и беспомощность. Я возвращаюсь в тот ветхозаветный Беслан маленьким человеком, раздавленным страшной стихией. Здесь всегда слезы. Здесь мне всегда хочется стоять на коленях и просить прощения у маленького Георгия за то, что не вырос.

Из опроса потерпевшей Александры Смирновой:

– Ранее Вы видели до суда подсудимого Кулаева?

– Нет я его не видела. Я его никогда не видела. Я жила 40 лет в Чечне. В 96 году нас разбомбили. Мы уехали из ада и в ад попали. Я плохих чеченцев там за 40 лет не видела. Как ты мог, мы жили одной семьей! Ни одного чечена такого не видела. Они нас оберегали. А ты… как могли вы посметь отнять жизнь человеческую?!

– Александра Михайловна, подождите. Александра Михайловна, пожалуйста, ответьте на вопросы нам. А потом скажите ему, что Вы хотите. Принесите воды. Скажите, пожалуйста, кто из членов Вашей семьи 1 сентября 2004 года был в числе заложников?

– Была моя внучка в заложниках. Инна Олеговна Смирнова-Касумова […].

– Она в первой школе училась, работала?

– Училась она.

– В каком классе?

– В 10 перешла […].

– Еще из членов вашей семьи был кто-то?

– Да. Смирнова Алла Евгеньевна.

– Это кто?

– Это моя внучка, у которой мать умерла, я ее сиротой воспитывала, с 6 лет. Мать рано умерла у нее. […] Она ученица. В 8 класс перешла. […]

– Теперь скажите, ваши внучки выжили или погибли?

– Обе погибли. […]

– Скажите пожалуйста, можете сказать, какие повреждения на них были? Огнестрельные или обожженные?

– Инну мы нашли 5 числа. Мама ее опознала. У нее верх был обгоревший. Она говорит, ножки у нее были перебитые. По низу опознали. Все было обгоревшее.

– А другую девочку?

– А ее нашли только, опознали, хоронили 14 октября. С Ростова привезли. Там в этом пакете. Даже не развернули. По ДНК сказали. Вот и все.

– Скажите, пожалуйста, а вот, что-либо Вам известно, в момент гибели они где находились – в спортзале или в столовой?

– Говорят, в спортзале. Очевидцы говорили, что они постоянно плакали. Мамочка, говорит. Потому что после войны, мы же в войну были в Чечне, ей было 7 лет. Мы с такого ада вышли. Она, бедная, молилась, день и ночь молилась. И мы выжили. А тут вот попали. Она в 13 лет стала такой, до 13 лет в первый класс ходила, во второй. Она замкнутая была. Ни с кем не общалась, вот такая вот она была. Только к 16 годам она оттаяла только.

– Александра Михайловна, скажите, гибелью внучек Вам причинен вред?

– Такой вред, что его не сосчитаешь ничем. И не измеришь ничем. Ничем не измеришь. Я вот эту сироту воспитывала с 6 лет вот до 15 лет. Я думала, что она мою старость досмотрит. А теперь кто за мною будет досматривать, кто?! Вот всю радость, всю мою надежду, все у меня забрали! И что мне теперь делать, что делать?! Вот как быть, как быть?! […]

Дайте, я хоть посмотрю на него. (Обращается к террористу Кулаеву. – О.А.) Подними голову. Подними, пожалуйста, я тебя прошу. Подними голову. Может, ты меня узнаешь. Меня знают все в Новогрозном от мала до велика, все меня знали. […]

– Александра Михайловна, Ваша дочь где сейчас находится?

– Моя дочь, она 6 дней была без сознания. И травилась она. Не хотела жить уже. 16-летняя дочь ее погибла, она не хотела жить. Ее еле-еле в санаторий отправили, заболтали просто насильно. Треть отнялась у нее. Она сейчас со мной живет, мы два инвалида. […]

– Она не сможет в суд прийти?

– Ой, она не сможет. Она тут упадет[22].

В сентябре 2005-го на новом кладбище в Беслане поставили памятник[23]. Это были очень тяжелые дни. Казалось, за год что-то должно было измениться, но нет – едва вхожу во двор школы № 1, и темный липкий кокон страха и безысходности снова опутывает меня. В ночь на 3 сентября 2005 года матери сидели в спортивном зале, среди игрушек, фотографий, под открытым небом, с которого на них смотрели звезды. Они плакали, хотя, казалось, не может быть столько слез у человека. Днем они вышли во двор и с отрешенными лицами встали у стен школы. К обеду двор заполнился людьми, к спортзалу выстроилась очередь с цветами и свечами. В 13 часов во двор вошли школьники с белыми шарами. Их было 331. Школьники были взрослые, но и они давились слезами. А сначала хотели первоклашек выпустить, но решили, что маленькие не выдержат.

Школьники в этой школе проучились несколько лет. Они знали всех, кто тут остался навсегда. В 13:05 из динамиков вылетел колокольный звон, школьники выпустили шары в небо, и люди во дворе зарыдали, закричали, завыли. Это было очень страшно. Плакали все, даже мужчины, даже мальчики-подростки, которые стесняются своих слез. Из динамиков лилась «Аве Мария», шары медленно поднимались в небо, расползаясь и выстраиваясь в ряд, словно стая белых птиц, и уплывали в сторону аэропорта – туда дул ветер.

В эти минуты вся Осетия замерла, остановился даже транспорт. Пошел дождь.

Панихида, которую вел митрополит Ставропольский и Владикавказский Феофан прямо в школьном дворе, постоянно прерывалась женским воем. Это нельзя называть иначе – женщины выли, словно из них вытащили всю душу, все живое и доброе, оставив внутри одну боль. С этой болью нельзя было жить, а можно было только умереть. Но они жили. Я не знаю как. Митрополит прижимал к себе кричащих женщин, и их вой переходил в рыдания. Он обнимал их и что-то им говорил. И просил у всех терпения.

Когда я вошла в зал, он был уже завален цветами. Между этими горами цветов оставалась тонкая тропинка, по которой можно было идти. Я смотрела на фотографии детей, их мам, учителей, мужчин, расстрелянных в первый день, и спецназовцев, спасавших под пулями людей.

12-летняя Эмма считала Беслан самым красивым и спокойным городом в мире, об этом она написала стихи, теперь этот листочек висел на обожженной стене под ее фотографией. Света Цой, подруга Эммы, когда-то увидела, как кошка съела своего котенка, и это так ее потрясло, что она написала сочинение. «Наверное, тем, что они съедают своих детей, они уберегают их от чего-то более ужасного», – рассуждала девочка. Ее сочинение на листке бумаги казалось белой птицей на фоне темной кирпичной стены.

Яна Рудик с мамой и сестрой Юлей, красивые и радостные. Яна умерла ночью 2 сентября, от гипогликемической комы. Ее мать скрыла от боевиков смерть дочери. Она боялась, что тело Яны выкинут в окно. Она прижимала к себе девочку еще много часов и потом погибла сама. И Юля, сестра Яны, погибла. Вот они, втроем, смотрят на меня со стены спортзала.

А их бабушка Лидия едва стоит на ногах и смотрит на них.

А вот фотография белокурого кудрявого Георгия Даурова, лица которого я никогда не забуду. И его бабушка Инесса тут, и его папа Вадим, раненный в первый день и не выживший.

На кладбище я шла вместе с Ритой Рубаевой, ее 13-летний сын Хасан погиб, Рита не переставала плакать. Мы вошли на кладбище, и Рита сказала, что Хасана похоронили 6 сентября, и было так много воды с неба – все вокруг затопило. Сейчас на кладбище выросли надгробия. Здесь очень чисто. Для многих жителей Беслана это кладбище стало единственным местом, куда они ходят каждый день. Не было бы его – они бы не выходили из дома.

В 15 часов в динамике прочитали имена погибших заложников. Ударил колокол. С обтянутого белой тканью мемориала, названного Древом скорби, сорвали покрывало, и я увидела четырех бронзовых женщин, символизирующих стороны света, потрясенного болью Беслана. Мне показалось, что эти женщины очень похожи на матерей, которые стояли у надгробий. Над бронзовыми женщинами парили 50 ангелов. Женщины и ангелы вместе составляли большое дерево. На это дерево должны были сесть ручные белые голуби, которых в ту же минуту выпустили в небо. Они закружились над нами, но из-за ограды, с соседнего, старого кладбища, вдруг с гортанным криком поднялась стая ворон. Они пытались вытеснить голубей, и несколько минут над нашими головами черная стая и белая стая боролись за Город ангелов. Мы замерли, глядя вверх. Было страшно. Словно темная сила пыталась победить и остаться тут навсегда. Но она не победила. Вороны улетели, а голуби опустились на Древо скорби. Несколько птиц приземлились на надгробных плитах. Один сел на могилу 14-летней Сони, и ее бабушка стала тихо с ним говорить, посветлев лицом. Другая женщина пела у могилы своего 8-летнего внука осетинскую песню, похожую на колыбельную. Рыдания рвались из нее, но она продолжала петь. На могилах двойняшек Карины и Хетага Туаевых родители написали: «Простите нас».

Памятник «Древо скорби» на мемориальном кладбище в Беслане

Трое Батаговых. Трое Боллоевых. Шестеро Тотиевых. Могилы рядышком, как кроватки в детской. Во многих семьях не осталось детей. Кто-то падает на землю. Кто-то лежит, обняв могилу. Им некуда отсюда идти.

Из показаний потерпевшей Розы Аликовой:

– Скажите, кто из членов вашей семьи 1 сентября 2004 года подвергся нападению в школе № 1 города Беслана?

– В теракте у меня погибли 2 родные сестры, племянницы. Одна сестра была с двумя, другая – с одной.

– Отец Ваш тоже умер в связи с тем, что…

– Не дожил 10 дней до 40 дней девочкам.

– Кто отец Ваш?

– Аликов Алик Джинович.

– Умер от чего?

– 2 октября 2004 года. Через 30 дней умер.

– Ну, вот причина смерти вашего отца, Вы как считаете?

– Мы днем и ночью плакали.

– Вот это повлияло?

– Естественно, только это. Он болел тогда.

– Сколько лет ему было?

– Он был 26 года рождения. 2 мая родился.

– Вы говорите, плакал каждый день.

– Да, ночью сидел в кровати, плакал, разговаривал сам с собой. Я приходила, его успокаивала[24].

Глава 3. Вина и смерть

Встреча с прокурором

Через два месяца после трагедии к родственникам погибших заложников в Беслан из Ростова пришлось приехать замгенпрокурора России по Южному федеральному округу Николаю Шепелю. Беслан лихорадило. Потерпевшие рассказывали друг другу, что следователи записывают не все их показания, как будто подгоняя свидетельства очевидцев под заранее нарисованную картину. Люди считали, что власти хотят скрыть от них правду. Все хотели знать, от чего погибли заложники, кто руководил оперативным штабом на самом деле, зачем врали про 350 заложников и про отсутствие требований у террористов, почему произошел первый взрыв в спортзале, кто отвечал за спасательную операцию и координацию сил. Каждый день люди ходили на кладбище, а потом – к Дому культуры, где многие из них провели страшные сентябрьские дни. Бесланские женщины создали общественный комитет «Матери Беслана» и начали свое собственное расследование обстоятельств трагедии. В Беслане наступило полное разочарование властью.

Из показаний потерпевшей Светланы Бероевой:

– Я отправила детей в школу. Отправила старшую дочь с внуками. Два внука у меня погибли там. Все три дня я надеялась, что наше правительство, наше государство поможет им. Однако этого не произошло. Мои внуки, которых я воспитывала с 4 месяцев, близнецы, погибли.

3 ноября 2004 года я пришла в Дом культуры – с утра было известно, что сюда по приглашению «Матерей Беслана» приедут прокурор и следователь. Ждали и президента Северной Осетии Александра Дзасохова. Он не приехал, вместо него в зал вошли бывший глава Правобережного района Борис Уртаев, ушедший в отставку сразу после теракта, его преемник Владимир Ходов, замгенпрокурора Николай Шепель и следователь Генпрокуратуры Константин Люфи[25]. Было три часа дня, в зале собралось больше тысячи человек. Ходов сказал, что желание бесланских жителей власти услышали и сейчас официально расскажут, как идет следствие по теракту. Эту задачу на себя взял Шепель. Он сообщил, что боевиков было 32, и 27 из них опознаны. Что приехали они на армейском ГАЗ-66, накрытом тентом. Что террористы употребляли наркотики. Что в Малгобекском районе Ингушетии, в лесу под Пседахом, обнаружили лагерь террористов, в связи с чем начальника РОВД этого района привлекли к ответственности. Заодно привлекли к ответственности и начальника РОВД Правобережного района Северной Осетии – за то, что у школы не было милицейского патруля. Все правоохранители обвиняются в халатности.

Из зала крикнули, что все это давно известно, и люди ждут от прокурора других ответов.

– Мы видели, что террористов было больше, чем 32, – сказала какая-то женщина.

– Мы знаем, что в школе еще до захвата было спрятано оружие, – вторил ей мужской голос. – Почему вы это отрицаете?

Шепель ответил, что у следствия нет других данных о количестве террористов, но если они появятся, никто не станет зацикливаться на цифре 32. Также следствие убеждено, что до теракта оружия в школе не было, террористы принесли его с собой.

Тут зал взорвался. «Оружие было! – кричали со всех сторон. – Его там было столько, что они не могли привезти его с собой на одной машине!»

Со своего места встала Сусанна Дудиева и направилась к микрофону. Она была в черном платье и черном платке, большие черные глаза блестели так, что видно было из задних рядов. Она сказала, что жителей Беслана не устраивает версия следствия. Что полуправда никому не нужна. Что прокуратура расследует причины и обстоятельства, сделавшие захват школы возможным, но в Беслане эти причины все знают: «Коррумпированность власти, органов внутренних дел, людей, которых президент Дзасохов собрал вокруг себя».

Зал загудел: «Правильно!»

«Зачем спрашивать с рядовых милиционеров, которых отстранили и судят? – продолжала Дудиева. – Уволено 40 рядовых сотрудников, но не уволен никто из чиновников высшего ранга. Как они допустили этот теракт? Незадолго до него было нападение на Назрань, и это не стало для них уроком!»

Она была права. Весной и летом 2004 года – сразу после президентских выборов и инаугурации Владимира Путина, заступившего на второй срок, – Россия содрогнулась от террористических актов. После убийства Ахмата Кадырова на грозненском стадионе в мае 2004-го вооруженные боевики напали на несколько административных зданий и правоохранительных органов в столице Ингушетии Назрани – это случилось 24 июня. Спустя два месяца, в августе 2004-го смертники взорвали в воздухе два самолета, летевших из Москвы в Волгоград и в Сочи, а 31 августа произошел взрыв у метро «Рижская» в Москве. Весь август на Кавказе ждали новых терактов, у спецслужб была оперативная информация о возможном захвате заложников. Но ждали этого в Ингушетии, а не в Осетии. Права Дудиева и в том, что за теракт в Беслане были наказаны лишь должностные лица на местах. Министр внутренних дел Северной Осетии Казбек Дзантиев сам подал в отставку сразу после Беслана. Глава района Борис Уртаев – тоже. Освобожден от должности глава УФСБ по Северной Осетии Андреев. Его, впрочем, перевели на новую работу в системе ФСБ. Отстранен бывший начальник РОВД Правобережного района Мирослав Айдаров – на него завели уголовное дело, хотя он заступил на этот пост за месяц до трагедии. В сентябре Дзасохов отправил в отставку правительство республики. Но пострадавшие от теракта ждали не этого. Здесь уже все знали, что генералы Проничев и Анисимов находились в Беслане с вечера 1 сентября. Не было точных данных, где именно они работали – сначала говорили, что в аэропорту Беслана, который был оцеплен войсками, позже – что в районной администрации, где занимали отдельный кабинет. Официальным руководителем штаба был Андреев, он вместе с Дзасоховым находился в администрации района с 1 сентября. Однако кто и чем руководил, было совершенно непонятно. Официально Андреева назначили лишь 2 сентября. Дзасохов был лишь номинальным руководителем в первый день, как и Андреев – во второй и третий. Между Дзасоховым и Андреевым были разногласия. Дзасохов считал, что нужно вести переговоры и выполнять требования боевиков ради освобождения заложников, Андреев – что это укрепит позиции бандитов и создаст прецедент, потому что боевики будут знать, что таким способом можно разговаривать с властью. По-своему оба были правы, только за Дзасоховым стояли реальные заложники из его республики, а за Андреевым – абстрактные, возможные в будущем. С приездом московских генералов эти разногласия потеряли актуальность, мнения Дзасохова больше не спрашивали.

Люди в бесланском Доме культуры хотели знать, кто отдал приказ стрелять по школе из тяжелого вооружения в те часы, когда там еще находились заложники. У многих погибших на теле найдены огнестрельные и осколочные ранения. Многие были сожжены – и их родные хотели знать, отчего случился такой страшный пожар.

У Шепеля спросили, кто вел переговоры с террористами и «кто ответит за то, что они не состоялись».

– Были приглашены профессионалы из Москвы, специализирующиеся на переговорном процессе, – ответил прокурор.

– Назовите их!

Шепель покачал головой. Он не мог сказать больше, чем ему разрешили.

Старший следователь Люфи пришел ему на помощь: «Террористы не выдвигали никаких требований». Вот это он сказал напрасно.

– Зачем вы врете? – закричали в зале.

– Они начали выдвигать требования сразу! – крикнула женщина по имени Фелиса, которая была в заложниках.

– Мы все знали про их требования! – поддержали ее другие. – И власти про них знали!

– Они нам говорили: вы не нужны своему государству, ваше государство даже не говорит, сколько вас тут, – сказала Фелиса.

С другого конца зала мужчина закричал:

– Штаб нам говорил, что детям давали еду и воду, а им ничего не давали!

Прокурор и следователь сидели молча, глядя в стол.

К микрофону позвали заведующую районо Зарему Турманову. У нее спросили, почему она в первый день захвата не передала в штаб списки учащихся в школе.

– А у нас никто не просил эти списки, – растерянно произнесла Турманова. – Я не знала, кому их надо было давать.

Зал снова зашумел. Слова Турмановой означали только одно: оперативный штаб знал, сколько заложников в школе. Знал, но продолжал утверждать, что там всего 350 человек. Зачем?

Марина Пак сказала, что власти намеренно скрывали эту информацию. В зале громко заговорили о том, что террористы в первый же день поняли – раз власти говорят про 350 заложников, значит, будет штурм. И что боевики злились и угрожали убить всех и оставить 350.

К микрофону пригласили Бориса Уртаева. Многие в зале считали его виновным, потому что как глава района он видел, что происходит в штабе, и должен был принять какие-то меры. Уртаев не стал оправдываться – у него четыре родственника погибли в школе: «У меня не было ни сил, ни средств, чтобы защитить их. Я не военный, у меня нет таких полномочий. Но если бы мне подчинялось РОВД, этой трагедии не случилось бы». Вероятно, он хотел сказать, что, имея полномочия, дал бы приказ в первые минуты теракта освободить заложников – пока зал еще не был заминирован. В таком случае жертв было бы гораздо меньше. Об этом тогда говорили многие мужчины в Беслане, обвиняя милицейское начальство в нерешительности.

Уртаев ответил еще на одно обвинение. Он сказал, что ремонт в школе проводило местное ремонтно-строительное управление, и даже назвал фамилии ответственных за ремонт. Он не сказал прямо, что строители не могли спрятать оружие в школе, – но его мысль поняли.

Тут решила сказать два слова и директор школы № 1 Лидия Цалиева. Ее в Беслане обвиняли в том, что она наняла ремонтно-строительную бригаду за бесценок и что эти рабочие якобы спрятали во время ремонта в школе оружие. Откуда появились эти слухи, трудно сказать. Заложники вспоминали, что за неделю до теракта видели в Беслане на рынке некоторых террористов. Видели их и на территории школы. Ходили слухи, что заложников выводили в библиотеку и актовый зал разбирать полы, чтобы достать оттуда оружие. Говорили и о том, что Лидия Цалиева перенесла линейку с 10 на 9 часов утра, и боевики об этом знали. Еще она пила чай с боевиками.

На все эти обвинения существовали разумные ответы: боевики могли появляться на территории школы и города, проводя разведку; ни один заложник официально не дал показания о том, что разбирал пол в библиотеке и доставал оттуда оружие; линейку перенесли из-за жары, и это было согласовано с районо; а чай Цалиева пила с террористами, чтобы установить с ними доверительные отношения и добиться для заложников каких-то послаблений. Наконец, у директора в школе были внуки, и сама она была ранена 3 сентября. Но она не смогла всего этого сказать. Она знала, что ее обвиняют. На стенах школы каждый день появлялись проклятия в ее адрес.

– Я здесь проработала всю свою жизнь, – сказала 70-летний директор. – Я люблю мой город, мой народ, а теперь я стала виновной. Но я не виновата. 1 сентября я была счастлива вместе со всеми.

Зал гудел.

– Почему ты их не спасла?

Цалиева поняла, что ей ничего больше не дадут сказать, и вернулась на свое место.

Один из бывших заложников в это время сказал в микрофон, что его самого боевики заставляли носить из библиотеки в спортзал оружие и взрывчатку. Он считал, что оружие в школе было спрятано до теракта.

– Погодите, – вскочил Люфи, – я вас допрашивал, вы мне сказали, что оружия в школе не было.

На это мужчина ответил, что к нему домой приходили люди в форме и угрожали: «Сказали – если будешь говорить про оружие, сгноим».

Люфи предложил пострадавшему «пройтись», но зал закричал: «Оставьте его в покое!»

Видя, что раздражение растет, Шепель призвал людей успокоиться и сообщил, что следствие продлено до 1 января, потому что первые показания свидетелей были слишком эмоциональны и нужно опросить их повторно. Он обещал, что опросят всех и что первые выводы появятся в 2005 году.

Но миссия ему не удалась – зал не успокаивался, он считал, что следователи тянут время.

Шепеля спросили, кто руководил оперативным штабом и отвечал за освобождение заложников.

Он поднял глаза от стола и произнес:

– Президент Дзасохов и начальник УФСБ по Северной Осетии Валерий Андреев.

– Почему один уволен, а другой нет? – закричали со всех сторон.

– Мы сюда пришли, чтобы Дзасохова увидеть и в глаза ему посмотреть!

– Нас три дня обманывали, говорили, что ситуация под контролем! И всю ответственность за это несет Дзасохов, потому что он давал нам клятву и обещал, что никто не погибнет!

Шепель молчал. Тогда ему велели уйти. Он ушел вместе с Люфи, а в зале остались только местные. Они стали говорить о том, что нет никакой информации о следствии, нет возможности контролировать ход расследования. Что на свидетелей давят, чтобы скрыть какую-то информацию. Что после теракта в Беслане живут одной надеждой на то, что виновных накажут, и такое больше не повторится, и тогда жертвы не будут напрасными. Марина Пак сказала, что после смерти дочери нет жизни, но надо дожить, чтобы увидеть, как накажут виновных.

Алла Ханаева вспомнила о том, что было внутри школы 3 сентября:

– После взрывов я с дочкой убегала в столовую. В зале было много раненых, они кричали. Их можно было спасти, но потом были выстрелы, все загорелось, и они сгорели заживо.

В зале заплакали.

Из заключения комплексной криминалистической (ситуационной) экспертизы по действиям оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией 1–3 сентября 2004 года в Беслане от 23.12.2005[26]:

«В результате взрывов в помещении спортивного зала, как следует из заключений судебно-медицинских экспертиз, погибло не менее 250 заложников. […]

В 14 часов 50 мин. в спортзале начался пожар. Пожаротехнической экспертизой установлено, что эпицентр возгорания находится под потолком над выходом из спортзала, где обнаружены следы выстрелов из РПГ-18».

Алла продолжила дрожащим голосом:

– А когда мы забежали в столовую и начался обстрел, дочка моя сказала: «Мамочка, я умираю, мне попало в бок».

Ее дочь умерла.

Это собрание было похоже на сеанс массовой психотерапии: люди выговаривали свою боль и своими слезами поддерживали друг друга. Я никогда такого не видела. Я плакала вместе с ними.

Они решили написать письмо президенту Путину с просьбой ускорить расследование, сделать его прозрачным, отнестись внимательнее к показаниям потерпевших, установить виновных и наказать их. Сусанна Дудиева рассудительно сказала, что они «не вправе винить все государство». У них не осталось ничего, кроме надежды на справедливый суд.

И они бросили все оставшиеся силы на эту борьбу. Это была их борьба со смертью. За жизнь.

Отставка

В начале зимы 2005 года женщины Беслана перекрыли федеральную трассу «Кавказ» возле Беслана, требуя отставки президента Дзасохова. Они сидели в пикетах у здания правительства во Владикавказе. Объявляли голодовку. Через несколько месяцев он ушел.

Я видела его прощание с парламентом Северной Осетии, который размещается на площади Свободы в одном здании с региональным правительством – большом и сером. Поначалу оно напоминало похороны. Депутаты заходили туда с печальными лицами, сам Дзасохов тоже выглядел неважно[27]. Кто-то из местных, бывших в оперативном штабе, сказал бесланским матерям, что 3 сентября президент Дзасохов назвал себя политическим трупом. Это было похоже на правду.

Но официальной причиной его отставки был не Беслан. Федеральный центр не мог позволить, чтобы теракт стал причиной смены власти, пусть даже в небольшом регионе. После бесланской трагедии федералы боялись, что отношения между осетинами и ингушами могут перейти в партизанское противостояние, и придумали способ добиться мира: назначенный незадолго до этого на Кавказ полномочный представитель президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак настаивал на скорейшем возвращении ингушских переселенцев в Пригородный район Северной Осетии. Вероятно, в Кремле считали, что это снимет напряжение в самой Ингушетии, которая много лет бьется за землю с соседями, – а Осетии даст дополнительные гарантии безопасности. Но Москва сильно поторопилась. Осетия закипала лишь от одного упоминания о возвращении бывших соседей в Пригородный район. Полпред Козак торопил Дзасохова с подписанием соответствующего соглашения между Осетией и Ингушетией, но Дзасохов отказался. И подал в отставку. Говорили, что он хотел уйти сразу после теракта, но ему не позволили. Попросили выждать паузу. А вот подписать соглашение о возвращении ингушских переселенцев – для него было уже слишком. Он знал, что Беслана ему никогда не простят, и утяжелять свой послужной список не хотел.

Когда он вышел на трибуну, большой зал парламента напряженно замолчал. Мы все ждали, что он попросит прощения за Беслан. На улице, напротив Дома правительства, с плакатами стояли в пикете женщины Беслана. Ему нужно было сказать лишь несколько слов: «Простите меня за то, что я не уберег ваших детей». Многие понимали, что прямой вины его в этом нет. Но это Кавказ. Здесь старший должен беречь младших. А если не уберег, просит прощения публично. Здесь мужчина, выбранный на должность президента, несет ответственность перед каждым.

Но он не просил прощения. Вместо этого он говорил о своих заслугах – о том, что стал президентом в сложный период, когда в республике похищали людей, расцветал криминал и Осетия превращалась в транзитную зону для нелегального спирта, – и с этим его правительство справилось. Говорил о строительстве школ и больниц, дорог, развитии промышленности – и о том, что можно было бы сделать еще многое, если бы не «террористические удары с сопредельных территорий». Он еще много чего сказал в этот день. Про конструктивные отношения с соседями, которым нет альтернативы, про выбор Южной Осетии жить с Россией и про то, что Северная Осетия поддерживает Южную. И все это было правдой.

– Наконец, о главном, – вздохнул Дзасохов. Я задержала дыхание, боясь прослушать важное.

Он сказал о Беслане. Но не то, чего от него ждали. Он мог бы сказать, что не пошел в захваченную террористами школу, потому что его не пустили. Что ему не позволили решать судьбу заложников. Что хотел уйти с должности сразу после трагедии, но ему не дали этого сделать. Но он лишь сказал о страшном злодеянии террористов, о мужестве народа Северной Осетии, о важности поддержки тех, кто пострадал. Еще он сказал, что Россия обретает величие и могущество, и Осетия делает это вместе с ней. По сути, он сказал, что форпост выдержал удар, и Россия благодаря форпосту окрепла. Про цену этого «величия» он не сказал.

Я не верила до последнего, вслушивалась в его слова, в интонацию. Но нет, он и не собирался этого говорить. Дзасохов – человек до мозга костей государственный. Я видела его в самом начале своей журналистской работы в Моздоке, куда он приехал с рабочим визитом. Его почтительно окружали чиновники, он деловито вникал в какие-то детали посевной и казался секретарем райкома, приехавшим с инспекцией в отдаленный городок. Собственно, он и был человеком из советского прошлого, а эта политическая формация не умела говорить о чувствах. Для нее интересы государства были важнее людей. Я думаю, его на этом и поймали после Беслана. Сказали: «Александр Сергеевич, вы же понимаете, будущее России от вас зависит. Потерпите, Россия вас не забудет». И он согласился пожертвовать своим именем ради «величия и могущества России». Вероятно, его жертву в Кремле оценили – ему предложили пост сенатора в Совете Федерации, откуда ради этого пришлось уйти молодому сенатору от Осетии Бугулову.

Простившись с Александром Дзасоховым, парламент представил нового главу Северной Осетии – Таймураза Мамсурова. В конце 2004 года Владимир Путин отменил прямые выборы глав регионов и теперь сам предлагал региональным парламентам кандидатов. Это было логично, учитывая, что главы регионов ничего на самом деле не решали – и опыт Дзасохова это показал. Федерализм погиб вместе с заложниками школы № 1, демократические свободы скукоживались на глазах, но после Беслана многие соглашались, что так и надо.

Выбор Мамсурова на должность главы Северной Осетии тоже обусловлен был Бесланом. Его дети были заложниками, получили ранения при штурме и находились на лечении.

Один из депутатов, выступая на трибуне, сказал, что Мамсуров «достойно вышел из жутчайшей ситуации в Беслане». Я спросила у сидящего рядом со мной молодого чиновника, что такого сделал Мамсуров в Беслане. «Аушев предложил ему вывести его детей, и он отказался», – ответил мне сосед.

Свечи на асфальте

Женщины, которые стояли 8 июня 2005 года на площади напротив парламента с портретами своих погибших детей, как и Дзасохов, считали, что Россия обретает величие и могущество – но не вместе с Осетией, а за ее счет. Одна из них, Элла Кесаева, так и сказала мне: «Это могущество на крови наших детей». Рядом с ней стояла ее сестра Эмма Тагаева-Бетрозова. 1 сентября на школьную линейку пошли ее муж и двое сыновей. Бетрозова убили в первый же день, в первый час захвата. Его расстреляли на глазах у его детей. Сыновья тоже погибли. Эмма едва стоит на ногах. Если бы не сестра, она, наверное, не выжила бы. Эта борьба заставляет ее каждый день вставать и идти.

Женщины считали, что вся команда Дзасохова должна уйти. И Мамсуров тоже – как часть этой команды. Поэтому они и пришли сюда со своим протестом.

Когда чиновники выходили из парламента, чтобы отправиться на банкет по случаю смены власти, журналисты спросили их про стоящих на площади бесланских женщин. И полпред Козак ответил, что это нормально, когда есть недовольные, таково «демократическое устройство государства». Чиновники уехали на банкет, а женщины остались на площади. Они объявили голодовку и провели здесь два с половиной дня – столько же, сколько их родные были в заложниках. Некоторым становилось плохо от дневной жары, тогда им вызывали скорую.

10 июня в 13:05 они выложили свечами на асфальте слова «Школа № 1. Беслан»[28]. Эмма Бетрозова попыталась зачитать обращение, в нем были такие слова: «Мы голодали три дня. Мы знаем, что этой акцией никому ничего не докажем. Но так мы выражаем протест против беззакония и коррупции в России. Против бездарных действий республиканских и федеральных властей, не спасших наших детей». Эмме стало плохо, и ее усадили на стул. Ее сестра Элла Кесаева продолжила: «В республике коррупция, в республике мафия – Беслан состоялся именно поэтому. Те, кто сидит в этом сером доме, – все они должны уйти в отставку».

В это время тележурналисты просили Эмму сказать им несколько слов. Она тяжело встала со стула.

Это было поразительно – как они находили в себе силы разговаривать с журналистами. Им хотелось закрыться от мира и кричать в подушку, но они выходили в мир и говорили с ним. Говорили о своей боли.

– Скажите нам несколько слов, – попросил журналист, протягивая к Эмме микрофон.

– У меня никого не осталось, – сказала ему Эмма. – Мне не становится легче.

Спустя 9 месяцев после Беслана не все в Осетии их понимали. Кто-то упрекал их в том, что они занялись политикой.

Мы обсуждали это с Мариной Пак, и она сказала мне очень важные слова. «Мы никогда политикой не интересовались, – сказала Марина, – мы вообще далеки от политики. Но после теракта все мы хотели внимания, сочувствия. К нам никто не пришел. Нам дали компенсации. Думаете, кто-нибудь прикоснулся к ним? Я педагог, я жила на свою зарплату со своим ребенком, я была счастлива. Никакие компенсации не вернут мне той моей жизни. Неужели это так трудно понять? Мы ждали, что наши руководители придут и скажут: „Простите. Мы с вами“. Не пришли и не сказали».

Когда к одной из пикетчиц приехала скорая, Марина сказала, что многие бесланские жители после теракта больны и это не вылечить врачам, потому что врачи не лечат душу. Марина пошла в церковь. И это ей помогло. Я вспоминаю, как на одном из заседаний Верховного суда Северной Осетии по делу террориста Нурпаши Кулаева Марина сказала, что готова его простить. Я спросила Марину, почему она простила террориста, но не простила президента Дзасохова. И она ответила, что президента тоже простила. Ее не все поняли, а кто-то осудил. «Но это мое дело – простить или нет. И я простила. И мне сразу стало легче».

Но извинений здесь ждали не только от своих региональных руководителей. От президента России – тоже ждали. «Когда в ночь после штурма в Беслан прилетел Путин, съездил в больницу и улетел – этого никто не понял, меня это оскорбило, – Марина растерянно смотрит на серый дом. – Почему он приехал ночью, тайком? Чего он боялся? Он должен был приехать открыто, выйти к людям и сказать: „Я глава государства, я не смог спасти ваших детей, простите“. Ведь террористы пришли сюда не потому, что мы им не понравились. Они президенту вызов бросали. Они с ним счеты сводили. За него положили наших детей, а он нам ничего не сказал. Как нам жить в стране после этого?»

Все, что я слышу и вижу в этот день рядом с женщинами, одетыми в траур, навсегда врежется в мою память. И картинка, увиденная из правительственного здания, – тоже. Серое море асфальта, крошечные фигуры женщин в черном, которые кажутся такими маленькими и беззащитными, дрожащие точки горящих свечей. Даже спустя годы я помню слова Эллы Кесаевой про форпост: «Почему Россия ведет тут такую политику? Если мы – форпост России на Кавказе, как нам об этом постоянно говорят, почему к нам такое пренебрежение? Почему нам назначают человека, не спросив нас? Да, у нас менталитет другой, мы не пойдем захватывать Дом правительства, но мы не будем сидеть сложа руки».

А Эмма Тагаева сказала, глядя на свечи, горящие на асфальте площади Свободы, что она сидела дома, и воспитывала детей, и политикой не интересовалась – пока политика не пришла к ней домой. «Теперь мы не будем молчать. Хотя бы для того, чтобы потом перед собой не было стыдно. У меня сейчас ощущение, что я наконец-то сделала что-то честное».

Собрав свои стулья и плакаты, они медленно пошли домой. Свечи горели еще несколько часов, а наутро с площади все убрали.

Несказанные слова

На следующий день после публикации моего репортажа об отставке Дзасохова я зашла в Дом правительства поговорить со знакомыми чиновниками. Меня увидела руководитель информационно-аналитического управления парламента Северной Осетии Фатима Хабалова – мы знакомы были еще по университету – и отругала меня.

– Какое право ты имела учить Дзасохова, просить ли ему прощения у народа? – возмутилась она[29].

– От него ждали всего две фразы. «Люди, я ухожу. Простите меня», – возражаю я.

– Ну не свойственно это ему, это другая политическая формация! Он переживает больше нас всех, но не может об этом говорить. И что он мог сделать в Беслане?!

– Он президент. Зачем тогда его выбирали?

Хабалова советует мне прочесть федеральный закон о борьбе с терроризмом: «Региональный лидер ничего не может, ему никто не подчиняется. Руководство при теракте переходит в руки силовых структур, ФСБ. Ничего сделать было нельзя».

Я спрашиваю, почему к бесланским женщинам на площади никто не вышел из руководства.

Она отвечает, что к ним «много людей» выходило.

– Они просто хотят, чтобы у них попросили прощения, – говорю я.

– Кто должен просить прощения? Мамсуров? – Фатима взрывается. – Ты знаешь, что его дети уже девять месяцев рассказывают ему о Беслане? Он каждый день в этом варится! Ты знаешь, что это такое – когда тебе говорят, что могут вывести твоих детей, а ты должен отказаться?! Аушев ему это предлагал, а он отказался! Потому что мужчины в Осетии так не поступают. И он стоял и смотрел на эту школу. Он готов был под пулями туда идти и умереть там, но ему сказали, что идти нельзя. Его дочь в тяжелейшем состоянии до сих пор. За что ему просить прощения? За что просить прощения Дзасохову?! Кто знает, что он пережил, когда на его глазах происходило то, что никогда уже не исправить? В 70 лет пережить такое! У него нервы железные? Может быть, он не выходит к этим женщинам, потому что у него просто нет сил!

В этот день в правительстве тихо, я иду по коридору к кабинету знакомого чиновника. Он расстроен: «Дзасохова сделали крайним».

– Что вы имеете в виду?

– После Беслана Дзасохов написал прошение об отставке, об этом все правительство знает. Он был раздавлен. Но его пригласил Путин и уговорил подождать. Мол, уйдешь, всех подставишь, потому что террористы своего добились. А Дзасохов – он государственник. Он сделал то, о чем его просил президент. И за свою государственность поплатился. Ему не позволили решать что-то в Беслане, ему не дали уйти в отставку сразу после Беслана, его сделали заложником ситуации. Он всю ненависть народа принял на себя. Но эта ненависть не ему предназначалась.

Многие бывшие подчиненные президента Дзасохова так считали. Они спрашивали меня, в чем виноват Дзасохов. «Разве Дзасохов начинал войну в Чечне? Он пытался искать компромиссы с соседями, потому что хотел уберечь республику от терактов. Он предлагал автобусы и зеленые коридоры для террористов, он ходил к матерям, он звонил Закаеву, искал выход на Масхадова. От него ждали чуда, но он не волшебник. Он просто верил президенту России». По сути, мне говорили о том, что Дзасохов тоже стал в каком-то смысле заложником форпоста. Но ему не хватило лишь нескольких слов, чтобы встать рядом с потерпевшими.

Из интервью зампреда парламента Северной Осетии Станислава Кесаева Ольге Алленовой, журнал «Коммерсантъ-Власть», 20.06.2005:

– Беслан перечеркнул все, что сделал Дзасохов?

– Все – нет. Просто Беслан не позволил Александру Сергеевичу уйти достойно. Вины в Беслане Дзасохова нет.

– Вы не согласны с упреками в том, что Дзасохов не пошел по требованию террористов в школу?

– То, что Дзасохову было запрещено туда идти, – это однозначно. Хотя бы для того, чтобы не пополнять список заложников. И потом, у террористов тоже была позиция на предмет того, что, если с ними начинают разговаривать государственные мужи, значит, их признают как государственно значимую силу. И как чиновник Дзасохов не мог ничего другого сделать. Да, его упрекают – пошел бы, хотя бы двоих спас. Эти мысли у него были, я свидетель, я был рядом с ним. Но ему было четко сказано – нет, потому что такова государственная позиция. Повторяю, прямой вины Дзасохова нет.

Глава 4. Суд и смерть

Подсудимый

2005 год был очень сложным в информационном плане. Матери Беслана и все, кто их поддерживал, протестовали, вели свое расследование, писали письма российскому президенту Владимиру Путину. Я долго думала, как и в какой очередности описывать события этого года – они перекрещиваются и по времени, и по смыслу. В этот год в стране одновременно работали две комиссии по расследованию событий в Беслане – независимая комиссия, созданная парламентом Северной Осетии, и федеральная комиссия при Госдуме РФ. Позиции их друг от друга существенно отличались, особенно в начале расследования. И чтобы подогнать мнение региональной комиссии под заданную федеральным центром версию событий, в Осетию из Москвы отправили тяжелую артиллерию – замгенпрокурора Владимира Колесникова, который в то время специализировался на решении «деликатных» для Кремля вопросов. Эта часть бесланской истории лично для меня оказалась очень болезненной.

Но я начну с суда над террористом Нурпашой Кулаевым – потому что именно этот процесс открыл многие неизвестные обстоятельства трагедии в школе № 1 и придал сил потерпевшим на борьбу за установление истины.

Процесс начался 17 мая 2005 года в Верховном суде Северной Осетии. Следствие решило выделить уголовное дело Кулаева из общего дела о захвате школы в отдельное производство. Это был хитрый ход. Суд над Кулаевым – как и приговор единственному уцелевшему, по официальной версии, террористу – должен был снять напряжение в Беслане, тогда как с основным расследованием теракта следствию можно было не спешить. Однако если такие ожидания у следственной группы и прокуроров действительно были, то они не оправдались. Напряжение лишь выросло. Уроженец Чечни, отец двоих детей, сам очень молодой и необразованный, он в течение всего процесса пытался производить на потерпевших впечатление жертвы, которую приволокли в Беслан, как овцу на заклание. И порой это ему удавалось. Если в начале процесса на клетку, где он содержался, женщины кидались с требованием «разорвать» его, то впоследствии отношение к нему изменилось. Одна из потерпевших, потерявшая ребенка, на вопрос прокурора, желает ли возмещения морального и материального вреда от Кулаева, ответила: «Мне от него ничего не нужно. У него двое детей, пусть о них думает».

Ни одного обвинения в свой адрес подсудимый не признал в суде, хотя во время предварительного следствия дал признательные показания. Он объяснил это тем, что его били. Это вызвало возмущение в зале, некоторые женщины потребовали, чтобы подсудимого перестали бить, и даже обещали ему свое прощение и ходатайство о помиловании, если он расскажет правду. Прокуроры прокомментировали заявления Кулаева лаконично: «Это его линия защиты».

Нурпаша Кулаев получил пожизненный срок. Отбывает его в колонии «Полярная сова», делил камеру с «битцевским маньяком» Александром Пичушкиным, но его перевели из-за угроз последнего

Обвинение представляла группа прокуроров во главе с замгенпрокурора РФ Николаем Шепелем. Интересы потерпевших представлял адвокат Таймураз Чеджемов. Вел заседания глава Верховного суда республики Тамерлан Агузаров – этот процесс стал самым громким в его практике и сделал его известной фигурой в Осетии и за ее пределами. В целом Агузаров вел процесс корректно, учитывая обстоятельства трагедии и чувства потерпевших и позволяя им высказаться.

Кулаеву предъявили обвинение по восьми особо тяжким статьям Уголовного кодекса РФ, в том числе за терроризм, захват заложников и убийство. Ему долго не могли найти адвоката, потому что в Осетии никто не хотел защищать такого убийцу. В итоге в процессе появился назначенный защитник Альберт Плиев, которому пришлось ради этого выдержать сильное давление со стороны многочисленных родственников.

По версии следствия, зачитанной Шепелем, боевики готовились к теракту в окрестностях ингушского Пседаха, в банде было 32 террориста, которые одновременно приехали в Беслан на ГАЗ-66. Готовилась банда к захвату конкретной бесланской школы по заданию лидеров чеченского бандподполья Басаева, Масхадова, Абу-Дзейта и Хашиева[30]. Эта же банда принимала участие в нападении на административные здания в Ингушетии 22 июня 2004 года. Руководил группой террористов, отправившихся в Беслан, Руслан Хучбаров с позывным «Полковник». Кулаеву и другим членам банды поручили блокировать здание школы и двор в то время, как другая часть их группы должна была согнать в школу заложников. 1 сентября 2004 года банда совершила убийство 17 граждан, находившихся в окрестностях школы и захваченных в качестве заложников. Обвинение признало, что террористы выдвинули требования о выводе федеральных войск из Чечни, – хотя еще несколько месяцев назад следствие отрицало наличие каких-либо требований у террористов. Вероятно, изменение позиции в этом вопросе было связано с активностью потерпевших и их показаниями.

3 сентября, по версии следствия, боевики привели в действие два самодельных взрывных устройства в спортивном зале – то есть штурм был спровоцирован действиями боевиков. Заложники стали покидать здание, и бандиты открыли по ним огонь. «В результате указанных преступных действий погибли 317 заложников из 1128 находившихся в школе», – зачитал Шепель, уточнив, что жертвами теракта стали также 10 сотрудников спецназа ФСБ и два сотрудника МЧС, а 55 сотрудников правоохранительных структур получили ранения.

Другими словами, следствие установило, что в гибели огромного количества заложников никто, кроме террористов, не виноват. «Мне нужны настоящие виновники, а не этот Кулаев, на которого перевели стрелки», – сказала мне после одного из заседаний Эмма Тагаева-Бетрозова.

Суд над Кулаевым стал беспрецедентным для России событием. Около тысячи человек, признанных потерпевшими, были опрошены в течение года, и каждый из них имел возможность задать вопрос подсудимому. Вполне демократический дух процесса, который обеспечил Агузаров, не нравился прокуратуре, но под напором потерпевших ей пришлось с этим смириться.

Первым делом потерпевшие спросили Кулаева, действительно ли террористы требовали совместного прихода в школу Дзасохова, Зязикова, Аслаханова и Рошаля. Их интересовало, отпустили бы кого-то из заложников за одного Дзасохова. Они не хотели прощать своего, уже бывшего, президента. Следствие утверждало, что боевики требовали в школу всех четырех деятелей одновременно. «Я слышал, как Полковник разговаривал с кем-то по телефону и сказал, что если придут Дзасохов или Зязиков, он может отпустить за каждого по 150 человек», – неожиданно сообщил Кулаев. У прокурора вытянулось лицо, в зале зашумели. Правду говорил Кулаев или врал, чтобы вызвать сочувствие потерпевших, я не знаю. Но и другие его показания в суде существенно отличались от данных ранее. Например, он сказал, что когда автомобиль ГАЗ-66 подъехал к школе, в здании уже находились другие боевики: «На втором этаже уже стреляли». Это могло означать одно: террористы добирались до школы не одной группой, а разными. Потерпевшие просили суд обратить на это особое внимание, ведь многие из них были уверены, что часть террористов ушла из школы до штурма или во время штурма: заложники видели, как боевики переодевались в спортивные костюмы, а впоследствии многих из них они не увидели среди трупов. Надо сказать, что показания некоторых потерпевших также свидетельствовали о том, что к началу захвата в школе уже были боевики.

Из показаний потерпевшей Сусанны Дудиевой:

– Когда Зарина ушла в школу, я стояла еще на балконе. И только собралась зайти в комнату, когда услышала одиночные выстрелы. 2–3 выстрела. […] Я посмотрела на школу, коридоры были пустые. Вдруг в какой-то момент я опять повернулась […], по ним стали бежать мужчины в черной одежде. Автоматов я не видела. Но мужчины бежали по первому и по второму этажу. От конца школы по направлению вперед, к главному входу школы, вот где шла линейка. Я не помню точно, но, видимо, они бежали один за другим, наверное, человек 7 по второму, и наверное, человек 6–7 по первому этажу. Они бежали строем. […] Они были в темной одежде. […] И стали бежать по направлению к линейке. Это я видела. Я подписала протокол, что это правда, я этому свидетель[31].

Существенно важными оказались показания Кулаева о штурме. По его словам, когда раздались первые взрывы, Полковник-Хучбаров стал кричать кому-то по телефону: «Что ты натворил? Хотите штурмом взять школу? Не знаешь, сколько здесь женщин и детей?» Он также утверждал, что первый взрыв случился из-за работы снайпера.

Из диалога между потерпевшим Александром Гумецевым и подсудимым:

– Кулаев, меня интересует, от чего произошел взрыв по вашему мнению?

– Ну, я точно не знаю. Но они как говорили, снайпер снял человека, на кнопке который сидел[32].

В целом показания Кулаева сводились к тому, что штурм начали с внешней стороны школы. Матери Беслана, которые несколько месяцев требовали от следствия прояснить причину первого взрыва, получили свидетеля, опровергающего официальную версию. С этого момента они стали еще яростнее доказывать суду, что картина, нарисованная следствием, не соответствует действительности. За девять месяцев, прошедших после теракта, жители Беслана провели свое расследование, которое показало совсем другую картину.

Потерпевшие

Вскоре после теракта жители Беслана стали находить на территории школы и около нее тубусы от огнеметов «Шмель» и гранатометов, а также гильзы от танковых снарядов.

Реактивный пехотный огнемет – аэрозоль, РПО-А или «Шмель» (известный на войне в Афганистане как «Шайтан-труба») – советский и российский реактивный пехотный огнемет одноразового применения. РПО переснаряжению не подлежит. Представляет собой снаряд-ракету, начиненную огнесмесью (Википедия).

Из доклада депутата и эксперта в области физики взрывов Юрия Савельева (опубликован на сайте pravdabeslana.ru):

«При взрыве капсулы РПО-А в термобарическом снаряжении огнесмесью ОМ-100МИ образуется вспышка в виде сплошного шара диаметром около 6–7 метров с длительностью существования огневой вспышки 0,35–0,40 сек. При такой характеристике вспышки получение ожогов лица (и других открытых участков кожи) возможно на расстояниях, не превышающих трех метров от эпицентра взрыва, при этом вероятность ожога открытых участков второй степени не более 10 %».

В начале апреля 2005 года жители Беслана решили отдать тубусы и гильзы Северо-Осетинской парламентской комиссии, расследующей обстоятельства теракта. Следственной группе потерпевшие не доверяли. То, что гражданские лица после штурма смогли обнаружить такие вещдоки, само по себе говорило о плохой работе следственной бригады на месте трагедии. Потерпевшие утверждали, что следствие не заинтересовано видеть улики, которые не подтверждают официальную версию.

Однако сенатор Эрик Бугулов, входивший тогда в региональную парламентскую комиссию, убедил жителей сдать найденное следователю Криворотову – тот принял и описал вещдоки, а прокурор Шепель пообещал приобщить их к уголовному делу, провести ситуационную экспертизу и выяснить, кому оружие принадлежало. За происходящим наблюдали журналисты «Новой газеты», которые много месяцев жили в Беслане и проводили собственное расследование. Благодаря их работе информация о найденных тубусах стала широко известной.

Летом 2005-го я приезжаю в Беслан, чтобы поговорить с жителями и региональной парламентской комиссией, расследующей теракт. Знакомлюсь с редактором бесланской газеты «Жизнь Правобережья» Эльбрусом Тедтовым, который убежден, что первый взрыв в школе был спровоцирован выстрелом из огнемета со стороны жилого дома № 37 в Школьном переулке. Это, по его мнению, и стало причиной следующих взрывов и пожара. Тедтов говорит, что по номерным знакам на тубусах можно определить, кому принадлежало это оружие, а значит, можно и выяснить, кто отдал приказ применять эти огнеметы. Было бы желание у следователей.

Он ведет меня в спортзал школы № 1, куда 1 сентября пришел его 10-летний сын и где мальчик погиб. Тедтов изучил здесь каждый сантиметр. Мы подходим к баскетбольному кольцу в левой части зала – оно погнуто, как от удара. Под ним – черная обугленная дыра. Над кольцом, левее, в стене под крышей – проем слухового окна.

«Вот в это окно выстрелил огнемет с крыши 37-го дома в Школьном переулке, – уверенно говорит Эльбрус. – На этой крыше я был и на соседней, 39-го дома. Но обзор с 39-го закрывают деревья. А с 37-го все как на ладони. И оттуда это слуховое окно очень хорошо видно. Оттуда и был выстрел». Он показывает, как выгнулся каркас кольца. «Они произвели девять выстрелов из противотанковых гранатометов. Мы потом нашли тубусы, а следов от снарядов больше нигде не было в округе – они все в спортзал ушли».

Тубусы от огнеметов, найденные жителями Беслана на крыше дома № 37 в Школьном переулке

Эльбрус убежден, что танки начали стрелять по школе уже в третьем часу дня. «Раз десять-одиннадцать они выстрелили. Огнеметы тоже стреляли. Если потолок из стекловаты, там искры достаточно, чтобы загорелось». Он спрашивает меня, кто в ситуации с таким количеством заложников применяет тяжелое вооружение, – и разводит руками.

Я прошу его рассказать, что же случилось в школе 3 сентября, и вот его версия событий: «ФСБ решила с двух сторон начать штурм: с одной стороны эмчеэсовцы отвлекают внимание, а с другой, с крыши, по школе начинают стрелять из огнемета или гранатомета. Но что-то сорвалось. Боевики поняли, что их дурят, начали стрелять раньше. В это время с крыши 37-го дома бомбанули из огнемета по крыше спортзала. Многие, кто стоял снаружи, видели, как куски шифера полетели в разные стороны с крыши. Первый взрыв в зале произошел от этого выстрела».

– Почему же группа «Альфа» не была готова к штурму, а тренировалась в это время на полигоне? – спрашиваю я.

– Потому что фээсбэшники решили сделать все своими силами, – отвечает Тедтов. – Чтобы утечки не было. А потом подключить остальных.

Я возражаю, что это плохая идея – ведь было ясно, что погибнет много людей. Тедтов спрашивает, слышала ли я слова Закаева: «Он сказал, что Масхадов готов был сюда ехать. И Проничеву, и другим генералам ничего не оставалось, как быстрее начать штурм. Они боялись Масхадова. Они спасли имидж власти ценой жизни наших детей».

Римма Батагова живет в доме № 37 по Школьному переулку, сразу за школой № 1. Она помнит, как раздались первые выстрелы 1 сентября. Как ее соседка Сусанна Дудиева бросилась в школу, и ее перехватили ополченцы и удерживали силой, пока не подъехали родственники и не забрали Сусанну. Сын Сусанны, 13-летний Заур, сгорел в спортзале. У него была лишь одна огнестрельная рана под коленкой.

– Так много было обожженных, – качает головой Римма. – А нам говорят, что погибли от осколочных ран.

У Риммы в школе погибла племянница Алана. В этот двор со школьной линейки не вернулись десятки детей и взрослых.

«С трех наших домов, которые у школы, мы за три дня похоронили 39 человек, – Римма тоскливо смотрит на свой дом, а мы стоим с ней в том самом дворе, из которого ушла жизнь. – Я всегда любила наш двор, дети бегают, кричат, смеются. А теперь никто не смеется. Не осталось детей в нашем дворе».

Она тяжело ступает, направляясь к школе. Я спрашиваю, знает ли она что-то про огнеметы.

– Огнеметы эти на нашей крыше нашли, – говорит Римма. – Нас отсюда повыгоняли в первый же день, потому что тут все простреливалось. А на крышу военные полезли. Они стреляли, потому что им приказали. А кто приказал, никто не знает до сих пор.

Пару минут мы молча идем к школьному двору, а потом Рита говорит:

– Помните, когда Путин пришел к власти, он сказал: «Мочить в сортире»? Если мы – часть России, то за что нас замочили? В этой школе был избирательный участок, где люди за него голосовали.

Мы стоим в школьном дворе, к нам подходит Сусанна Дудиева. Она ходит сюда каждый день. Вместе с ней здесь всегда рядом сестра Рита Сидакова. Обе женщины – в черном. Рита не понимает, почему на месте трагедии так халатно работали эксперты:

– 4 сентября кто-то отдал приказ подчистить тут все и вывезти на свалку. Сделали все быстро. Тут части тел повсюду – они все погрузили в машины, вывезли в карьер, потом пожарные подъехали и стали обмывать спортзал из брандспойтов. Вот для этого они воду быстро нашли. А как они охраняли спортзал 4 сентября – там муха бы не пролетела. Такого оцепления не было ни 1-го, ни 2-го, ни 3-го.

– Значит, было что заметать, – резко говорит Сусанна. – И до сих пор заметают. Кулаева нам выдали и говорят, что остальные убиты. Не хотят признавать, что часть боевиков ушла. Так же как никто не ответил нам, почему Ходов[33] ходил по Беслану за неделю до теракта, если он уже был в федеральном розыске.

Заложники действительно вспоминали в суде, что видели в городе Ходова и Али, называвшего себя пресс-секретарем банды. И накануне теракта нескольких боевиков видели у школы – Рита говорит, что они сидели на ступеньках.

– У властей есть только один шанс оправдаться перед нами, – продолжает Рита. – Они должны виновных в этой трагедии посадить рядом с Кулаевым. Кто допустил, кто бездействовал – всех, начиная от оперативного штаба до самой верхушки.

– Да, это их единственный шанс, – соглашается Сусанна. – А словам мы больше не верим.

Я услышу еще много таких фраз в эти дни. И много вопросов. Услышу, что генералы ФСБ, командовавшие операцией, принимали решения, не советуясь с местными руководителями, а Андреев был руководителем штаба лишь для прикрытия. И бардак во время спасательной операции был именно потому, что не было единого центра по спасению заложников. И еще – что у штаба не было задачи спасти заложников, у него была задача уничтожить террористов. Пусть даже вместе с заложниками. Элла Кесаева так и говорит: «Террористов никто не собирался выпускать, их решили уничтожить вместе с детьми». «По школе стреляли танки, кто вообще мог из нее выйти? Как там вообще кто-то выжил? Я не понимаю, – признается Эмма Тагаева-Бетрозова. – И как могли это допустить? Всех повысили за Беслан. Всех, кто врал нам. А кто приказал стрелять в наших детей – мы до сих пор не знаем. Уже девять месяцев мы доказываем: был штурм – вот „Шмели“, вот свидетели. Но нас просто игнорируют».

Эльбрус Тедтов поддерживает женщин: «Мы сейчас требуем, чтобы все эти люди, отдавшие приказы стрелять по школе, были наказаны».

Суд над Кулаевым стал для этих людей возможностью найти ответы на свои вопросы. Но вопросов лишь стало больше.

Тайны следствия

Это был тяжелый процесс. Люди падали в обморок. Плакали. Отвечали на порой бестактные вопросы гособвинителей. Я помню, как мать, потерявшую ребенка, спросили, какой вред ей причинен, а она, бледная и жалкая, растерянно посмотрела на прокурора и сказала: «Никакого». Обвинитель попросил ее уточнить ответ, на что даже судья Агузаров не выдержал: «Она же ответила!» Их просили оценить нанесенный им вред и спрашивали, желают ли они возместить его в денежном эквиваленте. Таковы процессуальные правила, ничего личного.

Из показаний потерпевшей Ирины Габисовой, опрашивает прокурор Мария Семисынова:

– Кто из членов вашей семьи погиб?

– Мой сын.

– Как звали сына?

– Шавлохов Аслан Васильевич.

– Какого он года рождения?

– 1998 года.

– В каком классе он учился?

– Не успел.

– В первый класс пошел?

– Да.

– Вы там находились?

– Нет.

– Кто еще из членов семьи был в числе заложников?

– Его бабушка.

– Как ее звать?

– Хаутова Залина Михайловна.

– Сколько ей лет?

– Не знаю.

– Что с ней случилось?

– Погибла.

– Других членов семьи не было в заложниках?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста…

– Уже достаточно вопросов.

– Ну, мы должны выяснить всех раненых, погибших. Поэтому мы спрашиваем. Гибелью сына какой вред Вам причинен?

– Вопросы насчет семьи вообще мне не задавайте.

– Мы должны выяснить…

– Но я Вас тоже прошу. По-русски.

– Я не от себя задаю и не потому, что мне интересно.

– Большой вред. И как вы можете мне помочь оценить?

– И во сколько вы оцениваете?

– Оцените, пожалуйста, жизнь вашего ребенка и напишите точно так же[34].

На одном из заседаний суда показали съемку, сделанную кем-то из родителей в апреле 2004 года в школе № 1. Родители, сидевшие в зале, увидели своих детей – живыми. Это было очень страшно. Одни зажимали рты руками, но крик все равно прорывался, другие молча плакали.

Потом в суде прослушали аудиозапись переговоров неких людей – предположительно, боевиков из школы. Говорили по-ингушски, поэтому зачитали перевод. В ней были такие фразы: «Мы станем шахидами, если Аллаху будут угодно. Нас, моджахедов, ждет рай»; «Все будут шахидами. Магасу приветы передай. И Абдулле тоже приветы»; «По беспределу поубивали. Много кафиров убиты. Вовсю еще убиваем».

Кулаева спросили, узнает ли говорящих, он сказал, что слышит это в первый раз. Тогда Агузаров спросил его, что такое «кафир». И Кулаев ответил: «Неверных так называют». «Дети тоже неверные?» – спросил Агузаров. Кулаев опустил голову.

Однако потерпевшие ходатайствовали о прослушивании вовсе не этой записи. Они просили суд продемонстрировать секретные записи переговоров оперативного штаба с террористами. Но их ходатайство не удовлетворили. Сусанна Дудиева отметила тогда, что укрывательство такого важного факта убеждает ее в том, что в переговорном процессе не были использованы все возможности для спасения детей.

Казалось, перед судом стоит сложная задача – с одной стороны, нельзя было перегибать палку и следовало дать возможность потерпевшим выпустить пар, с другой – не допустить утечки «секретной» информации, касающейся реальных руководителей оперативного штаба и их действий. Поэтому суд удовлетворял только те ходатайства, на которые получал добро сверху. Думаю, Агузарову, который считался принципиальным человеком, это было непросто. Наверное, его тоже убедили, что интересы и безопасность государства зависят от этого процесса.

Так, не было удовлетворено ходатайство Эллы Кесаевой о приглашении в суд для дачи показаний бывшего президента Ингушетии Мурата Зязикова, бизнесмена Михаила Гуцериева, который участвовал в переговорах с террористами, и генерала Тихонова, который считался заместителем главы оперативного штаба. Она также просила вызвать в суд сотрудников МЧС, расчищавших школу от завалов и выносивших оттуда трупы. Кесаева считала, что они могли бы сообщить суду о характере повреждений тел – в частности, о наличии у них огнестрельных ранений. Но и тут ей отказали.

После этого заседания, в феврале 2006 года, Кесаева и несколько женщин Беслана начали голодовку, требуя опросить всех названных участников трагических событий. Они голодали 10 дней, две из них попали в больницу, но важных свидетелей в суд так и не вызвали.

Вопросы без ответа

Анализируя этот процесс, длившийся целый год, можно выделить несколько ключевых позиций, по которым версии следствия и потерпевших не совпадали.

Первое. Количество боевиков. Многие потерпевшие рассказывали, что боевиков было более 32 и часть из них ушла из школы, именно поэтому их не нашли среди трупов. Тут, конечно, можно возразить, что некоторые боевики не опознаны по причине сильных повреждений трупов. Но такое объяснение можно принять, если бы это была единственная нестыковка. А их много.

Например, кто-то из заложников вспоминал в суде, что видел в школе среди террористов араба и рослого человека славянской внешности, который не разрешал на него смотреть. Среди трупов их не увидели. Кулаев при этом заявил, что в банде было лишь 4 чеченца, остальные – ингуши. Также он утверждал, что главарь не разрешал ему и другим «пешкам» подниматься на второй этаж. Заложники тоже вспоминали, что террористы запрещали им входить на второй этаж. Из всего этого можно предположить, что на втором этаже школы находились какие-то особо важные боевики. Куда они делись? И почему Кулаев не помнит араба и славянина?

Второе. Потерпевшие были убеждены, что террористы бывали в школе № 1 ранее, возможно, во время ремонта, и потом спрятали оружие под полом в нескольких помещениях – библиотеке, актовом зале и, возможно, компьютерном классе (из этого класса, по свидетельствам очевидцев, выносили много оружия). Также некоторые свидетели утверждали, что директор школы знала нескольких террористов – так они решили, глядя на ее общение с ними. Из этого делался вывод, что переодетых в строителей боевиков директор наняла ремонтировать школу. Это утверждение опровергалось показаниями тех свидетелей, которые говорили, что ремонт школы проводился силами преподавателей, которые погибли в теракте. Следствие утверждало, что все оружие террористы привезли с собой, а полы в помещениях вскрывали, чтобы убедиться, что нет подкопа со стороны спецслужб. Но потерпевшие не верили, что столько оружия и террористов можно завезти на одном грузовике.

Третье. Некоторые свидетели, ранее утверждавшие, что боевики заставляли их доставать оружие из-под пола в школе, в суде изменили свои показания. Другие потерпевшие были уверены, что этим свидетелям угрожали, а следствие уверяло, что никаких угроз не было.

Объем уголовного дела Кулаева – 105 томов

Не могу не привести стенограмму опроса одного из потерпевших, бывшего заложника Казбека Дзарасова:

– У пострадавших есть вопросы к Дзарасову?

– Есть. Дудиева (задает вопрос Дзарасову. – О.А). Расскажи нам, а оружие было в школе или они все привезли с собой? Расскажи, что ты видел, что ты заметил, о чем вы говорили в коридоре. […]

– Они говорили, что что-то они копали там.

– Скажите, что копали? Где копали?

– Заложники мужчины, которые рядом с нами сидели, они говорили, якобы копали, ломали полы в библиотеке. Мы поломали немножко, и потом нас убрали и других привели. И тех, других, расстреляли.

– Кто это говорил? Можете вспомнить?

– Они все практически мертвые. Я могу отказаться от ответа?

– Можете, почему нет. […]

Голоса из зала:

– Он отказывается отвечать, значит, он должен понести ответственность. У меня такой к нему вопрос. Почему ты вначале громогласно заявлял, что там было оружие, а потом, когда тебя опросил следователь, ты поменял показания?! Ты же говорил, к тебе приходили домой трое и запугивали. Кто это был? Кто тебя запугивал? Может быть, до сих пор тебя запугивают? Я понимаю, ты один раз выжил, и тебе хочется и дальше остаться живым. Но ты нас тоже пойми. Почему ты, давая показания сейчас, упустил момент, когда вас заставляли вскрывать полы? Если бы мы тебе этот вопрос не задали, ты бы этот вопрос вообще опустил. Ты скажи нам спокойно, что тебя заставили, и мы все поймем.

Тамерлан Агузаров, председатель Верховного суда Северной Осетии:

– Не надо ему говорить, что ему делать! Вы за него отвечаете сейчас.

Потерпевший:

– Я не хочу отвечать. Это мое дело. […]

– Я задала вопрос. Кто эти люди, которые приходили и угрожали? Ты сказал, что к тебе пришли с оружием и угрожали тебе.

Потерпевший:

– Такого не было.

– Как не было?! Шепель сам присутствовал в тот раз! Вы же слышали, что он это говорил?!

Потерпевший:

– Ну, пришли три человека в камуфляже. Откуда я знаю, кто это такие? Я не знаю, кто это[35].

Четвертое. Больше всего жителей Беслана не устраивала версия следствия, объясняющая штурм взрывом бомбы, установленной боевиками. Многие вспоминали вспышку света, «огненный шар», залетевший извне, и то, как обрушилась внутрь часть потолка. Бесланский журналист Мурат Кабоев написал книгу о событиях в Беслане, назвав ее «Огненный шар». Версия огненного шара, залетевшего в спортзал, оказалась для Беслана самой убедительной.

Из показаний потерпевшей Земфиры Цириховой:

– Когда вот этот первый взрыв произошел, никто этого не ждал.

– Что взорвалось?

– Взорвалось, снаружи залетело что-то. Потому что был пробит потолок спортзала. Он уже чуть-чуть горел. Огненным шаром.

– Те взрывные устройства, которые были развешены по залу, они взрывались?

– Я не знаю, там такое было. Когда вот этот первый взрыв произошел, естественно, мы все полегли на пол. И я уже, то есть я чувствую, что я живая, но я говорю: «Господи, неужели что-то вот это страшное случилось». Подняла голову, все лежали. Уже там и мертвые были. Я там видела ребенка, который был полностью обугленный, полностью. Я это все увидела. Это страшная картина. Я думаю, где мои дети.

– Скажите, а второй взрыв, что взорвалось?

– А второй взрыв я тоже не поняла, что это было. Но потом, когда старшего я уже не видела, а младший вот так передо мной лежал. Я его щупаю: «Ты живой?» А он говорит: «Да». И я уже на радостях, думала уже все, взрывов не будет, и на радостях присела на корточки, посадила его к себе на колени. Я его только посадила, и произошел рядом еще взрыв. И мы опять полегли и опять лежим. Я его щупаю, но уже чувствую, что дыхание уже никакое. И опять затишье между взрывами, а он уже был мертвый.

– Второй взрыв был в центре зала?

– В конце зала.

– Это извне залетело?

– Второй взрыв мне уже трудно сказать. Первый-то я как-то заметила. Там был пробит потолок. Понимаете, если б внутри взрывчатка взорвалась, там бы потолок не пробился. А он был пробит вот так углом. И уже поля горели. Вот так вот залетела вот эта огромная, как шар. Огненный шар[36].

Показания Земфиры Цириховой о следующих взрывах в зале также косвенно подтверждают, что бомба в баскетбольном кольце взорвалась не сразу. Но я хочу привести их тут не только в доказательство какой-то версии. Эти воспоминания потрясли меня до глубины души. Перечитывая их на сайте «Правда Беслана», я плакала. Я видела эту картину так, словно сама была там. Ни один писатель не смог бы описать эту трагедию яснее и страшнее, чем это сделала Земфира в суде.

Из показаний потерпевшей Земфиры Цириховой:

– А третий взрыв уже произошел подальше от нас. А четвертый взрыв я уже лично сама видела. Я перебралась в угол со своим мертвым сыном, ближе к выходу. И там села на мертвую женщину. И смотрю, надо мной что-то горит. Посмотрела, а там взрывчатка загорелась, которая возле этой баскетбольной сетки висела. Я когда это увидела, у меня уже такой страх появился. И я своего сына положила на эту женщину мертвую. А там рядом еще комната была тренерская. И я тогда туда побежала. […]

И я когда туда забежала, там лежали соседка моя, мертвая уже была, и мужчина мертвый лежал. Еще забежали 2 женщины с ребенком. И как только они забежали, сразу произошел взрыв. Мы там сидели, пока вот это все осыпалось. Я слышу, вот с этого коридора кричит боевик: «Отходим!» А там еще два боевика. Один, заблокирована дверь была, он отстреливался. А другой возле тренажерного зала. И я так выглянула и смотрю, они встали, и побежали, и ушли в проход школы. Я тогда уже вышла, там естественно все осыпалось. Очистила своего мальчика и опять села с ним, он у меня на руках, и опять на мертвую женщину села. Из тренажерного зала уже омоновец наш, он увидел, что я живая там сижу, и он мне говорит: «Ты живая?» Я говорю: «Я живая». «А в школе, – говорит, – огнетушитель есть?» «Откуда, – говорю, – я знаю, где здесь огнетушитель». А он тогда говорит: «Ты ползти сможешь?» Я говорю: «Я смогу, но у меня ребенок на руках». А он говорит: «Мертвых всех вынесем. Кто живой, выползайте, только не вставайте». А пули вот так летели. Я сидела, сидела. Потом моего мальчика опять положила на эту мертвую женщину, сама выползла. Вот они меня подхватили[37].

Некоторые свидетели говорили, что боевик, сидевший на педали под баскетбольным кольцом, завалился вбок, отпустив педаль, что привело к взрыву. Были потерпевшие, которые соглашались с версией следствия и считали, что первой взорвалась бомба, подвешенная к баскетбольному кольцу. И все же большинство свидетелей, говоривших о причинах штурма, считали, что он был инициирован оперативным штабом.

Из показаний потерпевшей Ларисы Мамитовой:

– Все-таки ваше мнение, что это все могло спровоцировать? С чего это началось?

– Все началось с того, когда подъехало МЧС забрать трупы. Все началось оттуда. Я не видела, что там в коридоре произошло. Засуетились, забегали, кто-то вот забежал даже в зал. Вот что-то все-таки в коридоре произошло.

– Боевики засуетились?

– Да. Именно боевики. И мне почему-то кажется, что это эмеэчсовцы не были, это альфовцы. Я даже тогда говорила: по-моему, это были не МЧС, а спецназовцы, и штурм начали оттуда[38].

Пятое. Потерпевшие утверждали, что по школе стреляли «наши» из тяжелого вооружения в то время, когда многие заложники еще находились в школе. Следствие же считало, что гранатометы, огнеметы и танки стреляли по школе уже вечером, когда живых гражданских там не было, – чтобы выбить оставшихся боевиков. Но показания свидетелей говорили об обратном. Например, казачий атаман Правобережного района Харитон Едзиев сообщил в суде, что танк стрелял по школе в светлое время суток: «Я стал стучать по крышке люка и закричал: „Как ты смеешь стрелять, сволочь, там же люди!“» Вскоре после этого заявления атамана попытались задержать за незаконное хранение огнестрельного оружия. Говорили, что защитили его бывшие заложники.

Кадр из оперативной съемки штурма школы

Из показаний старшего участкового Правобережного РОВД Сослана Фриева в Верховном суде Северной Осетии:

– С 1-го по 3-е сентября 2004 года я находился в оцеплении возле домов № 39 и № 41 по Школьному переулку (со стороны ул. Октябрьской) […].

После обеда 3 сентября я находился на крыше дома № 39. Когда я поднялся на крышу, то там находились 5 бойцов. Я не знаю, какое это было подразделение, потому что они были в форме цвета хаки без отличительных знаков. На них были каски. Это было после обеда, точнее я не знаю, так как часов у меня не было: где-то около 3-х – 4-х часов дня. Начали стрелять: стреляли с правой стороны (от нашего дома), со стороны гаражей. С конца гаражей слышались выстрелы. И эти военные говорят между собой: «Стреляют со „Шмелей“. Давайте отойдем в сторону, а то всякое бывает!» И они отошли (в сторону). Потом, где-то через минут тридцать начали стрелять танки. Танк мы не видели, потому что мы были на крыше напротив школы, а танк стрелял с противоположной стороны, со стороны спорткомплекса.

А со «Шмелей» стреляли снизу, с правой стороны дома № 37. Кто стрелял – я не видел, так как все заслоняли деревья и гаражи. Но все было слышно. По времени это было где-то в четыре (часа) или попозже: часов ни у кого не было.

Я определил, что стреляли из «Шмелей», потому что об этом говорили бойцы вот этого спецподразделения. Выстрелы (по громкости) были сильными, ну вот как из гранатомета, когда стреляют[39].

Из показаний потерпевшей Аллы Ханаевой:

– Стреляли, закидывали гранаты снаружи, вот. Между мной и окном лежала моя дочь. Эта женщина, которую звали Арина, она лежала на своих детях. Я помню, влетела граната, и осколком ей попало в спину. Арина погибла. Арину боевики не убили, это точно, это 300 %. Потом они заставили стать детей на окна, дали им тряпку, дети начали махать. Стали дети на окна такие, которые, естественно, были без родителей. […] И были застрелены мальчики извне. Потому что я сидела под окном, лежала, и ребенок упал прямо с… (запись обрывается. – О.А.)[40]

Из показаний потерпевшей Регины Кусаевой:

– Когда я лежала, я четко слышала свист этих пуль. Такой шквальный огонь был. Я еще думала, откуда они стреляют, за что они в нас стреляют. У меня было ощущение, что стреляют с улицы. Но я знала, что террористы в школе. Откуда же тогда эти дикие выстрелы с улицы[41].

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– […] Почему танки стреляли? Почему не спросить с этого человека? Кто приказал стрелять? Командир танка, я извиняюсь, не имеет права стрелять, пока он приказ не получит. Из огнемета ни один человек не выстрелит, если у него приказа нет. […] Первый взрыв был в школе. Второй взрыв был в школе. Мы видели. Один взрыв, дым пошел с окон. А второй взрыв, он шаром ушел вверх. Значит, они залповый огонь дали по крыше, и произошел этот взрыв, и все это ушло вверх. И никого это не интересует.

[…] Я спрашиваю, какая необходимость была применить оружие массового поражения, которое запрещено международной конвенцией. […] Какая необходимость была применять танки?! Какая необходимость была применять противотанковые гранатометы, РПГ-27, РПГ-26? Какая необходимость была? Можно было что-то другое применить и хотя бы кого-то взять живым. Вот нашли одного дурачка, вот этого (показывает на Кулаева. – О.А.), который от начала говорил по телевизору: «Я жить хочу». Конечно, он жить хочет, он не пришел туда умирать. Он пришел, чтобы ставить требования. Политические требования. Их проигнорировали[42].

Шестое. Следствие утверждало, что, говоря о 354 заложниках в школе, власти не располагали другими данными. То есть дезинформация была ненамеренной. Это опровергается сразу многими очевидцами событий. Врач Лариса Мамитова, которая вынесла первую записку террористов 1 сентября в 11:05–11:20, рассказала в суде, что, передавая ее представителю спецслужб, сказала: «Нас очень много. Мы все заминированы. Ради Бога, не стреляйте только. Вот, записку держите. Нас свыше тысячи». Свидетели, находившиеся во время теракта у Дома культуры, тоже говорили о том, что составили списки находившихся в школе заложников в первый же день.

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– А мы в первый день в 3 часа, в 4 часу, уже знали, что записались вот, все пострадавшие записались у работников милиции. Их было 1080 человек. Первого числа в четыре часа. И эти списки понесли в администрацию, в этот штаб так называемый. Штаб по уничтожению заложников. И все равно продолжали передавать эту цифру (354 заложника. – О.А.). Мы возмущались. Конечно, нам надо было возмутиться еще сильнее, вплоть до физического. И заставить передать эти списки[43].

Потерпевшие вспоминали, что вранье о численности заложников, передаваемое по радио, бесило террористов, которые внимательно слушали все новостные выпуски. Именно это вранье, как говорили бывшие заложники, и стало причиной ухудшения условий их содержания – людям перестали давать воду и выпускать в туалет.

Седьмое. Кто на самом деле руководил штабом? Следствие утверждало, что Дзасохов и Андреев. Но у потерпевших было другое мнение. Напомню, что в Осетии сильны родственные связи. Среди потерпевших были и представители правоохранительных органов – у одного следователя, например, погибли в школе жена и дочь. У многих должностных лиц в заложниках оказались родственники. Можно предположить, что кто-то из них видел, что происходило в том штабе, который располагался в здании районной администрации. Или что-то слышал. Во всяком случае, невозможно объяснить, откуда в Беслане каждый второй знал, что к вечеру 1 сентября в Беслан прилетели генералы Проничев и Анисимов. Официально эта информация никем не подтверждалась.

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– […] Дзугаев стал как бы козлом отпущения, он информацию передавал. А я считаю, что эту информацию заставляли передавать Проничев и Анищенко (вероятно, имеется в виду Анисимов. – О.А.). И об этом прокуратура молчит, и вообще об этом даже не говорят. Почему? Задаю вопрос. Почему не откроют их фамилии? В печати не звучат их фамилии. Они командовали этим штабом вплоть до взрыва. А потом, когда уничтожили всех, тогда сели в самолет и улетели. Всё, они в стороне остались. Это правильно со стороны прокуратуры? Я Николая Ивановича спрашивал: почему не возбуждаете уголовное дело против Проничева? «Я не вправе». Не вправе, тогда давайте мы пойдем к генеральному прокурору, поставим перед ним эти вопросы. Почему не возбуждаете, почему не спрашиваете, почему их показаний нет? Кто командовал штабом?[44]

Восьмое. Даже в таких незначительных вопросах, как пристрастие террористов к наркотикам, позиции следствия и заложников расходились. Во время оглашения приговора Кулаеву судья Агузаров напомнил, что судебно-медицинская экспертиза обнаружила в крови убитых террористов морфин и кодеин. В то же время врач Лариса Мамитова, которой боевики приказали оказать помощь их раненым подельникам, в рюкзаках с медикаментами не видела наркотиков.

Из показаний потерпевшей Ларисы Мамитовой:

– Были у них наркотики?

– Нет. Там не было таких препаратов. Потом Ходов достал из кармана аспирин и темпалгин. Потом Полковник ко мне подошел и говорит: «Доктор, ты видишь здесь кого-нибудь наркоманов?» Я говорю: «Нет». «Потом, – говорит, – попомни мои слова, нас назовут наркоманами. А ты сама кого-нибудь видишь?»[45]

Я привела лишь несколько нестыковок между показаниями заложников и официальной версией. Не исключаю, что все эти нестыковки имеют какие-то объяснения, не лишающие версию следствия правдоподобности. Однако таких исчерпывающих объяснений потерпевшим так и не представили.

Не все ходатайства потерпевших были удовлетворены. Они просили вызвать в суд для дачи показаний Руслана Аушева, доктора Рошаля, начальника Центра специального назначения ФСБ РФ Тихонова, генералов Проничева и Анисимова – но суд отклонял эти ходатайства, считая, что к делу Кулаева они не относятся.

В январе 2006 года бесланские женщины захватили помещение, где проходило судебное заседание[46]. Они не выпускали гособвинителей из зала с пяти и до девяти вечера – пока Шепель не пообещал им, что их ходатайства будут удовлетворены. Рошаль действительно приехал, но ничего нового не сказал, а только громко обиделся на бесланских матерей за обвинения, прозвучавшие в его адрес. Аушев прислал в суд объяснительную, что не может приехать по болезни. Генералы тоже в суде не появились. Отказали «Матерям Беслана» и в ходатайстве об объединении всех уголовных дел по бесланскому теракту. Напомню, что к тому времени, как начался процесс над Кулаевым, Генпрокуратура расследовала сразу несколько дел: основное дело о захвате заложников группой террористов, дело против трех сотрудников Правобережного РОВД, не обеспечивших безопасность школы № 1, дело против сотрудников Малгобекского РОВД, не проверивших лесной массив под Пседахом, а также дело Кулаева.

«Матери Беслана» считали, что только объединение дел позволит говорить в суде обо всех деталях теракта, вплоть до действий руководителей оперативного штаба. Но прокуратура сочла такое требование незаконным.

Смерть за смерть

26 мая 2006 года Нурпаше Кулаеву был вынесен приговор[47]. Его приговорили к смертной казни, но, учитывая мораторий, – к пожизненному заключению. Суд решил, что Кулаев знал, куда шел и зачем, – несмотря на его показания о принудительном участии в теракте. По словам судьи, утверждения Кулаева о том, что он не принимал участия в убийстве и избиении заложников, опровергаются показаниями потерпевших, утверждавших, что на все просьбы дать детям воду он отвечал отказом, стрелял в воздух и бил заложников прикладом автомата. Кровоподтеки на его плечах указывали, по мнению суда, на то, что Кулаев вел длительную стрельбу. Суд не нашел убедительными и утверждения подсудимого о давлении, оказанном на него во время предварительного следствия.

Когда Агузаров закончил, Кулаев громко произнес: «Это все сказки придуманные». Это был его просчет. Он мог бы попросить прощения у людей в зале. Мог бы сказать, что не согласен с приговором, но все равно просит простить его за то, что был в школе. Но нет. Человек, который в течение года играл роль жертвы и прятал глаза в пол, показал свое истинное лицо. Для тех женщин, кто уже начинал его жалеть, эти слова стали как ушат холодной воды.

Покидая зал суда, многие из них казались растерянными. Было ощущение, что они не понимают, как жить дальше. Этот судебный процесс помогал им бороться и жить, и вот он закончен.

Неожиданным для них стало и то, что судья Агузаров не вынес частного определения в адрес силовиков, руководивших оперативным штабом. Ранее Агузаров обещал им это сделать, но, видимо, «сверху» не позволили. А потерпевшие очень ждали этого определения – в нем они надеялись услышать о том, почему произошел теракт и кто в этом виноват. Впрочем, вынесение такого определения не входило в обязанности судьи.

Глава 5. Между жизнью и смертью

Опасная комиссия

В июне 2005 года я взяла интервью у заместителя председателя северо-осетинского парламента Станислава Кесаева, возглавившего парламентскую комиссию по расследованию теракта в Беслане. Юрист по образованию, университетский профессор, Кесаев производил впечатление человека принципиального, честного и далекого от политических интриг. Все три дня теракта, с 1 сентября, Кесаев был в Беслане и испытывал заметные личные эмоции в связи с произошедшим.

Это интервью стало очень громким. До него о недоверии к следствию и официальной версии говорили только жители Беслана и женщины из комитета «Матери Беслана». Кесаев стал первым официальным лицом с такой позицией. Он прямо сказал о том, что по школе стреляли из гранатометов, огнеметов и танков в то время, когда там были заложники. О том, что спасательная операция была провалена, у пожарных бригад «рукава» не подходили к технике, а в машинах не было воды, поэтому они долгое время не тушили пожар в школе. И если бы не местные ополченцы, погибших было бы больше.

Из интервью Станислава Кесаева Ольге Алленовой:

– Что стреляли по школе из танков – я лично видел. Зачем? Я задавал этот вопрос и находившимся во дворе военным, и командующему 58-й армией – танки произвели выстрелов восемь на моей памяти, и это не могло не вызывать удивления. Тем более под вечер, когда в принципе знали, что террористы окружены, но рядом с ними заложники, что они прикрываются заложниками. А по ним стреляют из танков – и никакого объяснения этому не было. Точно так же не было и нет объяснений применению гранатометов, огнеметов «Шмель». Ведь от этого факта никуда не денешься – не злые же духи принесли на место трагедии и побросали там тубусы из-под «Шмелей». Тем более что пожар, который был в школе, свидетельствует о том, что загорелось все из-за огнемета[48].

Он также сомневался в численности боевиков, утвержденной следствием, говоря, что есть показания заложников, подтверждающих обратное, – и раз следствие не желает их слышать, значит, заведомо пытается подогнать все показания под определенную установку. Он говорил о «ведомственных интересах», которые заметны в этом деле, и они перекрывают интересы остальных граждан. Он также высказал сомнения в том, что глава республиканского УФСБ Валерий Андреев реально командовал оперативным штабом:

– Если человек, который называется руководителем штаба, все время проводит у телекамер и раздает интервью, то когда он руководит и куда делись те большие генералы, которые там были?

– Вы имеете в виду заместителей директора ФСБ Владимира Анисимова и Владимира Проничева и начальника ГУ МВД по Южному федеральному округу Михаила Панькова?

– Конечно. Они были там, но мы про них ничего не знаем.

Еще мы говорили о Чечне. Кесаев сказал, что нельзя валить всю вину за Беслан на международный терроризм – у нас на российской территории есть свой, собственный, терроризм, и если мы этого не признаем, значит, не решаем проблему и не устраняем причины его возникновения. Я спросила его, что делать с Чечней; он ответил, что надо искать «здоровые силы» в Чечне и с ними работать, «а не относиться к ним, как федеральный центр относился к Масхадову, – то говорили, что это единственно легитимный политик, то обозвали его бандитом и в итоге покончили с ним как с террористом». В результате Кремль поступил так, как и советовал Кесаев: нашел «здоровые силы», которые стал финансировать в обмен на лояльность.

Я поражалась тому, что Кесаев не боится. Для чиновника маленькой республики это было невероятно. Что ему давало силы – уверенность в собственной правоте, глаза женщин Беслана, те три дня, проведенные им у школы, или всё вместе – не знаю до сих пор. Я задала ему еще один мучивший меня вопрос: надо ли договариваться с террористами, зная, что создаешь прецедент? Он дал мне прекрасный гуманистический ответ, и я ему за это благодарна до сих пор. Он сказал, что в первую очередь государство должно защищать своего гражданина.

– В Беслане говорят, что государство пожертвовало заложниками ради идеологии. Что договариваться с террористами государство не могло даже ради детей.

– Мне не хотелось бы дальше в этом убеждаться все больше, но я это допускаю. Это противоречит принципам конституционным, хотя то, что в нашей стране такое может быть, у меня не вызывает сомнений. И это не честь государству, когда гражданин чувствует себя беззащитным.

Интервью Кесаева стало своеобразным тектоническим сдвигом, который повлек за собой большие потрясения. Беслан получил подтверждение своей правоты в затянувшемся противостоянии со следователями и прокурорами. Прокуратура в ответ активизировала свои действия. Уже в середине июля, спустя три недели после публикации интервью Кесаева, прокурор Николай Шепель заявил, что реактивные пехотные огнеметы (РПО) «Шмель» по школе во время штурма вообще не применялись, а если бы даже и применялись, то не могли бы привести к пожару. Так он опровергал версию потерпевших о первом выстреле из огнемета, который мог привести к пожару и штурму. В подтверждение своих слов он рассказал об экспертизе, которую провели эксперты Военной академии радиационной, химической и бактериологической защиты – во время следственного эксперимента из РПО «Шмель» выстрелили по сухому деревянному зданию, и оно не загорелось. «РПО-А не является оружием зажигательного действия», – сказал прокурор, уточнив, что зажигательным снарядом оснащен другой огнемет – РПО-3. По его мнению, тубусы от огнеметов принадлежали не военным, а террористам. Однако он не смог сказать, как в таком случае эти тубусы оказались на крыше дома 37 в Школьном переулке, где во время теракта находились снайперы российских спецслужб.

При этом прокурор согласился, что танки по школе стреляли – но не днем, а поздно вечером, когда заложников там уже не было.

Попытка Генпрокуратуры убедить осетин, что найденные тубусы от огнеметов принадлежали боевикам, не увенчалась успехом. К тому же Шепель усугубил ситуацию, назвав Кесаева бессовестным, а парламентскую комиссию – незаконной. Это вызвало возмущение в Осетии, и особенно в Беслане. Общественная активность нарастала. Казалось, это последнее, за что смогли зацепиться люди, потерявшие в своей жизни все, и просто так они не отступятся. В течение лета Генпрокуратура меняла свои «показания» от полного отрицания «Шмелей» у российских военных, участвующих в бесланской операции, до сообщений, что такие огнеметы были у ополченцев, а потом – что они применялись некими «привлеченными к операции силами».

В августе я снова приехала в Осетию и познакомилась с экспертом парламентской комиссии, расследующим теракт. Израил Тотоонти был помощником вице-спикера, но в эти дни занимался только расследованием. Его стол был завален документами, чертежами, схемами, распечатками стенограмм из зала суда над Кулаевым. Он постоянно курил и говорил горячо, яростно. Его выводы были еще радикальнее кесаевских: многие заложники погибли не от пуль боевиков, а от пуль «наших», утверждал Тотоонти; из тел не вынимали пули, баллистическая экспертиза не проводилась, поэтому непонятно, кто стрелял, куда и откуда; несколько террористов ушли из школы – например, Изнар Кодзоев, к которому из Ингушетии в Беслан привезли жену с детьми – на переговоры. Спустя полгода после Беслана его убили в Ингушетии. По официальной же версии, жену Кодзоева привезли зря – его в школе не было, один из сбежавших заложников опознал Кодзоева по ошибке. Израил проанализировал свидетельства очевидцев и убежденно говорил, что первые взрывы в спортзале были «не спортзального происхождения» и спровоцированы извне, и лишь третий взрыв случился из-за того, что упала бомба с баскетбольного кольца.

Я спрашиваю его, зачем начинать штурм, если даже спасатели не готовы, Тотоонти отвечает: «Масхадова испугались».

«Почему они не связывались с Закаевым, пока Аушев не приехал? Они упустили 29 часов! А ведь любой здравомыслящий человек понимал: звонить надо Масхадову! И почему нет никаких распечаток разговоров Закаева с Аушевым и Дзасоховым? Потому что Закаев сказал: Масхадов приедет. И то, что Аушев вывел 26 человек из зала, показывало: Масхадов выведет сотню. И Проничев с Анисимовым (замдиректора ФСБ. – „Власть“) испугались. Они, видать, доложили начальству, те – Путину, и Путин дал отмашку. Ведь Дзасохов попросил у Закаева два часа для того, чтобы решить технические вопросы приезда Масхадова, и ровно через час после этой беседы начался штурм»[49].

В конце августа я снова встретилась с Кесаевым, и он сказал, что намерен опубликовать расследование своей комиссии в сентябре. Интервью вышло в журнале «Коммерсантъ-Власть» 29 августа под названием «Были действия, которые были похожи на штурм». Оно было не менее жестким, чем предыдущее. Кесаев не собирался отступать. Он повторил то, что ранее говорила мне Рита Сидакова о работе криминалистов на месте трагедии, – что там не было должного осмотра и на второй день после теракта по месту трагедии прошлись бульдозером. Таким образом, у следствия не оказалось нужных первоначальных данных, которые уничтожены. «Есть только догадки. А над всеми этими догадками 331 покойник, сотни инвалидов и полная неуверенность людей в завтрашнем дне». Кесаев недоумевал, зачем так осложнять расследование? Он говорил, что это лишает людей доверия к власти. А я думаю, что в Беслане доверие к власти было потеряно окончательно, и власть это знала. Ее задачей был не Беслан, а вся остальная территория вне Беслана.

Из интервью Станислава Кесаева Ольге Алленовой, «Коммерсантъ-Власть», 29.08.2005:

– Мы надеялись, что все происходящее есть подготовка к переговорам. Мы исходили из того, что штурма не будет. А потом мы узнали, что переговоры велись неэффективно. Получилось, что основным переговорщиком был служащий нашей УФСБ, и ему все обещали, что появятся более профессиональные переговорщики из Москвы. Но они так и не появились. Потом нам объясняли, что профессиональные переговорщики вылетели из Москвы и приземлились в Беслане, но в это время в школе произошел взрыв. Почему они так долго летели?

Естественно, руководство республики пыталось выходить на самых разных людей. Вышли и на Руслана Аушева, и на Масхадова, и на его окружение. То есть инициаторами были именно наши местные власти. А со стороны оперативного штаба не было ничего. Не было никакой координации. Это показали начавшийся штурм и огромные жертвы среди спецназовцев.

– Вы в своем докладе скажете людям – штурм был?

– Штурма не было. Подготовленного штурма не было. Были действия, которые были похожи на штурм, после взрыва. Почему произошел взрыв, я не могу сказать однозначно. Причин несколько – начиная от случайной и заканчивая нежеланием видеть в Беслане Масхадова. Он же сказал через своих людей: обеспечьте безопасность, я приеду. А это же для руководства страны означает разговаривать с тем, с кем не хочешь. Поэтому и скрывали требования террористов, записки, кассеты. […]

– На вас не оказывается давление из-за того, что вы говорите о том, о чем никто больше не говорит?

– Этот ажиотаж вокруг нашей комиссии мне непонятен. Вот говорят: вы себе позволяете то, что другие не позволяют. Так мы готовы отвечать за каждое свое слово! Если МВД не отработало так, как должно было отработать, если МЧС не отработало, если пожарные приезжают в 3 часа дня, когда школа уже два часа горит, и говорят, что им по инструкции можно не тушить там, где стреляют, а я вижу гражданских людей с брандспойтами, – мы об этом разве должны молчать? Просто надо назвать вещи своими именами, чтобы те, кто недорабатывает, извините за такое советское слово, исправились. И в дальнейшем не допускали подобное. Чтобы не было самоуспокоенности. Чтобы люди были уверены, что они защищены. А содержать силовиков, чтобы видеть их отчеты, – в этом нет никакого смысла. Ведь вопросов у людей множество. Официально руководителем операции по телефонограмме был назначен глава нашего УФСБ генерал Андреев. Но почему это произошло на второй день? Почему Андреев? Когда Басаев захватил Буденновск, с ним говорил премьер, а у нас все замкнулось на одном из небольших клерков в правоохранительной системе. Который больше выступал перед телекамерами, чем находился в штабе. То есть этот человек был фигурой номинальной. А где были высокие генералы, где были первые лица страны? Говорят, были заместители Патрушева, что сами Патрушев и Нургалиев здесь присутствовали, но я больше верю официальной информации. А она такова, что эти люди по приказу президента вылетели в Беслан. Дальше информации о них нет.

Настроение в маленькой северо-осетинской парламентской комиссии не могло не беспокоить большие умы в федеральном центре. Публикация доклада в сентябре, спустя год после теракта, грозила серьезными неприятностями. До сих пор никакой официальной информации об участии в бесланской операции первых лиц государства не было – но парламентская комиссия ставила об этом вопрос, как и о степени ответственности каждого из них. Допустить появления в уголовном деле этих имен Москва не могла. К тому же, убедившись в том, что заложников «сначала замочили, а потом не спасли», форпост мог зашататься. Мне казалось, что осетинскому парламенту не дадут выпустить этот доклад. Но, с другой стороны, гражданская активность в Беслане была так велика, а у потерпевших настолько отсутствовал страх и был такой большой авторитет в местной среде, что я не могла представить, кто и как решится мешать публикации этого парламентского расследования. Шепелю это явно было не под силу.

Оказалось, что «тяжелая артиллерия» уже готовилась к бою.

В Кремль

В первую годовщину теракта в Беслане было много боли, крика и слез. Но бесланским матерям не дали провести эти три дня у могил. Их пригласили на встречу с российским президентом – 2 сентября. Приглашение передал Мамсуров, который и должен был возглавить делегацию. Оно раскололо комитет «Матери Беслана» надвое. Одни считали, что надо поехать и поговорить. Другие – что это ничего не даст, лишь поднимет рейтинг президента, и в эти траурные дни надо остаться дома.

Марина Пак говорила, что комитет год добивался этой встречи, и почему-то ее назначили именно на 2 сентября 2005 года. Она напоминала, что президент к ним так и не приехал, зато теперь его покажут по телевизору – встречающимся с женщинами Беслана. И все-таки Марина решила ехать. Чтобы спросить президента, кто командовал штабом, кто руководил операцией, кто должен отвечать за то, что людей не спасли, и почему никто до сих пор не наказан. Еще она сказала, что ехать должны такие люди, которые от жизни уже ничего не хотят. Те, кто потерял единственных детей. Тогда они не будут испытывать страха и неловкости и это будет честный разговор.

А Рита Сидакова, потерявшая единственную дочь, сказала мне, что комитет загнали в тупик: «Если не поедем мы, поедут другие и не зададут тех вопросов, которые хотим задать мы. Но если поедем мы, часть комитета нас не поддержит. Нас раскалывают».

Утром 1 сентября у бесланской школы Элла Кесаева зачитала перед журналистами обращение под названием «Мы не желаем жить в этой стране», которое подписали 500 потерпевших[50].

В это время у школы появился полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак. В тот год он выполнял в регионе очень неприятные поручения федерального центра. Пройдя по спортивному залу школы, Козак уехал во Владикавказ. А через пару минут сотрудники администрации главы Северной Осетии стали приглашать бесланских женщин к автобусу, чтобы отправиться на встречу с полпредом. Но к автобусу никто не пошел. «Если Козаку надо с нами встретиться, пусть сам приедет», – ответили женщины. И полпреду пришлось вернуться.

Он просидел в маленькой квартирке, где размещался комитет «Матери Беслана», около двух часов. Выражал им сочувствие, говорил, что понимает их настрой и что президент России тоже очень переживает, а в дни трагедии вообще ходил «почерневший». Сусанна Дудиева прервала его, сказав, что следствие не принимает во внимание показания многих потерпевших, что их не хотят слушать, а замгенпрокурора не принимает их ходатайства.

– Все, что касается поведения следователей, то такая наша страна, – сказал Дмитрий Козак.

Каким-то удивительным образом Козаку всегда удавалось расположить к себе людей. Он ничего определенного не говорил, но всем своим видом выражал участие. Человеку в горе не много надо – чтобы поддержали, пожалели. Козак умел это делать без слов. Не случайно его посылали разруливать самые сложные в этическом смысле задачи. Например, в соседней Карачаево-Черкесии он уговаривал матерей, захвативших Дом правительства и президентский кабинет, разойтись по домам. А в Беслан он приехал, чтобы женщины, которые поедут к президенту, выпустили весь свой гнев на него, а с президентом пообщались «конструктивно».

Его спросили, почему Дзасохова не пустили в школу к террористам, почему ему в оперативном штабе угрожали арестом, – женщины сослались на слова самого бывшего президента Северной Осетии. Козак удивился: «Он так и сказал?» Мамсуров кивнул.

– Ну что я могу вам сказать? – продолжил полпред. – Меня здесь тогда не было.

В делегацию включили пять человек из комитета «Матери Беслана». 2 сентября они улетели в Москву из бесланского аэропорта и в тот же день вернулись.

Встреча с президентом России проходила при закрытых дверях, но впоследствии выяснилось, что бесланский журналист Мурат Кабоев попросил кого-то из делегации записать ее на диктофон. Я приведу цитаты (в сокращенном виде) об этом визите из книги Мурата «Огненный шар». Мурат провел огромную работу в Беслане – он тщательно собирал свидетельства очевидцев, написал две книги, помогал федеральным журналистам. Он бывший подводник, стал журналистом в уже зрелом возрасте и лучше многих из нас справился с этой задачей. Мурата не стало в октябре 2015 года.

Гадиева: Вы сказали, что у них не было требований. Они сразу же выдвинули свои условия – прекратить войну в Чечне, вывести войска.

Путин: У них не было требований.

Гадиева: Они выслали две записки и одну кассету.

Путин: Про кассету я не знаю.

Дудиева: Вы же признаете, что должен нести ответственность штаб? Потому что, когда начались взрывы, там не знали, как действовать.

Путин: Да, есть тот, кто должен нести за это ответственность.

Гадиева: А как же информация о количестве заложников?

Путин: Я клянусь, что до конца не знал их точное количество.

Гадиева: Вы говорите, что уголовная ответственность нужна, что следствие дошло до конца. Но если есть конкретный человек, который назвал вам конкретную цифру, вы можете теперь его наказать? Вы согласны, что это была дезинформация?

Путин: Да.

Гадиева: А почему они вам лгали?

Путин: Наверное, людской страх не позволил сказать о количестве.

Дудиева: Но ведь если это дезинформация, виновного нужно наказать?

Путин: Да. Но это были официальные данные.

Римма Торчинова: Уже утром 1 сентября было возбуждено уголовное дело прокурором РСО – Алания Бигуловым по факту захвата заложников в количестве более 600 человек. Разве вы об этом не знаете?

Путин сразу это записал.

Дудиева: Когда в Америке был совершен теракт, тут же были предприняты какие-то ответные шаги и сделаны выводы. У нас же были Буденновск, «Норд-Ост», а выводов и виновных нет. Наверное, и после Беслана могло бы не быть выводов? Поэтому мы здесь. Не допустить того, чтобы случился еще один Беслан. Вы признаете, что вы несете ответственность за то, что произошло в Беслане?

Путин: Да. Я не снимаю с себя ответственности за то, что произошло в Беслане.

Дудиева: Раз вы признаете ответственность, вы согласны с тем, что ответственность вместе с вами должны нести руководители силовых структур, подразделений, те, кто вас подставил? Руководитель штаба, который не справился, и теракт закончился такими жертвами?

Путин: Да, непременно.

Дудиева: Для того чтобы они понесли наказание, нужно провести объективное расследование, выявить этих людей, доказать их вину и наказать.

Путин: Согласен.

Дудиева: До тех пор пока вы не начнете наказывать, пока люди не поймут, что за преступление следует наказание, теракты не будут прекращаться, а люди будут гибнуть. Люди будут пушечным мясом. Мы все – пушечное мясо.

Путин: Нет, мы не пушечное мясо! Почему вы так говорите?

Гадиева: Если бы государство проявило мужество и ответственность, то этого бы не произошло.

Путин: Да, нужны были мужество и ответственность.

Гадиева: Вы отстранили Андреева?

Путин: Да. Мы сняли его с оперативной работы.

Гадиева: Почему тогда его повысили в звании и дали новую должность? Он теперь заместитель ректора в академии ФСБ? Чему он может научить, если на практике ничего сам не смог?

Торчинова: Поставьте себя на наше место. Рассудите как отец. Случился теракт. Погибли дети. Вы ждете от кого-то действий. А тут человека, который не справился, переводят на другую работу и на погоны прикрепляют очередную звезду. Как вы на это будете реагировать?

Путин молчал.

Гадиева: Дзасохов – в Совете Федерации. Зязиков награжден.

Путин: У Зязикова был день рожденья.

Торчинова: Произошел теракт, погибли люди. И у вас нашлось время, когда награждать? Вы признаете, что повышение Андреева – незаслуженное?

Путин: Я разберусь.

Сабанов: Теракт послужил для вас толчком для принятия мер по усилению вертикали власти. Какое может быть усиление, если у нас в Беслане не осталось никакого авторитета у федеральной прокуратуры? Почему так происходит? Почему там, наверху, не прислушиваются к нашему мнению? Не обращают внимания на очевидные вещи? К примеру, танк стрелял по школе при мне около 4 часов дня.

Путин (пролистав несколько папок, стал читать одну из бумаг): «Командир танка… номер бортовой… члены экипажа… стояли… по приказу переехали… произвели выстрел в 21:00 по скоплениям боевиков».

Сабанов: Моя жена была эвакуирована через столовую. И какое могло быть скопление в 21:00, если боевиков тогда уже добивали, все было очищено? Если вы допускаете, что вас обманули с количеством, то неужели не допускаете, что и здесь тоже нечисто?

(Путин записывает все.)

Туаев: Насчет «Шмелей» нас постоянно убеждают, что они не зажигательные.

Путин: «Шмели» не зажигают.

Туаев: Есть три вида «Шмелей».

Путин: Я не владею информацией.

Сабанов: Кто руководил штабом в первый день?

Путин: Формально – Дзасохов.

Сабанов: Почему не появились в Беслане 1 сентября Патрушев и Нургалиев, которые были в аэропорту и улетели? Дзасохов ведь не специалист? И почему кто-то из них не остался?

Путин: Бывает так: много генералов, и они друг другу мешают. Поэтому они улетели.

Туаев: Я уточнил, что у спецназа, идущего на штурм, есть рации с наушниками. Должна быть запись переговоров, но ее не отдают следствию. Наверное, боятся, что многое прояснится? Ведь сразу будет известно, когда и откуда стреляли, хронологию можно легко восстановить.

Путин: А разве записывалось?

Туаев: Фээсбешники 4 сентября собрали все и уехали, и записи у них. Не может быть, чтобы вы руководили ФСБ и не знали об этом.

Путин: Этот момент я уточню (записал).

Сабанов: Об ответственности Патрушева, Нургалиева и всех силовых структур. Они же должны в какой-то мере понести наказание? Они должны хотя бы чисто из человеческих соображений взять и написать рапорт об отставке за то, что не справились с обязанностями.

Путин: Да, по-человечески это должно было быть. Если бы я был на их месте, так бы и сделал.

Гадиева: Нам все говорили: «Зачем вы едете? Зачем ты едешь?» Я ответила: «Хочу посмотреть ему в глаза. Чиновнику, который два часа сидел у Гроба Господня и каялся». Вы каялись о Беслане?

Путин: Да.

Гадиева: Ну вот, тогда покайтесь и перед моим народом.

Путин: Кто-то может использовать эти слова для развала России. Террористы сначала готовят теракт – одна трагедия, а потом работают с жертвами – другая трагедия.

Гадиева: Не давайте почвы, работайте так, чтобы этим силам невозможно было что-то делать.

Дудиева: Нам с большим трудом дался этот разговор. Вы представляете, какие эмоции нас переполняют? И что чувствую я, эти женщины и люди, которые остались дома, у которых убили детей? И вину за это несете вы как глава государства. Весь Беслан считает вас виновным. Потому что, когда спрашивают, почему он не приехал, говорят: «Потому что виноват Владимир Путин».

Путин: Я не снимаю с себя ответственности.

Дудиева: Но вместе с тем мы хотим, чтобы ответственность несли все остальные, кто в этом виноват, кто допустил, кто не справился.

Путин: Будем разбираться[51].

Матери Беслана, вернувшись из Москвы, рассказали, что президент внимательно их слушал, что он не владел информацией в полном объеме и что теперь у них есть надежда на сдвиги в расследовании теракта. «Мы сразу сказали, что считаем расследование необъективным, – сказала мне Сусанна Дудиева. – Президент сидел напротив нас и сверял то, что мы говорили, с той информацией, что ему была предоставлена. По многим вопросам он откровенно сказал, что не знает ответа, есть расхождения. Особенно это касалось числа заложников, которое называлось 1 и 2 сентября. Президенту была названа цифра 350 человек. И он считал, что в школе было столько. Задавали мы и вопросы относительно применения огнеметов, гранатометов, танков – и по этим вопросам мы видели, что информация, которой владеет президент, неполная»[52].

После встречи с пострадавшими от теракта Владимир Путин распорядился о проверке работы следственной группы в Беслане. 5 сентября 2005 года Генпрокуратура отправила в Осетию «тяжелую артиллерию» Кремля – замгенпрокурора Владимира Колесникова. Ранее этот деятель разруливал политический конфликт в Абхазии, вызванный вмешательством Кремля в президентские выборы в октябре 2004-го.

Раскол

Для Колесникова это была не первая поездка в Беслан. В начале зимы 2005 года в ответ на его заявление о 32 боевиках в школе № 1 женщины перекрыли федеральную трассу, заблокировав подъезд к аэропорту, и замгенпрокурора пришлось добираться до борта проселочными тропами. Тогда уговорить протестующих разойтись смог только Козак.

На этот раз Колесников был настроен не менее решительно. Он заявил, что проанализирует всю оперативную информацию, изучит все следственные материалы, встретится со всеми потерпевшими, даже если на это уйдет много месяцев. «Все будет подвергнуто проверке – и гранатометы, и огнеметы, и танки, и роль соответствующих руководителей в эти дни», – пообещал чиновник. Он также выразил интерес к парламентской комиссии, расследующей теракт в Беслане, пообещав изучить ее работу. В общем-то, из его вступительной речи все было понятно: Колесников приехал, чтобы утихомирить матерей Беслана, показав им, что поручение Путина выполнено, и главное – изучить доводы парламентской комиссии.

Мне кажется, доклада этой комиссии в Москве всерьез испугались. Кесаев обещал выпустить его уже в сентябре – то есть значительно раньше, чем свой доклад собиралась опубликовать федеральная парламентская комиссия. Доклад Кесаева стал бы первым официальным документом, ставящим под сомнение версию следствия. А если в докладе будут указаны имена первых в стране генералов, которые на самом деле руководили оперативным штабом, это может обернуться большим скандалом.

Колесников приступил к делу с завидным рвением – уже 6 сентября встретился с потерпевшими и пообещал им честное и прозрачное расследование, а потом направил письмо Кесаеву, пригласив того на встречу[53]. Кесаев пришел, но отказался сообщать своему визави имена потерпевших, на чьих показаниях строила выводы комиссия. Сославшись на закон, он пояснил, что люди приходят к нему уже после того, как их слова не заинтересовали прокуратуру, и он как депутат вправе не называть их имена. К тому же Кесаев воспринял эту встречу как попытку давления.

Миссия Колесникова оказалась на грани провала. Уже 8 сентября он провел пресс-конференцию и раздраженно заявил: «Чувствуется, что кто-то хочет на крови и на нашей боли заработать себе политический капитал», – намекнув, что парламент Северной Осетии делает себе пиар работой комиссии. Досталось и главе республики Мамсурову, который в это время был в Москве: «Я, заместитель генпрокурора, приехал сюда! А почему его нет?» – возмутился Колесников. На самом деле Мамсуров в середине дня вернулся в Осетию, намереваясь встретиться с замгенпрокурора, но в это время тот уже проводил пресс-конференцию. На следующий день Мамсурова следователи не приняли – оказались заняты опросом других потерпевших.

Из существенного в этот день были только сообщения замгенпрокурора о новых экспертизах, назначенных на ближайшее время. Оказалось, что за год следственная группа не установила причину пожара в спортивном зале, от которого погибли многие заложники.

Заявления высокопоставленного чиновника вызвали ответную реакцию, и 9 сентября северо-осетинский парламент направил генпрокурору РФ Владимиру Устинову обращение, расценив поведение Колесникова как давление и потребовав от того официальных извинений за «скоропалительные выводы и резкие обвинения».

Конфликт нарастал. Замгенпрокурора Николай Шепель поддержал коллегу, заявив, что намерен требовать от депутатской комиссии предоставления данных и источников, на основе которых она делает свои выводы, – потому что иначе следствию никак не узнать новых фактов. А Кесаев сообщил СМИ, что ничего не скрывает, и ответил на запрос из следственного управления ЮФО, предельно ясно обозначив все позиции комиссии.

Впрочем, через несколько дней он все же пришел в прокуратуру и дал показания. Правда, имен свидетелей так и не назвал – имел право. После допроса Кесаев еще раз пообещал, что доклад комиссии будет опубликован в конце сентября.

Повторные опросы свидетелей, по словам бесланских матерей, отличались от предыдущих: длились долго, следователи интересовались самыми незначительными деталями и всё фиксировали. В Беслане надеялись, что показания свидетелей помогут установить примерное время, когда по школе стреляли из тяжелого оружия. Однако Николай Шепель, комментируя проверку Генпрокуратуры, сказал, что все свидетельства на 90 % повторяют данные ранее, а другие даются не на основе личного опыта, а на основе слухов и публикаций в СМИ. Сусанна Дудиева назвала заявления Шепеля провокацией. Конфликт продолжался, российские СМИ в ежедневном режиме сообщали о новостях из Беслана, матери не сдавались и делали громкие заявления.

13 сентября генпрокурор России Владимир Устинов заявил об ошибках, допущенных следствием в расследовании бесланского теракта, и провел кадровые перестановки – были смещены с постов начальник главного управления по Южному федеральному округу и руководитель оперативно-следственной бригады по основному делу о теракте в Беслане. Их перевели на другую работу – первого назначили прокурором Калмыкии, второму поручили новое дело о терроризме.

Лидер комитета «Голос Беслана» Элла Кесаева в суде на процессе по делу Кулаева

В это же время несколько женщин из «Матерей Беслана» улетели в Москву – на встречу с целителем Григорием Грабовым, обещавшим воскресить их детей. Из этой поездки сделали подлое шоу – лица бесланских женщин, сидящих на сеансах у Грабового, показывали крупным планом по центральным телеканалам. Интонация у сюжетов была такая: вот сектант и мошенник использует бедных, потерявших головы женщин. Из всего этого следовало, что раз женщины потеряли головы, то и их утверждения о вине властей в бесланской трагедии беспочвенны. В комитете «Матери Беслана» появились недовольные. Элла Кесаева собрала актив комитета и поставила вопрос о смещении Сусанны Дудиевой с поста руководителя. По ее словам, поездка Сусанны, Риты и Анеты к Грабовому дискредитирует комитет, чтобы люди решили, будто в комитете «все неадекватные». «В Беслане после теракта появлялись и сайентологи, и иеговисты, но никому не удавалось сбить нас с толку, – говорила Кесаева. – Я хочу, чтобы с Грабовым разобралась прокуратура, а с нашими женщинами психологи поработали. Мы не можем допустить, чтобы из-за этого нас перестали воспринимать».

Мнения в комитете разделились. Но 2 октября, когда Сусанна вернулась в Беслан, произошел окончательный раскол. Появилось две организации, Элла Кесаева возглавила «Голос Беслана», отделившийся от «Матерей Беслана».

Впоследствии, думая об этом странном событии, я поняла, что все случилось к лучшему. В комитете «Матери Беслана» с первого дня было как бы две группы: одна готова была воевать, а другая надеялась добиться справедливости путем мирных переговоров. Они бы не смогли сосуществовать долго. И несмотря на то, что первоначальный их напор был ослаблен этим расколом, в итоге оба комитета оказались востребованными, а их общее дело только выиграло.

Что касается их поездки к Грабовому, то я считаю, что человек в ситуации острого горя имеет право на все.

За время, проведенное с бесланскими женщинами в их комитете, я близко их узнала. Они стали мне родными. Меня поражала их душевная сила. Я знала, что в них нет неадекватности. Просто им было очень больно. И они искали любой способ заглушить эту боль. Я помню, как потрясли меня слова женщины, потерявшей ребенка в бесланской школе. Она сказала в суде, что не может жить, дышать и что вся ее надежда – на то, что когда-то люди научатся клонировать друг друга и она снова увидит своего ребенка.

Спустя несколько лет я приехала в Богоявленский монастырь, появившийся в Северной Осетии за два месяца до бесланского теракта. Этот монастырь основала в алагирских горах тележурналистка Наташа Багаева – она училась со мной на журфаке в Северо-Осетинском госуниверситете, только двумя курсами старше. Наташа снимала фильм «Старец» про архимандрита Ипполита (Халина), и после беседы он сказал ей: «Езжай в горы Осетии и строй там монастырь. Ты будешь там нужна». Через несколько месяцев Наташа постриглась и стала игуменьей Нонной. А еще через две недели случился теракт в Беслане. Казалось, что между этими событиями нет ничего общего. Почти год Нонна с двумя послушницами жила в разбитой хозпостройке, без света, тепла и воды. А в сентябре 2005 года священники РПЦЗ из Германии собрали деньги, чтобы построить на территории монастыря детский реабилитационный центр – для детей Беслана. С того времени у этого места и его обитателей началась особая миссия. В центре курсами работали известные московские и петербургские психологи, принимали детей, травмированных войной, и возвращали их к жизни. А заодно к жизни возвращали бесланских женщин.

В этом монастыре вскоре поселились еще две моих подруги, принявшие постриг. Одна из них рассказывала мне, как возила матерей Беслана в Иерусалим – в храм Гроба Господня. «Мы зашли и прямо перед входом увидели камень помазания. Наши женщины никогда там не были, но каким-то чутьем они поняли, что это за камень, – они упали на него и залились слезами. И лежали так очень долго. Их никто не трогал. А потом, когда мы вышли из храма, они как будто лицом посветлели».

У нас в стране не умеют работать с жертвами терактов. С жертвами насилия. С депривированными детьми. Поэтому появление этого монастыря в Осетии и его деятельность я могу считать только Божьей помощью.

Кнут и пряник

В конце октября 2010 года Владимир Колесников подвел итоги своего расследования в Беслане.

Они полностью совпали с выводами следственной группы, работу которой должен был проверить высокопоставленный ревизор. Колесников заявил на пресс-конференции, что приехавшие вместе с ним следователи выслушали все аргументы Сусанны Дудиевой и других потерпевших, дополнительно, по просьбе Кесаева, опросили 26 свидетелей и убедились в том, что боевики в школу № 1 не заходили ранее 1 сентября, а зашли туда только с остальной группой захвата. Свидетели, как утверждал Колесников, приняли за боевиков группу газонокосильщиков, нанятую директором школы в один из летних дней. Опроверг он и утверждения многих заложников о том, что террористов было больше 32, что часть из них покинули школу до или во время штурма и что школу захватила не одна группа, а несколько, добиравшихся в Беслан разными маршрутами. Чтобы убедиться, могли ли 32 человека с оружием вместиться в ГАЗ-66, следователи провели эксперимент на территории воинской части во Владикавказе. Оказалось, что могли. Правда, чуть позже такой же эксперимент провели в Москве по инициативе редакции сайта pravdabeslana.ru – и выяснилось, что влезть-то в грузовик 32 боевика могли, если бы сидели друг у друга на коленях, но вот проехать в нем несколько часов (да с большим количеством боеприпасов и оружия) – вряд ли. Но это был неофициальный эксперимент, так что следствием он не зафиксирован.

Проверила комиссия Колесникова и версию о стрелявшем в дневное время по школе танке – она пришла к выводу, что танк Т-72 стрелял после 21 часа 3 сентября и произвел 7 выстрелов по юго-восточной части школы, где засели несколько террористов. Эвакуация заложников завершилась из школы к 18 часам, сообщил Колесников. Это противоречило свидетельствам людей, видевших, как танк стрелял днем, когда многие заложники еще были в школе.

Проверяющие также опровергли версию о применении зажигательных огнеметов по школе. Как заявил Колесников, 1 сентября военнослужащим одной из воинских частей было выдано девять «Шмелей» с термобарическими капсулами, от применения которых не могло произойти возгорания. По версии прокуратуры, все 9 снарядов были выпущены по чердаку и второму этажу, где закрепились боевики – причем уже после того, как заложники покинули школу. В подтверждение своей версии Колесников рассказал о другом эксперименте, который следователи провели 12 октября в горном поселке Садон. Поселок заброшен. Два выстрела произвели по бывшему зданию столовой и зданию профилактория Садонского рудника – возгорания не произошло. «От взрывной волны большой силы обломки шифера и досок разлетелись на десятки метров, но потолок не обрушился», – заявил Колесников. Он также привел показания военных, утверждавших, что пожар в школе возник через 40 минут после начала разминирования зала саперами. Один из саперов показал, что покинул зал в 15.25, там еще оставались живые заложники, но пожарные расчеты еще не прибыли. При этом Колесников, сославшись на экспертизу, заявил, что от пожара пострадали только мертвые в спортзале. Это разногласие осталось незамеченным.

Версия прокуратуры подтверждала предыдущий вывод их коллег: в первых взрывах и в гибели заложников виноваты боевики. Николай Шепель не зря еще в самом начале работы ревизоров был уверен в том, что ничего нового они не найдут. Может быть, у них и не было такой задачи.

Кроме боевиков, в захвате школы оказались виноваты еще милиционеры. Владимир Колесников установил, что ФСБ знала о готовящемся теракте – еще 14 августа в региональное управление ФСБ поступила шифрограмма о перемещении вдоль административной границы с Ингушетией банды боевиков. 16 августа из чеченского управления ФСБ снова сигнализировали о том, что на территории Северной Осетии может быть «провокация по типу буденновской». После каждого из этих сообщений начальнику РОВД Правобережного района Мирославу Айдарову направляли телефонограммы. 24 августа глава регионального МВД Казбек Дзантиев подписал приказ о проведении сотрудниками РОВД Правобережного района антитеррористических мероприятий. В нем, в частности, говорилось и о необходимости усилить меры безопасности к 1 сентября. Тогда же личный состав МВД перевели в усиленный режим. Однако 1 сентября возле школы № 1 не было не только усиленного наряда милиции, но и вообще никакого.

Сигналы о передвижении террористов в Малгобекском районе получали 23 и 31 августа и в Малгобекском РОВД. Но меры, по словам Колесников, не были приняты. Именно поэтому в отношении руководителей Правобережного и Малгобекского РОВД были возбуждены уголовные дела. (Впоследствии уголовные дела против малгобекских милиционеров были прекращены судом за недоказанностью вины, а трое сотрудников Правобережного РОВД были амнистированы в зале суда.)

Колесников уделил особое внимание версии о готовности Масхадова приехать в Беслан. По его словам, Мамсуров связался с человеком Масхадова и тот пообещал, что Масхадов перезвонит. Но не перезвонил.

Комиссия Колесникова также не нашла никаких уголовно наказуемых нарушений в действиях руководителя штаба Валерия Андреева и пожарных. Примечательно, что на эту пресс-конференцию не пустили женщин из «Голоса Беслана». В конце октября они даже провели акцию протеста в Москве, за что были задержаны и доставлены в отдел милиции[54].

«Нам надо знать, кто отдал приказ стрелять по школе из огнеметов и танков и кто за это будет наказан, – сказала мне Элла Кесаева. – Мы не успокоимся, пока этого не узнаем. Путин обещал женщинам разобраться. Но он ничего не сделал, никого не отправил в отставку. Он прислал Колесникова, зная, что тот не будет добиваться правды». На них составили протокол и быстро отпустили, но вообще это была отвратительная иллюстрация российской правоохранительной системы. Женщины, потерявшие своих родных в теракте, как преступницы были отправлены в отдел милиции, которая должна была защищать их детей.

Не убедил Колесников и «Матерей Беслана» – они назвали расследование фарсом и пообещали снова обратиться к Путину. Через пару недель после пресс-конференции я встретила Риту Сидакову, и она сказала: «Я понимаю, что Колесников нам врет. И Путин нас обманул. У них стратегия такая была с самого начала – выставить нас ненормальными».

– Рита, зачем вы пошли к Грабовому? – спросила я.

– От отчаяния, – ответила она.

И Рита, и Сусанна, и Анета по-прежнему занимались делами комитета, встречались со следователями и чиновниками и совсем не производили впечатления людей, потерявших связь с реальностью. Напротив, они казались даже большими реалистами, чем остальные.

В конце сентября, через 3 недели после приезда группы Колесникова в Осетию, Генпрокуратура начала возбуждать, одно за другим, уголовные дела – в отношении руководства футбольного клуба «Алания» по факту нецелевого расходования денег из бюджета республики. Тут надо пояснить, что футбольный клуб «Алания» был гордостью Осетии и в него, конечно, вливались немалые деньги. В руководстве клуба в разное время были представители правительства Северной Осетии. Комиссия Колесникова за 3 недели изучила всю документацию в Сером доме и нашла то, что искала. Фигурантами уголовных дел стали бывший премьер Шаталов, министр финансов Константин Уртаев[55], глава налоговой инспекции Зангиев, а чуть позже – глава администрации президента Северной Осетии Такоев. Стало очевидно, что уголовные дела приведут к арестам.

Вероятно, по этой причине северо-осетинский парламент отложил публикацию доклада с сентября на октябрь, потом – на конец ноября.

Я не буду останавливаться на этих делах подробно – о них писали в СМИ. Не исключаю, что реальный повод для уголовных дел был, потому что коррупция – это общероссийская болезнь. Но борются с ней только тогда, когда надо кого-то проучить, подвинуть с должности или наказать за длинный язык. Именно это и возмутительно. Миссия Колесникова была многозначной, многослойной. Он должен был сначала по-хорошему убедить руководство Северной Осетии снизить гражданскую активность парламента и потерпевших по делу Беслана. Поэтому были повторно опрошены свидетели и проведены две экспертизы. Параллельно был запущен маховик с уголовными делами. Когда по-хорошему не удалось, ревизор стал действовать по-плохому.

29 ноября на заседании парламента Кесаев все же рассказал о докладе и объявил работу парламентской комиссии завершенной. Честно говоря, его речь вызвала у меня горькое чувство – мне показалось, его сломали. Он выражался очень сдержанно, фразы его были обтекаемы. Но меня не было на этом заседании парламента, я только читала о нем в СМИ. Кесаев сказал, что не собирается делать выводы, которые были бы направлены во вред «стране, республике и народу», и согласился с Генпрокуратурой в том, что «захват школы в Беслане произошел в результате недоработки правоохранительных органов». Однако он опроверг утверждения Колесникова, что местным правоохранителям поступали сведения о готовящемся нападении на Беслан: «Упреждающей информации не было, была общая информация о сложной обстановке на Северном Кавказе. Я не собираюсь никого защищать, но упреки в адрес силовых структур, что они знали и не среагировали, наша комиссия не подтверждает». В самом докладе говорится, что в адрес депутатской комиссии из УФСБ РФ по РСО – Алании поступил документ № 996/82с от 6 октября 2004 года, в котором сообщается, что «сведения из вышестоящих или других органов об угрозе совершения террористического акта в г. Беслане в УФСБ России по РСО – Алания не поступали». Косвенным свидетельством отсутствия такой информации комиссия сочла и заявление директора ФСБ России Н. Патрушева на заседании Совета Федерации 20 сентября 2004 года об отсутствии информации о готовящемся в Беслане теракте.

Кесаев сказал, что оперативный штаб работал «несогласованно», что информация о 354 заложниках нагнетала ситуацию и что для комиссии остался непроясненным «юридический статус присутствия в Беслане Проничева и Анисимова». О штурме он высказался осторожно, сообщив, что Генпрокуратура сначала отрицала применение по школе тяжелого вооружения, а потом признала: «Нами было установлено применение гранатометов, огнеметов и танков. Почему-то первоначально это отрицалось, а теперь признается. Это настораживающий факт».

Наконец, он произнес главные слова, которые объяснили, на мой взгляд, причину его политической «несговорчивости»: «Эта трагедия – не случайное стечение обстоятельств! В свидетельстве о смерти дочери члена комиссии Олега Будаева написано, что она сгорела заживо. И если после такой формулировки меня призывают увидеть больше положительного, чем отрицательного, у меня на это просто не хватит совести! Все, что мы напишем в окончательном документе, направлено на то, чтобы подобное больше не повторилось, и если кому-то кажется, что деятельность комиссии – происки противников существующего государственного устройства, – это абсолютный нонсенс».

Парламент решил не публиковать в СМИ доклад своей комиссии. Не исключаю, что это решение было связано с давлением Генпрокуратуры. Однако мой коллега Заур Фарниев раздобыл текст доклада и написал в тот день в своей статье, что на бумаге выводы комиссии выглядят более резкими, чем сказанные устно в парламенте. Полная версия доклада вскоре появилась на сайте pravdabeslana.ru, а ключевые его тезисы мы опубликовали в журнале «Коммерсантъ-Власть» 5 декабря 2005 года в статье «Тот самый доклад». Выводы северо-осетинской комиссии действительно отличались от официальной версии и ставили под сомнение некоторые утверждения Генпрокуратуры.

Тот самый доклад

Комиссия установила, что 1 сентября 2004 года в 10:30 был создан оперативный штаб по освобождению заложников, в который вошли 11 должностных лиц, в том числе президент Александр Дзасохов и руководители силовых структур республики. Около 11 часов утра президент Дзасохов и другие члены оперативного штаба приняли решение разместить все необходимые службы в районной администрации. В антитеррористическом плане, разработанном в Северной Осетии, был определен план действий на случай теракта, и в соответствии с этим планом руководителем оперативного штаба назначался президент республики, а заместителем – начальник ГрОУ МВД России по Республике Северная Осетия – Алания. Эта служба была создана в республике 2 августа 2004 года, и возглавлял ее полковник Цыбань. «Как показали дальнейшие события, на деле этот штаб не имел реальных полномочий и был, по существу, отстранен не только от фактического руководства операцией, но и просто действенного участия в нем», – говорится в докладе северо-осетинской парламентской комиссии.

В 11:40 при помощи служащих ФАПСИ по Северной Осетии Дзасохов связался с российским президентом Владимиром Путиным и доложил ему о захвате заложников.

«Глава государства, со своей стороны, указал на принятие всех возможных мер по освобождению заложников и сообщил в этом телефонном разговоре, что по его указанию в Беслан в срочном порядке вылетает с группой офицеров ФСБ первый заместитель директора ФСБ Проничев В.Е». Оперативный штаб установил связь с террористами через офицера ФСБ, переговорщика Зангионова. Им сообщили, что власти готовы организовать для них живой коридор и обеспечить безопасный выход на указанную ими территорию, также переговорщик передал, что взрослые жители Осетии готовы войти в школу и стать заложниками в обмен на детей. Но главарь банды Хучбаров отказался принять эти условия. В присутствии Дмитрия Рогозина, Таймураза Мамсурова, доктора Рошаля и митрополита Феофана Дзасохов «заявил, что в сложившихся условиях он принял решение пойти в школу, как этого требуют террористы». Его намерение сразу стало известно Москве, и Дзасохову позвонили с просьбой «не позволять себе шагов, которые могут многократно усложнить операцию по освобождению заложников». Об этом парламентской комиссии рассказал сам Дзасохов. Кроме этого, генерал Паньков лично уведомил Дзасохова, что имеет приказ арестовать президента в случае его попытки двинуться к школе.

Любопытные детали содержались в докладе и относительно оперативного штаба – депутаты выяснили, что штабов было несколько и они слабо взаимодействовали друг с другом. В середине дня 1 сентября в Беслане появился второй оперативный штаб – по указанию президента России его сформировала ФСБ РФ. Возглавил штаб генерал Андреев, также в штаб вошли командующий 58-й армией Соболев, начальник региональной группы оперативного управления МВД России полковник Цыбань; начальник Главного управления МЧС РФ по РСО – Алания Дзгоев, региональный министр образования Левитская, руководитель центра «Защита» Минздрава РФ Гончаров и замдиректора департамента информационных программ «Вести» телеканала «Россия» Васильев. «Как видим, состав второго штаба, возглавленного В. Андреевым, включал семь человек, и только трое из них были членами первого штаба», – уточняется в докладе. При этом авторы расследования обращают внимание на то, что президент Дзасохов не вошел в «штаб Андреева», несмотря на то что по закону являлся руководителем антитеррористической комиссии Северной Осетии и в первые часы руководил штабом.

Самым таинственным комиссия назвала штаб, в котором находились генералы Проничев и Анисимов, которые, однако, официально «ни в одном из штабов не состояли». При этом, по данным парламентской комиссии, штабов было не два, а несколько. Кроме «штаба Дзасохова», который во второй половине дня 1 сентября уже ничего не решал, и «штаба Андреева», который тоже, по всей вероятности, не принимал самостоятельных решений, «были созданы как бы ведомственные штабы, обязанные исполнять распоряжения главного штаба». Комиссия дает подробное описание местоположения штабов, и это, на мой взгляд, одна из самых сильных частей доклада, свидетельствующая о «разброде» в руководстве операцией. Итак, в здании районной администрации Беслана находились:

• на первом этаже в левом крыле – представители ФСБ (генералы Андреев и Калоев);

• рядом с ними на том же этаже с 15 часов – генералы Проничев и Анисимов;

• на третьем этаже в левом крыле здания – президент Дзасохов, председатель парламента Мамсуров, полномочный представитель президента РФ в Южном федеральном округе Яковлев, а также группа депутатов Госдумы во главе с Рогозиным;

• в правом крыле третьего этажа – руководители спецподразделений «Альфа» и «Вымпел» во главе с генералом Тихоновым;

• на втором этаже в центре здания – «идеологический штаб», где редактировалась и цензурировалась информация перед ее официальным обнародованием. «Именно здесь, скорее всего, родилась пресловутая цифра о числе заложников – 354, имевшая хорошо всем теперь известные последствия», – сообщает доклад.

Таким образом, депутаты регионального парламента утверждают, что во время контртеррористической операции у руководителей республики не было информации, кто возглавляет операцию и отвечает за ее успех, а группы, обладающие различной степенью полномочий, множились и дублировали друг друга. Депутаты убеждены, что назначение генерала Андреева было формальным – ведь он многократно покидал штаб и терял, таким образом, нити управления операцией десятки раз – выступая перед жителями Беслана и журналистами, а также сопровождая 2 сентября до школы Аушева и 3 сентября туда же группу МЧС. «Мог ли поступать подобным образом генерал, от действий которого зависела жизнь сотен людей? – спрашивает комиссия и тут же отвечает: – Это или исключено, или же, напротив, вполне возможно, если за В. Андреева принимали решения (фактически руководили) его непосредственные начальники В. Проничев и В. Анисимов, а возможно, и глава УФСБ ЮФО Т. Калоев». При этом юридический статус пребывания в Беслане генералов Проничева и Анисимова остался для комиссии «непонятным».

Приказы и распоряжения Андреева документально не оформлялись, утверждают депутаты, а заседания штаба не проводились. «Все решалось в ходе рабочих встреч с представителями различных ведомств посредством устных указаний». В связи с этим установить точную картину событий трудно. Кроме того, депутаты так и не получили полную информацию о содержании переговоров с боевиками и о кассете, переданной с Аушевым. Как удалось установить комиссии, во время переговоров Хучбаров сообщил Аушеву, что подчиняется Басаеву, но переговоры необходимо вести с Масхадовым. Эти слова и были записаны на видеокассету. Однако неизвестно, кто смотрел эту кассету и какие решения в связи с этим принимал.

Из-за того, что многие факты оказались скрытыми от парламентской комиссии, она не смогла оценить степень готовности штаба к силовым и несиловым вариантам освобождения заложников. Однако установила, что одной из причин ухудшения положения заложников было поведение оперативного штаба. К исходу второго дня ни один из федеральных чиновников не вышел на переговоры с террористами, что привело к ожесточению террористов, которые лишили заложников воды и походов в туалет. А упорные сообщения о том, что в школе находятся 354 заложника, могли стать поводом для расстрела двух десятков мужчин из числа заложников. Депутаты полагают, что в оперативном штабе знали с самого начала примерную цифру заложников, и называют их поведение «непонятным упорством». Число заложников имело принципиальное значение, считает комиссия: «Площадь спортзала и число находившихся в нем заложников обуславливали такое понятие, как плотность, то есть число последних на единицу площади. Для спецназа этот показатель является одним из определяющих успех или неудачу при попытке проведения спецоперации. Высокая плотность изначально обрекает на провал спецоперацию и превращает ее в армейскую». Дезинформация о числе заложников могла привести и к провалу спасательной операции: «Из показаний руководителя центра „Защита“ С. Ф. Гончарова явствует, что первоначально ему в ОШ была озвучена цифра 354, исходя из которой он начал планировать свою работу, дав соответствующие распоряжения. И только после общения с Р. Аушевым, после его выхода из школы, узнав о реальном количестве заложников, вынужден был перестраивать свою работу, корректировать ранее принятые решения. Кто теперь возьмется утверждать, что нехватка на завершающем этапе операции спасателей, врачей, карет скорой помощи, смертность от несвоевременного оказания квалифицированной медицинской помощи и т. д. не есть результат обозначенного действия, правильная квалификация которого влечет за собой непростые правовые последствия».

Ответственность за недостоверную информацию о количестве заложников комиссия возлагает на «идеологический» центр операции. Именно туда приглашали и Кесаева на разъяснительную беседу, во время которой ему сообщили, что число заложников установлено штабом и называть надо именно эту цифру. Исходя из всего сказанного, можно сделать вывод, что все решения в Беслане принимали приезжие чиновники.

Комиссия рассмотрела возможные варианты развития событий и остановилась на одном из них: «Существует мнение, что самый реальный из последних (вариантов. – Ред.) мог быть связан с именами Масхадова и Закаева, к которым в те дни обращались не как к виновникам или организаторам происходившего, а как к посредникам. Предполагаемое время их появления в Беслане – вечер 3 сентября. Степень вероятности приезда Масхадова никто бы тогда не взялся определить. Хотя очевидно, что самыми заинтересованными в этом были, конечно же, заложники и их родные, а также сам Масхадов, т. к. возможный успех его миссии позволил бы Масхадову получить репутацию миротворца и повысить тем самым вероятность своего диалога с федеральным центром в качестве легитимного лидера Чечни, в свое время признанного Москвой».

Говоря о причинах начала штурма, депутатская комиссия особое внимание уделяет двум первым взрывам, «прозвучавшим с интервалом в полторы-две минуты и положившим начало массовой гибели заложников». Но «ключевым в событиях 1–3 сентября 2004 года» в Беслане называет именно вопрос о первом взрыве. «Ход и характер предварительного следствия позволяют утверждать, что официальные версии о раздоре среди испытывавших „ломку“ бандитов, об отклеившемся скотче, из-за чего упала и разорвалась бомба, о неосторожности контролировавшего педаль террориста… носят явно предположительный характер и позволяют высказывать свои версии, – отмечает комиссия. – Если речь идет о неполадках в цепи, то взрывов должно было быть несколько, причем одновременных. Если же одна из бомб выпала из цепи, то она тем самым лишилась детонатора, а значит, и возможности взорваться. Что касается разлада в среде бандитов, у которых якобы закончились наркотики, то и тут явная нестыковка: позаботившись о достаточном количестве оружия и боеприпасов, бывалые наркоманы вряд ли забыли бы взять с собой стимуляторы». Отвечая на вопрос о причинах первых взрывов, депутаты обращают внимание на место взрывов и их последствия: «Самый первый взрыв произошел в северной части чердачного помещения спортзала, что подтверждается показаниями находившихся в спортзале заложников („Над нами в потолке открылась дыра, через которую мы увидели небо“); одновременно над крышей взметнулось дымное облако грибовидной формы. Такое никак не могло произойти в случае, если бы разорвалась одна из установленных бандитами бомб. Причем по нескольким причинам.

Во-первых, террористы не минировали потолок и кровлю спортзала, туда не тянулся ни один провод. Во-вторых, разорвавшаяся в самом зале мина не могла пробить потолок, расположенный на 6-метровой высоте от пола. В-третьих, повторим, взрывов должно было быть несколько. В-четвертых, даже в случае отсутствия преград в виде потолка и кровли дымное облако не могло за доли секунды взметнуться на 13–15 метров, сохранив при этом свою первоначальную грибовидную форму. И наконец, не в пользу этой версии говорит характер повреждений баскетбольного щита и выгнутая наружу кирпичная кладка фронтона, через проем в котором и был произведен первый выстрел». Второй взрыв, как полагают эксперты, произошел в спортивном зале под окном, образовав пролом в стене, через который и стали выпрыгивать заложники – и именно с этой целью туда и стреляли извне. «Имеющаяся видеозапись запечатлела не только дымное облако от первого взрыва, но и звуки обоих взрывов, позволяющие предположить, что стреляли из гранатометов или огнемета». Анализируя характер разрушений в спортзале, комиссия пришла к выводу, что первый выстрел был произведен по левой части зала не случайно: «Там находился стоявший на педали боевик. Плохая видимость затрудняла точную работу снайпера, а гранатомет проблему уничтожения „педалиста“ решал. Точно так же, как проблему размыкания цепи заминирования».

А вот третий взрыв, самый мощный, стал, по мнению комиссии, следствием пожара и его воздействия на установленное боевиками взрывное устройство: «Судя по всему, тогда разорвалась одна из бандитских мин, так как доставить извне такое количество взрывчатки не может ни гранатомет, ни иное средство». Все последующие взрывы, по мнению комиссии, стали следствием двух первых, «произведенных однозначно извне» – «предположительно – со стороны примыкающих к спортзалу пятиэтажных домов». Причиной пожара комиссия называет именно первый взрыв на чердаке – пожар сначала охватил потолочную часть, но горевшая обшивка, упавшая на пол, стала причиной возгорания спортивного зала. После третьего взрыва по школе стали стрелять танки – «болванками», – чтобы образовались проемы для выбегающих заложников.

Боевики, отходя из спортзала, взяли с собой часть заложников и еще полтора часа вели интенсивный бой в коридорах, классах, столовой и актовом зале, что затрудняло спасательную операцию. Но затрудняли ее не только действия боевиков.

Комиссия назвала несколько ошибок оперативного штаба, которые не позволили провести операцию эффективно. После первых взрывов пожарные машины и скорые не могли проехать к школе, так как Школьный переулок «был забит частным транспортом, так и не удаленным за трое суток из района блокирования». Три кольца оцепления оказались разорванными, поскольку гражданские лица и автомобили беспрепятственно пересекали линию оцепления в оба направления – люди выносили заложников, но ни одного из них не остановили правоохранительные структуры для установления личности. Учитывая, что среди этих людей были не только местные жители, но и приезжие, существовала опасность, что под видом гражданских спасателей могли выйти боевики. Разминирование школы началось лишь спустя час после первых взрывов, когда в спортивном и тренажерном залах уже не было боевиков. Из-за плотной стрельбы и пожара спасатели не могли приблизиться к школе, что стало причиной гибели раненых заложников. «С чем действительно справился личный состав 58-й армии, так это с вытеснением с территории школы гражданских лиц, успевших к тому времени вынести практически всех раненых заложников», – утверждает комиссия, уточняя, что командующий 58-й армией выполнял приказы министра обороны и начальника Генштаба и перед ними отчитывался. При этом депутаты убеждены, что эвакуация раненых стала возможной «лишь благодаря гражданским лицам» – «следом за бойцами „Альфы“ и „Вымпела“ шли именно они, добровольно взяв на себя функции пожарных, спасателей и милиционеров».

Резюмируя, комиссия высказала сомнения в том, что оперативный штаб сделал все возможное для спасения заложников, и порекомендовала федеральному центру не делать из терроризма, имеющего чеченские корни, международный – такое масштабирование проблемы, по мнению депутатов, может привести к новым трагедиям.

Честно говоря, до сих пор не понимаю, как Кесаеву удалось все это выдержать. По сути, он прошел по лезвию ножа. На него давили со всех сторон, в Осетии заводились уголовные дела, все понимали их причину, но он все-таки довел до конца свою работу. В этом докладе содержатся важнейшие свидетельства. О разобщенности штаба. О вранье про число заложников. О сокрытии московскими генералами информации о требованиях террористов. По большому счету – о том, что люди, руководившие операцией на самом деле, сделали все по своему плану, не считаясь с мнением региональных лидеров и даже не ставя их в известность о своих решениях, но при этом официально нигде не были заявлены и ответственности не несли.

После того как куски доклада просочились в СМИ, Генпрокуратура активизировала свои действия в Северной Осетии, министр финансов Уртаев и глава правительства Такоев были арестованы и помещены под домашний арест. Им вменяли нецелевое использование бюджетных средств и завышенное финансирование футбольного клуба «Алания». Правда, через несколько месяцев следствия Уртаев был восстановлен в должности, Такоев выпущен на свободу, уголовные дела прекращены. Думаю, Мамсурову пришлось постараться – не напрасно же он так часто в те полгода летал в Москву. Впрочем, к нему в Кремле было особое отношение.

Из интервью главы Северной Осетии Таймураза Мамсурова Ольге Алленовой:

– Сразу после того, как ваша парламентская комиссия сделала громкие заявления по Беслану, в Северную Осетию приехал заместитель генпрокурора Колесников, нашел множество нарушений, обвинил вас в нецелевом использовании средств…

– Да, только до суда дошло одно дело, по футбольному клубу «Алания», и то развалилось. А я ждал решения суда. Оно показало бы, какие методы тут использовались. Теперь Бог им судья.

– Деятельность Колесникова была реакцией на чрезмерную смелость вашей парламентской комиссии?

– Ничего нельзя исключить: и парламентская комиссия, и я, и многие наши люди не стеснялись тогда в выражениях. Но то, что делал здесь этот товарищ, я отношу к каким-то личностным мотивам. Сейчас господин Колесников – рядовой депутат Госдумы от Ивановской области. А недавно я читаю в газете: Колесников Владимир Ильич, эксперт по Северному Кавказу. От того, что тут натворил этот «эксперт», ситуация из-под контроля могла выйти! Брифинги проводил каждый день, обвиняя и оскорбляя людей, причем брифинги в одностороннем порядке, даже вопроса журналисты задать ему не могли[56].

Особое мнение депутата Савельева

Федеральная парламентская комиссия по расследованию теракта в Беслане, возглавляемая сенатором Торшиным, закончила работу только в декабре 2006 года (Доклад Парламентской комиссии по расследованию причин и обстоятельств совершения террористического акта в городе Беслане Республики Северная Осетия – Алания 1–3 сентября 2004 года, Москва, 2006 год)[57].

Комиссия высказала уверенность, что «оперативный штаб правомерно выделил основным направлением своей работы организацию и ведение переговорного процесса с террористами для освобождения и спасения максимально возможного количества людей без силовой операции». А 3 сентября «в неожиданно обострившейся обстановке им были предприняты необходимые меры, направленные на сохранение здоровья и жизни людей и минимизацию последствий террористического акта». Все федеральные органы государственной власти, по мнению комиссии, «действовали в пределах своих штатных предписаний и полномочий». Причиной первых взрывов в школе комиссия назвала «подрыв двух самодельных взрывных устройств» в спортивном зале: «Из школы стали выбегать заложники. Террористы стреляли в спины спасавшимся женщинам и детям. Несмотря на плотный огонь, личный состав боевых, инженерно-саперных, медицинских подразделений 58-й армии начал выводить и выносить из-под обстрела заложников, оказывать им первую медицинскую помощь».

При этом парламентская комиссия назвала упущением то, что в состав оперативного штаба не были включены президент Дзасохов, спикер осетинского парламента Мамсуров и глава регионального МВД Дзантиев. Неоправданной поспешностью назвала комиссия завершение следственных действий на территории школы 4–5 сентября: «Из-за неоправданной торопливости и несогласованности действий следственной группы прокуратуры и органов местного самоуправления 4–5 сентября 2004 г. начался разбор завалов и вывоз разрушенных строительных конструкций на территорию Бесланского щебеночного завода. В последующем среди строительного мусора были обнаружены вещи, принадлежавшие пострадавшим, которые должны были приобщить к уголовному делу». Примечательно, что по этому факту было возбуждено уголовное дело, виновными по которому признали бывшего главу администрации Правобережного района Уртаева, начальника управления промышленности и транспорта Правобережного района Токаева и директора Бесланского щебеночного завода Дзуцева – как будто это они проводили следственные действия на месте теракта и с «неоправданной поспешностью» их закончили. Сам теракт в Беслане федеральная парламентская комиссия назвала «явлением международного характера».

В этом докладе содержалось много фактической информации о малоизвестных деталях спасательной операции. В целом же он, если можно так выразиться, был пропитан «государственным» духом и полностью разделял версию Генпрокуратуры о случившемся. Сенатору Торшину пришлось сбалансировать «ущерб», нанесенный расследованием североосетинских коллег. Но баланс оказался сомнительным. Один из членов этой комиссии, депутат от «Родины» Юрий Савельев, ученый, являющийся специалистом в области ракетостроения, экспертом по физике горения и взрыва, не согласился с выводами федеральной депутатской комиссии и провел собственное расследование. Оно и оформлено было как «особый взгляд». Закончил он работу над своим докладом одновременно с презентацией Торшиным выводов федеральной комиссии. Как отмечал сам Савельев в общении с моими коллегами из «Коммерсанта», его выводы во многом совпали с выводами северо-осетинской депутатской комиссии по расследованию теракта в Беслане: «Осетинские парламентарии сделали выводы о причинах первых взрывов в школе (они посчитали их последствием гранатометной или огнеметной атак со стороны спецподразделений. – Ред.), о применении тяжелого оружия по школе, когда там находились живые заложники, основываясь на показаниях свидетелей и во многом интуитивно, а я доказал это, используя профессиональные знания»[58].

Приведу здесь только несколько аспектов из доклада Савельева, а именно из его третьей части «Применение РПО и РПГ (реактивных пехотных огнеметов и реактивных противотанковых гранатометов)».

Савельев проанализировал показания заложников, свидетелей, находившихся вне школы, и должностных лиц, данные в суде по делу Кулаева, а также показания генерала Тихонова, которые тот дал на специальном заседании северо-осетинской парламентской комиссии в октябре 2004 года, и пришел к выводу, что «военнослужащие Центра специального назначения ФСБ России в ходе проведения антитеррористической операции по освобождению заложников из СОШ № 1 г. Беслана применяли оружие неизбирательного действия 3.09.2004 года, а именно: РПО – реактивные пехотные огнеметы, РПГ – реактивные противотанковые гранатометы, РШГ – реактивные штурмовые гранаты». Он установил время применения реактивных гранат по школе 3 сентября: с 13:00 до 14:00 – подтверждают показания свидетелей Хачирова, Биджелова, Хадикова, Муртазова, Киндеева; с 15:00 до 16:00 – согласно показаниям Фриева и генерала Тихонова (последний дал их на заседании парламента Северной Осетии 8.10.2004); с 18:05 – также согласно показаниям Тихонова; и примерно в 24:00 – в соответствии с показаниями военнослужащего Козлова, зафиксированными в пожарно-технической экспертизе. Савельев отмечает, что все показания даны должностными лицами под присягой, а значит, им следует доверять.

Где находились военнослужащие, осуществлявшие выстрелы по школе? Савельев утверждает: на крышах домов №№ 37, 39 и 41 по Школьному переулку (пятиэтажные жилые дома); на пристройке (на уровне второго этажа) к дому № 41 по Школьному переулку; в расположении гаражей, прилегающих к дому № 37 по Школьному переулку (в районе ул. Батагова и Школьного переулка). Только в дом № 41 по Школьному переулку было завезено более 20 реактивных пехотных огнеметов.

Данные о расходовании РПО-А во время проведения спецоперации в Беслане противоречивы, отмечает Савельев, изучивший документацию о расходовании боеприпасов и протоколы допросов военнослужащих по уголовному делу № 20/849 (о захвате заложников в Беслане). С одной стороны, в справке от 25 сентября 2004 года, составленной замначальника войск радиационно-химической безопасности полковником Васильевым, говорится, что со склада было выдано 7 единиц РПО-А – с указанием номеров партии и изделий, – из них возвращено на склад 2 единицы РПО-А плюс один «Шмель», который не проходил по учету в 19-й мотострелковой дивизии. В то же время в показаниях старлея Виноградова, который 2 сентября 2004 года по распоряжению подполковника Васильева выдавал со склада 7 огнеметов РПО-А майору ЦСН ФСБ РФ Цветкову, содержатся другие данные: майор Цветков вернул на склад Виноградову 5 огнеметов, а также огнемет, который не находился на учете в дивизии и был оприходован и сдан на склад. «Майор Цветков пояснил, что остальные огнеметы отстреляны», – цитирует Савельев показания Виноградова. «Из этих свидетельских показаний неясно, так сколько же огнеметов было возвращено на склад: 2 огнемета или 5 огнеметов, а сколько „Шмелей“ было отстреляно?» – спрашивает Савельев. При этом он приводит другую любопытную деталь: 3 сентября 2005 года во Владикавказе замгенпрокурора Николай Шепель сообщил, что в общей сложности по огневым точкам террористов из огнеметов было сделано 9 выстрелов из РПО-А и в распоряжении следствия находится 9 пусковых контейнеров от РПО-А.

«Видимо, вопрос о том, каким образом спецназ ЦСН ФСБ России заполучил 9, а не 7 единиц РПО-А, требует дополнительных исследований, так же как и то обстоятельство, сколько же на самом деле было отстреляно единиц РПО-А, если на склад сдали 2 (или 5!) неиспользованных огнеметов, а в распоряжении Генеральной прокуратуры оказалось 9 отстрелянных контейнеров, – пишет в докладе Савельев. – Однако пока не доказано обратное, следует считать, что в ходе штурма СОШ № 1 г. Беслана 3.09.2004 г. было отстреляно 9 единиц РПО-А». Он приводит слова Шепеля и генералов Андреева и Тихонова, утверждавших, что по школе стреляли тогда, когда там уже не было заложников. Но при этом отмечает, что ни на один запрос парламентской комиссии следственные органы не дали ответ по следующим вопросам: какова была необходимость использования РПО-А в ходе силовой операции, по каким конкретно целям и с каких позиций наносились удары РПО, РШГ, РПГ и в какое время в течение 3 сентября они применялись.

В пункте 4 части 3 доклада Савельев анализирует применение реактивных гранатометных систем в ходе штурма бесланской школы: «Первый взрыв в спортивном зале (на чердаке спортивного зала) был вызван взрывом термобарической гранаты в результате выстрела с крыши дома № 37 по Школьному переулку по крыше спортивного зала в северо-восточном углу из гранатометной системы: равновероятны применения гранатомета РПГ-7В1 с гранатой ТБГ-7В, реактивной штурмовой гранаты РШГ-2 или реактивного пехотного огнемета РПО-А, – утверждает Савельев. – В результате взрыва термобарической гранаты в чердачном помещении, приблизительно над входом в спортивный зал со стороны школьного двора, в потолке образовалась дыра размером около метра, через которую продукты взрыва в виде огненного шара проникли в спортзал, в пространство между входной дверью и баскетбольным щитом возле тренажерного зала. В результате высокой температуры в зоне взрыва и взаимодействия конденсированных нагретых до высокой температуры (порядка 2000–3500 °C) частиц магния с утеплителем потолка спортзала образовался мощный очаг тления. С течением времени в результате сквозняка, вызванного образованием дыры и отсутствием стекол в спортзале, интенсивность тления утеплителя возросла с последующим переходом к активному пламени во всем чердачном помещении. Падающие вниз сквозь проломы потолка горящие куски утеплителя привели к возгоранию деревянных конструкций потолка, оказавшихся на полу спортзала. Так образовался и развивался пожар в спортивном зале СОШ № 1 г. Беслана». Пролом под северным окном спортзала был вызван вторым выстрелом из гранатомета с внешней стороны, полагает эксперт, называя, предположительно, виды орудия: одноразовый гранатомет РШГ-1 или одноразовый гранатомет РПГ-26. Тротиловый эквивалент взрыва составил, по его данным, от 4,5 до 6,1 килограмма. Второй выстрел «был произведен с дистанции 118–120 метров с крыши жилого пятиэтажного дома № 41 по Школьному переулку. Время нахождения гранаты на указанной дистанции составило 0,96–1,07 сек. В результате взрыва боевой части выстрела под указанным окном образовался пролом в кирпичной стене спортзала с разрушениями вдоль подоконника размером около 1,5–1,6 метра и вниз, вглубь стены, от подоконника по направлению к полу спортзала, – около 0,75–0,8 метра. Пролом кирпичной кладки толщиной 0,5 метра сопровождался выбросом кирпичей наружу во двор. Граната, влетев во второе от восточной стены спортзала окно южной стены, пролетела наискосок через спортзал и попала под подоконник упомянутого северного окна».

В период с 13:30 до 14:00, по данным депутата Савельева, были нанесены удары по окнам второго этажа южного корпуса с использованием реактивного пехотного вооружения типа РПГ-26 и РШГ-2: «В этот момент времени в данном корпусе на втором этаже могли находиться заложники, переведенные боевиками из разрушенного спортивного зала в столовую, актовый зал и южный флигель». С 14:50 по 15:05 стреляли по крыше основного здания школы с равновероятным использованием РПО-А или «термобарической реактивной гранаты ТБГ-7В с применением РПГ-7В (РПГ-7В1)». В это же время был нанесен удар по крыше над кабинетом осетинского языка, который «мог осуществляться только с воздуха, т. е. с применением боевых вертолетов МИ-24; здесь, вероятней всего, была использована термобарическая граната ТБГ-7В». А также удары с применением РПО-А или ТБГ-7В – вблизи конька крыши между флигелем, где размещена учительская, и флигелем, переходящим в спортивный зал; вблизи северо-восточного ската крыши над актовым залом. И, наконец, окна второго этажа южной стены южного флигеля были обстреляны «с применением наиболее вероятного оружия класса РПГ-26 и РШГ-2», а удар по крыше южного флигеля в месте его стыковки с флигелем столовой был произведен с применением РПО-А. «Следует признать немотивированными удары по окнам второго этажа южного корпуса ввиду возможности нахождения в классах русского языка и в классах математики заложников», – резюмирует Савельев.

Я не буду цитировать его доклад касательно следующих этапов штурма – во-первых, весь документ под названием «Беслан: правда заложников» опубликован на сайтах «Матери Беслана» и «Правда Беслана»; во-вторых, смысл его, думаю, уже вполне очевиден: эксперт убежден, что штурм школы был спровоцирован оперативным штабом – ну либо некими военнослужащими, имевшими доступ в зону оцепления и располагавшими всем необходимым вооружением (что вряд ли было возможно без ведома оперативного штаба). В любом случае официальная версия о том, что первые взрывы были инициированы боевиками, опровергается уже двумя независимыми докладами.

Отмечу еще одну деталь. Савельев считает немотивированной стрельбу в районе полуночи по школе. Он приводит показания военнослужащего Козлова, стрелявшего из РПО-А дважды, днем и ночью, и оба раза, по его словам, в те часы, когда заложников уже не было: «Второй раз я применил РПО-А в ночное время примерно в 24:00 по группе террористов в производственных мастерских на 1-м этаже с направления спортзала. К этому времени из школы все заложники были выведены, а в спортзале в этот момент сотрудники МЧС заканчивали вынос жертв. Все остальные помещения к этому времени были заняты штурмовыми группами, а террористы, по которым были применены РПО-А, были заблокированы штурмовой группой в подвальном помещении». Савельев ставит под сомнение показания Козлова, отмечая, что МЧС в это время в школе не работало. Глава МЧС Северной Осетии Борис Дзгоев показал на 43-м судебном заседании по делу Кулаева: «В 18 часов мы ушли оттуда (из школы). И это я вам говорю еще раз! После того как мы оттуда ушли, ни один мой человек не мог туда войти… 4-го числа с утра мы начали выносить всех погибших… Было вынесено 323 погибших гражданских лица, в том числе 186 детей и 31 труп боевиков».

Выходит, либо Козлов говорит неправду, либо в школе кто-то работал ночью, но не местное МЧС. Савельев обращает внимание на показания одной из свидетельниц в ходе того же заседания: она сообщила, что после 9 часов вечера в школе действительно работала какая-то группа, у которых на куртках была надпись «МЧС»: эти люди снимали одежду с погибших, а на вопрос, зачем они это делают, ответили: «Не ваше дело». Министр Дзгоев еще раз сообщил, что это были не его сотрудники. И это еще одна странная деталь: выходит, что в ночь на 4 сентября – еще до того, как из школы были вынесены тела убитых, – там работала неизвестная группа, выдававшая себя за МЧС. Трудно представить, какой была ее задача, если только это было не сокрытие некоторых следов штурма.

Савельев опровергает и легенду о забаррикадировавшихся в подвале школы террористах, которых пришлось уничтожать в ночь с 3 по 4 сентября накладным зарядом: «Члены парламентской комиссии РСО – Алания вместе с телеоператорами спустились в подвал и засняли всю ситуацию в подвале. Оказалось, что пол подвала покрыт „вековой“ пылью, что в подвале все стены целы и не имеют вообще никаких отметин от снарядов, осколков или пуль. И вообще, в подвал, по их мнению, около года, а может и быть и больше, не ступала нога человека. Сам подвал цел-целехонек, и никто ничего в этот подвал не обрушил. Поэтому совершенно непонятно, с какой целью взрывалась северная сторона (мастерские) в южном корпусе, если никаких боевиков в подвале не было».

Скажу честно: когда я читала этот доклад впервые, мне было страшно. Я вспоминала показания заложников в суде – о вспышке и огненном шаре, о потере сознания, о моментально сорванной одежде, о тлеющих осколках крыши, падающих сверху. Еще я вспоминала Грозный и стариков в подвале – и как руководство страны говорило, что в городе нет гражданских, а только боевики, а на самом деле, убивая боевиков, моя страна убивала и своих мирных граждан. Я поняла, чем похожи две эти войны. И в одной, и в другой была ложь. И там, и там жизнь мирных российских граждан уравняли с жизнью боевиков, бандитов. Только в бесланской школе концентрация смерти на квадратный метр и на минуту времени оказалась выше.

Перечитывая этот доклад сейчас, я вновь испытываю страх. От безответственности. От неправды. Не знаю, исчезнет ли когда-нибудь этот страх у людей, которые выжили, но на всю оставшуюся жизнь поняли, что защиты у них нет.

Еще одно письмо президенту

1 сентября 2007-го. 9 часов утра. Первый звонок на руинах школы № 1. Громкий плач матерей и вдов. В 9:15 к школьной ограде подъехал кортеж. Охрана оцепила школьный двор, и туда вошли спикер Госдумы Борис Грызлов, полпред Дмитрий Козак, глава парламентского комитета по безопасности Владимир Васильев. Они направились в спортзал, и вслед им крикнули: «Где вы раньше были, правители?» Вслед за чиновниками шли бойцы спецназа «Альфы», в орденах, одного из них узнал какой-то старик – протиснувшись сквозь толпу, он крепко его обнял. «Спасибо вам, ребята!» – раздалось со всех сторон[59].

Чиновники зажгли в зале свечи, постояли и направились к выходу, мимо очень страшной фотовыставки, на которой были изображены погибшие дети – какими их нашли после штурма. На одном фото, сделанном сразу после штурма, в углу под баскетбольным кольцом, детские фигуры вжались в стену – обожженные и присыпанные серым пеплом. Под фотографиями родители погибших написали: «Нет прощения власти, допустившей Беслан!» – но чиновники перед ними не остановились. Родители больше не верили в то, что власть разберется и накажет виновных. «Мы повесили эти плакаты накануне, – сказала мне Рита. – Наши чиновники очень испугались и стали говорить, что это лишнее. Но снять их они не посмели».

Посетив школу, правительственная делегация поехала на кладбище, но не стала подходить к могилам, а ограничилась возложением венков к памятнику «Древо скорби» и мемориалу погибшим спецназовцам. Они что-то сказали журналистам о борьбе с терроризмом, но рядом с тремя сотнями могил эти слова казались пустым звуком. Потом они вернулись в город, чтобы встретиться с «Матерями Беслана».

Встреча была тяжелой. Женщины спросили их, почему никто из руководителей оперативного штаба не наказан за проваленную операцию, почему суд отказывает в возбуждении уголовного дела против членов штаба, почему следствие тянется и ни к чему не приводит и почему показания многих свидетелей в суде о том, что первые взрывы в школе стали следствием выстрелов извне, не принимаются следствием за доказательства. Грызлов ответил, что «следствие продолжается», а Козак призвал дождаться 1 января, «когда завершатся все эксперименты» и «все официальные лица, чья вина будет доказана, будут наказаны». Ему возразили, что Беслан слишком долго ждет. Дудиева спросила, почему амнистированы милиционеры Правобережного РОВД – получается, никто вообще не виноват в том, что боевики без препятствий проехали к школе? Козак посоветовал ей обратиться в суд. Это был его любимый совет.

– Мы уже не верим судам, – сказала Дудиева. – Мы хотели решить это дело здесь, в России. Почему мы должны идти в Страсбургский суд?

– Не надо в Страсбург! – быстро отреагировал Козак. До парламентских и президентских выборов в стране оставалось совсем немного времени, и жалоба Беслана в Страсбурге выбивалась из предвыборной концепции.

Анета Гадиева, потерявшая в школе дочь, спросила Васильева, почему оперативный штаб не пустил в школу Аслаханова, Зязикова, Дзасохова и Рошаля.

– Это должно быть установлено следствием, понятно? – ответил Васильев без особых церемоний.

– Не понятно, – ответила Гадиева. – В одном своем интервью вы заявили, что лично «не дали на это добро».

– Это надо садиться и работать с материалами, – отрезал депутат. – Вы сейчас хотите выступить в роли судьи и следователя…

– Я спрашиваю как потерпевшая!

– Вы добились того, что к вам приехал председатель Госдумы и пообещал, что возьмет на контроль следствие, – возмутился господин Васильев. – Расследование будет проводиться, а я не имею права его проводить. Я не следователь.

И депутаты уехали, выполнив важную миссию возложения цветов к памятникам Беслана и заявления перед журналистами о борьбе с терроризмом.

А матери Беслана написали Владимиру Путину новое письмо. «Прошло два года со дня нашей с вами встречи, – говорилось в нем. – Два года бесполезных ожиданий и иллюзий. Мы надеялись, что донесем вам правду, которую вы, может быть, не знаете в полном объеме. Но только с течением времени мы поняли, насколько мы наивны». Еще они написали, что надеялись на Генпрокуратуру, но ее представитель Колесников, вместо того чтобы расследовать трагедию, завел дела о коррупции в местных органах власти. Они надеялись на федеральную парламентскую комиссию, но ее председатель Александр Торшин обнародовал ее выводы, в которых никто не виноват, кроме террористов и североосетинских правоохранительных структур. «Он не сказал главной правды, – написали женщины. – Она состоит в том, что наши дети были принесены в жертву чиновничьим интересам».

3 сентября 2007 года, в 13:05 в школьном дворе под звуки колокола снова закричали, заплакали, и мальчик, выходящий из спортзала вслед за мной, спросил своего отца:

– Почему эти дети умерли?

– Потому что их убили злые дяди, Алан, – ответил отец.

– А почему злых дядей сначала не убили?

– Потому что нам не дали это сделать другие злые дяди[60].

Август, 2010 год. Территория вокруг школы расчищена, сняты кровля, балки, покореженные оконные рамы. Остались только стены и пол. Долгое время власти убеждали бесланских матерей, что школа разваливается, и это опасно, и ее надо снести. Но комитет выяснил, что есть технологии, позволяющие сохранять такие здания. И добился, чтобы из Германии в Осетию пригласили строительную фирму Knauf Kassel, которая начала консервацию здания. «Мы сразу сказали им, что хотим сохранить деревянный пол спортзала в том виде, в каком он был 3 сентября, – говорит Сусанна. – Сюда приезжают люди из Центральной России и Сибири, из других стран. Недавно на два часа приезжали школьники из Москвы. Они уходят отсюда потрясенные. Они понимают тут, что такое добро и зло».

Рита рассказывает, что Беслан по-прежнему нуждается в психологической помощи. Семьи, потерявшие детей, разрушаются, у выживших появляются психические расстройства, эндокринные и неврологические нарушения. У мальчика Володи после теракта развился сахарный диабет, а теперь и психоневрологическое заболевание. На его глазах 3 сентября 2004 года погибли мать и сестра.

Лечить – негде. Больницы в республике перегружены. Квот в столичных федеральных больницах у республики мало. В медицинском центре, построенном в Беслане на федеральные деньги, нет детского отделения. Сусанна говорит, что никакой федеральной программы помощи жертвам теракта не было. Была только экстренная помощь – в первые месяцы. И Пенсионный фонд РФ выделил республике 20 миллионов рублей для потерпевших – на эти деньги в течение двух лет люди ездили на реабилитацию в санатории.

В тяжелом положении находятся те, кто был ранен во время штурма. Кому-то нужна серьезная реабилитация, которой в России нет. Например, девушке Фатиме Дзгоевой после теракта постоянно требуются поездки в немецкую клинику, где ей установили шунт в головном мозге. Но если поначалу деньги для поездок Фатимы выделяли, то теперь их нет. В Беслане считают, что лечение пострадавших от терактов должно финансироваться напрямую от Минздрава РФ.

Марина Дучко, красивая и молодая, 31 год, шесть из них она сидит в инвалидном кресле. За эти годы никакой специальной помощи в лечении Марина не получила. Во время штурма ее ранили в позвоночник. В комитете «Матери Беслана» о ней узнали лишь в 2010-м, сама она туда не обращалась. Сусанна дала мне ее контакты, и я приехала в маленький, заросший виноградом двор, в домик из одной комнаты и крошечной кухни. Марина с сыном-подростком, младшей сестрой и родителями прожила здесь много лет. Ее мама Татьяна ушла с работы, чтобы ухаживать за Мариной. Они были в заложниках три дня. «Когда случился второй взрыв, мама подползла ко мне и говорит: „Вставай“. Я ей сказала: „Не могу, спасай детей“», – вспоминает Марина. Ее вытащили спасатели, а 5 сентября на грузовом самолете МЧС отправили в Москву. Через месяц вернулась домой – и на этом помощь закончилась. Ей нужна реабилитация, которой в России пока нет. Когда Марина прилетела из Москвы, оказалось, что она не значилась в списке пострадавших, и Татьяне пришлось добиваться, чтобы дочь включили в список. «На меня смотрели, как будто я им в карман залезла», – говорит Татьяна. Она уверена, что дочь начала бы ходить – «но такие, как мы, никому не нужны. Государство дает нам один памперс и две пеленки в сутки». Марина смотрит в окно на виноградные листья и улыбается: «Главное, что мама жива и дети. И сын перестал кричать по ночам»[61].

Глава 6. Жизнь после смерти

Вечная память

Много лет я впадала в шок при звуке школьного звонка 1 сентября. В моем дворе в Москве – школа. Каждый год утром 1 сентября я закрывала окна и затыкала уши, накрывшись подушкой. Даже когда мои дети пошли в школу, я не могла идти в этот день с ними. Лишь несколько лет назад я пришла в школу, но всю линейку простояла у ворот в тяжелом напряжении, которое улеглось лишь к вечеру, когда дети вернулись домой. Когда они повзрослели и на уроках 3 сентября им стали рассказывать о теракте в Беслане, они спросили меня, что там было. Я не смогла найти слов, чтобы рассказать им об этом. Я их туда отвезла. Эта поездка изменила и их, и меня. Мы почувствовали, как хрупка жизнь и как ценно то, что каждый из нас имеет сегодня.

И вот я снова в Беслане. Начало апреля 2019 года. Солнце жарит нещадно. Я снимаю пальто и сажусь на теплую скамью. Передо мной кирпичная стена школы, закрытая баннерами – горящая свеча, лик Христа, фраза «Мы помним».

Я сижу во дворе бесланской школы и жду Сусанну. Меня не было здесь несколько лет. За это время тут многое изменилось. Вырос небольшой крепкий храм. Территория мемориала полковнику Разумовскому ухожена, пробиваются первые весенние цветы. Школа теперь выглядит иначе. Вокруг спортзала и над ним бетонно-металлический каркас, который позволил законсервировать это израненное здание на долгие годы, сделав из него мемориал. Во дворе школы на мемориальных плитах выбили имена всех погибших здесь людей. Двери в классы и столовую давно закрыты – здание ветхое, может обвалиться крыша. Теперь безопасное место – только спортзал. Тот самый, где погибло больше всего заложников. Страшный парадокс.

Я хожу по залу – фактически он пуст, но его стены увешаны фотографиями людей, которые провели здесь три дня и погибли. Наверное, поэтому кажется, что в зале тесно.

Это единственное место в Беслане, которое не изменилось за 15 лет. Совсем. Те же детские лица с радостью в глазах смотрят со стен – как будто весь мир обещает им счастье и горя никогда не будет.

Те же окна без стекол (вместо высоких подоконников – вырванные с мясом кирпичи), через которые пытались выпрыгивать дети и взрослые. То же погнутое баскетбольное кольцо. И слуховое окно над ним. И черная, обгоревшая дыра под ним.

Очень много мягких игрушек. Бутылок с водой и газировкой. Все, что любили дети, их родные несут сюда уже 15 лет.

Сусанна Дудиева говорит мне, что кто-то из местных видел тут ангела. Я не переспрашиваю. Знаю, что здесь порой происходят странные и необъяснимые вещи. Несколько лет назад на одной из стен школы осыпалась штукатурка, оформив распространенный в иконографии образ Христа. Местные приходили смотреть на этот образ и не знали, что думать. Кто-то сказал, что это место – теперь храм.

Спортзал школы, превращенный в мемориал жертвам теракта, сейчас здесь проходят панихиды по погибшим. 2018 год

Сегодня 3 апреля, и я знаю, что матери Беслана придут сюда на панихиду – как приходят много лет, каждый месяц 3 числа. Сначала думаю, что панихида пройдет в новом храме. Но вот со стороны храма к школе направляется священник в черном облачении – это местный настоятель отец Андрей, в руках в него кадило. Он приветливо здоровается с нами и входит в спортзал.

Мы идем следом.

– Они же школу хотели снести, – вспоминает Сусанна, – все говорили нам, что людям больно смотреть на нее. А нам не больно?

Они – это местные власти. Авторитет «Матерей Беслана» оказался таким высоким, что разрушить школу не посмели. У Сусанны такой же горячий, острый взгляд, как и 15 лет назад. Только волосы стали седыми и в лице появилась какая-то мягкость. Она повязывает на голову платок. Мы входим в спортзал – как в храм. Уже в зале вижу Анету Гадиеву. Удивительное молодое лицо, а в глазах – прежняя боль. За спиной слышу голос Риты Сидаковой, она приветствует женщин, я оборачиваюсь, Рита здоровается и не узнает меня. Я улыбаюсь, ее глаза расширяются.

– Это кто, Оля? – Присмотревшись, Рита крепко меня обнимает. – Оля, как давно ты не приезжала к нам! Ну надо же! Ты где остановилась? Давай ко мне, я одна. Как ты изменилась, Оля!

У меня ком в горле. Я держу руки Риты и молчу. Мне стыдно. Я так давно не приезжала. Я думала, меня тут не помнят. Господи, сколько журналистов прошло через Беслан! Но вот стоит передо мной Рита – тонкая женщина с изможденным лицом и огромными глазами, – и я вдруг понимаю, что она всегда жила в моем сердце. Что я не забывала о ней ни на минуту. Что мне так же больно и радостно видеть ее, как и тогда, много лет назад. Черное пальто. Чуть сгорбленная спина. Длинная шея. Глубокие морщинки в уголках глаз. Рита тоже седая. Она вышла на пенсию и все так же одна. Мне хочется плакать. Мы стоим в спортивном зале школы № 1. Отец Андрей ходит с кадилом вокруг высокого креста, установленного в центре зала, кажется, сразу после теракта. Анета передает мне телефон и просит сделать несколько фотографий. Ее глаза в слезах. Я перехожу на другую сторону зала. Они стоят небольшой группой – человек 6 – в углу зала и кажутся особенно хрупкими и беззащитными рядом с этим огромным, сияющим ярким светом окном и высокими стенами, с которых смотрят на меня лица детей и взрослых. Кажется, что лица на фотографиях живы, монументальны, впечатаны в стену и в историю, а женщины в углу зала – призрачны и прозрачны, словно тени.

Строительство мемориального саркофага вокруг разрушенной школы, 2011 год

Я возвращаю телефон Анете. У матерей Беслана есть сайт, на котором они рассказывают о жизни их организации. О том, что они ничего не забыли. Эти фотографии – для него. Священник поет «Вечную память», панихида заканчивается. Минут 10 мы еще стоим в зале. Я говорю, что игрушки как будто новые. Рита отвечает, что так и есть – многие покупают и приносят.

– Недавно приехала сюда семья, они на море ехали и сделали крюк, хотели детям показать эту школу. Дети заходят сюда вот с такими глазами, – Рита соединяет большой и указательный пальцы в круг. – Я им даю игрушки. Родители сразу: «Нет, что вы, мы не возьмем!» Я им говорю, возьмите, здесь испортятся, а детям вашим память будет.

– Взяли?

– Да. Сказали, что никогда нас не забудут.

Для женщин Беслана очень важно, чтобы их трагедию не забыли. Я знаю, почему это так важно. Это не культивация боли. Это твердое знание о том, что пока помнят – такое не повторится. Они не живут прошлым, а живут будущим. «Я не хочу, чтобы кто-то еще раз пережил то, что пережили мы, – говорит Анета. – У всего, что мы делаем все эти годы, только одна цель – ни один ребенок не должен это испытать».

Чтобы добиться этой цели, они пять последних лет подавали на президентский грант. Только в 2019-м – при посредничестве полпредства Северо-Кавказского федерального округа – Комитету дали грант на реализацию программы «Помнить, чтобы жить». «Мы поедем по семи регионам с нашей фотовыставкой, – говорит Анета. – Теперь, наверное, мы сможем напомнить о том, что произошло в Беслане».

Мы выходим из школьного двора и направляемся к Комитету – он расположен теперь в другом жилом доме, но так же близко, всего лишь через дорогу. Я вдруг понимаю, что это та самая пятиэтажка, перед которой стоял киоск. Тот самый, за которым я пряталась, когда в школе шел штурм.

– Здесь был раньше киоск? – спрашиваю я.

– Да, – кивают женщины, – но его давно снесли.

Несколько лет я не могла найти это место. Ходила кругами и не понимала, где, на каком газоне лежала та девочка в трусиках, с черными окровавленными волосами. Теперь я вижу это место. Киоска больше нет. А девочка навсегда тут. Я так и не узнала ее имя.

Комитет

Официальное название Комитета матерей теперь – Северо-Осетинская общественная организация «Ассоциация жертв террористических актов „Матери Беслана“». Но прежнее название прижилось, так что здесь они так и остались Комитетом. Квартира, в которой находится их офис, – совсем крошечная: две маленькие комнаты без коридора и кухня. Прямо напротив входа на стене – огромная картина, символически изображающая теракт. На столике у двери – бронзовая скульптура «Древо скорби» – точная копия той, что стоит на кладбище, только маленькая.

Женщины распахивают окна, чтобы проветрить помещение. От ветра с потолка срывается лист обоев и падает на пол. Сусанна ругается: «Зачем клеить обои на потолок?» Они быстро обрывают с потолка те листы, которые и так бы упали, придвигают к дивану большой овальный стол. Анета идет за пирогами в соседний магазин, Рита ставит чайник. Зара спрашивает меня, чай или кофе. Ее я вижу впервые, но уточнить ее причастность к теракту не решаюсь. Много лет вопрос при моих знакомствах в Беслане один и тот же: «Вы тоже там были?»

– Ешьте пироги, остынут, – Анета раскладывает на тарелки горячую выпечку. Они шутят, пьют чай, спрашивают меня, как дела в Москве и правда ли, что недовольных властью в столице все больше. Я рассказываю, что теперь даже таксисты стали оппозиционерами.

– Это было ожидаемо, – говорит Сусанна. – Нельзя так закручивать гайки. Миллиарды находят у чиновников, а пенсионерам и многодетным гроши раздают. Нельзя так удавку затягивать.

– Они допрыгаются, что все люди начнут эмигрировать, – говорит Рита.

– Да им все равно, лишь бы ресурсы остались, – это Анета. – Все равно необходимое количество обслуживающего персонала у них будет. Есть в стране золотая тысяча – им можно все. А мы быдло. Мы пушечное мясо.

Я замечаю, что даже этот Комитет, который всегда был более сдержан, чем «Голос Беслана», стал оппозиционным.

Члены комитета «Матери Беслана» (слева направо): Сусанна Дудиева, Рита Сидакова, Анета Гадиева, апрель 2019 года

Рита, до сих пор молчавшая, смотрит на меня своими огромными глазами.

– 15 лет прошло. Следствие не завершено. Скоро в Книгу рекордов Гиннеса попадет. Никто не наказан. Все должностные лица пошли на повышение. Кого ни возьми – они не справились здесь, их перевели в другие регионы на руководящие посты, в звании повысили. Незаменимые кадры. Ни одного чиновника за халатность не сняли.

Они говорят, что именно в Беслане 15 лет назад началась новая эпоха в истории России – власть перестала слышать людей.

– Сразу после теракта они выстроили вертикаль власти, – говорит Сусанна, – отменили выборы, и власть охамела и на всех наплевала. И люди пошли в одну сторону, а власть в другую. Они по вертикали вверх, а мы вниз.

– Да, – соглашается Анета. – Точка отсчета была в Беслане.

Рита вспоминает встречу с президентом России Владимиром Путиным: «Он обещал, что расследование продвинется, и мы это почувствуем. Но этого не случилось».

Как-то сюда приехали журналисты и спросили Риту, не боится ли она критиковать власть. Она очень удивилась: «А чего мне бояться? Я в этой жизни потеряла все».

За столом давно никто не пьет чай, пироги остыли. У моих собеседниц блестят глаза, напряжение растет.

– Власть должна была провести расследование и на каждый наш вопрос дать ответ. Объяснить нам, как и почему это все случилось. Назвать виновных. Наказать их. Пока этого не сделано, никто в нашей стране не защищен. Получается, наши дети погибли зря? Я не хочу, чтобы кто-то еще пережил то, что пережили мы. Я хочу это остановить.

Сусанна говорит резко, отрывисто, и я чувствую, как растут в ней раздражение, боль, гнев.

– Власть очень хочет, чтобы люди доверяли. Жить без доверия тяжело. И тогда, 15 лет назад, мы ей доверяли. Но они сами убили это доверие. У нас на тот момент был президент республики. Его звали на переговоры, президента Ингушетии звали, доктора Рошаля и генерала Аслаханова звали. Ни один из них не пошел на переговоры. Ладно те трое. Но человек, который клялся на Конституции, что будет защищать нас, ничего не сделал. Он сказал потом, что хотел пойти, но его не пустили. Что значит – не пустили? Его связали? Да он просто обязан был идти и защищать наших детей! Вот поэтому доверия к власти у нас нет. Она нас не слышит. Она нас не видит. Я это говорю во всеуслышание. И все эти долгие 15 лет власть не делает ничего, чтобы это доверие заслужить. Чиновники богатеют, люди беднеют. Уже дошло до того, что на федеральном уровне чиновники смеют называть народ быдлом и им не дают за это по губам. Если бы мы видели, что вот таких представителей власти вышвыривают с работы, мы бы понимали, что нас уважают и о нас заботятся. Но там клуб богатых людей, которым на нас плевать. И все это началось с 2004 года. Вот для меня именно тогда стало ясно, что разрыв между властью и простыми людьми так огромен, что нам до них не докричаться.

Тема о бывшем президенте Дзасохове – больная. «Федералы» – чужие. А он – свой. Был своим. Едва о нем заходит речь, за столом становится шумно.

– А к пятнадцатой годовщине они сделали еще один шаг, который отдалил их от нас, – они наградили Дзасохова орденом Александра Невского, – голос Анеты дрожит от возмущения. – Этот орден дается за мужество, за храбрость. И он не отказался от этого ордена.

Вспоминают, как сенатор Александр Торшин, который возглавлял комиссию по расследованию теракта в Беслане, пересказывал происходящее в штабе 3 сентября 2004 года:

– Торшин сказал, что в штабе был бардак, а президент наш метался по штабу и говорил, что он политический труп. И сейчас этот политический труп получает орден и отмечает свой юбилей, про него сняли фильм, и Всемирная организация ЮНЕСКО приняла его в свои ряды.

Я спрашиваю их, чего они ждали от Александра Дзасохова. Могли бы когда-нибудь простить ему то, что не пошел в школу на переговоры? Допускают ли мысль, что его действительно не пустили? Мог ли он противостоять государству, которое постоянно подчеркивает, что не ведет переговоров с террористами?

Помолчав, отвечает Сусанна.

– Каждый человек в конце жизни оценивает свой путь. Видимо, были у него заслуги, чтобы попасть на этот пост. – Женщины за столом согласно кивают. – Но после теракта стало ясно, что он не справился. И он должен был это признать. Он прожил долгую жизнь. И вот сейчас уже мог бы дать критический анализ себе на склоне лет. Ну если бы он отказался от этого ордена, это было бы честно. Это был повод хоть как-то реабилитироваться. Выступить со словами сожаления перед людьми, которых он подвел.

Анета что-то ищет в телефоне: «А вы знаете, что сегодня его день рождения?»

3 апреля – и правда день рождения бывшего президента Северной Осетии. Ему исполнилось 85 лет.

Матери в оппозиции

Рита сжимает тонкие длинные, почти прозрачные, пальцы.

– Бесланский теракт табуирован, – говорит задумчиво.

– Вы это чувствуете? – переспрашиваю я.

– Конечно! – одновременно отвечают все сидящие за столом.

– О Беслане больше не говорят, – продолжает Рита. – Конечно, время прошло, я понимаю. Но следствие не закончено. Дело не закрыто. Есть повод для разговоров. А их нет.

Здесь все считают, что нельзя говорить о Беслане, не говоря об ошибках и наказании. А наказания не было. Ошибки не названы. Поэтому о Беслане не говорят. Наказанными чувствуют себя вот эти женщины. Они живут с чувством вины перед своими детьми, и силы их уходят, как вода в песок.

Солнце заливает комнату, седина в коротких волосах Риты становится серебристой. Наступает короткая, плотная тишина. Труднее дышать. Кажется, что комната наполняется невидимыми призраками.

– Когда мы с Анетой сидели в спортзале, она сказала: «Если я выживу, то пойду в оппозицию», – вдруг произносит Зара.

Я смотрю на нее и думаю, что вот она и ответила на мой незаданный вопрос. Да, она «тоже там была». С маленьким племянником. Ее дом – рядом с школой.

Те, кто выжил в спортзале школы № 1, не любят вспоминать то, что там было. Это слишком большая боль, утрамбованная годами и придавленная сверху инстинктом самосохранения. Поэтому я никогда не прошу их вспомнить. Рассказать.

– Да, – кивает Анета, глядя в стол. – И Цкаева Фатима говорила так же. Потому что мы чувствовали всем своим существом, что мы между теми и теми. И те, и те решали свои проблемы за счет наших детей. Мужчины.

– Вы не верили, что вас спасут? – не сдерживаю я вопроса.

Анета поднимает от стола усталые глаза.

– Мы надеялись. Но я смотрела на двоих своих детей и думала, как я их обеих закрывать буду, когда начнется.

– Мы чувствовали, что наши жизни для них уже не главное, – Зара показывает пальцем вверх. – Почему-то мы сразу вспомнили Курск, и я подумала, что мы – это Курск. Нас не вытащат, пойдем ко дну.

Она говорит тихо, быстро, не останавливаясь, чтобы вспомнить, – так, будто вспоминает это каждый день.

– Первое, что они нам сказали: «Это вам не Норд-Ост». Они принесли с собой противогазы. И первое, что они сделали, – разбили верхние стекла в спортзале. Они громко переговаривались между собой, орали: «Мы так не договаривались, здесь больше тысячи заложников», – я это лично слышала, – уточняет Зара. – И нам они орали: «Вас продали, как баранов. Вы даже не представляете, как мы сюда приехали».

– Издевались, – подает голос Анета. – «Ваши женщины рожают пьяниц, наркоманов, проституток».

– А когда сказали, что в школе 330 заложников, что с ними началось! – закрывает глаза, как будто от ужаса, Зара. – Они заходили с автоматами и поверх голов стреляли, кричали: «Мы сейчас оставим столько, сколько они говорят».

– И пепел горячий на нас сыпался, – спокойно говорит Анета. Мне хочется уточнить, откуда пепел, но ее взгляд сфокусирован на чем-то уже не существующем, и я молчу.

– В законе о терроризме написано: нельзя распространять информацию, которая негативно может сказаться на заложниках, развивает мысль Рита, – значит, чиновники, сообщившие о 330 заложниках, нарушили закон РФ о терроризме. «Они своей информацией причинили нашим детям вред».

Зара вспоминает: «Террористы не рассчитывали, что это будет так долго. Они явно рассчитывали на короткую операцию. У меня ощущение, что Кулаев даже не знал, куда его везли. Один из баранов, которых привезли для количества. А организаторы 1 сентября ушли из школы».

– Как же они могли уйти? Все было оцеплено, – сомневаюсь я.

– Оля, вспомни, какой ливень начался, стеной шел! – говорят Сусанна и Анета. – Ничего не видно было. Такого никогда не было.

– Мы задыхались с первой минуты в спортзале, – продолжает Зара. – А когда пошел дождь, испарения пошли наверх и совсем тяжело стало. Мы под слуховым окном сидели, оттуда немного капало на нас, мы ловили губами капли. Я увидела птичку в окне и подумала: может, последний раз вижу. Многие говорили, что устали и быстрее бы все кончилось.

Я слушаю Зару и думаю о том, что опыта Курска и «Норд-Оста» было достаточно, чтобы взрослые заложники поняли: государству дороже принципы, чем люди. Принципы эти известны. С террористами не ведут переговоры. Террористов уничтожают. Вместе с заложниками. Если тебе повезло – выживешь. Нет – значит, не повезло. В России жизнь дешевая.

– Мой брат рвался в школу, многие мужчины наши рвались, хотели сами детей вытаскивать, – рассказывает Зара. – А им все говорили: там наверху умнее нас, они лучше всё решат.

– А вот теперь мы точно знаем, что, если что случится, никого ждать не надо, надо все решать самим, – жестко произносит Анета.

– Уже бы оружие разрешили иметь, – кивает Рита. – Чтобы каждый мог себя защитить сам. Раз государство не в состоянии.

Какой-то журналист сказал Заре, что осетины – единственный народ на Кавказе, который надеется на государство. «Он так и сказал: вы надеялись, что вас спасут, а другие сами бы стали что-то делать». «Потому что мы по сознанию форпост, – отвечает Анета. – Мы за это и заплатили».

Пережить и жить

Я спрашиваю, о чем они хотели бы сказать мне спустя 15 лет. Мне хочется, чтобы они сами сформулировали самое главное. Они говорят не о политике. Не о власти. И даже не о следствии.

– Я о себе скажу, – Сусанна начинает первой, как это часто бывает. – Я удивлена человеческой натуре. Что человек – вот такой. Если бы когда-то кто-то сказал мне, что такое со мной и моим ребенком случится, я бы ни за что не поверила, что я столько лет проживу после этого. И буду реагировать на радость… Для меня это загадка. Не знаю, как это объяснить.

Ее дочь вышла замуж, и теперь у Сусанны трое внуков. Она показывает мне их фотографии, и ее острые горячие глаза как будто наливаются изнутри теплым светом.

– И мне кажется, только та деятельность, которая у нас была после теракта, придала моей жизни тогда какой-то смысл и силы.

– Вы имеете в виду Комитет? – уточняю я.

– Да, да, – раздается со всех сторон.

– Я вообще по своей натуре семейный человек, – размышляет Сусанна. – Вот Комитет – моя семья. Я вышла на работу, но сердце мое в Комитете. Я чувствую ответственность за каждую нашу семью. И, наверное, чувствую, что я здесь нужна. Я вижу людей, с которыми мы столько лет вместе. С которыми у нас общая боль. Это какие-то другие уже отношения, ты прощаешь человеку ошибки, обиды – а в прежней жизни, наверное, не простил бы. Я себя после теракта узнала с другой стороны, думала, я суровая, а оказалось, я добрая. – Женщины за столом улыбаются. – Многое стала прощать. Тут все иначе. Люди несут свой крест, и на их крест падает тень и моего креста. Это и есть, наверное, причина моего выживания.

Их спас Комитет. Я вдруг понимаю это с такой четкостью, что дальнейшие расспросы кажутся бессмысленными. Но они продолжают, им нужно выговориться.

– Ох тот первый год…

Рита смотрит в залитое солнцем окно, и ее огромные глаза наполняются тоской.

– Вот та первая весна… Я помню. Ой, мне хотелось отравиться и не жить… Но весна… Снег тает, эти почки на деревьях, первое солнце… Все просыпается, жизнь везде, я иду, смотрю на это все и говорю: «Я вас ненавижу, почему вы раскрываетесь? Весны не должно быть». А снег тает, и с каждым днем все больше жизни вокруг. Это такое было испытание… Но когда обращаются к тебе люди и просят помощи – ты думаешь, значит, я сильнее, значит, этот человек совсем без сил. И это силы мне придавало. Первые годы мы жили в Комитете. Это сообщество матерей дало силы жить, заботиться о других, работать.

В Рите много внутреннего света. Я не знаю, откуда его столько. Говорят, страдание очищает душу. Но я видела много людей, которых страдание убило, испортило, ожесточило. У Риты этого нет. Мне кажется, она приняла боль, слилась с ней, не дала ей себя убить, и боль переродилась в ее душе в любовь и прощение. К Богу, к миру. Может быть, я ошибаюсь. Но так мне кажется.

Они все такие разные. У каждой – своя, особенная история.

– У меня ощущения счастья не было вообще после теракта, – тихо говорит Анета. – Да, Сусанна, я тоже не понимаю, как я живу столько лет после этого. Я помню, в 2005-м к нам приехали из «Норд-Оста», Татьяна Карпова, я ее хорошо запомнила, она такая активная была. Я думала, Боже мой, как она жива до сих пор? Два года прошло, как ее сын погиб, – откуда у нее силы? И когда Рита говорила, что жизнь продолжается, я ее готова была… Такая злость у меня была. Что жизнь сильнее смерти. Я думала, ну ладно, другие говорят, а вот как Рита это говорит? У меня было одно желание – чтобы все разрушилось, чтобы ничего не было в моей жизни и меня не было. Комитет дал мне силы. Он позволил мне не жить как обыватель. Я не смогла бы так жить. Комитет – это образ жизни.

Я вспоминаю, как один чиновник во Владикавказе сказал мне, что в Осетии два авторитета – матери Беслана и игуменья Нонна – настоятельница Аланского богоявленского монастыря.

– Вы же знаете, почему так говорят, – говорю. – У вас очень большой общественный вес.

– Если бы их тогда не раскололи, у них вообще была бы силища, – соглашается Зара. Она присоединилась к «Матерям Беслана» уже после раскола.

– Ну это и не трудно было – нас расколоть, – произносит Анета.

– Мы были вместе, потому что у нас было одно горе, одно кладбище, – вспоминает Рита. – Мы вместе работали год. Но в конце концов все равно бы мы разошлись. Так бывает, люди разные.

– А помните, как нас выставили с Грабовым?

– По Первому каналу показали.

– Мол, в секту пошли.

– Они нас всех за дурочек посчитали, – складки в уголках губ Риты становятся резче. – Мы свою боль пытались заглушить как могли. А над нами смеялись.

Анета качает головой:

– Господи, как мы все это выдержали?

– На одной встрече с федеральными чиновниками я спросила их: «Вы мою девочку вернуть можете?» – Рита снова сжимает пальцы. – Они молчат, смотрят на меня испуганно. Невозможно вернуть ее, знаю, говорю я. Так делайте то, что возможно. Заботьтесь о тех, кто выжил. Расследуйте честно. Накажите тех, кто провалил, кто подвел нас всех.

– Органы ждали теракта, – вспоминает Анета. – Надо было выкопать траншеи, но не нашли 700 тысяч в бюджете. В итоге террористы там и прошли. Жизнь наших детей стоила 700 тысяч.

Они вспоминают, как поехали на следственный эксперимент по той дороге, которая в материалах дела указана как путь террористов в Осетию: «Отправная точка террористов была в лесу у села Сагопши, мы выехали из Беслана, проехали через Майское в сторону Сагопши – лесная дорога, там огромные ямы после дождя. Ехали мы 20 км в час, закипела вода в радиаторе, остановились, стали воду охлаждать. Ну явно не мог там проехать грузовик с вооруженными людьми».

Сусанна вдруг неожиданно смеется – вспомнила детали этого следственного эксперимента: «Машина остановилась перед ямой, в яме растут деревья, все следователи и солдаты врассыпную в лес бросились, кричат: „Там могут быть растяжки“. А мы стоим возле машины, нам никто не сказал прятаться, я в бордовой юбке, как мишень».

Женщины за столом смеются вслед за ней. В этом эпизоде – весь Комитет. Женщины, которые закрыли собой Беслан. Которые оказались сильнее мужчин. Которые продолжают говорить правду о трагедии.

Горячая граница

Сегодня Комитет – это место, куда приходят за помощью не только пострадавшие от теракта. Сюда обращается весь Беслан, и не только Беслан.

– Ну да, местная власть, видимо, из-за менталитета к нам все-таки поворачивается лицом, чего о федеральной власти не скажешь, – говорит Сусанна. – Наш телефон гуляет по всей республике. Многие люди совсем надежду потеряли, идут за помощью, как им откажешь?

– Мы вроде как некий мост между обществом и властями, – продолжает Анета.

– Потому что вы имеете влияние, – резюмирую я.

– Ну, это влияние не на пустом месте, – возражает Рита. – Если бы представители власти видели, что мы лично для себя что-то требуем, то уже бы давно про нас забыли и влияния бы не было. За все эти годы, 15 лет, общаясь с властью и требуя для пострадавших в теракте то, что им положено, мы закалились. Заложники кровью заплатили за интересы государства. И забота государства о них должна быть не временной, а постоянной. У них должна быть медицинская, социальная, психологическая – любая – помощь. Ничего этого системно нет, все выбиваем. То, что пережили дети Беслана – да и все мы, – это горе все время с нами, каждую секунду. Общаемся, улыбаемся, горе внутри. Горе не придает сил. А то, что наши женщины взвалили на себя этот груз, нести свой крест и еще заботиться о других – это какая-то миссия наша…

– Да, – задумчиво говорит Сусанна. – Я сейчас вижу, что мы уже не только свой груз тянем, а уже много других грузов взвалили. Вот смотрите, что в Ингушетии происходит. И нам приходится в этом участвовать.

В Ингушетии митингуют местные жители. Много лет в республике нет покоя из-за земли. Ее здесь очень мало. Спорят за землю с Чечней, спорят с Северной Осетией – из-за Пригородного района.

Много лет между Осетией и Ингушетией у поселка Чермен стоит блокпост. Ингуши его не любят – там проводят досмотры автотранспорта, люди теряют время. Осетины в большинстве за этот пост – считают, что он необходим для безопасности. На федеральном уровне время от времени возникают разговоры о том, что Черменский пост необходимо ликвидировать – не дело, что между регионами России стоят блокпосты. В последнее время об этом говорят и руководители двух республик. У жителей Северной Осетии идея вызывает крайнее неприятие, и вот теперь матери Беслана тоже подключились. Сусанна говорит, что общество боится: пост – это какая-то гарантия безопасности. Я возражаю: вряд ли террористы ездят через блокпосты, и в Беслан они пришли другой дорогой.

– Мы понимаем, что блокпосты не смогут защитить на сто процентов, – отвечает Анета, – но от чего-то защитят. На Черменском посту не раз обезвреживали людей с оружием. Был случай подрыва, когда террорист взорвал на себе гранату, погиб омоновец.

– Мы все боимся повторения, ведь эта проблема осталась нерешенной, – объясняет мне Сусанна. – Между Северной Осетией и Ингушетией было две, хоть и короткие, но кровопролитные войны. И точку в земельном вопросе наши соседи не поставили. Постоянно звучат призывы оттуда отдать Пригородный район. Я боюсь новой войны, новых жертв. И поэтому мы сейчас опять вышли на передовую и требуем, чтобы сохранили блокпост. Чтобы главы республик сели, поговорили по этому поводу, вынесли взвешенное решение. Мы хотим, чтобы все несли ответственность за происходящее в регионе – и общественные палаты республик, и советы старейшин, и главы. Но они не хотят брать на себя ответственность, они хотят делать под козырек. Потому что все они временщики – и главы республик, и министры, и общественные палаты – все. Им бы красиво отсидеть свой срок, получить звание, привилегии и богатую старость встретить. Личной ответственности они на своем посту не чувствуют. И поэтому мы опять на передовой.

– Вы говорите, надо сесть и говорить, – уточняю я. – Вы бы хотели как-то завершить спор с соседями? И о чем говорить?

– Да вообще не было никакого завершения. Не было никакой оценки с их стороны тому, что случилось в Беслане.

– Вы бы хотели, чтобы они извинились?

– Чтобы они выразили нам сочувствие. И извинились, да.

– Но там были не только ингуши, там были и чеченцы, и осетин.

– Но пришли они из Ингушетии. Мы не говорим о вине всей Ингушетии, не говорим о всем народе. Но признать, что они пришли с той территории, и извиниться за это – нужно. Тогда это ответственность за свою землю, за свой народ. А в противном случае – никакой ответственности нет. Кто-то взял оружие, перешел административную границу, захватил заложников, убил детей, – и никто не несет ответственности. Зачем вы тогда нужны, президенты, главы, правоохранители?

Тюльпан, нарцисс и подснежник

Мы выходим из Комитета и ждем такси. Солнце быстро садится за соседний дом, воздух становится прохладным.

Анета повторяет слова Леонида Парфенова, сказавшего, что сердце России – в Беслане. Я не слышала этой фразы у Парфенова, а для Анеты она очень важная. Она – о смысле случившегося с этим городом, с его детьми. О том, что если есть о них память, уважение к ним и благодарность – то все не зря. Эти люди для своей страны сделали так много. Если памяти нет и все забыто – то вся боль Беслана и его матерей перечеркнута. И значит, все было зря. И никто не защищен.

– Мы больше не хотим хоронить детей, – говорит Рита.

Подъезжает такси.

– Куда едем? – спрашивает водитель.

– На кладбище, – отвечает Рита.

– На которое?

– На детское.

Таксист кивает и больше не произносит ни слова.

По дороге говорим о том, что бесланская трагедия – это плата за целостность страны, за империю. Я спрашиваю: что получил Беслан за эту жертву?

– Больных психологически, нездоровых людей, – констатирует Анета. – Которых обвиняли в том, что они ненасытные, кровожадные, сумасшедшие. И которые теперь никому не верят. А мы всего лишь 15 лет говорили о проблемах потерпевших. И о том, чтобы такое не повторилось. Конечно, им было бы проще, если бы мы заткнулись. Они готовы были дать нам все что угодно. Но 15 лет им приходится думать о правах потерпевших, потому что мы не оставляем их в покое.

В апреле 2017 года Европейский суд по правам человека в Страсбурге рассмотрел жалобу 409 жителей Беслана к российским властям и обязал Россию выплатить родственникам жертв теракта 3 миллиона евро. Но для матерей Беслана главным было другое – суд признал, что российские правоохранительные органы не расследовали все обстоятельства теракта, а власти допустили чрезмерное применение силы в школе 3 сентября. Суд решил, что государство не должно применять тяжелое вооружение при освобождении заложников, а жизнь заложника должна быть приоритетной. Также в Страсбурге признали, что российские власти нарушили право своих граждан на жизнь и не предотвратили теракт.

– Они рекомендовали России активизировать расследование теракта в части правомерности применения оружия массового поражения, превышения силы, обеспечить доступ потерпевших к объективному расследованию, внести изменения в закон о борьбе с терроризмом, определив орудия, которые допустимо применять в случае теракта, – рассказывает Сусанна. – Но ничего этого не сделано. Людям только выплатили компенсации. Но мы не за компенсациями туда обращались.

– Я подала ходатайство, чтобы следствие приобщило решение Европейского суда к материалам дела, – говорит Анета, – мне ответили, что решение Евросуда не является для следствия приоритетным, ничего нового для них нет в нем, они приобщают к делу только новые факты. Ну что же, будем снова подавать в суд. Мы считаем, что в сфере международного права должны знать, что у нас ничего не выполняется.

Чтобы идти снова в Страсбург, им придется пройти все судебные инстанции в России с самого нижнего уровня. Им придется ездить в суд в Пятигорск, потому что там основное место нахождения следственной группы.

– Нас опять будут обвинять в том, что нам нужны деньги, что мы ненасытные, – продолжает Анета. – Поэтому сразу говорю, что денег не будет. Мы их и не просим. Мы просим расследования.

Машина останавливается на обочине. Мы выходим. Город ангелов – такой же, как много лет назад. Ничего не изменилось. Очень чисто – как будто здесь моют с порошком каждый день. Свечи и белые керамические ангелы на могильных плитах. Очень тихо.

Рита и Сусанна идут к своим могилам – юные Заур и Алла смотрят на нас с овальных фотографий на расположенных рядом памятниках. Их матери постарели и поседели, а эти дети не состарятся никогда. Женщины дотрагиваются руками до надгробий, здороваются.

– Ой, у Заура тюльпанчик вылез, – радуется Рита. – А у Аллочки подснежник зацвел…

– Надо новые тюльпаны купить, – говорит Сусанна и смахивает соринку с каменной плиты.

Они обсуждают, у кого на рынке можно купить луковицы. Обычные женщины, которые всегда обустраивали дом, создавали уют, растили детей… Мне кажется, здесь, рядом со своими детьми, они – как дома.

Они говорят о школе – о том, что на новой стене, которую воздвигли в столовой взамен старой, разрушенной, надо нарисовать 3D-пробоины от танковых выстрелов. В реальную величину.

– Есть хорошие художники, работают в стиле стрит-арт, мы хотим их попросить это сделать, – говорит Сусанна. – Все-таки этот спортзал – единственное место такое в мире. Я не знаю других таких мест.

Она права. Других таких мест нет. И если в Освенциме надо побывать, чтобы знать о Холокосте, то в бесланской школе надо побывать, чтобы увидеть лицо терроризма.

Сейчас школа № 1 – памятник республиканского значения. Матери Беслана подали документы в Москву, чтобы этот мемориал получил статус федерального памятника.

Они хотят создать на территории школы целый мемориальный комплекс – Центр по противодействию терроризму, в который войдут здание школы, храм, памятник Разумовскому, кладбище «Город ангелов», а еще видеозал, библиотека и архив. Последних трех объектов пока еще не существует, но они появятся. И памятник Шемякина, посвященный детям Беслана, хотят перенести с территории владикавказского Горно-металлургического института ближе к школе № 1 в Беслан. «Сюда каждый день люди приходят, этот памятник здесь нужнее», – говорит Рита.

Темнеет, дует пронизывающий ветер, Рита плотнее запахивает легкое пальто. Анета в двадцати метрах от нас протирает тряпкой памятник. На могиле ее Аланы зацветают нарциссы. Анета кажется мне сейчас совсем потерянной и одинокой.

– Пойдем к Анетке, – говорит Рита. Она дотрагивается рукой до фотографии дочери, и мы идем.

Эпилог

Наверное, в эпилоге следует подвести итог всему сказанному выше и, возможно, высказать свое личное мнение о том, что случилось в Беслане в сентябре 2004 года. Я хочу написать эту короткую главу не как журналист. Как российский гражданин и как человек, родившийся в крошечном осетинском городе на краю империи.

Почему в Беслане так ждали покаяния со стороны руководителей оперативного штаба и руководства страны? Почему не простили своего бывшего президента? Потому что мы, люди, так устроены: если у нас искренно и честно просят прощения, мы прощаем. Рано или поздно. Если бы президент России сказал: «Дорогие жители Беслана, я вынужден признать, что при спасении ваших детей были допущены ошибки, и я прошу у вас прощения за это, потому что я, президент, не оправдал вашего доверия», – его бы простили. Я это знаю, потому что видела людей, потерявших детей, через 40 дней после трагедии. Они не кровожадны, не мстительны. Им не нужны око за око и кровь за кровь. Они просто хотят знать, что их дети погибли не напрасно. Что из этой трагедии вынесут уроки и больше такого не повторится. Потому что всегда, в любой трагедии, человек ищет хоть какой-то смысл.

Признание ошибок – это не слабость, а сила. Потому что оно ведет к прощению и к доверию. А это уже способ стать нацией. Народом. В нашей постсоветской ментальности ложь пока еще понятнее – если по телевизору показывают балет, то значит, ничего страшного в стране и мире точно не происходит. Но мир меняется, и вдруг становится ясно, что скрывать информацию невозможно, она все равно просачивается, и тогда вдруг ты понимаешь, что прочный фундамент под твоими ногами – это всего лишь зыбучий песок, и начинаешь всюду видеть ложь, и перестаешь верить государству, а начинаешь верить только себе. Если ты знаешь, что страна тебя защитит в трудную минуту, ты и сам пойдешь на все ради ее защиты. Если уверен, что тебя используют и бросят ради чьих-то ведомственных интересов, – ты не станешь жертвовать собой, сгорать на работе, отдавать свои силы и ресурсы ради того, чтобы вокруг стало лучше.

Все те многочисленные чиновники, которые нечестным путем наживают миллиардные состояния, потеряли когда-то веру в свое государство. Они больше не верят, что оно их защитит в трудную минуту. Поэтому обеспечивают себе защиту сами. Они крадут, врут, копят, чтобы уехать за кордон, когда придет время, – потому что там, на загнивающем Западе, человеческая жизнь стоит сильно дороже, чем в России, не говоря уже о защите частной собственности, независимом суде и праве на правду.

Я знаю, что власть обманывала нас в те страшные три дня сентября 2004-го, и после, – и делает это сейчас. И я не понимаю зачем. Нет, я могу представить себе эту «государственную» логику – «мы не договариваемся с террористами, потому что это создаст прецедент, и ровно по той же причине мы не признаем ошибок и не говорим правды».

Но почему российская власть считает свой народ тупым стадом, которое не способно понять такие страшные истины земной жизни, как смерть, вина, ответственность?

Я никогда не верила в то, что признание ошибок власти в Беслане «раскачало» бы форпост и привело бы к потере Кавказа. Осетия никогда не выйдет из российского геополитического пространства. Осетия всегда будет русским форпостом. Так сложилось исторически, генетически, таков осетинский культурный код.

Зачем врать тому, кто тебе доверяет? Осетия столетиями была для империи самым надежным местом на Кавказе и могла бы рассчитывать хотя бы на то, что Россия защитит ее в беде. Но этого не произошло. Именно это и больно.

И еще. Тот самый культурный код, который я упомянула выше, на самом деле – единственный путь, который может сохранить Россию как страну, собравшую множество культур, народов, территорий. Я в этом убеждена. Общероссийский культурный код – это единственная мирная альтернатива войнам за независимость и контртеррористическим операциям – особенно на Кавказе.

Я выросла в маленьком казачьем городке на Тереке, в моем классе учились дети 15 национальностей. Каждый знал культуру своего народа, но все вместе мы знали культуру России, ее историю, ее литературу. Мы выросли российскими гражданами в первую очередь. Один из моих дедов осетин, а другой – терский казак, одна бабушка русская, а другая – латышка, и мне, наверное, трудно было бы решить вопрос о моей национальной идентификации, если бы я не знала всегда, что являюсь русской прежде всего. Потому что выросла на русской культуре, наизусть знала Блока и Лермонтова, думала по-русски, читала по-русски. При этом я изучала осетинский язык в университете, хоть в итоге и не владею им из-за отсутствия практики.

Разумеется, я категорически против насильственной ассимиляции этносов, унификации национальных особенностей. Каждый народ должен иметь возможность изучать собственные язык и культуру на своей территории, потому что человек имеет право самостоятельно решить вопрос своей национальной и религиозной идентификации. А еще потому, что запреты создают желание с ними бороться, а свобода расширяет границы – в том числе и границы человеческого знания.

В 10-м классе мы впервые съездили в Москву – целый месяц подметали территорию вокруг школы, чтобы заработать денег на билеты и гостиницу. Никогда не забуду эту поездку и фонари старого Арбата, потому что в тот метельный вечер, глядя на этот город – снизу вверх, – я поняла, что должна сюда вернуться. Я училась и работала, чтобы осуществить мечту. И я убеждена, что каждый ребенок в моей стране имеет право на такую мечту. Каждый ребенок в горах Дагестана, Чечни, Ингушетии должен иметь возможность увидеть Россию. Москву и Петербург, Пермь и Владивосток, Камчатку и Соловки, Казань и Элисту. Увидеть театр, оперу и балет, музеи, парки, усадьбы. Услышать, как по-разному говорят люди в Вятке, Рязани, Москве и Вологде. Проехать на поезде из Москвы в Петербург, пролететь на самолете в Калининград, проплыть на катере по Ладоге. Ведь, не видя Россию, нельзя ее знать и любить.

В этом смысле мне кажется показательной история имама Шамиля, который воевал с Российской империей 30 лет, и, лишь будучи почетным пленником в Петербурге, видя все эти прекрасные здания, театры, людей, культуру их общения, – понял, что ему не победить Россию.

Я помню чеченскую девушку, которая мыла руки в уборной минводского аэропорта, – она подносила руки к крану и, когда срабатывал сенсорный датчик и лилась вода, убирала их. На ее лице читалось так много эмоций: удивление, интерес, недоверие. «А у нас горячей воды нет», – сказала она. Это был 2003 год, кажется, и я поняла, что девушка эта выросла на войне и горячей воды у нее на родине нет примерно всю ее жизнь. Человек, выросший на войне, видит только войну. И испытывает только те эмоции, которые дала ему война. Страна, которая допустила войну, должна сделать все, чтобы реабилитировать своих граждан. У нас в России нет реабилитации для жертв терактов и военных конфликтов, для детей, переживших насилие и нищету. Единственный способ такой реабилитации, на мой взгляд, – образование в широком смысле слова: научные и ознакомительные поездки по стране, в которые хотя бы раз в год мог отправиться любой ребенок. И это самое выгодное вложение в страну и в будущее.

Кто знает, где бы сейчас был террорист Кулаев, если бы в свое время вместо автомата у него были настоящие игрушки и развивающая среда. На Кавказе потеряно несколько поколений, их детство и юность прошли под звуки выстрелов, их жизнь сожрана войной. И в остальной России как минимум одно поколение мужчин, пройдя через чеченские войны и потерю друзей, напиталось ненавистью к этому краю и его жителям. Одна трагедия породила другую, и это страшное воспроизведение зла невозможно остановить новым злом, насилием и ложью. Однажды я побывала в детском лагере ЮНИСЕФ на берегу Каспия, куда привозили в летний лагерь подростков из кавказских регионов. На тренингах их учили слышать и уважать друг друга, отличать слухи от правды, проверять информацию, а главное – ценить жизнь. Они были впечатлены притчей о бабочке в руках, жизнь которой зависела от легкого движения человеческой руки. Я очень люблю эту притчу – мне кажется, дети, которые ее знают и понимают, вырастают гуманистами. Я впервые в жизни увидела, как осетинский и ингушский парни, смеясь и брызгаясь водой, купаются в море. Это было в 2007 году. Уже после трагедии Беслана.

Но в 2012 году ЮНИСЕФ ушла из России по требованию нашего МИДа – ведомство решило, что проекты фонда подрывают семейные основы и традиции России. Ни одного такого интеграционного, межнационального проекта с тех пор в России не появилось.

Разделять народы, чтобы над ними властвовать, – это метод XIX века. В современном мире он обречен на неуспех. Иллюзия – думать, что империю могут скрепить ложь и неграмотность. Она может держаться только на людях, на их доверии к своей стране и уверенности в своем будущем.

Фотографии

21, 102 Общественное достояние

21, 25, 28, 91, 92, 93, 131, 139, 149, 155, 189, 233 Скриншоты из видео, канал Комитета «Матери Беслана»: https://www.youtube.com/channel/UCeEPvbbhREs3qFVb4HXi4cQ

21 © AP Photo/APTN

43 © Виктор Коротоев / Reuters

50, 58–59 © Дмитрий Беляков

54–55 © Юрий Тутов / AFP Photo

68–73 © James Hill

141 © АНО «Редакционно-издательский дом «Новая газета»

237 © Казбек Басаев / Reuters

241 © Алиса Гокоева

268–269 © Диана Маркосян (из проекта «Школа № 1»)

Издательство выражает благодарность всем фотографам, предоставившим снимки для книги

Линейка 1 сентября 2004 года. Никто из детей на этом снимке не выжил

Вся прибыль от продаж этой книги будет направлена в фонды поддержки пострадавших при теракте в Беслане.

Вы тоже можете помочь:

Северо-Осетинская общественная организация ассоциация жертв террористических актов «Матери Беслана»

Всероссийская общественная организация пострадавших от террористических актов «Голос Беслана»

Примечания

1

«Ъ», 26.10.2002, «Они сказали, что завтра начнут расстреливать».

2

Стенограмма заседания Верховного суда Северной Осетии по делу террориста Нурпаши Кулаева, 2005 год, опубликовано на сайте www.pravdabeslana.ru.

3

Стенограмма суда над Кулаевым.

4

Там же.

5

«Ъ»: 03.09.2004, «Штурмовое предупреждение».

6

Стенограмма суда над Кулаевым.

7

Стенограмма суда над Кулаевым.

8

Информационный портал «15-й регион», 29.09.2004, «Руслан Аушев об освобождении 26 заложников». http://region15.ru/ruslan-aushev-ob-osvobozhdenii-26-zalozhnikov/.

9

«Ъ», 3.09.2004, «Штурмовое предупреждение».

10

Стенограмма суда над Кулаевым.

11

Там же.

12

Проект доклада комиссии парламента Северной Осетии, опубликован на сайте www.pravdabeslana.ru.

13

Стенограмма суда над Кулаевым.

14

«Ъ-Власть», 13.09.2004, «Школа № 1».

15

Из доклада федеральной парламентской комиссии по расследованию причин и обстоятельств совершения террористического акта в городе Беслане Республики Северная Осетия – Алания 1–3 сентября 2004 года, Москва, 2006 год, опубликовано на сайте www.pravdabeslana.ru.

16

«Ъ», 14.10.2004, «Смерть продолжается».

17

Доклад парламентской комиссии по расследованию причин и обстоятельств совершения террористического акта в городе Беслане Республики Северная Осетия – Алания 1–3 сентября 2004 года, Москва, 2006 год, опубликовано на сайте www.pravdabeslana.ru.

18

«Ъ-Власть», 25.10.2004, «Я бы ни за что ее не узнал».

19

Стенограмма суда над Кулаевым.

20

Стенограмма суда над Кулаевым.

21

Стенограмма суда над Кулаевым.

22

Стенограмма суда над Кулаевым.

23

«Ъ», 05.09.2005, «Осетия оплакала Беслан».

24

Стенограмма суда над Кулаевым.

25

«Ъ», 05.11.2004, «Беслан изгнал прокурора».

26

Опубликовано на сайте pravdabeslana.ru.

27

«Ъ», 08.06.2005, «Александр Дзасохов попросил прощания».

28

«Ъ», 10.06.2005, «„Матери Беслана“ ушли, но обещали вернуться».

29

«Ъ-Власть», 13.06.2005, «Подставленник Кремля».

30

«Ъ-Власть», 20.06.2005, «Преступление и показание».

31

Стенограмма суда над Кулаевым.

32

Там же.

33

Речь о террористе Владимире Ходове, ваххабите, участвовавшем в захвате школы в Беслане, полном тезке главы администрации Правобережного района.

34

Стенограмма заседания Верховного суда Северной Осетии по делу террориста Нурпаши Кулаева, 2005 год, опубликовано на сайте pravdabeslana.ru.

35

Стенограмма суда над Кулаевым.

36

Там же.

37

Стенограмма суда над Кулаевым.

38

Там же.

39

Стенограмма суда над Кулаевым.

40

Стенограмма суда над Кулаевым.

41

Там же.

42

Там же.

43

Стенограмма суда над Кулаевым.

44

Стенограмма суда над Кулаевым.

45

Там же.

46

«Ъ», 25.01.2006, «Матери Беслана захватили прокуроров».

47

«Ъ», 27.05.2006, «Нурпаша Кулаев снова выжил».

48

«Коммерсантъ-Власть», 20.06.2005, «Следствие этого не желает видеть».

49

«Коммерсантъ-Власть», 05.09.2005, «Сначала замочили, а потом не спасли».

50

«Ъ», 02.09.2005, «Полпред подставился на место президента».

51

Из книги Мурата Кабоева «Огненный шар», ИПП им. В. А. Гассиева, 2009.

52

«Ъ», 05.09.2005, «Место встречи извинить нельзя».

53

«Ъ», 10.09.2005, «Владимир Колесников вызван для дачи извинений».

54

«Ъ», 28.10.2005, «Милиция приглушила „Голос Беслана“».

55

Не путать с Борисом Уртаевым, главой администрации Правобережного района.

56

«Коммерсантъ-Власть», 31.08.2009.

57

Опубликован на сайте pravdabeslana.ru.

58

«Коммерсант», 19.01.2007.

59

«Ъ», 03.09.2007, «Беслан словам не верит».

60

«Ъ», 04.09.2007, «День третий, три года спустя».

61

«Коммерсант-Власть», 30.08.2010, «Здесь не будет ни религии, ни политики».

Content

Ольга Алленова
Форпост
Беслан и его заложники

Глава 1. Война и смерть

Верные себе

Проданный город

Первый день ада

Ультиматум

Девочка на газоне

Глава 2. Смерть после смерти

Четыре пирога

Георгий

Светлана

Володя

Город ангелов и белых птиц

Глава 3. Вина и смерть

Встреча с прокурором

Отставка

Свечи на асфальте

Несказанные слова

Глава 4. Суд и смерть

Подсудимый

Потерпевшие

Тайны следствия

Вопросы без ответа

Смерть за смерть

Глава 5. Между жизнью и смертью

Опасная комиссия

В Кремль

Раскол

Кнут и пряник

Тот самый доклад

Особое мнение депутата Савельева

Еще одно письмо президенту

Глава 6. Жизнь после смерти

Вечная память

Комитет

Матери в оппозиции

Пережить и жить

Горячая граница

Тюльпан, нарцисс и подснежник

Эпилог

Фотографии

Примечания