Иоганн Вольфганг Гёте

Новая любовь, новая жизнь (сборник)

© Перевод. Н. Вольпин, наследники, 2022

© Перевод. В. Левик, наследники, 2022

© Перевод. С. Ошеров, наследники, 2022

© Перевод. Б. Пастернак, наследники, 2022

© Перевод. С. Шервинский, наследники, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Иоганн Вольфганг Гете (1749–1832) – величайший немецкий писатель, поэт и драматург, чье творчество стало классикой мировой литературы и национальным достоянием Германии еще при жизни автора.

Посвящение

Взошла заря. Чуть слышно прозвучали

Ее шаги, смутив мой легкий сон.

Я пробудился на своем привале

И вышел в горы, бодр и освежен.

Мои глаза любовно созерцали

Цветы в росе, прозрачный небосклон, —

И снова дня ликующая сила,

Мир обновив, мне сердце обновила.

Я в гору шел, а вкруг нее змеился

И медленно всходил туман густой.

Он плыл, он колыхался и клубился,

Он трепетал, крылатый, надо мной,

И кругозор сияющий затмился

Угрюмой и тяжелой пеленой.

Стесненный пара волнами седыми,

Я в сумрак погружался вместе с ними.

Но вдруг туман блеснул дрожащим светом,

Скользя и тая вкруг лесистых круч.

Пары редели в воздухе согретом.

Как жадно солнца ждал я из-за туч!

Каким встречать готовился приветом

Вдвойне прекрасный после мрака луч!

С туманом долго бой вело светило,

Вдруг ярким блеском взор мой ослепило.

А грудь стеснило бурное волненье,

«Открой глаза», – шепнуло что-то мне.

Я поднял взор, но только на мгновенье:

Все полыхало, мир тонул в огне.

Но там, на тучах, – явь или виденье? —

Богиня мне предстала в вышине,

Она парила в светлом ореоле.

Такой красы я не видал дотоле.

«Ты узнаешь? – и ласково звучали

Ее слова. – Ты узнаешь, поэт,

Кому вверял ты все свои печали,

Чей пил бальзам во дни сердечных бед?

Я та, с кем боги жизнь твою связали,

Кого ты чтишь и любишь с юных лет,

Кому в восторге детском умиленья

Открыл ты сердца первые томленья».

«Да! – вскрикнул я и преклонил колени. —

Давно в мечтах твой образ был со мной.

Во дни опустошающих волнений

Ты мне дарила бодрость и покой,

И в знойный день ты шла, как добрый гений,

Колебля опахало надо мной.

Мне все дано тобой, благословенной,

И вне тебя – нет счастья во Вселенной!

Не названа по имени ты мною,

Хоть каждый мнит, что зрима ты ему,

Что он твоею шествует тропою

И свету сопричастен твоему.

С пути сбиваясь, я дружил с толпою,

Тебя познать дано мне одному,

И одному, таясь пред чуждым оком,

Твой пить нектар в блаженстве одиноком».

Богиня усмехнулась: «Ты не прав!

Так стоит ли являться мне пред вами?

Едва ты воле подчинил свой нрав,

Едва взглянул прозревшими глазами —

Уже, в мечтах сверхчеловеком став,

Забыв свой долг, ты мнишь других глупцами.

Но чем возвышен ты над остальными?

Познай себя – и в мире будешь с ними».

«Прости, – я вскрикнул, – я добра хотел!

Не для того ль глаза мои прозрели?

Прекрасный дар ты мне дала в удел,

И, радостный, иду я к высшей цели.

Я драгоценным кладом овладел,

И я хочу, чтоб люди им владели.

Зачем так страстно я искал пути,

Коль не дано мне братьев повести!»

Был взор богини полон снисхожденья,

Он взвешивал, казалось, в этот миг

И правоту мою, и заблужденья.

Но вдруг улыбкой дрогнул светлый лик,

И, дивного исполнясь дерзновенья,

Мой дух восторги новые постиг.

Доверчивый, безмолвный, благодарный,

Я поднял взор на образ лучезарный.

Тогда рука богини протянулась —

Как бы туман хотела снять она.

И – чудо! – мгла в ее руках свернулась,

Душистый пар свился, как пелена,

И предо мною небо распахнулось,

И вновь долин открылась глубина,

А на руке богини трепетало

Прозрачное, как дымка, покрывало.

«Пускай ты слаб, – она мне говорила, —

Твой дух горит добра живым огнем.

Прими ж мой дар! Лучей полдневных сила

И аромат лесного утра в нем.

Он твой, поэт! Высокие светила

Тебя вели извилистым путем,

Чтоб Истина счастливцу даровала

Поэзии святое покрывало.

И если ты иль друг твой жаждет тени

В полдневный зной, – мой дар

ты в воздух взвей,

И в грудь вольется аромат растений,

Прохлада вечереющих полей.

Утихнет скорбь юдольных треволнений,

И день блеснет, и станет ночь светлей,

Разгонит солнце душные туманы,

И ты забудешь боль сердечной раны».

Приди же, друг, под бременем идущий,

Придите все, кто знает жизни гнет,

Отныне вам идти зеленой кущей,

Отныне ваш и цвет, и сочный плод.

Плечом к плечу мы встретим день грядущий —

Так будем жить и так пойдем вперед.

И пусть потомок наш возвеселится,

Узнав, что дружба и за гробом длится.

Из ранней лирики

Моей матери

Пусть ни привета, ни письма от сына

Уже давно не получала ты,

Не дай в душе сомненью зародиться,

Не думай, что сыновняя любовь

Иссякла. Нет, как вековой утес,

Что бросил в море свой гранитный якорь,

Не сдвинется, хоть волны набегают,

То ласковы, то сумрачны и бурны,

Его громаду силясь расшатать,

Так нежность никогда уйти не может

Из сердца моего, хоть море жизни,

То шумно пенясь под бичом страданий,

То кротко зыблясь под лучами счастья,

Ее своим разливом захлестнуло

И не дает ей выглянуть на солнце

И, засверкав неомраченным светом,

Твоим очам явить, как безгранично,

Как глубоко тебе твой предан сын.

Элегия на смерть брата моего друга

В глухом лесу на дубе, что когда-то

Был громом свален и разбит,

Я твоего оплакиваю брата,

Чей прах от нас так далеко зарыт.

Он ждал, придя к поре осенней,

Награды за свои дела,

Но смерть, не зная сожалений,

Все унесла.

И ты не плачешь? – Долгое прощанье

Надежду отняло. Господь его, любя,

Взял на небо допреж тебя.

Ты видел – и завидовал в молчанье.

Но чей там скорбный крик? – Я сам

Лечу душой к его могиле.

О, не ее ли сердце там

Кричит – в его могиле?

Так безутешна, так бледна,

Лишась надежды, счастья, мира,

Лишь на тебя, Господь, надеется она,

Красивейшая меж красавиц мира.

Кто прекратит ее мученье?

С небесной высоты взгляни

И смерть пошли ей в утешенье

Иль жизнь усопшему верни.

Дай ей опору в час ужасный,

Ты – милосердье, ты – любовь.

Ты видишь, вся вина несчастной —

Ее священная любовь.

Она к венцу была уже готова,

С любимым слив себя навек,

Но князь, едва взглянув сурово,

Их путь пресек.

Князь! Жизнью жертвовали люди,

Твоей покорствуя причуде

И все прощая злой судьбе.

Но чувство, мысль, но мощь рассудка

Замкнуть тобой! – иль это шутка?

Бог отомстит за них тебе!

Прекрасным сердцем так страдал он!

Впервые слова не сдержал он,

Он слова, данного любимой, не сдержал,

Хоть прежде, чем он дал ей слово,

Уже не мыслил он иного:

Уже он ей навек принадлежал.

Он говорил: пока насилье правит,

Мне на земле с тобой не быть.

Но смерть моя тебя избавит

От страха, что могу я разлюбить.

Прости! Найдя мой крест – я знаю,

сердцем нежный,

Прольет слезу над верностью моей,

Но тирания тем скорей,

Хоть я простил ей неизбежный

Конец мой, повернет коня

И, злобясь, прочь поедет от меня.

Смена

Лежу средь лесного потока, счастливый,

Объятья раскрыл я волне шаловливой, —

Прильнула ко мне, сладострастьем дыша,

И вот уж смеется, дразня, убегая,

Но, ластясь, тотчас набегает другая,

И сменою радостей жизнь хороша.

И все же влачишь ты в печали напрасной

Часы драгоценные жизни прекрасной,

Затем, что подруга ушла, не любя.

Верни же веселье, мгновеньем играя!

Так сладко тебя расцелует вторая,

Как первая – не целовала тебя.

Прекрасная ночь

Вот с избушкой я прощаюсь,

Где любовь моя живет,

И бесшумно пробираюсь

Под лесной полночный свод.

Лунный луч, дробясь, мерцает

Меж дубами по кустам,

И береза воссылает

К небу сладкий фимиам.

Как живительна прохлада

Этой ночи здесь, в тиши!

Как целебна тут отрада

Человеческой души!

Эта ночь томит, врачуя,

Но и тысяч равных ей

Не сменяю на одну я

Милой девушки моей.

Мотылек

Вчера я долго веселился,

Смотря, как мотылек

Мелькал на солнышке, носился

С цветочка на цветок.

И милый цвет его менялся

Всечасно предо мной,

То алой тенью отливался,

То нежной голубой.

Я вслед за ним… но он быстрее

Виляет и кружит!

И вижу, вдруг, прильнув к лилее,

Недвижимый блестит!

Беру… и мой летун вертляной

Дрожит в моих руках.

Но где же блеск его румяной?

Где краски на крылах?

Увы! Коснувшись к ним перстами,

Я стер их нежный цвет!

И мотылек… он все с крылами.

Но красоты уж нет!

«Так наслажденье изменяет!» —

Вздохнувши, я сказал:

«Пока не тронуто – блистает!

Дотронься – блеск пропал!»

К луне

Света первого сестра,

Образ нежности в печали,

Вкруг тебя туманы встали,

Как фата из серебра.

Поступь легкую твою

Слышит все, что днем таится.

Чуть вспорхнет ночная птица,

Грустный призрак, я встаю.

Мир объемлешь взором ты,

Горней шествуя тропою.

Дай и мне взлететь с тобою

Силой пламенной мечты!

Чтоб, незримый в вышине,

Соглядатай сладострастный,

Тайно мог я ночью ясной

Видеть милую в окне.

Созерцаньем хоть в ночи

Скрашу горечь отдаленья.

Обостри мне силу зренья,

Взору дай твои лучи!

Ярче, ярче вспыхнет он, —

Пробудилась дорогая

И зовет меня, нагая,

Как тебя – Эндимион.

Брачная ночь

В покое сна, вдали от пира,

Эрот сидит и каждый миг

Трепещет, чтобы к ложу мира

Взор любопытный не проник.

И огонек едва мерцает

Пред ним в священной тишине,

И фимиам благоухает,

Чтоб насладились вы вполне.

И как дрожишь ты, час почуя,

Когда гостей уходит хор;

Горишь ты весь, ее целуя;

Она молчит, потупя взор.

Желаньем грудь твоя пылает;

Спешишь в святилище ты с ней —

И огонек едва мерцает,

Светясь бледнее и бледней.

И грудь ее дрожит, волнуясь, —

И нет в ней строгости былой:

Она умолкла, повинуясь;

Быть смелым – долг отныне твой!

Эрот поспешно помогает

Тебе сорвать одежды с ней —

И шаловливо закрывает

Глаза рукою поскорей.

Цепочка

Послал я средь сего листочка

Из мелких ко́лец тонку нить,

Искусная сия цепочка

Удобна грудь твою покрыть.

Позволь с нежнейшим дерзновеньем

Обнять твою ей шею вкруг:

Захочешь – будет украшеньем;

Не хочешь – спрячь ее в сундук.

Иной вить на тебя такую

Наложит цепь, что – ах! – грузна.

Обдумай мысль сию простую,

Красавица! – и будь умна.

Из лирики периода «Бури и натиска»

Фридерике Брион

Проснись, восток белеет!

Как яркий день,

Твой взор, блеснув, развеет

Ночную тень.

Вот птицы зазвенели!

Будя сестер,

Поет: «Вставай с постели!», —

Их звонкий хор.

Ты слов не держишь, видно,

Я встал давно.

Проснись же, как не стыдно!

Открой окно!

Чу! Смолкла Филомела!

Всю ночь грустя,

Она смутить не смела

Твой сон, дитя.

Но рдеет на востоке

Вот луч зари,

Твои целует щеки,

О, посмотри!

Нет, ты прильнула к спящей

Сестре своей

И грезишь вновь – тем слаще,

Чем день светлей.

Ты спишь! Гляжу украдкой,

Как тих твой сон.

Слезой печали сладкой

Я ослеплен.

И кто пройдет, спокойный,

Кто будет глух!

Чей может, недостойный,

Не дрогнуть дух!

Ты спишь! Иль нежной снится

О, счастье! – тот,

Кто здесь, бродя, томится

И муз клянет,

Краснеет и бледнеет,

Ночей не спит,

Чья кровь то леденеет,

То вновь кипит.

Ты проспала признанья,

Плач соловья,

Так слушай в наказанье,

Вот песнь моя!

Я вырвался из плена

Назревших строф.

Красавица! Камена!

Услышь мой зов!

С разрисованной лентой

И цветочки, и листочки

Сыплет легкою рукой,

С лентой рея в ветерочке,

Мне богов весенних рой.

Пусть, зефир, та лента мчится,

Ею душеньку обвей;

Вот уж в зеркало глядится

В милой резвости своей.

Видит: розы ей убором,

Всех юнее роз – она.

Жизнь моя! Обрадуй взором!

Наградишь меня сполна.

Сердце чувства не избудет.

Дай же руку взять рукой,

Связь меж нами да не будет

Слабой лентою цветной.

Путешественник и поселянка

Путешественник

Благослови Господь

Тебя, младая мать,

И тихого младенца,

Приникшего к груди твоей.

Здесь под скалою,

В тени олив твоих приютных,

Сложивши ношу, отдохну

От зноя близ тебя.

Поселянка

Скажи мне, странник,

Куда в палящий зной

Ты пыльною идешь дорогой?

Товары ль городские

Разносишь по селеньям?

Ты улыбнулся, странник,

На мой вопрос.

Путешественник

Товаров нет со мной.

Но вечер холодеет.

Скажи мне, поселянка,

Где тот ручей,

В котором жажду утоляешь?

Поселянка

Взойди на верх горы:

В кустарнике, тропинкой

Ты мимо хижины пройдешь,

В которой я живу;

Там близко и студеный ключ,

В котором жажду утоляю.

Путешественник

Следы создательной руки

В кустах передо мною.

Не ты сии образовала камни,

Обильно-щедрая природа.

Поселянка

Иди вперед.

Путешественник

Покрытый мохом архитрав!

Я узнаю тебя, творящий гений!

Твоя печать на этих мшистых камнях.

Поселянка

Все дале странник.

Путешественник

И надпись под моей ногой!

Ее затерло время!

Ты удалилось,

Глубоко врезанное слово,

Рукой творца немому камню

Напрасно вверенный свидетель

Минувшего богопочтенья.

Поселянка

Дивишься, странник,

Ты этим камням?

Подобных много

Близ хижины моей.

Путешественник

Где? Где?

Поселянка

Там, на вершине,

В кустах.

Путешественник

Что вижу? Музы и хариты.

Поселянка

То хижина моя.

Путешественник

Обломки храма!

Поселянка

Вблизи бежит

И ключ студеный,

В котором воду мы берем.

Путешественник

Не умирая, веешь

Ты над своей могилой,

О гений! Над тобою

Обрушилось во прах

Твое прекрасное созданье…

А ты бессмертен.

Поселянка

Помедли, странник, я подам

Кувшин, напиться из ручья,

Путешественник

И плющ обвесил

Твой лик божественно-прекрасный.

Как величаво

Над этой грудою обломков

Возносится чета столбов!

А здесь их одинокий брат.

О, как они,

В печальный мох одев главы священны,

Скорбя величественно, смотрят

На раздробленных

У ног их братий!

В тени шиповников зеленых,

Под камнями, под прахом

Лежат они, и ветер

Травой над ними шевелит.

Как мало дорожишь, природа,

Ты лучшего созданья своего

Прекраснейшим созданьем!

Сама святилище свое

Бесчувственно ты раздробила

И терн посеяла на нем.

Поселянка

Как спит младенец мой!

Войдешь ли, странник,

Ты в хижину мою

Иль здесь на воле отдохнешь?

Прохладно. Подержи дитя,

А я кувшин водой наполню.

Спи, мой малютка, спи.

Путешественник

Прекрасен твой покой…

Как тихо дышит он,

Исполненный небесного здоровья.

Ты, на святых остатках

Минувшего рожденный!

О, будь с тобой его великий гений!

Кого присвоит он,

Тот в сладком чувстве бытия

Земную жизнь вкушает.

Цвети ж надеждой,

Весенний цвет прекрасный!

Когда же отцветешь,

Созрей на солнце благодатном

И дай богатый плод!

Поселянка

Услышь тебя Господь!.. А он все спит?

Вот, странник, чистая вода

И хлеб, дар скудный, но от сердца.

Путешественник

Благодарю тебя.

Как все цветет кругом

И живо зеленеет!

Поселянка

Мой муж придет

Через минуту с поля

Домой. Останься, странник,

И ужин с нами раздели.

Путешественник

Жилище ваше здесь?

Поселянка

Здесь, близко этих стен

Отец нам хижину построил

Из кирпичей и каменных обломков.

Мы в ней и поселились.

Меня за пахаря он выдал

И умер на руках у нас…

Проснулся ты, мое дитя?

Как весел он, как он играет!

О милый!

Путешественник

О вечный сеятель, природа,

Даруешь всем ты сладостную жизнь,

Всех чад своих, любя, ты наделила

Наследством хижины приютной!

Высоко на карнизе храма

Селится ласточка, не зная,

Чье пышное созданье застилает,

Лепя свое гнездо.

Червяк, заткав живую ветку,

Готовит зимнее жилище

Своей семье.

А ты среди великих

Минувшего развалин

Для нужд своих житейских

Шалаш свой ставишь, человек,

И счастлив над гробами!

Прости, младая поселянка!

Поселянка

Уходишь, странник?

Путешественник

Да Бог благословит

Тебя и твоего младенца!

Поселянка

Прости же, добрый путь!

Путешественник

Скажи, куда ведет

Дорога этою горою?

Поселянка

Дорога эта в Кумы.

Путешественник

Далек ли путь?

Поселянка

Три добрых мили.

Путешественник

Прости!

О, будь моим вождем, природа,

Направь мой страннический путь!

Здесь над гробами

Священной древности скитаюсь.

Дай мне найти приют,

От хладов севера закрытый,

Чтоб зной полдневный

Тополевая роща

Веселой сенью овевала.

Когда ж в вечерний час

Усталый возвращусь

Под кров домашний,

Лучом заката позлащенный, —

Чтоб на порог моих дверей

Ко мне навстречу вышла

Подобно милая подруга

С младенцем на руках.

Орел и голубка

С утеса молодой орел

Пустился на добычу;

Стрелок пронзил ему крыло —

И с высоты упал

Он в масличную рощу.

Там он томился

Три долгих дня,

Три долгих ночи

И содрогался

От боли; наконец

Был исцелен

Живительным бальзамом

Всеисцеляющей природы.

Влекомый хищничеством смелым,

Приют покинул свой:

Он хочет крылья испытать.

Увы! Они едва

Его подъемлют от земли —

И он, в унынии глубоком,

Садится отдохнуть

На камне у ручья.

Он смотрит на вершину дуба,

На солнце, на далекий

Небесный свод —

И в пламенных его глазах

Сверкают слезы.

Поблизости, между олив,

Крылами тихо вея,

Летали голубь и голубка.

Они к ручью спустились

И там по золотому

Песку гуляли вместе.

Водя кругом

Пурпурными глазами,

Голубка наконец

Приметила сидящего в безмолвном

Унынии орла.

Она товарища тихонько

Крылом толкнула,

Потом, с участием сердечным

Взглянувши на страдальца,

Ему сказала:

«Ты унываешь, друг!

О чем же? Оглянись – не все ли,

Что нам для счастья

Простого нужно,

Ты здесь имеешь?

Не дышат ли вокруг тебя

Благоуханием оливы?

Не защищают ли зеленой

Прозрачной сению своей

Они тебя от зноя?

И не прекрасно ль блещет

Здесь вечер золотой

На мураве и на игривых

Струях ручья?

Ты здесь гуляешь по цветам,

Покрытым свежею росою,

Ты можешь пищу

Сбирать с кустов и жажду

В струях студеных утолять.

О друг, поверь,

Умеренность – прямое счастье!

С умеренностью мы

Везде и всем довольны».

«О, мудрость, – прошептал орел,

В себя сурово погрузившись, —

Ты рассуждаешь, как голубка».

Песнь о Магомете

Видишь горный ключ?

Солнца луч

Ярко блещет в нем.

Духи неба

Мощь его вспоили

Меж утесов

И кустистых чащ.

Свеж, блестящ,

В пляске из-за тучи

Выбежав на скалы,

Счастлив, шалый,

Синью неба.

Мчится вниз по узким тропкам,

Прыгает по гальке пестрой

И, как юный вождь пред войском,

Кличет братские потоки

За собой.

И везде цветут цветы,

Где прошел он легким шагом,

И долину

Оживил своим дыханьем.

Но его ни дол тенистый

Не удержит,

Ни цветы, к его коленям

Льнущие с любовной лаской.

Он, змеясь, бежит и рвется

На равнину.

И, сзывая

Все ручьи в объятья дружбы,

Он, серебряный, сверкает

На сверкающей равнине,

Так что реки на равнине

И ручьи, с холмов сбегая,

Радостно рокочут: «Брат!

Брат, возьми с собою братьев!

К старику отцу возьми нас,

В распростертые объятья

Океана —

В вечность, жаждущую тщетно

Всех обнять, кто к ней стремится.

Нас в пути песок пустыни

Пожирает, с неба солнце

Нашу кровь сосет, холмы нас

Превращают в пруд! Возьми нас,

Уведи нас, брат, с равнины,

Как увел ты горных братьев

С гор в объятия отца».

«Все ко мне!» —

И вот могучий,

Полноводный, целым кланом

Вознесенный, царь идет!

И в стремительном триумфе

Он дает названья странам,

Воздвигает города.

Нарастая в беге шумном,

Башен огненные кроны,

Зданий мраморных громады —

Все в избытке буйной силы

Оставляет за собой.

На плечах огромных Атлас

К небу взнес дома из кедра,

Над его главой со свистом

Треплет ветер сотни флагов —

Признаки его величья.

Так своих несет он братьев,

И детей, и тьмы сокровищ,

Бурно брызжущий восторгом,

В даль, где ждет Зиждитель нас.

Прометей

Ты можешь, Зевс, громадой тяжких туч

Накрыть весь мир,

Ты можешь, как мальчишка,

Сбивающий репьи,

Крушить дубы и скалы,

Но ни земли моей

Ты не разрушишь,

Ни хижины, которую не ты построил,

Ни очага,

Чей животворный пламень

Тебе внушает зависть.

Нет никого под солнцем

Ничтожней вас, богов!

Дыханием молитв

И дымом жертвоприношений

Вы кормите свое

Убогое величье,

И вы погибли б все, не будь на свете

Глупцов, питающих надежды,

Доверчивых детей

И нищих.

Когда ребенком был я и ни в чем

Мой слабый ум еще не разбирался,

Я в заблужденье к солнцу устремлял

Свои глаза, как будто там, на небе,

Есть уши, чтоб мольбе моей внимать,

И сердце есть, как у меня,

Чтоб сжалиться над угнетенным.

Кто мне помог

Смирить высокомерие титанов?

Кто спас меня от смерти

И от рабства?

Не ты ль само,

Святым огнем пылающее сердце?

И что ж, не ты ль само благодарило,

По-юношески горячо и щедро,

Того, кто спал беспечно в вышине!

Мне – чтить тебя? За что?

Рассеял ты когда-нибудь печаль

Скорбящего?

Отер ли ты когда-нибудь слезу

В глазах страдальца?

А из меня не вечная ль судьба,

Не всемогущее ли время

С годами выковали мужа?

Быть может, ты хотел,

Чтоб я возненавидел жизнь,

Бежал в пустыню оттого лишь,

Что воплотил

Не все свои мечты?

Вот я – гляди! Я создаю людей,

Леплю их

По своему подобью,

Чтобы они, как я, умели

Страдать и плакать,

И радоваться, наслаждаясь жизнью,

И презирать ничтожество твое,

Подобно мне!

Ганимед

Словно блеском утра

Меня озарил ты,

Май, любимый!

Тысячеликим любовным счастьем

Мне в сердце льется

Тепла твоего

Священное чувство,

Бессмертная Красота!

О, если б я мог

Ее заключить

В объятья!

На лоне твоем

Лежу я в томленье,

Прижавшись сердцем

К твоим цветам и траве.

Ты охлаждаешь палящую

Жажду в груди моей,

Ласковый утренний ветер!

И кличут меня соловьи

В росистые темные рощи свои.

Иду, поднимаюсь!

Куда? О, куда?

К вершине, к небу!

И вот облака мне

Навстречу плывут, облака

Спускаются к страстной

Зовущей любви.

Ко мне, ко мне!

И в лоне вашем —

Туда, в вышину!

Объятый, объемлю!

Все выше! К твоей груди,

Отец Вседержитель!

Бравому Хроносу

Эй, проворнее, Хронос!

Клячу свою подстегни!

Путь наш теперь под уклон.

Мерзко глядеть, старина,

Как ты едва плетешься.

Ну, вали напролом,

Через корягу и пень,

Прямо в кипящую жизнь!

Вот и снова,

Хоть совсем задохнись,

Надо в гору лезть!

Ну же, не медли,

Бодро и смело вверх!

Далеко, вширь и ввысь

Жизнь простерлась кругом.

Над вершинами гор

Вечный носится дух,

Вечную жизнь предвкушая.

В сторону манит свернуть

Кровли тень.

На пороге девушка ждет,

И сулит ее взор отраду.

Пей! Мне тоже, девушка,

В сердце влей эту брагу,

Этот питающий бодростью взгляд!

Так! И живее в путь!

Видишь, солнце заходит.

Но до заката,

До того, как меня, старика,

Затянет в болото,

Беззубый зашамкает рот,

Завихляют колени, —

Пьяный последним лучом,

Ослепленный, ликующий,

С огненным морем в очах,

Да низвергнусь в ночь преисподней!

Дуй же, дружище, в рог,

Мир сотрясай колымагой!

Чтоб Орк услыхал: мы едем!

Чтоб нас у ворот

Дружески встретил хозяин.

Фульский король

Король жил в Фуле дальной,

И кубок золотой

Хранил он, дар прощальный

Возлюбленной одной.

Когда он пил из кубка,

Оглядывая зал,

Он вспоминал голубку

И слезы утирал.

И в смертный час тяжелый

Он роздал княжеств тьму.

И все, вплоть до престола,

А кубок – никому.

Со свитой в полном сборе,

Он у прибрежных скал

В своем дворце у моря

Прощальный пир давал.

И кубок свой червонный,

Осушенный до дна,

Он бросил вниз, с балкона,

Где выла глубина.

В тот миг, когда пучиной

Был кубок поглощен,

Пришла ему кончина,

И больше не пил он.

Приветствие духа

На старой башне, у реки,

Дух рыцаря стоит

И, лишь завидит челноки,

Приветом их дарит:

«Кипела кровь и в сей груди,

Кулак был из свинца,

И богатырский мозг в кости,

И кубок до конца!

Пробушевал полжизни я,

Другую проволок:

А ты плыви, плыви, ладья,

Куда несет поток!»

Новая любовь, новая жизнь

Сердце, сердце, что случилось,

Что смутило жизнь твою?

Жизнью новой ты забилось,

Я тебя не узнаю.

Все прошло, чем ты пылало,

Что любило и желало,

Весь покой, любовь к труду.

Как попало ты в беду?

Беспредельной, мощной силой

Этой юной красоты,

Этой женственностью милой

Пленено до гроба ты.

И возможна ли измена?

Как бежать, уйти из плена,

Волю, крылья обрести?

К ней приводят все пути.

Ах, смотрите, ах, спасите,

Вкруг плутовки сам не свой,

На чудесной, тонкой нити

Я пляшу, едва живой.

Жить в плену, в волшебной клетке,

Быть под башмачком кокетки,

Как такой позор снести?

Ах, пусти, любовь, пусти!

Белинде

О, зачем влечешь меня в веселье,

В роскошь людных зал?

Я ли в скромной юношеской келье

Радостей не знал?

Как любил я лунными ночами

В мирной тишине,

Грезить под скользящими лучами,

Точно в полусне!

Сном о счастье, чистом и глубоком,

Были все мечты.

И во тьме пред умиленным оком

Возникала ты.

Я ли тот, кто в шуме света вздорном,

С чуждою толпой,

Рад сидеть хоть за столом игорным,

Лишь бы быть с тобой!

Нет, весна не в блеске небосвода,

Не в полях она.

Там, где ты, мой ангел, там природа,

Там, где ты, – весна.

На озере

И жизнь, и бодрость, и покой

Дыханьем вольным пью.

Природа, сладко быть с тобой,

Упасть на грудь твою!

Колышась плавно, в лад веслу,

Несет ладью вода.

Ушла в заоблачную мглу

Зубчатых скал гряда.

Взор мой, взор! Иль видишь снова

Золотые сны былого?

Сердце, сбрось былого власть,

Вновь приходит жизнь и страсть.

Пьет туман рассветный

Островерхие дали.

Зыбью огнецветной

Волны вдруг засверкали.

Ветер налетевший

Будит зеркало вод,

И, почти созревший,

К влаге клонится плод.

Первое веймарское десятилетие

Осеннее чувство

Тучней зеленейте,

Виноградные лозы,

Взбирайтесь к окну моему!

Полней наливайтесь,

Густые гроздья, и зрейте

Быстрее, пышнее!

Вас греет,

Как лоно матери,

Прощальный взор солнца;

Вас обвевает

Плодотворящая ласка

Благого неба;

Вас освежает

Дружественный месяц;

Вас орошают

Из этих глаз

Крупные слезы.

Надежда

Молюсь споспешнице Надежде:

Присутствуй при трудах моих!

Не дай мне утомиться прежде,

Пока я не окончу их!

Так! Верю я, что оправдится

Твой утешительный глагол:

Терпенье лишь – труд наградится;

Безветренный отсадок гол

Даст некогда плоды и листьям осенится.

Легенда

В пустыне, спасаясь, жил некий монах.

Он встретил фавна на козьих ногах,

И тот, к его удивленью, сказал:

«Хочу я вкушать блаженство в раю,

Молись за меня и мою семью,

Чтоб нас Всевышний на небо взял».

На это муж святой сказал:

«То, что ты просишь, весьма опасно,

И даже молиться о том напрасно.

Тебя не пустят за райский порог,

Когда увидят, что ты козлоног».

И фавн ответил на это ему:

«Пусть я козлоног, – что с того, не пойму!

Иных, я знаю, с ослиной башкой —

И то впускают в небесный покой».

Epiphanias

Три святых короля на звезду глядят

И пьют и едят, а платить не хотят.

Охотно пьют, охотно едят,

И пьют и едят, но платить не хотят.

Мы три святых короля, смотри!

Нас не четыре, а ровно три,

И если прибавить четвертого к трем,

То станет больше одним королем.

«Я первый, и бел и красив, на меня

Надо смотреть при свете дня.

Но зелья мне, увы, невпрок!

Девицу прельстить на свету я не мог».

«А я долговязый и смуглый, друзья,

И с песней и с женщиной запросто я.

Я золото вместо зелий даю,

И все меня любят за щедрость мою».

«Я, наконец, и черен и мал,

Но весел и первый среди запевал.

Охотно ем, охотно пью,

Благодарю, когда ем и пью»,

Три короля святых, не шутя,

Ищут повсюду, где мать и дитя

И где Иосиф, святой старичок,

Где, на соломе, осел да бычок.

Вот мирро вам, вот золото вам.

Всегда фимиам в почете у дам.

У нас и добрые вина есть,

Мы пьем втроем, как другие шесть.

Но тут все знатные господа,

Осла да бычка не найдешь и следа.

Ей-ей, заплутались мы все втроем.

Пойдем-ка отсюда своим путем.

Ильменау

Привет отчизне юности моей!

О тихий дол, зеленая дуброва!

Раскройте мне свои объятья снова,

Примите в сень раскидистых ветвей!

Пролейте в грудь бальзам веселья и любви.

Да закипит целебный ключ в крови!

Не раз, гора, к твоим стопам могучим

Влеком бывал я жребием летучим.

Сегодня вновь мой новый юный рай

На склонах мягких обрести мне дай!

Как вы, холмы, Эдема я достоин:

Как ваш простор, мой каждый день спокоен.

И пусть забуду, что и здесь, как там,

Обречены живущие цепям,

Что сеет селянин в песок зерно свое

И строит притеснителю жилье,

Что тяжек труд голодный горняка,

Что слабых душит сильная рука.

Приют желанный, обнови мне кровь,

И пусть сегодня жить начну я вновь.

Мне любо здесь! Былые сны мне снятся,

И в сердце рифмы прежние теснятся.

Вдали от всех, с собой наедине,

Пью аромат, давно знакомый мне.

Чудесен шум дубов высокоствольных,

Чудесен звон потоков своевольных!

Нависла туча, даль в туман ушла.

И смолкло все. Нисходят ночь и мгла.

Под звездными ночными небесами

Где мой забытый путь в тиши лесов?

Какими даль рокочет голосами?

Зачем утесом отражен их зов?

Я, как ловец на дальний клич оленей,

Иду – подслушать смысл таинственных

явлений.

В какой волшебный мир попал я вдруг?

Там, под скалой, кто правит пир ночной?

Среди покрытых хворостом лачуг

Трещит костер веселый предо мной.

Трепещет свет на елях в вышине,

И поспевает ужин на огне.

Разгульный смех и шутки, и по кругу

Тяжелый ковш передают друг другу.

С чем я сравню шумящий этот стан?

Их дикой пестроте дивлюсь незримо.

Кто все они? Каких питомцы стран?

Приблизиться? Пройти ли молча мимо?

То призраки? Иль дикие стрелки?

Иль гномы варят зелье там, колдуя?

В кустах другие вижу огоньки.

Едва, боязни полный, не бегу я.

То на ночлег толпа цыган сошлась?

Иль, как в Арденнах, здесь бежавший князь?

Иль я в лесной глуши, вдали от мира,

Заблудший, встретил призраков Шекспира?

Да, мысль верна: скорей всего они,

Или, бесспорно, кто-то им сродни.

В их облике – роскошный дух свободы.

Их грубость благородна от природы.

Но кто средь них, – широкоплеч, красив,

Лениво стан могучий наклонив,

Цветистый плащ за плечи перекинув,

Сидит вблизи костра, – потомок исполинов?

Сосет он свой излюбленный чубук,

И вьется дыма облако вокруг.

Его словечко сдержанно-сухое

Веселье вызывает громовое,

Когда он примет строгий вид

И чуждым языком, шутя, заговорит.

А кто другой, что в отдаленье

Прилег на ствол поверженной сосны?

Каким блаженным сладострастьем лени

Все члены тела стройного полны!

Не для друзей – мечтой затерян в безднах,

Стремясь на крыльях духа в небосвод,

Он о вращенье сфер тысячезвездных

Песнь однозвучную, забыв весь мир, поет.

Но что ж погасло пира оживленье?

Все зашептались в видимом смущенье.

Их речь – о юноше, что там, в уединенье,

Где воет водопад, грызя в ночи гранит,

Где отсвет пламени дрожит пятном багровым,

Под одиноким, тихим кровом,

Не слыша гневных волн, вдали от пира спит.

Устав от шума, сердцем чужд веселью,

Я отошел – и зашагал к ущелью.

Привет близ этой хижины тому,

Кто, сон забыв, глядит в ночную тьму!

Зачем ты здесь, глубокой думы полный,

Сидишь вдали от радостных гуляк?

О чем ты грезишь, грустный и безмолвный,

Зачем свечою не разгонишь мрак?

«Не вопрошай! Молчания печать

Я не сорву, пришелец, пред тобою.

Пускай одной ты движим добротою,

Мой жребий здесь – томиться и молчать.

Я не открою, даже другом спрошен,

Откуда я, кем изгнан, где блуждал.

Из дальних стран сюда я жизнью брошен,

И я за дружбу пострадал.

Кто может знать себя и сил своих предел?

И дерзкий путь заказан разве смелым?

Лишь время выявит, что ты свершить сумел,

Что было злым, что – добрым делом.

Ведь Прометей вдохнул небес чистейший жар

В бездушный ком земли обожествленной,

И что ж, – лишь кровь земную в дар

Принес он персти оживленной.

На алтаре огонь похитил я живой —

Он разве чистым пламенем разлился?

Но, хоть пожар взметнулся роковой,

Себя я проклял, но не устрашился.

Когда я вольность пел в невинности своей,

Честь, мужество, гражданство без цепей, —

Свободу чувств и самоутвержденье,

Я благосклонность меж людей снискал,

Но Бог, увы! Искусства мне не дал,

Искусства жалкого – притворства в поведенье,

И вот я здесь – высок падением своим,

Наказан без вины и счастлив, хоть гоним.

Но тише! Это скромное жилье

Хранит все благо, все страдание мое:

Возвышенное сердце, что судьбой

Уведено с путей природных,

Что, след найдя, должно бороться то с собой,

То с легионом призраков бесплодных.

О, лишь трудами обретет оно

То, что ему с рождения дано!

Ни слово чувств его высоких не откроет,

Ни песня бурных волн не успокоит.

Кто, гусеницу видя на коре,

О будущей заговорит с ней пище?

Кто куколке на утренней заре

Разбить поможет нежное жилище?

Но путы разорвать настанет срок,

И к розе полетит вспорхнувший мотылек.

И вот закон: должны промчаться годы,

Чтоб он сумел на путь попасть.

Хоть к истине влеком он от природы,

В нем заблужденья будят страсть.

Спешит он в жажде впечатлений, —

Троп недоступных нет, и трудных нет высот!

Пока несчастье, злобный гений,

Его в объятия страданья не толкнет.

Тогда болезненная сила напряженья

Его стремит, влачит могучею рукой,

И от постылого движенья

В постылый он бежит покой.

И в самый яркий день – угрюмый,

И без цепей узнав тяжелый гнет,

Душой разбит, с мучительною думой,

На жестком ложе он уснет.

А я, с трудом дыша, в чужой стране,

Глазами к вольным звездам обращаюсь

И наяву, как в тяжком сне,

От снов ужасных защищаюсь».

Исчезни, сон! О музы, вам хвала!

Навек я ваш, и нет пути другого!

Как перед солнцем – тает ночи мгла

Пред силой пламенного слова.

Светлеет даль, туман бежит,

И тьма рассеялась. О боги, свет и сила!

Восходит Истины светило,

Вокруг прекрасный мир лежит.

В его лучах растаял призрак бледный,

И новой жизни здесь блистает день победный.

Из путешествия вернувшись к отчей сени,

Прилежный вижу я народ,

Что трудится, не зная лени,

Используя дары природы круглый год.

С кудели нить летит проворно

На бердо ткацкого станка,

Не дремлют праздно молот и кирка,

Не остывает пламень горна.

Разоблачен обман, порядок утвержден,

И мирно край цветет, и счастьем дышит он.

Я вижу, князь, в стране, тобой хранимой,

Прообраз дней твоих живой.

Ты, помня долг владык неустранимый,

Им ограничил дух свободный свой.

Тот прихоти покорствует влеченью,

Кто для себя, одним собой живет.

Но тот, кто хочет свой вести народ,

Учиться должен самоотреченью.

Так бодро сей – вознаградится труд, —

Но не бросай зерно и там и тут,

Как сеятель, чьей лени все равно,

На пыльный путь иль в ров падет зерно.

Нет, сильной по-мужски и мудрою рукой

Обильно ты посей и дай земле покой.

И жатвой ты свою обрадуешь державу —

Себе и всем твоим во славу.

К месяцу

Зыбким светом облекла

Долы и кусты,

В мир забвенья унесла

Чувства и мечты.

Успокоила во мне

Дум смятенных рой,

Верным другом в вышине

Встала надо мной.

Эхо жизни прожитой

Вновь тревожит грудь,

Меж весельем и тоской

Одинок мой путь.

О, шуми, шуми, вода!

Буду ль счастлив вновь?

Все исчезло без следа —

Радость и любовь.

Самым лучшим я владел,

Но бегут года.

Горек, сердце, твой удел —

Жить в былом всегда.

О вода, шуми и пой

В тишине полей.

Слей певучий говор твой

С песнею моей, —

По-осеннему ль черна,

Бурно мчишься ты,

По-весеннему ль ясна

И поишь цветы.

Счастлив, кто бежал людей,

Злобы не тая,

Кто обрел в кругу друзей

Радость бытия!

Все, о чем мы в вихре дум

И не вспомним днем,

Наполняет праздный ум

В сумраке ночном.

Вечерняя песня охотника

Брожу я по полю с ружьем,

И светлый образ твой

В воображении моем

Витает предо мной.

А ты, ты видишь ли, скажи,

Порой хоть тень мою,

Когда полями вдоль межи

Спускаешься к ручью?

Хоть тень того, кто скрылся с глаз

И счастьем пренебрег,

В изгнанье от тебя мечась

На запад и восток?

Мысль о тебе врачует дух,

Проходит чувств гроза,

Как если долго в лунный круг

Смотреть во все глаза.

Ночная песнь путника

Ты, что с неба и вполне

Все страданья укрощаешь

И несчастного вдвойне

Вдвое счастьем наполняешь, —

Ах, к чему вся скорбь и радость!

Истомил меня мой путь!

Мира сладость,

Низойди в больную грудь!

Другая

Горные вершины

Спят во тьме ночной,

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

Подожди немного —

Отдохнешь и ты!

«О, зачем твоей высокой властью…»

О, зачем твоей высокой властью

Будущее видеть нам дано

И не верить ни любви, ни счастью,

Как бы ни сияло нам оно!

О судьба, к чему нам дар суровый

Обнажать до глубины сердца

И сквозь все случайные покровы

Постигать друг друга до конца!

Сколько их, кто, в темноте блуждая,

Без надежд, без цели ищут путь,

И не могут, о судьбе гадая,

В собственное сердце заглянуть,

И ликуют, чуть проникнет скудно

Луч далекой радости в окно.

Только нам прельщаться безрассудно

Обоюдным счастьем не дано.

Не дано, лишь сна боясь дурного,

Наяву счастливым грезить сном,

Одному не понимать другого

И любить мечту свою в другом.

Счастлив тот, кто предан снам летящим,

Счастлив, кто предвиденья лишен, —

Мир его видений с настоящим,

С будущим и прошлым соглашен.

Что же нам судьба определила?

Чем, скажи, ты связана со мной?

Ах, когда-то – как давно то было! —

Ты сестрой была мне иль женой,

Знала все, что в сердце мной таимо,

Каждую изведала черту,

Все прочла, что миру в нем незримо,

Мысль мою ловила на лету,

Жар кипящей крови охлаждала,

Возвращала в бурю мне покой,

К новой жизни сердце возрождала,

Прикоснувшись ангельской рукой.

И легко, в волшебно-сладких путах,

Дни текли, как вдохновенный стих.

О, блаженна память о минутах,

О часах у милых ног твоих,

Когда я, в глубоком умиленье,

Обновленный, пил живой бальзам,

Сердцем сердца чувствовал биенье

И глазами отвечал глазам!

И теперь одно воспоминанье

Нам сердца смятенные живит,

Ибо в прошлом – истины дыханье,

В настоящем – только боль обид.

И живем неполной жизнью оба,

Нас печалит самый светлый час.

Счастье, что судьбы коварной злоба

Изменить не может нас.

Песнь духов над водами

Душа человека

Волнам подобна:

С неба нисходит,

Стремится к небу;

И вечной премене

Обречена,

Снова должна

К земле обратиться.

С крутой скалы

Бежит ручей

И влажной пылью

Сребрит долины.

Но, заключен в пределы,

С журчаньем кротким,

Все тише, тише

Катится в глубь.

Крутые ль утесы

Ему поставляют

К паденью препоны:

Нетерпеливый,

Он пену вздымает

И льется по ним,

Как по ступеням

В бездну!

В гладкой постели, долину

Он пробегает;

А в зеркальном море

Звездное небо горит.

Ветер, моря

Кроткий любовник, —

Ветер из глубины

Волны вздымает.

О душа человека,

Как волнам ты подобна!

О судьба смертных,

Как ты подобна ветрам!

Ночные мысли

Вы мне жалки, звезды-горемыки!

Так прекрасны, так светло горите,

Мореходцу светите охотно,

Без возмездья от богов и смертных!

Вы не знаете любви и ввек не знали!

Неудержно вас уводят Оры

Сквозь ночную беспредельность неба.

О, какой вы путь уже свершили

С той поры, как я в объятьях милой

Вас и полночь сладко забываю!

«Кого полюбишь ты – всецело…»

Кого полюбишь ты – всецело

И весь, о Лидия, он твой,

Твой всей душой и без раздела!

Теперь мне жизнь, что предо мной

Шумит, и мчится, и сверкает,

Завесой кажется прозрачно-золотой,

Через которую лишь образ твой сияет

Один – во всех своих лучах,

Во всем своем очарованье,

Как сквозь дрожащее полярное сиянье

Звезда недвижная в глубоких небесах…

Капли нектара

Раз, в угоду Прометею,

Своему любимцу, с неба

Чашу, полную нектара,

Унесла Минерва людям,

Чтобы созданных титаном

Осчастливить и вложить им

В грудь святой порыв к искусствам.

Шла она стопой поспешной,

Чтоб Юпитер не заметил,

И в златой плескалась чаше

Влага, и на зелень луга

Несколько упало капель.

Рой прилежных пчел примчался,

Все нектар усердно пили;

Озабоченный, спустился

Мотылек – добыть хоть каплю;

Сам урод-паук приплелся,

Пил нектар что было мочи.

Так сподобились блаженства

Эти крохотные твари,

Счастье высшее – искусство —

С человеком разделив.

Божественное

Прав будь, человек,

Милостив и добр:

Тем лишь одним

Отличаем он

От всех существ,

Нам известных.

Слава неизвестным,

Высшим, с нами

Сходным существам!

Его пример нас

Верить им учит.

Безразлична

Природа-мать.

Равно светит солнце

На зло и благо,

И для злодея

Блещут, как для лучшего,

Месяц и звезды.

Ветр и потоки,

Громы и град,

Путь совершая,

С собой мимоходом

Равно уносят

То и другое.

И счастье, так

Скитаясь по миру,

Осенит то мальчика

Невинность кудрявую,

То плешивый

Преступленья череп.

По вечным, железным,

Великим законам,

Всебытия мы

Должны невольно

Круги совершать.

Человек один

Может невозможное:

Он различает,

Судит и рядит,

Он лишь минуте

Сообщает вечность.

Смеет лишь он

Добро наградить

И зло покарать,

Целить и спасать

Все заблудшее, падшее

К пользе сводить.

И мы бессмертным

Творим поклоненье,

Как будто людям,

Как в большом творившим,

Что в малом лучший

Творит или может творить.

Будь же прав, человек,

Милостив и добр!

Создавай без отдыха

Нужное, правое!

Будь нам прообразом

Провидимых нами существ.

Границы человечества

Когда стародавний

Святой отец

Рукой спокойной

Из туч гремящих

Молнии сеет

В алчную землю,

Край его ризы

Нижний целую

С трепетом детским

В верной груди.

Ибо с богами

Меряться смертный

Да не дерзнет:

Если подымется он и коснется

Теменем звезд,

Негде тогда опереться

Шатким подошвам,

И им играют

Тучи и ветры.

Если ж стоит он

Костью дебелой

На крепкозданной,

Прочной земле,

То не сравняться

Даже и с дубом

Или с лозою

Ростом ему.

Чем отличаются

Боги от смертных?

Тем, что от первых

Волны исходят,

Вечный поток:

Волна нас подъемлет,

Волна поглощает —

И тонем мы.

Жизнь нашу объемлет

Кольцо небольшое,

И ряд поколений

Связует надежно

Их собственной жизни

Цепь без конца.

Моя богиня

Кто среди всех богинь

Высшей хвалы достоин?

Ни с одной я не спорю,

Но одной лишь воздам ее,

Вечно изменчивой,

Вечно новой,

Странной дочери Зевса,

Самой любимой, —

Фантазии.

Ибо отец

Всякую прихоть, —

Хоть себе лишь дает он

Право на них, —

Ей позволяет,

Той, что мила ему

Сумасбродством.

Дано ей ступать,

Увенчавшись цветами,

По долинам средь лилий,

Летних птиц покоряя,

И устами пчелиными

Росную влагу

Пить с лепестков.

Ей также дано,

Взвеяв волны волос,

Со взором мрачным

Промчаться в вихре

Вкруг скал отвесных,

И тысячецветной,

Как утро и вечер,

И в смене вечной

Луне подобной

Являть себя смертным.

Все должны мы

Отца восславить!

Великий, древний,

Он обручил нас,

Смертных, – с прекрасной

Неувядаемо

Юной богиней.

Лишь нас одних

Сочетал он с нею

Небесными узами

И дал завет ей:

В беде и в счастье

Хранить нам верность

И не покидать нас.

Все остальные

Бедные чада

Многородящей

Живой земли

Ведают, видят

Лишь миг настоящий

С болью глухой

И смутной отрадой,

И жизнь скупая,

Как ярмом, гнетет их

Нуждою.

Нам же – ликуйте! —

Дал благосклонно он

Свою любимицу,

Искусницу-дочь.

Так встретьте с любовью

Ее, как невесту,

С почетом примите

Хозяйкою в дом!

И не позволяйте

Старухе-свекрови —

Мудрости – нежную

Хоть словом обидеть!

А я и сестру ее знаю, —

Она степенней и старше,

Тихая моя подруга.

О, пусть у меня

Только с жизнью отняты будут

Те силы, то утешенье,

Что дарит мне она, —

Надежда!

Первая потеря

Кто воротит мне дни блаженные,

Дни крылатые, страсти первенца?

Кто воротит мне хоть один часок

Драгоценного того времени?

Каждый день болит сердце бедное,

Каждый день грущу о минувших днях…

Кто воротит мне хоть один часок

Драгоценного того времени?

Лесной царь

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул

Он в темной короне, с густой бородой».

«О нет, то белеет туман над водой».

«Дитя, оглянися, младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит».

«О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

«Ко мне, мой младенец! В дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей;

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей».

«О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне».

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

«Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать».

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.

Певец

«Что там за звуки пред крыльцом?

За гласы пред вратами?

В высоком тереме моем

Раздайся песнь пред нами!..»

Король сказал, и паж бежит.

Вернулся паж, король гласит:

«Скорей впустите старца!»

«Хвала вам, витязи, и честь,

Вам, дамы, обожанья!..

Как звезды в небе перечесть?

Кто знает их названья?

Хоть взор манит сей рай чудес,

Закройся взор, не время здесь

Вас праздно тешить, очи!»

Седой певец глаза смежил

И в струны грянул живо,

У смелых взор смелей горит,

У жен поник стыдливо…

Пленился царь его игрой

И шлет за цепью золотой —

Почтить певца седого.

«Златой мне цепи не давай.

Награды сей не стою,

Ее ты рыцарям отдай,

Бесстрашным среди бою,

Отдай ее своим дьякам,

Прибавь к их прочим тяготам

Сие златое бремя!..

По божьей воле я пою

Как птичка в поднебесье,

Не чая мзды за песнь свою —

Мне песнь сама возмездье!

Просил бы милости одной:

Вели мне кубок золотой

Вином наполнить светлым!»

Он кубок взял и осушил

И слово молвил с жаром:

«Тот дом сам Бог благословил,

Где это – скудным даром!

Свою вам милость он пошли

И вас утешь на сей земли,

Как я утешен вами!»

Рыбак

Бежит волна, шумит волна!

Задумчив, над рекой

Сидит рыбак; душа полна

Прохладной тишиной.

Сидит он час, сидит другой;

Вдруг шум в волнах притих…

И влажною всплыла главой

Красавица из них.

Глядит она, поет она:

«Зачем ты мой народ

Манишь, влечешь с родного дна

В кипучий жар из вод?

Ах! Если б знал, как рыбкой жить

Привольно в глубине,

Не стал бы ты себя томить

На знойной вышине.

Не часто ль солнце образ свой

Купает в лоне вод?

Не свежей ли горит красой

Его из них исход?

Не с ними ли свод неба слит

Прохладно-голубой?

Не в лоно ль их тебя манит

И лик твой молодой?»

Бежит волна, шумит волна…

На берег вал плеснул!

В нем вся душа тоски полна,

Как будто друг шепнул!

Она поет, она манит —

Знать, час его настал!

К нему она, он к ней бежит…

И след навек пропал.

Арфист

1

Кто одинок, того звезда

Горит особняком.

Все любят жизнь, кому нужда

Общаться с чудаком?

Оставьте боль мучений мне.

С тоской наедине

Я одинок, но не один

В кругу своих кручин.

Как любящий исподтишка

К любимой входит в дом,

Так крадется ко мне тоска

Днем и при свете ночника,

При свете ночника и днем,

На цыпочках тайком.

И лишь в могиле под землей

Она мне даст покой.

2

Подойду к дверям с котомкой,

Кротко всякий дар приму,

Поблагодарю негромко,

Вскину на плечи суму.

В сердце каждого – заноза

Молчаливый мой приход:

С силой сдерживает слезы

Всякий, кто мне подает.

3

Кто с хлебом слез своих не ел,

Кто в жизни целыми ночами

На ложе, плача, не сидел,

Тот незнаком с небесными властями.

Они нас в бытие манят —

Заводят слабость в преступленья

И после муками казнят:

Нет на земле проступка без отмщенья!

Филина

Полно петь, слезу глотая,

Будто ночь длинна, скучна!

Нет, красотки, тьма ночная

Для веселья создана.

Коль прекрасной половиной

Называют жен мужья,

Что прекрасней ночи длинной —

Половины бытия!

День лишь радости уводит,

Кто же будет рад ему?

Он хорош, когда уходит,

В остальном он ни к чему.

Но когда мерцают свечи,

Озарив ночной уют,

Нежен взор, шутливы речи

И уста блаженство пьют,

И когда за взгляд единый

Ваш ревнивый пылкий друг

С вами рад игре невинной

Посвятить ночной досуг,

И когда поет влюбленным

Песню счастья соловей,

А печальным, разделенным

Горе слышится и в ней, —

О, тогда клянем недаром

Мы часов бегущих бой,

Что двенадцатым ударом

Возвещает нам покой!

Пусть же всех, кто днем скучали,

Утешает мысль одна:

Если полон день печали,

То веселья ночь полна.

Миньона

1

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету,

Где пурпур королька прильнул к листу,

Где негой Юга дышит небосклон,

Где дремлет мирт, где лавр заворожен?

Ты там бывал?

Туда, туда,

Возлюбленный, нам скрыться б навсегда.

Ты видел дом? Великолепный фриз

С высот колонн у входа смотрит вниз,

И изваянья задают вопрос:

Кто эту боль, дитя, тебе нанес?

Ты там бывал?

Туда, туда

Уйти б, мой покровитель, навсегда.

Ты с гор на облака у ног взглянул?

Взбирается сквозь них с усильем мул,

Драконы в глубине пещер шипят,

Гремит обвал, и плещет водопад.

Ты там бывал?

Туда, туда

Давай уйдем, отец мой, навсегда!

2

Сдержись, я тайны не нарушу,

Молчанье в долг мне вменено.

Я б всю тебе открыла душу,

Будь это роком суждено.

Расходится ночная мгла

При виде солнца у порога,

И размыкается скала,

Чтоб дать источнику дорогу.

И есть у любящих предлог

Всю душу изливать в признанье,

А я молчу, и только Бог

Разжать уста мне в состоянье.

3

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья!

Гляжу на небосвод,

И душу ранит.

В той стороне живет,

Кто всех желанней:

Ушел за поворот

По той поляне.

Шалею от невзгод,

Глаза туманит…

Кто знал тоску, поймет

Мои страданья.

4

Я покрасуюсь в платье белом,

Покамест сроки не пришли,

Покамест я к другим пределам

Под землю не ушла с земли.

Свою недолгую отсрочку

Я там спокойно пролежу

И сброшу эту оболочку,

Венок и пояс развяжу.

И, встав, глазами мир окину,

Где силам неба все равно,

Ты женщина или мужчина,

Но тело все просветлено.

Беспечно дни мои бежали,

Но оставлял следы их бег.

Теперь, состарясь от печали,

Хочу помолодеть навек.

Эпоха классики

Римские элегии

О моей поре счастливой

Рассказать теперь должны вы.

I

Камень, речь поведи! Говорите со мною, чертоги!

Улица, слово скажи! Гений, дай весть о себе!

Истинно, душу таят твои священные стены,

Roma aeterna! Почто ж сковано все немотой?

Кто мне подскажет, в каком окне промелькнет ненароком

Милая тень, что меня, испепелив, оживит?

Или, сбившись с пути, не узнал я дорогу, которой

К ней бы ходил и ходил, в трате часов

не скупясь?

Обозреваю пока, путешественник благоприличный,

Храмы, руины, дворцы, мрамор разбитых колонн.

Этим скитаньям конец недалек. В одном только

храме,

В храме Амура, пришлец кров вожделенный

найдет.

Рим! О тебе говорят: «Ты – мир». Но любовь

отнимите,

Мир без любови – не мир, Рим без любови —

не Рим.

II

Чтите кого вам угодно, а я в надежном укрытье,

Дамы и вы, господа, высшего общества цвет;

Спрашивайте о родне, о двоюродных дяде и тете,

Скованный свой разговор скучной сменяйте игрой.

С вами также прощусь я, большого и малого круга

Люди, чья тупость меня часто вгоняла в тоску;

В политиканстве бесцельном все тем же вторьте

сужденьям,

Что по Европе за мной в ярой погоне прошли.

Так за британцем одним «Мальбрук», упрямая песня,

Шла из Парижа в Турин, в Рим из Турина текла,

В Пизу, В Неаполь… И, вздумай он парус поставить

на Смирну,

Всюду «Мальбрук» бы настиг, в гаванях пели б

«Мальбрук».

Так вот и я – куда ни ступлю, все те ж пересуды:

Эти поносят народ, те – королевский совет.

Ныне не скоро меня разыщут в приюте, который

Дал мне в державе своей князь-покровитель Амур.

Здесь надо мной простер он крыло. Любимая вправду

Римлянка складом – таких бешеный галл

не страшит.

О новостях и не спросит: ловить желанья мужчины,

Если ему предалась, – нет ей заботы другой.

Он ей забавен, дикарь свободный и сильный, чьи речи

Горы рисуют и снег, теплый бревенчатый дом.

Рада она разделять огонь, что зажгла в нем, и рада,

то не как римлянин он – золоту счет не ведет.

Лучше стол обставлен теперь, и богаче наряды,

Ждет карета, когда в оперу хочется ей.

Северным гостем своим и мать и дочка довольны,

Варваром покорены римское сердце и плоть.

III

Милая, каешься ты, что сдалась так скоро? Не кайся:

Помыслом дерзким, поверь, я не принижу тебя.

Стрелы любви по-разному бьют: оцарапает эта,

Еле задев, а яд сердце годами томит;

С мощным другая пером, с наконечником острым

и крепким,

Кость пронзает и мозг, кровь распаляет огнем.

В век героев, когда богини и боги любили,

К страсти взгляд приводил, страсть

к наслажденью вела.

Или, думаешь ты, томилась долго Киприда

В рощах Иды, где вдруг ей полюбился Анхиз?

Не поспеши Селена, целуя, склониться к сонливцу,

Ох, разбудила б его быстрая ревность Зари!

Геро глянула в шумной толпе на Леандра, а ночью

Тот, любовью горя, бросился в бурную хлябь.

Рея Сильвия, царская дочь, спустилась с кувшином

К берегу Тибра, и вмиг девою бог овладел.

Так породил сыновей своих Марс. Вскормила

волчица

Двух близнецов, и Рим князем земли наречен.

IV

Набожный мы народ, влюбленные: в демонов верим,

Рады ублаготворить всех и богов и богинь.

Сходствуем в том с победителем римским:

страну покоряя,

Чуждым ее божествам в Риме давал он приют;

Черным ли, строгим кумир из базальта иссек

египтянин,

Или же в мраморе дал белым, пленительным грек.

Но не гневит богов, когда пред иным из бессмертных

Ладан мы курим щедрей, чем на других алтарях.

Не утаю: к богине одной мы возносим молитвы

Ревностней, чем к остальным, службу вседневно

служа.

Тот плутовски, благочинно другой, мы празднуем

втайне,

Помня: молчанье всегда для посвященных —

закон.

Лучше мы дерзкий грех совершим, чтобы нас

неотступно

Свора эриний гнала, чтобы Крониона суд

Нас к скале приковал, вращал в колесе, чем от этой

Сладостной службы своей душу дадим отлучить.

«Случай» богиню зовут. Ее узнавать научитесь:

Часто нам предстает в разных обличьях она.

Словно ее породил Протей, вскормила Фетида,

Те, что, меняя свой вид, ловко спасались

в борьбе.

Так вот и дочь – обольщает, шутя, несмышленых

и робких,

Сонного дразнит, маня, и улетает, как сон,

Но уступает охотно тому, кто скор и напорист:

Станет, игривая, с ним ласкова так и мила!

Как-то девочкой смуглой она мне явилась. Обильно

Падали волосы ей темной куделью на лоб;

Нежно короткие пряди у гибкой курчавились шеи,

В кольцах, не сплетены, вольно легли по плечам.

Я бегущую вмиг опознал, подхватил – и в объятьях

Мне, переняв урок, дарит она поцелуй.

Как я блаженствовал! Но… те дни прошли, и сегодня

Крепко я оплетен вервием римской косы.

V

Чувствую радостно я вдохновенье классической

почвой,

Прошлый и нынешний мир громче ко мне

говорят.

Внемлю советам, усердно листаю творения древних,

Сладость новую в том изо дня в день находя.

Ночью ж Амур к другим меня призывает занятьям:

Так, вполовину учась, счастлив я ныне вдвойне.

Впрочем, я ль не учусь, когда нежную выпуклость

груди

Взором слежу, а рукой вдоль по бедру провожу?

Мрамора тайна раскрылась; закон постигаю

в сравненьях:

Глаз, осязая, глядит, чувствует, гладя, рука.

Если ж дневные часы порой на любимую трачу,

Трату часом ночным мне возмещает она.

Ночью не сплошь поцелуи у нас, ведем и беседы;

Сон одолеет ее – в замыслы я погружусь.

Было не раз, что, стихи сочиняя в объятьях у милой,

Мерный гекзаметра счет пальцами на позвонках

Тихо отстукивал я. Любимая дышит в дремоте —

Мне дыхания жар грудь до глубин опалит.

Факел меж тем разжигает Амур, времена вспоминая,

Как триумвирам своим ту же услугу дарил.

VI

«Ты ль, жестокий, меня оскорбляешь такими словами?

Или мужчины, любя, так злоречивы у вас?

Пусть осуждает меня толпа, я снесу терпеливо.

Знаю: грешна. Но кто грех мой единственный? Ты!

Эти платья, они для завистливой сплетни улика,

Что надоело вдове плакать по мужу в тиши.

Неосмотрительный, ты не ходил ли ко мне

в новолунье:

Темный строгий сюртук, волосы сзади кружком?

Разве не сам ты, шутя, захотел рядиться в сутану?

Шепчутся люди: «Прелат!» Кто же им был,

как не ты?

В Риме, в поповском гнезде, хоть трудно поверить,

клянусь я,

Из духовенства никто ласки моей не познал.

Да, молода и бедна, обольстителей я привлекала,

Фолькониери не раз жадно глядел мне в глаза,

Деньги большие мне сводник сулил, посредник

Альбани,

В Остию звал он меня, в Кватро Фонтане манил.

Не соблазнили меня посулы! Уж слишком противен

Был мне лиловый чулок, не был и красный милей!

Сызмала знала: «Всегда под конец девчонка

в накладе!»

Так мой отец говорил, даром что мать не строга.

Вот и сбылось: обманута я! Ведь только для виду

Сердишься ты, а сам, знаю, задумал сбежать.

Что ж, иди! Вы женской любви не стоите. Носим

Мы под сердцем дитя, верность мы носим в груди.

Вы же, мужчины, в объятьях и верность и страсть

изливая,

Всю расточаете вы легкую вашу любовь».

Милая так говорила и, на руки взяв мальчугана,

Стала его целовать; слезы из глаз потекли.

Как же был я пристыжен, что дал людскому

злоречью

Светлый облик любви так предо мной очернить!

Тускло пламя горит лишь миг и чадно дымится,

Если водой невзначай в жаркий плеснули очаг.

Тотчас, однако же, пламя очистится, дым разойдется;

Снова, юн и силен, ясный взовьется огонь.

VII

О, как в Риме радостно мне! Давно ль это было?

Помню, серый меня северный день обнимал.

Небо угрюмо и грузно давило на темя; лишенный

Красок и образов мир перед усталым лежал.

Я же о собственном «я», следя недовольного духа

Сумеречные пути, в помыслов глубь уходил.

Ныне мне лег на лоб светлейшего отсвет эфира,

Феб-жизнедавец призвал к жизни и форму и цвет.

Звездами ночь ясна, и звучит она музыкой мягкой;

Ярче, чем северный день, южного месяца свет.

Что за блаженство смертному мне! Не сон ли?

Приемлет

Твой амврозийный дом гостя, Юпитер-отец?

Вот я лежу и руки к твоим простираю коленам

В жаркой мольбе: «Не отринь, Ксений-Юпитер,

меня!

Как я сюда вошел, не умею сказать: подхватила

Геба меня, увлекла, странника, в светлый чертог.

Может быть, ты вознести героя велел, и ошиблась

Юная? Щедрый, оставь, что мне ошибкой дано!

Да и Фортуна, дочь твоя, тоже, поди, своенравна:

Кто приглянулся, тому лучшее в дар принесет.

Гостеприимцем зовешься, бог? Не свергай же

пришельца

Ты с олимпийских высот вновь на низину земли».

«Стой! Куда взобрался, поэт?» – Прости мне!

Высокий

Холм Капитолия стал новым Олимпом твоим.

Здесь, Юпитер, меня потерпи; а после Меркурий,

Цестиев склеп миновав, гостя проводит в Аид».

VIII

Ежели ты говоришь, дорогая, что девочкой людям

Ты не нравилась, мать пренебрегала тобой,

После ж, подростком, в тиши расцвела ты, – я верю,

голубка:

Любо мне думать, что ты странным ребенком

росла.

Так виноградный цветок не пленяет ни формой,

ни краской,

Ягод же зрелая гроздь – радость богов и людей.

IX

В осени ярко пылает очаг, по-сельски радушен;

Пламя, взвиваясь, гляди, в хворосте буйно кипит.

Ныне оно мне отрадно вдвойне: еще не успеет,

В уголь дрова превратив, в пепле заглохнуть

оно, —

Явится милая. Жарче тогда разгорятся поленья,

И отогретая ночь праздником станет для нас.

Утром моя домоводка, покинув любовное ложе,

Мигом из пепла вновь к жизни разбудит огонь.

Ласковую Амур наделил удивительным даром:

Радость будить, где она словно заглохла в золе.

X

Цезарь и Александр, великие Генрих и Фридрих

Мне бы щедрую часть отдали славы своей,

Если бы каждому я хоть на ночь уступил это ложе:

Только строго Орк держит их властью своей.

Будь же ты счастлив, живущий гнездом, согретым

любовью,

В Лету доколь на бегу не окунул ты стопы.

XI

Грации, вам на алтарь стихотворец возложит

страничку,

К ней добавит пяток полураскрывшихся роз —

И успокоится. Любит свою мастерскую художник,

Если в ней предстает полный всегда Пантеон.

Хмурит Юпитер бровь, чело возносит Юнона;

Гордо кудрями тряхнув, вышел вперед Мусагет,

Как равнодушно Минерва глядит, а легкий Меркурий

В сторону глазом косит ласково и плутовски.

Но Кифарея дарит мечтателю нежному, Вакху,

Сладость нег суля, влажный и в мраморе взор.

Словно объятий его не забыла и сонного дразнит:

«С нами бок о бок стоять мог бы

пленительный сын!»

XII

С Виа Фламиниа шум голосов ты слышишь, голубка?

Это жнецы побрели с дальних полей по домам

С шуткой, со смехом: жатву убрали для римских

хозяев,

Тех, кто сам небрежет свить для Цереры венок.

Праздник теперь не справляют богине, что нам

золотую,

Вместо сырых желудей, в пищу пшеницу дала.

Мы же вдвоем, в тиши отметим радостно праздник:

Любящая чета – тот же согласный народ.

Слышала ль ты когда о таинстве древнем, пришедшем

Из Элевсина в Рим за триумфатором вслед?

Установили греки его, и греки взывали

Даже в Риме: «Войди, смертный, в священную

ночь!»

Не подойдет и близко профан, новичок же, бывало,

Трепетно ждет, облачен в белое – знак чистоты.

Вводят в храм. Сквозь рой невиданных чудищ

бредет он,

Ошеломленный, и мнит: «Я не во сне ли?» В ногах

Змеи кишат. Чередой, в венках из колосьев —

у каждой

Запертый ларчик в руках – девушки мерно идут.

С глубокомысленным видом гундосят жрецы,

ученик же,

Еле скрывая страх, жадно глядит на огонь.

Лишь после всех испытаний откроется и неофиту

Для посвященных живой, спрятанный в образы

смысл.

В чем же тайна? А в том, что однажды Великая Матерь

Милостиво снизошла ласку героя познать,

Критского юношу Иасиона, царя-землепашца,

Скрытым дарам приобщив плоти бессмертной

своей.

Счастье в Крит пришло! Богини брачное ложе

Заколосилось, взошел тучный на нивах посев.

Весь же прочий мир изнемог. Забыла Деметра

В жарких утехах любви свой благодетельный

труд…

Внемлет сказке, дивясь, посвященный,

крадкой подруге

Знак подает – а тебе внятен, любимая, знак?

Этот раскидистый мирт освятил нам укромное место,

Миру не будет вреда, если мы жар утолим.

XIII

Был и остался плутом Амур. Доверься – обманет!

Шепчет притворщик: «Поверь ну хоть на этот-то

раз!

Мне ли с тобой плутовать? Моему ты отдал

служенью

Всю свою жизнь, все стихи. Я – благодарный

должник.

Видишь, и в Рим за тобой поспешил. А зачем?

Захотелось

Здесь, на чужой стороне, радость тебе подарить.

Жалобы слышу, что нет у римлян к приезжим

радушья,

Если ж Амур прислал, гостю и ласка и честь,

С благоговеньем ты смотришь развалины

старых строений,

С чувством проходишь по всем достопочтенным

местам.

Выше всего ты чтишь обломки статуй – наследье

Скульптора, в чьей мастерской гащевал я, и не раз.

Образы эти – творенья мои. Прости, не пустою

Тешусь я похвальбой, сам же ты видишь, я прав.

Ты мне ленивей служишь – и где ж они,

прелесть рисунка,

Краски живые твои, воображения блеск?

Снова, друг, потянуло ваять? Что же, греческой

школы

Двери настежь – запор не наложили года.

Вечно юный наставник, лишь юных люблю я:

претит мне

Трезвый старческий ум. Смело! Вникай

и поймешь:

Древность была молода, когда те счастливые жили!

Счастлив будь, и в тебе древний продолжится век.

Нужен предмет любви? Я дам. Но высшему стилю

Только сама любовь может тебя научить».

Так он внушал, софист, а я и не спорил. Властитель

Мне повелел, и увы! – я подчиняться привык;

Он же предательски слово сдержал: дал предмет,

но для песен

Времени не дал. Никак мысли собрать не могу!

Речь влюбленные взглядом ведут, поцелуем, пожатьем

Рук, особым словцом – и полусловом порой!

Сорванный вскользь поцелуй, да шепот и лепет

любовный—

Гимн такой отзвучит и без отсчета слогов.

Музам ты верной была подругой, Аврора. Ужели

Сбил и Аврору с пути этот беспутный Амур?

Вот предстаешь ты его наперсницей мне: разбудила

И к алтарю зовешь, праздник ему отслужить.

Чувствую кудри ее на груди. Я шею обвил ей.

Спит, и мне на плечо давит ее голова.

Радостное пробужденье! Часы покоя, примите

Плод ночных услад, нас убаюкавших в сон.

Вот потянулась она во сне, разметалась на ложе,

Но, отстранясь, не спешит пальцы мои отпустить.

Нас и душевная вяжет любовь, и взаимная тяга,

А переменчивы там, где только плотская страсть.

Руку пожала. Сейчас распахнет небесные очи.

Нет. Закрыты. Дает образ спокойно творить.

Не открывай, не смущай, не пьяни! Созерцания

сладость,

Радости чистый родник, повремени отнимать!

Прелесть форм, изгибов изящество! Будь Ариадна

Так хороша во сне, разве сбежал бы Тезей?

Выпить еще один поцелуй, заглянуть на прощанье

В очи… Проснулась! Тезей, ты навсегда полонен.

XIV

«Мальчик! Свет зажигай!» – «Да светло!

Чего понапрасну

Масло-то переводить? Ставни закрыли к чему?

Не за горою, поди, за крышами солнце укрылось —

Добрых полчасика нам звона ко всенощной ждать».

«Ох, несчастный! Ступай и не спорь! Я жду дорогую.

Вестница ночи меж тем, лампа, утешит меня!»

XV

Нет, за Цезарем я не пошел бы к далеким

британцам,

Флор в попину скорей мог бы меня затащить.

Мне куда ненавистней печального севера тучи,

Чем хлопотливый народ южных пронырливых

блох.

С этого дня я чту вас вдвойне, кабаки да харчевни,

Иль остерии, как вас Рим деликатно зовет.

Вы мне явили сегодня любимую с дядей,

с тем самым,

С кем, чтобы мною владеть, вечно плутует она.

Тут – наш стол, где устроились теплой

компанией немцы,

Девочка ж насупротив с маменькой села своей.

Все подвигает скамью, – и как же ловко! —

чтоб видел

Я в полупрофиль лицо, спину ж во всю ширину!

Громче ведет разговор, чем в обычае римлянок;

станет

Всем подливать, на меня глянет – и мимо прольет.

По столу льется вино, а плутовка пальчиком

нежным

На деревянном листе влажные чертит круги.

Имя сплела мое со своим. И как я глазами

Жадно за пальцем слежу, вмиг уловила она.

Римской пятерки знак под конец она вывела

быстро

И перед ней черту. Дав мне едва разглядеть,

Стала круги навивать, затирая и буквы и цифру,

Но драгоценную ту глаз мой четверку сберег.

Нем сидел я и в кровь искусал горевшие губы,

То ли плутне смеясь, то ли желаньем палим.

Сколько до ночи часов! И за полночь долгих

четыре!

Солнце, замерло ты, медлишь, взирая на Рим.

«Большего ты не видало, и большего ты

не увидишь», —

Так в упоении встарь жрец твой Гораций предрек.

Только не медли сегодня, молю: благосклонное,

раньше

От семихолмия ты взоры свои отведи.

Дивный час золотой сократи поэту в угоду,

Час, что блаженней других тешит художника глаз.

Глянь напоследок скорей, пылая, на эти фасады,

На купола, обелиск и на когорту колонн;

Ринуться в море спеши, чтобы завтра увидеть

пораньше

То, что веками тебе высшую радость дает.

Топкий этот, на версты поросший осокою берег,

Склоны в пятнах кустов, в сумрачной сени дубрав.

Мало виделось хижин сперва. Потом ты узрело:

Зажил разбойничий здесь и домовитый народ;

Все в облюбованный этот притон волокли, и едва ли

Ты бы в округе нашло чем-либо взор усладить.

Видело: мир возникал, и мир в развалинах рухнул,

Вновь из развалин восстал больший

как будто бы мир.

Дабы мне дольше видеть его тобой озаренным,

Медленно, пусть и умно, нить мою парка прядет.

Ты поспешай, однако ж, ко мне, мой час

долгожданный.

Счастье! Не он ли! Бьет! Нет: но уж пробило три!

Так-то, милые музы, легко обманули вы скуку

Долгих часов, что меня держат с любимою врозь,

Доброй вам ночи! Пора! Бегу, не боясь вас обидеть:

Гордые вы, но всегда честь воздаете любви.

XVI

«Что ж ты сегодня, любимый, забыл

про мой виноградник?

Там, как сулила, тайком я поджидала тебя».

«Шел я туда, дружок, да вовремя, к счастью, приметил,

Как, хлопоча и трудясь, дядя вертелся в кустах.

Я поскорей наутек!» – «Ох, и как же ты обознался!

Пугало – вот что тебя прочь отогнало. Над ним

Мы постарались усердно, из лоз плели и лохмотьев;

Честно старалась и я – вышло, себе ж на беду!»

Цели старик достиг: отпугнул он дерзкую птицу,

Ту, что готова сгубить сад – и садовницу с ним.

XVII

Многие звуки я не терплю, но что вовсе несносно,

Это собачий брех, – уши он, подлый, дерет.

Только одна собака забрешет и в сердце пробудит

Теплую радость – пес, что у соседа живет.

Он однажды залаял, когда моя девочка робко

Кралась ко мне, и едва тайну не выдал чужим.

Лай у соседа заслышав, я сразу зажгусь: «Не она ли?»

Или припомню, как дверь гостье желанной

открыл.

XVIII

Вещь одна мне досадней всего. Но есть и такое,

Что и помыслить о том без омерзенья нельзя —

Мне, как ничто, претит вдовая ночью постель.

Но уж куда как мерзостен страх на любовной дороге

Встретить змею, испить яда с росою услад;

Страх, что в дивный миг, дарящий радость, забота

Вдруг подползет с шепотком к сникшей

твоей голове.

Мне хорошо с Фаустиной моей! Всегда ей в охоту

Ложе со мной делить, верному верность храня.

В юном преграда пыл распалит. А я – полюбил я

Черпать радость и в том, что закрепил за собой.

Что за блаженство! В доверье обмениваться поцелуем,

Выпить дыханье с губ, влить и дыханье и жизнь!

Так мы тешимся долгую ночь: грудь ко груди,

и внемлем

Ветра и ливня шум, грома далекий раскат.

Но подкрался рассвет. Тут часы нам приносят

Ворох свежих цветов – празднично день увенчать.

Дайте мне счастья, квириты, и каждому полную меру

Лучшего блага из благ Бог вам в награду подаст!

XIX

Нам нелегко уберечь наше доброе имя: в раздоре

С Фамой, как ведомо вам, мой покровитель Амур,

Спросите: а почему друг друга они невзлюбили?

Давние это дела. Слушайте, я расскажу.

Фама могучей слыла богиней, но просто несносной

В обществе: весь разговор хочет одна направлять.

Боги, бывало, сойдутся за чашей – великим и малым,

Всем ненавистна она голосом трубным своим.

Вздумалось некогда ей кичливо хвалиться, что вот-де

Зевса возлюбленный сын ныне в рабах у нее.

«Царь богов! – торжествует она. – Моего Геркулеса

Я приведу на Олимп как бы родившимся вновь.

Он уже не Геркулес, от тебя Алкменой рожденный, —

Чтя мой гордый алтарь, богом он стал на земле.

Взор на Олимп устремив, он, ты думаешь,

хочет к коленам

Зевса припасть? Извини, в небе он только меня

Видит, доблестный муж, и мне одной в угожденье

Одолевает никем в прошлом не хоженный путь.

Я же повсюду его провожаю и славлю заране,

Прежде чем наш герой подвиг успеет свершить.

Сам ты мне прочил его в мужья: «Победит амазонок,

Вот и пойдешь за него!» Что ж! Я б охотно пошла».

Все молчат. Раздразнить боятся хвастунью:

озлившись,

Фама измыслит всегда пренеприятную месть.

Недоглядела она, как Амур ускользнул и героя

С легкостью отдал во власть смертной красивой

жены.

Перерядил он чету: красавице бросил на плечи

Львиную шкуру и груз палицей усугубил.

В космы затем герою цветов понатыкал да в руку

Прялку сует, – и рука, приноровившись, прядет.

То-то потешный вид! Побежал проказник и кличет

В голос на весь Олимп: «Дивное диво грядет!

Ввек ни земля, ни небо, ни ты, безустанное солнце

На неуклонном пути, равных не зрело чудес!»

Все примчались, поверив обманщику, так убежденно

Звал он. И Фама туда ж. Не отстает от других.

Кто обрадован был униженьем героя? Известно,

Гера! Дарит она ласковый взор шалуну.

Фама стоит, объята стыдом, и тоской, и смятеньем…

Все смеялась сперва: «Боги! Да это ж актер!

Мне ль моего Геркулеса не знать? Нас ловко дурачат

Маски! – Но с болью потом молвила: —

Все-таки он!»

Так и в тысячной доле Вулкан не терзался при виде

Женушки, взятой в сеть вместе с могучим

дружком.

Вот они: в должный миг петля стянулась послушно,

Пойманным дав припасть к сладостной чаше утех,

Как взвеселились юнцы – и Вакх и Меркурий! Обоих

Дразнит соблазн и самим так же на лоно возлечь

Великолепной этой любовницы. Смотрят и просят:

«Не выпускай их, Вулкан! Всласть наглядеться

дозволь!»

И старик, рогоносец хромой, держал их все крепче.

Фама же прочь унеслась, бешеной злобой горя.

С этого часа вражда между ними не знает затишья.

Фама героя найдет – мигом приспеет Амур.

Кто ей милей других, того он охотней изловит;

Тех, кто душою чист, вдвое опасней язвит.

Если его бежишь, все глубже в беде увязаешь.

Девушку он подает, если ж отвергнешь, презрев,

Первым его стрелы ощутишь коварное жало.

В муже страсть распалит к мужу или похоть

к скоту.

Кто лицемерно стыдится его, того приневолит

В тайном пороке пить горечь немилых услад.

Но и богиня гонит врага, следит она в оба:

Тот приступился к тебе – эта готовит беду;

Смерила взором, скривила рот и строго, нещадно

Самый дом клеймит, где загостился Амур.

Так и со мной: я почуял уже – богиня на страже,

Ищет ревниво она тайну мою проследить.

Но… есть давний закон: «Чти молча» —

как некогда греков,

Не вовлекла бы меня царская ссора в беду!

XX

Сила красит мужчину, отвага свободного духа?

Рвение к тайне, скажу, красит не меньше его.

Градокрушительница Молчаливость, княгиня народов!

Мне, богиня, была в жизни водителем ты.

Что же судьба припасла? Мне муза, смеясь, размыкает,

Плут размыкает Амур накрепко сомкнутый рот.

Ох, куда как не просто скрывать позор королевский!

Худо прячет венец, худо фригийский колпак

Длинные уши Мидаса: слуга ли ближайший

приметил —

Страшно царю, на груди тайна, что камень, лежит.

В землю, что ли, зарыть, схоронить этот камень

тяжелый?..

Только тайны такой не сохранит и земля!

Станут вокруг камыши, зашуршат, зашепчутся

с ветром:

«А Мидас-то, Мидас! Даром, что царь, – долгоух!»

Мне же безмерно тяжеле блюсти чудесную тайну,

Льется легко с языка то, что теснилось в груди.

А ни одной не доверишь подруге – бранить они будут;

Другу доверить нельзя: что, коль опасен и друг?

Роще свой поведать восторг, голосистым утесам?

Я не настолько же гон, да и не столь одинок!

Вам, гекзаметры, я, вам, пентаметры, ныне поверю,

С нею как радуюсь дню, ею как счастлив в ночи!

Многим желанна, сетей она избегает, что ставит

Дерзко и явно – кто смел, тайно и хитростно —

трус,

Мимо пройдет, умна и легка: ей ведома тропка,

Где в нетерпении ждет истинно любящий друг.

Медли, Селена! Идет она! Как бы сосед не заметил…

В листьях, ветер, шуми – в пору шаги заглушить!

Вы же растите, цветите, любезные песни! Качайтесь

В тихом трепете лоз, в ласковой неге ночной —

И болтливым, как тот камыш, откройте квиритам

Тайну прекрасную вы взысканной счастьем четы.

Эпиграммы

Так поэты, – сам взгляни! – Тратят деньги, тратят дни.

1

Жизнь украшает твои гробницы и урны, язычник:

Фавны танцуют вокруг, следом менад хоровод

Пестрой течет чередой; сатир трубит что есть мочи

В хриплый пронзительный рог, толстые щеки

надув.

Бубны, кимвалы гремят: мы и видим мрамор

и слышим.

Резвые птицы, и вам лаком налившийся плод!

Гомон вас не спугнет; не спугнуть ему также Амура:

Факелом тешится всласть в пестрой одежде божок.

Верх над смертью берет избыток жизни – и мнится:

К ней причастен и прах, спящий в могильной

тиши.

Пусть же друзья обовьют этим свитком гробницу

поэта:

Жизнью и эти стихи щедро украсил поэт.

2

Только лишь я увидал, как ярко солнце в лазури,

Как венком из плюща каждый украшен утес,

Как виноградарь усердный подвязывал к тополю лозы,

Только лишь ветром меня встретил Вергилия

край, —

Тотчас же к другу опять примкнули музы, и с ними

Прерванный наш разговор я как попутчик повел.

3

Все еще милую я сжимаю в жадных объятьях,

Все еще к мягкой груди грудь моя льнет потесней,

Все еще, голову к ней положив на колени, гляжу я

Снизу любимой в глаза, милые губы ищу.

«Неженка! – слышу упрек я. – Так вот как дни ты

проводишь!»

Плохо я их провожу! Слушай, что сталось со мной!

Я отвернулся, увы, от радости всей моей жизни,

Нынче двадцатый уж день в тряской карете

тащусь.

Мне веттурино перечит, и сборщик пошлины

льстит мне,

В каждом трактире слуга лжет и надуть норовит.

Чуть лишь от них захочу я избавиться – схватит

почтмейстер:

Каждый почтарь – господин,

каждый таможенник – царь.

«Да, но казалося мне – ты блаженствуешь,

словно Ринальдо!

Я не пойму! Ты ведь сам противоречишь себе».

Мне-то все ясно зато: в дороге – одно только тело,

Дух мой покоится там, возле любимой моей.

4

Край, что сейчас я покинул, – Италия: пыль еще

вьется,

Путник, куда ни ступи, будет обсчитан везде.

Будешь напрасно искать ты хоть где-то немецкую

честность:

Жизнь хоть ключом и кипит, нету порядка

ни в чем.

Каждый здесь сам за себя, все не верят другим,

все спесивы,

Да и правитель любой думает лишь о себе.

Чудо-страна! Но увы! Фаустины уж здесь не нашел я…

С болью покинул я край – но не Италию, нет!

5

Раз по Большому каналу я плыл, растянувшись в гондоле;

Много груженых судов там на причале стоит,

Есть там любые товары, здесь все, что захочешь,

найдется:

Овощи, вина, зерно, веток вязанки сухих.

Меж кораблей неслись мы стрелой. Вдруг веточка

лавра

В щеку мне больно впилась. «Дафна, за что? —

я вскричал. —

Ждал я награды иной!» Но шепнула мне нимфа

с улыбкой:

«Легки поэтов грехи – легки и кары. Греши!»

6

Встречу ль паломника я – и нет сил от слез

удержаться:

Сколько блаженства порой нам заблужденье дает!

7

Милая, жизни дороже, была со мною когда-то.

Больше со мной ее нет. Молча утрату сноси!

8

Эту гондолу сравню с колыбелью, качаемой мерно,

Делает низкий навес лодку похожей на гроб.

Истинно так! По Большому каналу от люльки до гроба

Мы без забот через жизнь, мерно качаясь,

скользим.

9

Дож и нунций у нас на глазах выступают так важно, —

Бога хоронят они; дож налагает печать.

Что себе думает дож, не знаю, но знаю, что нунций,

Пышный справляя обряд, втайне смеется над ним.

10

Что суетится народ, что кричит? – Прокормиться он

хочет,

Вырастить хочет детей, как-нибудь их прокормить.

Путник, ты это приметь и дома тем же займися:

Как ни крутись, а никто дальше того не пошел.

11

Ох, как трезвонят попы! И на звон их усердный

приходят

Все, лишь бы в церкви опять нынче болтать,

как вчера.

Нет, не браните попов: они знают, что надобно людям.

Счастлив, кто сможет болтать завтра, как нынче

болтал.

12

Льнет к пустодуму толпа, как песок у моря, бессчетна.

Перл предпочту я песку: друг мой пусть будет умен.

13

Сладко под мягкой стопой весенний почувствовать

клевер

Или нежной рукой гладить ягненка волну.

Сладко – в новом цвету увидать ожившие ветви,

После – зеленой листвой тешить тоскующий

взгляд,

Слаще – цветами грудь украшать пастушке,

ласкаясь, —

Но не приносит мне май радости этой тройной.

14

Я уподоблю страну наковальне; молот – правитель,

Жесть между ними – народ, молот сгибает ее.

Бедная жесть! Ведь ее без конца поражают удары

Так и сяк, но котел, кажется, все не готов.

15

Тронул толпу пустодум, и приверженцев много

собрал он;

Умный отыщет, увы, любящих мало друзей.

Лик чудотворных икон нередко написан прескверно:

Там, где искусство и ум, – чернь и слепа и глуха.

16

Стал повелителем тот, кто о собственной выгоде

помнил, —

Мы предпочли бы того, кто бы и нас не забыл.

17

Учит молиться беда, говорят. Захочешь учиться —

Съезди в Италию: там всякий приезжий в беде!

18

Ну и толпа в этой лавке! Все время деньги считают,

Весят, вручают товар. Чем же торгует купец?

Нюхательным табаком! Да, здесь познал себя каждый:

Все черемицу берут без предписанья врача.

19

Дожем в Венеции стать может каждый патриций,

и каждый

С детства поэтому строг, чинен, изящен и горд.

Вот почему так нежны у католиков здешних облатки:

То же тесто попы в плоть претворяют Христа.

20

Два древнегреческих льва стоят у стен Арсенала:

Рядом с ними малы башня, ворота, канал!

Если б явилась Кибела – они бы впряглись

в колесницу,

Мчалась бы Матерь богов, радуясь слугам своим.

Но неподвижно и грустно стоят они: новый, крылатый

Кот здесь мурлычет; его город патроном зовет,

21

Странствует всюду паломник, но только найдет ли

святого?

Сможет ли ныне иль впредь он чудотворца узреть?

Нет, уж не те времена! Найдешь ты одни лишь

останки:

Все, что хранится в церквах, – череп да кучка

костей.

Все мы паломники, все, кто в Италию жадно

стремится:

Только истлевшую кость благоговейно мы чтим.

22

О дожденосец Юпитер, сегодня ты к нам

благосклонен,

Ибо немало даров сразу ты нам ниспослал:

Дал ты Венеции пить, дал земле зеленые всходы,

Книжечке этой моей несколько дал эпиграмм.

23

Лейся сильней! Напои лягушек в мантиях красных,

Жаждущий край ороси, чтобы капусту родил.

Только мне в книжку воды не налей! Пускай уж

в ней будет

Чистый арак; а пунш всяк себе сварит на вкус.

24

Церковь – Святой Иоанн на Грязи; всю Венецию

нынче

Можно по праву назвать Марком Святым

на Грязи.

25

Видел ты Байи? Так, значит, ты знаешь море и рыбу.

Здесь же – Венеция, здесь лужи узнал ты и жаб.

26

«Ты еще спишь?» – «Помолчи, не мешай мне спать!

Ну, проснусь я, —

А для чего? Ведь кровать хоть широка, да пуста!

Если ты спишь один – для тебя Сардиния всюду,

Тибур – везде, где тебя милая будит, мой друг!»

27

Часто все девять меня манили (я муз разумею),

Я ж их призыву не внял: льнул я к любимой моей.

Ныне любовь я покинул, меня же покинули музы.

Глядя в смятенье вокруг, нож иль веревку ищу.

Впрочем, богов на Олимпе не счесть! И ты мне

спасенье,

Скука! Тебя величать следует матерью муз.

28

Спросишь, какую подругу хочу я? Какую хотел я,

Ту и нашел; значит, я многое в малом обрел.

На берегу собирая ракушки, в одной отыскал я

Маленький перл, и его нынче на сердце храню.

29

Часто я рисовать и царапать на меди пытался,

Маслом писал иль рукой глину сырую давил,

Но, без усердья трудясь, не сумел ничему научиться, —

Только один свой талант усовершенствовал я:

Дар по-немецки писать. И на это негодное дело

Я, несчастный поэт, трачу искусство и жизнь.

30

Нищенки, лица закрыв, прелестных держат младенцев,

Вот что значит – уметь к сердцу мужскому

воззвать!

Каждый, увидев мальчонку, иметь захочет такого,

Каждый, не видя лица матери, хочет ее.

31

Хочешь ты тронуть меня, попросив для ребенка? —

Не твой он!

Тронула та лишь меня, что родила моего!

32

Встретив меня на ходу, ты губки лижешь. Зачем же?

Мне говорит твой язык, как бы он славно болтал.

33

Учится немец усердно любому искусству и в каждом

Выказать может талант, если возьмется всерьез.

Лишь стихотворству никто не желает учиться —

и пишут

Хуже нельзя; по себе мы это знаем, друзья.

34 а

Часто вы, боги, себя зовете друзьями поэта;

Множество нужд у него – скромных, но все-таки

нужд:

Дом ему дайте уютный, и стол повкуснее, и вина, —

Может нектар оценить немец не хуже, чем вы.

Дайте пристойный костюм и друзей для приятной

беседы,

На ночь – подружку, чтоб ей был он желанен

и мил.

Эти пять естественных благ мне нужнее всех прочих.

Дайте мне языки – древние, новые – знать,

Чтобы народов дела и былые судьбы я понял;

Дайте мне ясным постичь чувством искусства

людей.

Дайте почет у народа, у власть имущих – влиянье, —

Все, что у смертных еще принято благом считать.

Впрочем, спасибо вам, боги! Меня вы уж раньше

успели

Сделать счастливым, послав самый прекрасный

ваш дар.

34 б

Да, средь немецких князей мой князь не из самых

великих:

Княжество тесно его и небогата казна;

Но если б каждый, как он, вовне и внутри свои силы

Тратил, то праздником жизнь немца средь

немцев была б.

Впрочем, зачем я славлю того, кого славят деянья?

Да и подкупной моя может казаться хвала,

Ибо дал он мне то, что нечасто великие дарят:

Дружбу, доверье, досуг, дом, и угодья, и сад.

Всем я обязан ему; ведь я во многом нуждался,

Но добывать не умел – истый поэт! – ничего.

Хвалит Европа меня, но что дала мне Европа?

Я дорогою ценой сам за стихи заплатил.

Немцы мне подражают, охотно читают французы;

Лондон! Принял как друг гостя смятенного ты.

Только что пользы мне в том, что нынче даже китаец

Вертеров пишет и Лотт кистью на хрупком стекле?

Ни короли обо мне, ни кесари знать не желали;

Он лишь один для меня Август и мой Меценат.

35

Жизнь одного человека – что значит она? И, однако,

Тысячи станут судить каждый поступок его.

Значат стихи еще меньше. Но тысячи будут ругать их

Иль восхищаться. Мой друг! Жить и писать

продолжай.

36

Фрески, картины везде! До чего же меня утомили

Перлы искусства, что здесь в каждом хранятся

дворце.

И средь таких наслаждений порой нужна передышка,

Ищет живой красоты мой притупившийся взгляд.

Комедиантка! В тебе я узнал мальчуганов прообраз —

Тех, что Беллини писал с крыльями, радуя взор,

Тех, что послал жениху Веронезе доставить бокалы

К свадьбе, где гость пировал, воду считая вином.

37

Словно искусным резцом, изваяно стройное тело;

Словно оно без костей, гнется, как в море

моллюск.

Все в нем – суставы, все – сочлененья, все в нем

прелестно,

В меру оно сложено, гибко без меры оно.

Я изучил человека, и рыб, и зверей, и пернатых,

Знаю рептилий – они чудо природы вполне,

Но удивляюсь тебе, Беттина, милое чудо:

Ты – все вместе, и ты – ангел, помимо всего.

38

Ножки, дитя, к небесам поднимать не надо: Юпитер

Смотрит, и зорок орел, и Ганимед разозлен.

39

Ножки тяни к небесам беззаботно! Мы поднимаем

Руки в молитве; но ты все же безгрешней, чем мы.

40

Гнется шейка твоя. Удивляться тут нечему: часто

Держит она всю тебя; малый твой вес ей тяжел.

Мне ничуть не претит наклоненная набок головка:

Груз прекрасней вовек шейку ничью не сгибал.

41

Так неясных фигур произвольным сплетеньем

смущает

В мрачности адской своей Брейгель мутнеющий

взгляд.

Так, резцом воплотив Иоанна видения, Дюрер,

Сливший сверчков и людей, здравый рассудок

мутит.

Так поэт, что воспел сирен, кентавров и сфинксов,

Слух удивленный пленял и любопытство будил.

Так нас тревожит сон, когда снится, что, взявшись

за дело,

Мы преуспели и вдруг все расплывется, как дым.

Так и Беттина, когда ей руки служат ногами,

Нас смущает – и вновь радует, на ноги встав.

42

Что ж, с удовольствием я отойду за черту меловую:

Просит так кротко меня, сделав «боттегу», дитя.

43

«Ах, да что же он делает с нею! Господи боже!

Так только свертки белья носят к фонтану стирать!

Право, она упадет! Нет мочи! Идем же! Как мило!

Глянь, как стоит! Как легко! Все улыбаясь, шутя!»

Ты, старушка, права, восхищаясь моею Беттиной:

Краше от этого мне кажешься ты и сама.

44

Что бы ни делала ты, все нравится мне. Но охотней

Я смотрю, как отец в воздух швыряет тебя.

Миг – ты летишь кувырком, и вот, как ни в чем

не бывало,

Сделав смертельный виток, снова бежишь

по земле.

45

Бедности, горя, забот морщины расправились разом,

Стали все лица светлей, будто счастливцы вокруг.

Нежно тебя по щеке корабельщик растроганный

треплет,

Каждый хоть туго, но все ж свой открывает

кошель,

Венецианцы тебе подают, плащи приподнявши,

Будто бы просишь у них ради Антония ты,

Ради Христовых ран, ради сердца Девы Марии,

Ради огненных мук, душам грозящих в аду,

Весело всем, кто тебя окружает толпою, —

мальчишкам,

Нищим, купцам, морякам: все они дети, как ты.

46

Да, ремесло поэта приятно, но очень накладно:

Книжечка эта растет – тают цехины меж тем.

47

«Скоро ль конец? Иль совсем помешался ты

от безделья?

Книга – девчонке одной? Тему найди поумней!»

Что ж, подождите: начну воспевать могучих монархов,

Ежели их ремесло лучше пойму, чем теперь.

Ну, а пока я пою Беттину: нас тянет друг к другу,

Ибо от века сродни были фигляр и поэт.

48

«Козлища, встаньте ошую! – судья укажет

грядущий. —

Вам же, овечки мои, стать одесную велю».

Но остается еще надежда, что он напоследок

Скажет разумным: «А вы встаньте пред ликом

моим».

49

Знаешь, как сделать, чтоб я писал и писал эпиграммы

Сотнями? Нужно меня с милой моей разлучить.

50

Ох, до чего не люблю я поборников ярых свободы:

Хочет всякий из них власти – но лишь для себя.

Многим хочешь ты дать свободу? – Служи им

на пользу!

«Это опасно ли?» – ты спросишь. Попробуй-ка

сам!

51

Блага желают цари, демагоги желают того же;

Но ошибаются все: люди они, как и мы.

Ведомо нам, что желанья толпы ей самой не на пользу.

Но докажи нам, что ты знаешь, чего нам желать!

52

Следует в тридцать лет на кресте распинать пустодума:

Станет обманутый лгать, лучше узнавши людей.

53

Франции горький удел пусть обдумают сильные мира;

Впрочем, обдумать его маленьким людям нужней.

Сильных убили – но кто для толпы остался защитой

Против толпы? И толпа стала тираном толпы.

54

Жил я в безумное время и общей судьбы не избегнул:

Стал неразумным и сам, как повелело оно.

55

«Мы ли не правы, скажи? Без обмана возможно ли

с чернью?

Сам погляди, до чего дик и разнуздан народ!»

Те, что обмануты грубо, всегда неуклюжи и дики;

Честными будьте и так сделайте диких – людьми!

56

Часто чеканят князья свой сиятельный профиль

на меди,

Чуть лишь ее посребрив. Верит обманутый люд!

Глупость и ложь пустодум печатью духа отметит, —

Можно без пробного их камня и золотом счесть.

57

«Эти люди безумны», – твердят о пылких витиях,

Тех, что по всем площадям Франции громко

кричат.

Да, безумны они, но свободный безумец немало

Мудрого скажет; меж тем рабская мудрость нема.

58

Долгие годы вся знать говорила лишь по-французски;

Кто запинался чуть-чуть, тех презирала она.

Нынче с восторгом народ язык французов усвоил.

Что же сердиться теперь? Вы добивались того!

59

«Будьте немного скромней, эпиграммы!» —

«В чем дело? Мы только

Надписи; в книге «Весь мир» мы —

лишь названия глав».

60

Бог в холстине Петру явил нечистых и чистых

Тварей; и книжка моя их же являет тебе.

61

Ты не можешь понять, добра или зла эпиграмма.

Шельма она: не узнать, что у нее на уме.

62

Чем эпиграмма пошлей, чем ближе к зависти хмурой,

Тем скорее поймет всякий читатель ее.

63

Хлоя клянется в любви. Я не верю.

«Она тебя любит», —

Скажет знаток; но поверь я ей – и минет любовь.

64

Ты никого не любишь, Филарх, а меня обожаешь.

Что же, другого пути нет, чтоб меня подчинить?

65

Мир, человек и Бог – неужели все это тайна?

Нет; но не любят о них слушать – и тайна темна.

66

Был я всегда терпелив ко многим вещам неприятным,

Тяготы твердо сносил, верный завету богов.

Только четыре предмета мне гаже змеи ядовитой:

Дым табачный, клопы, запах чесночный и…

67

Я вам давно уж хотел рассказать о маленьких тварях,

Что так проворно вкруг нас носятся взад и вперед.

С виду похожи на змеек, но есть у них лапы —

и быстро

Бегают, вьются, скользят, хвост волоча за собой.

Глянь, они здесь! И здесь! И вдруг исчезли куда-то!

Где же беглянки? В какой щели, ложбинке, траве?

Если позволите вы, я звать их «лацертами» буду:

Впредь пригодятся не раз мне для сравнений они.

68

Кто увидит лацерт, тот хорошеньких девушек

вспомнит,

Что по площади здесь носятся взад и вперед.

Быстры они и легки: побежали, встали, болтают,

Вновь от проворной ходьбы длинные платья

шуршат.

Глянь, они здесь. И здесь! Но едва ее ты упустишь,

Будешь напрасно искать: скоро не встретишь

теперь.

Но если ты не боишься углов, закоулков и лестниц,

Следуй за нею в вертеп, чуть лишь поманит она.

69

Требуешь ты объяснить, что такое вертеп. Но ведь этак

Можно в словарь превратить книжку

моих эпиграмм.

Это – сумрачный дом в закоулке узком. Красотка

Кофе сварит и все дело возьмет на себя.

70

Держатся вместе всегда две лацерты,

из самых красивых:

Та – немного длинна, эта – немного низка.

Встретишь их вместе – одну предпочесть другой

невозможно,

Встретишь одну – и она кажется лучшей из двух.

71

Грешников больше всего, говорят, любили святые,

Также и грешниц; я сам в этом похож на святых.

72

«Был бы дом у меня, и ни в чем бы нужды

я не знала, —

Мужу была бы и я верной, веселой женой», —

Так потаскушка одна завела обычную песню.

Мне не случалось слыхать благочестивей молитв.

73

Не удивляюсь ничуть любви человека к собакам:

Твари ничтожнее нет, чем человек или пес.

74

То, что я дерзок бывал, не диво. Но ведают боги —

Да и не только они – верность и скромность мою.

75

«Разве ты не видал хорошего общества? В этой

Книжке – лишь чернь, да шуты, да и похуже того».

Видел хорошее общество я. Называют хорошим

Общество, если оно темы не даст для стихов.

76

Что от меня хотела судьба? Вопрос этот дерзок:

Ведь у нее к большинству нет притязаний больших.

Верно, ей удалось бы создать поэта, когда бы

В этом немецкий язык ей не поставил препон.

77

«Что ты творишь? То ботаникой ты, то оптикой занят!

Нежные трогать сердца – счастья не больше ли

в том?»

Нежные эти сердца! Любой писака их тронет.

Счастьем да будет моим тронуть, Природа, тебя!

78

Белое сделать Ньютон из многих цветов умудрился;

Так умудрил он людей; верят ему уж сто лет.

79

«Все объясняют легко теории, коим наставник

Мудро нас обучил», – так мне сказал ученик.

Если из дерева крест смастерите вы аккуратно,

Можно к нему подогнать тело живое – на казнь!

80

Юноша пусть эту книжку в дорогу возьмет, если едет

К милой: утешат его и раззадорят стихи.

Пусть и девушка ждет с этой книжкой милого, чтобы,

Чуть только милый войдет, тотчас отбросить ее.

81

Так же, как девушка мне порой кивнет незаметно

Или спеша, на ходу, нежно коснется руки,

Краткие эти стихи вы дарите путнику, музы;

Но обещайте мне впредь большую милость явить.

82

Если хмурится день, если облаком мглистым оделось

Солнце, – как тихо, без слов мы по тропинке

бредем!

Странника дождь застает – и отрадно укрытие

сельской

Кровли, и сладко ему спится в ненастную ночь.

Но возвратилась богиня, прояснилась матерь-природа.

Ей не перечь и гони темные тучи с чела!

83

Ежели чистую радость найти в любви ты желаешь,

Дерзость и здравый смысл выбрось из сердца

долой:

Гонит Амура она, а он связать его хочет.

Им обоим равно чужд плутоватый божок.

84

О благодатный Морфей, помаваешь ты маками тщетно:

Я не засну, если мне веки Амур не смежил.

85

Ты источаешь любовь – и я загораюсь желаньем;

Но, источая любовь, также доверье внуши.

86

Знаю не хуже других я тебя, Амур! Ты приносишь

Факел, и он в темноте ярко нам светит в глаза.

Скоро заводишь ты нас на безвыходный путь,

и тогда-то

Нужен нам факел. Но ах! – гаснет обманчивый

свет.

87

Только единую ночь на груди у тебя! Остальное

Дастся само; но Амур держит нас порознь в ночи.

Будет утро, когда Аврора влюбленных застигнет

Спящими рядом, и Феб утренний их пробудит.

88

Если ты это всерьез – не тяни, осчастливь меня нынче,

Если желаешь шутить – шуток довольно с меня.

89

Сердит тебя молчаливость моя. Но что говорить мне?

Смысл невнятен тебе вздохов и взглядов моих.

С уст сорвала бы печать лишь одна богиня – Аврора,

Если б в объятьях твоих вдруг пробудила меня.

Утренним светлым богам мой гимн прозвучал бы

навстречу, —

Так Мемнонов колосс сладко о тайнах поет.

90

Славная, право, игра! Кружок на нитке вертится,

То отлетит от руки, то возвратится назад.

Так же, вам кажется, я то одной, то другой из красавиц

Сердце бросаю – но вмиг вновь прилетает оно.

91

Каждое время года меня волновало когда-то:

Встретив приветом весну, осени жадно я ждал,

Но, с той поры, как Амур осенил счастливца крылами,

Лета уж нет и зимы: вечно весна надо мной.

92

«Как ты живешь?» – «Я живу! И насколько б

мой век ни продлили

Боги – я завтра хочу жить, как сегодня живу».

93

Как благодарен я вам, о боги! Все, о чем люди

Молят, послали вы мне, – то есть почти ничего.

94

В утренней мгле на вершину взобраться высокую,

чтобы

Встретить приветом твой луч, вестник

встающего дня;

Царственное ожидать с нетерпеньем светило, —

как часто,

Юных отрада, меня из дому в ночь ты гнала!

Ныне сияют мне вестники дня – небесные очи

Милой, и солнце взойти слишком спешит

для меня.

95

Море как будто в огне! Ты спешишь показать

с удивленьем,

Как пламенеет волна, киль обегая ночной.

Не удивляюсь я, нет! Ведь из волн родилась Афродита,

Чтобы на смертных огонь, сына родив, ниспослать.

96

Я глядел, как блестят и искрятся кроткие волны.

С ветром попутным легко парусник мчался вперед.

Не было в сердце томленья, и только порой

возвращался

Мой тоскующий взгляд к снежным далеким горам.

Сколько сокровищ меня на юге ждет! Но на север

Тянет и тянет одно, точно могучий магнит.

97

Ах! Уезжает она! Уж взошла на корабль! О владыка

Ветров, могучий Эол! Бури свои удержи!

Бог отвечал мне: «Глупец! Опасны не буйные бури, —

Легких Амуровых крыл веянье страшно тебе».

98

Девушку взял я к себе раздетой, бедной: она мне

Нравилась голой тогда – нравится голой теперь.

99

Я заблуждался нередко и снова на путь возвращался,

Но не счастливей ничуть. Счастье лишь в ней

я нашел.

Пусть заблужденье и это, но смилуйтесь, мудрые боги,

И отнимите его там лишь, в холодном краю.

100

Плохо тебе приходилось, Мидас, когда ты, голодая,

Чувствовал в слабых руках вес превращенной еды.

Нечто подобное было со мной, хоть и легче намного:

Все под рукой у меня вмиг превращалось в стихи.

Музы, я не ропщу; но когда сожму я в объятьях

Милую, в сказку ее не превращайте, молю!

101

«Как налилась я, взгляни!» – говорит мне любимая

в страхе.

Тише, не бойся, дитя! Выслушай, что я скажу.

Предупреждает тебя, прикоснувшись рукою, Венера,

Что неизбежно она тело твое исказит.

Стройность стан потеряет, набухнут милые груди,

Самое новое, глянь, платье не впору тебе.

Не огорчайся! Садовник, цветок опадающий видя,

Знает, что к осени в нем зреет набухнувший плод.

102

Сладко любимую сжать в объятьях нетерпеливых,

Если признался в любви стук ее сердца тебе;

Слаще еще – ощутить под сердцем милой биенье

Новой жизни, что там кормится, зреет, растет.

Пробует силы она в нетерпенье юном: стучится,

Жаждет увидеть скорей неба сияющий свет.

Выжди несколько дней! В свой срок дорогами жизни

Оры тебя поведут, воле послушны судьбы.

Все, что захочет она, пусть случится с тобой,

мой любимый, —

Лишь бы, зачатый в любви, сам ты изведал любовь.

103

Так, от друзей вдалеке, в обрученной с Нептуном

столице

Я одинокие дни, словно часы, расточал.

Сдабривал все, что встречал, я приправой

воспоминаний

Или надежд. На земле слаще приправ не найти.

Смешанные эпиграммы

ЗЕМЛЕДЕЛЬЦУ

Легким покровом земля засыпает золото зерен, —

Друг мой! Хоть глубже она кости покоит твои,

Радостным был этот сев! Взойдет он пищей живою,

И близ могилы твоей будет надежда всегда!

МОГИЛА АНАКРЕОНТА

Здесь, где роза цветет, где лавры лоза обвивает,

Здесь, куда горлинки зов манит и песня цикад,

Чью здесь гробницу украсили жизнью зеленой

и звонкой

Боги? – Под этим холмом Анакреонт опочил.

Летней, и вешней порой, и осенней сполна

насладившись,

Старец счастливый в земле скрылся от зимних

невзгод.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Поберегись Амура будить! Мальчуган не проснулся, —

Сделать спеши поскорей все, что велит тебе день,

Так хлопотливая мать, покуда сынок ее дремлет,

Время умно бережет: он ведь проснется сейчас!

НАСТАВНИКИ

Тихо сидел Диоген и у бочки на солнышке грелся,

Лез добровольно Калан на погребальный костер,

Оба сыну Филиппа отличный урок преподали,

Но покоритель земли всякий урок перерос.

САКУНТАЛА

Хочешь цветенье весны и плоды осенние, хочешь

Все, что пленяет нам взор, все, что питает нам

плоть,

Хочешь и землю и небо объять единым лишь словом?

Молви: Сакунтала. Так все будет сказано вмиг.

КИТАЕЦ В РИМЕ

Видел я в Риме китайца; его подавляли строенья

Древних и новых времен тяжестью мощной своей.

«Бедные! – так он вздыхал. – Я надеюсь, им стало

понятно:

Нужно, чтоб кровли шатер тонкие жерди несли,

Нужно, чтоб жесть, и картон, и резьба с позолотою

пестрой

Взгляд искушенный влекли, теша изысканный

вкус».

Мне показалось, что в нем я вижу тех пустодумов,

Кто паутину свою с вечной основой ковра

Прочной природы равняет, здоровье считает

болезнью,

Чтобы его болезнь люди здоровьем сочли.

Амур-живописец

На скале сидел я ранним утром,

Пристально глядел в туман рассветный,

Точно холст, покрытый серым грунтом,

Вширь и ввысь он затянул окрестность.

Подошел ко мне какой-то мальчик

И воскликнул: «Что ты, друг любезный,

В полотно уставился глазами?

Иль навеки потерял охоту

Красками орудовать и кистью?»

На дитя взглянул я и подумал:

«Ишь, наставник у меня нашелся!»

«Так сидеть бездейственно и мрачно, —

Молвил мальчик, – выйдет мало толку.

Хочешь, я картину нарисую,

Научу, как пишутся картины?»

И тотчас же пальчиком искусным,

Розовым и белым, точно роза,

Быстро начал по холсту водить он,

Пальцем начал рисовать картину.

Наверху изобразил он солнце

В блеске ослепительно прекрасном,

Облака, с краями золотыми

В тех местах, где луч сквозь них пробился.

Трепетными, легкими мазками

Лес наметил, от росы блестящий,

А за лесом широко и вольно

Цепь холмов волнистую раскинул.

Без воды не обошлось в картине —

Написал и речку, так правдиво,

Будто солнце на воде сверкало,

Будто волны на песок плескались.

За рекой простерся луг с цветами,

На лугу зажглись, затрепетали

Зелень, пурпур, золото, эмали,

Россыпи рубинов и смарагдов.

А над всем – лазурный купол неба,

И вдали – синеющие горы.

Восхищенный, то на живописца

Я глядел, то на его картину.

«Ну, теперь ты видишь, – мне сказал он,

В этом деле кое-что я смыслю,

Но пора заняться самым трудным».

И тогда, с великим прилежаньем,

Написал он пальчиком искусным

На опушке леса, там, где солнце

Ярким светом зелень заливало,

Написал прелестную пастушку,

Стройную, в простом, открытом платье,

Синий взор и розовые щеки,

Розы-щеки, схожие по цвету

С пальчиком, который сотворил их.

«О дитя! – вскричал я. – У кого ты,

У какого мастера учился

Рисовать так верно и правдиво

И с таким высоким совершенством?»

Не успел еще договорить я,

Закачались ветви на деревьях,

Легкий ветер закурчавил воду,

Взвил косынку на кудрях пастушки,

И тогда, – о, как я изумился! —

Девушка ногой переступила,

Обернулась и пошла к утесу,

Где сидели я и мой учитель.

И когда все, все пришло в движенье,

Воздух, волны, листья, и косынка,

И сама красавица – о боги! —

Мог ли я недвижно, будто камень,

Усидеть на каменном утесе!

«Купидо, шалый и настойчивый мальчик…»

Купидо, шалый и настойчивый мальчик,

На несколько часов просил ты приюта.

Но сколько здесь ночей и дней задержался,

И ныне стал самовластным хозяином в доме.

С широкой постели я согнан тобою,

Вот на земле сижу и мучаюсь ночью.

По прихоти своей очаг раздувая,

Ты зимний сжигаешь запас, и я тоже сгораю.

Посуду всю ты сдвинул, все переставил;

Ищу, а сам как будто слеп и безумен;

Нещадно ты гремишь; душа, я боюся,

Умчится, мчась от тебя, и дом опустеет.

Ноябрьская песня

Стрелку, – но не тому, кто сед,

Кто правит солнца бег,

Скрывает мглой небесный свет

И шлет нам первый снег, —

Но мальчику восторг певца!

Почтим того хвалой,

Кто ранит нежные сердца

Волшебною стрелой.

Он согревает мрак ночей

Порою зимних вьюг,

Дарит нам преданных друзей

И сладостных подруг.

Да вознесем его к звездам,

Чтоб вечно меж светил

Он, светлый, улыбаясь нам,

Всходил и заходил.

Саконтала́

Что юный год дает цветам —

Их девственный румянец;

Что зрелый год дает плодам —

Их царственный багрянец;

Что нежит взор и веселит,

Как перл, в морях цветущий;

Что греет душу и живит,

Как нектар всемогущий:

Весь цвет сокровищниц мечты,

Весь полный цвет творенья,

И, словом, небо красоты

В лучах воображенья, —

Все, все Поэзия слила

В тебе одной – Саконтала́.

Посещенье

Нынче я хотел прокрасться к милой;

На замок закрыты были двери,

Но ведь ключ всегда при мне в кармане!

Дверь желанную открыл я тихо.

Я любимой не нашел в гостиной,

В спальне также не нашел любимой,

Наконец я тихо отворяю

Двери задней комнаты и вижу:

На диване спит она одетой.

За работой милая уснула,

Руки нежные на грудь сложила,

Выронив и спицы и вязанье.

К ней подсев неслышно, стал я думать,

Надо ли будить ее сейчас же, —

А меж тем смотрел, каким покоем

Полны были сомкнутые веки,

Тихой верностью дышали губы,

Прелесть на щеках была как дома,

И невинность с добротой сердечной

Грудь то опускали, то вздымали.

Сна божественный бальзам разнежил

Вольно разметавшееся тело.

Радостно смотрел я – и желанье

Разбудить ее сковала прочно

Радость тайною, но крепкой цепью.

Думал я: «Любимая, так, значит,

Даже сон, предатель всякой фальши,

Уличить ни в чем тебя не может,

Повредив во мненье друга хрупком?

Ведь сейчас глаза твои закрыты

И приворожить не могут взглядом,

Губы нежные не разомкнутся

Ни для слова, ни для поцелуя,

И распались колдовские кольца

Обвивающих меня объятий,

И, наперсница дразнящей ласки,

Нежная рука лежит недвижно.

Будь ошибкой то, чем ты мне мнишься,

Будь моя любовь самообманом,

Все бы мне сейчас могло открыться:

С глаз повязка спала у Амура».

Долго я сидел и любовался

Неподдельностью ее достоинств,

Радуясь моей любви, не смея

Той, что так мила во сне, коснуться.

Тихо положив два апельсина

И две розы рядом с ней на столик,

Ускользнул я прочь неслышным шагом.

Чуть глаза любимая откроет,

Пестрое увидит приношенье, —

Удивится, что попал подарок

В дом, а двери и не отпирались.

Ночью мы увидимся, мой ангел,

И мою сегодняшнюю жертву

Возместит твоя любовь мне вдвое!

Штиль на море

Дремлют воды. Недвижимый

Словно скован кругозор,

И с тревогой корабельщик

Смотрит в сумрачный простор.

Иль не стало ветра в мире?

Мертвенная тишина.

Ни одна в бескрайней шири

Не шелохнется волна.

Счастливое плаванье

Взыграло на воле,

Раздернуло тучи

Эолово племя…

И свищет беду!

Взбодрился на вахте

Седой корабельщик:

«Налягте! Налягте!»

А волны все круче,

А дали все ближе —

Земля на виду!

Близость милого

С тобою мысль моя – горят ли волны моря

В огне лучей,

Луна ли кроткая, с туманом ночи споря,

Сребрит ручей.

Я вижу образ твой – когда далеко в поле

Клубится прах,

И в ночь, как странника объемлют поневоле

Тоска и страх.

Я слышу голос твой – когда начнет с роптаньем

Волна вставать;

Иду в долину я, объятую молчаньем, —

Тебе внимать.

И я везде с тобой, хоть ты далек от взора!

С тобой везде!

Уж солнце за горой; взойдут и звезды скоро…

О, где ты? Где?

Мусагеты

Часто зимними ночами

Я взывал к прекрасным музам:

«До зари еще далеко,

И нескоро день займется,

Но ведь мне в свой срок смиренно

Даст довольно света лампа, —

Пусть живит мое усердье

Вместо Феба и Авроры!»

Но тревожить не желали

Музы сон мой непробудный,

И вослед за поздним утром

Проходил весь день впустую.

А когда весна проснулась,

Соловьев просил я звонких:

«Соловьи, ударьте трелью

Под моим окном пораньше,

Оборвите сон, который

Мощно сковывает юных!»

Но певцы любви немолчно

Длили целыми ночами

Под окном свои напевы,

Сном забыться не давали,

Новым полнили томленьем

Вновь встревоженное сердце.

Шли часы, меня Аврора

Заставала крепко спящим

И с трудом будило солнце.

Наконец настало лето, —

И едва рассвет забрезжит,

Не дает мне спать настырность

Хлопотливой ранней мухи.

Не очнувшийся спросонок,

Прочь гоню ее с досадой,

А она садится снова

И зовет сестер бесстыдных.

Тут уж с век, смеженных сладко,

Поневоле сон слетает!

Бодро вскакиваю с ложа,

Муз возлюбленных ищу я;

Отыскав их в роще буков,

Ими я радушно встречен…

Многими часами счастья

Мухам гнусным я обязан;

Пусть за это вас, докучных,

Славит лира: вы, без спора, —

Истинные мусагеты!

Кубок

Как-то раз чеканный полный кубок

Я сжимал обеими руками,

Жадно пил вино, чтоб сладкой влагой

Все залить печали и тревоги.

Тут вошел Амур и, увидавши,

Как сижу я, улыбнулся скромно,

Словно про себя глупца жалея.

«Друг, я знаю, есть сосуд прекрасней, —

Стоит он, чтоб утопить в нем душу.

Что ты посулишь мне, коль тебе я

Дам его, другим нектаром полный?»

Слово он сдержал и, сердце Лиды

Нежностью наполнив, подарил мне

Ту, о ком я тосковал так долго!

Когда я твое сжимаю тело,

Когда с верных губ, не отрываясь,

Пью бальзам любви, давно хранимый, —

Так я говорю себе, счастливый:

«Из богов никто, кроме Амура,

Вылепить такой сосуд не в силах!

Форм таких не выковать Вулкану

Молотом разумным и послушным.

Пусть Лиэй по склонам густолистым

Самых опытных отправит фавнов

Выжимать отборнейшие гроздья,

Пусть следит за таинством броженья, —

Слаще не иметь ему напитка!»

Сонет

Тебе, поэт, вверяем долг священный

Идти в искусстве новыми путями:

Покорно шествуй мерными стопами,

Куда зовет наш опыт многоценный.

Ведь если дух неистов вдохновенный,

Нам любо обуздать его цепями;

Пусть совершенными дарит трудами,

Хотя волнуем страстью дерзновенной.

Хотелось бы и мне изведать тоже

Сонетов строгих гордую оправу,

Чтоб чувствам лучшим ризою облечься,

Но тщетно бьюсь удобным сделать ложе:

Мне цельным резать дерево – по нраву,

А здесь нельзя от клею уберечься!

Природа и искусство

Природы и искусства расхожденье —

Обман для глаз: их встреча выполнима.

И для меня вражда их стала мнима,

Я равное питаю к ним влеченье.

Яви лишь честное, художник, рвенье!

Трудись размеренно, неколебимо,

Разумно в области искусств любимой —

Природа даст душе воспламененье.

Бывает так со всяким начинаньем:

Коль необуздан ум твой – будет тщетно

Стремление к высотам совершенства.

Их достигаешь сил всех сочетаньем;

Лишь в чувстве меры мастерство приметно,

И лишь закон свободе даст главенство.

Нежданная весна

Впрямь ли настали

Вешние дни?

Солнце и дали

Дарят они.

Что это – нивы?

Луг или лог?

Всюду бурливый

Плещет поток.

В небе, в озерах

Блеск серебра

И златоперых

Рыбок игра.

Тучам вдогонку

Крылья шуршат

С ясной и звонкой

Музыкой в лад.

Роем веселым

По берегам

Лакомки-пчелы

Никнут к цветам.

Воздух как будто

Дрожью пронзен.

Сладкая смута

И полусон.

Ветры взыграют,

Куст всполошат

И прилетают,

Стихнув, назад —

В мягкие узы

Грудь оплести.

В помощь мне, музы,

Счастье нести!

В сутолке пестрой

Сам я не свой:

Легкие сестры,

Она – со мной!

Томление

Что стало со мною,

Что в сердце моем?

Как душен, как тесен

Мой угол, мой дом!

В просторы, где тучи,

Где ветер всегда, —

Туда, на вершины,

Скорее туда!

Вон черные птицы

По небу летят.

О птицы, я с вами,

Ваш спутник, ваш брат!

Под нами утесы,

Под нами стена.

Ее ли там вижу?

Она здесь, она!

Идет и мечтает.

За нею, с небес,

Я птицей поющей —

В раскидистый лес.

Идет и внимает

Лесной тишине:

«Как сладко поет он,

Поет обо мне!»

Вечернее солнце

Холмы золотит.

Прекрасная дева

На солнце глядит.

Идет над рекою,

Зеленым лужком.

Пропала тропинка,

Стемнело кругом.

Но тут я звездою

Блеснул в вышине.

«Что светит так ярко,

Так ласково мне?»

Ты на небо смотришь, —

О, радостный миг!

К ногам твоим пал я,

Я счастья достиг!

Обман

Шелохнулась занавеска

У соседки на окне:

Видно, вздумалось плутовке

На окно взглянуть ко мне.

Видно, хочется проведать,

Все ли так же я сердит,

Или ропот мой ревнивый

Приутих – и гнев забыт.

Ах! Плутовка спит спокойно —

И не грезит обо мне…

То шалун играет ветер

Занавеской на окне.

Волшебная сеть

Что здесь вижу я? Сраженья?

Или игры? Или чудо?

Две пятерки юных братьев

Состязаются друг с другом,

Как волшебница велит им.

У одних – стальные пики,

У других – из быстрых нитей

Петли, чтобы в плен их гибкий

Сталь блестящая попалась.

Вот в неволю взяты пики,

Но в военном легком танце

Ускользают прочь проворно

Из сцепленья нежных нитей,

Что, едва одну отпустят,

Вмиг другую оплетают.

Так в бою, в борьбе, в победах,

В натисках и отступленьях

Сеть искусная плетется,

Белизной подобна хлопьям,

Чье паденье свет и тени

Делит сотнями оттенков,

Недоступных нашим краскам.

Кто получит одеянье,

Всех желанней? Кто отличен

Будет госпожой любимой,

Признанный ее слугою?

Мне счастливого удела

Знак достался, о котором

Тайно я мечтал. Отныне

Посвящен я в слуги милой.

Но, покуда беззаботно

Я нарядом щеголяю,

Вновь беспечная десятка

Дружно, скрытно и прилежно

Тоньше сети ткет, сплетая

Лунные лучи, туманы

И ночной фиалки запах.

Не успев тенет заметить,

Попадает в них счастливец,

Нам же, прочим, остается

Поздравлять и прятать зависть.

Утешение в слезах

Скажи, что так задумчив ты?

Все весело вокруг;

В твоих глазах печали след;

Ты, верно, плакал, друг?

«О чем грущу, то в сердце мне

Запало глубоко;

А слезы… Слезы в сладость нам,

От них душе легко».

К тебе ласкаются друзья,

Их ласки не дичись;

И, что бы ни утратил ты,

Утратой поделись.

«Как вам, счастливцам, то понять,

Что понял я с тоской?

О чем… но нет! Оно мое,

Хотя и не со мной».

Не унывай же, ободрись,

Еще ты в цвете лет;

Ищи – найдешь; отважным, друг,

Несбыточного нет.

«Увы! Напрасные слова!

Найдешь – сказать легко;

Мне до него, как до звезды

Небесной, далеко».

На что ж искать далеких звезд?

Для неба их краса.

Любуйся ими в ясну ночь,

Не мысля в небеса.

«Ах, я любуюсь в ясный день,

Нет сил и глаз отвесть.

А ночью… Ночью плакать мне,

Покуда слезы есть».

Жалоба пастуха

На ту знакомую гору

Сто раз я в день прихожу;

Стою, склоняся на посох,

И в дол с вершины гляжу.

Вздохнув, медлительным шагом

Иду вослед я овцам

И часто, часто в долину

Схожу, не чувствуя сам.

Весь луг по-прежнему полон

Младой цветов красоты;

Я рву их – сам же не знаю,

Кому отдать мне цветы.

Здесь часто в дождик и в грозу

Стою, к земле пригвожден;

Все жду, чтоб дверь отворилась…

Но то обманчивый сон.

Над милой хижинкой светит,

Видаю, радуга мне…

К чему? Она удалилась!

Она в чужой стороне!

Она все дале! Все дале!

И скоро слух замолчит!

Бегите ж, овцы, бегите!

Здесь горе душу томит!

Всеприсутствие

Все возвещает тебя!

Восходит ли солнце – я верю:

Следом покажешься ты.

В сад ли сойдешь поутру —

И лилией, лилий белее,

Розой меж роз предстаешь.

В танце ли плавно скользишь —

С тобою кружатся планеты,

Звезды летят вкруг тебя.

Ночью – настала бы ночь! —

Сиянием ты побеждаешь

Месяца ласковый блеск.

Ласково блещешь и ты,

И служат тебе, мое солнце,

Месяц, планеты, цветы.

Солнце! Прекрасные дни

И мне подари, как даришь ты

Миру и вечность и жизнь!

Друг для друга

Рос колокольчик,

Цветок голубой,

Подняв головку

Над мягкой травой.

Сластена-пчелка

Пила его сок:

Ведь друг для друга

Пчела и цветок.

Коринфская невеста

Из Афин в Коринф многоколонный

Юный гость приходит, незнаком, —

Там когда-то житель благосклонный

Хлеб и соль водил с его отцом;

И детей они

В их младые дни

Нарекли невестой с женихом.

Но какой для доброго приема

От него потребуют цены?

Он – дитя языческого дома,

А они – недавно крещены!

Где за веру спор,

Там, как ветром сор,

И любовь и дружба сметены!

Вся семья давно уж отдыхает,

Только мать одна еще не спит,

Благодушно гостя принимает

И покой отвесть ему спешит;

Лучшее вино

Ею внесено,

Хлебом стол и яствами покрыт.

И, простясь, ночник ему зажженный

Ставит мать, но ото всех тревог

Уж усталый он и полусонный,

Без еды, не раздеваясь, лег,

Как сквозь двери тьму

Движется к нему

Странный гость бесшумно на порог.

Входит дева медленно и скромно,

Вся покрыта белой пеленой:

Вкруг косы ее, густой и темной,

Блещет венчик черно-золотой.

Юношу узрев,

Стала, оробев,

С приподнятой бледною рукой.

«Видно, в доме я уже чужая, —

Так она со вздохом говорит, —

Что вошла, о госте сем не зная,

И теперь меня объемлет стыд;

Спи ж спокойным сном

На одре своем,

Я уйду опять в мой темный скит!»

«Дева, стой, – воскликнул он, – со мною

Подожди до утренней поры!

Вот, смотри, Церерой золотою,

Вакхом вот посланные дары;

А с тобой придет

Молодой Эрот,

Им же светлы игры и пиры!»

«Отступи, о юноша, я боле

Непричастна радости земной;

Шаг свершен родительскою волей:

На одре болезни роковой

Поклялася мать

Небесам отдать

Жизнь мою, и юность, и покой!

И богов веселых рой родимый

Новой веры сила изгнала,

И теперь царит один незримый,

Одному распятому хвала!

Агнцы боле тут

Жертвой не падут,

Но людские жертвы без числа!»

И ее он взвешивает речи:

«Неужель теперь, в тиши ночной,

С женихом не чаявшая встречи,

То стоит невеста предо мной?

О, отдайся ж мне,

Будь моей вполне,

Нас венчали клятвою двойной!»

«Мне не быть твоею, отрок милый,

Ты мечты напрасной не лелей,

Скоро буду взята я могилой,

Ты ж сестре назначен уж моей;

Но в блаженном сне

Думай обо мне,

Обо мне, когда ты будешь с ней!»

«Нет, да светит пламя сей лампады

Нам Гимена факелом святым,

И тебя для жизни, для отрады

Уведу к пенатам я моим!

Верь мне, друг, о верь,

Мы вдвоем теперь

Брачный пир нежданно совершим!»

И они меняются дарами:

Цепь она спешит златую снять, —

Чашу он с узорными краями

В знак союза хочет ей отдать;

Но она к нему:

«Чаши не приму,

Лишь волос твоих возьму я прядь!»

Полночь бьет – и взор, доселе хладный,

Заблистал, лицо оживлено,

И уста бесцветные пьют жадно

С темной кровью схожее вино;

Хлеба ж со стола

Вовсе не взяла,

Словно ей вкушать запрещено.

И фиал она ему подносит,

Вместе с ней он ток багровый пьет,

Но ее объятий как ни просит,

Все она противится – и вот,

Тяжко огорчен,

Пал на ложе он

И в бессильной страсти слезы льет.

И она к нему, ласкаясь, села:

«Жалко мучить мне тебя, но, ах,

Моего когда коснешься тела,

Неземной тебя охватит страх:

Я как снег бледна,

Я как лед хладна,

Не согреюсь я в твоих руках!»

Но, кипящий жизненною силой,

Он ее в объятья заключил:

«Ты хотя бы вышла из могилы,

Я б согрел тебя и оживил!

О, каким вдвоем

Мы горим огнем,

Как тебя мой проникает пыл!»

Все тесней сближает их желанье,

Уж она, припав к нему на грудь,

Пьет его горячее дыханье

И уж уст не может разомкнуть.

Юноши любовь

Ей согрела кровь,

Но не бьется сердце в ней ничуть.

Между тем дозором поздним мимо

За дверьми еще проходит мать,

Слышит шум внутри необъяснимый

И его старается понять:

То любви недуг,

Поцелуев звук,

И еще, и снова, и опять!

И недвижно, притаив дыханье,

Ждет она – сомнений боле нет —

Вздохи, слезы, страсти лепетанье

И восторга бешеного бред:

«Скоро день – но вновь

Нас сведет любовь!»

«Завтра вновь!» – с лобзаньем был ответ.

Доле мать сдержать не может гнева,

Ключ она свой тайный достает:

«Разве есть такая в доме дева,

Что себя пришельцам отдает?»

Так возмущена,

Входит в дверь она —

И дитя родное узнает.

И, воспрянув, юноша с испугу

Хочет скрыть завесою окна,

Покрывалом хочет скрыть подругу;

Но, отбросив складки полотна,

С ложа, вся пряма,

Словно не сама,

Медленно подъемлется она.

«Мать, о мать, нарочно ты ужели

Отравить мою приходишь ночь?

С этой теплой ты меня постели

В мрак и холод снова гонишь прочь?

И с тебя ужель

Мало и досель,

Что свою ты схоронила дочь?

Но меня из тесноты могильной

Некий рок к живущим шлет назад,

Ваших клиров пение бессильно,

И попы напрасно мне кадят;

Молодую страсть

Никакая власть,

Ни земля, ни гроб не охладят!

Этот отрок именем Венеры

Был обещан мне от юных лет,

Ты вотще во имя новой веры

Изрекла неслыханный обет!

Чтоб его принять,

В небесах, о мать,

В небесах такого бога нет!

Знай, что смерти роковая сила

Не могла сковать мою любовь,

Я нашла того, кого любила,

И его я высосала кровь!

И, покончив с ним,

Я пойду к другим, —

Я должна идти за жизнью вновь!

Милый гость, вдали родного края

Осужден ты чахнуть и завять,

Цепь мою тебе передала я,

Но волос твоих беру я прядь.

Ты их видишь цвет?

Завтра будешь сед,

Русым там лишь явишься опять!

Мать, услышь последнее моленье,

Прикажи костер воздвигнуть нам,

Свободи меня из заточенья,

Мир в огне дай любящим сердцам!

Так из дыма тьмы

В пламе, в искрах мы

К нашим древним полетим богам!»

Бог и баядера

Магадев, земли владыка,

К нам в шестой нисходит раз,

Чтоб от мала до велика

Самому изведать нас;

Хочет в странствованье трудном

Скорбь и радость испытать,

Чтоб судьею правосудным

Нас карать и награждать.

Он, путником город обшедшим усталым,

Могучих проникнув, прислушавшись

к малым,

Выходит в предместье свой путь продолжать.

Вот стоит под воротами,

В шелк и в кольца убрана,

С насурмленными бровями,

Дева падшая одна.

«Здравствуй, дева!» – «Гость, не в меру

Честь в привете мне твоем!»

«Кто же ты?» – «Я баядера,

И любви ты видишь дом!»

Гремучие бубны привычной рукою,

Кружась, потрясает она над собою

И, стан изгибая, обходит кругом.

И, ласкаясь, увлекает

Незнакомца на порог:

«Лишь войди, и засияет

Эта хата, как чертог;

Ноги я твои омою,

Дам приют от солнца стрел,

Освежу и успокою,

Ты устал и изомлел!»

И мнимым страданьям она помогает,

Бессмертный с улыбкою все примечает,

Он чистую душу в упадшей прозрел.

Как с рабынею, сурово

Обращается он с ней,

Но она, откинув ковы,

Все покорней и нежней,

И невольно, в жажде вящей

Унизительных услуг,

Чует страсти настоящей

Возрастающий недуг.

Но ведатель глубей и высей вселенной,

Пытуя, проводит ее постепенно

Чрез негу, и страх, и терзания мук.

Он касается устами

Расписных ее ланит —

И нежданными слезами

Лик наемницы облит;

Пала ниц в сердечной боли,

И не надо ей даров,

И для пляски нету воли,

И для речи нету слов.

Но солнце заходит, и мрак наступает,

Убранное ложе чету принимает,

И ночь опустила над ними покров.

На заре, в волненье странном,

Пробудившись ото сна,

Гостя мертвым, бездыханным

Видит с ужасом она.

Плач напрасный! Крик бесплодный!

Совершился рока суд,

И брамины труп холодный

К яме огненной несут.

И слышит она погребальное пенье,

И рвется, и делит толпу в исступленье…

«Кто ты? Чего хочешь, безумная, тут?»

С воплем ринулась на землю

Пред возлюбленным своим:

«Я супруга прах объемлю,

Я хочу погибнуть с ним!

Красота ли неземная

Станет пеплом и золой?

Он был мой в лобзаньях рая,

Он и в смерти будет мой!»

Но стих раздается священного хора:

«Несем мы к могиле, несем без разбора

И старость и юность с ее красотой!

Ты ж ученью Брамы веруй:

Мужем не был он твоим,

Ты зовешься баядерой,

И не связана ты с ним.

Только женам овдовелым

Честь сожженья суждена,

Только тень идет за телом,

А за мужем лишь жена.

Раздайтеся, трубы, кимвалы, гремите,

Вы в пламени юношу, боги, примите,

Примите к себе от последнего сна!»

Так, ее страданья множа,

Хор безжалостно поет,

И на лютой смерти ложе

В ярый огнь она падет;

Но из пламенного зева

Бог поднялся, невредим,

И в его объятьях дева

К небесам взлетает с ним.

Раскаянье грешных любимо богами,

Заблудших детей огневыми руками

Благие возносят к чертогам своим.

Ученик чародея

Старый знахарь отлучился!

Радуясь его уходу,

Испытать я власть решился

Над послушною природой.

Я у чародея

Перенял слова

И давно владею

Тайной колдовства.

Брызни, брызни,

Свеж и влажен,

С пользой жизни,

Ключ из скважин.

Дай скопить воды нам в чане,

Сколько требуется в бане!

Батрака накинь лохмотья,

Старый веник из мочалы.

Ты сегодня на работе

Отдан под мое начало!

Растопырь-ка ноги,

Дерни головой!

По лесной дороге

Сбегай за водой.

Брызни, брызни,

Свеж и влажен,

С пользой жизни,

Ключ из скважин!

Дай скопить воды нам в чане,

Сколько требуется в бане!

Погляди на водоноса!

Воду перелил в лоханки!

И опять в овраг понесся

Расторопнее служанки.

Сбегал уж два раза

С ведрами батрак,

Налил оба таза

И наполнил бак.

Полно! Баста!

Налил всюду.

И не шастай

Больше к пруду!

Как унять готовность эту?

Я забыл слова запрета.

Я забыл слова заклятья

Для возврата прежней стати!

И смеется подлый веник,

Скатываясь со ступенек.

Возвратился скоком

И опять ушел,

И вода потоком

Заливает пол.

Стой, довольно,

Ненавистный!

Или больно

Шею стисну!

Только покосился в злобе,

Взгляд бросая исподлобья.

Погоди, исчадье ада,

Ты ведь эдак дом утопишь

С лавок льются водопады,

У порога лужи копишь!

Оборотень-веник,

Охлади свой пыл!

Снова стань, мошенник,

Тем, чем прежде был.

Вот он с новою бадейкой.

Поскорей топор я выну!

Опрокину на скамейку,

Рассеку на половины!

Ударяю с маху,

Палка пополам,

Наконец от страха

Отдых сердцу дам.

Верх печали!

О, несчастье!

С полу встали

Обе части,

И, удвоивши усердье,

Воду носят обе жерди!

С ведрами снуют холопы,

Все кругом водой покрыто

На защиту от потопа

Входит чародей маститый!

«Вызвал я без знанья

Духов к нам во двор

И забыл чуранье,

Как им дать отпор!»

В угол, веник.

Сгиньте, чары.

Ты мой пленник.

Бойся кары!

Духи, лишь колдун умелый

Вызывает вас для дела.

Горный замок

Вон замок стоит на вершине

Среди гранитных скал.

Под сводами башен высоких

Он рыцарей встарь укрывал.

Но рыцари спят в могилах,

А башни врагом сожжены.

Я проникаю свободно

В проломы ветхой стены.

Здесь погреб с вином драгоценным

Лежал в былые года.

Прислужница больше не сходит

С кувшином тяжелым туда.

И в зал не спешит, как бывало,

Гостей обнести чередой.

Попу не наполнит бокала

Для трапезы в праздник святой.

И дерзкому пажу отведать

Не даст, пробегая, вина.

И тайной награды не примет

За тайную щедрость она.

Затем, что и стены, и своды,

И лестницы – все сожжено,

Рассыпалась, рухнув, капелла

И в прах обратилась давно.

Но в день жизнерадостно-яркий,

Когда на вершине крутой

Стоял я с бутылкой и лютней,

С подругой моей молодой,

В развалинах все заблистало,

Наполнились жизнью они,

И шумно и празднично стало,

Как в добрые старые дни.

И мнилось, нарядные гости

Въезжают во двор чередой,

И мнилось, из прошлого мира

Мы входим счастливой четой.

И ждет нас в капелле священник,

И вот поднялись мы туда,

И он вопрошает: «Согласны?» —

И мы улыбаемся: «Да».

И радостно песнь зазвучала,

Как юное сердце, чиста,

И ей не толпа отвечала,

Но звонкого эха уста.

Меж тем надвинулся вечер,

Он шум и веселье унес,

И вот заходящее солнце

Убрало багрянцем утес.

И дамой служанка блистает,

И паж точно рыцарь одет,

И щедро она угощает,

И он не скупится в ответ.

Западно-восточный диван

Книга певца. Моганни-наме

Гиджра

Север, Запад, Юг в развале,

Пали троны, царства пали.

На Восток отправься дальный

Воздух пить патриархальный,

В край вина, любви и песни,

К новой жизни там воскресни.

Там, наставленный пророком,

Возвратись душой к истокам,

В мир, где ясным, мудрым слогом

Смертный вел беседу с Богом,

Обретал без мук, без боли

Свет небес в земном глаголе.

В мир, где предкам уваженье,

Где чужое – в небреженье,

Где просторно вере правой,

Тесно мудрости лукавой,

И где слово вечно ново,

Ибо устным было слово.

Пастухом броди с отарой,

Освежайся под чинарой,

Караван води песками

С кофе, мускусом, шелками,

По безводью да по зною

Непроезжей стороною.

Где тропа тесней, отвесней,

Разгони тревогу песней,

Грянь с верблюда что есть мочи

Стих Гафиза в пропасть ночи,

Чтобы звезды задрожали,

Чтоб разбойники бежали.

На пиру и в бане снова

Ты Гафиза пой святого,

Угадав за покрывалом

Рот, алеющий кораллом,

И склоняя к неге страстной

Сердце гурии прекрасной.

Прочь, завистник, прочь, хулитель,

Ибо здесь певца обитель,

Ибо эта песнь живая

Возлетит к преддверьям рая,

Там тихонько постучится

И к бессмертью приобщится.

Благоподатели

Сердоликовый талисман

Тем, кто верит, во благо дан.

Но касайся как святыни

Талисмана, что в рубине,

С ним ни хворь, ни сглаз, ни враг

Не разрушат твой очаг;

И когда в нем тайный знак,

Призывающий Аллаха,

В жизнь иль в бой иди без страха.

Талисман такой, нет спора,

Женщин главная опора.

Амулет готовят маги,

Ставя знаки на бумаге,

И вольней сумбур их шалый,

Чем пространство грани малой.

Здесь начертит правоверный

Длинный стих, правдивый, верный,

И мужчины, веря в чары,

Носят их как скапуляры.

Другое дело – надпись, друзья,

Она есть она – и откроет вам честно,

Что скрыто в ней и что известно.

Все рады хвастнуть: я сказал это! Я!

Лишь в абраксе – так ведется —

Мрачных мыслей сумасбродство

И кривлянье до уродства

За величье выдается.

В чем ни лада нет, ни склада,

То считать абраксом надо.

Трудись же! Скуй кольцо с печатью,

И высший смысл в нее вложи;

хоть перстень мал.

Ты заручился благодатью.

Ты Слово врезал в твердь

и властвовать им стал.

Свободомыслие

Лишь в седле я что-нибудь да стою!

Лежебоки, где уж вам за мною!

Я промчусь по самым дальним странам,

Только звезды над моим тюрбаном.

_____

Велел Он звездам, чтоб зажглись —

Да светят нам в пути.

Смотри же неотрывно ввысь,

Чтоб радость обрести.

Талисманы

Богом создан был Восток,

Запад также создал Бог.

Север, Юг и все широты

Славят рук его щедроты.

_____

Справедливый и всезрящий,

Правый суд над всем творящий,

В сотнях ликов явлен нам он.

Пой ему во славу: «Amen!»

_____

Сбил с пути меня лукавый,

Ты ж на путь наставил правый.

Дай мне правое упорство

На дела, на стихотворство.

_____

Пусть я предан весь земному,

Это путь к великому, к святому.

Дух – не пыль, он в прах не распадется.

Став собой самим, он к небу рвется,

_____

В дыханье кроется благо двойное:

Одно – это вдох и выдох – другое.

И выдох стеснит, а вдох обновит.

Вся жизнь – это смесь, чудная на вид.

Спасибо творцу, когда он тебя гнет,

Спасибо, когда он снимает свой гнет.

Четыре блага

Арабам подарил Аллах

Четыре высших блага,

Да не иссякнут в их сердцах

Веселье и отвага.

Тюрбан – для воина пустынь

Он всех корон дороже.

Шатер – в пути его раскинь,

И всюду кров и ложе.

Булат, который тверже стен,

Прочней утесов горных,

И песню, что уводит в плен

Красавиц непокорных.

Умел я песнями цветы

Срывать с их пестрой шали,

И жены, строги и чисты,

Мне верность соблюдали.

Теперь – на стол и цвет и плод!

Для пира все готово,

И тем, кто поученья ждет,

Предстанет свежим Слово.

Признание

Что утаить нам трудно? Пламя.

Днем на земле выдает его дым,

Ночью – зарево под небесами.

Трудно тому, кто любовью томим!

В сердце от мира утаена,

Открыто в глазах засверкает она.

Но стих утаить – трудней всего:

Не запихнешь ты под спуд его.

Ведь песня, что от сердца спета,

Владеет всей душой поэта.

Стихи напишет гладко он,

Чтоб миром труд был оценен,

И, рад ли встречный иль зевает,

Он всем в восторге их читает,

Стихии

Чем должна питаться песня,

В чем стихов должна быть сила,

Чтоб внимали им поэты

И толпа их затвердила?

Призовем любовь сначала,

Чтоб любовью песнь дышала,

Чтобы сладостно звучала,

Слух и сердце восхищала.

Дальше вспомним звон стаканов

И рубин вина багряный, —

Кто счастливей в целом мире,

Чем влюбленный или пьяный?

Дальше – так учили деды —

Вспомним трубный голос боя,

Ибо в зареве победы,

Словно бога чтут героя.

Наконец, мы сердцем страстным,

Видя зло, вознегодуем,

Ибо дружим мы с прекрасным,

А с уродливым враждуем.

Слей четыре эти силы

В первобытной их природе —

И Гафизу ты подобен,

И бессмертен ты в народе.

Сотворение и одухотворение

Адама вылепил Господь

Из глины, сделал чудо!

Была земля, а стала плоть —

Бездушная покуда.

Но вдули в ноздри Элохим

Ей дух – всему начало,

И чем-то стал чурбан живым!

Оно уже чихало.

Но и чурбан с душой пока

Был все ж получурбаном.

Тут Ной наставил простака:

Снабдил его стаканом.

Хлебнул облом – и хоть летай!

Пошло тепло по коже.

Вот так же всходит каравай,

Едва взыграли дрожжи.

И так же твой, Гафиз, полет,

Пример твой дерзновенный,

Под звон стаканов нас ведет

Во храм творца Вселенной.

Любезное сердцу

Все слилось в узоре пестром —

Небо, скал окружных грани.

Стал незрячим бывший острым

Взор мой в утреннем тумане.

Иль визирь для жен любимых

Склон горы покрыл шатрами?

Иль на свадьбе у султана

Шумный пир цветет коврами?

Красный, белый, вперемежку!

Звезды, брызги – так красиво!

Ну, Гафиз, на Север мрачный

Как пришло Шираза диво?

Это маки полюбовно

Расселились на поляне

И соседствуют бескровно,

К посрамленью бога брани.

Мудрый скрасит и в пустыне

Сушь песков цветами, дерном,

И блеснет ему, как ныне,

Солнца луч в пути неторном.

Разлад

Манит флейтой Эрот

В темные чащи.

В поле трубит поход

Арес грозящий.

Сердце бы в плен взяла

Нежная сила,

Если б труба не звала,

Смерть не трубила.

Флейта спорит с трубой,

Гром барабана!

Весь я в разладе с собой,

Это ли странно?

Флейта чарует, маня,

Трубы ярятся.

Бешенство душит меня.

Что ж удивляться?

В настоящем – прошлое

В блеске утра сад росистый,

Роз и лилий ароматы,

А подальше – старый, мшистый,

Тихо спит утес косматый.

Лес приветливый у склона,

Замок ветхий на вершине,

И вершина примиренно

Наклоняется к долине.

Пахнет так, как там, где юны

Были мы, где мы любили,

Где моей кифары струны

Зорь соперницами были.

Где под песню птицелова

Чаща тихо шелестела,

Где, свежо и бодро снова,

Сердце брало, что хотело.

Лес не старится с годами,

Но и вы не старьтесь тоже,

Дайте жизнью вслед за вами

Насладиться молодежи.

И никто вас бранным словом

«Себялюбец» не обидит.

В каждом возрасте дано вам

То, в чем мудрый счастье видит.

День угас, но с этой верой

Я несу Гафиза людям:

Радость жизни полной мерой

С жизнелюбом пить мы будем.

Дерзость

Как же выходит в конце концов,

Что человек исцелится?

Каждый звукам внимать готов,

Лишь бы им песнею литься.

Все отмети, что мешает в пути,

Коль не во тьму он, а к свету!

Прежде чем выйти и спеть и уйти,

Надо ведь жить поэту!

Пусть этой жизни медный звон

В сердце найдет отраженье!

Если чем-то поэт угнетен,

Сам сотворит утешенье.

Грубо, но дельно

Да, поэзия дерзка!

Что ж бранить меня?

Утоляйте жар, пока

Кровь полна огня.

Если б горек был и мне

Жизни каждый час,

Я бы скромным стал вдвойне,

Поскромнее вас.

Вот с девицей, это да,

Здесь уж не обидь!

Мил и скромен будь всегда,

Грубых – как любить?

Скромно слушай мудреца,

Ибо знает он

От начала до конца

Тайны всех времен.

Да, поэзия дерзка,

Балуй с ней вдвоем,

А подружку иль дружка

После позовем.

Ты! Монах без клобука!

Что ты все грозишь?

Кокнуть можешь старика,

Скромным сделать – шиш!

Ведь от вас, от пошлых фраз —

Все вы пошляки! —

Удирал я сотни раз,

Портя башмаки.

Если мелют жернова,

Мастер, выдай стих!

Кто поймет твои слова —

Не осудит их.

Жизнь во всем

Пыль – стихия, над которой

Торжествует стих Гафизов,

Ибо в песнях о любимой

Он бросает праху вызов.

Ибо пыль с ее порога

Лучше всех ковров оттуда,

Где коленями их чистят

Прихлебатели Махмуда.

Вкруг ее ограды ветер

Пыль взметает неуклюже,

Но, пожалуй, даже роза,

Даже мускус пахнет хуже.

Пыль на Севере была мне

Неприятна, скажем честно.

Но теперь, на жарком Юге

Понял я, что пыль прелестна.

Как я счастлив был, чуть скрипнут

Те заветные воротца!

Исцели, гроза, мне сердце,

Дай с невзгодой побороться!

Если грянет гром и небо

Опояшет блеск летучий,

Дождь прибьет, по крайней мере,

Пыль, клубящуюся тучей,

И проснется жизнь, и в недрах

Вспыхнет зиждущая сила,

Чтобы все цвело и пахло,

Что Земля в себе носила.

«И тростник творит добро…»

И тростник творит добро —

С ним весь мир прелестней.

Ты, тростник, мое перо,

Подари нас песней!

Книга Гафиза. Гафиз-наме

Как невесту, Слово ждет

Дух – его жених.

Брак их знает, кто поет,

О Гафиз, твой стих.

Прозвище

Поэт

Почему народ Ирана

Мохаммеду Шемс-эддину

Имя дал «Гафиз»?

Гафиз

Причину

Я открою. Текст Корана

Я, слуга его ревнивый,

Вверил памяти счастливой

И от слова и до слова

Помню и блюду сурово.

Хоть постыдно наше время,

Общий дух того не губит,

Кто, как я, пророка любит,

Чтит завет его и семя.

Оттого Гафизом всеми

Прозван я.

Поэт

И в том причина

Мне прослыть Гафизом тоже.

Там, где мненье всех едино, —

Все во всем друг с другом схожи.

И с тобой одно мы оба.

Взял и я из книг священных

Дивный лик, чтоб он до гроба

В недрах духа сокровенных

Жил, как светлый дух Владыки

Жив на плате Вероники,

Чтоб являл, мой дух покоя,

Средь неверья, средь разбоя

Образ веры многоликий.

Жалоба

Знаешь – в нашей вечной круговерти —

Где, кого подстерегают черти?

И какой для них момент пригодней,

Чтоб тащить нас в бездну преисподней?

Им по вкусу лжец, а то злодей.

Но поэт – зачем таких людей

Он не избегает, раб господний?

С кем он ходит, бродит – тот не тужит.

Кто, творя, с самим безумьем дружит,

И кого все близкие, родные

Гонят в беспредельности пустые

На песке писать слова святые,

Чтобы стерт был ветром стих, —

Слов не понимает он своих,

Сделать, как сказал, не может.

Но сердца он песней жжет и гложет,

Хоть иное говорит Коран.

Так учите вы, народ ученый,

Благочестью, мудрости законной,

Долгу – правоверных мусульман.

От Гафиза может желчь разлиться,

От Мирзы к безверью дух стремится.

Как тут быть и чем оборониться?

Фетва

Облик поэтический Гафиза

Восхищает полнотою правды,

Но порою в частностях выходит

Он из рамок строгого закона.

Чтоб идти уверенно, должны мы

Яд змеиный отличать от меда,

Благородным, чистым наслажденьям

Предаваясь радостно и смело,

Всех других, грозящих мукой вечной,

Избегать душою просветленной.

Вот, бесспорно, путь, ведущий к благу.

Так Эбусууд смиренный пишет, —

Бог, прости бедняге прегрешенья!

Немец благодарит

Ты, святой Эбусууд, бил в точку!

Вот таких святых поэт и любит.

В мелочах как раз такого рода,

Выходящих из границ закона, —

То наследье, где пока свободно,

Дерзкий, даже в горестях веселый,

И дышать и двигаться он может.

Злейший яд и лучшее лекарство —

Для него почти одно и то же,

Этот не убьет, а тот не лечит.

Ибо к жизни подлинной причастен

Только тот, чьи действия безгрешны,

Кто себе лишь повредить способен.

И тогда у старого поэта

Есть надежда, что для райских гурий

Просветленным юношей он станет.

Ты, святой Эбусууд, бил в точку!

Фетва

В творенья Мизри погруженный всецело,

Читал их муфти листы за листами

И каждый кидал безжалостно в пламя.

Красивая книга дотла сгорела.

«Вот так же, – воскликнул законов

блюститель, —

Любого, кто верит в Мизри, я сожгу.

Его одного я сжечь не могу

Затем, что поэта творит Вседержитель.

И если дар свой пустил тот прахом,

Пусть сам разбирает свой грех с Аллахом».

Безграничный

Не знаешь ты конца, тем и велик.

Как вечность, без начала ты возник.

Твой стих, как небо, в круговом движенье.

Конец его – начала отраженье,

И что в начале и в конце дано,

То в середине вновь заключено.

Таинственно кипит, не остывая,

В тебе струя поэзии живая.

Для поцелуев создан рот,

Из чистой груди песня льется,

Вина всечасно горло ждет,

Для блага ближних сердце бьется.

И что мне целый мир? Судьбою

Тебе да уподоблюсь я!

Гафиз, мы будем как друзья!

Сквозь боль и радость бытия,

Любовь и хмель пройду с тобою,

И в этом счастье – жизнь моя.

Но будь неповторимо, Слово,

Ты старше нас, ты вечно ново!

Отражение

Пускай я весь – твое лишь отраженье,

В твой ритм и строй хочу всецело влиться,

Постигнуть суть и дать ей выраженье,

А звуки – ни один не повторится,

Иль суть иную даст их сопряженье,

Как у тебя, кем сам Аллах гордится.

И как сгорает в пламени столица,

Как искорка растет пожаром грозным,

И он, гудя, по улицам стремится,

Она ж потухла, мчась к орбитам звездным,

Так немцу свежесть сил первотворенья

Ты, Вечный, дал для вечного горенья.

«Найденные ритмы обольщают…»

Найденные ритмы обольщают,

И талант им радуйся, пиши!

Но назавтра всех нас отвращают

Эти полумаски без души.

Радости они не обещают,

Разве только новых форм творец

Мертвым формам сам кладет конец.

Раскрытие тайны

Они, Гафиз, называли

Мистическим твой язык.

Но где тот блюститель слова,

Что Слова ценность постиг?

Мистическим был ты для них,

Тебя по-дурацки читавших,

В великом имени свой

Нечистый хмель увидавших.

Мистически чистый весь,

Ты ими всего лишь не понят.

Не набожный, ты блаженствуешь днесь,

И за это они твою славу хоронят.

Намек

Да, я их браню, и все ж они правы:

Ведь слово не просто, и это всегда вы

Обязаны помнить, вы с этим знакомы.

Слово – как веер! В его проемы

На вас красивые глазки глядят.

А веер – как флеер, прикрывающий взгляд.

Я, правда, не вижу лица самого,

Но девушка не скрыла его.

В ней лучшее, – знает, поди, егоза, —

Глаза, – а они-то мне смотрят в глаза.

Гафизу

Все ищут – ты нашел закон,

Постиг земной порядок:

В плену страстей и прах и трон,

Но плен жестокий сладок.

И пут не рвут – всему черед:

И лечит он и ранит.

Тот шею невзначай свернет,

А тот нахалом станет.

Не ставь, Учитель, мне на вид,

Коль невпопад отвечу,

Когда замечу, что спешит

Мой кипарис навстречу

И, к почве ластясь, башмачок,

Как корешок, крадется.

А взгляд, а речь! Тут сам Восток

Прозрачной вязью вьется!

Ты чувствуешь? Прижать лицо

К волне кудрей смелее,

Где ветер локонов кольцо

Развил у щек и шеи!

Как ясен лоб, как нежен рот,

И кто ж не умилится!

От песни радостной начнет

Сама душа молиться.

А губы так манят – нет сил!

Но что, скажи, нелепей:

Ты вдруг свободу получил,

Но получил и цепи!

Вздохнешь – и не вдохнуть назад,

Душа к душе стремится,

И счастья тонкий аромат

Незримо в грудь струится.

Ты весь в огне! Теперь вина!

Где мальчик? Я пирую!

И чару первую – до дна!

Скорей на стол вторую!

Он ждет, он внемлет, он притих:

Ты пьяный – совершенней.

Он понял высший смысл твоих

Глубоких поучений.

Он зрит, как мира строй высок,

Его душа – в зените.

Грудь крепнет, над губой пушок,

Он юноша – взгляните!

А ты – ты обнял все вокруг,

Что есть в душе и в мире,

Кивнув мыслителю, как друг,

Чья мысль и чувство шире.

Ты, чтоб визирь иль шах от нас

Не утаили клада,

И перед троном в добрый час

Даешь совет что надо.

Рожденный все и знать и петь,

На свадьбе ли, на тризне,

Веди нас до могилы впредь

По горькой, сладкой жизни.

Еще Гафизу

Нет, Гафиз, с тобой сравниться

Где уж нам!

Вьется парус, точно птица,

Мчится по волнам.

Быстрый, легкий, он стремится

Ровно, в лад рулю.

Если ж буря разразится —

Горе кораблю!

Огнекрылою орлицей

Взмыла песнь твоя.

Море в пламень обратится!

Не сгорю ли я?

Ну, а вдруг да расхрабриться?

Дай-ка, стану смел!

Сам я в солнечной столице

Жил, любил и пел.

Книга любви. Ушк-наме

Открой,

Чем сердце томится мое!

Любовь – с тобой,

Береги ее!

Образцы

Шесть пар помяните

И в сердце храните.

Образ зажег, разжигает судьба, —

Это Рустам и Рудоба.

Хоть незнакомы – шаг до греха,

Это Юсуф и Зулейха.

Мука любви без любовных отрад, —

Это Ширин и Ферхад.

В мир друг для друга пришли, —

Это Меджнун и Лейли.

Старость идет, но любовь их верна, —

Это Джемиль и Ботейна.

А любовь и ее забавы —

Царь Соломон и царица из Савы,

Если их помнишь через века,

Будет любовь вовеки крепка.

И еще чета

Большая заслуга – любовь, и другой

Не будет награды такой дорогой.

Не стал ты силен, не стал ты богат,

А все же славнейшим героям ты брат.

Вамик и Азра! – по прихоти рока

Их знают все, как знают Пророка.

Сказать о них – что же? Судьба их темна.

Но помнят все их имена.

Забыты их дела и дни,

Но знают все, что любили они.

Все знают от мала до велика

О страсти Азры и Вамика.

Книга для чтения

Книга книг – любовь, и в мире

Книги нет чудесней.

Я читал ее усердно.

Радости – две, три странички,

Много глав – разлука.

Снова встреча – лишь отрывок,

Маленькая главка.

Целые тома печали

С приложеньем объяснений

Долгих, скучных, бесполезных.

Низами! – Ты в заключенье

Все же верный ход нашел,

Кто решит неразрешимое?

Любящие – если снова

Вместе и навеки.

«Были губы, взор – она влекла…»

Были губы, взор – она влекла

И целуя, и лаская.

Ножки стройны, грудь бела,

Были упоенья рая.

Были? – Да. – В каком краю?

В том! Вошла, околдовала,

Отдалась – и жизнь мою

К сновиденью приковала.

Предостерегая

Был и я в плену волос,

Бредил ими смладу.

Как и ты, Гафиз, твой друг

Знал любви усладу.

Но сплетают косу те,

Кто длинноволосы —

В битвах юной красоте

Шлемом служат косы.

И, опомнясь, все бегут,

Зная козни эти.

Но бегут из тяжких пут

в ласковые сети.

Погружаясь

В кудрях – как в нимбе. И когда в тиши

Любимую на сердце я покою,

Перебирая кудри ей рукою —

Я обновлен до глубины души.

Целую губы, щеку или бровь,

И вновь рожден, и ранен в сердце вновь.

А пятизубый гребень что ж без дела?

Ему бы в кудри погрузиться смело!

Ушко в игру вовлечено,

Так бестелесно, так бесплотно,

Но к ласке клонится охотно —

Когда ж волос ее руно

Волнуешь, их перебирая —

Игра для вечности, для рая!

Хафиз, и ты играл не раз,

И мы играем в добрый час.

Рискуя

Что ж, твоим смарагдам снова

И перстам хвалу начать?

Часто нужно молвить слово,

Чаще надо промолчать.

Коль скажу я, что для зренья

Лучший цвет – зеленый цвет,

Не пугай, что нет спасенья

От каких-то страшных бед.

Все ж тебе читать бы надо:

Чем могущественна ты?

«Ведь в тебе не меньше яда,

Чем в смарагде – доброты!»

Ах, голубка, в книге тесной

Песни пленницами стали,

Те, что в шири поднебесной

И парили, и летали.

Время губит все в подлунной,

Только им прожить века.

Как любовь, пребудет юной

Песни каждая строка.

Плохое утешенье

В полночь рыдал и – стонал я,

Что нет тебя со мною,

Но призраки ночи пришли,

И стало мне стыдно.

«Ночные призраки, – вскрикнул я, —

Смотрите, стенаю и плачу —

Я, тот, кого вы видали

Всегда спокойно спящим.

Великим дарам я не рад,

Но не считайте глупым

Того, кто считался мудрым».

Великий урон испытал я!

Но призраки ночные,

Немало подивившись,

Проплыли мимо.

Глупец я или мудрец —

Было им так безразлично!

Довольствуясь малым

«Да что за связь – уразумей!

Любовь – и девица, что стала твоей.

Вот я бы не радовался нисколько:

Она тебе льстит умело – и только!»

Поэт

А мне и довольно – ведь я уже стар,

И мне извиненье – простой расчет:

Любовь, конечно, свободный дар,

А лесть от преклоненья идет.

Привет

О, как я счастлив!

Брожу по стране,

Где и Хут-хута можно встретить.

Ищу на камнях отпечатки

Раковин древнего моря —

Здесь-то и бегал Хут-хут,

Распуская свой венчик,

Задорно красуясь,

Живой

Шутя о покойниках тонко.

«Хут-хут, – сказал я, – и вправду

Ты очень красивая птица.

Беги скорей, Удод,

Беги к моей любимой.

Скажи ей, что я

Принадлежу ей навеки.

Ведь бегал же ты когда-то,

Словно хороший сводник,

От Соломона к царице Савской

И от нее к Соломону».

Смирение

«Ты весь истерзан и весел вновь,

Поешь, как пел искони?»

Поэт

И мне и песням враждебна любовь.

Мне в эти тяжелые дни

Так тяжки любовные речи.

Не так ли горящие свечи

И светят, и тают, – взгляни!

Искала любовная боль забытье,

Хотела забыться в пустыне.

Нашла опустевшее сердце мое

И в нем угнездилась отныне.

Сокровенное

О глазах моей любимой

Мир толкует и судачит.

Я один, я точно знаю,

Знаю все, что взгляд их значит.

Это значит: вот мой милый,

А совсем не тот, который…

Люди добрые, оставьте

Ваши сплетни, ваши споры!

Да, в необоримой силе

Глаз ее – одно желанье:

Чтоб любимый догадался,

Где, когда у них свиданье.

Самое сокровенное

«Мы, любители клубнички,

Ищем, кто твоя зазноба,

Сколько дядей приобрел ты,

А верней сказать, вы оба?

Ибо то, что ты влюбился,

Видно с первого же взгляда.

Но что ты любим – вот это

Нам еще проверить надо».

Люди добрые, ну что вы!

Вход ей вальный, не взыщите!

Нет ее – вы чтите призрак,

Есть она – вы все дрожите.

Но Шехабэддин недаром

Снял бурнус на Арафате,

И не глуп, кто так поступит,

Если это будет кстати.

Коль по имени кого-то

Пред его любимой кликнешь,

Или перед царским троном,

То уж выше нет почета.

Был предсмертный крик Меджнуна

Криком боли нестерпимой:

«Вы мое забудьте имя

Пред Лейли, моей любимой».

Книга размышлений. Тефкир-наме

«Советов лиры не упусти…»

Советов лиры не упусти,

Они одаренным приносят успех.

Но гения слово и то не в чести,

Когда тугоухий решает за всех.

«Что ж лира?» Ее наука проста:

В невесте не лучшее красота,

Но к нам приходи с пониманием ясным,

Что лучшее кроется только в Прекрасном.

Пять свойств

Пять свойств не ладят с другими пятью.

Внимательно заповедь слушай мою:

С Надменностью Дружба не может

сродниться,

От Грубости Вежливость не родится,

Величия мы у Злодейства не ищем,

Скупец не подаст убогим иль нищим,

Для Веры и Верности Ложь не опора.

Все это усвой – и храни от вора.

«Сердцу мил зовущий взгляд подруги…»

Сердцу мил зовущий взгляд подруги,

Мил еще не пьяный взгляд пьянчуги,

Взор владыки, милости сулящий, —

Луч осенний, из-за туч глядящий.

Но рука, что благородной дланью

Тянется и к малому даянью,

Тронет всех. О, жест красноречивый!

Влажный взор, признательно-счастливый

Их увидя, в руку снова вложишь,

Не даря, и жить уже не сможешь.

«То, что «Пенд-наме» гласит…»

То, что «Пенд-наме» гласит,

В сердце, друг, прими без спора

И того, кому даешь,

Как себя, полюбишь скоро.

Дай хоть малость, не жалей,

Не копи до смерти злато.

Настоящий день милей

Всех упущенных когда-то.

«Скача мимо кузни на стыке дорог…»

Скача мимо кузни на стыке дорог,

Не знаю, когда подкуют мне коня.

Не знаю, завидя вдали хуторок,

Не зреет ли девушка там для меня.

Вот юный красавец идет. Кто кого?

Меня ль он осилит, я ли его?

Мы знаем только, что кисть винограда

Дает человеку то, что надо.

И вот ты на поприще вышел земное.

Охоты нет повторять остальное!

«Чти незнакомца дружеский привет…»

Чти незнакомца дружеский привет

И радуйся, как встрече с верным другом!

Лишь краткая беседа – и прощай!

Ты на восток, а он, глядишь, на запад.

Лишь через много лет пути скрестятся.

Какая неожиданная радость,

И оба вы кричите: это я!

Как будто вы не странствовали столько,

И столько раз не возвращалось солнце.

Меняйтесь же товарами и прибыль

Делите, новый заключив союз

И закрепляя старое доверье.

Привет наш первый стоит многих тысяч.

Всем отвечай на дружеский привет!

«Покупай! – зовет майдан…»

Покупай! – зовет майдан.

Что же опыт – зря нам дан?

В мире тихом осмотрись,

Лишь любовь уносит ввысь.

Ты стремишься днем и ночью

Слышать, знать, узреть воочью,

Но, чтоб знать хоть в малой мере —

У другой послушай двери.

Если истины ты ждешь,

В Боге истину найдешь.

Кто в любви и чист и строг,

Тех, любя, отметит Бог.

«Когда я честным был…»

Когда я честным был,

Всегда нуждался.

Страдал, удачи ждал

И не дождался.

Меня ценили в грош,

Вот вам беда-то!

Решил я: буду красть,

Но жить богато.

Нагоревался всласть

Без результата.

Так лучше честным быть,

И это точно.

Хоть горше, спору нет,

Зато уж прочно.

«Не шуми ты, как, откуда…»

Не шуми ты, как, откуда

Очутился в божьем граде.

Проскочил – случилось чудо,

Так молчи, себя же ради.

Взвесь, кого тут мудрым славят,

Кто верха и заправилы,

Этот вмиг тебя наставит,

Те – твои направят силы.

Будешь стражем общих истин,

Верным долгу, нужным власти,

И не станешь ненавистен,

Будешь люб верховной касте.

Князь, твоим довольный жаром,

К пользе дела скажет слово.

А тогда в привычном, старом

Насаждай и то, что ново.

«Откуда я пришел сюда? Не знаю…»

Откуда я пришел сюда? Не знаю,

Свой путь земной едва ли вспомню я.

Я здесь. И ныне, в день веселый мая

Сошлись Любовь и Радость, как друзья.

О, счастлив, в ком они соединятся!

Один, кто может плакать, кто смеяться?

«Одно приходит за другим…»

Одно приходит за другим

А за одним – другое.

Иди же смел, неколебим

Сквозь торжище людское.

Порой задержишься, сорвешь

Цветок во славу божью.

Но знай: далеко не пойдешь,

Коль соблазнишься ложью.

«К женщине снисходителен будь!..»

К женщине снисходителен будь!

Она, из кривого ребра возникая,

Не получилась у Бога прямая:

Ломается, чуть начнешь ее гнуть.

Не тронешь – совсем искривится, и точка!

Да, братец Адам, дал нам Бог ангелочка!

К женщине снисходителен будь.

Ребро не ломай и не гни – в этом суть.

«Жизнь – шутка, скверная притом…»

Жизнь – шутка, скверная притом.

Тем – ничего, тем – полный дом.

Тот – малый, тот – большой едок.

Тому везет, а тот не смог.

А коль беда, так уж тогда

Терпи – на это нет суда —

И вот наследникам отрада:

В гробу наш друг «Давай-Ненадо»!

«Жизнь – это та ж игра в гусек!..»

Жизнь – это та ж игра в гусек!

Уже, вперед шагая,

Игрок от цели недалек,

Но цель-то, цель какая?!

Вот говорят, что глуп гусак,

Но их оклеветали.

Он обернулся – это знак,

Чтоб я ни шагу дале.

А в мире как? – Сквозь кучу дел

Всех так вперед и тянет,

Но оступился, полетел —

Никто ведь и не взглянет.

«Все, ты сказал мне, погасили годы:..»

«Все, ты сказал мне, погасили годы:

Веселый опыт чувственной природы,

О милом память, о любимом вздоре,

О днях, когда в безбережном просторе

Витал твой дух, – ни в чем, ни в чем отрады:

Не радуют ни слава, ни награды,

Нет радости от собственного дела,

И жажда дерзновений оскудела.

Так что ж осталось, если все пропало?»

«Любовь и Мысль! А разве это мало?»

«Встреча с тем всегда полезна…»

Встреча с тем всегда полезна,

В ком таится знаний бездна.

Ты в беде, тебе не сладко —

Вмиг он скажет, в чем нехватка,

И сочувствует, вникая,

Как стряслась беда такая.

«Кто щедр, тот будет обманут…»

Кто щедр, тот будет обманут,

Кто алчен, с того и потянут,

Понятливый с толку собьется,

В разумном дурь заведется,

Кто зол – обойдут за милю,

Зацапают простофилю.

Но лжи поддаваться негоже:

Обманут – обманывай тоже.

«Хвалит нас или ругает…»

Хвалит нас или ругает

Тот, кто правит нашим кругом,

Это все в конечном счете

Безразлично верным слугам.

Зря бранит – имей терпенье,

Зря похвалит – вторь владыке.

Будь в хорошем настроенье,

Будешь первым в ближней клике.

Так, вельможи, перед Богом

Вы должны хранить смиренье.

И страдайте, если надо,

Но – в хорошем настроенье.

Шаху Седшану и ему подобным

И радость во дворцах,

И гром музыки.

Тебе, наш мудрый шах,

Восторга клики.

С тобою чужд нам страх,

Живи во славе!

И жить и цвесть в веках

Твоей державе!

_____

Фирдоуси говорит

О мир! Как ты бесстыден и зол!

Ты кормишь, растишь и убьешь, обделив.

_____

Лишь тот, кто божью милость обрел,

И вскормлен и вспоен, богат и жив.

_____

Но в чем же богатство? Коль солнца мы ищем,

Так солнце и нищим дарует отраду.

И вы, богачи, подавляйте досаду:

На счастье дана независимость нищим!

_____

Джелал-Эддин Руми говорит

Остановись – и мир летит, как сон.

Скачи – твой путь судьбой определен.

Жара ли, холод – кто их заарканит?

Расцвел цветок? Скорей сорви, он вянет.

_____

Зулейка говорит

Я в зеркале – красавица, а ты

Пугаешь: старость, мол, не за горой.

Но в Боге вечны сущего черты,

Так в юной – Бога ты во мне открой.

Книга недовольства. Рендш-наме

«Где ты набрал все это?..»

«Где ты набрал все это?

Увидел? Слышал где-то?

Как сделал, всем на диво,

Из мелких дрязг огниво

И от житейских бредней

Раздул огонь последний?»

Нет, не об хлам дворовый

Огонь я высек новый.

Мой путь лежал сквозь дали,

Где звезды полыхали,

И я не заблудился,

Я только вновь родился.

В степи, где гурт овечий

Седой, широкоплечий

Старик-пастух обходит

И важно обиходит, —

Мне ум и сердце грело

Его простое дело.

В дороге беспокойной

Средь гор, в ночи разбойной,

Погонщики с красивой

Осанкою спесивой,

Истошный рев верблюжий —

Все ум вбирал досужий.

Так шло, как всюду в мире,

Все выше, дальше, шире,

В надежде утоленья,

Как наши все стремленья, —

К полоске моря синей,

К миражу над пустыней.

«Где рифмач, не возомнивший…»

Где рифмач, не возомнивший,

Что второго нет такого,

Где скрипач, который мог бы

Предпочесть себе другого?

И ведь правы люди эти:

Славь других – себя уронишь,

Дашь другому жить на свете,

Так себя со света сгонишь.

И немало мне встречалось

Разных лиц, высоких чином,

Коим спутывать случалось

Кардамон с дерьмом мышиным.

Прежний для спасенья чести

Новую метлу порочит.

Новая метла из мести

Старой честь воздать не хочет.

И народы ссорит злоба

И взаимное презренье,

А того не видят оба,

Что одно у них стремленье.

«Кто весел и добр и чей виден полет…»

Кто весел и добр и чей виден полет,

Того соседи чураются.

Их мучает: трудится, дескать, живет!

Побить камнями стараются.

Но только умри, еще гроб не закрыт,

Объявят подписку, и вскоре

Красивый памятник стоит —

Награда за все твое горе;

Тщеславье черни – ощутить,

Что власть ее – навеки.

А лучше было бы им забыть

О добром человеке.

«Власть – вы чувствуете сами…»

Власть – вы чувствуете сами —

Вечна в этом мире странном.

Я люблю и с мудрецами

Растабары – и с тираном.

В человечьей общей груде

Кто глупей – себя и славят.

Недоумки, полулюди

Нас везде и жмут и давят.

Стал я глупых слушать реже,

Стал от умников скрываться.

Эти – нуль вниманья, те же

Стали вон из кожи рваться.

«Мы в любви, да и в насилье,

Мол, сроднились бы с тобою…»

Солнце чуть не загасили,

Приравняли холод к зною.

И Гафиз и Гуттен знали:

Враг заклятый ходит в рясе!

А мои враги – едва ли

И найдешь их в общей массе.

«Опиши врагов!» – Так с виду

Это те же христиане,

Но уже не раз обиду

Я терпел от этой дряни.

«Тем, кто нас к добру зовет…»

Тем, кто нас к добру зовет, —

Наше доброхотство;

В тех, кто нам добро несет,

Славим благородство.

Ну, а ты свой дом и хлам

Окружил забором.

Мне и легче, я и сам

Не задурен вздором.

Всем хорош двуногий род,

Но – беда на свете:

Если что-то сделал тот,

Тут же следом – эти!

Помни Слово, кто в пути,

Это слово чести:

Если к общему идти,

То идемте вместе!

Всё узнаем в свой черед:

Зависть, лицемерье.

Кто, спеша к любви, берет

В помощь подмастерье?

Деньги, честь ли – этим всяк

Сам распорядится.

Лишь вино такой добряк,

Что начнешь двоиться.

Обо всем об этом пел

И Гафиз немало.

У него от глупых дел

Голова трещала.

Но бежать из мира прочь —

Верьте, что уж хуже?

Если впрямь тебе невмочь —

Выругайся, друже!

«Разве именем хранимо…»

Разве именем хранимо

То, что зреет молчаливо?

Мной прекрасное любимо,

В Боге созданное диво.

Надо ж нам любить кого-то!

Ненавидеть? Правый боже!

Если нужно – что за счеты! —

Ненавидеть рад я тоже.

Чтоб узнать им цену лично,

Взвесь – что лживо, что правдиво.

Что в глазах людей отлично,

То обычно дурно, лживо.

Чтобы правдой жить на свете,

Соки брать из почвы надо.

Вертихвостом на паркете

Жизнь прошаркать – вот досада!

Критикан ли, злопыхатель —

Черт один при взгляде строгом!

Рядом с ними развлекатель

Лучше выглядит во многом.

Развлечений праздной жаждой

Лишь себя губить дано вам,

Обновляясь, должен каждый

Каждый день пленяться новым.

Пусть он «дойч» или «тойч» зовется,

Немец так живет и судит.

В старой песенке поется:

«Это было, есть и будет…»

«Если брать значенье слова…»

Если брать значенье слова,

Был «Меджнун» безумцем юным,

Не глядите так сурово,

Если я зовусь Меджнуном.

Если честно, ваш ходатай,

Ополчусь на вражьи ковы,

Не кричите: «Бесноватый!

Под замок его! В оковы!»

Там, где суд несправедливый

В цепи ввергнет Ум и Честность,

Жечь вас огненной крапивой

Будет ваша бессловесность.

«Разве старого рубаку…»

Разве старого рубаку

Я учил держать секиру?

Направлял полезших в драку

Или путь искавших к миру?

Наставлял я рыболова

В обращении с лесою

Иль искусного портного

Обучал шитью да крою?

Так чего же вы со мною

В том тягаться захотели,

Что природою самою

Мне раскрыто с колыбели?

Напирайте без стесненья,

Если сила в вас клокочет.

Но, судя мои творенья,

Знайте: так художник хочет!

Душевный покой странника

С подлостью не справиться,

Воздержись от жалоб.

Подлость не подавится,

Как ни клеветала б.

И с плохим задешево

Прибыль ей подвалит,

А зато хорошего

Так она и жалит.

Путник! Даже не сердясь,

Плюнь! Забудь о вздоре!

Все, как высохшую грязь,

Ветер сдунет вскоре.

«Не проси о том, что в мире…»

Не проси о том, что в мире

Мы, хоть ищем, не обрящем.

Мир и вкось и вкривь шагает,

Но не вровень с настоящим.

Ни желаньем, ни стараньем

Жизнь догнать, хромец, не может.

То, о чем мечтал ты юный,

Старцу он тебе предложит.

«Хоть самохвальство – грех немалый…»

Хоть самохвальство – грех немалый,

Творя добро, кто не был грешен в том?

Да, он нескромен, он хвастун, пожалуй,

Но доброе останется добром.

Глупцы! Не отравляйте радость

Того, кто мнит, что он мудрец.

Он глуп, как вы, но пусть узнает сладость

Пустой хвалы пустых сердец.

«Мнишь ты, в ухо изо рта…»

Мнишь ты, в ухо изо рта —

Самый правильный прием?

Пересказ – ты, простота! —

Тоже может стать враньем.

Будь в суждениях силен!

Цепи веры ведь не шутка,

Рвут их силою рассудка,

А тобой отвергнут он.

«Тот французит, тот британит…»

Тот французит, тот британит,

Итальянит иль немечит,

Но в одном все люди схожи:

Себялюбье всех калечит.

Ведь нельзя искать признанья

Будь то многих, одного ли,

Если в двух шагах не видно,

Чем мы ценны в нашей роли.

Пусть со временем хороший

Будет славен вдвое, втрое,

Но теперь, сейчас, сегодня

Надо выдвинуть плохое.

Кто, осмыслив ход столетий,

Не построил жизнь толково,

Тот живи себе в потемках,

Прожил день – и жди другого.

«Когда-то, цитируя слово Корана…»

Когда-то, цитируя слово Корана,

Умели назвать и суру и стих.

Любой мусульманин, молясь неустанно,

Был совестью чист и чтим меж своих.

У новых дервишей – больше ли знаний?

О старом, о новом кричат вперебой.

А мы что ни день, то больше в тумане.

О, вечный Коран! О, блаженный покой!

Пророк говорит

Тот, кто зол, что волею Аллаха

Был пророк от бурь и бед укрыт,

Пусть к устоям горних сфер без страха

Для себя веревку прикрепит.

Час-другой над бездной повисев,

Он забудет неразумный гнев.

Тимур говорит

Как? Вы хулите сеющий страх

Вихорь гордыни? Облыжники Бога!

Если б червем меня создал Аллах,

Был бы я червь у людского порога.

Книга Тимура. Тимур-наме

Мороз и Тимур

Так в необоримом гневе

К нам пришел Мороз. Овеял

Все и вся дыханьем льдистым

И бушующие распрей

Ветры на людей погнал.

Повелел вершить насилье

Вихрю, колкому от стужи,

Ворвался в совет Тимура

И ему промолвил грозно:

«Усмирись, несчастный, стихни!

Прочь, неправедный владыка!

Долго ль будет жечь твой пламень,

Опалять сердца людские?

Или ты один из духов,

Богом проклятых? Я также!

Ты старик, и я – и Землю

И людей мертвим мы оба.

Да, ты – Марс, а я – Сатурн,

В единенье – роковые

Вредоносные планеты.

Если ты – души убийца,

Если леденишь ты воздух,

Помни, мой покрепче холод!

Ты ордой своей жестокой

Истребляешь правоверных,

Но придет мой день – найду я,

Видит Бог! – похуже пытку.

И тебя уж – Бог свидетель! —

Не помилую. Бог слышит!

Ты, старик, ни жаром угля,

Никаким огнем декабрьским

Хлада смерти не избудешь».

Зулейке

Чтоб игрою благовоний

Твой порадовать досуг,

Гибнут сотни роз в бутоне,

Проходя горнило мук.

За флакон благоуханий,

Что, как твой мизинец, мал,

Целый мир существований

Безымянной жертвой пал, —

Сотни жизней, что дышали

Полнотою бытия

И, волнуясь, предвкушали

Сладость песен соловья.

Но не плачь, из их печали

Мы веселье извлечем.

Разве тысячи не пали

Под Тимуровым мечом!

Книга Зулейки. Зулейка-наме

Мне приснилось этой ночью,

Что луна по небу плывет.

Я проснулся – небо светилось,

Это солнечный был восход.

Приглашение

Не шагай быстрей, чем Время.

Дня грядущего едва ли

Хуже день, что скрылся, минув.

Здесь, где Радость мы познали,

Здесь, где я, весь мир отринув,

Мир обрел, порвав со всеми,

Будем оба как в пустыне.

Завтра – завтра, нынче – ныне,

То, что было, то, что будет,

Вдаль не гонит, вспять не нудит,

Мне ж тебя единой надо,

Ты – целенье, ты – отрада.

«Что Зулейка в Юсуфа влюбилась…»

Что Зулейка в Юсуфа влюбилась,

Тут хитрости нет.

Он был юным, а юный приманчив расцвет.

Он красавец, твердила молва слово в слово,

А ее красота осчастливит любого.

Ты же, ты, долгожданная, смотришь

Юным взором, полным огня.

Нынче любишь, потом осчастливишь меня.

И песней тебя отдарить я сумею.

Вечно зовись Зулейкой моею.

«Если ты Зулейкой зовешься…»

Если ты Зулейкой зовешься,

Значит, прозвище нужно и мне.

Если ты в любви мне клянешься,

Значит, Хатемом зваться мне.

Это не дерзость – меня тревожит

Лишь то, что имя нужно и мне.

Рыцарь святого Георга не может

Георгом стать – это ясно и мне.

Я не Хатем Таи – Вседающий, —

Как им стать неимущему, мне?

Хатем Зограи – богато живущий, —

Таким средь поэтов считаться бы мне.

Быть же и тем и другим, хоть отчасти, —

Это весьма подходило бы мне.

Счастье брать, раздавая счастье, —

Было б великой радостью мне.

Жить с любимой в любви и согласье —

Рай – и другого не надобно мне.

«Создает воров не случай…»

Хатем

Создает воров не случай,

Сам он вор, и вор – вдвойне:

Он украл доныне жгучий

След любви, что тлел во мне.

Все, чем дни мои богаты,

Отдал он тебе сполна.

Возврати хоть часть утраты,

Стал я нищ, и жизнь бедна.

Но уже алмазом взгляда

Приняла ты все мольбы,

И, твоим объятьям радо,

Сердце новой ждет судьбы.

Зулейка

Все мне дал ты нежным взором,

Мне ли случай осуждать!

Если вдруг он вышел вором,

Эта кража – благодать.

Но ведь сам, без всякой кражи,

Стал ты мой, как я – твоя.

Мне приятней было б даже,

Если б вором вышла я.

Дар твой щедр, и смел обычай,

Но и в выигрыше ты:

Все ты взял – покой девичий,

Жар душевной полноты.

Полюбил – и стал богатым.

Ты ли нищий? Не шути!

Если ты со мною, Хатем,

Счастья выше не найти.

«Пускай кругом непроглядная мгла…»

Пускай кругом непроглядная мгла,

Кто любит, тому светло повсюду,

А если воскреснут Меджнун и Лейла,

Вожатым любви для воскресших я буду.

«Я вместе с любимой – и это не ложно?..»

Я вместе с любимой – и это не ложно?

Я слышу, со мной беседует Бог.

Но роза всегда и везде невозможна,

Никто соловья постигнуть не мог.

«Плыл мой челн – и в глубь Евфрата…»

Зулейка

Плыл мой челн – и в глубь Евфрата

Соскользнуло с пальца вдруг

То кольцо, что мне когда-то

Подарил мой нежный друг.

Это снилось мне. Багряный

Пронизал листву рассвет.

Истолкуй мой сон туманный

Ты, Провидец, ты, Поэт!

Хатем

Так и быть, я истолкую.

Помнишь, быль я рассказал,

Как кольцо в лазурь морскую

Дож Венеции бросал.

А твое – тот сон чудесен! —

Пусть Евфрат хранит на дне.

Сколько тысяч дивных песен

Эта быль навеет мне!

Я ходил путем песчаным

Из Дамаска в Индостан,

Чтобы с новым караваном

Добрести до новых стран.

Ты же дух мой обручила

С духом этих скал и струн,

Чтоб не смерть нас разлучила,

А последний поцелуй.

«Знаю, как мужчины смотрят…»

Знаю, как мужчины смотрят:

Каждый говорит, что любит,

Что сойдет с ума, страдает,

Да и разное другое,

Чем нас, девушек, прельщают.

Это все мне безразлично,

Это все меня не тронет,

Но как только взглянет Хатем,

День становится светлей!

Эту – говорит он взором —

Не сравню ни с кем на свете.

Вижу: лилии, фиалки,

Всех садов краса и гордость,

Поднялись украсить Землю,

И украшенной – как чуду —

Можно только изумляться.

В ней восторг, благословенье,

Исцеление, здоровье.

Но увидевший Зулейку

Исцеленьем сердца болен,

Исцелен его недугом,

И глядит на мир с улыбкой,

Как вовек не улыбался.

А Зулейка в нежном взоре

Слышит вечное: «Такую

Не сравню ни с кем на свете».

Gingo Biloba

Этот листик был с Востока

В сад мой скромный занесен,

И для видящего ока

Тайный смысл являет он.

Существо ли здесь живое

Разделилось пополам,

Иль напротив, сразу двое

Предстают в единстве нам?

И загадку и сомненья

Разрешит мой стих один:

Перечти мои творенья,

Сам я – двойственно един.

«Но скажи, писал ты много…»

Зулейка

Но скажи, писал ты много,

И козявок пел и Бога,

Ясен почерк, точен слог,

От строки до переплета

Все – тончайшая работа,

Чудо каждый твой листок!

Ну, и в каждом для кого-то

Был любви твоей залог?

Хатем

Да, от глаз, к любви манящих,

Алых губ, зубов блестящих,

От улыбки, как весна,

Стрел-ресниц, кудрей, как змеи,

Белой груди, гордой шеи

Сколько раз душа пьяна!

Но и в каждой новой фее

Снилась ты мне, ты одна.

«Восходит солнце, – что за диво!..»

Зулейка

Восходит солнце, – что за диво! —

И серп луны обвил его.

Кто сочетал их так счастливо?

Что значит это волшебство?

Хатем

Султан – он в далях тьмы безмерных

Слил тех, кто выше всех высот,

Храбрейших выделив средь верных

И дав избранникам полет.

Их счастье – то, чем мы богаты,

И мы с тобой – как плоть одна.

Коль друга Солнцем назвала ты,

Приди, обвей меня, Луна!

«Любимая! Венчай меня тюрбаном!..»

Любимая! Венчай меня тюрбаном!

Пусть будет он твоей рукой мне дан.

И шах Аббас, владеющий Ираном,

Не знал венца прекрасней, чем тюрбан.

Сам Александр, пройдя чужие страны,

Обвил чело цветистой полосой,

И всех, кто принял власть его, тюрбаны

Прельщали царственной красой.

Тюрбан владыки нашего короной

Зовут они. Но меркнет блеск имен.

Алмаз и жемчуг тешат глаз прельщенный,

Но наш муслин – их всех прекрасней он.

Смотри, он чист, с серебряным узором.

Укрась чело мне! О, блаженный миг!

Что вся их мощь? Ты смотришь нежным

взором,

И я сильней, я выше всех владык.

«Немногого прошу я, вспомни…»

Немногого прошу я, вспомни —

Земное все ценю равно,

А то немногое давно мне

Землей услужливой дано.

Люблю и шум на дружном пире,

И тихий дом без суеты,

Но дух мой радостней и шире,

Когда с тобой мои мечты.

Тебе империи гигантской

Тимур бы власть и силу дал,

И груды бирюзы гирканской,

И гордый бадахшанский лал,

И, мед хранящие в избытке,

Сухие фрукты Бухары,

И песен Самарканда свитки

Ты принимала б как дары.

Я госпоже Ормуза новой

Писал бы с острова о том,

Как, весь в движенье, мир торговый

Расцвел, твой украшая дом.

В стране браминов неустанно

Трудился б рой и жен и дев,

В шелка и в бархат Индостана

Тебя роскошно разодев.

И землю, камни, щебень разный

Искусный жег бы ювелир,

Чтобы, создав венец алмазный,

Тебя украсить, как кумир.

Из моря б жемчуг доставали,

Ныряя, дерзкие ловцы,

Чтоб ты не ведала печали,

Диван сзывали б мудрецы.

И все коренья и куренья

Текли б из самых дальних стран,

Чтоб ты в восторге нетерпенья

Встречала каждый караван.

Но ты, пресытившись их видом,

Усталый отвела бы взгляд.

Кто любит, – я секрет наш выдам, —

Лишь другу неизменно рад.

«Мне и в мысли не входило…»

Мне и в мысли не входило,

Самарканд ли, Бухару —

Не отдать, отдать ли милой

Этот вздор и мишуру.

А уж царь иль шах тем паче —

Разве дарит землю он?

Он мудрее, он богаче,

Но в любви не умудрен.

Щедрым быть – тут дело тонко,

Город дарят неспроста:

Тут нужна моя девчонка

И моя же нищета.

«Красиво исписанным…»

Красиво исписанным,

Золотообрезным

Дерзким моим листкам

Ты улыбалась.

Простила, что хвастаю

Любовью твоей и моим

В одной тебе обретенным счастьем.

Простила милое самохвальство.

Да, самохвальство! Оно смердит

Лишь для завистников,

Для раздушенных друзей

И собственного вкуса.

Пусть радость бытия сильна,

Радость от бытия сильнее,

Когда Зулейка

Мне дарит безмерное счастье,

Бросая мне свою любовь,

Как мяч;

Его ловлю я

И ей бросаю в ответ

Себя, посвященного ей.

Вот то прекрасное мгновенье!

И вновь отрывает меня от тебя

То армянин, то франк.

Но дни поглощает,

Но годы длится,

Пока я вновь создаю

Тысячекратно

Все то, что ты расточила.

И снова свиваю

Счастья пестрого жгут,

Который на тысячу нитей

Ты распустила, Зулейка!

Здесь перлы поэзии,

Те, что мне выбросил

Страсти твоей могучий прибой

На берег жизни пустынный.

Искусными пальцами

Тонко подобранные,

Сплетенные с золотом

И самоцветами, —

Укрась ими шею и грудь!

Они – дождевые капли Аллаха,

Созревшие в скромной жемчужнице!

«Раб, народ и угнетатель…»

Зулейка

Раб, народ и угнетатель

Вечны в беге наших дней.

Счастлив мира обитатель

Только личностью своей.

Жизнь расходуй как сумеешь,

Но иди своей тропой.

Всем пожертвуй, что имеешь,

Только будь самим собой.

Хатем

Да, я слышал это мненье,

Но иначе я скажу:

Счастье, радость, утешенье —

Все в Зулейке нахожу.

Чуть она мне улыбнется,

Мне себя дороже нет.

Чуть, нахмурясь, отвернется —

Потерял себя и след.

Хатем кончился б на этом.

К счастью, он сообразил:

Надо срочно стать поэтом

Иль другим, кто все ж ей мил.

Не хочу быть только рабби,

В остальном – на твой совет:

Фирдоуси иль Мутанаби,

А царем – и спору нет.

«Как лампадки вкруг лавчонок…»

Хатем

Как лампадки вкруг лавчонок

Ювелиров на базарах,

Вьется шустрый рой девчонок

Вкруг поэтов, даже старых.

Девушка

Ты опять Зулейку хвалишь!

Кто ж терпеть такую может?

Знай, не ты, твои слова лишь —

Из-за них нас зависть гложет.

Хоть была б она дурнушка,

Ты б хвалил благоговейно.

Мы читали, как Джемилю

Помутила ум Ботейна.

Но ведь мы красивы сами,

С нас портреты вышли б тоже.

Напиши нас по дешевке,

Мы заплатим подороже.

Хатем

Хорошо! Ко мне, брюнетка!

Косы, бусы, гребни эти

На хорошенькой головке —

Словно купол на мечети.

Ты ж, блондинка, ты изящна,

Ты мила лицом и станом,

А стройна – ну как не вспомнить

Минарет, что за майданом!

У тебя ж – у той, что сзади —

Сразу два различных взгляда.

Каждый глаз иначе смотрит,

От тебя спасаться надо.

Чуть сощуренный прелестно,

Тот зрачок – звезда, что справа, —

Из-под век блестит лукаво.

Тот, что слева, смотрит честно.

Правый так и рыщет, ранит,

В левом – нежность, мир, отрада.

Кто не знал двойного взгляда,

Разве тот счастливым станет?

Всем хвала, мне все по нраву,

Всем открыты настежь двери.

Воздавая многим славу,

Я мою прославил пери.

Девушка

Быть рабом поэту нужно,

Чтобы властвовать всецело,

Но сильней, чем это, – нужно,

Чтоб сама подруга пела.

А она сильна ли в пенье?

Может вся, как мы, излиться?

Вызывает подозренье,

Что от всех она таится.

Хатем

Как же знать, чем стих навеян,

Чем в глубинах дышит он?

Чувством собственным взлелеян,

Даром собственным рожден.

Вас, певиц, хотя и хвалишь,

Вы ей даже не родня.

Вы поете для себя лишь,

А Зулейка – для меня.

Девушка

Ну, влюблен, по всем приметам,

Ты в одну из гурий рая!

Что ж, для нас, для женщин, в этом

Честь, конечно, небольшая.

«Вами, кудри-чародеи…»

Хатем

Вами, кудри-чародеи,

Круг мой замкнут вкруг лица.

Вам, коричневые змеи,

Нет ответа у певца.

Но для сердца нет предела,

Снова юных сил полно,

Под снегами закипело

Этной огненной оно.

Ты зажгла лучом рассвета

Льды холодной крутизны,

И опять изведал Хатем

Лета жар и мощь весны.

Кубок пуст! Еще налей-ка!

Ей во славу – пьем до дна!

И пускай вздохнет Зулейка,

Что меня сожгла она.

Зулейка

Как тебя утратить, милый?

От любви любовь зажглась,

Так ее волшебной силой

Ты мне молодость укрась.

Я хочу, чтоб увенчала,

Мой поэт, тебя молва.

Жизнь берет в любви начало,

Но лишь духом жизнь жива.

«Рубиновых уст коснуться позволь…»

Рубиновых уст коснуться позволь,

Не отвергай мои домоганья.

Что может искать любовная боль,

Как не лекарство от страданья?

«Если ты от любимой далек…»

Если ты от любимой далек,

Как от Запада Восток,

Для сердца не нужно путей и дорог:

Оно само себе проводник,

Любовь до Багдада домчится вмиг.

«Мир непрочен, но всюду найдется…»

Мир непрочен, но всюду найдется,

Чем восполнить разлад и распад,

Для меня это сердце бьется,

И глаза для меня блестят.

«Как наши чувства нас же тяготят…»

Как наши чувства нас же тяготят,

И в счастье мы гармонии не зрим.

Тебя увидев, я оглохнуть рад,

Тебя услышав – стать слепым.

«Ты далеко, но ты со мной!..»

Ты далеко, но ты со мной!

И вот приходит мука вновь.

Нежданно слышу голос твой.

Ты здесь, моя любовь!

«Где радость взять, откуда?..»

Где радость взять, откуда?

Далек мой день и свет!

Писать бы сесть не худо,

А пить – охоты нет.

Без слов, как обольщенье,

Пришла, пленила вмиг.

Теперь перо в смущенье,

Как был смущен язык.

Неси ж на стол вино мне!

Лей, милый чашник, лей!

Когда скажу я: помни! —

Все знают, что о ней.

«Если я с тобою…»

Если я с тобою

Сердцем и мечтою,

Мальчик молвит: «Пей!

Что ж умолк ты снова?

Саки жаждет слова

Мудрости твоей».

И мечтать мне проще

В кипарисной роще,

Там не видит он.

Мудрый сам собою,

Радуясь покою,

Там я – Соломон.

Книга Зулейки

Мне б эту книжку всю переплели прекрасно,

Чтобы она к другим примкнула в свой черед.

Но сократить ее пытался б ты напрасно,

Безумием любви гонимый все вперед.

«На ветви отягченной…»

На ветви отягченной,

В росе, как в серебре,

Ты видишь плод зеленый

В колючей кожуре?

Уже он тверд, он зреет,

Не зная сам себя,

И ветвь его лелеет,

Баюкает, любя.

Конец приходит лету,

Темнея, крепнет он.

Скорее к солнцу, свету,

Из тесной кельи вон!

Ура! Трещит скорлупка,

Каштан летит, лови!

Лови, моя голубка,

Стихи моей любви!

«Я была у родника…»

Зулейка

Я была у родника,

Загляделась в водоем.

Вдруг я вижу, чертит в нем

Вензель мой твоя рука.

Глядя вглубь, я так смутилась,

Что навек в тебя влюбилась.

Здесь, в аллее, где арык

Вьется медленной волной,

Вижу снова: надо мной

Тонкий вензель мой возник.

Глядя в небо, я взмолилась,

Чтоб любовь твоя продлилась.

Хатем

Пусть вода, кипя, сверкая,

Кипарисам жизнь дает.

От Зулейки до Зулейки

Мой приход и мой уход.

«Вот мы здесь, мы вместе снова…»

Зулейка

Вот мы здесь, мы вместе снова,

Песнь и ласка – все готово.

Ты ж молчишь, ты чем-то занят.

Что теснит тебя и ранит?

Хатем

Ах, Зулейку дорогую

Я не славлю, – я ревную.

Ты ведь раньше то и дело

Мне мои же песни пела.

Но, хоть новые не хуже,

Ты – с другими, почему же?

Почему зубришь тетради

Низами, Джами, Саади?

Тех – отцов – я знаю много,

Вплоть до звука, вплоть до слога,

Но мои-то – все в них ново,

Все мое – и слог и слово.

Все вчера на свет рождалось.

Что ж? Кому ты обязалась?

И, дыша дыханьем чуждым,

Чьим ты служишь дерзким нуждам?

Кличет, сам в любви парящий,

Друг, тебя животворящий.

Вместе с ним предайся музе

В гармоническом союзе.

Зулейка

Мой Хатем ездил – все дела,

А я училась как могла.

Ты говорил: пиши да пробуй!

И вот разлука стала пробой.

Но здесь чужого нет. Все это —

Твое, твоей Зулейкой спето.

«Шах Бехрамгур открыл нам рифмы сладость…»

Шах Бехрамгур открыл нам рифмы сладость,

Его душа язык в ней обрела.

И чувств ответных девственную радость

Его подруга в рифмах излила.

Подобно ей, и ты мне, дорогая,

Открыла слов созвучных волшебство,

И, к Бехрамгуру зависти не зная,

Я стал владыкой царства моего.

Ты этих песен мне дала отраду.

Пропетым от сердечной полноты,

Как звуку – звук, как взгляд другому взгляду,

Им всею жизнью отвечала ты.

И вдаль к тебе я шлю мои созданья —

Исчезнет звук, но слово долетит.

В них не умрет погасших звезд сиянье,

Из них любви Вселенная глядит.

«Голос, губы, пламень взгляда…»

Голос, губы, пламень взгляда —

Нет, признаюсь, не тая:

В них последняя отрада,

Как и первая моя.

Та – вчера – была последней,

С ней погас огонь и свет.

Милых шуток, милых бредней

Стал мне дорог даже след.

И теперь, коль не пошлет

Нам Аллах свиданье вскоре,

Солнце, месяц, небосвод

Лишь мое растравят горе.

Эхо

Звучит прекрасно, коль в светила

Иль в короли поэт себя зачтет.

Зачем же ночью бродит он уныло,

Исполнен горестных забот?

Укрывшись в облака печали,

Оделся тьмой лазоревый зенит.

Как слезы сердца тусклы стали,

Как бледен цвет моих ланит!

Не дай мне стыть в ночи сердечной,

Мой месяц ласковый, мой свет,

Мой фосфор, мой светильник вечный,

Ты мое солнце, мой Поэт!

«Что там? Что за ветер странный?..»

Зулейка

Что там? Что за ветер странный?

Не Восток ли шлет посланье,

Чтобы свежестью нежданной

Исцелить мое страданье?

Вот играет над лужайкой,

Носит пыль, колышет ветки,

Насекомых легкой стайкой

Гонит к розовой беседке.

Дышит влагою прибрежий,

Холодит приятно щеки,

Виноград целует свежий

На холмистом солнцепеке.

Сотни ласковых названий

С ним прислал мой друг в печали,

На холмах лишь вечер ранний,

А меня уж заласкали.

Так ступай же, сердобольный,

Всех, кто ждет тебя, обрадуй!

Я пойду в наш город стольный,

Буду милому отрадой.

Все любви очарованье,

Обновленье, воскрешенье —

Это наших губ слиянье,

Наших помыслов смешенье.

Высокий образ

Как солнце – Гелиос Эллады —

Летит, Вселенной свет неся,

И мечет огненные взгляды,

Да покорится все и вся,

И, видя всю в слезах Ириду,

К ней направляет сноп лучей,

Чтоб снять с небесных глаз обиду, —

Но слезы льются горячей,

И Бог мрачнеет, и едва ли

Ему не горше в этот час, —

Лучом любви, гонцом к печали,

Целуя, пьет он капли с глаз,

И, покоряясь мощи взора,

Она глядит на небосклон,

И капли уж не капли скоро,

Но в каждой – образ, в каждой – он,

И вот, в венке цветистой арки,

Светлеет горней девы лик.

Он к ней летит, могучий, яркий,

Увы! Он деву не настиг.

Не так ли жребий непреклонный

Твоей любви поставил срок,

И что мне в той квадриге тронной,

Хоть сам я стал бы Солнцебог!

«Ветер влажный, легкокрылый…»

Зулейка

Ветер влажный, легкокрылый,

Я завидую невольно:

От тебя услышит милый,

Как в разлуке жить мне больно.

Веешь сказкой темной дали,

Будишь тихие томленья.

Вот слезами засверкали

Холм и лес, глаза, растенья.

Но из глаз и вздох твой слабый

Гонит тайное страданье.

Я от горя изошла бы

Без надежды на свиданье.

Так лети к родному краю,

Сердцу друга все поведай,

Только скрой, как я страдаю,

Не расстрой его беседой.

Молви скромно, без нажима,

Что иного мне не надо.

Тем живу, что им любима,

С ним любви и жизни рада.

Воссоединение

Ты ли здесь, мое светило?

Стан ли твой, твоя ль рука?

О, разлука так постыла,

Так безжалостна тоска!

Ты – венец моих желаний,

Светлых радостей возврат!

Вспомню мрак былых страданий —

Встрече с солнцем я не рад.

Так коснел на груди отчей

Диких сил бесплодный рой,

И, ликуя, первый Зодчий

Дал ему закон и строй.

«Да свершится!» – было слово,

Вопль ответом был – и вмиг

Мир из хаоса немого

Ослепительно возник.

Робко скрылась тьма впервые,

Бурно свет рванулся ввысь,

И распались вдруг стихии

И, бунтуя, понеслись,

Будто вечно враждовали,

Смутных, темных грез полны,

В беспредельность мертвой дали,

Первозданной тишины.

Стало все немой пустыней,

Бог впервые одинок.

Тут он создал купол синий,

Расцветил зарей восток.

Утро скорбных оживило,

Буйством красок все зажглось,

И любовь одушевила

Все стремившееся врозь.

И безудержно и смело

Двое стать одним спешат,

И для взора нет предела,

И для сердца нет преград.

Ждет ли горечь иль услада —

Лишь бы только слиться им,

И творцу творить не надо,

Ибо мы теперь творим.

Так меня в твои объятья

Кинул звонкий зов весны.

Ночи звездною печатью

Жизни наши скреплены.

И теперь не разлучиться

Нам ни в злой, ни в добрый час,

И второе: «Да свершится!» —

Разделить не сможет нас.

Ночь полнолуния

Госпожа, ты шепчешь снова?

Что и ждать от алых губок?

Шевелятся! Экий вздор!

Так пригубливают кубок,

Иль плутовка знает слово

Для приманки губ-сестер?

«Поцелуев! Поцелуев!»

Видишь, сад подобен чуду,

Все мерцает, все сверкает,

Искры сыплются во тьму.

Зыбкий мрак благоухает.

Не цветы – алмазы всюду,

Только ты чужда всему.

Я сказала: «Поцелуев!»

Он навстречу испытаньям

Шел к тебе, своей колдунье,

В горе счастья он достиг.

Вы хотели полнолунье

Встретить мысленным свиданьем,

И настал блаженный миг.

Я сказала: «Поцелуев!»

Тайнопись

Трудитесь, дипломаты,

Чтоб были в должный миг

Советы и трактаты

Готовы для владык.

Мир занят тайным шифром,

Пока он не прочтен

И к разным прочим цифрам

Иль буквам не причтен.

Мне тайнопись от милой

Слуга вчера принес.

Ее искусства силой

Я умилен до слез:

И страсть, и прелесть речи,

И чувства полнота —

Как все, что мы при встрече

Твердим уста в уста.

Не цветника ль узоры

Легли на все кругом?

Иль ангельские хоры

Заполонили дом?

И в небе – рой пернатых,

Как сказочный покров,

И полночь в ароматах

Над морем звонких строф.

Ты властному стремленью

Двойной язык дала,

Избравший жизнь мишенью,

Разящий, как стрела.

Что я сказал – не ново,

Исхожен этот путь.

Открыл его – ни слова!

Иди и счастлив будь!

Отраженье

Как в зеркало, с наслажденьем

Гляжусь я в него, словно там,

Удвоенный отраженьем,

Мой орден видится нам.

И я не от самохвальства

Себя же ищу здесь во всем,

Но песни люблю я сызмальства

И дружбу – а здесь мы вдвоем,

И в зеркало если гляжу я

В дому опустелом вдовца,

Я вижу ее как живую,

И рад бы глядеть без конца.

Но чуть обернулся – хоть тресни:

Исчезнет – и не видна!

Опять гляжу в мои песни:

Так вот она, вот же она!

А песни пишу все душевней,

Пишу по-своему их,

Для прибыли ежедневной

Моих критиканов лихих.

Те песни – ее приметы,

В них образ ее заключен,

Гирляндами роз одетый,

Написан по золоту он.

«Что за ласковая сила…»

Зулейка

Что за ласковая сила

В стройном лепете твоем!

Песня, ты мне подтвердила,

Что себя нашла я в нем.

Что, меня не забывая,

Мне, живущей для него,

Шлет он из чужого края

Чувств и мыслей колдовство.

Но и ты мне в сердце, кстати,

Друг, как в зеркало гляди:

Поцелуями – печати

Кто мне ставил на груди!

Это – Правда без притворства

И Поэзии полет.

Не Любви ли чудотворство

В ритмах сладостных поет!

«Александр был зеркалом Вселенной…»

Александр был зеркалом Вселенной —

Так! Но что же отразилось в нем? —

Он, смешавший в общей массе пленной

Сто народов под одним ярмом.

О чужом не мысля, не тоскуя,

Пой свое, собою будь горда.

Помни, что живу я, что люблю я;

Твой везде и навсегда.

«Прекрасен мир во всех его обмерах…»

Прекрасен мир во всех его обмерах,

Особенно прекрасен мир поэта,

Где на страницах пестрых, белых, серых

Всегда горит живой источник света.

Все мило мне: о, если б вечным было!

Сквозь грань любви мне все навеки мило.

«В тысяче форм ты можешь притаиться…»

В тысяче форм ты можешь притаиться, —

Я, Вселюбимая, прозрю тебя,

Иль под волшебным покрывалом скрыться,

Всевездесущая, прозрю тебя.

В чистейшем юном росте кипариса,

Вседивновзросшая, прозрю тебя,

Живой волной канала заструися, —

Вселасковая, в ней прозрю тебя.

Фонтан ли ввысь возносится, красуясь, —

Всерезвая, и в нем я зрю тебя;

Меняет образ облак, образуясь, —

Всеразноликая, я зрю тебя.

Ковер лугов, и он тебе порукой,

Всепестрозвездная, в нем зрю тебя,

И если вьется плющ тысячерукий, —

О Всесвязующая, зрю тебя.

Лишь над горами утро загорится, —

Вседобрая, приветствую тебя.

Коль небо чисто надо мной круглится, —

Всесердцеширящая, пью тебя.

Весь опыт чувств, и внутренних и внешних,

О Всеучительная, – чрез тебя.

Аллаху дам ли сто имен нездешних,

Звучит за каждым имя – для тебя.

Книга кравчего. Саки-наме

«Да, в кабачке и мне быть приходилось…»

Да, в кабачке и мне быть приходилось,

И мне, как прочим, в меру пилось.

Там говор, крики, спор об этом дне,

И грусть и радость – все в его волне.

А я сидел, – светло на сердце мне, —

О милой думал: как-то любит там!

Не знаю я, но что о том тужить!

Ее люблю, как надлежит сердцам,

Готовым верно лишь одну любить.

Пергамент где? Где грифель, меч писак,

Чтоб все схватили? Только было так.

«Сижу один…»

Сижу один

Здесь полный господин.

Чашу вин

Пью я один;

Нет мне запрещенья,

Храню я собственное мненье.

«Все мы пьяными быть должны!…»

Все мы пьяными быть должны!

В юности все – без вина пьяны;

Старость в вине вновь юность находит, —

Свойство вина к тому приводит.

Заботят нашу жизнь заботы, —

Лоза же с ними рвет все счеты.

«Ну, в кабачке чуть не до драки…»

Ну, в кабачке чуть не до драки

Дошло сегодня спозаранку!

Хозяин, девушка, зеваки

Вступили в спор и перебранку,

Пищала флейта, бубен бил!

Картина – нету хуже.

Но я был полн любви и сил,

Хоть находился тут же.

Что нравов я не изучал,

Достойно всяких порицаний.

Но я всегда себя держал

Вдали от школьных пререканий.

Кравчий

Ныне другу елось славно

И еще славнее пилось;

Что забыл в пиру недавно,

В эту чашу погрузилось.

Вот, что гости лебеденком

Называют, улыбаясь,

От меня пусть примет лебедь,

Гордо на волнах качаясь.

Что о лебеде мы знали?

Что, пропев, он умирает.

Лучше б песни все пропали,

Коль конец твой предвещают.

«Друг, когда ты в опьяненье…»

Саки

Друг, когда ты в опьяненье,

Пламя мечется кругом,

Искры треск и блеск в горенье,

Сам не знаешь, дело в чем.

Вижу: по углам монахи,

Тут, пока об стол ты бил,

В лицемерном жались страхе,

Что ты сердце так открыл.

Почему, скажи мне, юность,

Что ошибок не чужда,

Добродетели, где скудость, —

Старости умней всегда?

Знаешь неба тяготенье,

Знаешь тягости земли,

Не скрываешь ты смятенья,

Что кипит в твоей груди.

Хатэм

Потому-то, друг прелестный,

Будь и молод и умен.

Дар искусства – дар небесный,

Но обман для жизни он.

И о том, что втайне знаем,

Проболтаемся вот-вот.

Тщетно рта не раскрываем,

Самый стих нас предает.

Книга притчей. Матхаль-наме

«В пучину капля с вышины упала…»

В пучину капля с вышины упала.

Ходили волны, ветер выл.

Но Бог, узрев смиренной веры пыл,

Дал капле твердость высшего закала.

Ее в себя ракушка приняла,

И вот в венце властителя державы,

Признаньем доблести и славы,

Блестит жемчужина, прекрасна и светла.

«Бюльбюль пела, сев на ветку…»

Бюльбюль пела, сев на ветку,

Звук летел к Владыке света,

И в награду ей за это

Золотую дал он клетку.

Эта клетка – наше тело.

Не свободно в нем движенье.

Но, обдумав положенье,

Вновь душа поет, как пела.

Вера в чудо

Разбив красивейший бокал,

Не скрыл я безутешность.

Припомнил всех чертей и клял

Неловкость и поспешность.

Считал осколки, слезы лил,

Кричал – что хочешь делай!

Господь другой мне смастерил,

Такой же, только целый.

«Покинув раковины мрак…»

Покинув раковины мрак,

Весьма горда собою,

Жемчужина сказала так

Трудяге-златобою:

«Пропало все! Погиб мой мир!

Теперь на нити клейкой

Меня ты спаришь, ювелир,

С какой-нибудь плебейкой».

«Все дело в деньгах! Я жесток,

Поверь, лишь с этой целью.

Зато ты красоту, дружок,

Прибавишь ожерелью».

«Я был изумлен, друзья-мусульмане…»

Я был изумлен, друзья-мусульмане,

Увидев перо павлина в Коране.

Добро пожаловать в книге святой,

Созданье, блистающее красотой!

В тебе, точно в звездах, являет нам зренье

Величие божье в малом творенье.

Он, мир вместивший в свой кругозор,

Остановил на тебе свой взор

И перьям дал небывалый узор.

Напрасно даже цари и царицы

Пытались заимствовать роскошь у птицы.

Не чванься славой, – следи за собой

И будешь достоин святыни любой.

«У шаха было два кассира…»

У шаха было два кассира,

Один для даянья, другой – для взиманья,

Один не считал и давал без вниманья,

Другой не знал, где добыть полтумана.

Даятель умер. Шах был не рад:

Найти такого – нелегкое дело!

А публика и моргнуть не успела,

Как стал взиматель безмерно богат.

Стоило выплате прекратиться,

Дворец от золота начал ломиться.

И только тогда до шаха дошло,

Откуда беда, где кроется зло.

Казалось бы – случай, а пользы немало:

Даятеля место потом пустовало.

«Котлу сказал, кичась, горшок…»

Котлу сказал, кичась, горшок:

«Где пузо ты измазал в саже?»

«Не быв у нас на кухне даже,

Молчи ты, гладкий дурачок,

Молчи, своей не чванься кастой!

Да, ручка у тебя чиста,

Но есть и скрытые места:

Попробуй, задницей похвастай!»

«Велик иль мелок человек…»

Велик иль мелок человек,

Свой мир он ткет себе весь век

И с ножницами посредине

Сидит уютненько в той паутине.

Но щеткой туда саданут – и конец!

А он кричит: какой подлец

Разрушил мой несравненный дворец?

«Чтоб дать Евангелье векам…»

Чтоб дать Евангелье векам,

Христос в наш мир с небес сошел

И стал внушать ученикам

Святой божественный глагол.

Потом вознесся ввысь опять,

Они ж, во славу божества,

Пошли писать и повторять,

Кто как запомнил, те слова.

И все различно, как обычно, —

Но и способны все различно!

И вот у христиан беда:

Терпи до Страшного суда!

Добро вам

Адам уснул. И твердь спала.

Лишь Бог не спал и Еву он

Слепил, дабы она легла

С Адамом, и послал ей сон.

Он в плоть облек две мысли смелых

И, дав им жизнь в земных пределах,

«Добро!» – сказал с улыбкой Бог

И долго отойти не мог.

Так чудо ли, что нам с тех пор

Дарит восторг ответный взор,

Как будто с ним мы, с тем, кто нас

Измыслил, создал в добрый час.

И позовет он – мы пойдем,

Но только вместе, но вдвоем!

И – божью мысль – тебя повсюду

В пределах рук хранить я буду.

Книга Парса. Парси-наме

«Если люди, солнцу рады…»

Если люди, солнцу рады, —

Ценят землю, любят лозы,

Любят кисти винограда,

Чьи под нож струятся слезы, —

Ибо, став вином, любая

Гроздь, созревшая на зное,

Кое-что в нас пробуждая,

Губит многое другое, —

Знают все, что солнце красно

Столь различных сил владыка,

Но один поет прекрасно,

А другой не вяжет лыка.

Книга рая. Хульд-наме

Предвкушение

Расскажут вам о рае мусульмане,

Как будто там бывали: слово в слово,

Как смертному возвещено в Коране, —

И в этом веры праведной основа.

Но с поднебесья Книги Книг создатель,

Пророк, учуял дух греховный все же

И понял: сколько ни мечи проклятий,

А веру часто яд сомненья гложет.

И повелел он Юности: «Явися

В их мир, чтоб молодел он, хорошея!»

Она послушно устремилась с выси,

Змеей косы моя увита шея.

Я заключил небесную в объятья

И, на блаженство твердо уповая,

Уверовал в существованье рая,

Где буду деву вечно целовать я.

Праведные мужи

Магомет говорит

Пусть враги над мертвыми рыдают, —

Прах зарыт, и павшим нет возврата.

Наши братья в небо возлетают —

Нам ли плакать над могилой брата!

Семь планет, усопшего встречая,

Золотые распахнут врата,

И душа восходит в кущи рая,

От земного тления чиста.

И трепещет радостью священной,

Глядя в бездны, что раскрылись мне,

Когда я сквозь семь небес Вселенной

В рай летел на огненном коне.

Древо мудрых, все в плодах румяных,

Вознеслось превыше кедров там.

Древо жизни на лугах медвяных

Тень дарит неведомым цветам.

Дышит ветер сладостный Востоком,

Он приводит хор небесных дев.

Их увидишь изумленным оком

И уже пылаешь, опьянев.

Девы смотрят, – чем велик ты, воин,

Опытом иль буйством юных сил?

Если ты Эдема удостоен,

Ты герой, но что же ты свершил?

Каждая зачтется ими рана,

Ибо в ранах – слава и почет.

Стерла смерть отличья рода, сана

И лишь ран за веру не сотрет.

И тебя уводят в грот прохладный,

В многоцветный лабиринт колонн.

И кипеньем влаги виноградной

Вскоре ты согрет и обновлен.

В каждом вспыхнет молодости сила,

Каждый чист и праведен душой.

Та, что сердце одного пленила,

Станет всем подругой, госпожой.

Лишь к одной, достойнейшей на пире,

Ты влеком не чувственным соблазном:

С ней беседуй в радости и в мире

О высоком, о многообразном.

То одна из гурий, то другая

Кличет гостя к пиру своему.

Право, стоит умереть для рая:

Много жен – и мир в твоем дому.

И скучать о прошлом ты не станешь,

И уйти отсюда не сумеешь.

От подобных женщин не устанешь,

От подобных вин не опьянеешь.

_____

Я поведал кратко о награде,

Ждущей тех, кто в битву шел без страха.

Так пируют в райском вертограде

Праведные воины Аллаха.

Жены-избранницы

И для женщин суд господний

К пребыванью в вечном мире

Доступ дал. Но по сегодня

В рай вошли всего четыре.

Первой ты, звезда земная,

Ты, Зулейка, вся – влеченье,

Жар любви. Но в небе рая

Ты – блаженство отреченья.

Дале та, чей сын прекрасный

Нес язычникам спасенье

И пред матерью несчастной

На кресте терпел мученье.

Стала третьей – Магомету

Давшая покой супруга.

Верен рай ее завету:

«Бог один, одна подруга».

И Фатима: дочь-отрада,

Мужу – счастье и опора,

Плоть медовая, в которой

Свет души, сердец услада.

Ради избранных и лучших

Женский род восславь по чести

И заслужишь с теми вместе

Прохлаждаться в райских кущах.

Впуск

Гурия

На пороге райских кущей

Я поставлена как страж.

Отвечай, сюда идущий:

Ты, мне кажется, не наш!

Вправду ль ты Корана воин

И пророка верный друг?

Вправду ль рая удостоен

По достоинству заслуг?

Если ты герой по праву,

Смело раны мне открой,

И твою признаю славу,

И впущу тебя, герой.

Поэт

Распахни врата пошире,

Не глумись над пришлецом!

Человеком был я в мире,

Это значит – был борцом!

Посмотри на эти раны, —

Взором светлым в них прочтешь

И любовных снов обманы,

И вседневной жизни ложь.

Но я пел, что мир невечный

Вечно добр и справедлив,

Пел о верности сердечной,

Верой песню окрылив.

И, хотя платил я кровью,

Был средь лучших до конца,

Чтоб зажглись ко мне любовью

Все прекрасные сердца.

Мне ль не место в райском чине!

Руку дай – и день за днем

По твоим перстам отныне

Счет бессмертью поведем.

Отголосок

Гурия

За вратами рая,

Где первая наша беседа велась,

Я, вход охраняя,

Ждала не раз.

Слышался свист и щекот,

Слов ли, свирели рокот,

Просившийся к нам:

Прильнешь к порогу —

А никого не видит глаз,

И все замолкнет понемногу.

Но звучал он, как пенье твое мне,

Тот голос. И я его помню.

Поэт

Навек любимая! О, как звучат

Твои слова о друге старом!

Где земные и воздух и лад,

Там звуки земным пылают жаром

И рвутся ввысь.

Но одним – оседать, как слизь,

А другим на крылах нестись

В заоблачье, как конь пророка,

Взвиваться свирелью высоко

В небо с земли.

Прислушавшись, сестры твои

Пусть их лаской приветят,

Подхватят и хором ответят,

Чтоб эхо и в дольном мире

Гремело все шире.

А придет он в положенный срок,

Каждому его дары

Да будут впрок —

Чтоб и этот и тот насладились миры.

Вы же воздайте с охотой,

В ласках явив покорство,

Дарите блага без счета,

Его примите в шатер свой…

Но тебя не пущу охранять врата,

Ты – мне суждена, ты со мной навсегда!

А вход стеречь… Вы к этому месту

Ставьте несватанную невесту.

«Твой поцелуй – сама любовь…»

Поэт

Твой поцелуй – сама любовь.

Я тайну чту. Но не правда ль, когда-то

Причастна дням земным была ты?

Смотрю, и мне кажется часто, —

Нет, я уверен, поклясться могу я, —

Что тебя на земле такую

Я знал и Зулейкой звалась ты.

Гурия

Огонь и воздух, земля и вода —

Из них-то и сотворены мы,

И потому нестерпимы

Земные запахи. Нет, никогда

Мы к вам не сходим. Но к нам когда

Придете вы, покинув тело,

Вкушать покой – тут нам хватит дела!

Явился праведник, Магометом,

Видишь ли, прислан, и без отказу

Ему в раю местечко сразу

Дают, считаясь с этикетом;

И так уж мы галантны с ним,

Как будто впрямь он херувим.

Второй приходит, третий, четвертый —

И у каждого в памяти не стерты

Черты любезной. Ничто против нашей,

Но для него она гурий краше.

Его ублажаешь, всем прихотям внемля,

А мусульманина тянет на землю.

Такой афронт для нас, Небесно —

Высокородных, был горек крайне,

И, заговор взлелеяв втайне,

Мы провели свой план чудесно.

Пророк – по семи небесам в дозор,

А мы – за ним, по следам в упор.

Очередной поворот – и вот

Крылатый конь прервал полет.

Окружаем всадника. Ласково-строг,

Жалобу выслушал пророк

И вынес скорый приговор,

Но только к пущей для нас досаде:

Его высоких целей ради

Должны смиренно мы с тех пор

С вами всегда судить без различья

И ваших подруг принимать обличья.

Для гордости куда как нелестно!

В обиде девушки. Но известно:

У нас не так, как в жизни бренной, —

Любовь у нас самозабвенна.

Видит пришелец, что видел прежде,

И верен прежней любви и надежде.

Мы и блондинки, мы и шатенки,

У нас капризы на все оттенки,

Причуды, прихоти – все так знакомо,

И кажется каждому, будто он дома.

Ну, а для нас вся радость в том,

Чтоб он поверил: «Здесь мой дом».

И лишь тебе, какая есть,

Я в образе предстала райском,

А ты воздал почет и честь

Моим, а не Зулейки ласкам.

Но так как та прекрасна тоже,

Мы с нею как две капли схожи.

Поэт

Твой взор слепит, как свет небес.

Не разберу, где правда, где морок.

Но этот голос так мне дорог!

Ты, право, чудо из чудес:

Для немца гурия райскую речь

Готова в немецкий раешник облечь.

Гурия

Свой стих таким сложить учись ты,

Как он в твоей душе звенел;

В райском содружестве мил нам чистый,

Глубинный смысл и слов и дел.

Врата открыты и пред зверем,

Когда покорлив он и верен.

Корявый гурию не оскорбит язык:

Мы знаем, что от сердца говорится.

Всему, что чистый выплеснул родник,

Дано свободно в рай излиться.

«Держишь? Боишься, улечу?..»

Гурия

Держишь? Боишься, улечу?

А знаешь, сколько тысячелетий

Живем мы вместе в кущах этих?

Поэт

Не знаю, нет! И знать не хочу.

Неизведанной ласки власть,

Беспорочных лобзаний страсть!

Мне каждый миг пронзительно-сладок.

Давно ли? Спрашивать не надо.

Гурия

Ты бываешь, я замечала не раз,

Рассеян и странно далек от нас.

Иль, дерзновенный, с высоты

В глубины божьи рвешься ты?

Возлюбленную вспомни снова,

Ведь вот и песенка готова:

У входа тот напев родной —

Как он звучал!.. Звучит? Для рифм себя

не мучай;

Мне песню давнюю – к Зулейке

песню – пой!

Ты и в раю не сложишь лучшей.

Взысканные звери

Был четырем животным вход

Открыт в пределы рая.

Там с праведными Вечный год

Им жить, покой вкушая.

Вступают. Впереди осел

И гордо и степенно:

Ведь, оседлав осла, вошел

Иисус во град священный.

А следом волк, смущен слегка.

Завет соблюл он свято:

«Не тронь овечку бедняка,

Брать можешь у богатых».

Виляет весело хвостом

Пастуший песик верный:

При семерых столетним сном

Он спал во тьме пещерной.

Котенок прыгает у ног

Абугерриры, верткий:

Вовеки свят, кого пророк

Погладил раз по шерстке.

Высшее и наивысшее

Не взыщите с нас сурово,

Если ереси мы учим!

Заглянув в себя глубоко,

Мы на все ответ получим.

Про себя давно решил я:

Человек, собой довольный,

Ждет душевного покоя

В небесах, как в жизни дольной.

Чем, бывало, дух мой нищий

Ублажал себя беспечно,

Те же радости он ищет

Обрести теперь навечно.

Сад в цвету и плод созрелый,

Нестареющие жены,

Как живым, равно приятны

И душе омоложенной.

И былых друзей и новых,

Всех созвал бы я на встречу

И на языке немецком

Их приветил райской речью.

Свой у ангелов, однако,

Диалект, пришельцам ясный:

Здесь склоняют розу с маком

Без грамматики прекрасно.

Хорошо б духовным взором

Нам пройтись по далям вышним,

Тот испить восторг, в котором

Станет звук и звон излишним!

Звон и звук! Едва их путы

Разорвет, воспрянув, слово,

Ощутишь себя как будто

Бесконечным в жизни новой.

Если всем в замену чувствам

Есть в раю одно в припасе,

Я пяток земных, клянусь вам,

За него отдать согласен.

С ним проникну я, возможно,

В наивысший круг, который

Весь проникнут словом божьим,

Вечным словом животворным.

Не влекомым ввысь, в извечный

Лик Любви взирая, здесь нам

Обрести покой конечный:

С ней сольемся, в ней исчезнем!

Семеро спящих

Шесть обласканных придворных

От царя бежать решились,

Не желая чтить в нем Бога,

Раз на Бога не похож он:

Муха, видите ль, спесивцу

Не дает поесть в охоту;

Слуги машут опахалом,

Отогнать не могут муху —

Все кружит над ним и жалит,

Чин застольный нарушая,

Как язвительный посланник,

Посланный мушиным Богом.

«Как же, – отроки решили, —

Муха – и помехой Богу?

Есть и пить ему потребно,

Как любому? Нет! Один лишь,

Кто луну и солнце создал,

Кто зажег на небе звезды,

Он наш Бог! Бежим!» Озябших

Отроков полуодетых

Скрыл и сам укрылся с ними

Пастушок в пещере горной.

Не отстал и пес пастуший:

Ноги сбил, его шугают,

От хозяина нейдет он

И в товарищи прибился

К беглецам, к семи сонливцам.

Царь, изменой оскорбленный,

Для любимцев казнь измыслил:

Не огонь и не железо —

Повелел он вход в пещеру

Заложить кирпичной кладкой.

Те всё спят, не пробуждаясь.

И предстал пред Богом ангел,

Покровитель их, с отчетом:

«Я все время их ворочал,

Вправо, влево, с боку на бок,

Чтобы, юных и прекрасных,

Их не тронуло гниенье,

Чтобы ласковые зори

Им подкрашивали щеки.

Так они лежат в блаженстве;

Сладко спит и пес, уткнувши

Нос в целехонькие лапки».

Пролетают дни за днями,

Год за годом. И проснулись

Отроки. Стена во входе

Обветшала, развалилась.

Видя, что пастух робеет,

Говорит Ямблика, старший

И красивейший: «Схожу вам

За едою. Что терять мне?

Золотой да жизнь в придачу!»

А Эфес уже столетье

Чтит учение пророка

Иисуса – мир благому!

Побежал. Сторожевая

Башня, вышки – все другое.

Но не смотрит он и прямо

В ближнюю спешит пекарню.

«Плут! – косится пекарь. – Вижу

По монете – клад сыскал ты.

Вот что, мальчик, кончим миром:

Отвали мне половину!»

Спорят. Пекарь, распалившись,

Тянет в княжий суд. Но в долю

Норовит и князь, как пекарь.

Быстро выявилось чудо,

Подтвердившись сотней знаков.

Был чертог нерукотворный

Во свидетельство воздвигнут;

Ход затем пробили в камне

К предугаданному кладу.

Набежали тут потомки,

Родом-племенем сочлися.

Прародителем пред ними

В цвете юных сил Ямблика;

А его сынка да внуков

Люди в предках именуют.

Правнуки его с почетом

Обступили храброй ратью,

И стоит он всех моложе.

К прежним новых приложилось

Множество примет. Все ясно —

Кто он есть и кто другие

Сотоварищи-сонливцы.

Он спешит к друзьям в пещеру,

В провожатых – князь с народом.

Но назад к народу с князем

Богоизбранный не вышел.

Семерых – которых восемь

Стало издавна с собакой, —

Втайне средствами своими

Гавриил по воле божьей

Отрешенных от волнений

В рай вознес. Глазам пещера

Замурованной предстала.

Покойной ночи

Песни, вас да примет в лоно

Мой народ – покойтесь с миром!

В облак с мускусом и миром

Ты окутай благосклонно,

Гавриил, пришельцу тело;

Чтобы встал он юный, смелый

И, радушен, как бывало,

Прорубал проход сквозь скалы,

Дабы всех времен героям

С ним идти согласным строем

В рай, к вершине осиянной!

Услаждаться б непрестанно

Вечно новой красотой им

В сонме легком и едином,

И чтоб шел за господином

Верный песик невозбранно!

Позднее творчество

Март

Снег падает все боле,

И не приходит час,

Чтоб все цветочки в поле,

Чтоб все цветочки в поле

Порадовали нас.

Сиянием июня

Нам только лжет весна.

А ласточка-то лгунья,

А ласточка-то лгунья

Примчалась, но одна.

Один я. В дни расцвета

Уныло все кругом.

Но вмиг настанет лето,

Но вмиг настанет лето,

Лишь будем мы вдвоем.

Май

Облаков сребристых стая

Реет в воздухе согретом;

Солнце, ласково блистая,

Пар пронизывает светом.

Волны льнут, вздымаясь плавно,

К изобильным берегам.

Словно вымыта недавно,

Колыхаясь здесь и там,

Зелень клонится к водам.

Воздух тих, и все в покое.

Что же ветви шевельнуло?

В полноте любви и зноя

Что меж зарослей блеснуло?

Все яснеет лучезарно!

Посмотри: со всех сторон

Там снует, резвясь попарно,

Рой крылатых крошек; он

Этим утром был рожден.

Строят крышу. Для кого же

Приготовили келейку?

И, на плотников похожи,

Ставят столик и скамейку!

Солнце никнет незаметно;

Изумлен, смотрю кругом,

И приводит рой несметный

Мне возлюбленную в дом —

День и вечер стали сном!

Всегда и везде

Ключ бежит в ущелья гор,

В небе свит туманов хор, —

Муза манит к воле, в поле

Трижды тридевять и боле.

Вновь напененный бокал

Жарко новых песен просит;

Время катит шумный вал,

И опять весну приносит.

«Коль вниз ползет живая ртуть…»

Коль вниз ползет живая ртуть,

То быть дождю и буре,

Когда ж подымется чуть-чуть —

Высок шатер лазури.

То скорбь, то радость так же в нас

Волненье чередует;

В пространстве тесном их тотчас

Живое сердце чует.

«Как, ты прошла? А я не поднял глаз…»

Как, ты прошла? А я не поднял глаз;

Не видел я, когда ты возвратилась.

Потерянный, невозвратимый час!

Иль я ослеп? Как это приключилось?

Но я могу утешиться пока,

И ты меня охотно оправдаешь:

Ты – предо мной, когда ты далека;

Когда вблизи – от взора ускользаешь.

Трилогия страсти

Вертеру

О дух многооплаканный, ты снова

Явился гостем в мир земной.

Средь новых нив возник как тень былого

И не робеешь предо мной.

Ты мне напомнил то златое время,

Когда для нас цвели в полях цветы,

Когда, дневное забывая бремя,

Со мной закатом любовался ты.

Тебе – уйти, мне – жить на долю пало.

Покинув мир, ты потерял так мало!

Казалось бы, для счастья жизнь дана:

И прелесть дня, и ночи глубина!

Но человек, взращенный в неге рая,

На раннем утре жизненного мая

Уже бороться обречен судьбою

С чужою волей иль с самим собою.

Одно другого не восполнит, нет!

Снаружи тьма, а в сердце яркий свет,

Иль в сердце – ночь, когда кругом светло

И счастье вновь неузнанным прошло.

Но вот оно! В каком восторге ты

Изведал силу женской красоты!

И юноша, блестящим предан снам,

Идет в весну, весне подобен сам.

Он изумлен: весь мир ему открыт,

Огромный мир ему принадлежит.

Он вдаль спешит с сияющим лицом,

Не скованный ни домом, ни дворцом.

Как птица под лазурный небосклон,

Взмывает ввысь, любви коснувшись, он

И с неба вновь к земле стремит полет, —

Там взор любимой в плен его зовет.

Но рано ль, поздно ль – все ж узнает он,

Что скучен плен, полет его стеснен,

Свиданье – свет, разлука – тьма и гнет,

Свиданье вновь – и счастьем жизнь блеснет.

И миг прошел, года в себя вместив,

А дальше вновь прощанье и разрыв.

Твой взор слезой умильною блестит,

Прощаньем страшным стал ты знаменит,

Оплакан всеми в свой последний час,

На скорбь и радость ты покинул нас.

И вот опять неизъяснимый рок

По лабиринту страсти нас повлек,

Вновь обреченных горестной судьбе,

Узнать разрыв, таящий смерть в себе.

Как трогательно пел певец любви:

В разрыве – смерть, с возлюбленной не рви!

Страдающим, просящим утешенья

Дай, Господи, поведать их мученья!

Элегия

Там, где немеет в муках человек,

Мне дал Господь поведать, как я стражду.

«Торквато Тассо»

Что принесет желанный день свиданья,

Цветок, не распустившийся доселе?

В нем ад иль рай – восторги иль страданья?

Твоей душой сомненья овладели.

Сомненья нет! Она у райских врат,

В ее любви – твой горний вертоград.

И ты вступил в блаженные селенья,

Как некий дух, достойный жизни вечной.

Здесь нет надежд, желания, томленья,

Здесь твой Эдем, мечты предел конечный.

Перед лицом единственно прекрасной

Иссяк источник горести напрасной.

Крылатый день влачился так уныло,

Ты исчислял мгновения, тоскуя,

Но и в лучах полдневного светила

Не таял след ночного поцелуя.

Часы текли скучны, однообразны,

Как братья сходны и как братья разны.

Прощальный миг! Восторги обрывая,

В последний раз ты льнешь к устам любимым.

Идешь – и медлишь – и бежишь из рая,

Как бы гонимый грозным серафимом.

Глядишь на темный путь – и грусть во взоре,

Глядишь назад – ворота на запоре.

И сердце вдруг ушло в себя, замкнулось,

Как будто ей себя не раскрывало,

Как будто с ней для счастья не проснулось,

Своим сияньем звезд не затмевало.

Сомненья, скорбь, укоры, боль живая

Теснят его, как туча грозовая.

Иль мир погас? Иль гордые утесы

В лучах зари не золотятся боле?

Не зреют нивы, не сверкают росы,

Не вьется речка через лес и поле?

Не блещет – то бесформенным эфиром,

То в сотнях форм – лазурный свод над миром?

Ты видишь – там, в голубизне бездонной,

Всех ангелов прекрасней и нежней,

Из воздуха и света сотворенный,

Сияет образ, дивно сходный с ней.

Такою в танце, в шумном блеске бала,

Красавица очам твоим предстала.

И ты глядишь в восторге, в восхищенье,

Но только миг – она здесь неживая,

Она верней в твоем воображенье —

Подобна той, но каждый миг другая.

Всегда одна, но в сотнях воплощений,

И с каждым – все светлей и совершенней.

Так у ворот она меня встречала

И по ступеням в рай меня вводила,

Прощальным поцелуем провожала,

Затем, догнав, последний мне дарила,

И образ тот в движенье, в смене вечной,

Огнем начертан в глубине сердечной.

В том сердце, что, отдавшись ей всецело,

Нашло в ней все, что для него священно,

Лишь в ней до дна раскрыть себя сумело,

Лишь для нее вовеки неизменно,

И, каждым ей принадлежа биеньем,

Прекрасный плен сочло освобожденьем.

Уже, холодным скована покоем,

Скудела кровь – без чувства, без влеченья,

Но вдруг могучим налетели роем

Мечты, надежды, замыслы, решенья.

И я узнал в желаньях обновленных,

Как жар любви животворит влюбленных.

А все – она! Под бременем печали

Изнемогал я, гас душой и телом.

Пред взором смутным призраки вставали,

Как в бездне ночи, в сердце опустелом.

Одно окно забрезжило зарею,

И вот она – как солнце предо мною.

С покоем божьим, – он душе скорбящей

Целителен, так сказано в Писанье, —

Сравню покой любви животворящей,

С возлюбленной сердечное слиянье.

Она со мной – и все, все побледнело

Пред счастьем ей принадлежать всецело.

Мы жаждем, видя образ лучезарный,

С возвышенным, прекрасным, несказанным

Навек душой сродниться благодарной,

Покончив с темным, вечно безымянным.

И в этом – благочестье! Только с нею

Той светлою вершиной я владею.

В дыханье милой – теплый ветер мая,

Во взоре милой – солнца луч полдневный,

И себялюбья толща ледяная

Пред нею тает в глубине душевной.

Бегут, ее заслышав приближенье,

Своекорыстье, самовозвышенье.

Я вспоминаю, как она сказала:

«Всечасно жизнь дары благие множит.

От прошлого запомнится так мало,

Грядущего никто прозреть не может.

Ты ждал, что вечер принесет печали,

Блеснул закат – и мы счастливей стали,

Так следуй мне и весело и смело

Гляди в глаза мгновенью! Тайна – в этом!

Любовь, и подвиг, и простое дело

Бери от жизни с дружеским приветом.

Когда ты все приемлешь детски ясно,

Ты все вместишь и все тебе подвластно».

«Легко сказать! – подумал я. – Судьбою

Ты избрана для милостей мгновенья.

Тебя мгновенно каждый, кто с тобою,

Почувствует любимцем провиденья.

Но если нас разделит рок жестокий,

К чему тогда мне твой завет высокий!»

И ты ушла! От нынешней минуты

Чего мне ждать? В томлении напрасном

Приемлю я, как тягостные путы,

Все доброе, что мог бы звать прекрасным.

Тоской гоним, скитаюсь, как в пустыне,

И лишь слезам вверяю сердце ныне.

Мой пламень погасить не в вашей власти,

Но лейтесь, лейтесь горестным потоком.

Душа кипит, и рвется грудь на части.

Там смерть и жизнь – в борении жестоком.

Нашлось бы зелье от телесной боли,

Но в сердце нет решимости и воли.

И как? Могу ли? Умертвить желанье?

Не видеть лик, во всем, что суще, зримый,

То в дымке предстающий, то в сиянье,

То ясный, яркий, то неразличимый.

И с этим жить! И брать, как дар счастливый,

Приход, уход, приливы и отливы.

Друзья мои, простимся! В чаще темной

Меж диких скал один останусь я.

Но вы идите – смело в мир огромный,

В великолепье, в роскошь бытия!

Все познавайте – небо, земли, воды,

За слогом слог – до самых недр природы!

А мной – весь мир, я сам собой утрачен,

Богов любимцем был я с детских лет,

Мне был ларец Пандоры предназначен,

Где много благ, стократно больше бед.

Я счастлив был, с прекрасной обрученный,

Отвергнут ею – гибну, обреченный.

Умиротворение

Ведет к страданью страсть. Любви утрата

Тоскующей душе невозместима.

Где все, чем жил ты, чем дышал когда-то,

Что было так прекрасно, так любимо?

Подавлен дух, бесплодны начинанья,

Для чувств померкла прелесть мирозданья.

Но музыка внезапно над тобою

На крыльях серафимов воспарила,

Тебя непобедимой красотою

Стихия звуков мощных покорила.

Ты слезы льешь? Плачь, плачь в блаженной

муке,

Ведь слезы те божественны, как звуки!

И чует сердце, вновь исполнясь жаром,

Что может петь и новой жизнью биться,

Чтобы, на дар ответив щедрым даром,

Чистейшей благодарностью излиться.

И ты воскрес – о, вечно будь во власти

Двойного счастья – музыки и страсти.

«Сверху сумерки нисходят…»

Сверху сумерки нисходят,

Близость стала далека,

В небе первая восходит

Золотистая звезда.

Все в неверность ускользает,

Поднялась туманов прядь,

Сумрак темный отражает

Озерная сонно гладь.

Вот с восточного предела

Ожидается луна.

С ивой стройною несмело

Шутит близкая волна;

Сквозь теней круговращенье

Лунный свет то там, то сям, —

И прохлада через зренье

Проникает в сердце к нам.

Душа мира

Рассейтесь вы везде под небосклоном,

Святой покинув пир,

Несите жизнь, прорвавшись к дальним зонам,

И наполняйте мир!

Вы божьим сном парите меж звездами,

Где без конца простор,

И средь пространств, усеянных лучами,

Блестит ваш дружный хор.

Несетесь вы, всесильные кометы,

Чтоб в высях потонуть,

И в лабиринт, где солнце и планеты,

Врезается ваш путь.

К бесформенным образованьям льнете,

Играя и творя,

Все сущее в размеренном полете

Навек животворя.

Вы в воздухе подвижном ткете щедро

Изменчивый убор,

И камню вы, в его проникнув недра,

Даете твердость форм.

И рвется все в божественной отваге

Себя перерасти;

В пылинке – жизнь, и зыбь бесплодной влаги

Готова зацвести.

И мчитесь вы, любовью вытесняя

Сырого мрака чад;

В красе разнообразной дали рая

Уж рдеют и горят.

Чтоб видеть свет, уже снует на воле

Всех тварей пестрота;

Вы в восхищенье на счастливом поле,

Как первая чета.

И гасит пламя безграничной жажды

Любви взаимной взгляд.

Пусть жизнь от целого приемлет каждый

И вновь – к нему назад.

Метаморфоза животных

Если отважитесь вы подняться со мной до вершины,

Руку я вам протяну, и взор ваш окинет свободно

Ширь и даль природы. Она расточает, богиня,

Щедро жизни дары. Однако вседневной заботой

Не тяготится, как смертные женщины, о пропитанье

Чад своих. Это ей не пристало. Она утвердила

Двойственный вечный закон: каждой жизни

предел положила;

В меру потребности дав, дары отпустила без меры

Вдосталь всем и доступно, – сама же глядит

благосклонно

На хлопотливых детей, пособляя им в нуждах

несчетных:

Без наставленья они живут, как начертано ею.

Каждый зверь – самоцель. Совершенным из чрева

Природы

Вышел он, и дитя породит, как сам, совершенным.

Каждый член его тела по вечному создан закону,

Даже редчайшая форма втайне повторит прообраз.

Каждый рот, например, приловчился захватывать

пищу

Телу какая положена: челюстью слабой, беззубой

Или крепкой, зубастой снабжен, но он превосходно

Приспособлен всегда обеспечивать тело прокормом.

Так и нога: коротка ли, длинна ль, – в гармонии

четкой

Нуждам и норову зверя ее отвечают движенья.

Каждое детище Мать здоровьем полным и чистым,

Не поскупясь, наделила. В живом существе

невозможен

Между членами тела разлад: все приятствует жизни.

Образ жизни зверя влияет на склад его тела,

Но и телесный склад на образ жизни, бесспорно,

Должен воздействовать. Так он упрочился, стройный

порядок,

Склонный меж тем к переменам в изменчивых

внешних условьях.

Но в глубине сокрытая мощь благородных творений

Замкнута в круге святом разнородных строений

живого.

Чтимых Природой пределов и Бог никакой

не раздвинет:

Ограниченья сними, и закроется путь к совершенству.

Все же некий глубинный дух неуемно стремится

Круг порушить и дать простор произволу и формам.

Только напрасна борьба, напрасны усилья. Едва лишь

Он возьмет свое на органе том или этом,

Даст не в меру ему разрастись, и вмиг захиреет

Все остальное в теле. Избыточность давит,

в ней гибнет

Стройная форм красота, свобода и четкость движенья.

Если ты видишь, что тварь преимуществом неким

особым

Наделена, спроси: а в чем у нее недостаток?

Что же недодано ей? И, духом вникая пытливым,

Ключ ищи и поймешь, как живые слагаются формы.

Так, ни единый зверь, когда его верхняя челюсть

Полным набором зубов снабжена, рогов уж не носит;

И сотворить рогатого льва – это Матери вечной

Не удалось бы никак при всей ее силе и власти:

Нет у нее запасов таких, чтоб и зубы на челюсть

В полном числе насадить, и лоб украсить рогами.

Эти понятья освой: предел для власти; законность —

И произвол; свобода – и мера; порядок – но гибкий;

На перебор – недочет, – и, освоив, возрадуйся! Муза

Их постигать как гармонию учит нас мягко и властно.

Этой идеи выше не вымыслит нравоучитель,

Ни работник и ни поэт. Властитель, достойный

Властвовать, лишь чрез нее своей усладится короной.

Радуйся, высшая тварь из тварей Природы! Доступно

Мысли твоей провожать полет ее творческой мысли

В эту высь. Но стань на месте; назад обрати ты

Взоры, проверь, сравни – и примешь изустно от музы

Добрую весть, что это не сон – все видишь ты въяве.

«Стоял я в строгом склепе, созерцая…»

Стоял я в строгом склепе, созерцая,

Как черепа разложены в порядке,

Мне старина припомнилась седая.

Здесь кости тех, кто насмерть бились

в схватке,

Забыв вражду, смирившись поневоле,

Лежат крестом. О кости плеч, лопатки

Могучие! Никто не спросит боле,

Что вы несли; оторван член от члена,

Нет связи жизни, деятельной воли.

Вы врозь лежите, руки и колена.

Вам мира нет: вы вырваны в сиянье

Земного дня из гробового плена.

Нет в скорлупе сухой очарованья,

Где благородное зерно скрывалось.

Но мной, адептом, прочтено Писанье,

Чей смысл святой не всем раскрыть

случалось

Когда средь мертвого оцепененья

Бесценное творенье мне досталось,

Чтоб в холоде и тесном царстве тленья

Я был согрет дыханием свободы

И жизни ключ взыграл из разрушенья.

Как я пленялся формою природы,

Где мысли след божественной оставлен!

Я видел моря мчащиеся воды,

В чьих струях ряд все высших видов явлен.

Святой сосуд, – оракула реченья! —

Я ль заслужил, чтоб ты был мне доставлен?

Сокровище украв из заточенья

Могильного, я обращусь, ликуя,

Туда, где свет, свобода и движенье.

Того из всех счастливым назову я,

Пред кем Природа-Бог разоблачает,

Как, плавя прах и в дух преобразуя,

Она созданье духа сохраняет.

Content

Иоганн Вольфганг Гёте
Новая любовь, новая жизнь (сборник)

Посвящение

Из ранней лирики

Моей матери

Элегия на смерть брата моего друга

Смена

Прекрасная ночь

Мотылек

К луне

Брачная ночь

Цепочка

Из лирики периода «Бури и натиска»

Фридерике Брион

С разрисованной лентой

Путешественник и поселянка

Орел и голубка

Песнь о Магомете

Прометей

Ганимед

Бравому Хроносу

Фульский король

Приветствие духа

Новая любовь, новая жизнь

Белинде

На озере

Первое веймарское десятилетие

Осеннее чувство

Надежда

Легенда

Epiphanias

Ильменау

К месяцу

Вечерняя песня охотника

Ночная песнь путника

Другая

«О, зачем твоей высокой властью…»

Песнь духов над водами

Ночные мысли

«Кого полюбишь ты – всецело…»

Капли нектара

Божественное

Границы человечества

Моя богиня

Первая потеря

Лесной царь

Певец

Рыбак

Арфист

Филина

Миньона

Эпоха классики

Римские элегии

Эпиграммы

Смешанные эпиграммы

Амур-живописец

«Купидо, шалый и настойчивый мальчик…»

Ноябрьская песня

Саконтала́

Посещенье

Штиль на море

Счастливое плаванье

Близость милого

Мусагеты

Кубок

Сонет

Природа и искусство

Нежданная весна

Томление

Обман

Волшебная сеть

Утешение в слезах

Жалоба пастуха

Всеприсутствие

Друг для друга

Коринфская невеста

Бог и баядера

Ученик чародея

Горный замок

Западно-восточный диван

Книга певца. Моганни-наме

Гиджра

Благоподатели

Свободомыслие

Талисманы

Четыре блага

Признание

Стихии

Сотворение и одухотворение

Любезное сердцу

Разлад

В настоящем – прошлое

Дерзость

Грубо, но дельно

Жизнь во всем

«И тростник творит добро…»

Книга Гафиза. Гафиз-наме

Прозвище

Жалоба

Фетва

Немец благодарит

Фетва

Безграничный

Отражение

«Найденные ритмы обольщают…»

Раскрытие тайны

Намек

Гафизу

Еще Гафизу

Книга любви. Ушк-наме

Образцы

И еще чета

Книга для чтения

«Были губы, взор – она влекла…»

Предостерегая

Погружаясь

Рискуя

Плохое утешенье

Довольствуясь малым

Привет

Смирение

Сокровенное

Самое сокровенное

Книга размышлений. Тефкир-наме

«Советов лиры не упусти…»

Пять свойств

«Сердцу мил зовущий взгляд подруги…»

«То, что «Пенд-наме» гласит…»

«Скача мимо кузни на стыке дорог…»

«Чти незнакомца дружеский привет…»

«Покупай! – зовет майдан…»

«Когда я честным был…»

«Не шуми ты, как, откуда…»

«Откуда я пришел сюда? Не знаю…»

«Одно приходит за другим…»

«К женщине снисходителен будь!..»

«Жизнь – шутка, скверная притом…»

«Жизнь – это та ж игра в гусек!..»

«Все, ты сказал мне, погасили годы:..»

«Встреча с тем всегда полезна…»

«Кто щедр, тот будет обманут…»

«Хвалит нас или ругает…»

Шаху Седшану и ему подобным

Книга недовольства. Рендш-наме

«Где ты набрал все это?..»

«Где рифмач, не возомнивший…»

«Кто весел и добр и чей виден полет…»

«Власть – вы чувствуете сами…»

«Тем, кто нас к добру зовет…»

«Разве именем хранимо…»

«Если брать значенье слова…»

«Разве старого рубаку…»

Душевный покой странника

«Не проси о том, что в мире…»

«Хоть самохвальство – грех немалый…»

«Мнишь ты, в ухо изо рта…»

«Тот французит, тот британит…»

«Когда-то, цитируя слово Корана…»

Пророк говорит

Тимур говорит

Книга Тимура. Тимур-наме

Мороз и Тимур

Зулейке

Книга Зулейки. Зулейка-наме

Приглашение

«Что Зулейка в Юсуфа влюбилась…»

«Если ты Зулейкой зовешься…»

«Создает воров не случай…»

«Пускай кругом непроглядная мгла…»

«Я вместе с любимой – и это не ложно?..»

«Плыл мой челн – и в глубь Евфрата…»

«Знаю, как мужчины смотрят…»

Gingo Biloba

«Но скажи, писал ты много…»

«Восходит солнце, – что за диво!..»

«Любимая! Венчай меня тюрбаном!..»

«Немногого прошу я, вспомни…»

«Мне и в мысли не входило…»

«Красиво исписанным…»

«Раб, народ и угнетатель…»

«Как лампадки вкруг лавчонок…»

«Вами, кудри-чародеи…»

«Рубиновых уст коснуться позволь…»

«Если ты от любимой далек…»

«Мир непрочен, но всюду найдется…»

«Как наши чувства нас же тяготят…»

«Ты далеко, но ты со мной!..»

«Где радость взять, откуда?..»

«Если я с тобою…»

Книга Зулейки

«На ветви отягченной…»

«Я была у родника…»

«Вот мы здесь, мы вместе снова…»

«Шах Бехрамгур открыл нам рифмы сладость…»

«Голос, губы, пламень взгляда…»

Эхо

«Что там? Что за ветер странный?..»

Высокий образ

«Ветер влажный, легкокрылый…»

Воссоединение

Ночь полнолуния

Тайнопись

Отраженье

«Что за ласковая сила…»

«Александр был зеркалом Вселенной…»

«Прекрасен мир во всех его обмерах…»

«В тысяче форм ты можешь притаиться…»

Книга кравчего. Саки-наме

«Да, в кабачке и мне быть приходилось…»

«Сижу один…»

«Все мы пьяными быть должны!…»

«Ну, в кабачке чуть не до драки…»

Кравчий

«Друг, когда ты в опьяненье…»

Книга притчей. Матхаль-наме

«В пучину капля с вышины упала…»

«Бюльбюль пела, сев на ветку…»

Вера в чудо

«Покинув раковины мрак…»

«Я был изумлен, друзья-мусульмане…»

«У шаха было два кассира…»

«Котлу сказал, кичась, горшок…»

«Велик иль мелок человек…»

«Чтоб дать Евангелье векам…»

Добро вам

Книга Парса. Парси-наме

«Если люди, солнцу рады…»

Книга рая. Хульд-наме

Предвкушение

Праведные мужи

Жены-избранницы

Впуск

Отголосок

«Твой поцелуй – сама любовь…»

«Держишь? Боишься, улечу?..»

Взысканные звери

Высшее и наивысшее

Семеро спящих

Покойной ночи

Позднее творчество

Март

Май

Всегда и везде

«Коль вниз ползет живая ртуть…»

«Как, ты прошла? А я не поднял глаз…»

Трилогия страсти

Вертеру

Элегия

Умиротворение

«Сверху сумерки нисходят…»

Душа мира

Метаморфоза животных

«Стоял я в строгом склепе, созерцая…»