Звезда негодяя

Лариса Петровичева

Глава 1

Свадебное платье было… Эмма замялась, пытаясь подобрать слова. Как можно описать облако? Или цветущую яблоню? Любые фразы здесь будут бессмысленными и пошлыми – можно лишь замереть в восхищении и молчать.

Да и надо ли описывать? Нужно просто восторгаться чудом, которое вдруг возникло перед тобой, раскрываясь во всем своем невесомом очаровании.

– Идеальное, – выдохнула Эмма. – Просто идеальное, Тавиэль.

– Как и все платья в моем магазине, – улыбка Тавиэля стала просто обворожительной. Эльф задержал руку на талии Эммы на несколько мгновений дольше, чем в прошлый раз и почти на грани того, что позволял этикет, а затем скользнул среди манекенов, и Эмма услышала: – Взгляни-ка вот на это!

Эмма не знала, почему вообще позволяет ему прикасаться к себе. Возможно, потому, что покупательницы свадебных платьев хорошо платили за ее букеты, даже на рекламу не приходилось тратиться, а Тавиэль мог в любой момент отказаться от ее услуг, и это было бы как минимум печально.

Пришлось бы ехать в другой городок с магазином свадебных платьев или платить за рекламу в газетах – и то, и другое Эмме не нравилось. Когда пытаешься заработать на жизнь и устроиться в ней как можно удобней и достойней, то невольно будешь хвататься за любую возможность. И экономить тоже будешь – потому что еще не факт, отобьется ли реклама.

Поэтому приходилось терпеть. Эмма понимала, что легкие, на грани приличий знаки внимания Тавиэля – не самое плохое, что может случиться с девушкой в ее ситуации.

Свет сделался ярче, заиграл на позолоте высоких зеркал под потолок, и на мраморный подиум выплыло еще одно платье. Не чисто белое – в нем был едва уловимый розовый оттенок, похожий на стыдливый румянец. Отделка невесомым кружевом по вырезу, тонкий поясок под грудью, усеянный мелкими севрскими жемчужинами, и волны шелка, легко спадавшие к ногам.

Эмма вдруг обнаружила, что стоит с приоткрытым от удивления ртом. Платье ее заворожило. В нем было что-то по-настоящему сказочное.

– Как тебе? – вкрадчиво поинтересовался Тавиэль. Эмма лишь вздохнула и развела руками. Очарование момента растаяло – Эмма прекрасно знала, что никогда ей не придется надеть такого платья.

– Такие носят фейери, – зачарованно сказала она, и Тавиэль усмехнулся.

– Их служанки? Возможно. Его заказала Амели Готье, твои орхидеи прекрасно к нему подойдут.

Орхидеи… Только сейчас Эмма вспомнила, зачем вообще сюда пришла. Она обернулась на прозрачную коробку с букетом, которая стояла на стойке продавца, и сейчас цветы, которые она сделала из дорогого шелка, показались ей какими-то простецкими и чуть ли не грязными. Неудивительно: рядом с эльфийскими творениями все дела людских рук выглядят детскими поделками.

Тавиэль негромко засмеялся и, встав сзади вплотную, негромко шепнул на ухо:

– Все это могло бы однажды стать твоим. Но ты слишком капризна и переборчива.

Эмма почувствовала, как к лицу приливает кровь. Казалось бы, что может быть проще? Стать любовницей этого эльфа, жить припеваючи, позволить себе то, в чем Эмма так долго отказывала, экономя на каждой мелочи – модные платья, красивые туфельки, шляпки… Она сама не знала, что ей так мешает. То ли сказки и мечты о большой любви, то ли разбитое сердце, которое она едва смогла склеить и не хотела разбивать снова.

Все это было слишком больно, а Эмма не хотела боли.

– Что именно ты мне предлагаешь? – Эмма нашла в себе силы улыбнуться. – Платье служанки?

Она прекрасно знала, что ни один обитатель страны под холмами никогда не возьмет в жены человеческую женщину. Эльф рассмеялся. Скользнул острым кончиком языка по левому уху Эммы, очертил каждый завиток, и Эмма почувствовала, как немеют ноги. Платья, зеркала, коробка с букетом – все скользнуло куда-то в сторону, растеклось акварелью по палитре.

– Для начала простую прогулку, – в голосе Тавиэля мягко зашелестели бархатные нотки. Эмма знала, что все девушки, с которыми он так говорил, сразу же соглашались на все его предложения. Устоять было почти невозможно.

Эмма отказывалась, и это его раззадоривало. Она прекрасно понимала: стоит согласиться – и Тавиэль забудет о ней на следующий день. Поставит очередной крестик в записной книжке, на этом дело и кончится. И их сотрудничество в свадебной флористике – тоже.

Все мужчины таковы, хоть человеческие, хоть эльфийские. Эмма успела убедиться в этом на собственном опыте. Хорошо хоть Тавиэль не пробовал взять ее силой: пока он был вкрадчивым и мягким, и это вполне устраивало Эмму.

– Да хоть и на Йолле, – продолжал Тавиэль. – Люблю смотреть, как мои родственники выезжают из холмов во всем великолепии…

– Они ведь тебя изгнали, не так ли? – Эмма не удержалась от маленькой шпильки, и Тавиэль вздохнул.

– Да, я изгнанник, – ответил он и мягко опустил руки на талию Эммы. – Фейери решили, что я не подхожу для общества великих владык мира, и закрыли за мной двери холмов. Так и ты, честно говоря, не королевских кровей. Просто приживалка, которая обретается в Дартмуне, пока не приехал хозяин поместья…

Эмма отшатнулась, чужие руки соскользнули с ее тела. Да, она приживалка. Она никто. Ее мать была подругой сестры старого хозяина Дартмуна, так они и жили там, в тоскливом одиночестве серых северных краев, пока бедные старушки не умерли, и старик хозяин тоже. Его сын служил в столице, и поместье было для него просто источником дохода с хорошим управляющим; Эмме позволили остаться, и она тихонько жила в Дартмуне, надеясь, что молодому владельцу поместья хорошо в столице, и он не приедет. Что ему делать в этих тоскливых краях морошки, озер и скал?

Но она использовала каждую возможность заработать денег и отложить их на покупку собственного жилья. Цветы из шелка, которые делала Эмма, выглядели, словно живые – невесты обожали их, с удовольствием покупали букеты и заколки, и за несколько лет Эмма смогла создать себе репутацию замечательной флористки. Она стала модной, и денег на счете в банке было уже достаточно.

Еще немного – и она наконец-то приобретет свой уголок.

– Ты наглец, – со спокойной усталостью сказала Эмма. Тавиэль одарил ее очередной сладкой улыбкой и заявил:

– Когда там возвращается хозяин? Что говорят о Конноре Осборне?

Эмма и без того знала, что говорят о молодом владельце Дартмуна: пресыщенный сластолюбец, негодяй и циник. Дрянь, которая не пропустила ни одной юбки. Подлец самой высшей пробы, который не стесняется брать то, что хочет.

Теперь, к тому же, и убийца, если верить сплетням горожанок.

При мысли о том, что Коннор Осборн возвращается домой, ей становилось дурно. Конечно, Эмма не собиралась жить с ним под одной крышей, но до великого и страшного дня Йолле оставалось совсем немного, и она не успевала купить крошечную квартирку, чтобы найти приют. Новость о возвращении Осборна пришла слишком поздно.

И это было страшно. Невыносимо.

Конечно, она может упросить его: пусть позволит задержаться на несколько дней, после Йолле Эмма сразу съедет. Но она прекрасно понимала, чем Коннор Осборн потребует расплатиться за свою доброту. Деньги его не интересуют, а вот очередной экземпляр в коллекцию – да, это как раз то, что ему нужно.

– Я гораздо лучше, – совершенно серьезно произнес Тавиэль. – Я дам тебе кров, и великие владыки земли не убьют бесприютную деву во время Дикой Охоты. Мы посмотрим их праздничный выезд, а там…

Старая госпожа Осборн обязательно сказала бы: «Что ты ломаешься? Это же не руку или ногу отдать». Эмма попробовала посмотреть на эльфа другим взглядом. Стройный, гибкий, похожий на танцора или фехтовальщика, Тавиэль не мог не нравиться. Не гора мышц, а изящное, но в то же время проработанное тело: эльф не только возился со свадебными платьями и драгоценностями, но и махал мечом, и стрелял из лука, и не чурался езды на лошади. Пусть на тренировках, но все же.

Он был красив, этого нельзя отрицать. Но Эмма напомнила себе, что однажды уже купилась на красоту и сладкие речи, и очарование померкло.

Между двумя хищниками, вот как она попала. А тут еще и фейери со своим великим праздником и серебряными косами, которыми они сносят головы тем, кто окажется в йолльскую ночь без дома.

– Этот букет стоит тридцать золотых крон, – холодным тоном сказала Эмма. –Мне кажется, ты забыл расплатиться. Сладкие речи, к сожалению, не принимают в банке, а то ты давно бы сделал меня миллиардершей.

Тавиэль рассмеялся. В огромном неповоротливом ящике кассы в такт его смеху зазвенело золото.

– Разумеется, я заплачу за него, корыстная женщина! Так когда там приезжает Коннор Осборн?

***

Лицо мертвой девушки всплывало в памяти в самые неожиданные моменты. Вот и сейчас взяло и появилось.

Собственно, Коннор знал, что не сделал ничего плохого. Он следственный маг, высший советник, который вел допрос преступницы-ведьмы. Эта красавица с огненно-рыжими волосами и дикими зелеными глазами выпила жизнь у трех девушек – работая над делом с самого начала, Коннор сам, своими руками убирал с улиц то, что осталось от тел, он видел их родителей, он знал, как эти девушки хотели жить, ну и не сдержался. В голове что-то вспыхнуло, и мир вдруг сузился до крошечного кольца, вокруг которого клубилась тьма, а в середине дрожало испуганное зеленоглазое лицо.

Да, он переусердствовал на допросе. У обвиняемой просто остановилось сердце после того, как Коннор вынул распялку и осторожно приголубил ее по ребрам. Не сильно, просто рассек кожу – но зеленые глаза, неотрывно смотревшие на него, померкли.

Свеча горела – и огонь задули.

Начальник следственного департамента потом собственноручно наливал Коннору манжуйскую водку и говорил, что с этой тварью надо бы еще и не так. Некого там было жалеть – за то, что она сделала, ведьма заслужила не только распялку по ребрам. Но мы живем в правовом государстве, дьявол его побери. У нас тут даже преступники под защитой закона, дьявол его побери совсем. Так что, прости, дружище, но единственное, чем я могу помочь – это почетная отставка с полным содержанием. И чем быстрее ты уедешь из столицы, тем лучше.

У рыжей твари, оказывается, был высокий покровитель из королевской родни. Жизнь из девушек она высасывала не для себя, а для него. Коннор все правильно понял, собрал вещи и уехал из столицы.

Плетью обуха не перешибешь. Возитесь во всем этом сами, дьявол вас побери. И незачем говорить глупости о каких-то правах и законах. Кто сильнее, у того и права.

Гостиница, в которой он остановился, была маленькой и уютной – этакое приятное гнездышко для семейных путешественников. Что еще лучше, в погребах был знатный запас манжуйской водки, и не самой плохой. А еще лучше – дочка хозяина гостиницы, которая подавала выпивку, смотрела на Коннора с искренним интересом и выглядела полностью готовой ко всем услугам.

Когда Коннор заказал еще выпивки, к нему вдруг подсел румяный здоровяк с видом местного балагура и завидного жениха. Коннор ничего не стал спрашивать, просто едва заметно поднял бровь.

– Милорд, – чуть ли не смущенно произнес здоровяк. – А вот я осмелюсь спросить, вы смелый человек?

Коннор отпил из стакана. Усмехнулся. Кажется, взгляды хозяйской дочки заставили парня ревновать. Сейчас должна была начаться беседа на тему «Кто ты такой и чего глаза вылупил на чужих девушек».

Коннору сделалось скучно. Все было, как обычно.

– Был бы на твоем месте кто поумнее, – сказал он, – унес бы ответ у себя на голове. И на боках.

Здоровяк рассмеялся и махнул рукой.

– Нет, милорд, я не о том! Вы не так меня поняли. Я и так вижу, что у вас та удаль, которая никому не в диковинку. Я о том, боитесь ли вы всяких ведьм и прочую темную силу?

Коннор сделал еще один глоток. Была бы здесь Берта Валентайн, она могла бы подробно ответить на этот вопрос.

– Я советник следственной магии, – снисходительно сообщил Коннор. Звякнул жетоном по столу, и здоровяк уважительно качнул головой. Жетон был аннулирован, Коннор просто забрал его на память о славных днях, но деревенщина, разумеется, не разбиралась в этом. – Вот и думай, насколько сильно я боюсь ведьм. И насколько сильно они боятся меня.

– Ну, милорд! – ахнул парень и от избытка чувств так хлопнул по столу, что вся посуда подпрыгнула и обиженно зазвенела. – Вас-то мне и надо!

– Зачем? – осведомился Коннор. Отправляясь из столицы, он дал себе слово, что больше не свяжется ни с магией, ни с ведьмами. Но когда-то он клялся защищать людей от порождений мрака, и сейчас эта клятва встала перед ним в полный рост.

– Тут это… – здоровяк замялся и словно бы стал ниже ростом. – Дело есть как раз по вашей части. Помогите, а? А то смелых ни одного во всем поселке. Трусло отменное, в кого ни ткни. На словах-то каждый лев могучий, а на деле – шмыг за печку, и его палкой оттуда не выковырнуть.

Коннор хотел было спросить, чем именно здоровяк собрался тыкать в соседей. Но не стал. Осушил стакан и поднялся из-за стола. Здоровяк довольно заулыбался и с важным видом окинул взглядом общество таверны: мол, видали, дурни? Нашел я смелого человека!

Они вышли на улицу, утонувшую в бархатных сумерках, и пошли в сторону кладбища, которое тихо лежало в низине чуть в стороне от поселка. Предсказуемо – где бы еще гнездиться нечистой силе? Коннор вспомнил, как однажды охотился на ведьму, которая собирала дань именно с кладбищ, упиваясь горем тех, кто хоронил любимых.

Сильная ведьма была, жирная, ну так и он никогда не был слабаком. Она разлетелась на горелые клочья только после десятого удара. Шрам на боку, который она оставила, не в счет. Шрамы делают нас теми, кто мы есть?

– Вот тут, милорд, – здоровяк остановился возле старого склепа, заросшего диким плющом. – Я отсюда все увидел.

– А что именно увидел? – уточнил Коннор. В сумерках плющ казался двигающимся, но он знал, что это обман зрения.

– Там словно бы картинка появилась. Я Клеву увидел, нашу мельничиху, как она упала и сломала руку. Ну она и правда на следующий день упала. Так все и вышло. Я рассказал в поселке, а народ перетрусил, больше никто не осмелился смотреть. Мельник-то хотел мне промеж ушей прописать, дескать, я его жену сглазил, ну да староста сказал, что у таких дураков, как я, магия не водится.

– Посмертный всплеск, – ответил Коннор. Ему понравилась самокритичность молодого человека. – Иногда энергия мертвецов собирается в одну точку и открывает некую лазейку в будущее. Впрочем, это…

Он не договорил. Сумерки вдруг наполнились огнем и дымом, и прямо перед собой Коннор увидел улочку провинциального городка, разбегающихся людей, которые орали от страха, и струю огня, что рухнула на мостовую с неба. Проступила оскаленная морда дракона, перед которой застыла девушка – молоденькая, светловолосая, забывшая себя от ужаса.

Коннор машинально дернул рукой, пытаясь бросить защитное заклинание, и только тогда вспомнил, что это видение. Он тряхнул головой, стараясь оценить его: да, посмертный всплеск, который уже теряет силу. Через несколько дней растает.

– Видите? – дрожащим голосом проговорил парень, нервно комкая рукав Коннора. – Видите?

– Вижу, – кивнул Коннор. – Бояться тут нечего, скоро оно растает. А мне… мне надо ехать.

«Я должен успеть ее спасти», – подумал он.

***

– Дракон! Драко-о-он!

Эмма услышала этот тоскливый полукрик-полустон и застыла на мостовой. Пустая коробка от букета вдруг стала немыслимо тяжелой, тянущей руки к земле.

Кто-то бежал мимо Эммы, кто-то кричал, хлопали двери магазинов и кафе, люди прятались, пытаясь спастись, и чья-то рука схватила было ее за рукав, потянула в сторону и выпустила – надо было позаботиться о собственной жизни, а не о незнакомке. А впереди ревел и грохотал огонь и дымилось черно-зеленое и бесформенное.

«Дракон, – прозвучал в ушах голос дяди Бенжамина, брата ее матери. – Эмми, беги. Это дикий дракон прилетел с гор, и он очень голоден».

Дядя Бенжамин знал толк в таких драконах, как и ее отец. Они оба проводили время, забираясь в таинственные складки гор, заросшие лесом, чтобы взглянуть на драконьи кладки. Энтузиасты, искренне влюбленные в драконов – вот кто они были. Отец и дядя Бенжамин даже уверяли, что драконы отвечают им взаимностью, позволяют прикасаться к себе и детенышам.

Все это кончилось тем, что однажды в город спустилась целая дюжина драконов. Отец пытался усмирить их, успокоить – он вышел к ним, и драконы даже слушали его тихий умиротворяющий голос какое-то время.

А потом выпустили огонь, и отец превратился в пылающий факел.

– Бегите! – прокричал толстяк из пекарни, такой же белый, как его фартук, и замахал Эмме рукой. Его трясущийся помощник приоткрыл дверь, но Эмма словно приросла к земле. – Бегите, миледи! Спасайтесь!

Эмму парализовало. Она сейчас не понимала, как вообще можно двигаться. Она вдруг снова стала той девочкой, которая замерла на улице, видя, как горящий человек падает на мостовую и замирает, а дракон тянет к нему оскаленную морду.

Слава смельчакам. Слава безумцам. Ее отец как раз и был таким – смельчаком и безумцем.

Дым и огонь развеялись: перед Эммой воздвиглось огромное, черно-зеленое, со сверкающей лоснящейся шкурой. Сверкнули золотистые глаза, умные и злые, дрогнули ноздри. Дракониха приблизила морду к Эмме и втянула воздух, и в наплывающих волнах ужаса ей показалось, что это та самая самка, которая когда-то поджарила и сожрала ее отца.

Сейчас зверь пришел за ней.

«Ты смелая или глупая?» – почти услышала Эмма мысль драконихи. В золотистых глазах поплыли алые искры.

– Миледи! – услышала Эмма отчаянный вопль, и дверь пекарни захлопнулась.

Дрогнули крылья, складываясь по бокам. Дракониха фыркнула. Эмма услышала странный звук и поняла, что это клацают ее зубы. Платье сделалось насквозь мокрым от пота. Она хотела закрыть глаза и не могла. На квадратной морде драконихи были видны темные пятна: она где-то успела закусить. Возможно, пролетела через какую-нибудь деревушку, что прилепилась к склону горы.

Уже неважно.

«Господи, – только и смогла подумать Эмма, понимая, насколько бессмысленна ее молитва. – Пусть не будет больно. Пожа…»

Она не успела ничего додумать. Эмма сама не поняла, откуда перед ней вдруг возник мужчина в модном темно-сером сюртуке, с идеально уложенной прической. Взметнулась рука, сверкнули драгоценные камни в кольцах.

Маг. Судя по кольцам, следователь: только им позволены сапфиры такой глубокой, обжигающей синевы.

Дракониха недовольно заворчала. Дядя Бенжамин когда-то говорил, что не стоит становиться между зверем и его добычей – и дракониха искренне удивилась, что нашелся такой смельчак или глупец.

– Прочь, – голос прозвучал спокойно, почти лениво, но Эмма почувствовала, какая огромная сила дымится за этим спокойствием. – Прочь, тварь.

Дракониха вскинула голову к небу и издала такой рык, что в витринах магазинов зазвенели стекла. Паралич отпустил Эмму: она упала на мостовую, почти теряя сознание, скорчилась, зажимая ладонями уши. Рык нарастал, гремел, как тысяча колоколов, и Эмма, трясясь от ужаса, увидела, как вокруг ладони мага задымился белый свет.

Рев оборвался, как обрезанная нить. Дракониха попятилась и заскулила.

Кажется, маг рассмеялся. Белый свет сделался нестерпимо ярким, и, падая в спасительную тьму обморока, Эмма услышала, как затряслась земля: впереди рухнуло что-то огромное.

– Миледи?

Голос выплыл к ней из мрака, и Эмма ощутила прикосновение к лицу. Пальцы были жесткими и твердыми, словно вырезанными из дерева; они легонько похлопали ее по щеке, и Эмма открыла глаза.

– Миледи? Как вы?

Первым, что она увидела, был взгляд – пронзительно-голубой, очень живой и яркий. Лицо мага, светлокожее и скуластое, показалось Эмме смутно знакомым, но она точно знала, что ни в Эдфорде, ни в окрестностях не было никого похожего на этого человека.

Пальцы снова прикоснулись к ее щеке, и в груди Эммы что-то зазвенело. Нет, она никогда прежде не видела этого красивого, самоуверенного лица с небольшим шрамом на скуле, этой чуть снисходительной улыбки и растрепанных темных волос. Ей померещилось. Маг смотрел на нее, и Эмма не могла оторвать от него глаз.

Смерть раскинула над Эммой крылья, а он встал перед ней и победил. И смерть рухнула на мостовую. Все кончилось.

– Я… – прошептала Эмма. – Где дракониха?

Маг рассмеялся, на щеках прочертило ямки.

– Да вон лежит, – ответил он, махнув рукой куда-то вперед. Эмма посмотрела, куда он показывал, и увидела дымящуюся черную груду. Обгорелое крыло было безжизненно выброшено вперед, словно дракониха пыталась закрыться от идущей к ней гибели.

Только сейчас Эмма почувствовала вонь, которая растекалась от поверженного зверя по всему городу.

– Как вы? – с искренней тревогой повторил маг. Эмма вдруг обнаружила, что он сидит на мостовой, а она лежит головой на его коленях, и левая рука незнакомца осторожно и легко гладит ее по волосам.

– Я страшно испугалась… – призналась Эмма. – Вы… вы убили ее.

Маг снова улыбнулся. Придерживая голову Эммы, он поднялся, а потом легко подхватил ее на руки. Повеяло терпким запахом дорогого одеколона, и под ним Эмма уловила теплый аромат чужой кожи.

Волоски на руках поднялись дыбом. Эмме сделалось страшно – и сладко.

– Убил, разумеется, – ответил маг. – Дракониха где-то отведала человечины, что еще с ней делать? Не усмирять же магией… Вон там я вижу зеленый флаг дома исцелителей, миледи, вам сейчас нужен врач.

Это было сказано настолько уверенно, что Эмма не стала спорить: пусть несет ее, куда сочтет нужным. Герой, который спас ее от чудовища, почти выхватил из пасти. Как в романах.

– Как вас зовут? – спросила она. Улыбка мага сделалась еще шире и обаятельней.

– Когда-то я был Вьяттом, миледи, – ответил маг. – Можете называть меня так.

***

Врач осмотрел Эмму, смешал несколько лекарств и приказал выпить. Когда Эмма проглотила смеси, пахнущие апельсином, то на место дрожи во всем теле пришло спокойствие, глубокое и тихое, как вечернее море. Полежав полчаса на кушетке, Эмма решила, что сегодня останется в городе. Продлит номер в гостинице, а потом пойдет куда-нибудь поужинать. Возможно, послушает музыку на площади: летом возле памятника святому Сильвестру всегда играет оркестр и кружатся пары.

Ей надо было отвлечься. Забыть о пережитом ужасе и кривозубой пасти драконихи, в которой Эмма чуть было не оставила свою голову.

Жаль, что в гостиничном номере не укроешься от Дикой охоты фейери. Все гостиницы закрываются в Йолле – а то бы Эмма ни минуты не осталась в Дартмуне, куда со дня на день прибудет Коннор Осборн, бесстыжая сволочь. Хорошо, что в мире есть такие люди, как Вьятт – порядочные и справедливые. Тогда можно верить, что мир не безнадежен.

– Сколько с меня? – спросила Эмма, взявшись за сумочку, которую лишь чудом не потеряла во всей этой заварухе. Врач лишь качнул головой.

– Нисколько. Джентльмен, который принес вас, уже расплатился.

Даже так… Выходя из дома исцелителей, Эмма поймала себя на том, что улыбается наивной, чуть ли не детской улыбкой. Появление Вьятта, который ее спас, пробудило в душе Эммы те чувства и мечты, которые она однажды задвинула так глубоко, как только смогла.

Она жила и ждала от мира подвоха и очередного удара. А мир вдруг улыбнулся ей, и его лицо оказалось искренним и красивым.

Обгорелая туша драконихи до сих пор лежала, перегораживая улицу. Поодаль опасливо толпились зеваки, то и дело стуча по вискам жестом, отгоняющим нечистого. Возле туши бегал Эбенезер Сайдбурн собственной персоной – сей замечательный господин составил состояние, продавая изделия из драконьей кожи. Сейчас он то приседал, хлопая себя по коленям, то пытался поднять крыло драконихи, то хватался за голову. Брань, которую он исторгал на всю улицу, была настолько забористой, что у Эммы зачесались уши.

– Чем ты ее бил, мать твою перетак? – голосил Сайдбурн. – Белым огнем?

Чуть в стороне Эмма увидела Вьятта: тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Сайдбурна с утомленным равнодушием человека, сделавшего большую и важную работу. Кажется, метания Сайдбурна перед драконихой искренне забавляли его.

– Вот зачем! – воскликнул Сайдбурн, воздевая руки к небу, а потом хватаясь за грудь. – Зачем, так и перетак? Стукнул бы ее заклинанием Плетки, туда тебя и растуда, она бы и умерла спокойно от разрыва сердца. Кожа, ох, сколько же кожи пропали!

– Ну уж прости, – снисходительно произнес Вьятт, и зеваки согласно закивали. – Не догадался. Нам на тренировках говорили: бей сразу и наверняка.

– Эбенезер, ты дурак! – воскликнул пекарь, и белая стайка его помощников тоже проговорила «Дурак». – Миледи-то от страха шагнуть не могла, эта тварь чуть ей голову не отъела! Если бы не милорд, от нее бы и косточек не осталось. Тут уж выбирать не приходилось, чтоб тебя порадовать.

«Это от меня не осталось бы косточек», – подумала Эмма, вспомнив отвратительный парализующий ужас, что обнял ее перед драконихой. Вьятт увидел ее, приветственно поднял руку. Сайдбурн топнул ногой и заорал:

– Мясо! Шкура! Это же все денег стоит! Прибил бы ее тихонько – это сколько ж добра бы не пропало!

– Ой, да не жужжи, Эб! – сказали из толпы. – У тебя добра уже – на три жизни хватит.

Сайдбурн замахал руками и снова заголосил о своем разорении. Сжав в руке сумочку, Эмма побрела по тротуару в сторону гостиницы. Обернуться? Ей хотелось обернуться, еще раз посмотреть на человека, который спас ее маленькую несчастную жизнь – но Эмма знала, что если обернется, то влюбится в него, глубоко и безгранично.

А она уже знала, что любовь способна только погубить. Однажды Эмма уже склеивала осколки разбитой жизни и не хотела заниматься этим снова.

Возле гостиницы знакомые пальцы придержали Эмму за локоть. Чувствуя, как в душе что-то обрывается и падает, Эмма обернулась и увидела Вьятта.

Конечно. Кто еще это может быть. Эмме вдруг сделалось очень страшно, почти как перед драконихой – и невыносимо хорошо.

– Я едва смог вас догнать, – улыбнулся Вьятт. – Вы как сказочная Белла, убегаете от принца. Оставите мне туфельку? Хотя незачем, я прекрасно запомнил ваше лицо.

Эмма тоже улыбнулась, настолько легко и непринужденно он говорил, настолько светло смотрел на нее. В душе снова шевельнулось и задрожало давнее, забытое – то чувство, которое когда-то помрачало разум и не давало дышать.

И сейчас ей вновь не хватало воздуха. И Эмма снова становилась кем-то другим, не собой, словно в ее груди раскрывала крылья огненная птица.

– Я так и не успела вас поблагодарить, – сказала Эмма, чувствуя себя полной дурой. – Спасибо вам, Вьятт. Вы спасли мне жизнь.

Вьятт махнул рукой.

– Это моя работа, уничтожать чудовищ. В столице я работал с магами-преступниками, так что сейчас просто убрал еще одну гадину с лица земли. Вы здесь остановились?

Эмма кивнула. Они вошли в гостиницу и, глядя, как небрежно Вьятт расплачивается за номер и оставляет запись в гостевой книге, Эмма с нарастающим страхом подумала, что ей нравится на него смотреть. Ей нравится, как он двигается и улыбается, ей нравится то, как он говорит – и это обязательно приведет ее к неприятностям.

«Я влюбляюсь, – подумала Эмма. – Я влюбляюсь в того, кто вырвал меня из зубов чудовища».

Нет, надо было взять себя в руки. Перестать дрожать – надо говорить и смотреть спокойно, будто ничего не происходит. Вьятт получил ключи, подбросил их на ладони и поинтересовался:

– Здесь есть приличный ресторан?

Эмма, которая заполняла бумаги для продления номера, сделала вид, что ничего не слышит, что это вообще к ней не относится.

– Да, милорд, – с готовностью ответил портье. – «Луна и рыбина», на площади святого Сильвестра. Как там готовят стейки! Вы в самой столице таких не отведаете!

– Вот и замечательно, – ответил Вьятт и вновь дотронулся до локтя Эммы. – Вы любите стейки, сказочная Белла? И не надейтесь, что сможете от меня убежать, я вас точно не отпущу.

Эмма обернулась к нему – Вьятт улыбался так, словно она уже согласилась.

Все было, как раньше – как в те дни ее юности, когда она еще верила в любовь и отдавалась ей так, словно в мире не было ничего другого.

– Люблю, – ответила она. – И сливовые пирожные на десерт.

***

Они вроде бы выпили совсем немного, всего по бокалу вина, но хмель ударил Эмме в голову так, словно она осушила целую бочку.

Ей сделалось весело – и жутко. Все в Эмме сплелось в горячий пульсирующий узел и, поднимаясь за Вьяттом в свой номер, она вдруг поняла, что это чувство похоже на жажду: сухую, горячую, которую можно утолить только одним способом, и ничего другого уже не надо.

В коридоре царил полумрак. Стол дежурного был пуст, лишь горела маленькая лампа, а в стакане остывал чай. Стараясь сохранять спокойный и невозмутимый вид, Эмма прошла к двери своего номера, всем сердцем желая, чтобы они с Вьяттом пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись – и в то же время ей хотелось, чтобы он остался. Эта двойственность пугала ее, и в душе кто-то негромко нашептывал: так надо, так правильно.

– Сказочная Белла, – негромко произнес Вьятт за ее спиной. Эмма обернулась к нему, и в ту же минуту он неуловимым движением пробежался пальцами по ее волосам, вынимая шпильку и освобождая пряди. – Не убегай от меня. Пожалуйста.

– Я не… – хотела было сказать Эмма и не успела. Вьятт с той же осторожностью погладил ее по щеке, и Эмма почувствовала, что за почти бережным прикосновением прохладных пальцев дрожит пламя. На мгновение Эмма посмотрела на себя словно бы со стороны, как зачарованная. Вьятт склонился к ней и поцеловал.

Эмма вздрогнула – в ту же секунду Вьятт почти вмял ее в стену, не давая сопротивляться.

– Прекрасная Белла, – прошелестел в ушах его шепот, ладони легли на талию. – Наградите рыцаря вашей любовью?

Да, такова была традиция, которая пришла из далекой глубины Темных веков: если мужчина спасал женщину от неминуемой смерти, то она должна была отблагодарить его своей любовью. Эмма, впрочем, не могла припомнить, чтобы на ее памяти такое случалось хоть с кем-нибудь.

Плата любовью за жизнь теперь принадлежала сказкам. Не больше. И сама любовь тоже осталась на книжных страницах.

Откуда-то доносились голоса и музыка, в одном из номеров кто-то заливисто храпел, на лестнице послышались шаги, и Эмма подумала, что сейчас их могут увидеть. В душе звенел холод, а тело горело, и Эмму трясло в объятиях Вьятта, как в лихорадке.

– А если я откажусь? – прошептала она в чужие приоткрытые губы, уже понимая, что не откажется. Еще один поцелуй мазнул ее по губам огненной кистью – именно такой, о котором она мечтала, который видела во снах и которого так боялась.

– Тогда, – щелкнул замок, дверь уплыла в сторону, и Вьятт практически втолкнул Эмму в ее номер, – я пожелаю вам доброй ночи и уйду. Но вы не откажетесь.

– Не откажусь, – прошептала Эмма и откликнулась на его поцелуй.

Горячий воздух комкался в легких, и ей казалось, что она скоро не сможет дышать. Эмма не запомнила, как они избавились от одежды – просто вдруг поняла, что в комнате холодно, по окнам стучит дождь, а пальцы и губы Вьятта, которые скользили по ее телу, были настолько горячими, что Эмме казалось, будто она видит их огненные следы на своей коже.

Это было сладко и больно. Это было невыносимо. Под щеку скользнула прохладная ткань подушки, и рука Вьятта твердо и уверенно надавила между лопаток, принуждая опуститься ниже. Эмма прикусила губу, сдерживая стон. Вьятт помедлил, давая ей привыкнуть, а затем начал двигаться: осторожно, неспешно, плавно.

Эмме казалось, что по ее коже бегут оранжевые и белые язычки пламени. Вьятт постепенно сменил ритм, его движения сделались грубыми и рваными, и в тот момент, когда у Эммы начинало темнеть в глазах от наслаждения, густо смешанного с болью, он вдруг принимался двигаться медленно и лениво, с каждым неспешным толчком задевая маленькую точку в глубине, от которой по всему телу Эммы начинали расплываться спокойные волны теплого, медового удовольствия.

Это было… Эмма не могла подобрать этому названия. Человек, которого она любила раньше, который растоптал ее любовь, никогда не делал с ней ничего, даже отдаленно похожего на то, что она испытывала в эти минуты. Кровать качалась и плыла под ними, грохот дождя был музыкой, и Эмма теряла себя в эти минуты.

Ей хотелось раствориться во Вьятте. Сделаться с ним единым существом. Только бы он не останавливался – с каждым движением Вьятт становился все грубее, и, когда он сгреб волосы Эммы в охапку и резким движением притянул ее к себе, заставив выгнуться и прильнуть к его телу, Эмма почти потеряла сознание от затянувшего ее водоворота ощущений.

Ее бросило в холод и тут же окатило жаром. Эмма и подумать не могла, что ее тело может так откликнуться на чужую ласку. Ей казалось, будто она превратилась в натянутую струну диковинного музыкального инструмента, и сейчас Вьятт играл на нем ту мелодию, которая эхом отзывалась в душе Эммы.

– Белла… – услышала она, Вьятт толкнулся в нее еще раз и еще, и по телу Эммы прокатилась судорога мучительно сладкого, почти болезненного счастья.

Вот и все. Эмма устало опустилась на скомканные простыни, и Вьятт мягко привлек ее к себе и поцеловал в щеку.

– Ты ведь не исчезнешь? – спросил он. Эмма повела плечами, удобнее устраиваясь в его объятиях, и откликнулась:

– Только утром. Мне придется уехать.

Вьятт негромко рассмеялся.

– Невозможно, – ответил он. – Я никуда тебя теперь не отпущу.

Потом они заснули в объятиях друг друга, и Эмма проснулась на рассвете, когда Вьятт шевельнулся и негромко сказал:

– Проклятая ведьма…

Сапфиры мягко светились в его перстнях, в сером рассветном сумраке лицо Вьятта казалось спокойным и усталым. Эмма с грустью подумала, что больше они не встретятся. Вьятт спас ее и подарил опаляющую страстью сказку этой ночи – вот и все.

«Пусть он не разобьет мне сердце, – подумала Эмма, одеваясь. – Пусть все на этом и закончится».

Из кармана сюртука Вьятта вывалился какой-то жетон; Эмма машинально подняла его и прочла: Министерство магии, отдел расследований, высший советник Коннор Вьятт Осборн. По буквам вилась серебристая нить; жетон был аннулирован, и его взяли просто на память.

Коннор Осборн представился своим вторым именем. Возможно, понимал, какую прекрасную славу имеет в этих краях – что ж, сегодня ночью он доказал, что все, что о нем говорят, правда. Бесстыжий бабник, который не пропустил ни одной юбки.

Вот и Эмма пополнила список его трофеев.

Нахлынувшее чувство стыда было таким острым и глубоким, что Эмма испугалась, что задохнется и умрет прямо сейчас. Коннор Осборн будто бы выставил ее голой на площади перед толпой народа, и Эмма не могла закрыться от него.

«Господи Боже, это невозможно» – только и смогла подумать она. Вспомнив о том, насколько ей было сладко в его объятиях, Эмма не сдержала слез.

Надо было немедленно ехать в Дартмун, собирать вещи и отправляться куда угодно – лишь бы подальше от этого развратника. Увидев ее в поместье и поняв, что она и есть та приживалка, Осборн обязательно решит сделать ее своей наложницей: просто потому, что Эмме некуда идти, а скоро Йолле и Дикая охота, и все, кто не имеет приюта, лишатся жизни под копытами белоснежных коней фейери. Теперь он точно не станет с ней церемониться.

Ну уж нет. Она отдалась герою и своему спасителю, а не подлецу и бабнику.

Эмма подхватила свою сумку и бесшумно выскользнула из комнаты в темный коридор.

***

Коннор проснулся от холодного ощущения одиночества. Не открывая глаз, он провел ладонью по кровати – пусто, простыня уже остыла. Он повел плечами под одеялом, еще надеясь, что Эмма, допустим, ушла в ванную, но в номере царила сонная тишина.

Сказочная Белла сбежала от него несколько часов назад.

Коннор вздохнул, лег на середину кровати. Что он сделал не так? Чем обидел?

Отец, Клилад Осборн, самый знаменитый бабник региона, всегда говаривал: всяку дрянь на себя тянь – Господь увидит, хорошую пошлет. Это потом он как-то резко сдал, а со слабостью плоти к нему пришла та сила духа, которая всегда возникает у бывалых развратников. Отец больше не вспоминал своих поучений, браня поведение и манеры сына на все лады – но Коннор прекрасно жил в столице, следуя прежней отцовской науке.

Хорошо, хоть наследства не лишил, хватило ума.

Ночью, перед нем, как заснуть, обнимая Эмму, Коннор подумал, что Господь услышал его молитвы, смиловался над грешником и послал ему хорошую. У него даже мелькнула совершенно безумная и неестественная для него мысль утром взять Эмму за руку и отвести в церковь.

Почему бы и нет? Порядочная, достойная, очень красивая девушка. Надо, в конце концов, и остепениться: в здешней глуши это оценят, а раз ему тут жить, то придется это делать по тем правилам, которые приняты в этих глухих краях.

Или все-таки она опытная куртизанка, которая просто сыграла роль соблазненной невинности? Нет, ни одна куртизанка не сбежала бы без денег. Коннор не сомневался в своих постельных умениях, но для женщин золото приятнее всех телесных удовольствий вместе взятых.

Что же он сделал не так? Коннор вспомнил, как вчера встал перед драконихой, заслонив собой окаменевшую от ужаса девушку, как Эмма потом таяла от наслаждения в его объятиях… Чем он ее обидел, что она сбежала вот так, даже не попрощавшись?

Коннору сделалось как-то тоскливо, что ли. Он задумчиво потер подбородок, припоминая: да, эта девушка была первой, которая просто так взяла и ушла – не требуя ни поцелуев, ни денег, ни клятв в вечной любви и обещаний немедленно жениться. Остальные были глупы и навязчивы, остальные постоянно пытались что-то у него выманить, а эта оказалась не такой.

Эмма. Дьявольщина, он даже ее фамилию не узнал. Флористка, занимается свадебными букетами – вот все, что она рассказала о себе. Коннор потянулся к брошенным на пол штанам, вынул портсигар и угрюмо принялся вертеть его в пальцах, совершенно забыв, что хотел курить.

Не собирается же он, в самом деле, разыскивать ее в этом дрянном городишке! Или собирается?

И что он ей скажет? Сделает предложение руки и сердца – нет, это форменная глупость, никто не бежит в церковь после ночи любви, разве что какие-то романтики, а Коннор уж точно им не был. Циники вроде него запивают неприятности манжуйской водкой и продолжают свой путь. Но эта Эмма… Коннор вспомнил, насколько скромной и сдержанной она была за ужином, и какая поистине драконья, огненная страсть задымилась в ней, когда они легли в постель.

Нет, ему точно нужно выпить и выбросить из головы эту развратную скромницу!

Приведя себя в порядок и одевшись, Коннор спустился на первый этаж. Гостиница еще спала, лишь с кухни доносились негромкие голоса и аромат свежесваренного кофе. Портье спал, откинувшись в кресле; Коннор осторожно похлопал ладонью по стойке, и он встрепенулся, захлопал глазами и спросил:

– Да, милорд?

– Девушка из восьмого номера, – произнес Коннор. – Эмма. Когда она уехала?

Портье нахмурился, и по его виду Коннор понял, что он благополучно проспал торопливый отъезд постоялицы. Нет, она точно сказочная Белла, сбежавшая с королевского праздника! Убегает и убегает, что ты будешь делать!

– Право же, милорд, я не заметил, – признался портье, потом вдруг вспомнил, что не обязан отчитываться перед гостем, и его сконфуженное было лицо сделалось суровым. Коннор понимающе кивнул, и на стойке звякнуло золото – монета прокатилась и бесследно исчезла под ладонью.

– Как ее зовут? – осведомился Коннор. Нет уж, хватит быть добреньким, эта дерзкая девчонка заслужила наказание! От Коннора Осборна никто не уходил просто так!

– Эмма Эдельстан, – портье заглянул в книгу регистрации, и Коннор подумал, что фамилия кажется ему знакомой. Вроде бы в департаменте связи был Эрик Эдельстан, рыжий такой носач, вечно растрепанный. Родственник?

– Где она живет? – спросил Коннор, и портье пожал плечами.

– Где-то к северу, милорд. То ли в Тиарнаке, то ли в Дартмуне, я не знаю точно. Она приезжает оттуда пару раз в месяц, привозит цветы в свадебные салоны.

Коннор понимающе кивнул. Покосился в окно: кучер уже подогнал экипаж к дверям, вот что значит столичная выучка, понимает желания хозяина прежде, чем хозяин изволит заговорить. Ни в какой Тиарнак он, разумеется, не поедет: Коннор помнил по старым временам, что там не было ничего примечательного, если не считать таковым отвратные дороги. А вот приехать в родительский дом, обустроиться и отдохнуть, а потом расспросить тамошнюю приживалку об очаровательной флористке – это будет правильно.

Приживалка наверняка о ней знает. Эти старые девы, которым из милости отводят уголок в доме, знают все и обо всех, везде поводят длинным носом и разнесут все сплетни. А Коннор за это разрешит ей остаться в доме. Он же не зверь, в конце концов, чтобы выгонять человека на улицу. Тем более, перед Йолле, великим и страшным.

Пусть себе живет.

– Благодарю, – сухо произнес Коннор и пошел к дверям. Мелькнула мысль заглянуть в бар и скрасить тоскливый путь стопкой чего-нибудь покрепче, но он отогнал ее.

Незачем задерживаться.

***

В доме все суетилось и кипело, все готовилось к приезду хозяина. Слуги вешали новые шторы, старая Кварна стояла за гладильной доской прямо среди гостиной, старательно отутюживая тончайшие покрывала для диванов и кресел, отовсюду доносились голоса и топанье ног. Юная Лила орудовала щеткой над ковром, который устилал лестницу, и удивленно воскликнула, увидев Эмму:

– Миледи, вы уже вернулись?

– Что случилось? – спросила Кварна, которая всегда относилась к Эмме как к родной внучке и сейчас поняла, что что-то не так. Не отвечая, Эмма почти бегом поднялась на второй этаж, где слуги натирали специальным воском рамы портретов благородных предков Коннора Осборна, и бросилась в ту комнату, которую привыкла считать своей.

Собираться следовало очень быстро. Не хватало еще столкнуться с Осборном в дверях. Он наверняка уже проснулся, обнаружил, что птичка вырвалась из клетки, и это, разумеется, привело его в ярость.

Такие, как Коннор Осборн, не терпят своеволия. Вот он будет удивлен, когда увидит Эмму в собственном доме! А ведь он даже не знал, как зовут несчастную приживалку… Впрочем, зачем ему это. Приживалка в доме его отца это что-то вроде соринки, которую сметут с ковра.

Эмма брала самое необходимое. В раскрытую пасть чемодана полетело белье, два самых лучших платья, туфли и тонкое пальто. Незачем тащить с собой все тряпки, со временем Эмма купит все, что ей понадобится – лишь бы сейчас оказаться подальше от этого дома.

Коннор Осборн, развратник, кутила и игрок, к тому же еще и убийца. Местные сплетники рассказывали, что он запытал до смерти какую-то ведьму, по несчастью угодившую к нему в руки. Господи Боже, сейчас он наверняка в ярости из-за того, что Эмма сбежала практически из его объятий.

В большую сумку, которую можно было нести на плече, отправились коробки с разноцветным шелком, чехлы с инструментами, легчайшие пушистые облака цветочных заготовок. Эмма все сгребала с рабочего стола: проволоку для стеблей, маленькие утюжки, выкройки – Господи, куда ей идти, к кому?

Что, если просто поговорить с ним? Не будет же Коннор Осборн мучить и терзать Эмму прямо на пороге своего дома. Или будет, чтобы наказать ее за своеволие? Руки замерли над шелковыми лепестками и тычинками, Эмма безвольно опустилась на стул.

Бабник. Подлец и развратник, который обошел все столичные бордели. Разорил несколько семейств в карточной игре. Застрелил трех обманутых женихов на дуэли и показательно бросил опороченных им невест. Чего хорошего ждать от такого человека?

Вчера он встал перед драконихой, чтобы спасти незнакомку. Будет ли негодяй и подонок, который ценит только себя, закрывать кого-то собой? Или Коннор Осборн все же не настолько плох?

Мало ли, о чем говорят сплетники? Эмма ведь не видела своими глазами, как Коннор устраивает оргии и насилует невинных дев. Стоит ли верить всему, что слышишь? К тому же в здешних краях сплетни это единственное развлечение, вот их и рассказывают, кто во что горазд.

Минувшая ночь окутала ее плечи сиреневой шалью воспоминаний. Вспомнилось, как нежен был Вьятт, с какой трепетной лаской он прикасался к Эмме, как неуловимо легки были его движения, словно она была чем-то хрупким, чем-то, что можно разбить – а он не разбивал, он ценил и берег. И незачем скрывать – Эмма сама хотела всего, что произошло этой ночью.

Что-то горячее запульсировало в низу живота, и Эмму охватило безоглядным стыдом. «Я отдалась герою, – напомнила она себе. – Герою, своему спасителю, а не мерзавцу. Не надо об этом забывать».

Что, если дождаться его и спокойно поговорить? Представиться, сказать, что она больше не может оставаться в этом доме и уйти?

«Куда уйти? – насмешливо спросил внутренний голос. – В руки Тавиэля или под лезвия его родственничков в ночь Дикой Охоты?»

Эмма уткнулась лицом в ладони. Щеки горели.

В конце концов, она не его вещь. Она не собственность Коннора Осборна. Если что, Эмма ведь всегда может обратиться в полицию или мэрию. Подумав об этом, она сразу же горько рассмеялась от своей наивности. Полиция и мэрия всегда будут на стороне хозяина Дартмуна. У него деньги, связи, власть – а у Эммы что? Кто она вообще – всего лишь приживалка, которая может расплатиться за доброту только собственным телом, потому что у нее больше ничего нет.

Кто за нее заступится? Тавиэль? Да неужели.

Эмма поднялась, застегнула сумку и, набросив широкий ремень на плечо, подхватила чемодан и пошла к выходу. Вот и все. Утром она приняла правильное решение.

От негодяев лучше держаться подальше. Да, у них тоже бывают хорошие поступки, но нельзя оправдывать их прошлое лишь одним добрым делом.

Коннор Осборн ведь убил ту несчастную ведьму. И кто знает, сколько их было, таких ведьм.

– Детка, да что такое! – Кварна воздвиглась у лестницы черной горой в накрахмаленном белом переднике. – Куда ты?

– Миледи, что с вами? – прощебетали молоденькие служанки, высунув из столовой любопытные носики. Эмма мрачно подумала, что скоро они будут греть постель хозяина. Так всегда и случается, так положено.

– Я уезжаю, – сухо проронила она, обходя Кварну. Женщина всплеснула руками и воскликнула:

– Куда! Завтра Йолле! Господи, детка, ну что с тобой!

«Да, – подумала Эмма. – Завтра Йолле. Останавливаются поезда, закрываются гостиницы, все возвращаются домой. Те, кто окажется на пути Дикой Охоты, сложат голову под косами фейери».

– Прощайте, – едва слышно выдохнула Эмма и вышла из дома, больше не говоря ни слова. Кажется, кто-то из девушек ахнул, кажется, Кварна бросилась за ней – Эмма не обернулась. На глаза наползли слезы – она уходила из единственного места, которое было для нее родным – и сквозь эту пелену внезапно повеяло дорогим столичным одеколоном.

Знакомая рука вынула из ее пальцев ручку чемодана. Сняла сумку с плеча. Эмма стояла, омертвев, как вчера перед драконихой.

– Прекрасная Белла, – произнес Коннор Осборн. – Я и не думал, что найду вас на пороге собственного дома.

Глава 2

– Так чем же я так вас обидел, Белла, что вы сбежали, не попрощавшись?

Войдя в дом и практически втащив за собой Эмму, Коннор Осборн повел себя, как истинный хозяин: потребовал обед и приказал всем убираться вон. Слуги порадовали его, испарившись буквально за минуту, и Коннор провел Эмму в столовую с самым почтительным видом, словно она была столичной леди, а не приживалкой в его доме.

Приготовленный обед был выше всяких похвал: суп с лососем и сливками, седло барашка с овощами и дынный пирог на десерт. Эмма сидела напротив хозяина Дартмуна и думала о том, что с него станется дать ей пощечину и овладеть прямо на этом столе, на белоснежной прохладной скатерти – если верить тому, что о нем говорили здешние кумушки, он частенько поступал именно так.

– Меня зовут Эмма, – выдохнула Эмма, и Коннор понимающе кивнул.

– Я помню, – сказал он, погрузив ложку в остывающий суп. – Мне показалась знакомой ваша фамилия. Так чем же я так обидел вас, Эмма, что вы сбежали?

– Я не знала, кто вы, – промолвила Эмма. – Потом узнала.

Коннор усмехнулся.

– И что же вы узнали?

– Что вы Коннор Осборн, – прошептала Эмма. Кажется, она уже не сможет говорить громко, никогда не сможет, голос комкался, и в горле саднило. – Бабник, игрок, насильник и убийца.

Она ждала чего угодно. Но по губам Коннора снова скользнула усмешка, и он сказал:

– О, значит, моя слава бежит впереди меня. И вы не дали бы мне… – он сделал паузу, снова опустил ложку в суп, – столько счастья этой ночью, если бы сразу знали, кто перед вами.

Эмма кивнула. Что тут можно было сказать?

– Я отдалась герою, – все-таки сказала она, и голос окреп. Вспомнилась оскаленная пасть драконихи и человек, который отважно встал перед ней, заслоняя Эмму от смерти. – Своему спасителю, а не бабнику и негодяю.

Коннор засмеялся.

– О да, это вековая священная традиция! Девушка должна отдать невинность тому, кто избавил ее от смертельной опасности, – он все-таки попробовал супа, устало прикрыл глаза. – Ладно, кто я такой, мы уже поняли. Спасибо длинным языкам сплетников.

– Хотите сказать, что все это неправда? – не удержалась Эмма. – Что вы не увезли невесту вашего друга накануне свадьбы и потом не застрелили его на дуэли?

Коннор впервые посмотрел ей в лицо, и Эмме захотелось поднять руки и закрыться от этого взгляда.

– Почему же? Это правда. Я любил эту девушку и сражался за нее. Так чем я согрешил против вас, Эмма?

Ничем. Эмма подумала, что сейчас выглядит полной дурой. Причем пугливой.

Какая-нибудь ее клиентка, бойкая и опытная, не стала бы сбегать, едва развиднелось. Утром она еще раз занялась бы любовью с Коннором, да так, что из безропотной приживалки стала бы официальной любовницей – а потом жила бы в Дартмуне, не обращая внимания на сплетни и разговоры, покупала бы лучшие платья и проводила ночи в объятиях умелого и опытного любовника.

Но Эмма для этого была слишком глупа и порядочна.

– Ничем, – ответила она.

– Возможно, я причинил вам боль? Вам было со мной плохо? Я как-то обидел вас?

– Нет.

– Хорошо, – кивнул Коннор и, поднявшись из-за стола, прошел к окну, выходившему в сад. Некоторое время он стоял, не произнося ни слова, смотрел на свежую зелень яблонь, а потом вдруг признался: – Знаете, Эмма, меня очень глубоко задело то, что вы исчезли вот так. И я всю дорогу думал, что если найду вас, то обязательно накажу. А сейчас мне вас жаль.

Эмме сделалось смешно, хотя внутри у нее все звенело.

– Жаль меня? Почему?

– Потому что вы никто, – ответил Коннор, по-прежнему не глядя в ее сторону. – Вы… поправьте меня, если я ошибусь, дочь подруги сестры моего отца. Сирота, приживалка, ни денег, ни связей, ничего, кроме надежды на чужую милость.

Эмма тоже поднялась из-за стола – встала с выпрямленной спиной, чувствуя жестокую правоту Коннора, и понимая, что если окончательно согласится с ней, то проиграет. Действительно превратится в безвольное и бесправное существо, которое ползает в ногах хозяина и шарахается от палки.

– Да, – кивнула она. – Да, вы во всем правы. Я приживалка в этом доме, но я не ваша вещь и никогда ею не буду. Поэтому я и уходила, но вы меня удержали.

Коннор обернулся к Эмме, окинул цепким испытующим взглядом и осведомился:

– Вам есть, куда пойти? Завтра Йолле.

Показалось ли Эмме, или же в его голосе прозвучала искренняя забота и тревога?

– Неважно, – ответила Эмма. – Это не должно вас беспокоить. Я сирота и приживалка, но мне не нужна милость насильника и убийцы.

Движение Коннора в ее сторону было молниеносным: только что он стоял у окна и вот уже приблизился к Эмме, и от запаха его одеколона у нее что-то снова зазвенело в груди. Она зажмурилась, ожидая пощечину, но ничего не происходило.

Потом Коннор мягко погладил ее по щеке и промолвил:

– Оставайтесь, Эмма. Если мое общество так вам противно, то что ж, уедете после Йолле. Но я не хочу бросать вас под копыта коней фейери.

Эмма вздохнула. Неужели в нем все же больше человеческого, чем считают все?

– Обещаю, что не прикоснусь к вам, если вы сами этого не захотите, – сказал Коннор, отступил в сторону и вдруг рассмеялся: – Неужели вы верите во все эти рассказы о том, что я не пропускаю ни единой юбки?

Щеки вспыхнули румянцем так, что даже глазам сделалось горячо. Что, если Эмма действительно поверила дурацким сплетням? Но ведь Коннор не отрицал того, что увез ту девушку из-под венца.

Ей казалось, что Коннор играет с ней, словно сытый кот с мышью. Выпустит – и тут же прихлопнет лапой.

– Да, я так и делаю, – сквозь веселье в голосе Коннора пробилась горечь, глубокая и очень искренняя. – Мне нравятся женщины, это правда. Но сказочная Белла, которая сбежала от меня утром, понравилась мне больше всех. Можете не принимать моего признания, но это так.

– Вы, помнится, собирались меня наказать, – Эмма сама не знала, как это сорвалось с ее языка. Коннор усмехнулся.

– Да. Выломать в венике прут, в котором побольше сучков, и как следует пройтись по вашим нежным местам, – с бесцеремонной циничностью заметил он. – Чтобы потом поступить с ними еще нежнее.

– Наглец, – только и смогла сказать Эмма. В ней все дрожало от гнева, и она понимала, что никуда не уйдет до Йолле – и гнев от этого только рос. Никто не примет ее под свой кров, никому не нужна приживалка, каким бы модным флористом она ни была.

– Вы не единственная, кто так говорит, – парировал Коннор и произнес уже серьезнее: – Наглец, да. Но я не беру женщин против их воли и не причиняю им боли. Оставайтесь, Эмма. После Йолле я отвезу вас, куда скажете.

***

Коннор не был в этом доме четырнадцать лет: после того, как в его пятнадцатилетие отец разошелся и выгнал сына прочь, Коннор уехал в столицу, к родственникам по матери, а потом поступил в академию и зажил один. Он был талантливым магом, и заработки позволяли ему жить на широкую ногу, не обращаясь за помощью к родителю, хотя отец, как полагал Коннор, всегда этого ждал: он любил притчу о блудном сыне, а еще больше – когда перед ним становились на колени и просили милостыню.

В определенном смысле Коннор понимал Эмму. Он знал, откуда растет эта гордость, и понимал ее стремление не склонять головы перед тем, кого презираешь. Но отец выкинул Коннора из дома, как нашкодившего щенка, не позволив даже вещи собрать.

Что плохого Коннор сделал этой прекрасной гордячке? Вытащил ее из пасти драконихи?

В этой части дома всегда было холодно. Расставшись с Эммой, Коннор ушел в отцовскую библиотеку и первым же делом подошел к огромному глобусу в самом центре: откинь верхушку и увидишь роскошное собрание вин, которое не уступает столичным. Коннор вывернул пробку из первой попавшейся бутылки – вино было залито в нее в год рождения старика Клилада Осборна – сделал глоток из горла и отсалютовал отцовскому портрету на стене.

Выкуси, папаша, старый праведник и лицемер. Все это теперь принадлежит блудному сыну.

Портрет предсказуемо промолчал.

Коннор сделал еще несколько глотков и решил, что утащит этот замечательный глобус в свою спальню, а в библиотеку больше не зайдет. Слишком уж тут холодно, несмотря на теплый день за окном, слишком веет отовсюду осуждением и гневом, словно призрак старого Клилада бродит среди книжных шкафов и потрясает невидимым кулаком.

Он сам не заметил, как бутылка опустела. Но хмель не пришел – вместо него пришла тоскливая злоба.

Все хотели видеть в Конноре мерзавца, и он постарался оправдать это желание. Никому на самом деле не было интересно, что творится у него в душе. В нем видели убийцу, и он им стал – Берта Валентайн разрушила его жизнь, и теперь Коннор сидел на обломках, напивался и понимал, что Эмма считает его негодяем. Не потому, что он причинил ей боль – потому что она так привыкла.

Значит, пришло время снова оправдывать чужие ожидания. Его считают гадиной – значит, он ей будет. Коннор усмехнулся и, запустив бутылку в отцовский портрет, вышел из библиотеки.

– Где миледи Эмма? – осведомился он у приключившегося рядом слуги. Парень уставился на него, чуть ли не раскрыв рот, а затем произнес:

– У себя, милорд, на втором этаже, стал-быть.

Коннор прикинул: на втором этаже были спальни, гостевые и хозяйские. Он еще не знал точно, чего именно хочет, но понимал, что добьется своего в любом случае, чего бы ему ни захотелось.

Он не запомнил, как поднялся на второй этаж, толкнул одну дверь, другую – Эмма сидела, склонившись над рабочим столом, в ее руках крутился темно-зеленый стебель с розоватыми шипами, и Коннор вспомнил, что она занимается цветами и букетами. Прелестное женское рукоделие – солнечный свет запутался в золотистых волосах и вдруг сделал их огненно-рыжими.

– Берта… – едва слышно произнес Коннор. Эмма – нет, уже рыжая тварь из допросной – вскинула голову и посмотрела на него с тем самым ужасом, который он так хотел увидеть в ее лице. Не презрение, с которым Эмма смотрела на него на пороге его собственного дома, а ужас.

– Коннор? – прошептала она так, словно хотела достучаться до него. До той части его сути, которая вчера вытолкнула Коннора перед обезумевшей драконихой.

– Мне очень жаль, Берта… – слова вырывались из глотки с болью, словно Коннор был ранен. – Мне правда очень, очень жаль.

Вино ударило ему в голову сильнее, чем он ожидал. Глухая ярость, которая толчками выбивалась из глубины его души, помрачала разум. Берта поднялась со стула – и Коннор видел, что сейчас она понимает все, что с ним происходит, все, в чем была виновата. Он подошел к ней вплотную, вынул из заледеневшей руки цветочный стебель и тотчас же наколол ладонь на один из шипов.

Коннор поднес руку к лицу, слизнул каплю крови. В доме его отца никогда не было комнат с такими серыми стенами и инструментами для допроса на столе. Берта Валентайн никогда не оказалась бы в Дартмуне – но вот она, стоит прямо перед Коннором, и он видит собственное отражение в ее зрачках: темное, безумное.

Он ударил ее наотмашь – хлестнул стеблем, алая полоса, расчертившая грудь, стала наливаться алыми каплями, и Берта вскрикнула и отшатнулась от него. Коннор сгреб ее, прижался губами к каплям, слизывая и сцеловывая их, чувствуя биение чужого сердца и захлебываясь тем страхом, который сейчас захлестывал Берту и заставлял твердеть ее соски под легким шелком платья.

– Кон… Коннор! – вскрикнула она чужим голосом, оттолкнула его и попыталась было броситься к дверям. Коннор схватил Берту за руку, рванул на себя – еще ни одна ведьма не уходила от него, ни одна ведьма не осмелилась бы назвать его по имени…

Его ударило в голову, в затылок – ударило так, что Коннор рухнул на старенький ковер, и допросная, которая вдруг превратилась в скромную девичью спальню, вдруг затанцевала перед ним, и шум тысяч крыльев невидимых птиц наполнил уши. В голове пульсировала боль; Коннора подбрасывало, рвало и дергало, и сквозь наползающее марево безумия он чувствовал прохладное прикосновение чужих ладоней к лицу.

– Коннор! – услышал он сквозь шум. – Коннор!

Потом пришла тьма.

***

-…остаточная магия. И очень сильная…

Волны, которые трепали и бросали Коннора во тьме, постепенно улеглись. Боль, ломавшая его тело, медленно и неохотно отступала – сквозь тьму стали пробиваться голоса, и в одном Коннор опознал доктора Маквея: тот практиковал в поселке Дартмун и приходил в поместье, когда Коннор заболевал.

Сколько же ему сейчас лет? В прежние времена доктор Маквей казался Коннору стариком, а вот надо же, еще работает.

– Вот, взгляните, миледи. Видите эти волны в лупе? Его очень сильно тряхнуло…

«Меня тряхнуло», – подумал Коннор. Мысли были вялыми, неповоротливыми, они выплывали из мрака и утекали прочь. Да, без магии тут не обошлось; плохо то, что Коннор ее не почувствовал и не отразил удара.

Сильный волшебник в Дартмуне? Сильнее столичного следователя?

Это было плохо. Очень плохо.

– Он напал на меня, – прошелестел голос Эммы, и Коннор ощутил едва уловимое прикосновение стыда. В памяти проплыл вкус ее крови на губах, и Коннора стало знобить.

– Всему виной чары, миледи, – произнес доктор Маквей. Надо же, заступился за него! – Хотя подобные вещи вполне в его характере, м-да, если верить рассказам о столичной жизни, но тут дело в окутавшей его магии. Вот, видите? Он не владел собой.

Еще хуже. В Дартмуне маг, который настолько силен, что Коннор его не чувствует – меньше всего ему хотелось стать марионеткой в чужих руках, а он почти видел, как к нему потянулись эти руки. Коннору померещилась язвительная ухмылка на тонких губах. «Я читаю твои мысли, – почудился далекий призрачный голос. – Я буду вертеть тобой, как захочу, а твое реноме отъявленного мерзавца мне только поможет».

Коннор открыл глаза. Первым, что он увидел, была огромная лупа в серебристой оправе – артефакт, который используют для обнаружения магического воздействия. По стеклу плыли разноцветные волны и полосы, и в их сочетании и сплетении Коннор увидел, что дела его идут скверно.

Потом в поле зрения появился доктор Маквей – если раньше он казался Коннору старым, то теперь выглядел древним, почти мумией. Рядом с ним стояла Эмма – бледная, строгая, в закрытом платье с высоким воротом.

– Что случилось? – Коннор боялся, что не сможет говорить, но все-таки смог, хоть горло и отозвалось болью.

– На вас напали, мой дорогой! – ответил доктор Маквей, сверкнув золотом вставной челюсти. – Причем, если верить этому предмету, еще вчера вечером!

– Вчера вечером я убил дракониху, – сообщил Коннор. Давящая слабость и тошнота отступали, и это не могло не радовать. Доктор рассмеялся.

– О да! Эбенезер вопит об этом на весь север, вы лишили его дохода, который почти прилетел в руки, – сказал он. Коннор перевел взгляд на Эмму и вдруг предположил:

– Что, если эта дракониха спустилась в город не просто так?

Доктор пожал плечами. Эмма нахмурилась, и Коннор поспешил добавить:

– Простите меня, Эмма, я уже не владел собой, когда ударил вас.

Он надеялся, что его слова прозвучали искренне и не были просто формальным извинением. Девушка кивнула, и на ее щеках снова проступил румянец. Коннор подумал, что она не просто хорошенькая – красивая. Похожая на фею из книги сказок: в детстве у Коннора была такая, и он любовался рисунком феи в легком синем одеянии и месяцем, вплетенным в волосы. Потом отец отобрал книгу: незачем парню читать бабьи сказки.

Но фея вернулась.

– Чем вы ударили дракониху? – доктор снова перевел свою лупу на Коннора и нахмурился.

– Белым огнем, – ответил Коннор, и в нем вдруг заворочалось какое-то тоскливое, знобящее чувство. – Что-то не так?

– Вы ведь высший советник следственной магии? – уточнил доктор каким-то странным тоном, и Коннор вдруг вспомнил, как однажды о нем написали на первой полосе «Столичного времени»: высший советник следственной магии, один из лучших магов своего поколения во всем мире.

Почему сейчас это звучит, как издевка?

Коннор кивнул. Откуда-то снова накатила слабость, сделала его маленьким и уязвимым. Взгляд Эммы стал растерянным и сочувствующим, и это сочувствие ударило Коннора сильнее, чем он сам хлестнул по ее груди.

– Судя по артефакту, сейчас в вас почти нет магии, – медленно, взвешивая каждое слово, проговорил доктор Маквей. – Так, какие-то золотистые остатки в белом, видите?

На мгновение Коннору показалось, что доктор говорит о ком-то другом. Эмма ахнула, прижала пальцы к губам. Рука была, как чужая: Коннор взял у доктора лупу и навел на свое запястье.

Какое-то время он смотрел на цветные переливы в лупе и отстраненно думал, что доктор ему еще польстил. Никаких остатков, пустота. Должно быть, последние частицы магии Коннор потратил минувшей ночью на заклинания контрацепции и обезболивания.

Он почти выронил лупу на кровать. На какой-то миг ему сделалось очень смешно, потом за смехом пришла боль, пронзившая голову. Коннор сжал зубы, чтобы не застонать в голос.

Надо было держаться. Надо было сохранить лицо – хотя какое там, больше всего Коннору сейчас хотелось уткнуться в подушку и заорать, выплеснуть ту боль, которая пульсировала в нем ледяными ключами. Магия была тем, что всю жизнь поддерживало его и давало ему хоть какие-то основы – а теперь ее не стало, и Коннор просто не знал, что делать.

Эмма смотрела на него с ужасом и болью. Этот взгляд был хуже пощечины: чем дольше он длился, тем больше Коннор ощущал собственную мерзкую никчемность.

– Надо же… – произнес он, и доктор Маквей ожил: проворно подхватил свой саквояж, вытащил из него какие-то порошки и принялся смешивать лекарство. – Надо же… – почти шепотом повторил Коннор.

Ему вдруг невероятно остро захотелось завтра вечером выйти из дома и пойти куда-нибудь по дороге в сторону холмов. Пусть Дикая Охота фейери, которая помчится по этим местам во всем своем безумном великолепии, снесет ему голову и растопчет труп копытами. А зачем ему еще жить? Что ему делать с этой глупой жизнью?

В губы ткнулось что-то холодное: Коннор не сразу понял, что это был стакан с лекарством.

– Залпом, залпом! – приказал доктор Маквей и, когда Коннор покорно выпил жидкость, воняющую болотом, сказал: – Я остался бы здесь на пару дней. Понаблюдал бы вас.

– Я даю вам приют, доктор, – глухо произнес Коннор ту старинную фразу, которая могла защитить человека перед наступающим Йолле. – И знаете… вы правы с этой драконихой. Ее направили. Кто-то хотел, чтобы я лишился магии.

Слеза прочертила щеку. Коннор откинулся на подушку и закрыл глаза.

***

Эмма любила работать над цветами и лепестками, создание тычинок было для нее своеобразным отдыхом, когда мысли плывут спокойно и легко, но вот стебли ей никогда не нравились и всегда вгоняли ее в тоску. Особенно Эмму раздражали шипы – их надо было делать из горячего клея с краской, а потом еще тонировать.

Когда Коннор заснул после лекарства, а доктор Маквей отправился в гостевую комнату, Эмма поднялась к себе и решила заняться работой. Заколки и зажимы для волос, цветочные грозди на платье – это всегда пользовалось спросом, и Эмма знала, что лучший способ отвлечься – начать трудиться, не глядя по сторонам.

Стебель, которым Коннор хлестнул ее, валялся на полу: смятый, изуродованный, бесполезный. Эмма подняла его, бросила в мусорную корзину и машинально дотронулась до царапины на груди. От мыслей о том, как Коннор, уже теряя разум, целовал ее, ноги делались ватными, а голова начинала гудеть.

Эмме даже думать не хотелось о том, как себя чувствует Коннор, утратив магию. Теперь, зная, что он не владел собой, когда ее ударил, Эмма невольно начинала жалеть его. Что может быть страшнее безумия? А Коннор тогда был безумен, и она успела проститься с жизнью в его руках.

Роза. Пышная роза с растрепанными лепестками – вот что сейчас может помочь. Эмма достала барназийский шелк и взялась за ножницы. Такие розы нравились ей тем, что для них не надо было каких-то особенных выкроек: просто нарезать ткань на квадраты, которые потом превратятся в лепестки и сделать подклейку из более плотного материала.

Что, если дракониху в самом деле натравили на Эмму, зная, что Осборн окажется рядом и не сможет не защитить ее? Коннор, конечно, бабник и дрянь, но он всегда был хорошим магом, опытным следователем и не стал бы стоять и смотреть, как дракониха пожирает человека. Что, если злоумышленник использовал какое-то заклинание или артефакт, чтобы опустошить его в момент убийства чудовища?

Сделав заготовки, Эмма принялась смешивать краски. Зеленый и пшеничный – для центра цветка, алый для основной части и красно-коричневый для тонировки краев. Выбрав круглую мягкую кисть, Эмма сперва увлажнила лепестки, а затем принялась за раскрашивание.

Нет, Коннор Осборн не мерзавец. Он просто привык носить маску негодяя. Кто знает, как принято в столице? Может быть, порядочным людям там никуда нет хода. Но сегодня, когда Коннор просил прощения, Эмма видела, что он искренне сожалеет о том, что случилось. Он одинок и несчастен, особенно теперь. Магия была для него всем – Эмма поняла это, взглянув в его лицо, разбитое и опустошенное болью.

Как они будут жить дальше? Что делать? Йолле пройдет, Эмма соберет вещи и съедет отсюда, а Коннор останется в большом доме, полном воспоминаний и тоски. Будет пить, как пил его отец: в те далекие дни старик понял, что вино убивает его, и пригласил сестру с подругой пожить в Дартмуне. Эмма помнила старого Осборна, помнила, как после их приезда больная развалина, которая не мыслила дня без выпивки, постепенно начала превращаться в человека.

Что будет с Коннором, когда она уедет?

Кисть дрогнула, некрасиво размазывая краску, и Эмма решила, что этот лепесток пойдет на основу. Что ж, вот пока и все. Лепестки высохнут, и завтра она начнет работу с инструментами, придавая им изгибы. За окнами сгустились розоватые сумерки, и Эмма вдруг подумала, что лето кончается, а осенью всегда тоскливо – а когда ты один, тоска невыносима.

Она вымыла руки и вдруг сказала себе, что надо бы заглянуть к Коннору. Конечно, вокруг господина хлопочут слуги, Коннор не один, но… Если вылет драконихи действительно был кем-то спланирован, то Коннор потерял магию, спасая жизнь Эммы. Ей стоит быть милой и вежливой.

Она, в конце концов, не видела от него никакого зла. Удар стеблем не в счет, Коннор тогда не владел собой.

Выйдя из комнаты, Эмма обнаружила, что дом по-прежнему кипит жизнью. Слуги натирали уже и без того сверкающий паркет, из столовой веяло сытным запахом курицы с начинкой, и издалека даже доносилась музыка: Кварна завела мелодический артефакт, который, бывало, доставал старый Осборн. Эмма прошла к комнате Коннора, тихонько постучала и услышала негромкий голос доктора Маквея:

– Да, входите!

Доктор уже успел переодеться в простенький домашний костюм, который предусмотрительно захватил с собой на выезд, и сейчас сидел в кресле, попивая кофе. Коннор уже не лежал в постели – слуги задвинули балдахин кровати, хозяин Дартмуна расположился на диване, и Эмма поняла, что он добавил в свой кофе знатную порцию коньяка.

– Миледи Эмма, – гость и хозяин коротко поклонились, и Эмма вдруг почувствовала себя маленькой и ненужной. Кто она, в конце концов? Приживалка, которую не звали, но она с чего-то решила заявиться. Коннор сделал еще один глоток из чашки и сказал:

– Я очень рад, что вы пришли, Эмма. Мы с доктором как раз говорили о вас.

– Обо мне? – удивилась Эмма, опустившись на небольшой пуф. Доктор кивнул и, вынув свою лупу, навел ее на Эмму.

– Да, мелкие следы остаточной магии, – довольно произнес он и протянул лупу Коннору: – Взгляните-ка! Заклинание, которое вас опустошило, прошло через миледи Эмму. И это явно не ваша магия, Коннор, а чья-то другая.

Эмме показалось, что по ее голове побежали невидимые пальцы, зарываясь в волосы. Коннор принял лупу, бросил сквозь нее взгляд в сторону Эммы и кивнул, соглашаясь.

– Да, там был еще один человек, – угрюмо сказал он. – Я чувствовал его, но, честно говоря, никого не видел, кроме драконихи и Эммы, – он вздохнул, запрокинул голову к потолку и горько рассмеялся: – Но за что? Что я ему сделал?

Эмму кольнуло сочувствием – Коннор выглядел так, словно всеми силами старался казаться спокойным, но потеря полностью разрушила его. Доктор Маквей кашлянул в кулак и чуть ли не смущенно поинтересовался:

– Возможно, это месть за Берту Валентайн?

Берта… Так Коннор называл Эмму, когда ворвался в ее комнату. Кто она была, та убитая девушка? Коннор усмехнулся:

– Зачем столько сложностей? Меня уже отправили в отставку, да и вообще могли все это провернуть в столице, там это можно сделать намного проще. Но кому я мог помешать на родине? Я тут пятнадцать лет не был.

Доктор нахмурился и какое-то время сидел молча, а потом произнес:

– Возможно, в наших тихих краях что-то замышляется. И вы с вашей силой могли разрушить эти замыслы. Я подумал об этом сразу же, как посмотрел на вас в лупу.

Коннор вздохнул и пожал плечами.

– В тихих краях никогда не бывает так тихо, как кажется, – Эмма видела, что он страшно устал, но почему-то знала, что Коннор не хочет оставаться один. Она чувствовала это, видела в повороте его головы, отяжелевших руках, усмешке, что нервно оттягивала правый край рта.

– Подумайте об этом, – предложил доктор Маквей. – Я уверен, это пойдет вам на пользу.

***

Йолле великий праздник. В прошлом году Эмма даже отпраздновала его в компании Тавиэля. Эльфу-изгнаннику не нужен был приют: он приехал в Дартмун и, разодетый по-королевски, как и полагается эльфам, стоял в толпе зевак и смотрел, как Дикая Охота, еще не дикая, а гордая и величавая, двигалась по улице. Тонконогие кони, белые, словно свет полной луны над осенней пустошью, смотрели на людей, и в карих бархатных глазах то и дело вспыхивали искры, жемчуга на одеждах фейери наполняло лунным и звездным светом, и тяжелый шелк знамен, которые несли юные всадники, был неподвижен, словно саван.

– Удивительное зрелище! – приговаривала Кварна, старательно отутюживая праздничное платье. Эмма купила его с первого заработка на своих цветах пять лет назад и радовалась, что оно до сих пор ей впору. – Мы со старой Иви и Джейкобом тоже пойдем посмотреть. Ох, помню, когда я была еще девицей, твоих лет, моя милая, я там увидела одного фейери. Ах, это было само очарование! – Кварна отставила утюг и мечтательно завела глаза к потолку. – Волосы золотые, длинные, мне так и хотелось провести по ним рукой. А он посмотрел на меня и улыбнулся. Сколько лет прошло, а я все помню его улыбку!

– Боюсь, он прикидывал, как бы срубить тебе голову серебряной косой, – вздохнула Эмма. К праздничному платью лучше всего подошло бы золото, но в ее ларчике была лишь тоненькая серебряная цепочка с маленькой подвеской. Конечно, если бы Эмма согласилась на предложение Тавиэля, драгоценностей у нее бы прибавилось – но ей неприятно было даже думать об этом.

Ничего. Она переедет отсюда после Йолле и постепенно накопит на золотые украшения. Все в ее руках.

– Я знаю, моя милая! – рассмеялась Кварна и в последний раз осторожно провела утюгом по подолу. – Фейери выходят из-под холмов только ради того, чтобы пустить в дело косу и напоить ее людской кровью. Ну еще для того, чтобы задрать юбку заблудившейся девчонке, это они любят. Вот! Сегодня ты будешь первой красавицей!

Эмма приняла платье, поблагодарила добрую старушку, и Кварна, ловко сложив гладильную доску и подхватив утюг, ушла из комнаты. Осторожно проведя ладонью по тонкой вышивке, Эмма подумала: как странно – фейери испокон веков выходили из-под своих холмов на Йолле, и люди превратили день страшной охоты на себя в яркий праздник.

Она выглянула в окно. Коннор сидел на скамье в саду, компанию ему составлял доктор Маквей и несколько бутылок вина. Врач и пациент уже успели нарядиться в честь праздника. Слуги развешивали бумажные фонарики и ленты на ограде.

«Не стоит ли спуститься к ним?» – подумала Эмма. Ей почему-то сделалось очень тоскливо. Йолле пройдет, она уедет из дома, где прошло ее детство и юность, и все тогда будет по-другому.

Новая жизнь – почему-то сейчас Эмма ее испугалась.

Переодевшись, она посмотрела на себя в зеркало и с определенным смущением заметила, что чем-то похожа на фейери – такая же высокая, стройная, и жемчужинка в подвеске сверкает почти так же, как у них. Когда Эмма вышла в сад, то доктор с улыбкой заметил:

– Миледи, вы словно вышли к нам из-под холмов!

Эмма улыбнулась и села на соседнюю скамью. Коннор посмотрел в ее сторону, и в его глазах засветились те огоньки, которые Эмма видела позавчера в гостинице – потом он словно вспомнил о чем-то, и огоньки погасли. Осталась только тоскливая тьма.

Доктор снова вынул свою лупу и навел ее сперва на Коннора, а затем на Эмму, и произнес:

– Я думаю об этом с самого утра. Скажите-ка мне вот что, как врачу, без стыда и смущения. У вас уже была интимная связь?

Лицо побагровело от стыда. Эмма прекрасно знала, что врача стыдиться не стоит, но ей сделалось настолько не по себе, что она опустила глаза и сцепила руки в замок так, что пальцы заболели. Коннор держался с завидной невозмутимостью, хотя что ж? То, что для девушки позор, для мужчины похвала.

– Почему это вдруг вас заинтересовало, доктор Маквей? – спросил Коннор. Доктор показал ему свою лупу и сообщил:

– Сей прекрасный предмет говорит мне, что в вас, мой друг, еще есть остатки магии. И они приходят в движение, когда рядом с вами появляется миледи Эмма. Она, как бы это выразиться, усиливает их.

Эмме казалось, что у нее горит не только лицо, но и плечи. Кажется, она понимала, к чему клонит доктор. Чем ближе Эмма, тем сильнее может стать Коннор, вернуть себе магию?

Она растерянно посмотрела на хозяина Дартмуна. Коннор выглядел так, словно никак не мог подобрать нужных слов. Надежда, которая озарила его лицо, была настолько болезненной и глубокой, что Эмма отвела глаза.

На это нельзя было смотреть. Слишком больно. Чужая надежда всегда ранит, особенно если этот человек надеется на тебя.

– Вот сейчас она пришла, и в вашем поле появились новые нити, – сказал доктор и протянул Коннору лупу. – Взгляните сами, вон они плывут. А до этого их почти нельзя было различить.

Эмме очень захотелось подойти и взглянуть, но она осталась на месте, стискивая пальцы все сильнее. Потом останутся следы – ну и пусть. Коннор послушно посмотрел в лупу и задумчиво промолвил:

– А ведь и верно. Эмма, дайте руку, пожалуйста.

Почти не отдавая себе отчета в том, что делает, Эмма поднялась со скамьи и приблизилась к Коннору. Он взял ее за руку, заглянул в лупу и, помолчав какое-то время, сказал:

– Да, они определенно движутся быстрее.

– Вот! – воскликнул доктор. – Скорее всего, заклинание зацепило и миледи Эмму. Я пока не сформулировал механизм вашего совместного воздействия, но он есть.

Коннор посмотрел на Эмму так, что ей захотелось закрыться, словно его взгляд растворил платье, и она предстала перед ним открытой и беспомощной.

– То есть, если мы, например, займемся любовью, – медленно проговорил Коннор, и Эмма вдруг увидела, кто перед ней: не раненый человек, страдающий от своей раны, а светский бесстыдник, для которого цель оправдывает средства, – то магия, возможно, окрепнет? И постепенно вернется?

«Господи Боже, – подумала Эмма, чувствуя, как немеют ноги. – Он видит во мне лекарство. И возьмет его любой ценой».

Доктор Маквей пожал плечами.

– Очень может быть, – ответил он. – Вспомните хоть святого Ческо, которого любовь девы Анны спасла от чумы. Старинный способ.

– Вы собрались возвращать свою магию, положив меня в постель? – за растерянностью и страхом пришел гнев, Эмма почти вырвала руку из пальцев Коннора и сделала несколько шагов назад. Сердце заколотилось где-то у горла, Эмма почти задыхалась от возмущения.

– Доктор Маквей, это может помочь? – Коннор тоже поднялся, сейчас он смотрел на Эмму с такой алчностью, словно готов был овладеть ею прямо здесь, в саду.

– Я почти уверен в этом, – произнес доктор. – Потому-то я и спросил о том, была ли между вами близость.

Коннор помолчал, задумчиво глядя на Эмму, а затем произнес:

– Хорошо. Эмма, пойдемте проверим.

– И не подумаю! – воскликнула Эмма, отступив еще на несколько шагов. – Вы… вы циничные бесстыдники, оба! Я не вещь!

– Вы лекарство, миледи, – подал голос доктор. Кажется, он сейчас прикидывал, какую статью в научные журналы напишет об этом случае и сколько получит денег за нее. Эмма впервые в жизни почувствовала себя мышкой на столе ученого. Мышкой, которую просто используют, не думая о том, каково ей. – Эмма, я же знаю, что у вас доброе сердце! Неужели вы откажетесь помочь несчастному человеку?

Эмма зажала рот ладонями, чтобы не заорать. Она жалела Коннора, но меньше всего собиралась ложиться с ним в постель, чтобы возвращать его магию. Да, он спас ее от драконихи и позволил остаться в поместье, но…

Эмме казалось, что ее вот-вот разорвет: самые разные чувства тянули ее во все стороны, дергали и язвили.

– Это невозможно. Нет, – только и смогла прошептать она. Во взгляде Коннора захрустел зимний лед.

– Проверим, – глухо сказал Коннор. – Если невозможно, то даю слово чести, что оставлю вас в покое.

Он запустил обе руки в волосы, запрокинул голову к небу.

– Господи Боже… – прошелестел отчаянный шепот. – Магия моя жизнь, Эмма. Соглашайтесь, или я возьму вас силой, – Коннор рассмеялся, словно надежда на возвращение магии лишила его рассудка. – Ну что вы ломаетесь? Зачем набиваете себе цену?

Эмма всхлипнула. Со стороны это выглядело именно так: приживалка, девица, которая давно лишилась невинности, которая позавчера всесторонне отблагодарила своего спасителя, сейчас вдруг принялась кокетничать и строить из себя нетронутую добродетель.

Ей следовало пойти с Коннором в спальню и снять платье. Вот и все.

Видимо, хозяин Дартмуна по-своему понял растерянность Эммы, потому что поспешил добавить:

– Вопрос в деньгах? Заплачу, сколько скажете. Хотите этот дом? Забирайте, к бесовой матери. Но верните мне магию, Эмма, прошу вас!

– Что? – задохнулась от возмущения Эмма. – За кого вы меня принимаете? Я не одна из ваших шлюх!

Доктор Маквей хотел было добавить что-то примиряющее, но Коннор лишь махнул рукой и шагнул к Эмме. В следующий миг он уже нес ее к дому, перебросив через плечо – Эмма беспомощно колотила его по спине, но Коннор игнорировал мелочи.

– Будьте милосердны, Эмма! – воззвал к ней доктор Маквей. – Вы лекарство, дитя мое, так попробуйте исцелить несчастного!

Он махнул им вслед сухонькой рукой и вынул очередную бутылку.

Глава 3

– Эмма…

Платье, скомканное и небрежно отброшенное в сторону, валялось в углу, как груда мусора. Эмму швырнули на кровать примерно так же, как ее платье. Вчера, когда Коннор ворвался в эту комнату, у него было похожее выражение лица – только сейчас он прекрасно понимал, что делает.

Эмма не успела ответить – Коннор закрыл ей рот поцелуем, напористым и властным. Она в очередной безнадежный раз попыталась оттолкнуть его от себя, ударила кулаком по плечу и поняла, что с таким успехом можно было бы колотить в стену. Горячая рука нырнула между ее ног и принялась ритмично двигаться, то ныряя внутрь, то принимаясь ласково оглаживать внутреннюю сторону бедра, чужой язык уверенно орудовал во рту, и Эмма вдруг поняла, что невольно подается навстречу Коннору, что сама не желая того, насаживается на его пальцы, и влажный жар разрастается в ней все шире и шире.

Коннор отстранился от нее – довольно усмехнулся и принялся расстегивать рубашку.

– Никогда не думал, что потеряю магию, – глухо признался он. – И что возвращать ее будет такая девушка…

Он поверил доктору Маквею. Он готов был на все, чтобы вернуть утраченное. Это пугало и злило. Усилием воли Эмма отогнала расслабленное оцепенение. Посмотрела на Коннора холодно и сухо.

– У меня нет выбора, – промолвила она. – Вы мне его не оставили, господин Осборн.

Рубашка улетела на пол. Эмма вдруг заметила, что по груди Коннора въется широкий шрам, словно его когда-то ударили ножом. Склонившись к ней, Коннор ласково погладил ее по щеке, легонько пробежался пальцами по ключицам и вдруг ущипнул за сосок – Эмма ойкнула от неожиданности и невольно запрокинула голову, напрягая спину и подставляя грудь чужим пальцам.

Ноющая тяжесть, наполнявшая ее лоно, стала еще горячее.

– Будет тебе ломаться, – негромко сказал Коннор, правая рука снова легла между ног Эммы, шлепнула, не то дразня, не то желая причинить боль. – Ты и сама меня хочешь.

Эмма дернулась в сторону – Коннор удержал, не давая ей отстраниться, и Эмма с ужасом подумала, что ей это… нравится?

– Хам, – выдохнула она, пытаясь опомниться. – Хам и насильник.

– Я хочу исцелиться, – рассмеялся Коннор, и Эмма снова испугалась, что он перестает себя контролировать, что насланное безумие снова обретает над ним власть. – Кто же виноват, что тут такое сладкое лекарство…

Он снова поцеловал ее, не исступленно и бешено, а ласково и трепетно, словно Эмма была первой, кого он целовал вообще. Эмма невольно откликнулась на его поцелуй и вдруг подумала, что надо быть честной: да, она хотела этого мужчину.

Всем девушкам говорят: у мужчин есть определенные потребности, которые надо утолять, но порядочная леди – не шлюха, чтобы искать какого-то удовольствия в долге. То, что тело и душа Эммы сейчас откликались на каждое движение Коннора, было стыдным и неправильным – но он словно разбудил ее, и Эмма с удивленной радостью понимала, что ей сейчас хорошо.

Это было похоже на что-то давнее, забытое – то, что наконец-то пробудилось в Эмме, делая ее счастливой.

Ей было одновременно очень стыдно и очень сладко.

– Перестань так трястись, – усмехнулся Коннор. – Я обещал не делать тебе больно.

Эмме захотелось рассмеяться. Царапина поперек груди запульсировала жаром.

– Да, вчера ты сдержал обещание, – напомнила она, стараясь придать голосу как можно больше язвительности. Коннор рассмеялся и признался уже серьезнее:

– Вчера это был не я. Я дрянь, но держу свое слово.

От него пахло вином и яблоками – когда Коннор толкнулся в нее, Эмма лишь раздвинула ноги шире. Жар, который бился в ней, делался нестерпимым.

Все, чего ей хотелось – принять его как можно глубже. До тумана в глазах, до боли.

Она откинулась на подушки, подаваясь ему навстречу. Все было так же, как ночью в гостинице – и все было совсем по-другому.

Неправильно и правильно.

Невыносимо.

Ощущение, что наполняло Эмму с каждым движением Коннора, было пугающим и гибельным – и она отдавалась ему, захлебываясь от того густого страстного зова, который колотился в ее висках.

– Что, если… – выдохнула Эмма, впиваясь в плечи Коннора и понимая, что еще немного, еще самую малость, и ее просто сметет штормом, – это не поможет..?

– Тогда, – откликнулся Коннор, вколачиваясь в нее с быстрой механической яростью, – попробуем еще раз…

Он отстранился от Эммы в ту минуту, когда судорога мучительного удовольствия рванула ее тело – и Эмма почувствовала, как по животу хлестнуло что-то густое и горячее. Она со вздохом обмякла на постели, пытаясь выровнять дыхание; Коннор опустился рядом и уткнулся мокрым лбом в ее плечо. Какое-то время они просто лежали рядом, обессиленные и опустошенные; потом Коннор поднялся и взял с пола лупу доктора Маквея – Эмма даже не ожидала, что он захватил ее из сада.

– Что там? – спросила она, когда Коннор навел лупу на свое запястье. Несколько минут он вглядывался в разноцветное мельтешение в стекле, а потом произнес каким-то странным, не своим голосом:

– Ты знаешь… а доктор был прав. Нити сделались плотнее.

Эмма заглянула в стекло и увидела в мешанине цветов золотые проблески. Лицо Коннора озарило, будто в нем самом в эту минуту вспыхнул свет. Он улыбнулся, снова сунул руку в волосы и рассмеялся.

– Что? – спросила Эмма.

– Никогда не думал, что потеряю магию, – признался Коннор. – И что буду возвращать ее таким приятным способом, – он помолчал и добавил уже серьезнее: – Я понимаю, что это тебя задевает. Очень глубоко задевает.

Эмма усмехнулась. Сейчас, когда пелена удовольствия рассеялась, она тоже стала серьезнее.

– Неужели? Даже не верится.

– Почему же? – Коннор вытянулся рядом с ней, заложил руки за голову. – Ты милая и романтичная барышня. А такие относятся к плотским утехам как к неизбежному злу.

Улыбка Эммы искривилась.

Что тут можно ответить?

– Впрочем, я вижу, что тебе все нравится, – заметил Коннор с бесцеремонностью светского развратника. – Что там, кстати, случилось с твоим женихом?

Эмма соскользнула с кровати и принялась одеваться. Пальцы дрожали. Платье снова придется гладить. Может, и не ходить на Йолле? Она уже видела фейери, незачем на них таращиться. Лучше остаться дома, доделать розу: вот подсушенные лепестки лежат.

– Я вам помогаю, господин Осборн, – сказала Эмма. – Так уж получилось. Будем считать, что я просто добра к несчастному. Но не лезьте в мою душу. С вас хватит моей плоти.

Коннор понимающе кивнул. Свесился с кровати, подтянул к себе брюки и, нашарив в карманах несколько купюр, небрежно бросил их на стол. Эмма обернулась, вопросительно подняла бровь.

Еще одно оскорбление?

– Там тридцать крон, – с подчеркнутой официальностью заметил Коннор. – Если вы ограничиваете наше общение своим телом, то я предпочитаю расплачиваться за него. Милостыни мне не надо.

Эмма взяла купюры. Пересчитала, разгладила – потом скомкала и швырнула Коннору в лицо.

– Мой жених… – прошептала она, понимая, что вот-вот расплачется, – соблазнил меня, получил то, что хотел, и уехал. Ославил меня на весь Дартмун. Это все, что вы хотели узнать обо мне?

Что ломаться? Заполучила в постель богатого и умелого любовника – так радуйся. Эмма понимала правоту того, что сказала бы ей любая женщина в Дартмуне и окрестностях – но для этого она не была достаточно циничной и распутной.

Коннор понимающе кивнул.

– Ты любила его? – спросил он так, как мог бы спросить настоящий друг, которого у Эммы никогда не было.

– Любила, – ответила Эмма. – И думала, что это навсегда. А потом он просто уехал. Вот и все.

Кто бы в восемнадцать думал иначе?

Коннор поднялся с кровати, подошел – Эмма подумала, что если он прикоснется к ней, то она разревется. От мыслей, от чувств, от боли, что наполняла ее. Коннор какое-то время просто стоял рядом, а потом обнял. Прижал к себе, провел ладонью по волосам.

Кажется, у Эммы остановилось сердце.

Кажется, в комнате не осталось воздуха.

Так они стояли несколько бесконечно долгих минут, а потом Коннор негромко произнес:

– Сегодня все-таки Йолле. Пойдем погуляем.

***

Они вышли на улицу поселка вечером, когда все окутало золотистыми сумерками. На Коннора смотрели с таким же любопытством, с которым, должно быть, таращились на фейери. Провинциальные кокетки, в которых даже самый придирчивый и внимательный глаз не нашел бы ничего привлекательного, отчаянно строили ему глазки, дородные мамаши таких же откормленных дочек, старательно отталкивали девиц за спины, и Коннор услышал:

– Даже не смотри на него, Айма! От греха подальше.

Коннор вынул из кармана лорнет, который берег как раз для таких случаев, и навел его на мамашу и девицу – обе покраснели, не зная, куда себя девать.

– Не переживайте так, достопочтенная! – заметил Коннор так, чтобы его услышали все. – Грех со мной вашей дочери не угрожает. Я для этого слишком хорошо ее рассмотрел.

Его проводили шипением и отчетливым восклицанием:

– Наглец какой, вы только поглядите!

На Коннора и так глядели, не сводя глаз. Огромное поместье, полтора миллиона на личном счету – да пусть хоть овец сношает, он все равно был невероятно завидным женихом!

Эмма в сопровождении доктора Маквея шла поодаль; Коннор невольно заметил, что она держится с холодным отстраненным достоинством, не как девица, которая ищет жениха, а как вдова, которой уже ничего не нужно. Коннор вспомнил о той нелепой и совсем ему не свойственной мысли взять Эмму в жены и вдруг подумал уже серьезнее: почему бы нет?

О ней уже сплетничают. Наверняка говорят, что приживалка успела отдаться хозяину Дартмуна, чтобы ее не выпнули на улицу. Почему бы нет, она ведь уже успела расстаться с девичьей честью… Коннор вспомнил, как изменилось лицо Эммы, когда она говорила о своем соблазнителе – словно чья-то рука смяла его.

«Ей до сих пор больно, – подумал он. – И я невольно усиливаю эту боль».

Поселок был украшен оранжевыми гроздьями осенних цветов. Всюду горели огни, всюду пели и пили; работники местной пекарни сбились с ног, разнося подносы со свежей выпечкой – считалось, что она может задобрить фейери и отвести беду. Посреди маленькой площади играл оркестр, и кружились пары; Коннор подумал, не пригласить ли Эмму на танец, но решил, что это будет лишним.

Незачем подбрасывать топливо в костер сплетен собственными руками.

«Венцом все покрывается, – вспомнил он слова Клилада Осборна. – Ей будет хорошо со мной. Да и мне неплохо».

Они встали за тонкой серебряной лентой, натянутой так, чтобы отделить толпу зрителей от всадников из-под холмов, и к Эмме сразу же подошел какой-то разодетый хлыщ с белыми волосами. Коннор всмотрелся: надо же, эльф! Настоящий. Изгнанник, судя по обрезанным кончикам ушей.

Что он натворил, интересно, что свои дали ему пинка?

– Как все-таки мила эта провинциальность, – услышал Коннор и с неудовольствием, которое неожиданно и резко кольнуло его, заметил, что эльф мягко приобнял Эмму. Она повела плечами, пытаясь отстраниться, эльф убрал руку и понимающе улыбнулся.

– Ты уже успела отведать свежего хлеба? Он не отгонит моих родственников, но все же.

– Ох, Тавиэль, – вздохнула Эмма, и в ее волосах, подобранных в простую, но изящную прическу, вдруг вспыхнула звезда. Эльф довольно улыбнулся, опустил руку; Эмма дотронулась до золотого украшения и нахмурилась.

– Не стоило, – сказала она и вдруг бросила взгляд в сторону Коннора, словно пыталась понять, как он к этому относится. Коннор старательно сделал вид, будто рассматривает украшение на столбе.

– Стоило, – с уверенной развязностью ответил эльф. – Все девушки в ночь Йолле должны быть прекрасными… и страстными.

Коннор смерил эльфа очень пристальным взглядом, словно пытался прикинуть, как далеко он полетит, если сейчас придать ему направление хорошим таким ударом в челюсть.

«Дьявольщина, – подумал Коннор, – да я ревную!» Он никогда не ревновал, оставляя это чувство мужьям, у которых начинали пробиваться свежие ветвистые рога, и сейчас ему сделалось не по себе.

Он ненавидел, когда кто-то начинал тянуть лапы к тому, что ему принадлежало. Коннор тотчас же напомнил себе, что Эмма не его вещь, но от этого не стало легче. Эльф поймал его взгляд, приосанился и ледяным мелодичным голосом произнес:

– Коннор Осборн, владыка Дартмуна, если не ошибаюсь?

Коннор кивнул, улыбнулся той улыбкой, которая в прежние времена заставляла тех, кому он так улыбался, бежать, побросав пожитки, и никогда не возвращаться.

– Эльф, – процедил он. – Изгнанник, если я правильно оценил срезанные уши. За что вас так? Убили деву из знатного рода, и поэтому вас не казнили, а обесчестили?

Эмма обернулась к Коннору, и в ее широко распахнутых глазах заплескался ужас. На лице эльфа окаменело выражение вежливой ненависти – той, с которой бросаются на врага, не помня себя.

– Она была бракованной, – в голосе эльфа теперь не осталось льда, в нем дрожало пламя бесконечной ненависти. – Шестипалой. И нет, я ее не убивал. Если бы убил, то сейчас не стоял бы рядом с вами.

Он отвернулся и принялся рассматривать то же украшение на столбе, которое так заинтересовало Коннора.

В воздухе вдруг повис тонкий звук, почти на грани слышимости. От него веяло соком старых ягод, холодом ноябрьских рек, которые одевает льдом, долгими непроглядными ночами. Коннор вдруг обнаружил, что стоит рядом с Эммой, и она сжимает его руку так, что пальцы, кажется, трещат.

Доктор Маквей вынул из кармана сюртука склянку с зеленоватой жидкостью и быстрым движением прижал ее к нитке губ.

– Фейери, – произнес он, опустив руку. – Ваши родственники движутся к нам, Тавиэль.

***

Когда под ногами дрогнула земля, то Эмма услышала, как Тавиэль, который по-прежнему держался рядом, негромко сказал:

– Я пришел нарочно, чтобы он не думал, будто ты одна, и за тебя некому заступиться.

Фейери выехали на площадь как-то сразу, вдруг: вроде бы только что никого не было – и вот уже черные кони с пышными синими султанами, тяжелые знамена из плотного шелка с вышитыми золотом письменами, гордые лица всадников, которые смотрят на людей с тем выражением, с каким кухарка рассматривает витрину мясной лавки. Вместе со всеми Эмма подняла руку, помахала едущим владыкам земли, и так же негромко ответила:

– Пожалел волк кобылу, отбил у медведя.

Тавиэль рассмеялся. Коннор стоял рядом с доктором Маквеем и выглядел так, словно кого-то высматривал среди торжественной кавалькады. На лице Тавиэля за нарочитым спокойствием мелькнула тоска. Когда-то он вот так же ехал на Дикую Охоту среди своих собратьев и готовился мчаться по полям, в безумной гонке преследуя бездомную добычу – а сейчас мог только смотреть на них.

Один из фейери поймал взгляд Эммы и улыбнулся – той улыбкой, которую Кварна всю жизнь хранила в воспоминаниях. Эмма почувствовала себя обнаженной, по телу побежали мурашки, и голову окутывало сладостью.

Так фейери заманивают под холмы заблудившихся путниц. Потом их находят мертвыми, нанизанными на ветви деревьев в глубине леса, и самое страшное то, что на лицах дев, познавших любовь фейери, всегда остывают улыбки.

Чья-то рука сжала запястье Эммы, и она опомнилась. Всадник, который смотрел на нее, уже ехал впереди, почти у памятника. Эмма растерянно улыбнулась и увидела Тавиэля – он смотрел холодно и злобно.

– Тебя выманивали, – ответил он. – Ты познала бы самую сильную страсть… и наутро тебя нашли бы мертвой в лесу.

Эмма понимающе кивнула. Ей сделалось досадно: она ни к кому не может подойти в поисках защиты. Все видят в ней просто распутницу, которая пытается строить из себя добродетель: в Йолле фейери всегда выделяют из толпы именно таких.

«Но я-то другая», – с грустью подумала Эмма. Дикая Охота уходила: сейчас, за городом, их знамена взметнутся к небу грозовыми тучами, и всадники помчатся, не видя дороги, и их серебряные серпы будут сверкать молниями в поисках добычи.

Горе тому, у кого нет крова в Йолле!

– У вас есть приют, Эмма, – она и сама не поняла, как эльф отступил и растворился в толпе, а рядом вдруг оказался Коннор. Она благодарно сжала его руку, и доктор Маквей, который стоял рядом, предложил с лукавой улыбкой:

– Тогда не переместиться ли нам под крышу? Один из бывших пациентов угостил меня пирогом и наливкой, – и в подтверждение своих слов он продемонстрировал плетеную корзину, из-под крышки которой выглядывало бутылочное горлышко.

– Отличная мысль, доктор, – сказал Коннор. Зеваки торопливо расходились с площади, стремясь уйти туда, где будут в безопасности: в дома и в палисады возле домов. Площадь пустела на глазах.

Их троица быстрым шагом пошла по улице в сторону поместья. Одна улица, вторая, потом по дорожке мимо сада – вот и ворота, украшенные фонариками, и слуги, которые накрыли ужин на траве в саду, чтобы смотреть на Дикую Охоту из безопасного места. Мимо пробежала стайка детей с бумажными лошадками в руках, торопливо прошли их родители с вином и свежей выпечкой. Вдалеке хлопнули ставни, и Эмма услышала:

– Дадите ли приют бедному человеку?

Она обернулась: музыкант из оркестра стоял возле пекарни, прижимая шляпу к груди. В другой руке он держал футляр со скрипкой. Хозяин придирчиво осмотрел незваного гостя, а потом махнул рукой:

– Ладно, заходи. Даю тебе приют в ночь Йолле. Но в выпечку носа не совать, понял? И к дочке полезешь, руки переломаю!

– Благодарю, добрый господин! – музыкант проворно взбежал по ступеням, и дверь захлопнулась за ним.

– А Дикую Охоту видно из поместья? – спросил Коннор. – Я уже не помню, вроде бы в прежние времена они мимо нас не ездили.

– Видно, – кивнул доктор. Вот и ворота – слуга открыл створку, пропуская господ, и Эмма наконец-то вздохнула с облегчением. – Теперь Дикая Охота, как бы вам это сказать, везде.

Коннор качнул головой. Везде, так везде.

Они сели на скамейки в саду – слуги тотчас же начали накрывать на стол, и, увидев ужин, Эмма поняла, насколько проголодалась. На правах хозяина Коннор нарезал хлеб Йолле, раздал гостям и слугам, и в бокалы полилось вино.

Когда Эмма поднесла бокал к губам, над поместьем раскатился гром. Доктор Маквей на мгновение сделался не уверенным, а маленьким и слабым, и негромко произнес:

– Началось…

В саду воцарилась густая вязкая тишь. На небе клубились облака – Эмма видела в них очертания коней, разъяренных лиц, занесенных серебряных кос. Все это клубилось, жарко дышало, двигалось и летело вперед.

Горе тому, кто без дома в ночь Йолле!

Гром прогрохотал снова, над землей разлилось серебристое свечение, и Эмма вдруг увидела, как его подсветило алым. Коннор пробежался пальцами по виску и негромко сказал:

– Первый убитый.

Эмме сделалось жутко. Перед глазами всплыла отрубленная голова, не мужская и не женская, таращившая белые глаза, в которых плескался ужас. Знает ли она того, кто сейчас рухнул мертвым в пыль, кого топчут копыта черных лошадей фейери? Кто это?

– Они давно никого не убивали, – подал голос доктор Маквей. – Вы заметили, Коннор, как сегодня фейери всматривались в толпу? Выманивали добычу, девушек.

Коннор сделал глоток из бокала. На тарелках остывало мясо с грибами и черносливом, но после красного зарева никому кусок в горло не лез. В глубине сада, озаренной фонариками, негромко переговаривались слуги и звенели стаканы с вином. Они отнеслись к жертве фейери спокойно. Бог дал, Бог взял, ничего уж не поделаешь.

– Тавиэль говорил об этом, – сказала Эмма и все-таки отпила вина. В голове сразу же зашумело. Доктор Маквей кивнул, Коннор посмотрел с неудовольствием. «Я не твоя вещь», – едва не сказала Эмма.

Собственное положение казалось ей нелепым и двусмысленным. Эмма повторяла снова и снова, что завтра соберет вещи и уедет из Дартмуна, но прекрасно понимала, что теперь Коннор не позволит.

От нее зависит возвращение его магии. Коннор будет держать Эмму обеими руками.

И она не знала, что именно мешает ей расслабиться, выдохнуть и просто принять все, что происходит. Может быть, то, что Эмма не до конца очерствела душой, рассталась с иллюзиями и перестала верить в то, что счастье доступно и для нее тоже.

– Мне кажется, нападение драконихи и все, что случилось потом, связаны с Йолле, – произнес доктор. – Боюсь, что это не просто побродяга сложил голову под серпом фейери.

Левая бровь Коннора вопросительно изогнулась.

– Преднамеренное убийство? – предположил он. – Причем руками тех, кого никогда и никто не привлечет к ответу? И меня нейтрализовали, чтобы я не взялся за расследование?

Доктор пожал плечами.

– Может быть! Осталось узнать, кто именно погиб.

Над головами раскатился грохот и рев. Облачные всадники возвращались – складки их плащей багровели, отяжелев от пролитой крови, молнии извивались в паутине волос, оскаленные морды лошадей клацали зубами. В тучах чернела прореха, и Эмма с неожиданно накатившим ужасом подумала: а что, если это не человек погиб?

Что, если кто-то убил фейери?

Призрачный конь летел без седока. Ветер трепал его гриву, а в глазах зеленели болотные звезды.

***

Эмма проснулась ранним утром. Коннор спал рядом с ней и, глядя в его лицо, спокойное и умиротворенное, она поняла, что именно было не так.

Коннор Осборн имел репутацию порочного бесстыдника. После того, как жених бросил ее, Эмма пыталась сделать все, чтобы не пасть окончательно, и Коннор стал неким символом греха, который пугал ее, упиваясь собственной тьмой. Держаться от него подальше – вот все, о чем думала Эмма, и в итоге сама влетела в раскрытую клетку.

И что теперь? Оставаться в Дартмуне после Йолле? Тогда все решат, что Коннор успел сделать ее своей любовницей. Сбежать? Коннор будет преследовать ее, в этом Эмма не сомневалась. Делать вид, что все в порядке, что она разделила с ним ложе и не видит в этом ничего дурного? Для этого Эмма была недостаточно развращена.

«Слушай свое сердце», – когда-то говорила мать, но Эмма считала, что однажды этот совет уже разрушил ее жизнь, когда она отдалась тому, кого считала своим женихом и чьим искренним клятвам верила.

«Надо поступать разумно, – подумала Эмма. Коннор шевельнулся во сне, провел рукой по ее бедру, словно проверял, здесь ли Эмма – не сбежала ли, не надо ли отправляться в погоню. – Для начала спросить, что Коннор собирается делать»

Она вспомнила, как они провели остаток вечера, когда пришли из сада в спальню, и ответ нашелся сам собой: Коннор собирается спать с приживалкой в своем доме, чтобы восстановить магию.

«Мне это нравится, – подумала Эмма, ощутив привычный уже укол стыда. – Да, мне это нравится».

Кому бы не понравилось оказаться в объятиях умелого и опытного любовника? Разве что Эмме, которая понимала, что ничем хорошим это не кончится.

Постепенно все убедятся в том, что Эмма спит с хозяином Дартмуна – такое шило в мешке не утаить. А потом праведные и добропорядочные матушки станут рассуждать, достойна ли шлюха, падшая не единожды, делать свадебные букеты для их целомудренных дочерей? Первое падение Эмме, в общем-то, простили: поддалась несчастная сирота на уговоры негодяя, некому было ее поддержать, посоветовать. Но никто не простил бы ей объятий Коннора Осборна: все решили бы, что Эмма изначально была порочна.

Ни выйти замуж. Ни найти работу. Жить, довольствуясь милостью Коннора – до той поры, пока Эмма восстанавливает его магию.

Ей захотелось расплакаться.

Коннор почувствовал, что что-то не так: Эмма услышала глубокий вздох, и его рука ушла с бедра на плечо.

– Что с тобой? – негромко спросил он. Да, Коннор Осборн мог быть добрым и заботливым, но Эмма не обольщалась. Все это лишь пока она нужна ему, потом Коннор избавится от него с той же легкостью, с которой избавлялся от прочих надоевших любовниц.

– Думаю о своей жизни, – откликнулась Эмма. Коннор усмехнулся, мягко поцеловал ее в плечо, и по тому, как сильно и крепко его член упирался в ее бедро, Эмма видела, что он готов в очередной раз приступить к восстановлению своей магии.

– А что такое с твоей жизнью? – поинтересовался Коннор уже серьезнее. Эмма растерянно подумала: есть ли смысл вообще говорить с ним об этом? Сможет ли он ее понять?

– Для начала в качестве кого я здесь? – спросила Эмма. Быстро сев в кровати, она натянула одеяло до груди и испытующе посмотрела на Коннора. По его лицу было ясно: похожая сцена для него не впервые.

Сколько их было, девушек, которые после ночи любви, начинали говорить с ним о будущем?

Скольких он вытолкнул прочь?

– Ты… – Коннор приподнялся на локтях, пристально глядя на Эмму. – Ты мое лекарство. Доктор Маквей с этим вполне согласен.

– Это лечение выглядит, как разврат, – сказала Эмма, понимая, что выглядит в глазах Коннора полной дурой.

– Что же с того?

– То, что однажды оно закончится, – в комнате было тепло, но Эмму начало знобить. – И что тогда будет со мной? Я и так в самом критическом и двусмысленном положении, а потом… – она вдруг поняла, что в груди царапается и болит, и говорить можно только шепотом: – Я уже не выйду замуж. Не найду работу, потому что кто возьмет шлюху Коннора Осборна на службу? Что мне делать потом?

Коннор нахмурился. Кажется, он в первый раз подумал о том, что у девушек, деливших с ним ложе, может быть своя жизнь, мечты, надежды. Эмма сидела ни жива, ни мертва.

– Я не отказываюсь от своих слов, – произнес Коннор. – Перепишу на тебя поместье как только моя магия ко мне вернется. Дам денег. С кем бы ты ни спала, ты будешь завидной невестой.

– А ты? – спросила Эмма. Сейчас Коннор мог пообещать луну с неба, лишь бы она осталась – но кто знает, сдержит ли он свое обещание? Коннор неопределенно пожал плечами.

– Куплю дом, – сказал он. – Остепенюсь. Женюсь, – он нахмурился, его лицо обрело то тоскливое выражение, с которым говорят о болезнях. – Почему ты вдруг задумалась об этом?

– Потому что я хотела уехать сегодня, – призналась Эмма, и Коннор расхохотался так, словно она выдала особо удачную шутку.

– Уехать? Нет, это совершенно исключено! Неужели ты думаешь, что я тебя отпущу?

Эмма пожала плечами.

– Я ведь не твоя вещь, Коннор. Не забывай об этом.

Взгляд Коннора сделался тяжелым и каким-то помертвевшим.

– Тебе мало этого дома? – уточнил он. – Денег?

– Пока я все это имею только на словах, – парировала Эмма. – А на деле меня уже считают твоей любовницей, и это разрушает мою жизнь.

Коннор снова лег, заложил руки за голову.

– Тебе не кажется, что с человеком, который спас тебя от драконихи, стоит быть подобрее? – поинтересовался он. В его глазах снова проплыли лукавые огоньки.

– Думаю, ты уже увидел мою доброту, – ответила Эмма, понимая, что ничего-то она не добьется. Коннор не понимал ее. – Со всех сторон увидел в первую же ночь.

Коннор усмехнулся.

– Ты ведешь себя, как шлюха, Эмма. И торгуешься со мной, как шлюха.

Эмме показалось, что сейчас она сгорит со стыда – настолько горячим был румянец, приливший к лицу. Коннор взял ее за руку и потянул к себе.

– Значит, и работать будешь, как шлюха, – сказал он и отбросил одеяло. – Нотариуса позову к обеду.

***

К обеду весь Дартмун шумел от двух новостей, и никто не знал, какая интереснее, и какую обсуждать первой.

Коннор Осборн переписал поместье на свою приживалку! Теперь она не просто Эмма, а миледи Эдельстан! Нотариус пришел с бумагами! Была-то скромница-девица, сиротка, букетики крутила на продажу, а теперь сделалась богачкой! Всех сразу же заинтересовало, сколько крон годового дохода приносит поместье, а родители неженатых сыновей спрашивали, помолвлена ли новая завидная невеста, и с кем именно.

Конечно, все прекрасно понимали, как именно приживалка получила дом и земли. Коннор Осборн не из тех, кто будет отдавать свою собственность просто так, по доброте душевной – он никогда не отдал бы отцовский дом за спасибо. Но какое это имеет значение?

Проводив нотариуса, Коннор обернулся к Эмме и сказал:

– Ну что? Ты убедилась, что я держу слово?

Эмма смогла лишь кивнуть. Она до последнего не верила, что Коннор не шутит. Брать ее столько раз, сколько потребуется, а затем выбросить прочь – вот это было в его духе. Но отдать дом – нет, это явно было не в его духе.

Эмма почувствовала, как что-то двинулось в ее душе, заставляя смотреть на Коннора по-другому. Теперь перед ней был не просто мужчина с дрянной репутацией, а человек, который мог быть благородным не случайно, по прихоти, а из свойств души.

– Отлично, – Коннор обнял Эмму, легонько куснул за ухо. – Отлично, продажная женщина. Я съеду после того, как магия вернется. Не в моих привычках кого-то отягощать собой.

По запястью мазнуло огнем: Эмма опустила глаза и увидела красную дымящуюся нитку, которая охватывала ее руку. Мгновение – и нить втянулась под кожу так быстро, словно ее и не было.

– Что это? – Эмма освободилась из объятий Коннора, испуганно глядя на него. Коннор презрительно усмехнулся.

– Небольшой артефакт, который тебя привяжет к дому, – ответил он, и в его голосе зазвенел лед. – Захочешь уехать дальше поселка – и твоя рука начнет гнить. Мне тоже нужны гарантии, а верить кому-то на слово – уж прости, я не такой дурак.

Эмма почувствовала, как задрожали губы. Что, ну вот что она должна была делать по мнению Коннора? Спать с ним, быть милой и ласковой, а потом получить пинка и умереть где-нибудь в нищете и голоде? Этого он от нее ждал?

«Он просто не привык, что женщина ставит ему условия, – подумала Эмма. – Он всегда устанавливал правила игры сам, и теперь пытается меня ранить».

Ей снова сделалось не по себе, но Эмма чувствовала, что все сделала правильно.

Она потеряла честь. Она должна была думать о будущем – своем, а не Коннора Осборна.

– Что ж, – сказала она. – Хорошо. Надеюсь, ты снимешь его, когда вернешь магию?

Коннор взял руку Эммы, церемонно поднес к губам – у Эммы зазвенело в груди.

– Разумеется. Зачем тебя мучить? – сказал он.

Эмма хотела было ответить что-нибудь колкое, но в это время в гостиную заглянула Кварна – бледная и испуганная. Судя по выражению ее лица, случилось что-то ужасное.

– Милорд, миледи, – промолвила Кварна едва слышно. – Там, возле пруда… Он там лежит.

– Кто лежит? – нахмурился Коннор. Кварна прошептала что-то невнятное и постучала по вискам, словно это могло помочь.

– Фейери, – ответила она. – Там, в кустах. Он… он мертвый.

И это было второй темой для разговоров и пересудов.

Первым делом Коннор вызвал полицию и, не дожидаясь прибытия шефа Брауни, отправился со слугами к пруду. Эмма поспешила за ним: у нее из головы не шел тот облачный конь без всадника.

Кто убил фейери? Почему жители холмов не забрали своего мертвеца? Будут ли они мстить за него?

Вопросов было больше, чем ответов.

– Как можно убить фейери? – спросила Эмма. Коннор пожал плечами.

– Должно быть, можно. Они ведь не бессмертные. Правда, я не слышал, чтобы у кого-то это получилось.

Мертвый фейери лежал в дальнем углу сада возле пруда – похожий на огромную серебристую рыбину, выброшенную из воды. Слипшиеся от крови волосы разметались по траве, посеревшее лицо было торжественным и строгим, праздничная одежда теперь напоминала рубище. Эмма подумала, что вчера во всех фейери был свет – а теперь он погас, и осталась лишь мертвая плоть. Слуги старались держаться в стороне, испуганно перешептывались и не убирали рук от висков.

Коннор деловито обошел мертвеца, присел рядом на корточки, приподнял одну из прядей. Осмотрелся, отряхнул руки и сказал:

– Его убили не здесь. Сюда просто принесли и бросили.

Вдалеке показался один из слуг – за ним быстрым шагом следовал шеф Брауни, придерживая шляпу.

– Почему не здесь? – спросила Эмма.

– Крови было бы больше. А земля под ним сухая. Ударили по голове, – Коннор занес руку, показывая, как все было, – потом уже притащили к пруду. И убили его… – он прищурился, глядя в небо. – Убили его свои. Тут больше нет следов.

Шеф Брауни подошел, обменялся с Коннором рукопожатием и с искренней радостью произнес:

– Как же хорошо, что вы приехали!

Коннор улыбнулся – Эмма невольно заметила, что признание шефа обрадовало его.

– Не боитесь замарать ручки о столичную дрянь? – осведомился он. Шеф Брауни завел глаза к небу.

– Оставим бабьи предрассудки глупым бабам, – сказал он. – Пусть себе чешут языками, если больше заняться нечем. А я очень рад, что сейчас рядом со мной знаток и специалист. Окажете помощь следствию, господин Осборн?

– Сочту за честь, – ответил Коннор и быстро пересказал все, что уже успел понять после осмотра тела. Эмма невольно залюбовалась им: профессионал, который выполняет свою работу, всегда привлекает – а Коннор был профессионалом.

– Значит, подбросили, – задумчиво проговорил шеф Брауни, не сводя взгляда с серебристого мертвеца. – Но кто? И зачем?

Коннор усмехнулся.

– Я не знаю, кто, – ответил он. – Но скажу точно: меня хотят представить виновным. Не перед людьми, перед фейери, – Коннор с усилием сжал переносицу и нехотя добавил: – А потом убрать. Вот в чем дело.

Глава 4

Шеф Брауни понравился Коннору. Этакий старый служака, похожий на бульдога – если у бульдогов, конечно, бывает огненно-рыжая шевелюра и трубка в зубах. Несмотря на то, что Брауни всю жизнь провел в Дартмуне и окрестностях, он был профессионалом своего ремесла, который не уступал столичным. И то, что он достойно оценил изгнанного советника следственной магии, почему-то обрадовало Коннора.

Когда он понял, что это именно радость, ему стало грустно. Вот, дожил до того, что счастлив от похвалы в деревне. Скоро будет пить с конюхами.

– Что будем делать с телом? – поинтересовался он. По протоколу нужно было провести вскрытие, но Коннор понятия не имел, кто в этом захолустье может взяться за такое. Резать фейери – это нужна особенная смелость. Брауни пожал плечами: он пребывал в растерянности, но старательно это скрывал.

– Давайте еще раз осмотрим рану, – предложил Брауни так, словно перекладывал ответственность на Коннора. Тот кивнул и, присев рядом с мертвым фейери, перевернул его на живот.

Ударили знатно. Тонкий венец из переплетения серебряных нитей вмялся в рану, из бурого месива выглядывали потрескавшиеся жемчужины. Коннор махнул рукой слуге, приказал принести воды и какую-нибудь тряпку. От фейери веяло холодным травянистым запахом, и Коннор невольно подумал о том, что осень не за горами.

– Свои убили? – осведомился шеф Брауни, когда Коннор стер засохшую кровь. – У них в моде такие металлические шары на цепочке, с шипами.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался Коннор.

– Эльф рассказывал, – ответил Брауни. – Трепался о том, что, когда его изгоняли, то уши обрезали и стукнули напоследок пониже спины. Для пущего позора. Ну ему-то что, плюй в глаза, все роса.

– Фейери вроде бы не убивают своих, – сказал Коннор, понимая, что люди почти ничего не знают об обитателях холмов. – А тут убили во время Дикой Охоты, бросили тело.

Он выпрямился и несколько раз махнул рукой, прикидывая, как бы сам орудовал таким шаром на цепочке. В принципе, неплохо вышло бы: один всадник ехал мимо другого и нанес удар.

– Его ударили не во время Охоты, – ответил шеф Брауни. – Представляете, каким было бы тело после падения с высоты? Да и сделать такой шар – много ума не надо.

Коннор кивнул. Откуда-то справа повеяло духами; он обернулся и увидел, что Эмма сидит на скамеечке поодаль и внимательно слушает их негромкий разговор.

Коннор вспомнил, как привязал ее артефактом к поместью и мысленно усмехнулся. Ни одна женщина не сможет навязать ему свою волю и остаться потом безнаказанной. Мысли о том, что Эмму можно взять замуж, были временным помрачением ума после потери магии, не иначе.

Все женщины шлюхи, даже те, которые кажутся добродетельными. Добродетельные – самые большие шлюхи.

– Его убили на земле, вы правы, – сказал Коннор. – Он зачем-то спешился. Возможно, обстряпывал какие-то делишки, прикрываясь Дикой Охотой. Его ударили по голове, потом перетащили сюда… и это сделали те, кто выпустил дракониху и лишил меня магии.

Шеф Брауни удивленно посмотрел на Коннора. Тот вкратце рассказал ему о своих догадках.

– Значит, наш убийца знал, что вы едете сюда, – произнес он, – и понял, что вы с вашими способностями сможете быстро схватить его за хвост. Значит, вас надо было лишить магии. Логично!

Коннор усмехнулся. Раз уж он отдал Эмме свое поместье, она со всем старанием отработает свое приобретение. Прямо после обеда и продолжим. И на вечерний чай не будем отвлекаться.

– У фейери делишки с людьми, – задумчиво проговорил Брауни. – Впрочем, я не удивляюсь. Хозяева холмов владеют недрами и управляют погодой, а люди обладают своей, особенной магией, и она может заинтересовать наших подземных владык. Ладно, надо искать, где его убили, – он обернулся к воротам, и Коннор увидел двоих полицейских, которые торопливо шли к пруду. Надо же, в здешнем отделении целых три стража порядка! – Сейчас мои молодцы заберут тело в участок, а я пойду за собаками.

– Отнесете труп в полицию? – озадаченно спросил Коннор. Брауни развел руками.

– Вообще я понятия не имею, что с ним делать. Это же фейери. Ладно, прикажу обмыть тело и подготовить к похоронам. Положим в гроб, отнесем к холмам, – Брауни куснул мундштук крепкими желтоватыми зубами и нахмурился: – Интересно, они знают, что он убит?

– Должно быть, знают, – сказал Коннор. – Все видели лошадь без всадника. Что же все-таки у него были за дела с людьми?

– Выясним! – ответил Брауни и махнул рукой, подзывая своих подчиненных.

Из-за спин слуг выступила женщина, которую Коннор несколько раз видел в доме в славной компании утюга и гладильной доски. Кажется, ее звали Кварна. Сделав несколько испуганных шагов в сторону мертвеца, она заглянула в серое лицо и вдруг ахнула и зажала рот ладонями. В ее глазах заблестели слезы.

– Что такое? – нахмурился шеф Брауни. Женщина опустила руку и, глядя в сторону Эммы, с искренней горечью сказала:

– Это же он, миледи! Тот фейери, о котором я вам рассказывала! Тот, который мне улыбнулся, когда я еще девицей была!

Коннор нахмурился, шеф Брауни сжал зубы так, что мундштук захрустел. Кварна всхлипнула так, словно перед ней лежало тело кого-то близкого – того, кого она знала не со стороны.

Коннор умел чувствовать такие вещи – и шеф Брауни, как оказалось, тоже.

– А чего это ты так по нему захлюпала? – осведомился он таким тоном, что Кварна тотчас же сделала шажок назад и взялась за край юбки, словно намеревалась задать стрекача. – Он тебе что, родня аль полюбовник?

– Господи, помилуй, добрый господин, какие ж вы страсти-то говорите, – пролепетала женщина и посмотрела в сторону Эммы в поисках защиты. – Откуда же мне да рядом с таким… Господи, помилуй меня грешную!

Эмма поднялась со скамьи, подошла к Кварне с видом настоящей хозяйки этого дома и этой земли. Коннору подумалось, что она давно уже привыкла вести себя так – он просто подписал нужные бумаги.

– Кварна, я обещаю, что никто тебя не обидит, – твердо сказала она, посмотрела на шефа, и тот важно кивнул. – Но ты сейчас должна рассказать все, что знаешь о нем.

– Она его знает, – вставил Коннор. – Он ей не просто улыбнулся сто лет назад. Готов поклясться, что они приятельствовали.

Кварна опустила голову, и Коннор вдруг понял, что ничего она не скажет, хоть ее сейчас начнут пытать. Фейери подбросили сюда, чтобы его увидела эта немолодая женщина, некрасивая, полная и верная.

Кому она была верна на самом деле?

– Ведь буду допрашивать, – пообещал Коннор. – Третья степень устрашения. У меня и не такие, как ты, говорили.

В памяти проплыло лицо Берты Валентайн – сучья ведьма, переломавшая его жизнь, заливалась хохотом. Коннору страшно, до ломоты в висках захотелось пойти и напиться.

– Я расскажу, – едва слышно промолвила Кварна. – Но только миледи Эмме. Это больше никого не касается.

Коннор услышал щелчок за ухом и обнаружил, что удивленно открыл рот.

– Он в первый раз пришел, когда вы только переехали. Вы его совсем не помните?

Они с Кварной сели на скамью – слуги, полицейские, Коннор остались в стороне, и Кварна повернулась к ним спиной, чтобы не прочли по губам. Эмма видела, что люди вроде бы занимаются своими делами, Коннор о чем-то негромко говорил с шефом Брауни, шеф вынул трубку изо рта и принялся набивать табаком – но все были напряжены и ловили каждый звук.

– Нет, – призналась Эмма. – Я вообще очень плохо помню наш приезд.

Когда она начинала вспоминать о том, как мать привезла ее в дом Клилада Осборна, то память начинала подсовывать какие-то бессвязные обрывки. Вот огромная комната, и мать со сдержанной радостью говорит, что теперь это ее спальня, и здесь можно будет поставить игрушки и книги, вот портреты каких-то стариков и старух, и темные лица, которые кажутся Эмме безглазыми, пугают ее по вечерам, вот мелькает горбатая тень старого Клилада – Эмма помнила, что поначалу он пил похлеще любого извозчика, а потом бросил.

– Еще бы, вы же так болели, миледи, – кивнула Кварна. – Старый милорд как увидел вас, так сразу и сказал: поправится дитя – брошу манжуйскую и ни разу к ней не прикоснусь больше. Он добрый был человек, дай ему Господь рая. И вас жалел, и вашу матушку. И вот помню: вышла я вечером к воротам, меня послали в лавку. Смотрю – кто-то стоит, высокий, в плаще, капюшон низко-низко надвинут. Я испугалась, мало ли, какой лиходей? На доброе дело народ не дозовешься, а на худое и звать не надо, сами сбегаются. Он поманил меня.

Эмма вдруг увидела, как наяву: темный осенний вечер, еще молодая Кварна возле ворот и серебристый призрачный силуэт с ней рядом – от него веяло лесными тропами, тьмой опустевших гнезд, льдом застывающих ручьев.

Фейери. Его ни с кем не перепутаешь, даже если ни разу не видел.

– Она больна, – прошелестел тихий голос. Незнакомец протянул руку к Кварне и положил в ее ладонь мешочек из темного шелка. – Завари ей эти травы, дай выпить и хорошо укутай. Того, что в мешке, хватит на три раза. Все поняла?

Кварну трясло от страха – мешочек так и прыгал в ее руках, словно пытался сбежать. Не дожидаясь ответа, фейери поправил капюшон и скользнул прочь от ворот. Кварна обернулась: в одной из комнат горел теплый оранжевый свет, и маленькая девочка в длинной сорочке смотрела в окно.

– И ты заварила травы, – завороженно промолвила Эмма. Кварна кивнула.

– Заварила, миледи. И дала-то вам выпить тогда втихаря от вашей матушки, а то мало ли, что могли подумать? Что я вас отравить решила. Какого страху натерпелась, пока вас укладывала! Утром иду, а сама дрожу: вдруг вы уже мертвая? А вы не спали, сидели с куклой. И улыбались, как ангелок!

– Почему он вдруг пришел? – спросила Эмма. От слов Кварны веяло какой-то старой тайной, и Эмма поняла, что не хочет ее раскрывать.

От некоторых секретов лучше держаться подальше. И не протягивать к ним руку – оторвет.

– Не знаю, миледи, Господь свидетель мой, не вру, – горячо зашептала Кварна. – Потом он снова появился и вроде бы уже знал, что вы поправились. Передал вам ягоды, я сказала, что в поселке угостили. Один раз еще приходил: вы играли в саду, уже сумерки были. Я принесла вам фонарик и вижу – он стоит у ворот. Тихо так, как тень. Смотрел на вас, и вот клянусь вам, миледи, я тогда точно знала, что ему грустно. Чувствовала.

– Как его звали? – спросила Эмма. Ей сделалось тоскливо. Она посмотрела в сторону мертвеца: полицейские прикидывали, как его поднимать и как нести в участок. Кто-то из слуг побежал в сторону дома за носилками.

«Вот кто-то, кто переживал обо мне, – подумала Эмма. – Заботился. А я и не знала. А теперь его убили».

Но почему? Чем она заслужила эту заботу?

Почему вдруг фейери захотел, чтобы человеческая девочка выжила? Это настолько не вязалось с тем, что Эмма знала об обитателях холмов, что от волнения у нее разболелась голова.

– Галхаад, – прошептала Кварна. – Он потом пропал на несколько лет. Я, вы знаете, думала, что он просто пожалел вас. Ну как птичку больную жалеют или кутенка брошенного. А потом в лесу Мэри Смиссон нашли, помните? Я тогда подумала, что нет, эти никого не жалеют. Нету жалости в ихней породе.

Эмма помнила. Мэри была единственной дочерью поселкового кузнеца. Когда ее принесли из леса – обнаженную, с заляпанными кровью ногами, убитую ударом в сердце и издевательски увенчанную короной из красных ягод, то кузнец лишился рассудка и бросился к холмам, чтобы больше не вернуться.

Нет, фейери в самом деле не ведали ни пощады, ни жалости.

– Почему он приходил? – спросила Эмма. Кварна пожала плечами.

– Бог мне свидетель, миледи, не знаю. Я хотела у него спросить, но не отваживалась. Это же фейери! Сейчас он стоит и на вас смотрит, а если что ему не по нраву, так и головы полетят. Я уж старалась не нарываться. Держи рот закрытым, языка не потеряешь.

Эмма понимающе кивнула. Рука горела там, где ее оплела красная нитка Коннора, и Эмме казалось, что вокруг нее звенят и другие нити – те, которые соединяли ее с мертвым фейери.

Кто его убил? Зачем он приходил и следил за ней все эти годы? Даже заботился – а это вообще дико для фейери, они никогда не станут лечить человеческого ребенка.

Голову стало наполнять болью.

– Хорошо, Кварна, – вздохнула Эмма. Слуги принесли носилки, но класть на них мертвеца не спешили: Эмма видела, что они боятся. Кварна провела ладонью по глазам, поднялась и торопливо двинулась в сторону дома. Шеф Брауни и Коннор смотрели ей вслед, но не сказали ни слова. Эмма вздохнула и подошла к ним.

– Господи помилуй, я не буду его трогать, – сказал Джим, паренек, который служил в поместье уже три года. – Запомнит меня, вернется ночью, да и поминай, как звали.

Коннор одарил его таким взглядом, что Бен сразу же осекся. Еще неизвестно, придут ли за ним фейери, а грозный хозяин – вот он, и с ним не стоит связываться.

– Помянем в лучшем виде, – фыркнул шеф Брауни, и Джим с полицейскими склонился над мертвецом и принялся перекладывать его на носилки. Эмма подумала, что кому-то ведь предстоит обмывать тело и готовить к похоронам.

– Его звали Галхаад, – сказала Эмма. – И, как я поняла, он много лет держался рядом с поместьем и следил за мной.

Шеф снова фыркнул, Коннор удивленно вскинул брови. Галхаада подняли, понесли к воротам. Рука фейери, бледная и тяжелая, свесилась с носилок, и Эмме сделалось тоскливо до слез.

– Он вылечил меня, когда я болела легочной горячкой, – продолжала Эмма. – И потом приходил несколько раз, но держался в стороне. Я не знаю, зачем ему было за мной наблюдать.

Шеф вынул трубку и снова сунул в рот, закусил зубами.

– Может, видел в вас добычу? – предположил он. – Это знаете, так наблюдают за тем, как растут животные на ферме. Жирок нагуливают, все такое. А по осени под нож.

Эмма поежилась. Представила, как могла бы оказаться без дома в Йолле, и Галхаад снес бы ей голову серебряной косой. Может, он и правда видел в ней очередной трофей?

– Меня больше интересует, почему фейери до сих пор не наводнили Дартмун, – сказал Коннор. – Убит один из них, а они ничего не делают. Я не верю, что они не заметили, что его нет.

Шеф Брауни пожал плечами.

– Может, он тоже изгнанник вроде Тавиэля?

– Уши-то целы, – парировал Коннор, и шеф кивнул.

– Да. Уши не обрезаны. Возможно, сочли, что с него хватит проломленной башки.

Коннор окинул Эмму пристальным цепким взглядом, словно хотел увидеть то, что в ней видел Галхаад, и произнес:

– Вызывайте этого изгнанника на допрос, шеф. И что там у вас с инструментами?

***

Инструментов в Дартмунском отделении полиции было немного, но все содержались в идеальном состоянии, и сразу было понятно, что тут никто не умеет с ними работать. Коннор выбрал маленький изогнутый нож и, крутя его в пальцах, смотрел в окно: Тавиэль, сегодня одетый в подчеркнуто скромный серый костюм, шел к отделению полиции и выглядел дерзко и независимо.

– Хитрая он дрянь, – прокомментировал Шон, высоченный парняга с такой рыжей шевелюрой, что казалось, будто в кабинете горит еще одна лампа. Шона отделили в помощники столичному профи, и молодой полицейский едва не раскрывал рот от уважения.

– Почему дрянь? – поинтересовался Коннор, хотя прекрасно знал ответ. Шон фыркнул.

– Ну вы гляньте на него, вашбродь! Так ведь и высматривает, где что плохо лежит, да как бы это прикарманить. Ну и это… – Шон замялся, почесал ухо. – До девок большой охотник.

– У тебя он, что ли, кого отбил? – сварливо осведомился шеф Брауни, который заглянул в кабинет и протянул Коннору папку с дагерротипическим снимком эльфа на крышке. «Тавиэль Ивин Энтабен», – прочел Коннор и спросил:

– У вас по всем жителям поселка есть такие папки?

Любопытно было бы заглянуть в папку Эммы.

– Не по всем, – ответил шеф. – Но Тавиэль сразу проходил у нас по особому разряду. Все же бывший фейери, изгнанник. Они там под холмами все, конечно, букеты добродетелей, но этот особый цветочек. Хотя держится мирно и проблем не создает. Ну девок портит, это да, но кто без греха?

Коннор понимающе кивнул. На конопатой физиономии Шона румянцем расцвела искренняя обида. В двери постучали, и второй полицейский, кажется, его звали Уилл, ввел в кабинет эльфа. Тот держался с независимым и спокойным достоинством, но Коннор чувствовал за ним тот страх, который наполнял всех, приближавшихся к нему на работе.

– Шеф Брауни, господин Осборн, – эльф поклонился с очарованием столичного щеголя. – Чем обязан?

Коннор представил, как ему обрезали уши, и Тавиэль поймал его взгляд и слегка потемнел лицом.

– Садитесь! – не утруждая себя поклонами и приветствиями, шеф указал на свободный табурет; Тавиэль послушно сел, положил маленькую круглую шляпу на край стола. – У нас к вам пара вопросов, Тавиэль.

– Я к вашим услугам, – сухо ответил эльф. Коннор кивнул и сел напротив.

– Так за что, говорите, вас изгнали? – осведомился он, небрежно играя ножом. Левая бровь Тавиэля едва заметно дрогнула, но больше он никак не показал ни волнения, ни страха.

– Я стал любовником девы из знатного рода, – чопорно произнес он. – Забрал ее невинность. Она была бракованной, никто не взял бы ее замуж. Поэтому меня просто изгнали, а не убили.

Коннор протянул руку и ласково, почти любовно скользнул пальцами по обрезанному уху – Тавиэль дернулся в сторону, и в его глазах наконец-то появились нужные чувства: страх, брезгливость и понимание, что его собственная судьба теперь непредсказуема. Шеф Брауни и Шон встали в сторонке, глядя на работу профессионала и с трудом подавляя желание вынуть блокноты и конспектировать.

– Вы были фейери, одним из владык земли, – вкрадчиво промолвил Коннор. – А стали эльфом. Эль-фаи-ни, так, кажется, это правильно звучит. Преступный изгнанник, которому закрыта дорога домой. Это Галхаад обрезал вам уши?

Тавиэль молчал, лишь вздрогнул, услышав имя убитого фейери, и Коннор подумал, что он на правильном пути. Он с той же мягкостью прошелся пальцами по щеке эльфа и едва слышно прошептал:

– Что еще он с тобой сделал? Рассказывай, не стесняйся. Дальше нас это не уйдет.

Стоило бросить взгляд на стражей порядка, как становилось ясно: если будет надобность, они молчать не будут. Но Тавиэль не смотрел – он не сводил взгляда с Коннора, и в его взгляде теперь плескалась паника. «Ловко же тебя там отделали», – подумал Коннор, и Тавиэль выдохнул, не глядя в сторону полицейских:

– Шеф Брауни, прошу вас. Пусть уберет руки.

Шеф Брауни и бровью не повел. Коннор усмехнулся.

– И вы до сих пор доказываете свою мужественность, – сказал он. – Себе в первую очередь. Стать военным и отправиться куда-нибудь в Пески к дикарям вы не можете, вас просто не возьмут. Остается только нежный пол. Вас ведь пытали, я узнаю это выражение. Галхаад и пытал. И вы не могли не расквитаться с ним, и проломили ему голову, когда он оказался на земле.

Тавиэль вздрогнул всем телом, отшатнулся и глухо забормотал что-то на своем языке – Коннор смог разобрать лишь «ублюдок» и брань. Он слегка встряхнул эльфа за плечо:

– Тихо, тихо! Я согласен, что он ублюдок, но по-нашему, пожалуйста.

Тавиэль усмехнулся. Устало откинулся на спинку стула.

– Галхаад мертв? – спросил он, и Коннор ответил вопросом на вопрос:

– А разве вы не знаете?

– Вы правы, он меня пытал, – кивнул Тавиэль. – Галхаад был у нас мастером над болью, понимаете, что это значит?

– Кто-то вроде палача? – негромко предположил шеф Брауни. Тавиэль снова качнул головой.

– Да. Он резал мне уши и снял две полосы кожи со спины. Родителям девушки на пояса.

Что ж, это было вполне в традициях фейери. Коннор представил, как они носят пояса из кожи сородича, украшенные золотыми вставками, и невольно подумал: а моральным уродом называют меня. Впрочем, у хозяев земли другая мораль.

– А еще он надругался над вами, – сказал Коннор, надеясь, что понимание в его голосе звучит вполне искренне, и Тавиэль посмотрел так, словно это Коннор начал резать ему уши.

– Нет, – ответил он. – Этого не было.

Шеф Брауни и Шон смотрели с одинаковым выражением: сочувствовали и жалели. Тавиэль отвернулся к окну.

– Галхаад мертв, и вы знаете его имя, – сказал он. – Даже боюсь спрашивать, что случилось.

– Его убили, – Коннор откинулся на спинку неудобного жесткого стула и подумал, что устал. Допрос всегда выматывает, особенно такой, при котором надо заглядывать в душу. У Тавиэля там было темно и холодно. – Тело подбросили ко мне в сад. Служанка сказала, что Галхаад много лет следил за миледи Эммой. В каком-то смысле заботился о ней.

Тавиэль вопросительно вскинул брови.

– Заботился? Галхаад ни о ком и никогда не заботился. Он хорошо умел убивать и пытать, но забота – это уже не по его части.

Коннор прекрасно его понимал. Никто не хочет видеть нормальные, правильные качества в своем мучителе.

– Расскажите нам о нем, Тавиэль, – предложил он. – Все, что знаете. Я хочу понять, почему фейери не пришли за ним.

Галхаада принесли в отделение полиции, и им сразу же занялись две старухи из поселка, которые всегда готовили мертвецов к погребению. Эмма знала, что им все равно, кого омывать и одевать, человека или фейери. Повинуясь странному далекому чувству, она вынула кошелек и вручила каждой по золотой кроне.

– Сделайте все… – Эмма замялась, не умея подобрать слова. – Как полагается.

Одна из старух, такая худая, что казалась плоской, с поклоном приняла деньги и ответила:

– Не волнуйтесь, миледи. Все сделаем.

Спустя два часа убитый фейери, омытый и одетый в белый саван до пят, в который традиционно обряжали мертвецов, уже лежал в торопливо сколоченном гробу. Эмма подошла; Галхаад казался манекеном. Огромной куклой, которая никогда не имела отношения к живому существу. Глядя в его серое строгое лицо, Эмма пыталась вспомнить, как Галхаад вчера ехал по улице Дартмуна, и не могла.

– Почему ты приходил? – спросила она. – Что ты хотел от меня?

Мертвец не ответил. Эмме было тоскливо. Она поняла, что у нее забрали что-то важное – то, чего она не осознавала до конца.

Скрипнула дверь – в комнатку зашли шеф Брауни и Коннор. В коридоре Эмма заметила Тавиэля – тот быстрым шагом шел в сторону дверей и выглядел так, словно с ним случилось нечто очень болезненное, и ему хочется поскорее оказаться как можно дальше отсюда.

– Готово? – спросил шеф Брауни. Эмма кивнула. Коннор подошел, дотронулся до ее локтя.

– Мастер над болью в королевстве фейери, – произнес он. – Палач, который отрезал уши твоему приятелю эльфу.

– Он мне не приятель, – машинально откликнулась Эмма. Значит, фейери, который тайно наблюдал за ней все эти годы, на самом деле палач. Почему-то это никак не откликнулось в ее душе; Эмма поежилась и отошла от гроба.

– Важный господин, – сообщил шеф Браун, вынимая трубку из кармана. – Тавиэль, конечно, не знает, какие игры теперь играются под холмами, но предположил, что Галхаад где-то успел проштрафиться еще похлеще, чем он.

– Там наверняка уже новый палач, – предположил Коннор. – Он и убил твоего тайного гостя, Эмма. Ну что, шеф? Заколачиваем гроб и на кладбище?

Шеф Брауни кивнул и махнул рукой кому-то в коридоре: в комнатку вошли Шон и Уилл и с видимым опасением взялись за работу. Когда крышка опустилась, Эмма невольно вздохнула с облегчением.

Пусть прошлое останется в прошлом.

– Что ты так трясешься, Шон? – поинтересовался шеф Брауни: он сгреб со столика какие-то бумаги с печатями и принялся их ворошить, то и дело почесывая кончик носа. – Он тебя не цапнет.

– Ага, – поежился Шон, забивая первый гвоздь. – Только кто его знает, какие там у них штучки в заводе. Может, и цапнет. Чего от них ждать хорошего, кроме плохого?

И он принялся стучать молотком с удвоенной энергией. Шеф Брауни протянул бумаги Коннору и поинтересовался:

– То есть, что же, он в самом деле нашего эльфа… того-этого? Надругал? – и шеф постучал указательными пальцами друг о друга. Старухи, которые готовили тело к погребению, дружно замахали руками перед лицом, отгоняя нечистого, и вымелись в коридор, от сраму подальше.

Коннор усмехнулся, но в его усмешке не было ничего, кроме грусти.

– Я уверен, что да, – ответил он. – Все его поведение – это способ доказать самому себе, что он остался мужчиной. Травма, которая намного глубже, чем изгнание. Ну и его мизинец, к тому же.

– А что с его мизинцем? – спросил шеф Брауни. Эмма подумала, что Коннор специально говорит обо всем этом при ней: хочет лишний раз унизить того, кто осмеливается посягать на его собственность.

Ничем другим Коннор ее не считает, Эмма в этом не сомневалась. Собственность.

Она напомнила себе, что Коннор спас ее от драконихи и переписал на нее поместье.

– Два шрама на второй фаланге, – ответил Коннор. – Такие оставляют тем, кого, скажем так, унизили. Отец как-то упоминал об этом.

– Ваш отец знал об обычаях фейери? – удивилась Эмма. Она прожила несколько лет в одном доме со старым Клиладом, но он ни разу не показал, что ему хоть что-то известно о повадках владык земли. Только то, что они убивают заблудившихся девушек и проезжают на Йолле дикой охотой – но это все знали.

А вот особенные шрамы на пальцах – это была уже деталь. Очень важная и тонкая, та, о которой люди просто не имели права знать. Несчастный Тавиэль умер бы со стыда, если бы понял, что людям известно, какой именно смысл несут в себе эти отметины.

– Он в молодости был не только великим гулякой, но и ученым, – сухо заметил Коннор. – По крупицам собирал сведения об обитателях холмов, изучил множество научных трудов. Нельзя же вот так жить рядом с ними и не знать о них ничего – он всегда так говорил.

Шеф Брауни защелкал пальцами.

– Подождите, подождите! – воскликнул он. – Поэтому вы поняли, что там Тавиэль залопотал с психу?

Эмма изумленно посмотрела на Коннора. Он знает наречие фейери? Сколько еще загадок у него припасено?

Она невольно почувствовала интерес.

– Я учил их язык в столице, – ответил Коннор. – Причем с этим вышло очень забавно. Однажды меня заперли на чердаке, хотели проучить за то, что оборвал юбку одной девице. А там среди хлама были заметки Вильгельма де Фо. Он изучал фейери много лет, до тех пор, пока они не разорвали его за такой придирчивый интерес. Вот я и читал его книгу от нечего делать. Впрочем, почти весь словарь составляла ругань.

Шеф Брауни понимающе качнул головой.

– де Фо, говорят, однажды был свидетелем того, как фейери убивали на Дикой охоте, – сказал он. – Как думаете, мог ли ваш отец вести какие-то дела с Галхаадом?

Коннор пожал плечами.

– Может быть. Но не думаю, что это долго осталось бы в секрете. Все-таки постоянный контакт с фейери это не то шило, которое утаишь в мешке.

Шеф Брауни кивнул.

– Ладно, ребята, – сказал он Шону и Уиллу, которые уже успели заколотить гроб и теперь стояли, не зная, куда себя девать. – Понесем его отсюда.

***

– Тут все сводится к тебе.

Они лежали в смятой постели, и Коннор, небрежно прикрыв Эмму краем одеяла, задумчиво водил пальцем по ее плечу. После похорон Галхаада неожиданно похолодало, и Эмма думала, что это фейери выразили некий траур.

Магии, скопленной Коннором, хватило для того, чтобы зажечь камин. В доме была система отопления, но Коннор заявил, что ему хочется живого тепла не от купленной им женщины.

– Почему? – спросила Эмма.

– Я думал об этом, – сказал Коннор, и Эмма удивилась: когда бы? После похорон Галхаада они пришли домой, и Коннор повел ее в спальню, не озадачиваясь ужином. – У моего отца был не самый приятный нрав. Когда он отказался от радостей плоти, то сделался сварлив и угрюм. А тут поселил в доме сестру, подругу сестры и ребенка. Просто так, по доброте душевной.

– И что не так? – удивилась Эмма. – Милорд Клилад всегда был добр ко мне и моей матери. Он жалел нас и всегда относился хорошо. Я не слышала от него ни единого дурного слова.

В юности она думала, что старому Клиладу стало просто скучно сидеть одному. Ни детей, ни внуков, которые могли бы бегать по коридорам и лестницам огромного дома – с соседями отношения были довольно натянутыми: Клилад всегда говорил то, что считал нужным, не обращая внимания ни на чины, ни на звания. А приживалки, к тому же искренне благодарные ему за заботу, делали дом не похожим на склеп.

– А если ему просто поручили заботиться о тебе? – предположил Коннор и вдруг рассмеялся: – Ну непохоже это на моего отца, вот так быть милым с чужими людьми! Он в свое время проклинал мою тетку и честил ее дрянью, какой белый свет не видывал, а тут вдруг пустил к себе. Я удивляюсь, как он не переписал на тебя дом.

Теплое спокойствие, которое охватило Эмму после любви, растаяло без следа. Вынырнув из-под руки Коннора, Эмма скользнула к шкафу и принялась одеваться. Коннор с усмешкой смотрел на нее, приподнявшись на локте.

– Впервые вижу падшую женщину с такими тонкими нервами, – признался он. «Хочет меня поддеть, – подумала Эмма, затягивая шнурки корсета. – Он понимает, что зависит от меня, ему это не нравится, и он пытается причинить мне боль. Потому что только это помогает ему восстановить душевное равновесие».

– Я не падшая женщина, – холодно ответила Эмма. – Я поступила с Коннором Осборном так же, как он поступал с женщинами всю жизнь. Просто подумала о том, что нужно мне. Поэтому он и удивлен до глубины души. И не знает, как справиться с удивлением.

Она сделала паузу и посмотрела Коннору в глаза.

– Кто бы мог подумать, что ему это настолько не понравится! – сказала Эмма с веселой злостью, и Коннор понимающе прикрыл глаза.

– Галхаад мог поручить моему отцу заботиться о тебе, – произнес Коннор. – И несколько раз приходил убедиться в том, что этой заботы достаточно. Клилад Осборн выкинул из дома единственного сына, но приютил тебя. Странновато на мой вкус.

Платье окутало Эмму, и она почувствовала себя защищенной. Не от Коннора – Эмма знала, что ей нечего бояться. Он привязал ее к этому дому и себе, он использует ее тело, но в нем нет того зла, которое Эмма ожидала в нем увидеть.

Да, развратник, который не упустит ни своего, ни чужого.

Но не злодей – и это радовало.

– Но зачем? – спросила Эмма. – Неужели Галхаад меня для чего-то отметил?

Коннор ухмыльнулся.

– Может быть, ждал, когда ты вырастешь, чтобы увести в холмы. Вдруг ему тоже понадобилось восстановить магию таким вот приятным способом? – Эмма снова ощутила, как горят щеки, и Коннор мягко провел рукой по воздуху: на пальцах вспыхнули огни.

Магия возвращалась – они очень старательно работали над этим.

– Кто знает? – пожала плечами Эмма. – Мы, может быть, никогда не докопаемся до правды.

Она не договорила: пол под ногами ощутимо дрогнул, и Эмма раскинула руки, чтобы удержать равновесие. Второй толчок – Коннор почти выпрыгнул из кровати, схватил Эмму за запястье и поволок было в сторону дверей, но дом больше не трясся, и они так и замерли рядом, прислушиваясь.

Все затопило тишиной – густой, давящей, той, которая окутывает мир, когда с горизонта ползет грозовая туча. Коннор, стоявший нагишом рядом с Эммой, почему-то напомнил ей статую какого-то античного героя – Эмма видела ее в музее давным-давно.

Почему бы ему не быть героем? Он закрыл Эмму от драконихи, он и сейчас потащил ее к выходу, а не стал спасаться один.

– Что это? – спросила Эмма и поняла, что говорит шепотом.

– Не знаю, – тоже шепотом ответил Коннор, и в его голосе прозвучало возбуждение охотника, который почуял добычу. – Но там…

Он выпустил руку Эммы, подошел к окну, и Эмма увидела, что вечерние сиреневые сумерки обрели тревожный розоватый оттенок.

– Что-то горит в поселке! – воскликнул Коннор. Эмма подбежала к нему и увидела, что на юге, там, где лежал Дартмун, по небу расплескалось огненное зарево.

– Пожар, – прошептала Эмма. Коннор вдруг перевел взгляд выше и, не обращая внимания на вечернюю прохладу и свою наготу, открыл окно и высунулся в сад.

– Смотри, Эмма! – позвал он и указал на небо. – Фейери!

Коннор отступил, давая Эмме возможность выглянуть в окно. Высоко-высоко над землей дымилась грозовая туча. Она кипела всеми оттенками серебра, дрожала, поминутно меняя форму, и наконец Эмма увидела коня с бешеными огненными глазами и всадника с копьем в руке.

– Дикая Охота? – растерянно спросила она. – Но ведь Йолле прошел!

– Не охота, – Коннор мягко отстранил Эмму от окна и захлопнул створки. – Это всего один фейери, и я, кажется, даже знаю, что именно он сжег в поселке.

– Что же? – спросила Эмма. Коннор усмехнулся и наконец-то принялся одеваться.

– Полицейский участок. Там ведь остались вещи Галхаада.

Глава 5

Горело знатно.

Вокруг участка, конечно, бегал народ с ведрами, но что-то спасать уже смысла не было – надо было следить, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Шеф Брауни в белой рубашке с завернутыми рукавами выплескивал в огонь ведро за ведром, и по его раскрасневшемуся от жара лицу стекали слезы.

Экипаж остановился; Коннор энергично растер ладони и почувствовал знакомое покалывание. Магия жила в нем и с каждым сеансом лечения в объятиях Эммы ее становилось все больше и больше. Эмма, сидевшая рядом с ним на скамье, сделалась натянутой, как струнка – Коннор чувствовал ее напряжение и испуг.

Неужели она за него волнуется? К чему бы?

Сосредоточившись, Коннор метнул сгусток энергии в сторону пожара, и поселок залило слепящим белым светом. Когда он утих, то от пожара остались лишь почерневшие стены участка, провалившаяся крышка и тихий дымок от почерневших головешек.

Некоторое время было тихо, а потом зеваки заахали и зааплодировали. Коннор спрыгнул на землю, подошел к шефу и осторожно забрал из его руки опустевшее ведро. Багровое лицо Брауни было таким, словно его только что окунули в нужник.

То, что это сделали фейери, и этому нельзя было помешать, совсем не утешало.

– Сначала я подумал, что гроза идет, – монотонным усталым голосом произнес шеф Брауни. – А потом увидел всадника, ну и в ту же минуту он бросил молнию, да и был таков. Господи, слава Тебе, хоть ребята выскочить успели.

Шон и Уилл стояли чуть поодаль, такие же раскрасневшиеся и несчастные. Шеф Брауни провел ладонью по лицу и пробормотал:

– Ну вся же наша работа. Все же погибло, – он снова закрыл глаза рукой, и его плечи мелко затряслись. Шон тотчас же подбежал к нему, сделавшись очень маленьким и очень несчастным, и заговорил, всхлипывая:

– Не плачь, батя. Ну не плачь, не надо. Бать, не плачь, ну…

«Родственники», – подумал Коннор, заметив, что мог бы догадаться и раньше – достаточно было посмотреть на их огненные шевелюры. Эмма подошла к шефу Брауни, заботливо дотронулась до его руки и негромко сказала:

– Шеф, я приглашаю вас в поместье. Пока все не отстроится, поживите у меня. Будьте моим гостем. И вы, Шон, тоже.

Коннор хотел было возмутиться тем, как быстро приживалка приглашает людей в дом ее хозяина, не спрашивая мнения этого хозяина, но вспомнил, что сегодня сам переписал на нее поместье.

«Теперь приживалка – это я, – хмуро подумал Коннор. – Не выгоняет за порог, и то слава Богу.

Шеф Брауни одарил Эмму недоумевающим взглядом, а потом вспомнил, о чем сегодня весь день гудел поселок, и кивнул.

– Спасибо за доброту, – серьезно произнес он и указал на Шона. – Придем. А то сами видите, как мы остались. Считай, в исподнем.

Народ, который подошел поближе, одобрительно закивал. Поступок Эммы всем понравился. Теперь уже никто не станет говорить о том, каким местом и как именно она получила поместье: шеф Брауни всем заткнет рты.

Коннору сделалось тоскливо.

– Им нужно было уничтожить все улики по делу Галхаада, – произнес он. – Возможно, в его одежде или украшениях было что-то особенное, то, чего мы не должны были найти и понять.

Взгляд шефа Брауни прояснился, снова стал молодым и цепким. Старый пес встряхнулся и снова был готов к работе.

– Тогда, миледи, полицейский участок в вашем доме – как раз то, что нужно, – сказал шеф. – Потому что готов поставить голову против ночного горшка, они не уймутся.

– Фейери убивают только во время Дикой охоты, – напомнил Коннор. – Или заблудившихся. Миледи не пойдет в лес, я за этим прослежу.

Шеф Брауни усмехнулся.

– Оно так, но я уверен, что у них есть приятели среди людей, – ответил он. – И эти приятели всегда рады выслужиться. Даже не за деньги, а за причастность к великим владыкам. Позволят им узнать, какой смысл в шрамах на пальце, они и рады…

В следующий миг Коннор уже взял шефа за воротник, постаравшись сгрести и часть загривка, и вкрадчиво поинтересовался:

– Мне показалось, или вы на что-то намекаете?

Эмма ахнула. Движение шефа Брауни было быстрым и неуловимым – Коннор вдруг обнаружил, что стоит уже без чужого воротника в руке. Вырваться из захвата следователя – это надо уметь; Коннор невольно почувствовал уважение и напомнил себе, что не надо думать о здешних стражах порядка, как о сельских держимордах.

– Я не намекаю, – негромко произнес шеф Брауни. – Я говорю в открытую, и если хотите поговорить, то давайте поедем отсюда. Много ушей.

Коннор не мог с этим не согласиться.

Когда экипаж двинулся в сторону поместья, то шеф Брауни произнес:

– Ваш отец работал на фейери, я в этом не сомневаюсь. И часть его работы, а возможно, и вся работа – было заботиться о миледи Эмме и дать ей приют.

Шон сидел, поджав ноги, и кажется, превратился в одно большое рыжее ухо – с таким вниманием слушал родителя. Эмма невольно заерзала на сиденье.

– Зачем? – спросила она. Шеф Брауни нахмурился.

– Миледи, вы помните вашего отца?

Эмма побледнела – ух, как она побледнела, словно прямо перед ней распахнулся ад или что-то похуже ада. Коннор осторожно накрыл ее маленькую ледяную руку своей: не бойся, ты здесь не одна.

– Да, помню, – ответила Эмма. – Он умер от драконьего пламени. Мама водила меня на его могилу, – она сделала паузу и возмущенно воскликнула: – У меня был отец!

Коннор понял, куда клонит шеф Брауни, и эта версия, при всей ее экзотичности, показалась ему вполне реальной.

– Но не факт, что господин Эдельстан был вашим настоящим отцом, – произнес шеф Брауни. – Я весь день сегодня думал о том, зачем Галхаад отирался возле поместья, а потом вспомнил, как сам ходил смотреть на Шона. Вон, – он кивнул в сторону сына, который низко опустил голову. – Мать его задурила, было дело, умотала к родителям. Я к тестю, он на меня с ружьем попер. В общем, я полгода к их дому таскался: стою, бывало, за деревом, смотрю, как Шон в саду играет. И на душе как наплевано.

Эмма посмотрела на него с забавной смесью непонимания и гнева, словно шеф Брауни полез немытыми руками туда, куда и смотреть не смел, и Коннор прекрасно ее понимал. Он бы тоже не стерпел намека на то, что его отец не имеет к нему отношения.

– То есть, вы полагаете, что Галхаад был моим отцом? – спросила Эмма, и ее голос задрожал. Коннору показалось, что она готова расплакаться.

Шеф Брауни кивнул. Впереди показались огни поместья, и Коннор подумал, что страшно устал. День выдался долгим.

– Я почти уверен в этом. Он был вынужден скрывать вас, и милорд Клилад дал вам кров именно поэтому. И убили его, возможно, из-за того, что он решил открыть вам правду.

Экипаж свернул на дорожку к поместью – слуга с фонарем вышел открывать ворота и разинул рот, видя гостей. Спустившись на землю, Коннор подал руку Эмме и бросил через плечо:

– Проводите шефа Брауни и офицера Шона в гостевые комнаты. И отправьте кого-нибудь в поселковую лавку за одеждой для них, я все оплачу.

Слуга кивнул и поскакал выполнять. Шеф Брауни угрюмо посмотрел на Коннора и благодарно кивнул.

– Я не хотел обидеть вашего батюшку, не думайте.

– Я понимаю, – произнес Коннор, и Эмма, которая стояла рядом с ним, вдруг всхлипнула.

– Невозможно, – услышал Коннор. – Нет, нет, это невозможно.

И Эмма быстрым шагом кинулась к дому – чтобы никто не увидел, как она плачет.

***

Больше всего Эмма боялась, что Коннор придет в ее комнату и потребует своего. Сейчас одна мысль о том, чтобы лечь с ним в постель, была просто невыносимой.

Ей надо было побыть одной. При мысли о том, что придется кого-то видеть, разговаривать, что-то делать, Эмме становилось холодно.

Она всю жизнь была дочерью Максима Эдельстана. Благородного и достойного человека, известного на весь регион инженера, который любил ее мать. Сколько она рассказывала о нем и с каким теплом и неумирающей любовью говорила! Эмма понимала, что не знает людей – много ли она видела в своем медвежьем углу? – но как можно подделать те чувства и слезы, с которыми мама вспоминала об отце! Это не могло быть неправдой!

Да и что говорить, когда она сама помнила отцовскую любовь? Максим Эдельстан носил ее на шее, часами играл в кукольное чаепитие и читал сотню раз прочитанные сказки с искренним воодушевлением, целовал Эмму на ночь, сидел рядом с ней, когда она болела. Этого было не подделать.

В конце концов, это было лишь предположение шефа Брауни. А он мог и ошибаться. Возможно, Галхаад вел свои дела с Клиладом Осборном, и Эмма не имеет к ним отношения.

Лучше думать так, а не иначе. Ей будет легче.

Да и если бы Эмма была наполовину фейери, то она давно поняла бы это. В ней нет ничего от хозяев земли.

Всхлипнув, Эмма машинально перебрала заготовки для цветов на столе и стала готовиться ко сну. Завтра все будет совсем по-другому.

Если бы фейери хотели ее убить, они давно убили бы. Бояться нечего.

Когда Эмма нырнула под одеяло, в дверь легонько постучали, и, не дожидаясь приглашения, в комнату заглянул Коннор. Увидев его лицо, Эмма почувствовала, как в груди разливается холод.

Он потратил силы, гася пожар в полицейском участке, и пришел к Эмме восстанавливаться. Давно Эмма не чувствовала такого тоскливого опустошения. Для Коннора она вещь, которую он купил по цене отцовского дома – он будет пользоваться этой вещью, сколько потребуется.

Эмма откажется – он возьмет свое силой.

– Как самочувствие? – спросил Коннор, войдя в комнату. Эмма невольно заметила, что в его голосе звучит искреннее волнение, словно он спрашивал о ком-то близком и важном.

– Не знаю, – ответила Эмма, чувствуя, что снова готова расплакаться. – Не каждый день слушаю подозрения, что мой отец мне никто.

Коннор со вздохом опустился в маленькое кресло, и Эмма подумала, что сегодня он тоже устал. День был долгим и тревожным.

– Это ведь подозрения, – сказал он. – Да, неприятные, но это работа шефа Брауни. Выдвигать предположения и докапываться до истины.

– Как он там? – спросила Эмма, запоздало вспомнив, что так и не проверила, как ее гости устроились на новом месте.

Как непривычно это звучало: ее гости. Она уже не была приживалкой.

– Хорошо! – весело ответил Коннор. – Пошли спать после ужина. Ты не спустилась к нам, я невольно подумал, что… – он с усилием стиснул переносицу, и на кончиках его пальцев засветились сиреневатые огоньки. – Все утрясется, Эмма. Правда.

Он, кажется, не знал, что сказать – вряд ли Коннору Осборну, гуляке и игроку, приходилось кого-нибудь утешать. Эмма свернулась под одеялом калачиком; Коннор поднялся и, пересев на край кровати, завладел ее рукой.

– Мне бы очень хотелось все это замять, – признался он и принялся осторожно перебирать пальцы Эммы, мягко массируя суставы. – Да, фейери убили своего мастера над болью. Больше никого, кстати, так что это в каком-то смысле была казнь, а не Дикая охота. Шеф Брауни боится за тебя, я тоже, но мне кажется, фейери тебя не тронут.

Эмма нахмурилась. Тоже боится за нее?

– В этом страхе за меня боязнь потерять то, что восстанавливает магию, или нечто большее? – спросила она, чувствуя, как по руке расплывается мягкое тепло, и напряжение отступает. Коннор рассмеялся.

– Кажется, у женщин есть талант бесить мужчин! – сказал он. – Особенно тех, которые относятся к ним по-хорошему.

– Ты меня привязал к этому дому, – парировала Эмма, но руки не отняла. Прикосновения Коннора были приятны: в них плыло что-то очень светлое, исцеляющее. – Это значит «относиться по-хорошему?»

Коннор снова рассмеялся, словно Эмма невероятно забавляла его. Может, так и было. Он не привык относиться к женщинам серьезно.

– Я ведь должен был иметь какие-то гарантии, – заметил он. – Тем более, ты сама перевела наши отношения исключительно в деловое поле. Я болен, у тебя лекарство, и ты хочешь плату? Хорошо, но и мне нужна уверенность в том, что курс лечения пройдет до конца.

В его последних словах прозвучала тень далекой тоски.

– Ты ведь тоже ко мне привязан, – вздохнула Эмма, и Коннор кивнул.

– Сама видишь, что доктор Маквей был прав. Лечение идет мне на пользу, – он сделал паузу и предложил: – Если хочешь, можем завтра погулять. Не по лесам, конечно, но можно найти милый уголок для пикника.

Эмма не выдержала и улыбнулась, настолько это предложение было чужим для того Коннора, о котором она привыкла думать все эти годы. В нем будто бы пробудилось то, что он прятал от самого себя.

– Почему бы и нет? – ответила Эмма. – Должно же быть еще что-то, кроме лечения?

Коннор улыбнулся в ответ и осторожно опустил ее руку на одеяло. Эмма удивленно обнаружила, что от тоски и растерянности, которые охватили ее после слов шефа Брауни, не осталось и следа. На душе стало легче и светлее.

– Что ты сделал? – удивленно спросила Эмма.

– Точечный расслабляющий массаж, – беспечно ответил Коннор. – И несколько капель магии. Не люблю, когда женщины печалятся и плачут.

– Спасибо, – улыбнулась Эмма, и тут Коннор удивил ее еще раз, потому что поднялся с кровати и пошел к дверям.

– Доброй ночи, – произнес он, улыбнувшись. – Пусть фейери нас больше не пугают.

– Доброй ночи, – только и смогла откликнуться Эмма.

И на душе почему-то сделалось так тепло, словно с ней произошло что-то хорошее и важное.

***

– Я не понимаю фейери, – призналась Эмма. – Сами убили Галхаада, а дурную погоду нам послали, словно это мы пробили ему голову.

Коннор пожал плечами. На окраине поселка была прелестная рощица, где предприимчивые местные организовали что-то вроде ресторана на свежем воздухе. Сидишь себе с барышней за аккуратным столиком, темно-зеленые кусты бирючины, ухоженные почти по-столичному, обеспечивают приятный тет-а-тет, и шашлычник готов в любую минуту принести мясо, овощи и вино.

Вино, конечно, было провинциальной кислятиной, но Коннор все же решил, что и в сельской жизни есть свои плюсы.

– Возможно, есть те, кто скорбит по нему, – сказал Коннор. Сегодня Эмма выглядела спокойнее. Легкий румянец придавал ее лицу ту прозрачность, на которую хотелось смотреть и смотреть. – Даже у палачей бывают друзья и любимые.

Перед Эммой стояла тарелка с сочными кусками шашлыка в объятиях луковых колец и ломтиков помидора, но к еде она не притрагивалась. Прищурившись, Коннор увидел тень нити на ее запястье.

Ничего. Скоро она будет отдаваться ему не по принуждению – Коннор прекрасно понимал, что Эмма ложится с ним в постель потому, что это щедро оплачено. Но теперь ему хотелось большего. Пусть бы она пришла к нему сама – потому что хочет прийти всей душой.

Это было бы интересно. Это оживило бы Коннора после смерти Берты Валентайн.

Стоило ему подумать о мертвой ведьме, как за столик неподалеку уселась рыжеволосая девица в компании настолько крупнотелой подруги, что Коннор задался вопросом, как это под ней не трескается скамья, и невольно вспомнил, как его бывший начальник говаривал, что лучше качаться на волнах, чем биться о скалы.

«В таких волнах и утонуть недолго», – подумал Коннор. Рыжая поймала его взгляд и тотчас же презрительно вздернула точеный носик. Дескать, даже и не надейтесь, столичный гость, вам тут ловить нечего. Тут собрались исключительно порядочные барышни.

Коннор подумал, что в былые времена она бы уже через час стонала в его объятиях и просила еще и еще. А теперь он остепеняется, что ли.

– Попробуй шашлык, – предложил Коннор. – Он тут и правда неплох.

Эмма кивнула и взялась за нож. Коннор заметил, что рыжая посмотрела в его сторону уже заинтересованно, но так, чтобы он этого не заметил. Деревенское кокетство во всей красе.

На мгновение Коннору показалось, что в провинциально круглом личике проступили другие черты, холодные и прекрасные. Он чиркнул ножом по мясу так, что звякнуло по тарелке.

– Чем планируешь заниматься? – поинтересовалась Эмма. – Потом, когда исцелишься.

Утром они старательно провели еще одну лечебную процедуру, и Коннор подумал, что Эмма специально думает об их близости как о работе, чтобы не привязываться к нему. Наверняка считает, что однажды Коннор съедет, и тогда она заживет другой жизнью, тихой и спокойной. Может, и замуж выйдет: теперь, когда Эмма стала хозяйкой поместья, женихи и кавалеры примутся осаждать ее, не обращая внимания на прошлое.

Шеф Брауни был прав: о сплетнях и гадостях думают только бабы. Мужчины делают дело.

– Я уже начал подбирать новый дом, – сообщил Коннор и с удовольствием отметил, что лицо Эммы едва заметно дрогнуло. Официант принес большое блюдо с шампурами за соседний стол, и упитанная юная леди взялась за мясо с энергией полка солдат. Рыжая ела аккуратно, словно хотела показать, что у нее есть аппетит совсем иного рода; Коннор подмигнул ей, и девица опустила глаза к тарелке: «Ах, что вы! Я не такая!»

Такая. Вы все такие.

– И где же? В Дартмуне, Сентвилле или в Тиарнаке? – полюбопытствовала Эмма. Коннор пожал плечами.

– Пока мне понравился особняк в Дартмуне, по рассказам агента, конечно, – ответил Коннор. – Составь мне компанию? Хочу увидеть своими глазами.

Он думал, что Эмма откажется, но она лишь кивнула.

– Хорошо! Доделаю украшения для волос, и можем посмотреть дом.

За столиком справа разместился еще один гость. Сегодня Тавиэль выглядел больным, от давешней холеной лености не осталось и следа. Коннор дернул носом: а, милорд, я слышу, вы уже посинели. Эмма посмотрела в сторону эльфа, и Коннор мрачно отметил, что она смотрит с искренним сочувствием и теплом.

– Бедный, – вздохнула она. – Пережить такое…

Коннор подумал, что случись с ним то же, что и с Тавиэлем, не дай Бог, – он бы повесился. Точно. Просто не смог бы жить дальше.

– Ты, я вижу, его жалеешь? – насмешливо осведомился он. Эмма одарила его непонимающим взглядом и ответила:

– Конечно! Как и всякого, кого пытали и мучили! А ты нет?

Официант понесся к эльфу с шашлыком и овощами, но тот негромко затребовал полштоф хлебного вина и не стал превращать закуску в еду. Видно, Тавиэля подкосило то, что его грязная тайна открылась.

– Сказал бы я, во-первых, не лезь к тем, кто может стереть тебя в порошок, – сказал Коннор. – А во-вторых, не жалуйся, если все-таки полез. Сам виноват.

Он сделал глоток из бокала – вино показалось изумительно кислым. Эмма посмотрела с определенной долей неприязни.

– Это отвратительно, – припечатала она. Тавиэль с навыками и умениями знатного выпивохи осушил стакан, поймал взгляд Эммы и, поклонившись, стал старательно рассматривать мясо на тарелке.

– А что такого? – развел руками Коннор. – Не я причинил ему эти ужасные страдания.

На щеках Эммы расцвели пятна румянца. «Она жалеет бедолагу, или тут кроется нечто большее?» – подумал Коннор, ощутив укол ревности. Он так и спросил:

– Мне стоит начинать ревновать? Предупреждаю: я в гневе неприятен.

Вилка Эммы выпала из руки и звякнула об стол. Рыжая и ее жирная подружка смотрели на Коннора с искренним интересом: всем ведь любопытно увидеть, как зарождается скандал. Берта Валентайн заливалась хохотом на краю памяти Коннора и кричала: «Давай! Давай, устрой ей! Пусть помнит, кто тут хозяин – или сдохнет с ребрами наружу!»

У Коннора зазудело в голове. Тавиэль успел заняться уже вторым полштофом, и Коннор невольно ему позавидовал.

– Определись, чего ты хочешь, – холодно ответила Эмма. – Я работаю твоим лекарством и не отказываюсь от работы. А быть твоей возлюбленной – ну раз уж ты упомянул ревность – я не обещала. Так что ревность неуместна, Коннор.

Коннор вздохнул. Она во всем была права – только почему от этой правоты такое чувство, будто в душу наплевали, как давеча сказал шеф Брауни? Почему она который день не на месте, эта душа?

– Тебя, – признался Коннор. – Я хочу тебя, и чтобы ты не смотрела на меня так, Эмма.

Обжигающий девичий взгляд смягчился. Рыжая, в которой растворились черты Берты Валентайн, разочарованно отвернулась. Скандала не будет.

– «Так» это как? – спросила Эмма и снова взялась за вилку. Коннор угрюмо постучал пальцами по столу.

– Словно ты презираешь меня. А я не сделал ничего, достойного презрения.

Эмма кивнула, и ее губы дрогнули в улыбке.

– Тут недалеко озеро, – вдруг сказала она. – Пойдем погуляем?

***

С эльфом все же пришлось пересечься и раскланяться.

– Ты, кажется, задержался в Дартмуне? – дружеским тоном осведомилась Эмма. Тавиэль кивнул.

– Хочу открыть здесь маленький филиал, – ответил он. – Девицы в Дартмуне тоже выходят замуж.

Рыжая и толстушка услышали от своего стола заветное слово и среагировали, как собаки на охоте: вздрогнули и развернулись в сторону говорящих.

– Отличная мысль! – с улыбкой одобрила Эмма. – У меня есть несколько вещиц, чтобы сразу оформить витрину, я их принесу тебе бесплатно.

Коннор мрачно посмотрел на нее, но она не обратила внимания на его взгляд. «Я так бешусь – а я бешусь! – потому, что она позволяет себе то же, что и я, – подумал он. – Я смотрю на здешних племенных телок, и она своего не упускает. Какого дьявола?»

Он торопливо напомнил себе, что, отдав по дарственной поместье, получил тело Эммы, а вовсе не ее душу. О душах и чувствах женщин Коннор почти никогда не думал, его интересовали более приземленные вещи, но теперь он признал, что ему хотелось именно души.

Почему бы и нет, в конце концов? Он ведь спас Эмму от драконихи, утратив, между прочим, магию – и мог бы остаться бесполезным калекой, не найди доктор Маквей способ исцеления.

Ему остро захотелось как-то ее поддеть. Зацепить поглубже.

Какое-то время эльф шел по дорожке рядом с ними, ведя исключительно светскую беседу с Эммой, не забывая, впрочем, весьма выразительно посматривать в ее сторону, а потом раскланялся и пошел в сторону поселка. Дальше они побрели вдвоем. Осень подступила как-то вдруг: несколько дней назад было тепло и солнечно, а сегодня по листве разбрызгались мазки золотой краски, ветер сделался холодным, и тучи постепенно заволакивали небо. Вечером начнется дождь, и все погрузится в серое марево.

– Он тебе нравится, – сказал Коннор. Дикая яблоня, усеянная глянцевыми темно-красными плодами, свешивала ветки к тропинке, словно приглашала угоститься; Коннор машинально сорвал яблоко, покатал в ладонях и вгрызся в кисло-сладкую мякоть.

– Кто, Тавиэль? – рассмеялась Эмма. – Нет, я раньше относилась к нему просто по-дружески, а теперь жалею. Кстати, за озером кончаются земли Дартмуна, мне надо быть осторожнее. Дорожу своей рукой, видишь ли.

Коннор не сразу понял, о чем она, а потом вспомнил о нитке.

– Мы не пойдем дальше, – миролюбиво ответил он и вдруг признался: – Я уже много лет вот так просто не гулял с девушкой.

Эмма посмотрела на Коннора, и в ее глазах проплыли мягкие лукавые огоньки, словно она очень старалась скрыть улыбку.

– Не любишь прогулки? – спросила она. Коннор пожал плечами. Здесь, под деревьями на берегу озера, было удивительно хорошо и как-то очень спокойно. Мир лежал перед ним – смотри, люби, будь частью мира. Коннор вдруг подумал, что, может быть, пришла пора остановиться. Перестать бежать, зажить спокойно, ходить к озеру в компании красивой девушки.

Он тряхнул головой. Дурацкие мысли, совершенно ему не свойственные!

– Обычно я оказывался на природе тогда, когда надо было расследовать очередное убийство, – сказал Коннор. – Буквально две недели назад прибирал очередную жертву Берты Валентайн в столичном парке.

Эмма понимающе кивнула, вдруг сделавшись очень серьезной.

– Ты поэтому так смотришь по сторонам? – спросила она. – Ждешь подвоха? Трупа в кустах?

– Здесь нет трупов, – ответил Коннор – все это время он привычно вслушивался в то, что их окружало, и не нашел ничего подозрительного. – И фейери не собираются на нас прыгать. С той стороны озера за деревьями идет парочка, вот и все.

Подтверждая его слова, с другого берега долетел смех. Эмма удивленно посмотрела на Коннора.

– Ты их увидел или почувствовал? – спросила она.

– Почувствовал. Это часть моей работы, – сказал Коннор, и ему сделалось грустно. Больше работы не будет. Он уже не высший советник отдела расследований. Все, что ему осталось – ассистировать шефу Брауни, если понадобится.

Неужели все кончилось? Все на самом деле кончилось?

– И других, кого убила Берта, ты тоже почувствовал? – спросила Эмма: негромко, так говорят, когда рядом происходит что-то страшное.

– Нет, – ответил Коннор. – Остальных нашла полиция, вызвали магов. Я потом убирал тела, говорил с родителями убитых… потому и сорвался. Есть те, кто не имеет права жить после сделанного.

Они какое-то время стояли на берегу, глядя, как волны бегут и бегут на песок, а потом пошли обратно.

– Зачем ты кокетничаешь с эльфом? – поинтересовался Коннор: ему захотелось встряхнуться, сбросить тоску, которая налипла на него, словно паутина. Во взгляде Эммы снова появилось удивление.

– Даже не думала, – ответила она, и Коннор с удовольствием заметил, что Эмма оправдывается. – Почему нельзя быть просто вежливой? А мне с ним, к тому же, еще работать.

Коннор усмехнулся.

– Удивительно! У тебя теперь есть свой дом, но ты все равно хочешь работать!

Эмма нахмурилась.

– Мне нужно то, что я могу получить собственным трудом, – ответила она. -Мое. То, что у меня не отнимут. То, чего я не буду стыдиться.

– Так и Дартмун ты получила собственным трудом. И стыдиться тут нечего, – ответил Коннор, мягко приобняв Эмму за талию – девушка вздрогнула, но не отстранилась.

– Прекрати. Это… – на щеках Эммы снова появился румянец. «Ага, мы волнуемся, – довольно заметил Коннор. – Значит, голос рассудка тут уже не главный». – Это совсем другое дело.

– Какое же? – поинтересовался Коннор.

– Прекрати, – только и смогла повторить Эмма. Коннор улыбнулся.

– Я тебе нравлюсь, – уверенно сказал он. – И ты сама боишься тех чувств, которые в тебе просыпаются. Потому что ты уверена, что ни к чему хорошему это не приведет. И поэтому, – Коннор перешагнул через толстую ветку, упавшую на тропинку, перевел Эмму, – ты старательно делаешь вид, что наши отношения – это просто работа.

Они остановились. Эмма смотрела на Коннора с обидой и гневом. «Значит, я все сказал правильно», – подумал Коннор и произнес, осторожно пробежавшись пальцами по завиткам кружевам по вырезу платья:

– Но сердце – сердце говорит тебе, что никакой работой тут и не пахнет. Что тут все намного глубже и тоньше. Пока у тебя еще хватает сил заглушать его голос, но скоро их уже не хватит. Потому что разум, конечно, усмиряет плоть – но и плоть может диктовать разуму.

Лицо Эммы дрогнуло. В ее взгляде теперь клубилась чистая ярость, и Коннор обрадовался – он заглянул в ту глубину ее души, куда Эмма сама боялась смотреть.

– Чего ты хочешь? – едва слышно спросила она.

– Тебя, – искренне ответил Коннор. Губы Эммы дрогнули в нервной улыбке.

– Ты уже получил меня, – гневный голос вдруг словно бы сломался, и Эмма сделалась маленькой и несчастной. – И зачем ты вообще говоришь все это? Тебе нравится дразнить меня? Мне казалось, что мы нашли общий язык, Коннор.

Коннору показалось, что она готова расплакаться, а этого он не хотел. Все как-то быстро зашло очень далеко.

– Ты мне нравишься, Эмма, правда, – сказал Коннор и не соврал. – А когда девушка мне по-настоящему нравится, я делаюсь злым дураком. Прости.

Эмма провела пальцами по лицу, смахивая невидимую слезинку, и Коннор добавил:

– Но я прав. Я тоже тебе нравлюсь.

– Наглец, – выдохнула Эмма с какой-то привычной усталостью, словно не ожидала от Коннора ничего другого. Возможно, она хотела видеть в нем героя, который спас прекрасную деву от зубов и когтей чудовища, но Коннор надеялся, что ему больше не придется никого спасать.

Хватит уже тьмы и зла. В последние дни их было слишком много.

– Наглец, – кивнул Коннор. – Но я знаю, как загладить свою вину.

***

Посылка из столицы пришла через час после того, как они вернулись домой. Она была отправлена с помощью артефакта, возникла посреди гостиной в облаке сиреневатого дыма, и все обитатели дома сбежались посмотреть на такое дивное диво. Артефакторная почта была быстрой, но крайне дорогой, и в Дартмуне ни у кого не было денег, чтобы заказать, например, нужную вещь в столице и получить ее на следующий день.

Эмма смотрела, как завороженная – перед ней словно бы приоткрылось окошко в другой мир: красивый, яркий, светлый. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой и не способной прикоснуться к чему-то значительному. Наверняка Коннор переслал какие-то личные вещи через артефакторную почту.

Коннор провел рукой по воздуху, и свечение вокруг посылки стало утихать: артефакт опознал того, кому было отправлено послание. Слуги, которые заглядывали в гостиную, дружно замахали руками у лица. Торжество науки – это дело хорошее, а ну как тут замешана какая-нибудь дрянь?

Посылка мягко опустилась на стол: огромная темно-коричневая коробка, в которой Эмма могла бы поместиться целиком. Только вот почему у нее на боку красуется золотая наклейка с черной розой и печатью Селевини, большого магазина рукоделия? Коннор открыл крышку и широким жестом указал на посылку, приглашая Эмму подойти.

– Взгляни-ка! – сказал он. – Я не разбираюсь в твоем ремесле, приказал Селевини подобрать самое лучшее. Посмотри, все ли тут, что нужно.

Эмма подумала, что ослышалась. Нет, этого не могло быть. Это как-то… неправильно, что ли.

– Ты сделал заказ у Селевини? – спросила она, не веря ни ушам, ни глазам. Коннор кивнул.

– Когда прекрасная Белла сбежала от меня, я выяснил, что она занимается цветами из шелка, – ответил он. – Признаюсь, мне захотелось найти ее и как-то порадовать. А что может быть лучше нужных подарков?

Эмма подошла к коробке, чувствуя себя кладоискателем, который заглядывает в пещеру с сокровищами. Да коробка и была полна сокровищ, упакованных в прозрачные пакеты, запечатанные сургучом. Не веря, что все это для нее, Эмма принялась вынимать пакеты из посылки. Чего тут только не было! Бульки на изящных ручках, чтобы придавать лепесткам изгиб, бесчисленное множество резаков для шелка, дивные штампы, чтобы на шелковом лепестке появились те же прожилки, что и на живом – а еще вырубки, пинцеты, ножи и крючки для завивания листьев, а еще несколько видов клея и воздушные россыпи тычинок, а еще нежные стопки барангорского шелка, который стоил столько, что Эмма и мечтать о нем не смела, а еще…

– Боже мой… – только и могла повторять Эмма, вынимая очередное сокровище из глубин коробки. – Боже мой, это ведь фильера… и ландышница…

Горло сдавило спазмом, Эмма поняла, что сейчас расплачется от счастья. Она никогда не купила бы себе ни этих инструментов, ни этого шелка – да тут одна булька стоила больше пятидесяти крон! Все, что ей оставалось – рассматривать каталог из маленького магазинчика для рукоделия и мечтать.

Какие цветы она сделает теперь! Они будут дышать в ее руках, словно живые!

– Нравится? – спросил Коннор. Он присел на диван и с интересом смотрел на Эмму.

– Да, – прошептала Эмма, вынимая пресс-формы. Лепестки розы, нарцисса, орхидеи, листья сирени – да чего тут только не было! – Коннор, это невероятно. Это королевский подарок!

Коннор улыбнулся: Эмма ждала, что в нем появится самолюбивое торжество победителя, но этого не было. Он смотрел, как друг, который сделал подарок другу и радовался, что угадал и подарил самое нужное.

– Ну, тогда я рад. Ты говорила, что хочешь работать дальше, так вот тебе нужные инструменты, – произнес Коннор. Эмма машинально прижала к груди пакеты с шелком. Господи, она даже вспомнить не может, когда была настолько счастлива!

В ее руках были сокровища. Обладание ими почти отрывало от земли.

Эмма и сама не поняла, как отложила шелк, подошла к Коннору – он поднялся ей навстречу – и, обняв его, прошептала:

– Спасибо. Спасибо тебе.

Коннор тоже обнял ее и негромко ответил:

– Всегда пожалуйста. Если понадобится что-то еще, только скажи.

– Это безумно дорого. И артефакторная почта… она дороже посылки.

– Пустяки, – сказал Коннор и, мягко отстранив Эмму, посмотрел ей в глаза и сказал: – Пойми меня правильно, Эмма. Я не покупаю тебя и твои добрые чувства. Я понимаю, что все, что между нами происходит, не слишком-то тебя радует. Мне захотелось сделать тебе что-то приятное, порадовать.

Он смотрел так тепло и искренне, что Эмме вспомнился Вьятт – герой, который убил дракониху. Может, Коннор всегда был таким, но жизнь ранила его, и ему не оставалось ничего другого, кроме как скрываться за образом негодяя? Может, тот мир, в котором он жил, приказывал так поступать? Эмма уже успела понять, что иногда честность и искренность бывают смешны, и стоит спрятать их поглубже, если хочешь чего-то добиться.

– У тебя получилось, – с улыбкой ответила Эмма. – Ты очень меня обрадовал, Коннор. Правда.

В ней что-то дрогнуло и зазвенело в эту минуту. Эмма вдруг почувствовала себя легкой и юной, такой, какой была до своей первой любви и ее падения. Ей показалось, будто где-то далеко-далеко звучит музыка – едва уловимая мелодия, которую Эмма слышала много лет назад.

Ведомая каким-то глубоким чувством, которому она не смогла подобрать названия, Эмма поднялась на цыпочки и осторожно поцеловала Коннора в губы. Он с той же осторожностью опустил руки на ее талию и откликнулся на поцелуй.

«Это… целомудренно, – с какой-то растерянной нежностью подумала Эмма. – Словно все происходит в первый раз».

Когда Коннор подхватил ее на руки и понес к лестнице на второй этаж, как невесту, она могла только улыбаться, обнимая его за шею.

Глава 6

– И только одна вещь не дает мне покоя. Я не перестаю о ней думать.

Эмма перевернулась на живот и, приподнявшись на локтях, посмотрела ему в лицо. Коннор вспомнил, какой она сделалась, когда заглянула в посылку – настоящий ребенок, которому дали коробку сладостей и игрушек. Помнится, Марат ле Фро, коллега Коннора, ходил с таким же видом, когда смог накопить денег на новенький набор артефактов и инструментов для допросной. Там, конечно, есть все, что нужно, государство, слава Богу, обеспечивает – но многие предпочитают приносить из дома свое.

Как-то там теперь поживает ле Фро? Вспоминает ли о коллеге, с которым ходил пить темное пиво в погребок у Эггельса?

– Что же это за вещь? – спросила Эмма. Конно задумчиво погладил ее по теплому плечу.

– Кто лишил меня магии? Он знал, что я приеду – ну да это, как я понял, знал весь регион. И он местный житель и очень сильный маг, это совершенно точно.

– Почему местный? – поинтересовалась Эмма. – У нас тут нет магов, Коннор. Что им сидеть в наших краях с такими-то талантами?

Коннор рассмеялся и мягко провел рукой по воздуху. От его пальцев отделились огненные перья, поплыли по комнате, и вскоре над кроватью уже летела красно-рыжая птица с ослепительно белым хвостом. Хаарвин – такие живут на Черном юге. Эмма восторженно ахнула, ее глаза наполнило радостным блеском, и она села на кровати и захлопала в ладоши.

– Чудо какое! Кто это?

Птица сделала еще один круг по комнате и рассыпалась ворохом живых роз над кроватью. Эмма взяла один из цветков, поднесла к лицу. Коннор невольно залюбовался ею.

– Это хаарвин, южная птица, – ответил он. Сладкий аромат роз поплыл по комнате, и Коннору не хотелось верить, что уже осень.

– У нас нет магов, – повторила Эмма, крутя цветок в пальцах, и в этих движениях Коннор невольно увидел профессиональную цепкость. Эмма рассматривала цветок как модель, разбирала, ловила его детали, запоминала, чтобы потом воспроизвести в красках и шелке. – Тем более, настолько сильных, чтобы выбить из тебя магию. Может, это был фейери?

– Невозможно, – усмехнулся Коннор. – Представь, что было бы, реши фейери появиться на улице средь бела дня? Там не знали бы, на кого смотреть, на него или на дракониху.

Эмма кивнула.

– Думаю, фейери мог бы это сделать, – сказала она. – А что, если он замаскировался?

– Я бы почувствовал его, – произнес Коннор и тотчас же подумал: «Ничего бы я не почувствовал. Я тогда думал только о том, как бросить заклинание и никого не задеть».

Может, там действительно был фейери? Да нет, чушь. Как бы они ни пытались замаскироваться, от них все равно будет веять величием и смертью. Слон при всем желании не притворится моськой.

– Хотя нет, не почувствовал, – признался Коннор, и Эмма удивленно обернулась к нему. – Я страшно за тебя испугался. И подумал, что сейчас возьму эту тварь за хвост и закину на небо, лишь бы с тобой все было в порядке.

Эмма смотрела на него, не отводя взгляда, и Коннор почему-то подумал, что сейчас она заглядывает в его душу, и он вполне может эту душу открыть.

Не так уж много тьмы там было. Не так уж много грязи. Каким бы ни был Коннор Вьятт Осборн, высший советник следственной магии, он всегда спасал людей от порождений мрака.

Жаль, что это предпочитали не замечать. Жаль, что интереснее было не то, как он поймал очередную ведьму, убивавшую младенцев, а то, какую любовницу он положил в свою постель этой ночью.

Возможно, такова природа людей. Им хочется грязи больше, чем достоинства.

– Значит, там вполне мог оказаться фейери, – проговорила Эмма. – Все смотрели на дракониху, а он сделал свое дело. Чтобы… чтобы ты не смог докопаться до того, кто убил Галхаада.

– Я и не собираюсь докапываться до этого, – улыбнулся Коннор: они с Эммой сейчас сидели, как дети у костра, которые рассказывают друг другу страшилки. – Мне хочется просто жить дальше.

Эмме казалось, что она качается на качелях. Вот ее поднимает высоко-высоко, к небу, к облакам – и тотчас же швыряет вниз, и носки туфелек почти касаются земли – и в следующую минуту над ней снова открывается небо. Коннор спас ее от чудовища – и тотчас же уложил в постель почти силой, спасая свою магию. А потом переписал на Эмму поместье с невероятной, обжигающей легкостью – и привязал к себе заклинанием, которое оставит ее без руки в случае неповиновения. Вот он сделал воистину королевский подарок – а что случится завтра?

Куда ее забросят качели?

Эмме страшно было думать.

– Знаешь, – сказала она, – я сделаю все, чтобы тебе помочь. Мне жаль, что ты потерял магию. Но если ты решил поиграть с моим сердцем, то лучше не надо, Коннор.

Эмма вдруг почувствовала себя невероятно слабой и жалкой. С кем она говорит об этом? С Коннором Осборном, чья слава бежала впереди него – и если верить этой славе, то Коннор лишь посмеется над ней и не станет этого скрывать.

Но Коннор понимающе кивнул и ответил:

– Помнишь, я говорил, что мне нужна ты? Не просто твое тело – я хочу быть с твоей душой, – он усмехнулся, и Эмма невольно отметила, что Коннор серьезен – болезненно серьезен. – Конечно, с моей репутацией это может звучать странно, но я вижу в тебе не просто кусок плоти, а человека.

Эмма вдруг подумала, что он никогда и никому не говорил такого – потому что женщины были для него игрушками. Ей показалось, что Коннор качается на тех же качелях, что и она – вверх, запрокинув лицо к небу, и сразу же вниз, срывая дыхание.

– Почему же? – спросила она.

– Потому что я тебя спас, – просто ответил Коннор. – И ты стала для меня ценностью. А потом я увидел, что ты добрая. Кто тебе шеф Брауни и его сын? А ты пригласила их в свой дом сразу же, как увидела, что они в беде, – он сделал паузу и уже с улыбкой добавил: – И у тебя есть любимое дело. То, что наполняет твою жизнь и придает ей смысл. Это всегда привлекает.

Он помолчал и добавил:

– Я понимаю, что не могу просить твоей любви. Но мы ведь можем быть не просто вынужденными любовниками. Мы можем стать кем-то намного ближе. Намного ценнее.

– Можем, – прошептала Эмма: голос куда-то исчез от охватившего ее волнения. – Да, Коннор, мы можем.

Когда Коннор осторожно привлек ее к себе и с той же осторожностью поцеловал, то Эмма подумала: «Возможно, это и есть счастье. Наше, общее».

***

Три следующих дня прошли тихо и спокойно.

Эмма занималась цветами, собрав несколько новых свадебных букетов и зажимов для волос – с новыми инструментами работа превратилась в истинное удовольствие, шла намного быстрее, чем раньше, а цветы получались настолько живыми и нежными, что все, сделанное Эммой до этого, теперь казалось ей неумелым и смешным.

Коннор в основном проводил время в компании управляющего, выясняя, в каком состоянии поместье, и как идут дела. Управляющий был весьма толковым, и Коннор остался вполне доволен. По вечерам они с Эммой гуляли в саду, ходили к маленькому пруду, где слуги накрывали для них ужин, и Эмма постепенно поняла, что привыкла к Коннору.

Нет, никакой любви тут, конечно, не было: была именно привычка, но Эмма не знала, что будет делать, когда так называемое лечение закончится, и Коннор уедет. Ей казалось, что тогда ее жизнь потеряет какую-то очень важную часть, и Эмма старательно отгоняла мысли об этом.

Не просить же Коннора остаться… Что, если тогда он решит, что просто в очередной раз покорил сердце очередной дурочки?

Постепенно Эмма стала думать, что жизнь возвращается в привычное русло и идет спокойно и тихо. И все, что случилось потом, она восприняла как пощечину – оглушающую, почти выбивающую дух из груди и почву из-под ног.

Вся ее жизнь рухнула за несколько минут.

Эмма вышла в сад перед завтраком, чтобы срезать георгины – Стива Таппетон, дочь начальника вокзала в Эвантоне, выходила замуж и хотела в букет именно их, а Эмма почти не работала с этим цветком. Пройдя к клумбам, она долго выбирала нужные цветы, которые послужат ей моделями, а потом вдруг опомнилась от того, что по спине мазнуло волной теплого воздуха.

Эмма выпрямилась, сжимая в руке резак для цветов и каким-то глубинным чутьем понимая, что он ей не пригодится. Почему-то ей сделалось очень страшно, хотя на самом-то деле ничего страшного не происходило. Утро было прохладным и свежим, Эмма была в саду одна, и бояться было нечего.

Она подхватила корзинку со срезанными цветами и шагнула было к дорожке, чтобы идти в дом – порыв теплого ветра тотчас же ударил по ногам так, что Эмма едва не упала. В ту же минуту, глядя не прямо, а краем глаза, она увидела фейери под яблоней – высокую жемчужно-серую тень.

Взвизгнув от неожиданности и шарахнувшись в сторону, Эмма бросилась к дорожке, и воздушная петля в тот же миг оплела ее ногу, дернула и уронила на траву. Корзина с цветами выпала, фейери в ту же минуту почти рухнул на Эмму – так коршун падает камнем с неба на цыплят – и какое-то время она видела только его лицо. В идеальной красоты чертах было что-то, напомнившее Эмме о Галхааде, в светлых глазах плескалась ярость. Эмма забарахталась в его руках, пытаясь отбиться, но фейери крепко сжимал ее запястья.

«Мэри Смиссон умерла так», – мелькнула беспомощная мысль. Эмма почти увидела себя в траве – изувеченной, окровавленной, в короне из красных ягод – глубокий давящий ужас почти парализовал ее, не позволяя сопротивляться. От фейери пахло травой и студеной водой осенних озер.

– У меня есть кров, – сумела прошептать Эмма. – Я не в лесу, и сейчас не Йолле.

Не будет же этот фейери убивать Эмму сейчас и здесь, возле ее собственного дома! Или будет? Они хозяева и владыки земли, люди для них – пыль под ногами. Нарушить собственные законы? Почему бы и нет!

– Нам пора, – кажется, голос фейери прошелестел у нее в голове. – Нам пора.

«Резак», – обреченно подумала Эмма, понимая, что уже не сможет дотянуться ни до корзинки, ни до резака. Ветер охватил их, и в ту же минуту Эмма поняла, что уже не прижата в траву чужим сильным телом, а лежит, переброшенная через лошадиную спину. Ветер засвистел в ушах, и вороной конь прянул в низкие облака. От фейери в седле веяло теплом, и Эмма видела, как серебристый узор на его легких сапогах складывается в птиц, летящих над болотом, и лосей, бегущих по холмам.

Она дернулась еще раз, прекрасно понимая, что уже не сможет вырваться. Поместье внизу сделалось маленьким, детской игрушкой, забытой в траве, и Эмма вдруг увидела человеческие фигурки – люди бежали в сад, Коннор был среди них, но уже было поздно, уже было совсем поздно.

Не удержать. Не спасти.

– Отпусти меня! – прокричала Эмма. – Ты не имеешь права!

Над ней рассыпался мелодичный смех, и Эмма почувствовала, как вязкая покорность наполняет тело, заставляя обмякнуть и с болезненной вялостью смотреть, как внизу появляется лента реки.

Река! Заклинание Коннора! Если она пересечет границы Дартмуна, то лишится руки!

– Пожалуйста… – выдохнула Эмма. Ветер иссушил лицо, глаза горели, словно в них бросили песка, она теперь не могла даже шевелиться. – Пожалуйста, вернись… Моя рука…

Эмма не думала, что фейери услышит ее, но он услышал – нагнулся в седле, скользнул пальцами по ее запястью, и Эмма увидела, как разорванная красная нить заструилась в воздухе и вдруг ухнула куда-то вниз, к холмам и лесам, куда никто и никогда не ходил в одиночку.

«Вот почему Коннора лишили магии, – устало подумала Эмма. – Чтобы он не помешал забрать меня – и не нашел. Раньше он смог бы это сделать, а теперь…»

Над ней рассыпался звонкий смех, и фейери ласково погладил Эмму по волосам.

– Отдохни, – услышала она, погружаясь в сон. – Ни один смертный не должен увидеть входа в наше царство.

И стало темно.

Эмма не знала, сколько времени провела во мраке, но наконец в нем затрепетали огненные крылышки, и Эмма увидела стайку пылающих бабочек. Свет, который растекался от их кружевных крыльев, озарил большую комнату, кровать, застеленную тонким цветочным покрывалом, ковер, похожий на яркую клумбу с пионами. Уютная и богато обставленная, комната явно принадлежала женщине, которая обожала окружать себя дорогими изящными вещицами. Казалось, хозяйка только что вышла, и здесь еще витал легкий аромат ее духов. Окон в комнате не было, а стены поднимались высоко-высоко: там, где должен был находиться потолок, Эмма увидела темное небо, усеянное звездами.

«Тюрьма? – растерянно подумала Эмма. – И тут мне сидеть до конца жизни?»

Вряд ли ее жизнь будет очень длинной – она неожиданно поняла это.

Кровать была мягкая, похожая на облако – по сравнению с ней все человеческие перины казались набитыми камнями. Эмма шевельнулась – да, паралич, сковавший ее под облаками, прошел, она могла двигаться.

– Лучше полежи спокойно, – негромко посоветовали откуда-то справа. – А то мало ли что.

Эмма тотчас же села на кровати, обернулась: ее похититель сидел в маленьком кресле в углу и выглядел невозмутимо и беспечно. Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Эммой неожиданно овладело настоящее бешенство.

– Как ты смеешь? – прошептала она. – Вы, фейери, сами установили эти законы, и я не нарушила ни одного!

Фейери рассмеялся, махнул рукой.

– И что ты сделаешь, милая? Пожалуешься на меня владыкам? – осведомился он. Эмма соскользнула с кровати, бросилась к дверям, дернула ручку, уже не надеясь, что дверь откроется – но она открылась.

За дверью была глухая стена. Из ее камеры не было выхода.

Вопреки ожиданиям Эммы, смех фейери был не издевательским, а каким-то понимающим. Она обернулась, посмотрела на него – да, черты Галхаада в его лице сейчас проявлялись очень отчетливо.

– Зачем? – только и смогла спросить Эмма. Фейери перестал смеяться и совершенно серьезно ответил:

– Затем, что тебе лучше побыть здесь. Есть те, кто очень заинтересован в детях мастера над болью. В частности, в том, чтобы убить их.

«Дети мастера над болью, – машинально повторила Эмма. – Шеф Брауни был прав».

Ноги вдруг сделались непослушными и мягкими, и Эмма сползла по стене на пол. Значит, она действительно дочь Галхаада, которую он был вынужден прятать.

– Я дочь Галхаада? – прошептала она. Фейери прикрыл глаза и кивнул.

– Да. Ты очень догадлива, племянница.

***

Коннор выбежал в сад и едва не сбил с ног шефа Брауни, который целился из табельного в облачную лошадь, скакавшую среди нависающих грозовых туч. Через лошадиную спину была перекинута хрупкая женская фигурка в светлом платье Эммы, и Коннор понял, что это конец.

В ту же минуту шеф выстрелил, и еще раз, и еще. Лошадь скакала в вышине, по облакам ползли прорехи, и небо в них было настолько голубым и беспечным, что Коннору захотелось заорать во весь голос.

Фейери забрали Эмму. Средь бела дня, из ее собственного дома.

Коннор ударил кулаком по стволу яблони, чтобы боль помогла ему опомниться. Вот корзинка с рассыпанными цветами, вот резак брошен в траву. Неужели это все? Какой он увидит Эмму в следующий раз? Распятой на деревьях, изуродованной, мертвой оболочкой?

Увидит ли вообще?

– Твари какие, ну ты глянь, а, – выдохнул шеф Браун, опуская пистолет. Шон, подбежавший к нему, встал, разинув рот. – Никогда такого не было, это же их собственные законы! Убивать только в Йолле и только одиноких дев в лесу!

– Плевать они хотели на законы, – каждое слово выбивалось с болью, словно кто-то сжал руки на горле Коннора. – Они делают то, что считают нужным. Господи Боже, вот почему меня лишили магии!

Шеф Брауни недоверчиво посмотрел на него.

– Хотите сказать, что могли бы убить фейери?

– Мог бы, – кивнул Коннор, и рот Шона разинулся еще шире. – Если бы был в полной силе, то он бы не ушел.

Он сел в траву, запустил руки в волосы – надо было опомниться и думать, как спасти Эмму, если ее еще можно было спасти.

Что-то случилось в королевстве под холмами. Что-то, заставившее похитить человеческую девушку, которая неожиданно стала очень важной в их внутренних раскладах. Может быть, Галхаад собирался это сделать, но не успел, и теперь кто-то просто закончил его работу.

– Зачем она им понадобилась? – шеф Брауни опустился на землю рядом с Коннором и протянул ему флягу с бренди; Коннор глотнул и не почувствовал вкуса.

Эмма, Эмма – он хотел надеяться, что ее еще можно вернуть, но не мог. Королевство фейери не открывает своих ворот людям. А тех, кого забирает в лабиринты под холмами, не отдает живыми.

Коннору казалось, что чьи-то руки безжалостно скручивают и растягивают его внутренности. Он никогда и ни о ком не думал с таким страхом и такой пронзительной болью – и сам этому удивлялся. Они с Эммой были знакомы слишком мало, чтобы чувства между ними успели зародиться и окрепнуть.

Или если ты спасаешь девушку от дракона, то не сможешь не полюбить ее?

Коннору захотелось побиться головой обо что-нибудь твердое.

– А что, если это ее спасли? – вдруг предположил Шон. Коннор и шеф Брауни уставились на него с одинаковым выражением, и парень сразу же стушевался, даже рыжие волосы будто бы поблекли.

– От чего спасли, сынок? – спросил шеф Брауни, и по его обманчиво миролюбивому тону Коннор понял, что полицмейстер с трудом удерживается от самой грубой брани. – Обоснуй, пока я тебя пинком под зад со службы не отправил.

– Ну это… – замялся парень. – Если бы ее убить хотели, то прямо тут и убили бы. Оно же всякие случаи были, им человека убить, что высморкнуться. А тут забрали и на свои же законы наплевали. Значит, она нужна, а раз нужна, то будет жива, я так думаю.

Шеф Брауни покачал головой, словно пытался извиниться за сына. Коннор нервно пощелкал пальцами в воздухе.

– Так, а если он прав? Тогда у нас еще есть шанс.

Он поднялся и нетерпеливо заходил под деревьями, торопливо подсчитывая, какое оружие и артефакты нужно взять. Эх, были бы они в столице! Тогда Коннор просто зашел бы в хранилища министерства магии и взял бы столько, что фейери оставалось бы только прятаться поглубже. Ну да ничего, чем богаты, из того и слепим.

– На что, простите, шанс? – осведомился шеф Брауни. Сейчас он выглядел, как собака, готовая брать след, и Коннор его прекрасно понимал. Фейери похитил девушку прямо из-под носа у полиции – это требовало отмщения.

– Вернуть Эмму живой, – ответил Коннор и произнес, прекрасно понимая, насколько безумным сейчас выглядит: – Я отправляюсь в королевство фейери.

Лицо шефа едва заметно дрогнуло, Шон снова открыл рот и махнул рукой перед лицом.

– Вот прямо так? К ним? – спросил шеф Брауни. Коннор кивнул.

– Да. Если Эмма жива, я ее верну. А если они убили ее, то отомщу за ее смерть.

Он сам удивился тому, как спокойно говорил об этом. Шон снова махнул рукой, отгоняя нечистого; шеф Брауни недовольно посмотрел в его сторону и сказал:

– Хорошо, тогда собираемся и отправляемся. У вас есть план, я полагаю?

Коннор едва не рассмеялся. Никакого плана у него, разумеется, не было. В детстве он бегал по здешним лесам и холмам, забирался в самые глухие заросли, но никогда не встретил даже намека на вход в царство фейери. Сейчас он понятия не имел, как именно проникнуть под холмы.

– Вы точно решили отправиться со мной? – спросил Коннор. – И оставить Дартмун без шефа полиции?

– Двое офицеров останутся на посту, – ответил шеф Брауни и сразу же вскинул руку, видя, что Шон собирается протестовать: – И даже не думай со мной спорить!

– Батя… – совершенно по-детски промолвил Шон: Коннор видел, что парень готов расплакаться. – Бать, не уходи, а?

Шеф Брауни обнял сына, и высоченный Шон вдруг сделался маленьким, превратившись из офицера в ребенка, который мог потерять отца. У Коннора дрогнуло в груди, когда он посмотрел в лицо шефа – тот старательно делал вид, что все в порядке, но у него едва заметно подрагивало правое веко.

– Ладно, Шон, ладно, – произнес он, отстраняя от себя сына, и Коннор понял, что он просто не знает, что сказать. – Ничего, мы вернемся, ничего. Не реви. Большой уже, а вон, сопли распустил.

Шон всхлипнул, провел ладонью по глазам; шеф Брауни похлопал его по плечу, а Коннор сказал:

– Да, у меня все-таки есть план. Еще раз возьмем нашего эльфа за нежные места жесткой рукой. Он не просто так тут околачивается уже который день.

***

Тавиэль обнаружился в самом центре поселка: он стоял возле входа в магазин и смотрел, как рабочие вешают вывеску. Две девицы, подоткнув юбки, мыли полы и запыленные окна, сам же Тавиэль в рубашке с завернутыми рукавами и светлыми волосами, заплетенными в простую косу, был похож на работника, готового взяться за дело в любую минуту; шеф Брауни оценил обстановку и сказал:

– Нет, тут все серьезно. Он и правда арендовал магазин. Вон, смотрите, уже платья подвозит.

И действительно, чуть поодаль стоял грузовой экипаж – в приоткрытую дверь Коннор увидел длинные коробки цвета слоновой кости. Тавиэль заметил их и подошел с самым спокойным и непринужденным видом.

– Шеф Брауни, старший советник, – кивнул он. – Решили пожениться? Счастлив за вас, но окружающие не оценят.

Коннор и шеф Брауни встали рядом с ним с двух сторон, практически зажав плечами – когда Тавиэль дернулся, пытаясь освободиться, Коннор негромко, но отчетливо проговорил:

– Я знаю, что это ты бросил в меня заклинание.

Невозмутимость покинула Тавиэля – он быстро овладел собой, но на несколько мгновений его лицо изменилось так, что Коннор убедился в своей правоте.

– Эмма вышла из твоего магазина и пошла по улице, – негромко продолжал Коннор. – Когда прилетела дракониха, то ты вышел, и никто не обратил на тебя внимания. Других сильных волшебников в округе нет, а магия фейери смогла меня опустошить. Все так?

Эльф не ответил. На верхней губе выступили бисеринки пота.

– Миледи Эдельстан забрал один из твоих бывших сородичей, – вступил в беседу шеф Брауни. – Сегодня утром. Мы собираемся вернуть ее, а ты приведешь нас в королевство фейери.

До этого Тавиэль молчал, но теперь воскликнул:

– Свихнулись! Вы, оба! Два безумца!

Он дернул плечами и сделал несколько шагов в сторону. Сейчас Тавиэль выглядел так, словно готов был броситься в драку.

– Я… – произнес Тавиэль свистящим шепотом, вдруг поняв, что кругом гораздо больше зевак, чем он видит: на их троицу наверняка смотрели из всех окон. – Я правда сожалею. Но миледи Эмма уже мертва. Считайте ее мертвой, так будет лучше для всех нас. Если человека забрали в царство фейери, то он уже не вернется.

По спине Коннора мазнуло холодком. Он подумал, что эльф специально говорит именно так, чтобы отбить у них охоту соваться в мир фейери. Значит, Эмма еще жива. Шон прав: если бы ее собирались убить, то убили бы сразу.

Он со всей деликатностью взял Тавиэля под локоть, сжав пальцы так, что эльф негромко заскулил от боли. Затем Коннор ввел его в магазин и, зыркнув на уборщиц так, что они выбежали на улицу, оставив свои ведра и тряпки и едва не сбив с ног шефа Брауни, произнес:

– Хорошо. Я немедленно отправляю запрос в столицу о нападении на старшего советника следственной магии. Сюда приедут мои бывшие коллеги, отследят остаточное волшебство у тебя на руках, а потом будет допрос третьей степени устрашения, – свободной рукой Коннор мягко провел по волосам Тавиэля и самым сладким тоном сообщил: – И поверь мне, все то, что с тобой сделал Галхаад, покажется тебе лишь приятным развлечением. Можешь даже не сомневаться. Нашим умельцам, конечно, далеко до ваших, но они берут не разнообразием, а усердием. С тебя не слезут, можешь мне поверить.

Тавиэль слепо дотронулся до лица, будто перестал ориентироваться в пространстве. Шеф Брауни закрыл за собой дверь в магазин и демонстративно сложил руки на груди, держа в одной пистолет.

– Она мертва, – негромко повторил Тавиэль. – Лучше вам думать именно так.

– Потому что ее не отпустят? – подал голос шеф Брауни. – Она нужна там, внизу?

Тавиэль не ответил. Коннор встряхнул его – аккуратно, без членовредительства.

– Я не слышу ответа, – дружелюбно сказал он. Взгляд Тавиэля сделался туманным, эльф едва заметно качнулся. «Хреново, – подумал Коннор, – если это какая-то магия, отключающая сознание, то мы его не достанем». Но тусклые глаза Тавиэля прояснились, ему даже удалось слабо улыбнуться – в ту же минуту на Коннора посмотрело незнакомое существо, наполненное ненавистью и жестокостью.

Спустя мгновение Коннор уже летел в сторону – его отбросили так легко, словно он был плюшевой игрушкой в руках сорванца. Ударившись головой и спиной в стену, Коннор сполз по ней, пытаясь собрать остатки и ошметки своей магии, чтобы отбиться, но на него уже ползла серая волна обморока.

Далеко-далеко прозвучал выстрел, и мир рухнул в тишину.

Обморок длился недолго: Коннор очнулся от того, что сухие шершавые руки шефа Брауни хлопали его по щекам. Открыв глаза, Коннор увидел, что Тавиэль валяется на полу чуть поодаль, со стоном зажимая простреленное правое плечо.

– Вы стреляли, – сказал Коннор, понимая, что говорит самую большую из всех возможных глупостей.

– Разумеется, – с небрежностью специалиста ответил шеф Брауни. – Он вас швырнул, а я не стал ждать, когда до меня дойдет очередь.

Тавиэль попытался подняться и не смог. «Да что он ломает комедию, – подумал Коннор, – рана-то пустяковая!» Однако лицо эльфа посерело, губы дрожали, и весь он сейчас напоминал того, кто стоит одной ногой в могиле. Шеф Брауни ткнул в сторону Тавиэля указательным пальцем и заявил:

– Не перевязывать и не чистить! Там у них особая железа, если ее ранишь, то она заживет только в исконном краю фейери. Ты ведь фейери, парень, пусть и изгнанник? Ну так пора домой.

Коннор рассмеялся, покачал головой. Шеф Брауни протянул ему руку, помогая подняться.

– Вы, я смотрю, тоже много знаете о фейери, – заметил Коннор. Тавиэль снова издал сдавленный стон: было видно, что ему больно. Шеф рассмеялся.

– Он сам однажды рассказал об этом, когда мальчишки попали ему в плечо снежком. Ныл и стонал так, словно ему руку отрубили, – Тавиэль отчетливо выругался, и шеф хмыкнул: – Ну а что ты думал, я с тобой буду шутки шутить? Не на тех напал!

Эльф не ответил. Коннор легонько пихнул его носком ботинка в бедро, побуждая подняться.

– Нам пора! – сказал он. – Ты возвращаешься домой, Тавиэль.

***

В комнате не было часов, и постепенно Эмма утратила само понимание времени.

Ей казалось, что все остановилось. Сюда не проникали звуки – нельзя было сказать, что снаружи есть кто-то живой. Фейери, который похитил ее, растворился бледно-сиреневым туманом; когда туман развеялся, Эмма снова открыла дверь и принялась тихонько простукивать стену, что пряталась за ней.

Ничего. Никакого намека на скрытый выход.

– Племянница? – прошептала Эмма, привалившись спиной к этой стене и чувствуя, как все качается и куда-то плывет. – Я действительно дочь Галхаада?

В комнате было зеркало – изяществу туалетного столика позавидовала бы королева. Эмма почти без чувств опустилась на мягкий пуфик и принялась рассматривать себя в отражении.

Обычная человеческая девушка. В ней не было ничего особенного, ничего, что говорило бы о каком-то родстве с фейери. Эмма ощупала уши – простые человеческие уши, не заостренные. Она вспомнила уши Тавиэля, их обрезали, изгоняя его в мир людей.

– Уши, как уши, – выдохнула Эмма. – Как я могу быть его дочерью?

И почти сразу же пришел вопрос: почему его все-таки убили?

Эмма тщательно обыскала комнату, но не нашла ничего, что помогло бы ей выбраться на свободу. К комнате прилегала ванная с бассейном: когда Эмма заглянула туда, все озарило нежно-сиреневым свечением, и по воде поплыли пушистые облака пены, приглашая поплавать.

Вздохнув, Эмма ушла, и свечение померкло. Опустившись на кровать, она долго смотрела, как по потолку плывут звезды: возможно, когда приблизится рассвет, звезды сменит солнцем.

Должен же быть отсюда хоть какой-то выход!

– Ты бы хоть книгу сюда принес… дядюшка, – язвительно проговорила Эмма. Интересно, чем сейчас занимается ее похититель? Какие делишки обстряпывает?

Над кроватью закружились тонкие струйки дыма и через несколько мгновений сложились в книгу. Помедлив, Эмма взяла ее и разочарованно вздохнула: книга была на языке фейери. Причудливые завитки букв были похожи на прихотливый узор; Эмма перевернула несколько страниц и увидела изумительное изображение Дикой Охоты.

Фейери были изображены торжествующими прекрасными рыцарями. Люди, которые падали наземь и вскидывали руки, тщетно пытясь закрыться от копыт их коней, казались уродливыми и ничтожными, похожими на дикарей в шкурах. «Да, – подумала Эмма, – все правильно. Именно так они к нам и относятся. Как только Галхаад сподобился стать моим отцом?»

Ответа предсказуемо не было. Эмма перевернула несколько страниц и увидела еще один рисунок. Дикая Охота скакала дальше, она уже уходила, сливаясь с грозой на горизонте, но один из всадников остановил своего коня возле изгороди у маленького человеческого дома. Девушка, застывшая на пороге, испуганно выбросила вперед руку, словно хотела сказать: тебе сюда нет хода! Я на своей земле, я дома! Ты не посмеешь прикоснуться ко мне!

Фейери смотрел на нее с искренним интересом. Эмма готова была поклясться, что он не испытывает к этой девушке того презрения, с которым его сородичи обычно взирали на людей. Она понравилась ему – Эмма это точно знала.

Возможно, вся книга была посвящена этому фейери и этой девушке.

На новом рисунке девушка работала на огороде: среди капустных кочанов она казалась принцессой среди слуг. Фейери по-прежнему стоял за изгородью – протягивал девушке ветку рябины, но она хмурилась и не смотрела в его сторону.

Чего он хотел? Выманить жертву, увести в лес, уничтожить?

Эмма задумчиво провела пальцами по незнакомым буквам. Подняла голову – потолок над ней по-прежнему был покрыт звездами, без следа рассвета.

«Господи, помоги мне», – подумала Эмма и принялась искать другие рисунки.

Вот девушка шла откуда-то с корзиной – возможно, отправилась в лавку за покупками, никто не пойдет в лес в таких тонких туфельках. И фейери был тут как тут – схватил ее за плащ, потянул к себе. По его лицу было видно, что он не собирается делать чего-то дурного, просто хочет привлечь внимание девушки. Хотя кто там разберет этих фейери, что у них на душе?

«Упрямится, – подумала Эмма, вспомнив свой неудачный роман и тот омут боли, в который она упала потом. – Что ж, правильно делает».

А вот и другой рисунок: девушка удивленно замерла на крыльце своего дома, глядя, как фейери опустился на колени, протягивая ей руку с кольцом. Эмма глазам своим не верила: неужели фейери решился взять в жены человеческую девушку? Она вспомнила старые сказки о том, как фейери боялись входить в людские храмы – святые стены причиняли им боль. Неужели он и правда готов пойти в церковь со своей возлюбленной?

Эмма не сомневалась в том, что фейери полюбил человеческую девушку. Рисунки были настолько живыми, что она словно бы оказалась там, среди зелени, света и воздуха, почувствовала запах травы и цветов, услышала птичьи голоса и негромкое:

– Haa aethn thabeth… Знаешь, что это означает?

– Откуда бы? – девушка старалась держаться строго и сдержанно, но было ясно, что фейери заинтересовал ее настолько, что она почти увлечена им.

– Это значит, что я полюбил тебя. Hithn maalan ame, всей своей душой.

– Твои сородичи тебя изгонят, – в голосе девушки звенела тревога. – Если не убьют…

– Неважно! Мой дом там, где ты, мое сердце там, где ты…

И они вошли вместе в церковь – Эмма так погрузилась в книгу, что сама не заметила, как пальцы перевернули очередную страницу. Человеческая девушка стала женой фейери, и людские клятвы верности звучали, сплетаясь со словами на языке владык земли. Эмме почему-то сделалось очень легко и спокойно. Она смотрела, как фейери надевает кольцо на палец своей избранницы, и ей хотелось взлететь.

Опомнившись, Эмма провела ладонями по щекам. Что сейчас снаружи, день или ночь? Сколько времени она провела над этой книгой? А вдруг это рассказ о ее родителях? Правда, девушка на рисунках была совсем не похожа на мать Эммы – та была брюнеткой и жила в городе, а не в сельском доме.

Больше рисунков в книге не было. Эмма пролистала ее до конца и подумала, что история влюбленного фейери и человеческой девушки закончилась, как и полагается в сказках: свадьбой.

Что было с ними потом? Где они теперь?

Эмма отложила книгу на прикроватный столик, нырнула под одеяло и, свернувшись калачиком, подумала о том, вспоминает ли о ней Коннор. Кажется, она видела его бегущим в сад, когда конь фейери уносил ее под облака.

Он, должно быть, считает ее мертвой. Эмме не хотелось думать о том, будет ли Коннор оплакивать ее смерть.

Она боялась ответа.

Глава 7

– Да не толкайте вы меня! Имейте же совесть, шеф! Я все-таки ранен!

Тавиэль шел по лесной тропинке первым. Шеф Брауни, который важно следовал за ним, иногда подталкивал эльфа в спину дулом пистолета. Коннор, который замыкал шествие, все-таки позволил перевязать рану Тавиэля: вдруг кровь накапет дорожку, и фейери раньше времени почувствуют незваных гостей?

– А ты как думал, родное сердце? Что я с тобой буду шутки шутить? Давай, шевели ножками.

Тавиэль со стоном опустился на тропинку и, вытянув ноги, всем своим видом показал, что никак не может ими шевелить, по крайней мере, сейчас. Коннор устало вздохнул: дневка в лесу, когда вокруг в любой момент могут появиться фейери, не входила в его планы.

– Тавиэль, поднимайся, – Коннор присел под деревом, прикидывая, как быстро эльф задаст стрекача, если сейчас залечить его рану магией. – Ты сам виноват, в конце концов.

– Ни в чем я не виноват, – фыркнул Тавиэль, но продолжать не стал: осторожно дотронулся до тряпки, которой его перевязали, и болезненно скривился.

– Виноват, виноват, – сварливо сказал шеф Брауни. – Лишил магии советника Осборна. Работал вместе с похитителями миледи Эммы Эдельстан. Возможно, и Галхаада все-таки ты убил, – Тавиэль вскинулся, яростно посмотрев на шефа Брауни и пробормотав едва различимое ругательство. – Выясним! Это мы обязательно выясним, даже не сомневайся. И не такие дела разбирали.

Коннор сомневался, что в этих краях хоть когда-нибудь было что-то похожее на убийство фейери. Да тут даже дверей не закрывают! Подрежут кошелек на ярмарке, вот и вся преступность.

– Я не убивал Галхаада, – ответил эльф, почти выплевывая каждое слово, – но я с радостью пожму руку тому, кто это сделал.

– Пожмешь, пожмешь, – кивнул шеф Брауни: он будто бы обрадовался неожиданной передышке и теперь со знанием дела набивал трубку. – Так кто, ты говоришь, тебя нанял?

Тавиэль фыркнул.

– Никто меня не нанимал, шеф Брауни. Понятия не имею, о чем вы говорите.

Коннор вздохнул и вынул флягу с водой – Тавиэль завистливо покосился в ее сторону, но просить не стал. Время постепенно приближалось к полудню; Коннор надеялся, что Эмма еще жива.

– Эмму забрали потому, что она дочь Галхаада, – сухим официальным тоном произнес он. – Или кого-то еще из ваших, кого-то непростого. Ты потому и отирался рядом с ней, что она имела вес в твоем бывшем мире, и ты об этом знал. Думал, что Эмма может тебе пригодиться, что она тебя вернет домой, когда вернется сама.

Тавиэль не сказал ни слова, он вообще держался очень отстраненно во время монолога Коннора, но было ясно, что все это так. В темно-зеленых зрачках все это время полыхала такая ненависть, что Коннор понял: он на верном пути.

– Ну так что? – спросил Коннор. – Расскажешь нам, какая каша закручивается там внизу?

Он вдруг представил, что все это время они могут идти по тоненькой кожуре, которая скрывает невообразимую глубину с рукотворными дворцами, улицами и садами фейери, и на мгновение ему сделалось жутко, словно он заглянул в пропасть, внезапно раскинувшуюся прямо перед ними.

– Понятия не имею, о чем вы говорите, милорд, – ответил Тавиэль, и шеф Брауни взял его за пострадавшее плечо и рывком поставил на ноги. Эльф скривился от боли, но промолчал.

– А раз так, то нечего задницу отсиживать, – сказал шеф. – Потащим ее туда, где на нее отыщутся охотники.

Лицо Тавиэля едва заметно дрогнуло, и Коннор напрягся, готовясь перехватить его, если он бросится на шефа Брауни. Однако эльф лишь вздохнул и медленно пошел по тропе, словно не ожидал от своих спутников ничего другого.

Коннор смотрел ему в спину и думал, что Эмма жива. Она не может умереть.

Тавиэль во всем этом вел свою игру – тропинка становилась все уже, а лес все глуше, и Коннор думал, что эльф ведет их с шефом Брауни в ловушку. Впрочем, другого провожатого у них все равно нет.

Постепенно они забрались в такую глушь, в которую не заходили даже охотники. Здесь было очень тихо. Не пели птицы, не шныряло мелкое лесное зверье – единственным звуком было легкое шуршание опавшей листвы под ногами. Коннор невольно почувствовал, как напрягся загривок, и заметил, что шеф Брауни тоже встревожен, хотя старается скрывать волнение.

– Я однажды сюда пацаном забрался, – сообщил он и указал на раздвоенную сосну, что стояла чуть в стороне от дороги. – Мерзкое местечко, честно говоря. Вон там я заночевал.

Тавиэль удивленно посмотрел на него и поинтересовался:

– Как это у вас хватило отваги ночевать под верстовым столбом фейери? Там в стволе один из наших заложных мертвецов.

Шеф Брауни брезгливо скривился и махнул рукой перед лицом.

– То-то мне тогда всю ночь какая-то дрянь снилась, – сказал он, а Коннор спросил:

– Верстовой столб? Мы уже в царстве фейери?

– На дальних границах, – Тавиэль остановился, с болезненной гримасой прикоснулся к раненому плечу. – Это заброшенное место, здесь давно уже никто не появляется. Но столбы стоят. Когда-то тут была одна из наших дорог.

– Тропинку-то кто прокладывает? – спросил Коннор. Тавиэль пожал плечами.

– Не знаю. Зверье, должно быть. Или такие храбрые дети вроде нашего шефа Брауни.

За одним из стволов что-то мелькнуло, словно рыжий огонек вспыхнул и поплыл над травой. Коннор обернулся – огонек дрогнул и стремительно заплыл за деревья, но он успел рассмотреть рыжие волосы и бледное лицо Берты Валентайн. Коннор тряхнул головой, пристально посмотрел туда, куда уплыл призрак.

Никого. Ему мерещится.

«Берта стала частью меня, – подумал он. – Я ее убил, и все изменилось».

– А зачем туда мертвеца класть? – осведомился шеф Брауни, которому пришла охота узнать побольше об обычаях владык земли.

– Чтобы он защищал дорогу, – ответил Тавиэль. – Мало ли, какие незваные гости пожалуют, вроде нас с вами.

Шеф Брауни изменился в лице и направил пистолет на раздвоенную сосну. Тавиэль рассмеялся.

– Бояться нечего! – ответил он, явно довольный тем, что смог напугать шефа. – Все верстовые столбы в этих краях уже мертвые. В прямом смысле.

Эльф побледнел и сел прямо на тропинку. Коннор вздохнул и протянул ему флягу, но Тавиэль отрицательно мотнул головой.

– Не надо. Сорвите мне рябины, будьте добры.

Действительно, через несколько шагов росла тонкая кривенькая рябина, все богатство которой было в трех кистях темно-красных ягод. Коннор сорвал одну, бросил эльфу – Тавиэль запихал ее в рот и принялся жевать.

– Долго нам еще? – спросил шеф Брауни. Тавиэль проглотил рябину, и Коннор заметил, что на его лице появился румянец.

Все это время Коннор не переставал смотреть по сторонам, чувствуя чей-то взгляд то на спине, то на лице. Не злой, не заинтересованный – просто чужой. Но призрак Берты Валентайн не появлялся.

– Долго, – ответил Тавиэль. – Советую, кстати, пожевать рябины. Придаст вам сил.

Он прищурился, что-то прикидывая, и добавил:

– К утру доберемся.

Эмму разбудил запах.

В комнате вдруг повеяло чем-то кисло-сладким, похожим на сок старых осенних ягод. Запах тревожил и навевал тоскливые воспоминания о болотных тропах и криках улетающих птиц. Еще не проснувшись до конца, Эмма села в кровати, и чужая рука придержала ее за плечо.

– Как спалось? – услышала Эмма голос своего похитителя и открыла глаза. Фейери, который назвал ее своей племянницей, сидел на краю кровати и рассматривал Эмму с тем интересом, с которым ученый смотрит в микроскоп на очередную диковинку. За интересом пульсировала брезгливость – едва заметная, но она все же была.

– Отпустите меня, – прошептала Эмма, понимая, что ее похитили не для того, чтобы отпускать. Но и промолчать и не попросить об этом она не могла.

Четко очерченные губы фейери дрогнули в улыбке. Он будто бы презирал Эмму – и в то же время жалел.

– Нет, – коротко ответил он.

– Вы вчера сказали, что я ваша племянница, – сказала Эмма и бросила взгляд на потолок – те же звезды плыли в темно-синей вышине. Было ли это вчера? Сколько времени она пробыла здесь? Фейери посмотрел на книгу на прикроватном столике и поинтересовался:

– Интересное чтение?

– Не знаю, – ответила Эмма, чувствуя, как притупившийся было страх снова просыпается в ней, пробивается к горлу горячими ударами. – Я не умею читать по-вашему, только смотрела картинки.

Фейери понимающе кивнул.

– И что ты поняла из них?

– Это история любви, – сказала Эмма. – Фейери и человеческая девушка полюбили друг друга и поженились.

Фейери прикрыл глаза. Кивнул.

– У нас иногда появляется такое безумие. Некий род душевной болезни, когда один из нас сходится с наверхницей, – произнес он. – Таких всегда казнят, нам здесь не нужны ни больные, ни их ублюдки.

«Больные, – машинально повторила Эмма. – Их ублюдки».

– Такое же безумие однажды охватило моего брата, – продолжал фейери. – Он полюбил твою мать, родилась ты. Ты знаешь, кем был Галхаад?

– Мастером над болью, – глухо откликнулась Эмма. В ушах шумело, глаза горели, а голову наполнял стук. Значит, шеф Брауни оказался прав. Значит, все это время Эмма жила, не зная правды о себе – и вот эта правда ударила ее по лицу.

Фейери усмехнулся.

– Мастером над болью, – горестно повторил он. – Верно. Тавиэль рассказал?

Эмма кивнула.

– Чтобы ты понимала, мастер над болью – это пятый в нашем ранге. Выше него только Великие владыки и Первый всадник, – сказал фейери. – Он смог скрыть от всех свое падение и твое рождение, но ничего нельзя скрывать слишком долго. Такой великий сын земли, и упал так низко.

«И моя мать молчала об этом всю жизнь, – подумала Эмма. – Она понимала: если я узнаю правду, то для нас обеих все будет кончено. Ее брак с Максимом Эдельстаном был фиктивным».

– А Клилад Осборн? – спросила она. – Мы с матерью жили в его доме.

Фейери прикрыл глаза.

– Галхаад, как бы это выразиться, с ним приятельствовал. Его падение оказалось глубже, чем у всех до него. Собственно, если ты падаешь, то уже нельзя остановиться. Только ниже, ниже, ниже. В глубины тьмы.

Он махнул рукой.

– Мы вам совсем не интересны? – Эмма поняла, что снова говорит глупости. Зачем владыкам земли интересоваться мошками, которые ползают по поверхности. Фейери рассмеялся, негромко и мелодично: должно быть, такой смех заманивал путниц в чащу, к короне из красных ягод.

– Вы? Нет. Конечно, вы бываете забавны, но не более того. И иногда это весело, наказывать вас за проступки. Оп! – и землетрясение проглотило ваш городишко.

– Как вас зовут? – спросила Эмма. Взгляд фейери потемнел, в нем длинной прядью паутины скользнула печаль.

– Келемин, – нехотя ответил он, словно размышлял, достойна ли человеческая девчонка такой чести – знать его имя.

– Келемин, зачем вы меня забрали? – спросила Эмма, вспомнив совет в одной из книг, прочитанных много лет назад: чем чаще называть человека по имени, тем быстрее он почувствует расположение к вам. Келемин был не человеком, но Эмма понимала, что это мелочи.

– Ты дитя моего брата, – ответил Келемин, и в его голосе прозвучала искренняя скорбь. На виду у сородичей он держался холодно и спокойно, он со всеми порицал и проклинал Галхаада, он, возможно, нанес тот удар, который сбросил мастера над болью с коня – но в глубине души он горевал, и это горе не с кем было разделить. – Ты единственный потомок Галхаада. Ты человек, но в тебе течет его кровь.

– Я… – прошептала Эмма, не зная, что сказать, и повторила: – Отпустите меня, Келемин. Зачем я вам?

Келемин усмехнулся. За его идеальной холодной красотой вдруг оскалилось что-то хищное, готовое растерзать на части и разбросать по лесу – то, что видели заблудившиеся девушки в последние минуты своей жизни.

– Ты не просто дитя Галхаада, Эмма, – заметил он. – Ты дочь мастера над болью, его единственная наследница. Мои сородичи, разумеется, не воспринимают тебя всерьез, – Келемин помолчал, всматриваясь в Эмму, а потом вдруг провел пальцами по ее уху, и от движения повеяло таким холодом, что Эмма перестала дышать. «Не прикасайтесь ко мне», – хотела попросить она, но язык онемел.

– Тебе обрезали уши, когда ты родилась, – сказал Келемин, и в его голосе снова проступила далекая живая тоска. Он горевал по брату, и то, что Эмма теперь была здесь, в подземелье, давало ему пусть слабое, но все же утешение. Он смотрел на Эмму и видел в ней родные черты того, кого уже не вернуть.

Эмма машинально дотронулась до уха.

– Что вы собираетесь делать? – спросила она.

– Пока ты поживешь здесь, – ответил Келемин. – Скажи, что нужно, я принесу.

«Мои инструменты», – растерянно подумала Эмма, вспомнив, какие красивые цветы выплывали из ее пальцев. И ей так и не удалось поработать с ними в полную силу, что такое эти несколько дней? Вспомнился Коннор: где он сейчас, что с ним? Горюет ли он, а вдруг отправился на поиски?

Или, может быть, уже выбросил ее из головы и зажил другой жизнью, в которой от Эммы скоро не останется даже воспоминаний? Да и кто она ему была? Сначала приживалка в его доме, потом девушка, которая восстанавливала потерянную магию.

– Это Тавиэль напал на Коннора? – спросила Эмма. Келемин улыбнулся.

– Да. Он должен был мне услугу. Если бы не я, ему бы обрезали не уши, а кое-что другое. Сын старого Клилада сильный маг, он мог бы помешать мне.

Вот, значит, как. Эмма вздохнула и сказала:

– Мне нужна одежда. И если у вас вдруг есть какие-нибудь наши книги, то я была бы рада отвлечься на чтение.

По щеке пробежала слеза, потом другая. Только сейчас Эмма окончательно осознала, что находится в плену, глубоко под землей, и, возможно, проведет в этой комнате всю жизнь. «Пока» может растянуться на долгие годы.

– Хорошо, – кивнул Келемин. – Ничего не бойся, здесь тебя никто не найдет.

– А окна? – спросила Эмма. – Здесь где-нибудь есть окна?

Келемин рассмеялся, словно Эмма очень удачно пошутила.

– Нет, разумеется. Да и зачем они? Одежда, книги, что еще тебе нужно?

– Ничего, – ответила Эмма. – Мне нужна моя свобода, но вы забрали меня не за этим.

– Верно, – кивнул Келемин и поднялся. Его стало окутывать бледно-сиреневым туманом, и постепенно фейери сделался похож на акварельный набросок. Плеснешь воды – и его не станет.

Так и всей жизни Эммы не стало.

Когда Келемин исчез, она легла на кровать и заплакала.

***

Ночью пошел дождь.

Тавиэль почувствовал его скорое начало, прибавил шага, и вскоре все оказались возле скалы, нависавшей складками над землей. Тавиэль нырнул вниз, и шеф Брауни, прошипев проклятие, снова схватился за табельное, понимая, что эльф может удрать, а они тогда останутся здесь без малейшего представления, куда идти. Но эльф почти сразу же высунулся из-под каменной складки и махнул рукой.

– Идите сюда!

Коннор нырнул под каменную губу следом за шефом Брауни и обнаружил, что в природном укрытии вполне уютно. Можно развести костер, который не заметят с тропинки, можно ходить в полный рост. Тавиэль сел на землю, привалившись к камню, и в очередной раз с болезненной гримасой дотронулся до раненого плеча: повязка набухла, пропитавшись кровью.

– Скоро будет дождь, – проговорил Тавиэль. – Нам лучше спрятаться.

– А что такое? – хмуро спросил шеф Брауни. Коннор заметил, что он невольно вздохнул с облегчением, когда понял, что Тавиэль не собирается от него убегать.

– Поверьте, – выдохнул Тавиэль, и его лицо снова дрогнуло от боли. – Вам лучше не знать, кто именно здесь ходит в дождь.

Костер было решено не разводить – чем меньше внимания они к себе привлекут, тем лучше. Шеф Брауни даже отказался от трубки. Сунувшись в мешок, он передал своим спутникам галеты с куском вяленого мяса – он подготовился к походу так быстро, словно давно собирался отправиться в спасательную операцию. Для раны Тавиэля тоже нашлась чистая тряпица; после перевязки он поинтересовался:

– Шеф, я так и не понял, почему вы отправились с нами.

Шеф Брауни посмотрел на него так, словно Тавиэль сморозил невероятную глупость; Коннору показалось, что его рыжие волосы сделались ярче.

– А что еще я должен был делать? – осведомился он нарочито миролюбивым тоном. Тавиэль пожал плечами.

– Кто она вам, чтобы рисковать головой? Приживалка в доме Осборна.

Шеф усмехнулся.

– Ты сам дурак или родом так? Она человек. Она моя соотечественница. А я дал клятву спасать и защищать тех, кто окажется в беде, – с искренней гордостью произнес он. – Это мой долг и моя честь. Правда, ты вряд ли понимаешь, что это вообще такое.

Тавиэль вздохнул. В лесу совсем стемнело, и Коннору на мгновение показалось, что он ослеп. Открывай глаза, закрывай – все одно. Он пощелкал пальцами, и под сводами их убежища затеплился крошечный огонек: слишком маленький, чтобы его заметил кто-то еще, но дававший достаточно света, чтобы видеть, что происходит. Шеф Брауни довольно улыбнулся: ему тоже не нравилось сидеть в полном мраке.

– Правильно, – сказал он. – Надо видеть, кто может к нам подкрасться.

– Здесь? – Тавиэль посмотрел по сторонам. После перевязки эльфу стало легче, к нему вернулся привычный самоуверенный вид. – Здесь никто не сможет. Вон, посмотрите – древние защитные знаки.

Коннор посмотрел, куда было указано, но увидел лишь трещины в скале: темные, будто прорезанные чьими-то когтями. Возможно, чтобы их разобрать, надо было быть фейери.

– Зато снаружи сегодня… – Тавиэль махнул рукой и, не вдаваясь в подробности, произнес: – Хорошо, что мы здесь. Там нам пришлось бы худо. Вы ничего не видели во время вашей ночевки в лесу, шеф Брауни?

Шеф пожал плечами. Коннор невольно вспомнил о Шоне: как-то он там сейчас? А Эмма? Он старательно отгонял мысли о ней все это время, понимая, что может утратить силу духа, если начнет волноваться. Эмма жива, ее похитили не затем, чтобы убить – вот и все, этого достаточно.

И как ее рука? Хорошо, если фейери снял заклинание, а вдруг нет, и теперь Эмма гниет заживо? Сейчас Коннор проклинал себя за то, что привязал ее к Дартмуну.

За несколько дней рядом эта девушка заняла огромное место в его жизни. Сейчас Коннор признался, что это так. Почему бы и нет? Он видел много женщин, он знал женщин лучше, чем они сами знали себя, и прекрасно понимал, что иногда глубокому чувству не нужно много времени, чтобы родиться и окрепнуть.

Так бывает очень редко – но все-таки бывает.

– Ночью в лесу страшно, в любом лесу, – сказал шеф Брауни. – То выпь какая заорет, прости Господи, то рыси голосить начнут. Никаких тебе духов и привидений не надо. Я тогда прислонился к сосне, решил, что буду сидеть и не двигаться. И никуда ни за что не побегу, каких бы страхов не видел. Потому что бежать туда, не вижу, куда – это только дурак будет.

– Правильное решение, – согласился Тавиэль. – Ворса мимо вас не прокатывался?

– Ворса? – переспросил шеф Брауни. – Это что за дрянь?

– Меховое колесо с перекладиной, – ответил Тавиэль так беспечно, словно речь шла о карманной собачке столичной дамы. – Пасть через все тело. Катится по лесу и жрет, что встретит.

Шеф Брауни скривился и махнул рукой перед лицом.

– Не видел я такого, и слава Богу. Что-то шуршало в стороне, щелкало, – он пощелкал пальцами в воздухе, и Коннор почему-то поежился. Сейчас и здесь в простеньком движении и звуке появилось что-то невыразимо зловещее. – Но я в общем-то спокойно досидел до рассвета.

– Болотный гниляк, – со знанием дела заявил Тавиэль. – Они редко заходят в наши места, но бывает, что наталкиваются на одиноких путников. Они похожи на темное полотнище: окутывают человека, и он гниет заживо, а они потом едят его. У нас однажды пропал один фейери, его нашли потом в лесу… ну то есть то, что от него осталось. Там не так много было.

Коннор подумал, что Тавиэль специально их запугивает. У эльфа наверняка был какой-то план, и то, что он пока держался паинькой, было всего лишь частью этого плана. Он вел их в ловушку, Коннор прекрасно это понимал.

Но шеф Брауни был прав. Другого проводника у них не нашлось, так что придется идти до конца с тем, кто есть.

«Лишь бы Эмма была жива, – подумал он, привалившись к стене и сунув руки под мышки. – Лишь бы только она была жива».

***

Первым делом Эмме доставили еду.

Поднос, заставленный тарелками, возник на столе из того же тумана, в котором недавно растворился Келевин. Когда туман окончательно развеялся, Эмма принялась поднимать крышки. Голод нахлынул на нее как-то вдруг – до этого ей было слишком страшно, чтобы думать о еде.

Чего здесь только не было! И мясо в виноградных листьях, и куропатка, начиненная яйцом и луком, и креветки, завернутые в бекон, и… Аромат, поднимавшийся над тарелками, дурманил голову и почти лишал чувств; нарезая мясо, Эмма думала о том, что у фейери наверняка есть приятели и поставщики среди людей. Если куропаток можно наловить в лесу, то она слабо представляла себе фейери в рыбацкой лодке в поисках креветок.

Да и море отсюда очень далеко.

На десерт полагалось прозрачное золотистое желе, мелкие оранжевые ягоды и вино: сладкое, оно окутывало рот и мягко туманило. Эмма сделала несколько глотков, и перед глазами вдруг появился виноградник, залитый солнцем, прозрачные ягоды, слегка припудренные пылью, и дорога, которая вела к горам.

Откуда в подземном королевстве виноградники?

Поев, Эмма села в кресло, и опустевшую посуду тотчас же заволокло туманом. Когда она растаяла, то Эмма увидела, как на столе появилась стопка изрядно затертых книг и пяльцы в компании белого платка и ниток. Ей захотелось рассмеяться: как это мило – пленница в заточении вышивает платочек!

И кому же, интересно, она его подарит? Своему внезапно обретенному родственнику или тем, для кого Келемин ее похитил?

Эмма решила, что родственные чувства здесь не при чем. Келемин решил, что его племянница сыграет важную роль в неких раскладах. Возможно, он сам был близок к опале как брат казненного мастера над болью и искал пути отступления.

Эмма не знала – но прекрасно понимала, что следует быть настороже, не расслабляться и не обольщаться напрасными надеждами.

Из шкафа послышался мелодичный перезвон – открылись дверцы, и Эмма увидела платье. Сперва ей показалось, что оно соткано из опавших листьев, тумана, птичьих криков и летящей паутины – настолько волшебным и завораживающим было ощущение, нахлынувшее на нее. Очарованная, она подошла к шкафу, не чувствуя под собой пола, и платье само соскользнуло к Эмме в руки.

Тук! Тук! Эмма посмотрела вниз и увидела туфли на маленьких каблучках. Расшитые жемчугом и украшенные тонкой вышивкой, они были такими маленькими, что Эмма поняла, что не сможет их надеть. Однако туфли запрыгали, выскочили из шкафа и принялись приплясывать перед Эммой, приглашая скорее примерить их.

– Хорошо, давайте попробуем, – сказала Эмма и принялась разуваться. Стоило ей сбросить свои старые туфли, как новые скользнули вперед, мягко охватили ее ноги, и Эмма с удовольствием поняла, что они ей впору, не трут и не жмут, и сидят настолько легко, что она через минуту вообще забыла о том, что надела их.

Платье до сих пор было у нее в руках: светлое, с тонким поясом под грудью и мягко спадающими рукавами, оно было богато украшено вышивкой и кружевом, но не производило впечатления дешевого или вычурного. В нем была простота, почти ударяющая по глазам; когда Эмма переоделась и посмотрела в зеркало, то не сразу узнала себя в стройной фейери, которая смотрела на нее из-за стеклянной глади.

Если бы Эмма встретила любую королеву людей в парадном одеянии, то та казалась бы нищенкой в рубище рядом с ней. Некоторое время Эмма смотрела в зеркало и думала: если хотят отвести на бойню, то не будут наряжать так пышно. У дядюшки Келемина на нее другие планы.

Осталось узнать, какие именно.

Эмма переоделась в свое платье; когда она сняла туфли и поставила их в шкаф, они обиженно зацокали каблучками, словно никак не могли взять в толк, как это от них можно отказаться. Закрыв дверь шкафа, Эмма снова села в кресло и взялась за одну из книг – это оказался травник прошлого века, Бог весть, как он попал к фейери.

Но сейчас она не хотела читать. Ей надо было все обдумать.

Для начала Эмма решила оставаться на месте и не пробовать сбежать. Хотя бы потому, что Келемин наверняка все предусмотрел, и из этой клетки ей не вырваться. «Не бегай, умрешь уставшим», – бывало, говаривал Клилад Осборн, и Эмма была с ним полностью согласна. К тому же, Коннор мог отправиться в погоню – Эмма не была уверена в этом до конца, но не могла полностью исключить такую вероятность – а тогда лучше сидеть и ждать.

К тому же она даже представить не могла, как выглядит подземное королевство, и куда надо идти, чтобы спастись. А еще надо было умудриться избежать встречи с остальными фейери, которые вряд ли обрадуются тому, что в их дом забралась маленькая мышка: меньше всего Эмма хотела умереть и больше никогда не увидеть солнечного света, деревьев, Коннора.

Коннор, где-то он сейчас? Эмма вдруг представила его сидящим в какой-то пещере: Коннор дремал, свесив голову на грудь, но во всей его вроде бы спокойной позе так и пульсировало напряжение – он был готов в любую секунду подняться и броситься вперед.

Эмма не поняла, что это было: не видение, не мечта, нечто очень реальное, словно она и вправду каким-то образом сумела прорваться к Коннору. Чувствуя, как сердце стучит все быстрее, Эмма окликнула его:

– Коннор! – но он не шевельнулся. Зато в ее голове сразу же зазвучал другой голос, испуганный и удивленный:

– Эмма? – спросил Тавиэль. – Ты жива?

***

– Эмма?

Коннор вскочил так, словно его ударили. Шеф Брауни, которого оставили дозорным, удивленно смотрел на Тавиэля, не сводя с него пистолета. А эльф тем временем сидел, привалившись к стене, и выглядел так, словно находился при смерти: лицо посерело, глаза сделались тусклыми, словно грязное стекло и из приоткрытого рта потянулась ниточка слюны.

«Отходит? – подумал Коннор. – Ну все, вот и добрались до подземного царства. Поцеловали пробой, пошагали домой».

Ему никогда еще не было настолько досадно и горько. И надо было шефу Брауни стрелять! Вдвоем они бы упаковали Тавиэля и без стрельбы.

– Эмма? – повторил Тавиэль, и его лицо едва заметно дрогнуло, словно, блуждая где-то вдалеке от этого места, он удивленно понял, что происходит. – Ты жива?

Задав вопрос, он замер так, словно вслушивался в ответ. Коннор опустился на землю рядом с ним, всмотрелся в глаза – ничего, пустота.

Бредит. Или же правда слышит голос Эммы?

– Да, я жива, – ответил Тавиэль сам себе, и в его голосе проступили знакомые интонации, словно это Эмма отвечала на вопрос. – Где вы? Там Коннор рядом с тобой? Я, кажется, вижу его.

– Медиум? Он что, медиум? – прошептал шеф Брауни, удивленно глядя то на Тавиэля, то на Коннора. Коннор пожал плечами. Медиумов не бывает: все, кто хоть как-то телепатически общался с людьми на расстоянии, оказывались шарлатанами. Но каким-то образом эльф смог вступить в контакт с Эммой – может, магия исконных земель фейери помогла.

Неважно. Сейчас нет смысла рассуждать, как это случилось. Главное, между ними возникла связь, и можно попытаться узнать хоть что-нибудь. Тавиэль не притворялся и не валял дурака: Коннор чувствовал это, а своему чутью он привык доверять.

– Мы идем к ней, – произнес Коннор. – Скажи, что мы идем к ней. Все хорошо.

Ему стало легче. Он, кажется, даже стал дышать глубже.

– Мы идем к тебе, все хорошо, – послушно повторил Тавиэль. – Где ты находишься? Кто рядом с тобой?

И он застыл, слушая ответ. Коннор ждал и молился, хотя особенно никогда не верил в молитвы: лишь бы только их связь не оборвалась, лишь бы только они успели услышать ответы! Хоть какую-нибудь зацепку получить!

– Я в комнате без дверей, – прошептал Тавиэль, и Коннор увидел, что его повязка снова начинает набухать от крови. – Меня забрал Келевин, мой дядя. Я действительно дочь Галхаада… – эльф дернул головой и сказал уже четче, своим голосом без интонаций Эммы: – Келевин, Первый всадник. Не зли его, Эмма. Он…

Тавиэль не договорил. Его глаза потемнели, закатились под веки, и эльф обмяк на земле, потеряв сознание. Шеф Брауни вздохнул, склонился над Тавиэлем и поднес к его губам фляжку.

– Ну-ка, давай, парень, попей. Так-то оно сподручнее будет.

Крепкое содержимое фляжки действительно ускорило реанимационные мероприятия – вскоре Тавиэль пришел в себя и какое-то время бессмысленно хлопал глазами на огонек, круживший под потолком их укрытия. Коннор похлопал его по щеке, и тусклые глаза прояснились.

– Кто такой Первый всадник? – спросил Коннор. Тавиэль кашлянул, брезгливо вытер рот и ответил:

– По меркам вашего мира это министр обороны. Один из высших владык.

Шеф Брауни невольно присвистнул.

– Ничего себе у Эммы родня нашлась, – покачал он головой. – То никого не было, а то поглядите-ка! Мастер над болью, Первый всадник… Вот, значит, на кого ты работаешь!

Было видно, что шеф Брауни не верит в то, что эльф как-то сумел выйти на связь с Эммой и считает все это дурным любительским спектаклем. Тавиэль одарил его тяжелым взглядом и ответил:

– Если бы не он, я бы с вами сейчас не разговаривал, шеф. Его брат собирался отрезать мне не только уши, а Келевин заступился.

– Ну конечно, – усмехнулся Коннор. – Ему ведь нужен подручный в мире людей. Какие ты еще обстряпывал дела под прикрытием своего магазина с тряпьем?

Ноздри Тавиэля нервно дрогнули – он с трудом сдерживал гнев. Коннор почти видел, как над его головой начинают плавать искры: эльф готов был броситься в драку – хорошо, что рана позволяла ему лишь свирепо смотреть, а не пускать в ход кулаки.

Клилад Осборн тоже был помощником фейери. Возможно, они ненавидят и презирают людей только на словах – а дела ведут самые разные.

– А я давно говорил, что фейери не только девок портят и устраивают охоту на Йолле! – важно заявил шеф Брауни. – Ну не могут они просто плевать на нас! Людей-то все больше, и оружие у нас все лучше. А ну, как однажды захотим их выкурить из-под земли?

Теперь во взгляде Тавиэля было лишь презрение к ничтожному человечишке – пусть изувеченный, пусть лишенный дома, но он все же оставался фейери, хоть и назывался теперь по-другому.

– Вы чушь несете, шеф, – сказал Тавиэль. – Не стоит так часто прикладываться к вашей фляге.

– Зачем он забрал Эмму? – спросил Коннор и слегка толкнул Тавиэля в раненое плечо. По лицу эльфа тотчас же разлилась восковая бледность, и он едва слышно пробормотал:

– Не трогайте меня, прошу вас. Я едва держусь.

– Я вижу, – ответил Коннор. – Зачем Первому всаднику человеческая девчонка? Ну получеловеческая, ладно. Это с учетом того, как замечательно вы к нам относитесь. Он собирается использовать Эмму. Как?

Тавиэль улыбнулся – Коннор не раз видел эту улыбку в допросных и понял, что ничего не узнает. Эльф и рад был бы рассказать допросчику правду, но эта правда была информацией не его уровня.

– Я не знаю, – искренне ответил Тавиэль, и Коннор понял, что он не врет. – Первый всадник мне не докладывается. Моей задачей было лишь бросить шар его заклинания и лишить вас магии. Все.

– В любом случае она пока жива, вот и слава Богу, – подал голос шеф Брауни. – Что это за комната без дверей?

Тавиэль пожал плечами. Коннор вздохнул и сунулся в вещмешок в поисках бинтов.

– Это, скажем так, личная тюрьма Первого всадника, – сказал Тавиэль. – Туда можно попасть, но выйти оттуда – только после того, как позволит Келемин. Если вы хотите вернуть Эмму, то лучше туда не соваться.

– А что ж нам делать? – вспыхнул шеф Брауни. По его лицу Коннор видел: шеф считает, что эльф пудрит им мозги и валяет дурака, и его уверенность крепнет с каждой минутой.

– Перехватить ее тогда, когда Келемин… – начал было Тавиэль, и в это время лес накрыло таким ревом, что Коннор неожиданно для самого себя рухнул на колени, зажимая уши.

Шеф Брауни скорчился на земле рядом. Тавиэль всхлипнул, закрывая ладонью рану.

– Далевицкий пес… – услышал Коннор едва различимый шепот. – Не дошли…

Глава 8

Эмма не поняла, как все началось.

Вроде бы только что она лежала на кровати, читая травник и с трудом продираясь сквозь старую орфографию – и вот уже падает куда-то во тьме, одетая в платье и туфельки фейери.

«Коннор! – задыхаясь от полета, подумала Эмма. – Коннор, как же ты теперь найдешь меня?!»

Коннор, Тавиэль и шеф Брауни шли за ней в подземное королевство – сумев посмотреть на мир глазами Тавиэля, она увидела всех троих в какой-то пещере и едва не разрыдалась от счастья. Ее не забыли, не махнули рукой – ее отправились спасать!

Эмма все отдала бы, чтобы прикоснуться к Коннору. Да, он был далеко не подарок. Да, он никогда не давал ей возможности выбора и использовал так, как привык жить: дашь на дашь. Но он закрыл ее собой от драконихи, не ища в этом выгоды. И отправился на поиски – прекрасно понимая, что рискует жизнью в этом походе.

Коннор Осборн был хорошим человеком. Эмма знала это совершенно точно.

Падение закончилось, и Эмму озарило солнечным светом – таким ярким, что какое-то время она ничего не видела. Потом на нее нахлынули негромкие птичьи трели, шелест листвы, запах травы и цветов, и Эмма услышала незнакомый голос:

– Благодарю вас за такую прекрасную погоду! Эти дожди уже всех измучили.

Это был человек: в его голосе не было мелодичности, свойственной фейери, которые вроде бы не говорят, а поют. Эмму придержали за руку, и она наконец-то смогла увидеть, кто перед ней, а увидев, тотчас же согнулась в поклоне.

Его величество король Линндон смотрел на Эмму так, как просто не мог смотреть. Во взгляде государя и владыки никогда не будет такого смиренного уважения.

Эмме сделалось так страшно, как еще не было. Даже полет на коне над Дартмуном так ее не испугал. Захотелось прижать руку к животу. Келемин, который выступил откуда-то сзади, едва заметно качнул головой и произнес:

– Моя племянница Эмма. Кровь фейери в вашем доме.

Лицо Линндона дрогнуло. Уважение? Почитание? Немыслимый трепет? Все смешалось в его взгляде, когда он поклонился Эмме и, выпрямившись, сказал:

– Наша встреча – величайшая честь для нас. Милорд, миледи, прошу вас.

Король пошел по тропинке в сторону дворца, что светлел за деревьями. Эмма видела дворец лишь на картинках в журналах и представить не могла, что когда-нибудь окажется рядом с ним. Келемин мягко придержал ее за руку и негромко посоветовал:

– Ничему не удивляйся. И веди себя естественно.

– Что вы задумали? – прошептала Эмма. Горло стянуло спазмом, она испугалась, что сейчас упадет. Келемин усмехнулся и с самым непринужденным видом ответил:

– Спастись. И исполнить мечту любой девушки: выйти замуж за принца.

Эмму словно ударили по голове. Какое-то время она шла рядом с Келемином, смотрела в спину короля, который сейчас напоминал ей слугу, что показывает дорогу господам, и не могла ни о чем думать. Они вышли к парадной лестнице, где стояла торжественная стража, и Эмма подумала: «Это сон. Я вижу сон. Всего этого не может быть на самом деле».

Она не запомнила, как они вошли в небольшой каминный зал. Какое-то время перед Эммой просто мелькали чьи-то испуганные и восхищенные лица, знамена, статуи возле лестницы – когда пестрая карусель остановилась, то Эмма увидела, что сидит на диване рядом с Келемином. Король расположился в кресле напротив; второе кресло пустовало. Георг Мучитель, прадед нынешнего владыки, грозно смотрел на Эмму с портрета. Окно выходило в сад; птичка прыгала по подоконнику, выказывая полное безразличие и к фейери, и к королям.

«Я в своем мире, – сказала Эмма. – Я вернулась из-под земли, но осталась пленницей».

– Итак! – произнес Линндон, едва удерживаясь от того, чтобы не броситься в пляс от радости. Сейчас в нем не было ничего королевского, ничего величественного: он был похож на собаку, которую приласкал обычно жестокий хозяин. – Я счастлив, что вы оба здесь! Были какие-то сложности?

Келемин тонко улыбнулся и протянул королю туго скрученный свиток: Эмме показалось, что он взял его прямо из воздуха.

– Нет. Великие владыки не поняли меня. Но отпустили. Мы имеем право уйти в изгнание от отчаяния.

Эмма непонимающе посмотрела на него. Келемин решил стать добровольным изгнанником? Она не успела получше узнать новоиспеченного родственника, но была уверена в том, что это на него не похоже.

«Он просто спасает свою жизнь, – подумала Эмма. – Рано или поздно за него бы взялись. Если брат пал, то и в нем обязательно станут искать червоточины – и найдут. А потом будут обрезанные уши и все то, что пришлось пережить Тавиэлю. А мой дядя, как видно, не из тех, кто будет продавать свадебные платья в изгнании. Ему захотелось устроиться получше и сесть повыше».

– Я счастлив, – признался Линндон. – Я действительно счастлив, мой господин. Вы не передумали?

Эмме вдруг сделалось холодно. Келемин едва заметно приподнял левую бровь.

– Я не из тех, кто сегодня говорит одно, а завтра другое. У вас есть сын, у меня племянница. Мы объединим наши дома.

«Кому из них это пришло в голову первому?» – растерянно подумала Эмма, не веря тому, что слышит. За несколько дней случилось слишком много – она никак не могла опомниться. Ощущение падения почти лишало ее сознания. Неделю назад Эмма была бедной приживалкой в доме Коннора Осборна – а теперь она наполовину фейери, и ее прочат в жены принцу!

Ноги онемели. Идеальные туфельки стали жать. Принц Эдвин?

Господи Боже, только не это! Слухи о том, как развлекается его высочество, дошли даже в северную глушь. Все начиналось с убитых животных, потом стало охотой, когда мимо принца с ружьем просто гнали оленей, косуль и зайцев, а закончилось охотой уже на людей.

Рабов, которых приобретали по дешевке на Черном Западе, никто не считал.

С точки зрения общества принц Эдвин не делал ничего противоестественного. Тех же рабов спокойно использовали в армии на учениях – надо же отрабатывать удары, правильно? Но Эмме даже подумать было страшно о том, что придется пережить жене его высочества. Конечно, он будет испытывать благоговение и страх, как и все люди перед фейери, но потом привыкнет, и все будет совсем по-другому.

Да и будь принц Эдвин совсем другим – собранием достоинств и человеком чести – Эмма все равно не сказала бы ему «да».

Потому что был Коннор. Коннор, который закрыл ее от зубов огнедышащего разъяренного чудовища. Коннор, который бросился спасать Эмму из рук фейери. Коннор, которого она…

Эмме захотелось уткнуться лицом в ладони и больше никогда не видеть ни Келемина, ни короля.

– Вы хотите выдать меня замуж, дядя? – спросила она. – За принца Эдвина, я правильно понимаю?

Келемин и Линндон кивнули.

– Это величайшая честь для моего дома, – с искренней радостью произнес король. – Ни один из людей не мог даже помыслить о таком.

– Нет, – твердо ответила Эмма. – Нет, я не выйду замуж.

И Келемин, и король посмотрели на нее с одинаковым выражением. Левая бровь фейери едва заметно дрогнула. Линндон сжал и разжал кулаки, провел ладонями по коленям.

«Сейчас меня будут бить, – с какой-то обреченной простотой подумала Эмма. – Будут выколачивать дурь. Как еще они могут поступить?»

– Но почему? – спросил Линндон. Эмма подняла голову и ответила, глядя куда-то сквозь короля:

– Потому что я уже замужем. И не собираюсь расторгать этот брак.

***

– А на фейери она что-т не похожа.

За дверью послышалась возня и толкотня: обитатели дворца отпихивали друг друга от замочной скважины. Эмма сидела на стуле и смотрела в окно – там шла смена караула, и солдаты в темно-синих мундирах казались игрушечными.

– Это ты не похожа, – услышала Эмма. – Ты вообще на корову похожа. А у нее вон, ушки, как у них.

Эмма с трудом подавила желание дотронуться до своих ушей. За дверью снова завозились, и до Эммы донеслось мечтательное:

– А платье-то какое, ты только глянь…

– Их высочества аж с разлитием желчи слегли, как увидели.

Надо же, ее успели увидеть принцессы – а Эмма не заметила их. Она вообще никого не видела, пока шла по дворцу: глаза застилали слезы, пальцы Келемина, сжимавшие ее локоть, казались металлическими.

– А дядьку ее видала?

– Господи, помилуй нас! Видала! Так на меня зыркнул, я чуть прямо там Богу душу не отдала.

– Грят, пока будет во дворце жить. Вот страх-то где, Майва!

В коридоре послышались твердые тяжелые шаги, и женщины бегом бросились от замочной скважины. Эмма почти увидела, как они приседают и кланяются, с ужасом глядя на идущего. Щелкнул замок, открылась дверь, и Эмма увидела Келемина. В воздухе возникла едва заметная золотистая завеса: похоже, он отделил себя и Эмму от остальных обитателей дворца, чтобы никто не смог их подслушать.

– И кто же твой счастливый муж? – поинтересовался Келемин.

Она ожидала, что Келемин и король будут в ярости – но они держались вполне спокойно, так, словно сказанное Эммой ни на что не влияло. Да, миледи замужем, но кому это мешает, если принц желает взять ее в жены, и все родственники только за?

– Коннор Осборн, – ответила Эмма. Келемин опустился на диванчик, устало вытянул ноги и осведомился:

– Ловко. И как давно?

– В тот же день, когда он лишился магии, – сказала Эмма. Ее словно бы что-то вело: она чувствовала, что сейчас может спасти Коннору жизнь. Что где-то там, далеко, ему угрожает опасность – и она способна ему помочь. – Коннор спас меня от драконихи, и мы поженились. Это древнее право спасителя девушки, взять ее в жены.

Вспомнилась ночь в гостинице, и у Эммы что-то болезненно дрогнуло в груди. Увидит ли она Коннора когда-нибудь?

Келемин понимающе кивнул.

– Это, право же, пустяк, который не имеет значения, – беспечно ответил он. – Твой единственный родственник выдает тебя замуж за принца. Какая девушка не мечтает об этом?

– А зачем, кстати, ты сжег полицейский участок? – спросила Эмма. Этого Келемин не ожидал: его лицо снова удивленно дрогнуло, и Эмма испытала острую мстительную радость. Не такой он выдержанный и равнодушный, каким хочет показаться: а это значит, что Келемин способен сделать ошибку в самый выгодный для Эммы момент. «Не упускай даже малейших шансов», – бывало, говорил Клилад Осборн, и Эмма была с ним полностью согласна. – Это ведь ты был?

Келемин кивнул.

– У Галхаада было при себе письмо, которое я отправлял Линндону, – произнес он. – Письмо, разумеется, зашифровано, вы бы вообще не поняли, что это послание. Но мало ли… – Келемин одарил Эмму поистине обаятельной улыбкой и поинтересовался: – Ваш с Осборном брак – это какая-то людская неписаная традиция? Или вы пошли в церковь?

– Традиция, – сказала Эмма. Не было смысла врать: по приказу Келемина были бы подняты все церковные книги записей по стране, и ложь Эммы быстро бы разоблачили. – Но она существует, и я считаю себя женой Коннора, а он считает себя моим мужем. Как думаете, почему он переписал на меня поместье?

Келемин прикрыл глаза. Негромко усмехнулся.

– Свадебный подарок.

– Да. Поэтому я не выйду замуж за принца Эдвина, – голос Эммы едва заметно дрогнул. Келемин был прав: на свете не родилась еще та девушка, которая не мечтала бы о таком браке. Каким бы ни был принц – он принц и будущий король, и ты будешь рожать от него королей, а не свинарей.

Что он любит жестокость ради жестокости – уже детали, причем незначительные.

– Подо мной, видишь ли, загорелась земля, – откровенно произнес Келемин. – Мой брат, мастер над болью, оказался падшим. Рано или поздно владыки взялись бы за меня… и скорее рано, чем поздно.

Он почти дословно повторил все, о чем недавно думала Эмма.

– А ты не хочешь продавать платья, как Тавиэль, – улыбнулась она. – Тебе хочется сесть повыше. Не просто министром обороны, а членом королевской семьи. Твоя кровь будет их кровью, твои потомки – их потомками. Ты даже не боишься, что за тобой придет Дикая охота.

Келемин кивнул. Посмотрел на Эмму так, словно впервые увидел в ней не пешку, а игрока – пусть маленького, ни в коем случае не равного себе, но игрока.

– Не боюсь. Владыки отпустили меня, я им больше не нужен. И знаешь, я всегда действовал по одному правилу, – сказал он. – Любую ситуацию надо развернуть себе на благо. С точки зрения фейери ты кусок навоза на их сапогах. А с точки зрения людей ты величайшая награда и честь. Лучше быть там, где тебя считают золотом, правда?

– Правда, – согласилась Эмма. – Как же ты вышел на связь с его величеством? Как снизошел?

Келемин улыбнулся, и Эмма поняла, что он не скажет ни слова правды.

– Это очень долгая история, – уклончиво ответил Келемин, – и сейчас она к нам не имеет отношения. Когда-нибудь я ее тебе расскажу. Например, когда ты будешь нянчить детей принца Эдвина.

– То есть, мой отказ не имеет значения? – спросила Эмма. Ей вдруг подумалось, что еще неделю назад она бы плакала и умоляла пощадить ее. А теперь вот ведет вполне светскую беседу и торгуется за жизнь и свободу.

Общение с Коннором изменило ее. Эмма словно была куском металла, который бросили в огонь и перековали во что-то другое – она еще не понимала до конца, во что именно.

– Понимаешь, когда короли принимают решения, то мнение юной леди и правда никого не интересует, – добродушно сообщил Келемин, словно разговаривал с ребенком. – А если к королям присоединяется фейери, то мне не надо объяснять, чем все кончается. Ты умна и все прекрасно понимаешь.

Эмма кивнула.

– Хорошо. Я стану женой принца, если у меня нет выхода, – ответила она и отчеканила: – Но я выйду замуж только тогда, когда увижу Коннора Осборна, шефа Брауни и Тавиэля. Здесь, рядом с собой, живыми и здоровыми.

Келемин даже кашлянул от удивления. Он примерно представлял себе, как будет идти их беседа, когда входил в комнату, но такого поворота не ожидал.

– Шефа Брауни? – переспросил он. – Это еще кто такой?

– Глава полиции Дартмуна, – ответила Эмма. – Он отправился меня искать вместе с Тавиэлем и Коннором. Да, дядюшка! Я выйду замуж, только если они будут живы, здоровы и рядом со мной.

Келемин нахмурился.

– Откуда ты знаешь, что они вообще тебя ищут? – осведомился он.

– У меня было что-то вроде видения, – призналась Эмма. – Я будто бы видела все глазами Тавиэля. Они были в какой-то пещере, там еще потолок нависал такими каменными складками.

Келемин прищурился, словно Эмма загадала ему загадку.

– Хорошо! – кивнул он. – Я постараюсь. Только знаешь, что, драгоценная моя племянница, больше не упоминай имени Коннора Осборна при короле.

– Почему же? – удивилась Эмма.

– Коннор Осборн убил одну ведьму, – неохотно признался Келемин. – Берту Валентайн. А Берта выпивала жизненные силы у людей и передавала их принцу.

***

Удар был таким, что на какое-то время Коннор оглох, и все, что возникло перед ним в призрачном свете огонька, было похоже на ожившую картинку в книге страшных сказок.

Каменная складка, которая дала им приют, рассыпалась в крошку – Коннор увидел густую черно-синюю ночь и существо, которое воздвиглось перед ними. Оно действительно было похоже на собаку: конечно, если бывают собаки размером с медведя.

Далевицкий пес взревел – распахнулась громадная пасть-капкан, и мир задрожал. Огонек Коннора скользнул мимо его оскаленной морды, высветив сгнившую шерсть, голые кости черепа, что белесо проглядывали из нее, и тусклую муть в глазах – от пса текли такие волны ужаса, что Коннор с трудом подавил в себе естественный для жертвы порыв: упасть на землю и закрыть пах в напрасной надежде замереть и спастись.

Он читал о далевицких псах в годы учебы, но даже не думал, что встретит эту дрянь на самом деле. И где! В какой-то дюжине миль от оживленного поселка. На краю сознания мелькнуло воспоминание о парочке, которая гуляла по берегу озера, не подозревая, что совсем рядом может быть такая запредельная мерзость.

Кажется, Тавиэль испуганно заскулил. Шеф Брауни оказался гораздо крепче духом, чем полагал Коннор, иногда считая шефа обычным сельским держимордой.

– Коннор, – он не услышал, прочел по губам, – засветите ему в глаз. Поняли? В глаз.

Коннор кивнул, искренне сомневаясь в том, что страх вообще позволит ему пошевелиться. То же чувство жертвы, которое говорило «Бей или беги», заставило его поднять руку и выпустить еще один огненный шарик и отправить к морде пса.

Им же нужен был свет…

В ту же минуту шеф Брауни выстрелил и еще раз, и еще. На Коннора нахлынули звуки: шум дождя, рык и всхрапывание пса, стон Тавиэля; отработанным движением он выхватил пистолет и нажал на курок – как на учениях или тренировках, когда приходилось стрелять в силуэт ведьмы, который выпадал на него в самый неожиданный момент.

Пес ударил – захлебнувшись от боли, смявшей ребра, Коннор на несколько мгновений рухнул во тьму и не услышал: как-то понял, что шеф Брауни выстрелил еще раз. Тьма прокатилась по нему тяжело и душно, выбивая жизнь и разламывая на части; Коннор ударился лицом во что-то твердое, и падение прекратилось.

Он не знал, сколько времени провел вот так, лежа во мраке. Потом среди черноты поплыл огонек, беззащитный и маленький, и чьи-то руки перевернули Коннора с живота на спину и несколько раз хлопнули его по лицу.

Рядом кто-то сдавленно застонал, и Коннор услышал голос Тавиэля:

– Тихо, тихо! Не шумите!

Голос прозвучал на удивление бодро, словно с эльфом случилось что-то, намного приятнее столкновения с чудовищем. Коннор открыл глаза и, проморгавшись, увидел, что лежит на грязных каменных плитах пола. Высоко-высоко над ним нависали полуразрушенные своды – когда-то дивной красоты, сейчас они производили тоскливое и жалкое впечатление.

Никакого далевицкого пса рядом не было. Коннор повел носом – и отвратный гнилостный запах, который тек от его шкуры, исчез.

Он попытался сесть – тело отозвалось волной боли, но Коннору все же удалось сменить позу. Тавиэль, энергичный и довольный, помог ему привалиться к стене, и грязный камень ожил – сквозь пыль и паутину проступили тонкие золотые завитки, похожие на буквы. Переведя взгляд в сторону, Коннор увидел шефа Брауни, который так же сидел у стены, и обрадовался: шеф был жив, руки и ноги у него остались на месте. Поймав взгляд Коннора, шеф Брауни показал ему пистолет и негромко рассмеялся:

– Пусто! Я угрохал все на эту тварь.

– Удивительно! – заметил Тавиэль, сев между шефом и Коннором. – Вы его убили, шеф Брауни! Я правда поражен. Как это вы не бросились бежать?

Шеф пожал плечами, но было видно, что он польщен. «Вот тебе и сельский держиморда, – подумал Коннор. – Бил в глаз, не портил шкуру».

– Ну а что тут такого? – со сдержанной скромностью ответил шеф Брауни. – Я на медведя с батей покойником ходил. В руках только рогатина, а он на тебя из берлоги прет. Ну и это тоже… хоть и тварь, а все живая. Значит, можно убить. Медведей-то я убивал.

– Где мы? – спросил Коннор. Боль в ребрах, оставленная на память о приятной встрече, постепенно отступала. Тавиэль улыбнулся.

– Добро пожаловать в королевство великих владык фейери!

Шеф Брауни недоверчиво посмотрел по сторонам и ответил:

– Что-то непохоже это на королевство, уж извини.

– Разумеется, – не стал спорить Тавиэль и, сняв уже ненужную тряпицу, довольно продемонстрировал всем свою зарубцевавшуюся рану. – Видите? Со мной все в порядке, да и вам сейчас полегчает. Здешний воздух целителен.

Шеф Брауни повел носом и согласился:

– Да, приятно пахнет. Ландышем, что ли?

– Не знаю, честно говоря, – ответил Тавиэль. Теперь, когда эльф поправился, к нему вернулся привычный независимый вид. – У меня до сих пор в носу стоит вонь той гадины.

– Как мы сюда попали-то? – спросил Коннор. Шеф Брауни и Тавиэль уставились на него с одинаковым выражением.

– А вы не помните? Это ведь вы открыли проход, – сказали они в один голос.

– Что я сделал? – переспросил Коннор. Да, Эмма помогла ему вернуть магию, но этой магии вряд ли было бы достаточно для заклинания такой силы.

– Вы открыли проход, – повторил Тавиэль и признался: – Я и сам удивился. Пес отшвырнул вас, шеф Брауни попал ему в глаз. Пес падает! Вы летите в сторону, вот так раскинув руки, и их окутывает голубоватым таким туманом. А через несколько мгновений мы с шефом тоже падаем… – Тавиэль обвел широким жестом величественные развалины. – И вот мы все здесь.

«Голубоватый туман, – машинально повторил Коннор. – Это Глубинная магия, я только начинал тренироваться в ней. Слишком много сил на нее уходит. Но как?»

Он растерянно посмотрел по сторонам, словно пытался найти ответ. Эмма не могла вернуть в него столько волшебства – или могла? Может, так получилось потому, что она была наполовину фейери? Пусть они не знали этого наверняка, но…

– Не очень-то это похоже на сказочные чертоги, – заметил шеф Брауни без малейшего трепета перед владыками земли. Тавиэль улыбнулся.

– Конечно! Здесь раньше был мусоросборник и часть системы канализации.

Шеф Брауни скривился.

– Ну, попали мы! – сварливо сказал он. – В грязь фейери.

– Для них мы все грязь, – заметил Тавиэль и поднялся. – Но это место даст нам возможность потихоньку пройти, куда нужно.

– А ты представляешь, где может быть Эмма? – спросил Коннор, понимая: если у Тавиэля был свой план, он очень скоро приведет их в ловушку.

Что ж, другого выхода у них все равно нет.

– Примерно, – ответил Тавиэль. – Пойдем.

Они шли около двух часов и за все это время не встретили ни одной живой души. В подземелье царила тишина – такая глубокая и густая, что королевство фейери казалось давно вымершим. Огонек плыл перед ними, выхватывая из мрака то расколотые колонны, то обезглавленные статуи, то отнорки, из которых веяло сквозняком. Однажды им даже попались развалины того, что когда-то было беседкой. Запах ландыша постепенно сменился простым духом нужника, и шеф Брауни заметил:

– Никогда не думал, что буду лазать там, где фейери опорожняют свои горшки.

– Ну вы же хотите спасти девушку, – произнес Тавиэль. Он держался невероятно уверенно и дерзко, и Коннор готов был поклясться, что эльф дышит полной грудью. Воздух родного дома нравился ему, хотя пах отнюдь не фиалками. – Иногда приходится и запачкаться. Не всегда же стелют ковры под ноги?

– Где ты планировал войти в подземелье? – поинтересовался Коннор. Тавиэль махнул рукой куда-то вправо.

– Я хотел дойти к Маранвенским каменоломням, – ответил он. «Заброшены много лет назад», – негромко добавил шеф Брауни. – Там есть вход, его используют, скажем так, для неформального общения.

Коннор ухмыльнулся. Кончики пальцев покалывало; он чувствовал, как в них копится и пульсирует та сила, которая помогла ему открыть проход. Если бы хоть часть этой силы была в нем в тот день, когда перед Эммой появилась дракониха, от зверя осталась бы горстка пепла.

– Ловят заблудившихся девиц? – спросил он. Тавиэль обернулся и выразительно завел глаза к потолку, терявшемуся во мраке.

– Все бы вам о пустяках да девицах! Как думаете, кто поставляет устриц и лососей к нашему столу? Ну или если говорить о ваших местах, свежую оленину?

Коннор почувствовал укол стыда. Разумеется, у фейери были связи с людьми, о которых обе стороны предпочитали помалкивать. Что, интересно, поставлял в подземное царство Клилад Осборн? И не потому ли он выбросил сына из жизни, что хотел держать подальше от фейери и всех их дел?

Шеф Брауни посмотрел на Тавиэля с искренним удивлением.

– И сколько нынче платят за оленину в Дартмуне? – спросил он. – И кто ее бьет, и почему никто не знает?

Тавиэль развел руками.

– Нам многие хотят услужить. И даже не за награду, а за причастность.

Коннор отметил это «нам» и «нашим». Тавиэль вернулся домой – теперь он не был изгнанником, теперь он пусть ненадолго, но снова стал фейери: красивым, легким, безжалостным.

– А ты за что служишь? – поинтересовался Коннор. Тавиэль обернулся к нему и машинально дернул рукой вверх, к обрезанным ушам.

– Я? – усмехнулся он, и сквозь лихую беспечность проступила ярость, которую Тавиэль старательно скрывал все это время. – Я хочу отомстить. И вы – моя возможность. Вот и все.

– Гладко стелешь, – усмехнулся шеф Брауни. – Как бы не пришлось жестко спать всем отрядом.

Постепенно грязная дорога, по которой они шли, стала подниматься вверх, и Коннор заметил, что стало светлее. Когда далеко впереди замаячил поворот вправо, Тавиэль предупреждающе вскинул руку и едва слышным шепотом приказал:

– За мной, быстро!

Они нырнули в какой-то темный отнорок, их огонек тотчас же погас и почти сразу Коннор услышал:

– Чем-то здесь воняет, тебе не кажется?

Из главного коридора донеслись шаги, и Коннор перестал дышать. Вот и фейери – только они говорят так мелодично и звонко, словно поют.

– Хочешь сказать, что ты зря налегал на фасоль? – осведомился второй фейери, и коридор наполнило смехом. «Они нас почуяли», – понял Коннор, и в ушах зашумело. Где-то далеко-далеко расхохоталась Берта Валентайн – мертвая, призрачная.

Пальцы зазудели – в них копилась сила для броска. «Покрывало», – только и сумел подумать Коннор, и тело сработало само, швыряя заклинание.

В ту же минуту их спасительный отнорок озарило ярким светом, и Коннор увидел себя с раскинутыми руками, шефа Брауни, который застыл, открывая и закрывая рот и держа в руке бесполезный уже пистолет, Тавиэля, замершего, как птичка перед змеей – и двух фейери в темно-зеленых одеяниях с саблями наголо. Один из них держал фонарь и пристально смотрел по сторонам, второй угрюмо переминался с ноги на ногу, и Коннор подумал, что это младший по званию.

– Никого, – сказал фейери с фонарем, хотя смотрел прямо на Коннора и его спутников. – Хотя воняет, конечно, знатно.

– Это не я, – хмуро откликнулся второй фейери, который точно так же, как и командир, таращился Коннору в лицо. – Может, животное заползло и сдохло?

– Сам видишь, – произнес первый. – Никого. Ладно, пойдем. Феалин сегодня хвастался, что ему прислали знатное вино с юга, приглашал попробовать.

Второй довольно заулыбался, и фейери вышли в коридор. Отнорок снова погрузился во мрак, шаги фейери давно стихли, а Коннор все никак не мог опустить руки. Шеф Брауни нащупал его плечо, осторожно надавил, и Коннор устало вздохнул и сбросил заклинание.

– Ловко вы нас прикрыли, – прошептал шеф Брауни. – Я уже с жизнью попрощался.

– Я тоже, – признался Тавиэль. – Что это вообще было такое?

– Покрывало, – оторопело ответил Коннор: он был удивлен не меньше своих спутников. – Старинное заклинание, я читал о нем, когда учился. Никогда не мог повторить, на него уходило очень много сил. А тут вдруг все вышло как будто само.

Глубинная магия – Коннор и подумать не мог, что однажды овладеет ей настолько, чтобы укутаться заклинанием от владык земли, которые все видят насквозь. А теперь получилось. Он смог.

– Идем, – сказал Коннор и растер ладони. – Я нас закрою.

Спустя несколько минут они снова выскользнули в коридор и столкнулись почти носом к носу с еще одной парой фейери, на этот раз в темно-синих одеяниях. Фейери были вооружены луками, колчаны за их спинами были полны стрел. Откуда-то издали послышалось насмешливое:

– Как охота, Лаэннес?

Коннор замер и, стараясь ступать как можно тише, прошел мимо фейери. Шеф Брауни и Тавиэль потянулись за ним, и один из фейери, высокий и темноволосый, вдруг шумно втянул носом воздух.

– Никак! – ответил он, махнул кому-то рукой, и Коннор замер, испугавшись, что их все-таки увидели. – Лоси ушли к Венверийской пустоши.

Тавиэль мягко обошел Коннора и махнул ему рукой, приказывая идти следом.

Постепенно коридор сделался широким и светлым; Коннор прикинул, что он был раза в четыре шире столичного проспекта Георга. Чем дальше они шли, тем светлее становилось: воздух наполняло свечение, делавшее подземелье будто бы озаренным летним солнцем. От коридора отделялись каменные ветви улиц, ввысь взлетали сверкающие стены дворцов, темные рукава рек извивались в мраморных браслетах мостов, и вскоре Коннор понял, что идет с разинутым ртом, словно деревенщина, впервые попавшая в город.

Мир фейери потрясал. Он был воистину сказочным – его переполняло музыкой и светом, он плыл и парил, он стремился в невообразимые вершины и падал в такую же непостижимую глубину. Коннор так и шел бы среди этих дворцов, башен и башенок, жалея лишь о том, что может насладиться красотой подземного королевства только так, считай, что на бегу, но Тавиэль довольно резко дернул его за руку, и он опомнился – вообще-то это была не приятная прогулка, а глубокий рейд по вражеской территории. И враги были рядом, протяни руку, и дотронешься.

«Сюда», – прочел Коннор по губам Тавиэля, и вскоре их троица свернула к неприметной лесенке, а потом быстрым шагом двинулась по очередному коридору. Здесь было уже не так светло, и Коннор невольно заметил, что и не так чисто. Похоже, этим коридором не пользовались несколько лет, и он невольно обрадовался тому, что защитное заклинание скрывает их следы – а то фейери мигом бы вычислили незваных гостей, которые прошли по такой пылище. В конце коридора была неприметная дверь; Тавиэль приложил к ней ладонь и едва слышно промолвил:

– Аннамио!

Дверь негромко скрипнула и открылась; Коннор заметил, что Тавиэль вздохнул с облегчением.

– Сюда! – прошептал эльф и скрылся за дверью. Шеф Брауни вздохнул и сказал:

– Ну что? Это и есть та ловушка, в которую он нас вел?

Коннор пожал плечами и пошел за Тавиэлем.

***

– Миледи, а… – девушка замялась, понимая, что Эмма может разгневаться и, допустим, испепелить ее, а потом все-таки собралась с духом и спросила: – А как у вас там под землей, совсем темно?

Разумеется, к ней приставили прислугу: не будет же юная леди такого уровня все делать собственноручно – и стелить постель, и гладить одежду, и причесываться. Глядя в доброжелательное личико девушки, Эмма невольно задумалась о том, кому именно она будет поставлять информацию: королю, Келемину или кому-то еще. Что-то ей подсказывало, что среди людей нашлись и те, кто не обрадовался такой высокой чести, оказанной королевской семье.

Король уже успел назначить великого родственника новым министром обороны. Конечно, кем бы еще стать Первому всаднику? Но Эмма понимала: чтобы назначить Келемина, Линндон отодвинул очень много других фигурок на шахматной доске – и ей надо было найти хотя бы некоторых из них.

Ей надо было спасаться самой и спасать Коннора, шефа Брауни и Тавиэля – и Эмма понимала, что нужно искать тех, кто готов ей помочь.

Оставалось понять, где эти люди, и найти с ними связь.

Служанка ждала ответа, комкая край кокетливого светло-синего фартучка.

– Нет, – ответила Эмма. – Там светло, как в самый солнечный день. И летают жуки, с которых сыплется золотая пыльца.

– Золотая пыльца… – зачарованно повторила девушка. Эмма даже не улыбнулась – просто кончики губ дрогнули, едва обозначив улыбку, она подсмотрела это у Келемина.

– Как, ты говоришь, тебя зовут? – спросила она.

Служанка поклонилась и ответила:

– Мэри, миледи.

– Одну несчастную девицу, которую забрали мои сородичи, тоже звали Мэри, – Эмма старалась говорить неторопливо, смотрела куда-то не на служанку, а сквозь нее, и видела, что на девушку это производит впечатление. – Они надругались над ней и нанизали на ветки старого дерева в лесу, – она сделала паузу, глядя, как побледнела Мэри, которая, живя в столице, должно быть, считала рассказы о жертвах фейери выдумками деревенщины, и добавила: – Как ты считаешь, почему люди не отваживаются сражаться? Не нападают на Дикую охоту, например?

– Ну… – Мэри замялась, понимая: если ответ не понравится племяннице Первого всадника и будущей жене наследника престола, то с ней могут сделать то же, что и с ее тезкой. – Людей меньше. И наша магия не такая, как ваша. Вы сильнее, чем мы.

– Верно, – кивнула Эмма. На мгновение ей показалось, что она идет над пропастью по туго натянутой нити, и нить врезается в кожу, и капли крови срываются и падают вниз. – Фейери могут устроить землетрясения. Ураганы и смерчи. Наводнения, лесные пожары, снежные бури среди лета, – она снова сделала паузу, понимая, что если у этой девушки нет приказания доносить о каждом слове Эммы, то все будет напрасно. – Но ведь нужно и бороться за себя, правда? Сражаться?

– Не знаю, – выдохнула Мэри; кажется, Эмма просто напугала ее, вот и все. – Я не знаю, миледи.

Эмма понимающе кивнула. Поднялась с кресла, подошла к окну и, глядя, как садовник щелкает ножницами над кустом, сказала:

– Я хочу прогуляться.

Она не видела – почувствовала, что Мэри поклонилась.

– Миледи, я… вы простите, миледи. Но не велено. Вас выпускать из комнаты не велено. Там даже караул поставили.

Эмма с трудом сдержала улыбку. Кажется, она была на правильном пути.

– Передай тому, кем не велено, – сказала она, – что я хотела бы с ним побеседовать, и немедленно. Говорить, я полагаю, мне не запрещали.

– Слушаюсь, миледи, – Мэри снова поклонилась и вылетела за дверь. Эмма прошла к столику, на котором красовалась ваза с яркими тропическими фруктами, и задумчиво взяла румяный шар драконова яблока.

Что делать, если к ней придут Келемин и король? Собственно, ничего особенного: она скажет, что не хочет сидеть взаперти. Она, в конце концов, не рабыня и не пленница, чтобы смотреть в окошко и не сметь выйти на свежий воздух. Да и кто такие все эти человеческие пылинки, чтобы что-то запрещать девушке из царства фейери?

«Хоть бы с Коннором все было хорошо», – подумала Эмма. Она надеялась, что у нее получится еще раз выйти на связь, увидеть его хоть в призрачном мареве, хоть как-то. Лишь бы он был жив!

Спустя час Эмме принесли обед – суп из сладкого картофеля с трюфелями, стейк из мраморной говядины в компании разноцветной россыпи молодых овощей и яблочное парфе с горьким шоколадом. Опустив ложку в суп, Эмма подумала, что никогда в жизни не отведала бы еды с королевского стола – куда уж бедной приживалке в доме Коннора Осборна! – но от всего этого ей было невероятно, запредельно тоскливо.

А если она не сможет спасти Коннора и отказаться от брака с принцем? Что тогда? Выйти замуж за садиста, которому в радость чужая боль? Конечно, он не отважится мучить Эмму с такими-то родственниками, но кто знает, как именно принц будет играть с ней? Такие не бывают паиньками. Их не исправить.

В дверь негромко постучали, и Эмму отчего-то окатило такой волной знобящей тревоги, что она резко встала и снова села в кресло.

– Да, войдите! – звонко сказала Эмма, сумев взять себя в руки. Не показывать своего волнения, ни в коем случае не показывать! Быть спокойной и холодной, как и положено фейери, раз уж теперь она одна из них.

Открылась дверь – Эмма мельком увидела в коридоре караульных в темно-синей форме с золотым шитьем. Мужчина, который вошел в ее комнату, показался Эмме каким-то странным. Не стар, но уже не молод, бледное, ничем не примечательное лицо, светлые волосы с легкой рыжинкой, подчеркнуто аккуратно зачесанные назад – незнакомец был каким-то блеклым. Увидишь его – и сразу же забудешь, что видел. Только глаза были необычными: они смотрели так, словно заглядывали в самые глубокие и темные уголки души, словно загадывали загадку.

– Добрый день, миледи, – с теплой доброжелательностью старого знакомого произнес мужчина. – Мне передали вашу просьбу.

Глава 9

– И что это за притон? – осведомился шеф Брауни. Тавиэль презрительно усмехнулся, провел ладонью по воздуху, и все кругом озарило тихим теплым светом. Коннор увидел, что они стоят в просторном холле, и все кругом запорошено пылью так, словно здесь много лет никто не появлялся. Пыль лежала на колоннах, изящных статуях и вазах, пыль покрывала мебель и ковры, и Коннору на мгновение сделалось грустно.

– Скажем так, это моя конспиративная квартира, шеф Брауни, – произнес Тавиэль. – Нам надо отдышаться и понять, что вообще здесь происходит.

Коннор не мог с этим не согласиться. После чудовища в лесу и долгого пути по подземному царству он едва держался на ногах. Можно было бы набросить на всех заклинание бодрости, благо Глубинная магия позволяла это сделать, но Коннор прекрасно знал: магия не берет силы ниоткуда, она лишь задействует собственные резервы организма, и когда все закончится, они втроем несколько суток будут валяться в лежку.

Он даже думать не хотел о том, что может случиться с Эммой за эти дни.

– Да, пыльновато здесь, – заметил шеф Брауни и одобрительно сказал: – Неплохо ты жил, Тавиэль, красиво.

Тавиэль кивнул и, снова раскинув руки, посоветовал:

– Советую зажать носы и закрыть глаза. Я приберусь.

– А нос-то зачем зажимать? – поинтересовался шеф Брауни.

– Ну, если вы хотите полный нос пыли… – пожал плечами Тавиэль и хлопнул в ладоши.

Пыли действительно было столько, что Коннор сразу же перестал и видеть, и дышать. Все, что лежало на полу, мебели и статуях, взмыло в воздух серой метелью, закружилось, окутало – у Коннора выбило слезу, он раскашлялся, и почти сразу же в воздухе повеяло ландышем.

– Вот и все! – услышал он бодрый голос Тавиэля. – Вы правы, шеф, я действительно жил красиво.

Проморгавшись, Коннор увидел, что теперь кругом царит сверкающая чистота – обстановка конспиративной квартиры посрамила бы по богатству и изяществу королевский дворец. Интересно, как выглядят дома здешней высшей знати? Тавиэль-то явно был не из самых великих.

Тавиэль махнул рукой, приглашая следовать за собой, и вскоре все оказались в столовой. Коннор и шеф Брауни сели за стол, а Тавиэль нырнул на кухню, и вскоре оттуда послышался звон посуды и поплыл запах кофе.

– А почему тут окон нет? – поинтересовался шеф Брауни. Сейчас, среди всей этой роскоши, он чувствовал себя явно не в своей тарелке и пытался скрыть смущение за нарочитой грубостью. – Конечно, хорошо, снаружи нас не заметят, но все же.

– Как раз для того, чтобы не заметили снаружи, – сказал Тавиэль, входя в столовую с подносом. – Никто вообще не знает, что тут мой дом. И не узнали за то время, что меня не было. Отличную защиту я все-таки установил!

На подносе стояло большое блюдо с чем-то, похожим на нарезанную ветчину. Компанию блюду составлял кофейник и чашки.

– Вот! Не великие разносолы, конечно, но нам надо подкрепиться, как следует.

– Что это? – с искренним интересом осведомился шеф Брауни. По выражению его лица было ясно, что шеф не имеет дурной привычки перебирать харчами.

– Особый вид мяса, – коротко ответил Тавиэль. – Оно в ходу у наших военных и путешественников. Может спокойно лежать много лет и нисколько не испортится. Поешьте и несколько дней будете сыты.

– Мясо это хорошо, – одобрил шеф Брауни и взял один из ломтей. Тавиэль принялся разливать кофе, и Коннору на миг показалось, что они где-нибудь на пикнике или за завтраком в загородном доме.

Что сейчас с Эммой? Жива ли она? Коннор постоянно говорил себе, что с ней все в порядке, ее похитили не для того, чтобы убивать – но сердце было не на месте.

Хотелось надеяться, что ее кормят. Хотя бы вот таким мясом.

Мясо, кстати, оказалось ароматным и очень вкусным. На половине ломтя Коннор понял, что уже успел наесться, и еда придала ему сил, словно он несколько недель провел где-нибудь на южном курорте. Когда они допили кофе, то шеф Брауни спросил:

– И что делать дальше? Где эта комната без дверей?

Тавиэль осушил свою чашку кофе и ответил:

– Сейчас нам надо понять, где Первый всадник. После казни Галхаада многое могло измениться. Найдем его – вычислим комнату. Она не имеет какого-то постоянного расположения, Келемин может разместить ее, где захочет.

Коннор понимающе кивнул. Если казнен один, то зачастую полетят головы и у его родни – в мире людей это было так, и он думал, что мир фейери ничем от него не отличается.

– И как мы узнаем, где он? – спросил Коннор. – Почитаем газеты?

Тавиэль посмотрел на него так, словно Коннор сморозил невероятную глупость.

– Вы удивитесь! – воскликнул он. – Но именно это мы и сделаем.

Они прошли за Тавиэлем в гостиную, и там он встал и, запрокинув голову к потолку, расписанному цветами и птицами, отчетливо проговорил:

– Все выпуски «Вестника» за неделю!

Некоторое время ничего не происходило, а затем на полу перед Тавиэлем возникла стопка газет, аккуратно перевязанная светлым шнуром. Шеф Брауни удивленно помянул нечистого, а Коннор подумал, что это похоже на артефакторную почту.

– Ну, вот! – довольно произнес Тавиэль. – Я боялся, что канал связи забит, все-таки несколько лет прошло.

Газеты фейери были отдаленно похожи на человеческие. Коннор увидел, как фигурки на ярких цветных иллюстрациях двигаются, как живые, а завитки букв в заголовках – Коннор подозревал, что строчки с наклоном были заголовками – шевелились и вздрагивали, как листья, подхваченные ветром.

– Жаль, что мы не умеем это читать, – с искренней печалью вздохнул шеф Брауни. Коннор понимающе кивнул: когда-то и язык, и письменность у людей и фейери были одинаковы, но потом король Инвин приказал перейти на упрощенные буквы.

– Жаль, – согласился Коннор. Тавиэль сел на диван и развернул первую газету в стопке.

– Тогда можете пока рассматривать картинки, – сказал он. – А я почитаю.

Впрочем, читал Тавиэль недолго. Почти сразу же он воскликнул что-то неразборчивое и развернул газету к Коннору и шефу Брауни. На огромной живой иллюстрации Коннор увидел фейери, который снимал с головы тонкий серебристый венец. Знамена за его спиной были спущены.

– Келемин, Первый всадник, покинул великое королевство, – объяснил Тавиэль. – Здесь пишут, что он отправился в добровольное изгнание, надев траур по брату. Он ушел наверх!

Коннор вдруг услышал неприятное прищелкивание и понял, что это он сам и щелкает пальцами – нервно, отрывисто.

– А Эмма? – спросил он. – Про нее что-нибудь пишут?

Тавиэль посмотрел на Коннора с таким снисходительным выражением, словно он опять сморозил глупость.

– Разумеется, нет. Если бы кто-то узнал, что рядом с ним человеческая девушка, то вряд ли изгнание было бы добровольным. И вряд ли бы он сохранил при себе уши и честь, – ответил Тавиэль, и шеф Брауни кивнул, соглашаясь.

– Ну что, друзья? – улыбнулся он. – Поднимаемся на поверхность? Как бы тут ни было красиво, мне все же не по себе.

Куда мог отправиться Келемин? Зачем ему Эмма? Коннору вдруг почудился заливистый смех – мертвая Берта Валентайн шла по подземным улицам, и ее следы очерчивало льдом. Когда она плавным шагом танцовщицы выскользнула из столовой, то Коннор даже не удивился – просто швырнул в ее сторону огненный шар.

Эта тварь убивала юных невинных девушек. Выпивала их силы, чтобы передать покровителю. Коннор видел, что от них осталось, и твердо знал: он убьет Берту Валентайн столько раз, сколько потребуется.

Шеф Брауни испуганно ахнул. Берта парила над полом, шар Коннора не причинил ей ни малейшего вреда, и Тавиэль практически повис на его руке, не давая ему бросить второй шар.

– Стойте! Она поможет нам!

Коннор был настолько удивлен, что невольно растворил уже заготовленный второй шар. Берта рассмеялась, запрокинув голову, и обмякла на полу так, словно лишилась чувств. Теперь Коннор видел, что она не живая женщина, а нечто вроде привидения: сквозь ее тело просвечивал цветочный узор ковра. Тавиэль по-прежнему держал Коннора за руку, будто боялся, что он сейчас наворотит дел.

– Поможет? – прошептал Коннор, чувствуя, как его накрывает нарастающей яростью. – Чем она может помочь?!

Ему вдруг невероятно, до головной боли и зуда в руках захотелось ударить Тавиэля. Стряхнуть его с себя и ударить, стереть с его холеной физиономии это вечно заносчивое выражение, размазать.

– Она посмертный оттиск, – терпеливо объяснил Тавиэль, и Коннор понял, что эльф очень силен. Кто кого размажет, еще большой вопрос. – И я вижу в ней отпечатки Келемина.

Шеф Брауни даже кашлянул от удивления и сунул в рот пустую трубку.

***

Незнакомец представился лордом Мартином Ланфордом, главой службы безопасности страны. Глядя на него, Эмма пыталась сориентироваться как можно скорее и понять, враг он ей или друг.

Она его в любом случае не переиграет – Эмме это было совершенно ясно. У нее нет ни опыта, ни знаний.

– Итак, если я правильно вас понимаю, вы хотите на прогулку? – поинтересовался Мартин, без приглашения усаживаясь в кресло. В отличие от всех остальных, в нем не было ни капли трепета, он видел в Эмме только ту, кем она была на самом деле – запуганную девчонку, которая попала в самый центр чужой интриги.

– Верно. Я ведь не рабыня и не пленница.

Мартин усмехнулся.

– Боюсь, что вы именно пленница, – сказал он с доброжелательной улыбкой. Ни дать, ни взять, милый родственник, искренне обеспокоенный ее судьбой. – После того, как вы сказали королю в лицо, что не хотите замуж за его высочество Эдвина, ваш дядя боится, что вы сбежите.

Эмма почувствовала, как розовеют щеки. Глазам сделалось горячо.

– Я действительно не хочу за него замуж, – ответила она. – Я уже замужем.

Мартин рассмеялся.

– Ох, Эмма, я вас умоляю! Не повторяйте больше эту глупость! Если бы все женщины, с которыми спал Коннор Осборн, назвали бы себя его женами, королевство разорилось бы на бумаге для брачных свидетельств, – он махнул рукой. – Не смешите меня, будьте любезны.

Эмма резко выдохнула. С этим человеком надо было быть откровенной. В конце концов, у нее нет другого выхода, если она хочет спастись.

– Я могу говорить с вами честно? – спросила она. Лукавые искры во взгляде Мартина погасли; он вдруг сделался холодным и каким-то окаменевшим.

– Разумеется, Эмма. Я здесь только ради этого, – ответил он.

– Я не хочу выходить замуж за принца Эдвина, – сказала Эмма, вдруг поймав себя на том, что нервно комкает поясок платья в потных ладонях. – Я боюсь его… его склонностей. Но я знаю, что есть те, кто тоже не хочет видеть меня его женой. И появление моего дяди при дворе не всех обрадовало.

Она отчаянно понимала, что говорит не то и не так, что в глазах Мартина выглядит какой-то неумелой и неуклюжей деревенщиной. «Господи, помоги мне», – в безнадежной мольбе подумала Эмма и смогла сказать лишь одно:

– Помогите мне.

Мартин откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и какое-то время оставался неподвижным, словно заснул. Эмма сидела ни жива, ни мертва. Что, если он сейчас прикажет бросить ее в камеру пыток? Да вроде бы она не сказала ничего особенного, чтобы ее пытать и мучить.

От страха у Эммы закружилась голова.

– Магия в вас какая-то странная, – наконец, произнес Мартин. – Вроде бы ее нет, а потом выплывает и снова уходит. Я бы даже не назвал это магией, это какая-то глубинная, скрытая сила, – он поднялся, прошел к окну и посмотрел в сад так, словно ожидал увидеть там отряд фейери, не меньше.

Магия? О чем он вообще говорит? В Эмме никогда не было никакой магии! Жуть, нахлынувшая на нее, выстудила грудь так, что Эмме почудилось, будто от ее губ поднимаются облачка ледяного пара.

Магия? Нет! Это невозможно! Будь в ней хоть капля магии, Коннор бы это почувствовал!

Или всему виной был тот удар, который лишил его волшебства? Может быть, именно он одарил Эмму той глубинной скрытой силой?

– Во мне нет магии, – едва слышно промолвила Эмма. – Вы ошиблись.

Мартин усмехнулся.

– В этих вопросах, миледи Эдельстан, я не ошибаюсь никогда, – сказал он, и в его голосе звякнул металл. Эмма обхватила себя ладонями за плечи, пытаясь сдержать нарастающую дрожь. – Что ж, давайте говорить открыто. Вы хотите избежать брака, и вам нужна моя помощь. А мне и всей стране не нужен фейери в министрах обороны и королевской родне. Он рассказал королю о добровольном изгнании, но откуда нам знать, что это правда?

Мартин бросил острый взгляд в сторону Эльзы – такой, что она содрогнулась всем телом и торопливо ответила:

– Я не знаю, милорд. Он сказал мне то же самое, что и всем.

Мартин понимающе кивнул.

– Разумеется, вы не знаете, бедное дитя. Первый всадник не будет посвящать пешку в свои планы. Что там на самом деле придумали владыки? Бог весть.

Эмма понимала, что он прав. Один из высших фейери никогда не откажется от того, что имеет. Он не бросит все, что ему принадлежит, он не забудет о своей власти ради горстки побрякушек в мире людей. Возможно, Келемин вел какую-то другую игру, и Эмма действительно была в ней лишь пешкой.

– Я не знаю, что сказать, милорд, – только и смогла повторить Эмма. Мартин махнул рукой, улыбнулся уже мягче.

– Что ж, давайте думать, что мы будем со всем этим делать, – сказал он, и Эмма невольно отметила это «мы». – Ваш дядя уехал из столицы с его милостью Айнаром, так что у нас еще есть время.

Эмма поняла, что можно вздохнуть с облегчением.

Спустя четверть часа прислуга принесла легкий полдник – чай, выпечка, фрукты и желе в хрустальных стаканчиках – и Эмме подумалось, что она действительно в гостях у какого-нибудь дальнего родственника. Впервые за долгое время ей стало спокойно – даже то, что Мартин сказал о ее магии, теперь не пугало.

Он ведь мог и ошибиться.

– А кто это, его милость Айнар? – поинтересовалась Эмма. Мартин сделал глоток из чашки и ответил:

– Один из наших лучших следователей. Ищет Коннора Осборна, насколько мне известно. Вы ведь об этом попросили?

«Все знает, – подумала Эмма. – Такая работа, впрочем».

– Да, – кивнула она. – Мне же как-то надо было сделать так, чтобы меня не волокли в этот брак на цепи.

– Разумно, – согласился Мартин. – Скажите мне вот что: вы действительно наполовину фейери? Потому что по вашему лицу этого не скажешь. Выглядите, как обычная человеческая девушка.

– Увы, – ответила Эмма, и Мартин удивленно поднял левую бровь. – Я и правда наполовину фейери, моим отцом был Галхаад, мастер над болью, брат Келемина.

Улыбка, скользнувшая по губам Мартина, была понимающей и тонкой.

– Знали бы вы, сколько народу сейчас мечтает оказаться на вашем месте, – сказал он. – Наша беда в том, что мы сами себя считаем грязью под ногами владык мира – возможно, только поэтому они до сих пор и владыки. Я знаю, как вам избежать этого брака, миледи Эдельстан. Вам нужно избавиться от своей половины фейери.

Эмма удивленно посмотрела на него.

– Вы имеете в виду, что надо все сделать так, будто бы я не дочь Галхаада? – уточнила она. Мартин кивнул.

– Верно, – произнес он. – Тогда вы станете неинтересны принцу и королю. А вот что тогда делать с вашим милым дядюшкой, – он сделал паузу и добавил: – Да, над этим стоит поразмыслить.

***

– То есть, ты хочешь сказать, что силы Берты были даны ей Келемином?

Призрак Берты Валентайн парил над полом; иногда по губам ведьмы начинала змеиться улыбка, и прозрачные ледяные глаза останавливались на Конноре – тогда он чувствовал, как где-то за грудиной начинает дрожать невидимый крючок, словно Берта хотела вызвать в нем ту вспышку боли, которая помрачила бы разум. Но сейчас Коннор смотрел на нее как на экспонат в музее магии – он сумел отстраниться от всего, что с ними случилось, и искал правду.

Все волнения и страхи будут потом – когда они найдут Келемина и спасут Эмму, когда вернутся в Дартмун и сядут у камина с бокалом хорошего вина.

– Да! – Тавиэль отошел к комоду на витых ножках и вернулся с лупой, похожей на ту, что была у доктора Маквея. – Вот, посмотрите. Видите зеленоватые завитки?

Коннор посмотрел на Берту через лупу и увидел пятно, похожее на отпечаток большого пальца, которое медленно кружилось над ее головой.

– Вижу, – ответил он и протянул лупу шефу Брауни; тот взял ее с такой осторожностью, словно лупа могла его ударить. – Получается, Келемин давно работал с наверхниками.

– Получается, что так, – ответил Тавиэль. – Именно он создал Берту как ведьму, до него она такой не была. Поверьте, Коннор, я впервые об этом слышу. Он давно готовился к переселению на поверхность, это точно. Такие вещи не делаются за неделю.

В гостиной было тепло, но Коннора охватило холодом. Получается, что фейери способны наделять людей магией? Тогда понятно, как именно он набрался сил – Эмма богато одарила его, не зная о том. Что, если и она теперь полна магии? Кто возьмет ее силы и куда направит?

«Какие огромные и страшные возможности, – подумал Коннор. – Захотят и сделают волшебником серийного убийцу, например. Вот он тогда наворотит дел – за сотню лет не расхлебать».

– Ты все это по отпечатку видишь? – спросил шеф Брауни. Тавиэль кивнул.

– Да. А для нас важно то, что в Берте сохранилась связь с ее создателем, – ответил он. – Можно попытаться направить ее к нему и выйти на след. Думаю, она приведет нас лучше любой собаки.

– Отлично! – с искренним облегчением воскликнул шеф Брауни. – Скорее бы подняться на поверхность!

Но все оказалось не так просто. Коннор потратил несколько часов на то, чтобы заставить посмертный оттиск Берты двигаться по его приказу, но призрак лишь кружился в воздухе. Лишь иногда, когда Коннор смотрел ей в глаза, Берта вздрагивала и отвечала ему взглядом, полным ненависти.

– Не получается, – разочарованно выдохнул Коннор. – Не могу ее подчинить и направить.

Тавиэль и шеф Брауни, которые сидели на диване, с любопытством наблюдая за тем, как Коннор крутится возле призрака, пытаясь накинуть на него петли заклинаний, озадаченно посмотрели на Берту, что лениво пританцовывала над ковром.

– А если ее сначала прикормить? – задумчиво сказал шеф Брауни. – Как рыбу?

Берта запрокинула голову к потолку и расхохоталась. Коннор мрачно подумал, что возможно все то время, когда он видел ее и считал больным порождением своего разума, она в самом деле была с ним рядом – например, тем вечером, когда он, падая в безумие, напал на Эмму. То-то мертвая ведьма радовалась!

– Кстати, неплохая мысль! – одобрительно воскликнул Тавиэль. – Можно попробовать перебросить ее на вас! Я видел однажды, как такое делали.

«Кровь, – подумал Коннор. – Вряд ли тут есть другой способ».

Он поднял правую руку, и на ногте указательного пальца засветился синий огонек. Коннор осторожно провел пальцем по левому запястью и, когда появились капли крови, резко дернул рукой в сторону призрака. Берта рванулась к летящим каплям, тотчас же изменившись: если мгновение назад это была молодая соблазнительная женщина, то теперь перед Коннором появилось чудовище с оскаленной зубастой пастью – и оно было голодным.

В Берте сейчас не было ни капли того соблазна, который пульсировал в ней раньше. Тварь, алчущая добычи смерть – вот какой ее видели жертвы за минуту до того, как она вгрызалась в них. Коннор почувствовал, как заныли руки, собираясь бросить в нее заклинание и уничтожить, испепелить – в ту же минуту шеф Брауни предостерег:

– Не надо.

Верно, не надо ее бить. Ее надо прикормить, чтобы тварь поняла, кто здесь хозяин. Коннор прикрыл глаза и протянул руку к призраку – в тот же миг Берта присосалась к разрезу, и Коннор понял: пора.

Он швырнул огненную петлю на шею Берты, дернул, затягивая, и Берта издала тоскливый стон хищника, упустившего жертву, и покатилась по ковру, клацая зубами и пытаясь сбросить петлю. Коннор дернул ее на себя; Берта завыла и поползла к нему, уже не пытаясь сражаться. Еще один рывок, и призрак мертвой ведьмы подчинился и смирился.

Коннор ослабил петлю, чувствуя, что вот-вот упадет. Он насквозь промок от пота, перед глазами плыли алые круги, колени сделались ватными. Тавиэль среагировал вовремя: поднялся с дивана, подхватил его под руку. Берта корчилась в ногах Коннора, словно побитая шавка, и на какое-то мгновение Коннору сделалось жаль ее.

Это чувство было настолько несвойственным, настолько чужим, что он удивленно замер, глядя на Берту. Когда-то она была обычным человеком и жила простой жизнью – а потом ей дали магию, и магия сотворила из нее чудовище и привела в допросную.

Что магия сделает с Эммой? Какой будет Эмма, когда Коннор ее увидит снова? Узнает ли она его, или Келемин превратит добрую хорошую девушку в очередного монстра?

– Получилось! – торжествующе воскликнул шеф Брауни. – В пекло меня до самого дна, Коннор! Она ваша!

***

Выходить из комнаты Эмме так и не разрешили. Мартин сказал, что должен обо всем подумать, ушел, и Эмма осталась в одиночестве, которое скрашивали разве что книги да вид из окна. Эмма смотрела на сад и дворец и думала, что раньше и не мечтала о том, чтобы сюда попасть. И вот она здесь, и однажды сможет стать хозяйкой и сада, и статуй, и дворца, если смирится и согласится выйти замуж за принца.

Нет уж. Свой сад в Дартмуне, своя комната с инструментами для цветов на столе, Коннор рядом – вот и все, что ей было нужно. Эмма призналась, что скучает по Коннору. Он, конечно, бывал невыносим, но Эмма знала, что Коннор Осборн хороший человек.

Плохой не бросился бы спасать ее в очередной раз.

Где он сейчас, что с ним?

– Не смешите! – вдруг услышала она энергичный голос из коридора. – Здесь я могу зайти, куда захочу! Кто тут хозяин?

До Эммы донеслось невнятное бормотание, за которым последовала пощечина, и голос взревел:

– Что ты сказал? Запороть эту тварь, немедля! Ты кому запрещать взялся?

В коридоре послышалась возня. Кажется, послушные слуги поспешили выполнить приказание.

Принц Эдвин. Это мог быть только он. Кажется, Эмма дышать перестала от страха – поднялась с кресла, прижала к себе книгу, словно щит, способный закрыть ее от принца. Дверь открылась, и в комнату Эммы вошел молодой человек, которого она видела в газетах и журналах.

Высокий, светловолосый, с привычно презрительным выражением лица, он посмотрел на Эмму со смесью любопытства, почтения и желания присвоить. Эмма подумала, что сейчас его останавливает от насилия только то, что она была наполовину фейери. Да еще и эта непонятная скрытая магия, о которой говорил Мартин – вдруг принц ее тоже чувствует?

– Вот, значит, как вы выглядите! – с улыбкой произнес Эдвин. – Все так, как мне и говорили. Исключительная красавица, как и все фейери!

Эмма опомнилась, отогнала страх. Раз уж она одна из владычиц мира, то и вести себя следует так, как они, а не как перепуганная дочка мельника, у которой владетельный сеньор собирается отобрать невинность.

– Вы ко всем женщинам вламываетесь вот так? – холодно поинтересовалась она. – Выйдите и зайдите, как полагается джентльмену, а не бродяге. К фейери не входят, как в бордель.

Разумеется, принц этого не сделал – он не был бы собой, если бы подчинился требованию женщины. Заложив руки за спину, он принялся неспешно ходить по комнате, рассматривая Эмму так, словно была музейным экспонатом. Противный холодок поселился в животе; Эмма подумала, что они сейчас здесь одни, и даже если она будет кричать, никто все равно не придет на помощь.

Для всех она невеста принца. То, что он захочет предъявить права на нее, никого не испугает и не удивит.

– Строптивая, – заметил Эдвин с неприятной усмешкой. – Мне такие нравятся. Что это за бредни о том, что ты уже замужем?

От него так и веяло опасностью. Перед Эммой был хищник – к тому же безумный хищник. От него катила густая волна силы и власти, которая заставляет жертву падать в траву и закрывать голову в напрасной надежде спастись. Эмма вздохнула: надо было играть свою роль до конца, даже если колени подгибались от страха.

– Я замужем, – холодно произнесла она. – Но когда мой дядя привезет сюда моего мужа, и я увижу, что он жив и здоров, то сдержу свое слово и стану вашей женой. Мой первый брак будет расторгнут.

Господи, только бы Мартин успел что-то придумать! Только бы Коннор и его спутники были живы!

Принц усмехнулся. Хищник смотрел на жертву в траве и раздумывал, поиграть ли с ней еще, или уже можно сомкнуть челюсти на ее горле. Эмма не сводила с него взгляда – пусть не думает, что она одна из тех дамочек, которые прыгали к нему в постель просто из трепета перед титулом.

Целый принц берет в жены! Тут надо не упрямиться, а раздеваться и ложиться. Королевой же станешь! – примерно так вопили бы все кумушки Дартмуна, и Эмма понимала их правоту, но не собиралась принимать ее.

– Как интересно у вас на севере, – заметил принц. – С кем спишь, тот и муж.

Он приблизился к Эмме одним плавным движением: вроде бы только что стоял в стороне и вот уже совсем рядом, опускает руки на плечи. Эмма сжала книгу так, что острый уголок впился в ладонь чуть ли не до крови. От принца пахло дорогими духами, табаком и любопытством – он хотел присвоить Эмму прямо сейчас, увидеть, какая она, понять, чем девушки фейери отличаются от людей.

– Вы не боитесь, ваше высочество? – спросила Эмма. Руки принца были тяжелыми и властными; еще движение – и они заставят Эмму послушно опуститься на колени.

– Чего мне бояться в моем доме? – ответил принц вопросом на вопрос. – С моей невестой?

– Шаг назад, ваше высочество, – холодно приказала Эмма. – Или я вас ударю. Дядя Келемин сказал, что пока вы не можете прикасаться ко мне.

Келемина не было во дворце, так что сейчас Эмма могла сваливать на него все, что угодно. Эдвин усмехнулся, и Эмма вдруг почувствовала, как под влиянием его властного напора становится маленькой и послушной. Он подавлял. В нем было что-то, заставлявшее подчиняться, оно было сильнее любой магии.

– И не подумаю, – усмехнулся Эдвин, мягко погладил Эмму по щеке, и это движение заставило ее содрогнуться. – Пусть Первый всадник везет тебе подарки… он ведь не сказал, что привезет их живыми? Как вы договаривались?

Эмму окатило холодом и тут же накрыло жарой. Эдвин снова усмехнулся и осторожно потянул за один из шнурков на платье Эммы.

В ту же минуту она нанесла удар.

Эмма понятия не имела, как это получилось. Она по-прежнему сжимала в руках книгу, она окаменела от страха – но принца отбросило в сторону двери и протащило по ковру. На мгновение Эмме почудилось, будто в ней сжалась и распрямилась тугая пружина – именно она ударила Эдвина.

Эмму покрыло потом с ног до головы. В ее груди что-то пульсировало: горячее, неукротимое, злое. Она смотрела, как Эдвин барахтается на ковре, пытаясь подняться, и чувствовала яростное торжество. Получите, ваше высочество! Не будете руки тянуть, куда не следует!

Только потом она окончательно поняла, что Мартин был прав, и в ней действительно есть магия.

– Не смею вас отвлекать от важных государственных дел, ваше высочество, – едко проговорила Эмма, отчеканивая каждое слово. Эдвин растерянно смотрел на нее, кажется, только сейчас осознавая, что они с отцом отхватили кусок не по своим зубам. С этой принцессой ему придется ходить по половице и дышать через раз. – И кстати, верните сюда того офицера, которого вы приказали выпороть. Будет выпорот – я расстроюсь.

– А вас лучше не расстраивать, – пробормотал Эдвин, поднимаясь. Эмма кивнула и улыбнулась.

– Да. Вы уже заметили, что я в гневе неприятна. А в огорчении – тем более.

Эдвин что-то пробурчал и быстро вышел из комнаты, прижимая ладонь к затылку. Когда дверь за ним захлопнулась, Эмма почти рухнула в кресло и закрыла глаза.

***

– Ну слава Богу, выбрались. Я уж думал, там и останемся.

Пройдя по тропинке за Коннором и призраком Берты от едва заметной трещины в скале, запыхавшийся шеф Брауни устало сел прямо на траву. Тавиэль, который теперь замыкал шествие, последовал его примеру.

Берта беззвучно расхохоталась, запрокинув голову к серому утреннему небу. Собирался дождь, по веткам деревьев развесило клочья тумана. Коннор подумал, что, возможно, уже сегодня увидит Эмму живой и здоровой.

Призрак Берты вел их пыльными закоулками, забираясь все выше и выше по тем тропинкам, которые Тавиэль назвал давно заброшенными. Интересно, сколько раз по ним ходил Келемин, обстряпывая свои делишки? Поднимаясь, Коннор обернулся – внизу лежало великое королевство фейери, сказочное, наполненное упоительной красотой, и он невольно пожалел, что не успел им налюбоваться.

Тавиэль, замыкавший шествие, выглядел угрюмым и больным, и Коннор прекрасно его понимал. Изгнанник вернулся на родину, прикоснулся к ней и снова был вынужден покинуть ее. Коннор не удивлялся, что мир людей кажется эльфу помойкой после всего того волшебства, которое они сегодня увидели внизу.

– Я должен извиниться, Тавиэль, – сказал Коннор. – Я был уверен, что ты ведешь нас в ловушку.

Тавиэль усмехнулся, бледное лицо так и осталось тоскливым.

– Я тоже так считал, – признался шеф Брауни, и взгляд эльфа прояснился.

– Надо же! Никогда не думал, что вы оба способны извиниться, – язвительно ответил он, и шеф Брауни рассмеялся:

– Ну вот, ожил! А то ведь совсем скис!

После недолгого привала они побрели по тропинке за Бертой, танцевавшей над травой. Иногда она оборачивалась к Коннору, смотрела на него с ненавистью и болью, а потом принималась заливаться безудержным смехом. Неприятное было зрелище; Коннор волей-неволей вспоминал, как взгляд Берты померк в допросной.

– А вот не надо было служить всякой дряни, – нравоучительным тоном Клилада Осборна заметил Коннор, глядя на Берту. – Не надо было соблазняться на посулы всяких уродов. Хотя, если фейери предлагает магию, то тут вряд ли удержишься. Тут просто увидишь фейери и побежишь за ним, как собачка.

– Не ругайте ее! – подал голос шеф Брауни. – Не все умеют сказать «нет». Особенно женщины. Да и что теперь, дело прошлое.

– Вы не видели, что было с ее жертвами, – хмуро бросил через плечо Коннор. – Она выпивала их, досуха выпивала. Груда смятой кожи и костей, там опознать-то было сложно.

Постепенно тропинка становилась шире: теперь это была старая заросшая дорога. Несколько раз сквозь грязь проглядывали каменные плиты; когда на них наступали, на плитах едва заметно вспыхивали непонятные значки.

– Что это за дорога, Тавиэль? – спросил Коннор.

– Старый путь, – ответил эльф. – Когда-то она вела к вашей столице, и люди привозили по ней жертвы подземным владыкам.

Коннор невольно поежился, представив обозы, стада и пленников, которые шли по этим плитам на верную смерть. А впереди их ждали открытые ворота и всадники с темными флагами и мечами наголо.

– Должно быть, это давнее дело, – предположил шеф Брауни. – Я никогда не слышал о том, чтобы люди приносили жертвы вашим.

Тавиэль кивнул.

– Десять веков назад, если говорить точнее. Но дорогой еще долго пользовались. Сами видите.

Шеф Брауни усмехнулся.

– Ну конечно. Оленина и устрицы, да. Я помню.

Именно шеф среагировал первым, почуяв неладное: дернул Коннора за рукав и практически стащил с дороги в кусты. Тавиэль не стал задавать вопросов – просто бросился за ними, и вовремя: почти сразу же Коннор услышал далекие шаги. Два человека двигались им навстречу, шли спокойно, не таясь и не прячась. Коннор отправил заклинание в сторону Берты, и призрак скорчился рядом с ним – оставалось надеяться, что ее рыжие волосы не заметят с дороги.

Вскоре он увидел, как из-за деревьев появились двое – одного Коннор, кажется, видел в столице, в следственном департаменте. Второй, пусть и одетый по человеческой столичной моде, был фейери. Длинные волосы были заплетены в косу, на лице окаменело выражение спокойной вежливости: похоже, этот фейери давно общался с людьми, привык к ним и старался скрыть привычное презрение как можно глубже. Тавиэль толкнул шефа Брауни в бок и прошептал:

– Келемин.

«Ничего себе, какие люди!» – мысленно воскликнул Коннор. На ловца и зверь бежит: можно было выходить из укрытия и брать господ под белы рученьки. Коннор внимательно всмотрелся в идущих: даже не вооружены – впрочем, и у них самих из оружия только Глубинная магия.

Ну что, выходить? Спросить этак вежливо, с интонациями мастеров разбойного промысла: «А откуда это у нас тут такие красивые джентльмены нарисовались? А что это у них такое в карманцах золотится?» Или подождать, посмотреть, куда пойдут? Судя по лицу шефа Брауни, он предавался таким же размышлениям и даже припух от непривычных усилий.

– Думаю, они уже где-то рядом, – мелодично прозвенел голос фейери. – Берта должна была вывести их в миле отсюда. Есть там один заброшенный выход…

Тавиэль и шеф Брауни посмотрели на Коннора с одинаковым выражением, и только потом все трое увидели, что Берты нет рядом. Призрак исчез; Коннор скользнул взглядом по сторонам, пытаясь уловить его – ничего, пустота. Берта растворилась в воздухе, и Коннор вдруг подумал, что теперь она окончательно обрела покой.

Вот каким было ее задание: вывести жертв к охотникам. Может, именно поэтому Коннор и смог ее пленить – настоящий хозяин Берты Валентайн просто позволил ему сделать это.

Их ищут целенаправленно – Коннор почему-то подумал, что это не для того, чтобы убить. Для убийства сюда послали бы специалиста, который прибрал бы их троицу так, что они и не поняли бы, что умирают. А эти идут спокойно, не таятся, хорошо еще, что не насвистывают.

– Я когда-то был в этих краях, – признался спутник фейери. – Но до этой дороги так и не дошел.

– Наступайте смело! – рассмеялся фейери так звонко, что из желтеющей листвы выпорхнула птичка. – Эти знаки придают сил идущим, – он остановился, посмотрел по сторонам и произнес уже другим, вроде бы мирным, но в то же время подавляющим тоном: – Так где же наша прекрасная троица? Берта! Покажи их!

На его зов из-за деревьев выплыла Берта – сейчас она была почти прозрачной, только рыжие волосы полыхали, как настоящие. Застонав от боли, призрак протянул руку и указал как раз на те кусты, в которых скрывалась вся компания. Коннор выругался сквозь зубы, попробовал бросить в призрак очередное заклинание, но оно соскользнуло с него, как пушинка.

Фейери обернулся к ним, и Коннор с каким-то мгновенным, вымораживающим до дна ужасом понял, что он их увидел. Это было странное, доселе неведомое ощущение: Коннор впервые в жизни по-настоящему почувствовал себя жертвой.

Он и сам не осознал, как поднялся с земли и вышел на дорогу: лишь услышал, что шеф Брауни и Тавиэль потянулись за ним. Келемин улыбался, и его улыбка была вполне дружелюбной и светской.

– Здравствуйте, Коннор! – сказал он. – Вас очень хочет видеть ваша жена. И я тоже хочу наконец-то взглянуть на свое творение.

***

– Какая… ловкая… дрянь!

Шеф Брауни в очередной раз попробовал освободиться от наручников и снова потерпел поражение. Коннор подумал, что магия могла бы помочь, но он уже успел убедиться, что фургон, в котором везли их троицу, был полностью изолирован от любого магического воздействия.

Закрывая за ними дверь, Келемин с невероятно деликатным и вежливым видом сообщил, что они едут в столицу, и лучше бы им за что-нибудь держаться: фургон поедет быстро. Он не обманул: лошади мчались так, словно были из подземного королевства. Тавиэля даже стало укачивать: он сидел на скамье, выглядел несчастным и больным и не отвечал на вопросы.

– Дрянь, – согласился Коннор и посоветовал: – Шеф, вы бы лучше сели и успокоились. А то приедете уставшим.

Шеф Брауни угрюмо кивнул.

– Надо же, – сказал он. – Это Келемин дал вам магию. Экспериментатор хренов! Нет, ну вы только посмотрите на него!

Под потолком парил светлячок – в его скудном свете Коннору думалось, что они попали в страшную сказку. Она началась в провинциальном городке, где Первый всадник, который узнал о том, что в его края едет могущественный волшебник, решил уничтожить в нем магию, а потом вырастить снова, сделав все это одним ударом.

Эмма была наполовину фейери, Келемин знал об этом и предположил, что у нее и Коннора завяжутся отношения – еще бы они не завязались после убийства драконихи! Тесный контакт с девушкой разбудил в Конноре то, что дремало в глубине его души: когда они шли к фургону, Келемин назвал это источником волшебства. Сказка продолжилась в лесу, когда на них напал далевицкий пес, и Коннор, сам того не ожидая, открыл проход в королевство фейери. А там его Глубинная магия выросла и окрепла: Коннор попал в общее магическое поле королевства, где Келемин оставил для него усиливающие заклинания.

– Удивительно, – вздохнул Коннор. – Потеря моей магии была лишь частью его плана. Я вот только думаю, зачем ему человек-волшебник.

Шеф Брауни толкнул задремавшего Тавиэля и поинтересовался:

– Зачем вам люди-волшебники?

– Шеф, я не знаю, – устало откликнулся Тавиэль. – Я услышал об этом вместе с вами, – он вздохнул, почесал правое веко и добавил: – И мне кажется, владыки понятия не имеют об экспериментах Келемина. Могу только предположить, что он хочет выращивать волшебников из тех, кто ему хорошо заплатит. Был, допустим, владетельный князь, а стал величайший в мире маг.

Это были дрянные новости. По-настоящему дрянные. Когда Коннор почувствовал себя подопытной крысой, которую все это время рассматривали в лупу, то по спине прошел отвратительный могильный холод.

– Думаю, он забрал Эмму в комнату без дверей только для того, чтобы заманить меня в подземелье, – предположил Коннор. – А ведь мог бы сразу отвезти ее в столицу.

На душе было тревожно и знобко. Эмму собирались выдать замуж за принца Эдвина, король чуть с ума не сошел от того, что породнится с владыками земли. Любая другая девушка не ее месте прыгала бы от счастья – а Эмма заупрямилась, потребовала спасти тех, кто отправился ее выручать.

Коннор не мог не удивляться этому. Эмма не была похожа ни на одну из тех девушек, которых он знал в своей столичной жизни. Она была другой, и мысли о ней согревали.

– А вы влюбились, – заметил Тавиэль, глядя на Коннора сквозь прикрытые веки.

– Может, и влюбился, – не стал спорить Коннор. То чувство, которое наполняло его при мыслях об Эмме, не было похоже на то, что он испытывал прежде. Да, он увлекался, и его увлечения были достаточно глубоки, но ни одно из них не было таким, как сейчас.

– Когда вернемся, – пообещал шеф Брауни, – я напьюсь, как зараза, на вашей свадьбе. После всего, что случилось, обойтись без свадьбы? Нет, так дела не делаются, – он вздохнул, мечтательно улыбнулся и добавил: – Жаль, что я не взял диковинок из подземного мира, показать Шону. Хоть бы камешек какой отколоть.

Тавиэль усмехнулся, осторожно сунул скованные руки в карман своего прежде модного, а сейчас замызганного сюртука и протянул шефу стеклянный шарик. В прозрачной глубине кружил жук с золотыми крылышками, и Коннору даже показалось, что он слышит сердитое гудение.

– Что это? – спросил шеф Брауни.

– Пустячок, у нас таким украшают спальни, – ответил Тавиэль. – Чем глубже тьма, тем ярче он светит. Захватил его из квартиры, сам не знаю, зачем.

– На память захватил, – сказал шеф и аккуратно, стараясь не уронить, взял шарик. – Спасибо, Тавиэль. Шон увидит, прыгать будет от радости.

Около часа они ехали молча. Тавиэль снова задремал. Потом Коннору показалось, что они проехали через грозовую тучу: на крышу обрушился грохот дождя, вдали раскатился гром, и снова стало тихо. Воздух сделался свежим и чистым, утренним.

– Не выйдет она за меня замуж, – неожиданно для самого себя произнес Коннор. Шеф Брауни и Тавиэль посмотрели на него с одинаковым удивленным видом.

– Это еще почему? – спросили они хором. Коннор невольно подумал, что шефу стоит взять Тавиэля на службу в полицию, очень уж хорошо они действуют вместе.

– Она может выйти замуж за наследника престола, – терпеливо, словно разговаривая с умалишенными, объяснил Коннор. – Однажды она станет королевой. Какой чокнутой надо быть, чтобы выбирать меня, а не принца? Кто я ей?

Ему сделалось непередаваемо стыдно. Он обижал Эмму, он привязал ее к дому заклинанием, он таращился при ней на других баб и понимал, как это ранит. Но этот стыд, тоже не похожий на те чувства, которые Коннор испытывал раньше, почему-то показался ему целительным.

Коннор подумал, что теперь хочет стать другим. Хочет измениться – пусть даже Эммы с ним не будет, и он сможет лишь смотреть на ее портреты в газетах.

– А все-таки она вас любит, – упрямо сказал шеф Брауни. – Если б не любила, не отправила бы Келемина нас искать. Ну ладно, вы ему нужны, он хочет посмотреть на свой эксперимент и убедиться, что все идет так, как надо. А мы с Тавиэлем? Вас бы забрали, а нас так и оставили бы там в лесу, еще и по частям, чтоб медведям жрать было удобнее.

– Она уже была бы королевой, – поддакнул Тавиэль. – Потому что кто вы ей, если вас слушать?

– Всего лишь тот, кого любят, – добавил шеф. – Уж поверьте, я знаю, как это бывает. У нас с женой так же было. Вроде бы ничего особенного, а все друг к другу тянуло. Так и жили. То деремся, то того самого.

Копыта коней загрохотали по мостовой, и все замолчали.

Фургон въезжал в столицу.

***

Когда открылась дверь, и Эмма увидела Мартина – сосредоточенного, спокойного и отстраненного, то ей стало ясно: игра началась.

– Миледи Эдельстан, – сухим официальным тоном произнес он. – Вас приглашают на встречу с его величеством.

Эмма поднялась, вышла вместе с ним в коридор: они пошли в сторону лестницы, сопровождаемые охраной, и Эмме казалось, что ее ведут на казнь. Когда Мартин протянул ей маленький пузырек, то ощущение того, что все кончилось, стало обжигающим и злым.

– Ваш муж и его спутники доставлены во дворец, – сказал Мартин, и Эмма заметила, что сейчас он совершенно серьезно сказал «ваш муж». – Вы сможете с ними поговорить.

– Что будет потом? – встревоженно спросила Эмма.

Они вышли к лестнице, и ей чудилось, что ступеньки убегают из-под ног, и лестница делается все длиннее и длиннее. Нет, надо успокоиться, надо взять себя в руки. Она не должна все испортить.

– Потом их отправят домой, во всяком случае, так скажут вам, – ответил Мартин. Он по-прежнему выглядел спокойным, но Эмма видела, что в нем пульсирует нетерпение и готовность сорваться с места и броситься в сражение. Со стороны это было незаметно, и Эмма поняла, что видит суть своего спутника благодаря той странной магии, которая помогла ей отбиться от принца. – Но я уверен, что их попросту уберут.

Эмма ахнула. Собственно, чего еще она ожидала?

– Что нам делать?

Мартин осторожно вложил в ее внезапно вспотевшую ладонь крошечный пузырек и негромко проговорил:

– Выпейте это. Оно скроет вашу суть. Ненадолго, но скроет. И ничего не бойтесь, не надо так дрожать. Я на вашей стороне.

Эмма послушно поднесла пузырек к губам. От жидкости веяло яблочным запахом; она сделала глоток и почувствовала внезапный прилив тепла и спокойствия, словно буря, которая бушевала в ее душе, неожиданно улеглась и смирилась.

Дальше они шли молча. Мимо мелькали залы и коридоры, картины, статуи – Эмма все видела, как во сне. А потом все вдруг закончилось: Эмму ввели в зал, и она увидела Коннора, шефа Брауни и Тавиэля – измотанных и грязных, словно они ползали где-то под землей в кротовьих норах, но живых и здоровых.

– Коннор! – воскликнула Эмма, бросилась к нему, обняла так крепко, что испугалась, что не сможет разжать руки. Вот он, здесь, живой! Ей сделалось так хорошо и легко, словно не было ни комнаты без окон и дверей, ни полета с Келемином, ни короля и его дрянного сыночка. Весь мир собрался в одну точку, и больше не было ничего, кроме ее и Коннора, их биения сердец и дыхания. Были только они. Больше ничего не имело значения.

– Жива, – выдохнул Коннор, отстранившись от Эммы. Держа ее лицо в ладонях, он смотрел ей в глаза так, словно не мог поверить, что в самом деле видит Эмму, и хотел запомнить ее навсегда. – Жива, слава Богу. Ох, Эмма…

– Жив, – повторила Эмма. – Коннор, как ты? С тобой… с вами все хорошо?

Шеф Брауни не ответил: он зачарованно смотрел по сторонам, не веря, должно быть, что оказался во дворце государя Линндона. Он, провинциальный полицейский, никогда бы не попал в такое место, если бы не бросился на поиски Эммы.

– Все хорошо, – улыбка Коннора была такой светлой и бесшабашной, словно он наконец-то одержал победу в тяжелом и долгом сражении. – Все хорошо, ты не поверишь, где мы были, пока тебя искали. Ну я еще расскажу. Эмма, послушай…

Он не договорил: офицеры щелкнули каблуками, и в зале воцарилась торжественная тишина – появился король вместе с Эдвином. Правую часть лица принца украшал синяк, и его высочество старался не смотреть в сторону Эммы. Келемин, который шел за ними, держался так, словно был не фейери, которому положено презирать людишек, а таким же человеком, как и все, пусть и наделенным властью. Эмма заметила, что шеф Брауни даже рот приоткрыл от удивления, вдруг оказавшись лицом к лицу с государем. Сколько же он расскажет Шону, когда вернется домой – Эмма верила, что скоро они вернутся.

– Что ж! – Линндон не озадачился приветствиями: похоже, у государя было много дел, и он хотел все закончить здесь, как можно скорее. – Миледи Эмма, вы увидели своих друзей?

Все посмотрели на Эмму, и под чужими взглядами Эмма неожиданно почувствовала себя пылинкой. Маленькой пылинкой, которая не имеет никакого значения. И это, кажется, последний раз, когда к ее желанию прислушались. Дальше она будет молчать и покорно делать то, что ей прикажут.

– Да, – промолвила она. – Увидела.

– Мы выполнили то, что обещали вам?

Эмма беспомощно посмотрела на Коннора – он по-прежнему держал ее за руку, и это было странное, призрачное ощущение, словно он мог исчезнуть в любую минуту.

– Да, – откликнулась Эмма. – Вы сдержали слово.

– Тогда не смею больше задерживать ваших друзей, – произнес король, и ухмылка, скользнувшая по губам Эдвина, не сулила ничего хорошего.

Похоже, именно он собирался расправиться с незваными гостями. Офицеры стражи шагнули к Коннору, Тавиэлю и окончательно растерявшемуся шефу Брауни – в ту же минуту Мартин негромко кашлянул, и все замерли.

– Что-то не так, господин Ланфорд? – голос Келемина прозвучал так мягко и ласково, что у Эммы от страха похолодело в животе.

– Многое не так, ваше величество, – ответил Мартин, не удостоив фейери взгляда. – Сейчас я точно вижу, что наш подземный гость обманывает вас. И благо государства не позволит мне промолчать.

Рука Коннора еще сильнее стиснула пальцы Эммы. Линндон никак не выразил волнения или удивления, но Эмма почувствовала напряжение, охватившее короля. Келемин вопросительно поднял левую бровь.

– О чем вы? – спросил Линндон. Мартин едва заметно улыбнулся, протянул руку раскрытой ладонью вперед, и над ней расцвело бледно-желтое сияние.

Отчего-то Эмме при виде его сделалось настолько жутко, что она едва устояла на ногах. Все вдруг поплыло, окутываясь туманным маревом, и рука Коннора была единственным, что держало Эмму в жизни.

– Это детектор, которым мы определяем магию, – услышала она спокойный голос Мартина. – И его достоинство в том, что его невозможно обмануть.

– Ну да, я знаю, – сказал король уже недовольно. Эмме невольно подумалось, что он не станет слушать Мартина. – Его еще используют при диагностике заболеваний. Так и что с того?

Эмму вдруг дернуло в сторону, отрывая от Коннора. Она вскрикнула, и в ту же минуту ее окружило зеленоватым свечением, отсекая от остальных людей в зале. Келемин вскрикнул, нервно тряхнул рукой, словно пытался что-то с себя стряхнуть – марево, которое окутало его, имело насыщенный сиреневый оттенок. В воздухе повеяло грозовой свежестью.

Шеф Брауни очень неравнодушно помянул чью-то мать и перемать, забыв, что находится во дворце, а принц удивленно приоткрыл рот.

«Ничего не бойтесь», – вспомнила Эмма слова Мартина.

Как тут не бояться? Ее трясло от страха, словно в лихорадке – потому, что она понятия не имела, что вообще происходит, и что ей делать.

– Что это? – в голосе короля мелькнул интерес.

– Разоблачение лжеца, ваше величество, – произнес Мартин. – Зеленый цвет – это магия фейери, которой ваш гость окутал эту девушку. Такая же окружает его самого. Если бы миледи Эдельстан имела хоть какое-то отношение к подземным жителям, то в ее зелени были сиреневые нотки.

Он хлопнул в ладоши, и сияние развеялось. Эмма упала бы, если бы Коннор не поддержал.

Принц по-прежнему стоял с приоткрытым ртом, лицо Линндона тоже было спокойным, вот только нижнее веко левого глаза дергалось, выдавая волнение и гнев.

– То есть, вы хотите сказать, что… – начал было государь. Он пытался опомниться и не мог прийти в себя – сейчас владыка выглядел как человек на грани апоплексического удара.

– Что эта девушка не имеет отношения к фейери, – подхватил Мартин. – Она самый обычный человек. Ее и всех нас ввели в заблуждение – правда, я не знаю, почему милорд Келемин решил, что я не проведу самую тщательную проверку. Должно быть, думал, что я вместе со всеми буду плясать от счастья, что фейери снизошли до нас. Вы-то ведь плясали и не заподозрили никакого подвоха.

Эмме показалось, что в зале заворочалась грозовая туча. Она почти услышала гром.

– Не имеет отношения к фейери, – повторил Линндон, и Келемин, который до этого стоял неподвижно, словно статуя самому себе, тотчас же произнес:

– Это ложь.

И это было сказано настолько торопливо, с такими торгашескими интонациями, что стало ясно: Мартин доказал свою правоту и победил.

В зале воцарилась густая тишина. Король медленно перевел взгляд на Келемина, и в нем Эмма почти увидела мольбу: ну скажи, что это не так! Пожалуйста, скажи!

Вот как выглядит полный крах всех надежд: тишина, невозможность вымолвить хоть слово и пол, почти уходящий из-под ног. Это был позор для всей королевской династии – Эмма не сомневалась, что Линндон уже успел объявить о будущей свадьбе наследника престола. Гордыня затмила его разум. Ну как же, владыки мира его выделили. Кто бы на его месте не возгордился и не утратил бдительности? Он даже не подумал о том, что Келемин может обмануть. У него не возникло и мысли о проверке, когда он плясал от счастья и назначал Первого всадника министром обороны.

– Но зачем? – глухо спросил Линндон.

– Мы обязательно это выясним, ваше величество, – пообещал Мартин.

Повинуясь едва заметному кивку, офицеры службы охраны обступили Келемина.

– Я полагаю, он отправлен сюда подземными владыками. Думаю, вся затея породниться с нашей королевской династией – это их план. Осталось узнать, что именно они замышляют, но уже и так ясно: их замыслы не принесут нам ничего хорошего. Люди никогда не видели добра от фейери.

– Это ложь, – пророкотал Келемин, и в зале сделалось темнее. Затрепетали огоньки в лампах, в лица ударило затхлым ветром, и там, где только что стоял фейери, начал закручиваться черный смерч с росчерками молний.

Эмма вскрикнула, вскинула руку в надежде заслониться от него и не видеть нарастающей грохочущей мощи подземного владыки.

– Назад! – прокричал Коннор. – Всем назад!

Он выступил к смерчу, выбросив руки над головой, и Эмма увидела, как над его пальцами задымились ослепительно белые облака.

Тавиэль оттащил застывшую от ужаса Эмму в сторону, кажется, кто-то крикнул, и Келемин ударил.

Эмму отшвырнуло к стене, она ударилась о постамент одной из статуй и, почти теряя сознание от боли, увидела, как сверкающими брызгами осыпаются оконные стекла. Офицеры закрывали короля и принца, смерч разворачивал крылья над залом, и Коннор по-прежнему стоял, готовясь дать ему отпор.

Захлебываясь от боли, Эмма не понимала всех тех чувств, которые сейчас обрушились на нее. Она знала лишь одно: если Коннор сейчас погибнет, она тоже не сможет жить дальше. Ей просто незачем будет жить.

Вспыхнувший свет был таким ярким, что какое-то время Эмма не видела ничего, кроме этого света. Когда зрение к ней вернулось, то она поняла: Коннор побеждает. Он наступал, отправляя во тьму один сгусток огня за другим, и постепенно смерч смирялся, и его грозовое бурление стихало. Последняя молния оторвалась от смерча и ударила куда-то в сторону.

Эмма не поняла, почему вдруг стало так больно дышать и почему вдруг все бросились к ней. Коннор подхватил ее, прижал к себе… почему он так давит ей на грудь, почему по платью расползается красное пятно… Келемин распростерся на полу, и Эмма видела, что он умирает: лицо фейери серело, жизнь утекала из него. Почему никто на это не смотрел…

– Коннор… – прошептала Эмма, чувствуя, как рот наполняется кровью. Чужие лица вдруг сделались масками и растеклись яркими брызгами. Все отступило – звуки, запахи, чувства. Ничего не стало.

– Коннор. Не надо уже, – услышала Эмма голос Мартина, надтреснутый и горький. – Она умерла. Поздно. И все утекло во тьму.

***

– Он не умер. Такое не тонет.

Коннор сидел на скамье в дворцовом парке, слушал Мартина и смотрел, как садовники снимают яблоки, пригибая ветви специальными крючками, но будто бы ничего не видел и не слышал. Все долетало до него через слой невидимой ваты так, словно не имело к нему отношения.

– В общем, Келемин на самом деле работал от себя, а не от владык. Сначала он создал магический заряд, который его сообщник бросил через миледи Эдельстан и вас. Вы лишились магии, а в Эмме, наоборот, ожило спящее наследство ее подземных предков. Потом, когда вы с ней сблизились, она помогла вернуть и усилить вашу магию. На допросе Келемин сказал, что это было ему нужно для того, чтобы набрать преданных сторонников среди людей. Кто же откажется от такого подарка, как магия?

Все кончилось. Эмма умерла на его глазах. Дорога через леса и подземное королевство, которой они шли, привела его лишь к отчаянию и смерти. Тело готовили к отправке в Дартмун – король, мучимый угрызениями совести, предложил похоронить Эмму на столичном кладбище, но Коннор упрямо заявил, что заберет ее на север. Похороны в столице означали бы окончательную разлуку.

Он сказал себе, что никогда не вернется в этот город. Будет жить рядом с той, которая умерла с его именем на устах.

Коннор часто слышал о любви до последнего вздоха и считал все это выдумками поэтов, чтобы поскорее утащить девицу в постель – а теперь вдруг понял, что много лет ошибался. Он думал, что любви не бывает, есть лишь похоть и желание присвоить живого человека – и любовь вдруг поднялась перед ним во весь рост.

И он все потерял, когда понял, что только она имеет смысл.

– Келемин понимал, что после смерти брата владыки займутся Первым всадником, и решил подстраховаться. Сошелся с его величеством и начал обстряпывать дела наверху. Хотел породниться с правящей династией, и это почти получилось.

Мартин усмехнулся, и эта усмешка вытряхнула Коннора в реальность. Он угрюмо провел ладонями по лицу и спросил:

– Эмма была наполовину фейери?

– Да, – ответил Мартин. – Она действительно дочь мастера над болью, но нам надо было это скрыть, чтобы сделать ее ненужной королю. И я скрыл. Кто бы знал, что Келемин бросится в бой!

Коннор вдруг подумал, что ему все равно. Что будет с Келемином, кого там король приведет в невесты сыну, какие еще игры затеют спецслужбы, как будет себя вести его собственная Глубинная магия. Ему было плевать. Сейчас он просто хотел уехать в Дартмун. Мартин понял его чувства, потому что дружески похлопал его по руке и сказал:

– Мне в самом деле жаль, Коннор. Она была хорошей девушкой.

«Была», – подумал Коннор и ответил:

– Жаль, что я не смог стать для нее хорошим… – он осекся, не зная, как продолжить фразу. Хорошим другом? Но друзья не занимаются любовью. Хорошим мужем? Но они не женаты. Хорошим возлюбленным? Но они не признавались друг другу в нежных чувствах.

Любовь стояла перед ним во весь рост, и Коннор почти задыхался от того, что теперь ничего уже не мог исправить.

– Мы уезжаем через час, – произнес он, и Мартин добавил:

– Я прослежу, чтобы все было готово.

– Скажите, – вымолвил Коннор, – а нельзя ли сделать так, чтобы королевство фейери перестало существовать? Бросить к ним бомбы, запустить газ, запечатать все выходы? Есть ли хоть что-то?

Его начинало тошнить от одной только мысли, что рано или поздно среди подземных владык появится очередной Келемин, который захочет управлять людьми. Он принесет им щедрые дары – Глубинная магия была исключительно щедрым даром! – но потом сделает своими рабами.

Мартин прищурился так, словно Коннор заговорил о чем-то неописуемо приятном.

– В моей допросной Первый всадник, который уже не выйдет на свободу, – с улыбкой ответил он. – А Первый всадник – это знание всей системы безопасности подземного королевства. Не волнуйтесь, Коннор! Однажды мы найдем способ победить их.

Коннор усмехнулся. Ни один человек больше не будет убит на Йолле, ни одну девушку не нанижут на ветви дерева в чаще леса. Пожалуй, это то, ради чего стоит жить. Он понимал, что победа над фейери будет не завтра и не через год, но сама мысль о победе давала ему надежду.

– Если я вам понадоблюсь, напишите в Дартмун, – произнес он и, поднявшись со скамьи, пошел в сторону дворца. Там на ступенях уже стояли шеф Брауни и Тавиэль. Слуги, которые держались чуть поодаль, охраняли большой металлический ящик.

«Ей, наверно, холодно там», – подумал Коннор, чувствуя, что еще немного – и он окончательно потеряет силу духа. Отправиться в подземное королевство, идти тропами фейери, вступить в противоборство с Первым всадником, и все ради того, чтобы идти к гробу и понимать: ничего не вернешь, ничего не исправишь, хоть разбейся. Коннор не думал, что в нем может поселиться такая пронзительная пустота, что она может быть настолько глубока.

«Она вернула мне магию, – подумал он, вспомнив тепло Эммы и ее улыбку. – Она сделала меня тем, кто я есть».

Он вспомнил, как Эмма радовалась его подарку, каким светом было озарено ее лицо, и вдруг сказал себе: если бы я тогда признался, что люблю ее, то ничего этого не случилось бы. Она сейчас была бы жива.

Коннор понимал, что это глупости, но на душе было так тяжело, что мир терял цвета и звуки, становился черно-белым и немым.

– Вот и съездили, – со вздохом сказал шеф Брауни Тавиэлю. Эльф держался подчеркнуто спокойно, но было видно, что ему тоже тоскливо. – Никогда не думал, что попаду в столицу. А уж во дворец зайти – об этом я и мечтать не смел. А государя увидеть вот так, считай, что носом к носу… Эх! – шеф Брауни махнул рукой и с искренней горечью во взгляде дотронулся до ящика.

– Что ж, пришло время вернуться, – произнес Тавиэль и предложил, глядя на Коннора: – Если хотите, я могу вам смешать успокоительное зелье.

– Честно? – Коннору вдруг захотелось рассмеяться в голос, но он понимал, что это просто нервы, и такая реакция, в общем-то, неудивительна. Сейчас он видел, что вся его жизнь рухнула, и он стоит на развалинах. – Я хочу, чтобы на свете больше не было ни одного фейери. Чтоб они все передохли в своих подземных чертогах. А там уж и успокоительное зелье можно принять.

Тавиэль понимающе качнул головой и опустил руку на плечо Коннора – почему-то ему сделалось пусть немного, но легче от того, что его боль разделили.

– Когда меня изгнали, я хотел примерно того же, – признался Тавиэль. – Вы не один, Коннор, помните об этом.

Шеф Брауни вздохнул, похлопал Коннора по плечу – так они и стояли втроем, и молчаливые слуги держались поодаль, и в саду опадала листва, и жизнь, к сожалению или к счастью, продолжалась. Потом Коннор вздохнул и произнес каким-то чужим, сломанным голосом:

– Что ж, нам пора.

***

В Дартмун они добрались на следующее утро – угрюмое, дождливое, непроглядно темное. Шеф Брауни успел отправить телеграмму в поместье: их встречали слуги в трауре. Кварна, которая стояла впереди, увидела гроб и запричитала, заламывая руки; Коннору сделалось так тяжело на душе, что он сжал челюсти, чтобы не заорать, выплескивая из себя эту боль. Шон, стоявший среди слуг, бросился к отцу с отчаянным криком радости:

– Батя! Живой!

Шеф Брауни обнял сына, и какое-то время они стояли, не шевелясь. Шон всхлипывал. Коннор вздохнул и пошел в сторону дома. Кто-то дотронулся было до его руки, но он так и не понял, кто это был.

«Мы ведь были знакомы совсем недолго, – думал Коннор, поднимаясь по лестнице в комнату Эммы. – Почему же тогда мне так больно?»

В комнате все осталось так, как было тем утром, когда Эмма вышла в сад, чтобы срезать цветы, и была похищена Келемином. На столе лежали пушистые россыпи шелковых заготовок и сверкающие инструменты, подаренные Коннором, в вазе стояли уже готовые цветы, так похожие на живые, и при взгляде на них Коннор почувствовал, как сердце пропустило удар.

Совсем недавно Эмма была здесь. Ходила, говорила, делала свои цветы, смотрела на Коннора и улыбалась ему. Совсем недавно он мог к ней прикоснуться, ощутить тепло ее тела, нежность рук.

«Мне приходилось обладать, – подумал Коннор, бездумно поворошив шелковые лепестки. – Но я никогда не терял безвозвратно».

Он сел за стол, уткнулся лицом в ладони и долго сидел неподвижно, без единой мысли в голове. Горе захлестывало его ледяными волнами. Коннор опомнился только тогда, когда к его плечу прикоснулись. Он поднял голову и увидел Тавиэля – эльф протягивал ему бокал с каким-то золотистым содержимым.

– Выпейте, – посоветовал Тавиэль. – Вам станет легче. Я уже выпил.

Коннор задумчиво принял бокал и спросил:

– Я от него не умру?

– Нет, – грустно улыбнулся Тавиэль. – После всех наших приключений я считаю вас своим другом. И убивать не стану, только помогать.

– Что ж, – вздохнул Коннор, – это уже кое-что.

Зелье было похоже на южное вино; Коннор осушил бокал и почувствовал, как боль притупляется. Не уходит до конца, но словно бы отступает. Тавиэль присел на край кровати и со вздохом произнес:

– Сегодня похороны.

Коннор посмотрел на него так, словно эльф залепил ему пощечину. Почему похороны? Почему так скоро?

Это было больно и несправедливо. Это было слишком быстро. Коннор не мог отпустить Эмму. Не так, все должно было быть не так. Если бы он успел отвести ее в церковь и сделать своей женой, сейчас все было бы по-другому.

Коннор молчал, чувствуя, как вся его душа сделалась туго натянутыми струнами, и они лопались одна за одной. Еще немного, и ничего не останется.

– Нет, – выдохнул он, с силой сжал переносицу. – Не надо.

Тавиэль удивленно посмотрел на него, кивнул каким-то своим мыслям.

– Я понимаю, что это тяжело, – сказал он. – Но…

– Лучше помолчи, – угрюмо посоветовал Коннор. – Не говори ничего. Если кто-то тронет ее, убью.

Тавиэль благоразумно понял, что с ним лучше не спорить.

Открытый гроб поставили в малой гостиной особняка. Коннор спустился туда, и все, кто пришел проститься с Эммой, сочли за лучшее отойти подальше. Кварна, всхлипывая, провела по щеке платком и спросила:

– Милорд, может, вам поесть?

Коннор отрицательно мотнул головой. Ему казалось, что он уже никогда не проголодается. Сама мысль о еде здесь и сейчас, возле тела Эммы, казалась ему кощунственной.

Он подошел к гробу, заглянул. Эмма казалась спящей. На щеках светился легкий румянец, губы были изогнуты в мягкой улыбке. Ее переодели в светлое платье, украсили цветами, и сейчас девушка была похожа на невесту. Коннор дотронулся до лба Эммы, и ощущение было таким, словно он прикоснулся к кукле.

– И смерть, жених последний, ведет за руку… – негромко произнес Коннор. – Эмма, прости меня.

Она не ответила. Эммы здесь не было, и кукла в свадебном платье не имела к ней никакого отношения. Это было страшно и неправильно. Жители Дартмуна, которые собрались здесь, казались декорациями глупого спектакля, и Коннор чувствовал себя актером на сцене. Вот сейчас упадет занавес, театр взорвется аплодисментами, и Эмма в гробу откроет глаза.

– Пора, Коннор, – сказал шеф Брауни. Коннор обернулся к нему и только потом понял, что вокруг его правой руки разлилось рыжее пламя. Шеф отступил в сторону, люди испуганно вскрикнули и заговорили сразу, хором, призывая шефа Брауни отойти, а Коннора – успокоиться.

Шеф сделал шаг назад, понимающе кивнул.

Руку жгло.

– Не трогайте ее, – прохрипел Коннор. – Не надо. Пусть еще побудет.

Он хотел было сказать «Не отнимайте ее у меня», но голос пропал. Осторожно, словно приближаясь к хищнику, Шон подошел к нему и вложил в ладонь что-то круглое, прохладное.

– Это мне батя из подземелья привез, – услышал Коннор и вспомнил: тот шарик, свет которого нарастает во тьме. – Пусть у вас побудет. Может, пригодится.

Потом Коннор вдруг понял, что день рухнул в вечер, такой же дождливый и темный. Все разошлись, решив, наверно, что он повредился рассудком, и никто не отважился встать на пути у безумного мага и забрать гроб на кладбище. Он сидел возле гроба, кукла с лицом Эммы была неподвижна. Слуги зажгли лампы, и в их свете Эмма казалась незнакомкой.

– Чего я хочу? – спросил Коннор вслух. – Почему мне так больно?

Возможно, именно так и сходят с ума, не желая отпускать то, что, в общем-то, никогда и не было твоим. Эмму убили, а он, Коннор, продолжает глумиться над ней, не позволяя обрести покой. Нормальное поведение для негодяя, который потерял свою звезду.

Вот был свет – и погас.

Коннор вздохнул, поднялся со стула. Эмму надо было отпустить. Он склонился над гробом, посмотрел в бледное спокойное лицо, поправил прядку золотистых волос. Она была с ним, и теперь ее нет.

– Прощай, – едва слышно сказал Коннор. – Я позову слуг.

Он склонился к ее губам, поцеловал, понимая, что Эмма не откликнется на его поцелуй. Надо было перевернуть страницу и жить дальше. Солнце садилось, и жизнь продолжалась, пусть это было глупо и жестоко.

Коннор не понял, в какой момент это произошло: его вдруг оттолкнуло в сторону, и он увидел тонкую руку, сжавшую лацкан его сюртука. Эмма уже не лежала, она сидела в гробу, румянец стремительно заливал ее лицо, и в широко распахнутых глазах не было ничего, кроме страха. Свет шарика из подземелья фейери вспыхнул так, что темный осенний вечер превратился в солнечный летний день.

– Коннор! – выкрикнула Эмма и тотчас же повторила шепотом: – Коннор…

Он схватил ее за руку, еще холодную, но уже живую. Дотронулся до лица – теплое. Взгляд Эммы метался по сторонам, словно она не могла понять, где находится: Коннор обхватил ее голову ладонями, заставив смотреть прямо в свое лицо, и спросил, не веря самому себе:

– Эмма? Ты меня слышишь?

За дверями гостиной что-то с грохотом упало, и по дому рассыпались удивленные и испуганные голоса. Эмма смотрела в глаза Коннора, и он чувствовал, как все, что в нем разорвалось и рухнуло за эти страшные дни, исцеляется и возрождается под ее взглядом.

– Слышу, – прошептала она. – Что случилось?

Коннор обнял ее, подхватил на руки, вынимая из гроба и стараясь не думать о том, что могло бы случиться. Он провел по волосам Эммы одним из аналитических заклинаний и понял, что произошло позавчера во дворце. Келемин приготовил им особый подарок, ударив Эмму последним заклинанием. Оно не убило ее, а погрузило в состояние, похожее на смерть.

Если бы Коннор не упрямился, не позволяя похоронить Эмму, то она пришла бы в себя уже в могиле. Фейери приготовил для нее поистине ужасную участь.

«Не думать об этом, – велел себе Коннор. – Только не думать».

– Все хорошо, Эмма, – ответил он. – Все уже хорошо.

***

Весть о невероятном воскрешении хозяйки поместья облетела Дартмун, и возле ворот стали собираться любопытные. Всем хотелось поскорее увидеть живой ту девушку, которая несколько часов назад лежала в гробу. Но в дом впустили только шефа Брауни и доктора Маквея. Остальным Кварна, рыдавшая теперь от радости, рассказывала о том, что все было, как в сказке, и несчастная девушка ожила от поцелуя любимого.

– Так и было! – восклицала она, поднося к глазам платок. – Мы с Дженни заглянули в щелку, и ах! Миледи Эмма уже не лежит, а сидит, живехонькая! Дженни так без чувств и опрокинулась набок. А я себя не помня, кинулась на кухню за подогретым вином. Первое дело при болезни! Поднесла его потом милой моей Эмме, а она улыбнулась мне и говорит: Кварна, это я!

Жительницы поселка дружно всхлипывали и шмыгали носами, а их мужья и сыновья предметно обсуждали полезные свойства подогретого вина и собирались немедленно его употребить. Миледи Эмма Эдельстан жива! Это дело стоило отметить, как следует!

Лежа под одеялом в спальне, Эмма слышала, как Коннор в коридоре говорил:

– Простите меня, шеф. Я был не в себе. Но я никогда не ударил бы вас, это точно.

– Да я понимаю, – отвечал шеф Брауни. – Что уж там, я и сам переживал.

– Ну вот! – доктор Маквей смешал микстуру и протянул Эмме стакан. – Сейчас вы в полном порядке. Заклинание фейери рассеялось, и теперь четко видно, что это была не смерть, а сон, в который вас погрузили. Мы все должны благодарить милорда Осборна за то, что он уперся и не позволил вас похоронить.

– Хорошо, что мне не стали делать вскрытие, – заметила Эмма, отпив горькую зеленоватую жидкость. Доктор рассмеялся.

– Вот уж точно! Я рад, что с вами все хорошо, но советую сегодня не вставать. Отдохните, а завтра с новыми силами начнете новую жизнь.

«Новая жизнь», – повторила Эмма. Это звучало странно и волнующе. Сколько всего удивительного и пугающего уместилось в эти дни – и теперь все кончилось и началось заново.

Доктор Маквей покинул комнату, пропустив Коннора, и Эмма вспомнила, каким было его лицо, когда она очнулась в гробу – он будто бы тоже умер, и жизнь возвращалась к нему.

– Как ты? – спросил он, присев на край кровати. Эмме вдруг подумалось, что все, что было с Коннором раньше, слетело с него, словно шелуха. Всю ту грязь, которая наросла на нем за годы столичной жизни, смыло и унесло прочь.

– Не знаю. Все как-то по-новому, – призналась Эмма и добавила: – Ведь не каждый день приходишь в себя в гробу.

Коннор кивнул, осторожно взял ее руку и поднес к губам.

– Эмма… – произнес он и, вздохнув, добавил: – Господи, я вообще не знаю, о чем можно говорить. Ты жива.

Он погладил Эмму по плечам, с прежней трепетной нежностью взял ее лицо в ладони, словно никак не мог поверить в то, что она рядом, что они оба живы, и все начинается заново.

– Почему ты не позволял меня хоронить? – спросила Эмма. Улыбка, озарившая лицо Коннора, была светлой, почти детской.

– Я не хотел, чтобы тебя забрали, – признался он. – Я не мог тебя потерять. Эмма, я…

– Ты просто снова спас мне жизнь, – сказала Эмма. Благодарность и любовь – вот чем были те чувства, которые наполняли ее, когда она смотрела на Коннора.

Коннор рассмеялся.

– Ты знаешь, – произнес он и вдруг умолк. Улыбка, проплывшая по его лицу, была смущенной – такой, какой он никогда не улыбался. – Я очень много сделал не так. Я причинил тебе много боли, Эмма.

Эмма хотела было перебить его, но Коннор приложил указательный палец к ее губам, приказывая молчать, и она умолкла.

– Я… – Коннор сделал паузу, словно то, что он пытался сказать, причиняло ему невероятные душевные страдания. – Я постоянно думал о нас. Пока мы шли через лес, пока лазали в подземном королевстве… постоянно. Я раскаиваюсь, Эмма. Мне надо было вести себя по-другому с самого начала. Не принуждать тебя, не привязывать к этому дому… Прости меня, если сможешь. Прости.

Эмма не сразу поняла, о чем он говорит, а потом вспомнила. Но сейчас то, что доктор Маквей назвал процедурой, красная нить на запястье, привязавшая Эмму к Дартмуну, подаренный ей дом, – все отступило в прошлое. Сейчас, после подземного королевства и гроба в малой гостиной, это казалось далеким и ненужным.

– Я не знаю, что будет потом, Эмма. Но я хочу, чтобы дальше мы с тобой шли одной дорогой. Я хочу никогда тебя больше не терять.

Он снова сделал паузу и спросил:

– Я хочу слишком много?

– Нет, – прошептала Эмма, понимая, что вот-вот разрыдается. Как и в королевском дворце, весь мир стекся к ним обоим, и в мире ничего не было, кроме них. Эмме хотелось, чтобы это не прекращалось.

– Эмма… – Коннор осторожно, так, словно боялся сломать, привлек Эмму к себе и спросил: – Ты выйдешь за меня замуж?

Тепло, которое расплывалось в груди Эммы, было похоже на зародившееся в ней солнце. Мир вдруг сделался огромным, светлым и ясным, не осенним и дождливым, а летним, пахнущим скошенной травой и звучащим криками стрижей. Сейчас, в эту минуту, они вернулись друг к другу по-настоящему, чтобы пойти дальше, держась за руки.

Эмма никогда не была такой счастливой.

– Да, – прошептала она, чувствуя, что плачет, и не в силах остановить эти слезы. – Да, Коннор, я согласна.

Эпилог

Свадебное платье было… Эмма замялась, пытаясь подобрать слова.

Как можно описать порыв ветра, солнечный свет, надежду?

– Идеальное, – уверенно произнес Тавиэль, поправляя одну из бесчисленных складок, и Эмма откликнулась:

– Да. Идеальное, Тавиэль.

Эльф улыбнулся. После приключений в лесах и подземелье он словно бы сделался старше – во всяком случае, серьезнее. До выхода невесты оставались считанные минуты, брачную церемонию решили провести частно, в гостиной дома, позвав только избранных гостей, и сейчас Эмма слышала, как внизу рассыпаются голоса.

– Ты уже можешь не продавать свои цветы, – сказал Тавиэль. – Но я надеюсь, что ты меня без них не оставишь.

Эмма улыбнулась в ответ. Цветы были частью ее души – хорошей, сильной частью, и она никогда не отказалась бы от своего рукоделия. Эльф прекрасно это понимал.

– Не оставлю, – ответила она. – Готовь витрины, у меня теперь новые инструменты.

В комнату заглянула Кварна – взволнованная, с влажным блеском в глазах, наряженная в лучшее платье, она всхлипнула и сообщила:

– Детка, все собрались, и священник приехал. Ждут тебя.

Эмма выдохнула, собираясь с силами. Если бы летом ей сказали, что она выйдет замуж за Коннора Осборна, то она рассмеялась бы этому человеку в лицо. Но тот Коннор, о котором сплетничал весь регион, давным-давно остался в прошлом. Эмма выходила замуж за того, кто закрыл ее от драконихи и отправился в подземелье, чтобы спасти.

«Он все это время спасал меня, – подумала она. – И я его тоже».

– Это и есть семейная жизнь, – негромко промолвил Тавиэль, выходя вместе с Эммой из комнаты. – Идти рядом, поддерживая друг друга.

– Так и будет, – откликнулась Эмма. – Так и будет.

Ее посаженным отцом был шеф Брауни – строгий, раскрасневшийся от такой чести. Парадный мундир с иголочки сидел на нем, словно влитой, на шее Эмма заметила порез от слишком старательного бритья. Шеф с восторженной улыбкой посмотрел на нее и мечтательно произнес:

– Эх, когда-то мы с моей вот точно так же, молодые, красивые…

Его голос дрогнул – шеф расчувствовался не на шутку. Эмма взяла его под руку, и они двинулись в сторону лестницы.

В гостиной разлилось целое море. Люди, пышные платья, пестрые ленты, букеты из орхидей и роз – когда Эмма сделала первый шаг по ступенькам, то маленький оркестр ожил, и дом наполнила мелодия старинного гимна, тонкая и сладкая, с яркими нотками восторга и любви.

Эмме казалось, что она идет по облакам.

Коннор стоял рядом со священником, и на мгновение Эмма не узнала его. Не влюбленный, но любящий всем сердцем, он больше не имел отношения к своему прошлому. Когда Эмма поднялась из гроба, у них обоих началась новая жизнь.

В ней будут цветы и дети. В ней будет любовь, надежда и поддержка, ясные дни и горячие ночи.

В ней будет все, о чем мечтала Эмма, и то, о чем она не отваживалась мечтать.

Шеф Брауни подвел невесту к жениху. Шон, в обязанности которого входило держать подушечку с кольцами, смотрел, забыв прикрыть рот. Эмма сжала руку Коннора, и он едва слышно произнес:

– Я никогда не смогу оторвать от тебя взгляд.

В груди разлилось тепло и звон, словно Эмма отпила шипучего из бокала. Священник раскрыл том Писания и проговорил:

– Возлюбленные чада мои, мы собрались здесь, чтобы соединить священными узами этого мужчину и эту женщину.

Эмма вспомнила, как Кварна рассказывала вчера о том, что многие неженатые мужчины городка искренне сокрушались о том, что богатая невеста, к тому же, наполовину фейери, так им и не досталась. Эмма оборвала ее рассказ со словами: «Если бы я могла, то вырвала бы из себя эту половину фейери». А утром пришло письмо: Мартин Ланфорд выражал свою радость по поводу бракосочетания, желал всего наилучшего и сообщал, что система безопасности подземного королевства уже в руках у людей.

Это давало надежду. Эмме хотелось верить, что люди найдут способ запечатать хозяев мира под землей. Пусть живут в своих блистательных городах и никогда не поднимаются на поверхность. Никаких Диких охот, никакого больше страха.

– И я спрашиваю тебя, Эмма, берешь ли ты в мужья этого мужчину? Согласна ли разделить с ним горе и радость, болезни и здравие?

– Трижды да, – ответила Эмма так, как того требовал обычай. Коннор улыбнулся, и Эмма подумала, что они обязательно будут счастливы. Иначе и быть не могло.

– Спрашиваю тебя, Коннор, берешь ли ты в жены эту женщину? Согласен ли разделить с ней горе и радость, болезни и здравие?

– Трижды да, – откликнулся Коннор и сжал руку Эммы, словно хотел никогда ее не отпускать – да и она сама никогда не отпустила бы того, кто не дал ей умереть.

– Тогда, дети мои, объявляю вас мужем и женой властью, данной мне Господом! – радостно провозгласил священник, и гостиная утонула в аплодисментах и восторженных возгласах. Осторожно, словно прикасаясь к чему-то бесконечно ценному, Коннор поцеловал Эмму в губы и негромко спросил:

– Навсегда?

– Навсегда, – откликнулась Эмма, утопая в своем счастье. – Навсегда, до края жизни и дальше.

Content

Звезда негодяя
Лариса Петровичева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог