Кирилл Рябов

Лихо

© Рябов К. В., 2023

© ИД «Городец», 2023

Дизайн обложки Татьяны Перминовой

* * *

Лихо

О, мой кот

нас обоих поймали

в полиэтиленовый мешок.

Егор Летов

Они явились днем, перед обедом. Выдрин заливал кипятком лапшу в контейнере, когда в дверь позвонили. Сначала длинно, затем несколько раз коротко, резко. И сразу начали стучать. Выдрин замер с чайником в руке посреди кухни. Он подумал о пожаре. Хотя дымом не пахло. Потом он подумал о лопнувшей трубе и мокрых соседях, живущих этажом ниже. Мелькнула даже безумная мысль о бывшей жене. Может, вспомнила спустя два года о затерянных под кроватью трусах и прибежала возвращать? Закрыв контейнер крышкой, он поставил чайник и вышел в прихожую.

— Открывайте немедленно! — крикнули из-за двери.

Выдрин посмотрел в глазок. На площадке стояли трое.

— Мы знаем, что вы дома, — сказал тот, который стоял ближе других. — Мы слышим музыку.

Из колонки играл Franz Ferdinand. Выдрин машинально сунул руку в карман штанов, нащупал смартфон и убавил громкость.

— Если вы не откроете, вынесем дверь. Не создавайте себе лишних проблем.

Выдрин несколько раз повернул колесико замка. Дверь тут же грубо распахнулась. Они вошли, оттеснив его вглубь прихожей. Впереди оказался невысокий, жирный мужик, с одной сплошной черной бровью. Она напоминала дохлую сколопендру, прилепленную к узкому лбу.

— Капитан Черненко, управление «Ч», — сказал он и показал удостоверение.

Двое других тоже достали удостоверения.

— Старший лейтенант Шмурнов, — представился рыжеватый крепыш.

— Младший лейтенант Синявский, — добавил третий, молодой и худощавый, похожий на стажера.

Немного судорожно Выдрин попытался заглянуть во все удостоверения, но не успел толком прочитать ни одно. Мелькнули печати, фотографии в мундирах, размашистые подписи. Потом удостоверения были убраны.

— Выдрин Александр Иванович? — спросил Черненко.

Сколопендра шевельнулась. Будто ожила.

— Да, — выдохнул Выдрин. — А что случилось?

— Не делайте, пожалуйста, резких движений, держите руки на виду, — сказал Шмурнов.

— Я не делаю, держу. А в чем дело?

— Где он? — спросил Черненко, глядя исподлобья.

— Кто?

Выдрин подумал о своем дошираке.

— Не надо прикидываться дураком, — добавил Шмурнов. — Ведь все равно никуда не денется. А вас привлечем за укрывательство.

— Да о ком речь-то? Объясните мне.

Он вспомнил своего спившегося друга Диму. Тот лежал в дурдоме. Потом вспомнил бывшего тестя, страдающего недержанием кишечных газов. Страдающего ли? Тот жил в области. О ком еще может идти речь? Отец умер. Брат эмигрировал. Жена ушла. Директор на прошлой неделе назвал его кретином. Ну и жизнь.

— Проверить помещения, — скомандовал Черненко. — А вы стойте на месте, Выдрин.

В квартире было две комнаты. В одну зашел Шмурнов. В другую Синявский. Черненко продолжал не мигая глядеть из-под брови. Выдрину было смешно и страшно.

— Извините, — пробормотал он. — Но я и правда не понимаю, что происходит. Вы не могли бы объяснить?

— Чуть позже вам все объяснят, — сказал Черненко.

— Здесь! — раздался из спальни юношеский голос Синявского. — Он тут, тут!

— Идемте.

Из гостиной вышел Шмурнов, почесывая нос дулом пистолета.

— Убери, — сказал Черненко.

Они зашли в спальню. Синявский показывал пальцем на кровать.

— Вот он, голубчик, дрыхнет. А я говорил, они днем дрыхнут, а ночью бесятся.

— Фу, какой мерзкий, — скривился Шмурнов.

Выдрину стало обидно. «Козел», — подумал он.

Посреди кровати, свернувшись калачиком, спал выдринский кот Диего породы донской сфинкс, похожий одновременно на рептилию и старичка.

— Игорь, понятых! — скомандовал Черненко.

Радостно засопев, Синявский вышел. Шмурнов наклонился к коту и громко сказал:

— Встать!

Диего приоткрыл недовольные зеленые глаза.

— Управление «Ч», — продолжал Шмурнов. — Вы задержаны!

Выдрин захохотал. Черненко повернулся к нему и спросил сквозь зубы:

— Что смешного, Выдрин?

— Ну, это… Это шутка? Розыгрыш?

— Обхохочешься скоро, — ответил Шмурнов, выпрямляясь.

— Кем вы приходитесь задержанному? — осведомился Черненко.

— Он мой кот, — ответил растерянно Выдрин.

— Кем ему приходитесь вы? То, что он кот, мы видим.

— Так это… Он тут у меня живет… Я его хозяин вроде как…

— Нет такого юридического статуса «хозяин», только при рабовладельческом строе, — сказал Черненко.

— И в БДСМ, — добавил Шмурнов. — Он не хочет вставать, Леша. Вязать?

Выдрин охнул.

— Погоди, — сказал Черненко. — Он вам не родственник, правильно?

— Ну я же человек все-таки.

— Значит, он ваш сожитель?

— Не знаю, наверно.

— Так и запишем в протокол.

Вернулся Синявский в компании двух юношей.

— Где его вещи? — спросил Черненко.

Диего тем временем встал, выгнул спину и потянулся. Потом позевал и снова лег.

— Ну, у него нет вещей. Игрушки только.

— Где они?

— Ну, я не знаю. Он их куда-то загнал, под кроватью, может.

— Игорь! — рявкнул Черненко.

Синявский встал на четвереньки и, светя фонариком смартфона, заглянул под кровать.

— Тут мячик, лягушка какая-то, дохлая мышь, а, нет, игрушечная… А еще кучка говна.

— Вы что, не убираете за сожителем? — спросил Черненко.

— Ну, не успел. Вообще он к лотку приучен.

— А что вы нукаете все время?

— Ну…

— Хватит! Игорь, доставай все. Понятые, внимание!

— Говно тоже доставать?

— На экспертизу.

Синявский натянул голубые латексные перчатки и полез под кровать. Выдрин растерянно смотрел на его откляченный тощий зад. Потом, чувствуя себя участником шизофренического представления, спросил:

— А в чем его обвиняют?

— Узнаете, когда вас вызовут, — сказал Черненко.

Синявский раскладывал в пакеты подкроватное содержимое. Шмурнов внимательно смотрел на кота.

— Где его документы?

— Да у него и не было никаких документов, — пожал плечами Выдрин.

— Совсем никаких?

— Ну… Извините. Есть ветеринарный паспорт.

— Сюда давайте.

Выдрин выдвинул ящик стола, порылся и достал синий буклетик. Шмурнов выхватил.

— Ишь ты! Диего, значит? В честь Марадоны, что ли?

— Нет-нет. В честь художника.

— Кастрирован? Ага, вижу. Прививки тоже…

Он убрал паспорт во внутренний карман.

— А, — сказал Выдрин. — А.

— Что вы акаете?

— А это точно не ошибка?

— Никакой ошибки.

— Но он же ни в чем не виноват.

— Следствие разберется.

— Следствие?

— А дальше — суд. Все, забираем.

— Постойте, — сказал Выдрин. — А…

— Переноску, блядь, в машине оставил, — перебил Шмурнов.

— Игорь!

Синявский выпрямился.

— Соловьев, сгоняй.

Один из юношей шустро выскочил из комнаты.

— Вы его правда, что ли, забираете? — спросил Выдрин.

Он глядел по очереди на всех — Диего, Шмурнова, Синявского, Черненко, оставшегося понятого. Тот зевал, раздув ноздри.

— Никаких шуток. Дело очень серьезное. Вам, Александр Иванович, советую не чинить препятствий. Иначе мы применим спецсредства. Это первое. Второе — уголовное дело за оказание… Как там, Вить?

— Ай, — отмахнулся Шмурнов. — Бла-бла-бла. Есть хочу. Обедать пора.

— Верно! Сейчас сдадим клиента и похаваем.

— Я в это просто не верю, — сказал Выдрин.

Никто не ответил. Вернулся понятой с сумкой-переноской. Шмурнов протянул к Диего руки.

— Стойте, пожалуйста! — закричал Выдрин. — Ну пожалуйста! Ну послушайте же… Это же что-то… Да это же… Да такого не может быть же…

— Же-же-же, блядь, — процедил Черненко. — Вы филолог, что ли? Лингвист?

— Нет. Все. Я не дам вам…

— Игорь!

Синявский подскочил, неловко, но болезненно выкрутил руку и прижал Выдрина головой к полу. Дышать стало тяжело. Налитыми кровью глазами Выдрин смотрел снизу, как Шмурнов схватил Диего за шкирку и засунул в сумку-переноску. Кот заорал и оскалил клыки.

— Перестаньте, — простонал Выдрин. — Он же боится…

— Это хорошо, — ответил откуда-то сбоку Черненко. — Но неправильно. Закон надо уважать, а не бояться.

Выдрин в последний момент сдержался и не назвал их козлами. Синявский отпустил руку. Она, потеряв чувствительность, болталась как плеть.

— Будем считать, что это недоразумение, — сказал Черненко. — Мы ведь тоже умеем быть гуманистами, Александр Иванович.

Потом они ушли.

Выдрин сидел на полу, баюкая руку и глядя в угол комнаты. Там стоял пустой кошачий лоток.

«А нагадил под кровать, подлец», — промелькнула мысль.

От этой мысли стало больно. Будто проглотил кусок стекла и тот медленно опустился в желудок, обдирая горло и пищевод. Выдрин перевел взгляд на окно. Подоконник был пуст. Диего любил сидеть там вечерами, когда солнце шло к закату и освещало комнату. Грелся. А еще на этом подоконнике Выдрин как-то раз занимался сексом с женой. И она чуть не выдавила спиной стекло. Оно треснуло. Пришлось вставлять новое. Это делал пожилой тощий дядька, от которого воняло уксусом. Или кошачьей мочой.

Из прострации Выдрина вывел звонок смартфона.

— Александр Иванович! Климов повесился! — раздался юношеский голос.

— Какой Климов? Кто это говорит?

— Миша Капустин, ваш ученик. Вы что, не узнали?

— А Климов — кто?

— Так это же тоже ваш ученик! Юра Климов! Мы вместе учимся у вас! Вы забыли?

Выдрин вспомнил. Действительно, оба — его ученики. И что делать?

— Так, — сказал он. — И что делать?

— Кому? — спросил Миша Капустин.

— Мне.

— Не знаю. Я просто позвонил сообщить…

— Спасибо, — сказал Выдрин.

— Пожалуйста.

Некоторое время они молчали.

— До свидания, — произнес наконец Миша. — До понедельника.

— До свидания, — ответил Выдрин. — До понедельника.

Когда боль в руке утихла, он встал и вышел на кухню. Лапша распухла, размякла и выглядела так, будто ее уже переварили. Из колонки пел Дэвид Боуи. Выдрин вывалил лапшу в унитаз, а контейнер выбросил в мусорное ведро. Потом достал смартфон и позвонил Лене, своей любовнице.

— Саша, — сказала она. — Что-то случилось? Мы же завтра встречаемся.

— А сегодня можем? — спросил Выдрин.

— Нет, сегодня я с детьми. А завтра их муж заберет на три дня. И я буду свободна. Ты забыл?

Выдрина всегда раздражало, что она называет бывшего мужа просто «муж», не добавляя «бывший». Он постоянно делал замечания. Но сейчас не придал этому значения.

— Я помню, — сказал Выдрин. — Просто подумал… Кое-что случилось.

— Серьезное?

— Странное. Я не знаю, что делать.

— Не трогай! — сказала Лена. — Извини, я не тебе. Глеб мою косметичку утащить хочет. Так что ты говорил?

— Ты можешь приехать? — спросил Выдрин.

— Саш, говорю же, я с детьми.

— А можно я приеду?

— Ну Сашенька, мама вот-вот придет. Не надо, чтобы она тебя видела. Ты же знаешь.

— А она может с детьми остаться?

— Нет. То есть может. Но она спросит, куда я поехала на ночь глядя. Саш, ты чего? Все забыл?

— Помню. Ладно.

— Скажи, что случилось?

— Не знаю, как сказать. В общем, тут сейчас пришли люди из полиции и арестовали Диего, моего кота. Ты его знаешь.

Лена молчала. На заднем плане слышался детский смех. И Выдрин, как всегда, чуть-чуть заревновал.

— Вот, — вздохнул он. — Такие дела. Сунули его в переноску и унесли. И я не знаю, что теперь делать.

Лена продолжала молчать.

— Я растерялся, честно говоря. Они ворвались. Я думал, за мной. Хотя я-то ни в чем не виноват. Но мало ли. А забрали кота. Мне чуть руку не сломали. Может, адвокату позвонить? У тебя есть знакомый адвокат?

— Саш, — сказала Лена. — Ты покурил что-то? Или понюхал?

— Ну приехали! Лен, ты что! Когда я… Ты хоть раз видела?

— Тебе Дима что-то дал?

— При чем тут Дима? Кота забрали! Сунули в сумку и унесли. Какое-то управление «Ч». Я ни разу не слышал о таком.

Выдрин смутился и замолчал.

— Сашенька, ты можешь вызвать кого-нибудь? Врача? Или твоей маме позвонить? Я бы приехала, правда. Но не могу детей оставить. Завтра обязательно приеду. Сейчас тебе нельзя быть одному.

— Да господи ты боже мой! — закричал Выдрин. — Да что же это такое! Почему ты меня не слушаешь? Почему ты мне не веришь?

— Сашенька, успокойся! Я слушаю! И верю!

— Ага, конечно! Я заметил!

Они замолчали. И только дышали друга на друга в телефоны. Он враждебно и обиженно. Она испуганно.

— Ладно, — сказал Выдрин. — Завтра приедешь, сама увидишь. Если приедешь, конечно.

И отключился, не дав ей ответить. Немного подождал. Из колонки пел Моррисси. А Лена не перезвонила.

Выдрину слегка поплохело. Он чуть сам не перезвонил ей. Даже собрался первым делом соврать, что случайно нажал ухом отбой. Но сдержался. Позвонить маме? Он позвонил маме.

— Мама, — сказал Выдрин. — Это я.

— Шурочка, как ты вовремя. В начале ноября мы с Владимиром Романовичем летим на две недели в Грецию. Ты сможешь приходить к нам и поливать его диффенбахию?

— Но это же еще не скоро, — сказал Выдрин.

— Хотелось бы знать заранее.

— Да, смогу.

— Спасибо, мой хороший! Владимир Романович шлет тебе привет.

— Молча?

— Что — молча?

— Я не слышал сейчас, чтобы он мне привет передавал.

— Ах ты такой шутник!

— Да, я такой. И у меня кота арестовали.

— О-хо-хо! А-ха-ха-ха! У-у-ху-ху-ху! Хе-хе-хе! Хихи! Санечка, приходи на той неделе ужинать к нам. Владимир Романович приготовит голубцы в конвертиках.

— Не знаю, смогу ли. Много работы. Надо готовиться к районной выставке. Да, а еще мой ученик повесился. В общем, забот хватит.

— Береги себя, Санечка. Созвонимся.

— Да, мама. Целую тебя.

До того как отключиться, он успел услышать:

— Вовик, тебе от Санечки привет.

— Какое счастье, — ответил Вовик.

Из колонки запела Лана Дель Рей.

— Ланочка, — пробормотал Выдрин и улыбнулся.

Он сходил в «Магнит», купил бутылку «Талки» и быстро напился. Стал бродить по квартире, задевая стены и бормоча ругательства. Потом немного поплакал. Но слез почему-то не было. Лишь глаза слегка зачесались. Умыв лицо, Выдрин лег на кровать, поставил рядом ноутбук и включил концерт The Cure. Музыка не утешала. Он осоловело смотрел на покрытое макияжем одутловатое лицо Роберта Смита, исполнявшего песню «One hundred years».

— Да уж, — пробормотал Выдрин.

И уснул.

Его скинули с кровати грубые мужичьи руки, больно вцепившиеся в волосы и ворот рубашки. Человек с одной сплошной бровью навис над ним и заорал:

— Не шевелиться, падаль!

Выдрин попытался ответить, что не шевелится, но рот будто глиной забили.

— Кот дал показания! — продолжал человек. — Умный оказался. Но мы все равно его повесим. И тебя повесим.

— За что? — с трудом выговорил Выдрин.

Было ощущение, что он пытается говорить под водой. Человек наклонился. У него было лицо сожителя матери, Владимира Романовича.

— За ноги, — сказал он жарким шепотом.

Бровь возбужденно задрожала.

— Голова твоя нальется кровью и лопнет.

— Помогите, — пробормотал Выдрин.

И проснулся.

Кто-то длинно звонил в дверь. За окном светило солнце. Хотя засыпал он в потемках. Ноутбук почему-то показывал порнографию: белый лысый мужик и толстая негритянка сплелись в позе 69. Выдрин слез с кровати и, опираясь о стену, доковылял в прихожую. Смотреть в глазок было страшно. Но он себя пересилил. И тут же открыл дверь. Вбежала Лена, размахивая смартфоном.

— Ты чего трубку не берешь? — закричала она. — Я чуть не чокнулась.

Выдрин попытался обнять ее. Лена отстранилась.

— Я не слышал. Рано уснул. И проспал все на свете.

— Фу, — сказала она. — Иди хоть умойся. И зубы почисти. Перегаром за километр несет.

— Только не уходи, — попросил Выдрин. Убежал в ванную и еще раз крикнул оттуда: — Не уходи, я быстро!

— Да не ухожу я никуда, — отозвалась Лена.

Он тщательно умыл набрякшее лицо. Два раза почистил зубы и язык. И оба раза чуть не сблевал.

Лена ждала на кухне. На конфорке грелась турка с кофе.

— Саш, а ты чего вдруг нажрался? — спросила Лена, когда он вышел.

— Мне было плохо. Кота забрали. Ты не едешь. Маме позвонил, она вообще ничего не слышит.

Выдрин обреченно махнул рукой.

— Ты знаешь, почему я не приехала, — сказала Лена. — Я не могла. А если бы даже смогла. Чего мне ехать? На тебя пьяного смотреть?

— Но я трезвый был! Это я потом уже с горя не рассчитал.

— Ну с какого еще горя? Я приехала. И кот найдется.

— Да как он найдется, когда его арестовали?!

— Саш, перестань чушь молоть!

— Это не чушь. Не веришь, сходи и сама посмотри. Его нет! Арестован!

Лена прикрыла глаза ладонью.

— А еще ученик мой повесился вчера.

— Господи! Ужас какой! Почему?!

— Не знаю. В понедельник выясню.

— У тебя могут быть проблемы из-за этого?

— Понятия не имею. Не должно быть. Честно говоря, когда позвонили, я даже не сразу понял, о ком речь.

Лена налила две чашки кофе.

— Останешься? — спросил Выдрин.

— Ну если не выгонишь, останусь.

— Мне сейчас очень плохо.

— Не переживай, все наладится. Я рядом.

— Спасибо, любимая.

Потом они пили кофе. Лена что-то рассказывала про детей, про бывшего мужа, про маму, про свекровь. Выдрин слушал вполуха.

— Пойдем? — спросил он, когда она выговорилась.

— Сначала я в душ.

Выдрин ушел в комнату. Выключил ноутбук, который продолжал все это время показывать порнографию. Потом застелил кровать чистой простыней. Пришла Лена. На ее ключицах лежали капельки воды.

— Милая, — прошептал Выдрин и потянулся к ней.

Его переполняла нежность и похмельная сентиментальность. Но у него ничего не получилось. С ощущением тщетности он целовал и гладил ее тело. Потом Лена сосала и мяла его вялый член. Выдрин смотрел на ее макушку, но испытывал лишь смущение и растерянность. Вскоре ей надоело. Сев по-турецки, Лена большим и указательным пальцем пыталась снять с языка прилипший волос.

— Сиди так, — сказал Выдрин.

— Ой, Саш, не надо, — ответила она.

Но он достал из ящика стола альбом, карандаш и быстро накидал эскиз — голая Лена сидит по-турецки, правда, руки лежат на коленях. Показал ей.

— Симпатично, — сказала она, посмотрев мельком. Пару лет назад это приводило Лену в восторг. С тех пор Выдрин нарисовал десятки ее портретов. А больше удивить было нечем.

— Чем займемся? — спросила она.

— Идей у меня нет, — сказал Выдрин. — Слушай, наверно, нужно искать адвоката. У тебя нет знакомых?

Лена пожала плечами:

— Вроде нет. А зачем тебе адвокат? Это из-за того мальчика, который повесился? Все-таки, думаешь, будут проблемы?

— Да нет же, адвокат нужен коту. Я так понял, его станут судить.

— Ой, ну все! — Лена слезла с кровати. — Надоело этот бред слушать.

И стала, сопя, одеваться.

— Ты куда? — спросил Выдрин.

— Домой. Чего мне тут делать?

— Но почему ты мне не веришь?! Ты ведь сама видишь, его нет.

— Да, да. Он в тюрьме. Его ФСБ арестовала. Я слышала.

— Ну да, — пробормотал Выдрин. — Правда, не уверен на самом деле, что это ФСБ. Какое-то управление «Ч». Могут быть и менты.

Лена вышла из комнаты. Выдрин натянул штаны и выбежал следом.

— Куда ты?

— Саш, мне не по себе. И страшно.

— Бросаешь меня? — закричал Выдрин.

— Нет. Просто ухожу.

— А мне что делать?

— Успокоиться. Собраться с мыслями. Отдохнуть.

— От чего мне отдыхать?

— Тебе виднее. Что тебя беспокоит?

— Кот.

— Открой, пожалуйста, дверь.

— Ладно, — сказал Выдрин, напрягая живот, чтобы не дрогнул голос. — Хорошо.

Он повернул колесико замка. Лена выскользнула на лестничную площадку. На мгновение замедлилась.

— Береги себя.

И побежала вниз по лестнице.

— От чего мне себя беречь? — крикнул вдогонку Выдрин.

Лена, конечно, не ответила. Спустившись на пару этажей, она вызвала лифт. Из-за мусоропровода, шаркая, вышел старик с мусорным ведром. Это был сосед сверху.

— Здравствуйте, Илья Абрамович, — сказал Выдрин немного истерично. — Вы моего кота не видели?

— Кота? — спросил старик удивленно и поднялся на свой этаж.

Оставалось примерно двести грамм «Талки». Но Выдрин переборол желание утопить мозг в дофамине. Ушел в комнату и стал отжиматься. Получилось шесть раз. Потом он шлепнулся грудью и животом об пол и некоторое время лежал, разглядывая пыльный паркет.

«Господи, неужели я никому не нужен?» — подумал он, вытянул шею и посмотрел на потолок.

Послышалось тихое жужжание. Выдрин встал и вытащил из-под подушки смартфон. Номер был скрыт. Но он ответил.

— Александр Иванович, капитан Черненко беспокоит. Виделись вчера.

— Я вас помню, — сказал Выдрин.

И чуть не добавил: «Вы мне даже приснились».

— Завтра часикам к двум подойдите в управление. Есть кое-какие вопросы по вашему сожителю.

— Он не сожитель. Он мой кот.

— Это мы уже обсуждали. Запишите адрес. Пропуск будет у постового на входе.

Черненко продиктовал, и Выдрин торопливо записал в подвернувшийся альбом с рисунками. На животе Лены. Затем заштриховал ей промежность и стиснул карандаш. Но сломать не получилось.

— Скажите, что с ним? Как он себя чувствует? Его кормили?

— Завтра все узнаете.

— А нельзя ли прийти позже? — спохватился Выдрин. — У меня как раз до двух занятия.

— Александр Иванович, постарайтесь не опаздывать, — ответил Черненко.

И отключился.

Ночью Выдрин то и дело подскакивал, хватал смартфон и смотрел время. Казалось, что прошла целая вечность и он упустил нечто важное. Но каждый раз оказывалось, что прошло не больше часа. До утра оставалось еще долго. Сны были короткие, безумные. В одном из них голая Лена лежала на кровати в обнимку с Диего. Кот щурил довольные глаза.

— Что происходит? — спросил Выдрин.

Лена посмотрела на него насмешливо:

— Не будь дураком, Саша. Это всего лишь кот.

В другом сне Выдрин бегал по потолку и никак не мог спуститься. У него кружилась голова. И перехватывало дыхание. Он беспомощно подпрыгивал сверху вниз и тянулся к полу. В комнату вошел лысый человек. Выдрин видел лишь его темя. Побродив из угла в угол, человек остановился и посмотрел вверх. У него было гладкое лицо без бровей и ресниц. Оно напоминало маску. Человек протянул руку. Выдрин закричал и проснулся. Он лежал на краю кровати, свесив голову. Будильник играл песню «Say it» группы Blue October. Утро было солнечным.

На работе Выдрин первым делом зашел к завучу. Это была полная пятидесятилетняя женщина. Звали ее Ирина Михайловна Пряник. Она носила пепельное каре и душилась приторно-сладкими духами, от запаха которых щекотало в носу. Выдрин несколько раз слышал, как ученики называли ее за глаза «сиськастая». Кажется, она об этом знала.

— Мне нужно уйти с двух последних уроков, — сказал Выдрин.

— Саша, — сказала Ирина Михайловна.

— Что?

— Вы же знаете, заменить вас некому. Вы единственный учитель ИЗО.

— Дело срочное. Неотложное.

— Вы женитесь?

— Нет, — ответил Выдрин и с тоской подумал о Лене.

— У вас кто-то умер?

— Никто не умер.

— Тогда, мне кажется, дело не такое уж срочное. Вы же знаете, скоро выставка…

— Меня вызывают в полицию, — сказал Выдрин.

Ирина Михайловна придвинулась вплотную.

— Что вы натворили, Саша? — спросила она шепотом.

— Я ничего не натворил. Это даже не связано с самоубийством Миши Капустина.

— Каким еще самоубийством Капустина? Что вы такое говорите? Я его видела пять минут назад.

— Правда? Господи, ну хоть это оказалось ошибкой. Видимо, меня разыграли.

— Кто разыграл?

— Не знаю. Мне позвонили и сказали, что Миша Капустин повесился.

— А кто звонил?

— Кто-то из учеников. Я даже не сразу узнал его. Не важно. Ирина Михайловна, отпустите меня. Это очень важно.

— А у вас есть повестка?

— Нет.

— Как же так?

— Задержан кое-кто из моих близких. Я должен выяснить, в чем дело. Вчера мне позвонили…

— Опять позвонили?

— Ну да.

— Может, тоже розыгрыш?

— Нет, это не розыгрыш. Его задержали при мне. А потом позвонил следователь и сказал, чтобы я пришел.

— Поклянитесь, что вы ни в чем не замешаны, — сказала Ирина Михайловна.

— Клянусь своим здоровьем.

— Но только принесите из полиции справку, что вы были у них, и какую-нибудь расписку, что вы ничего не совершили.

— Я спрошу, конечно.

— Хорошо. Два последних урока отменим у вас.

— Спасибо, Ирина Михайловна.

Выдрин наклонился поцеловать ей руку. Она засмущалась, дернулась, и он чмокнул ее часы.

— Ступайте, — сказала Ирина Михайловна.

Она заметно покраснела. Выдрин вышел из кабинета. Настроение улучшилось. Он открыл «Телеграм». Сообщений не было. Лена последний раз была онлайн вчера днем. Он заволновался. И снова стало тошно.

Его последний урок был у класса, в котором учился Миша Капустин. Когда прозвенел звонок, а ученики затихли, Выдрин спросил:

— Миша Капустин пришел?

— Я тут.

Встал высокий и худенький печальный мальчик с длинными светлыми волосами.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Выдрин.

— Не очень, если честно.

— Но ты здоров?

— Ну, здоров.

— Прекрасно! А то мне тут позвонили и сказали, что ты повесился. Ужас, правда? Кто бы это мог быть? Не знаешь?

Миша всхлипнул:

— Это я вам звонил, Александр Иванович. Повесился не я, а Юра Климов.

Выдрин слегка привстал и тут же плюхнулся назад на стул.

— Да что ты такое говоришь, Мишенька?

— Это я вам звонил. Повесился не я, а Юра Климов, — послушно повторил Миша.

Класс молчал. Выдрин отчетливо слышал стук своего сердца. И, казалось, все слышат. Он даже приложил руку к груди.

— Александр Иванович, вам плохо? — спросила Ника Некрасова.

— Ты ведь не шутишь? — спросил Выдрин.

Миша качнул головой. Вдруг сморщил лицо и заплакал.

— Сядь. Так что, он умер?

— Еще как, — ответил с задней парты Саша Иванов.

— А почему?

— Почему умер?

— Да нет же! Зачем он это сделал?

— С бабой поругался.

— С какой еще бабой? — спросил Выдрин. — Вы чего? Вам же по четырнадцать лет.

— Мне пятнадцать уже, — сказал Саша.

— Потому что ты — дебил, — ответили ему.

— Слышь, пизда!

— Тихо! — крикнул Выдрин. — Начинаем урок. Так. Значит. На чем мы в прошлый раз остановились? Отличие сюжета от содержания?

— Он два дня висел в гараже, вытянулся как макаронина, — вставил Саша.

Накатила невыносимая тошнота.

«Заткнись», — подумал Выдрин.

И вяло спохватился, не сказал ли это вслух.

— Александр Иванович, давайте объявим минуту молчания, — предложила Ника.

Она сидела за первой партой, прямо перед учительским столом, но голос ее звучал откуда-то издалека.

— Да, правильно. Минута молчания.

Выдрин встал. И дети встали, громко двигая стулья. Потом где-то сзади раздался смешок, послышалась возня.

— Але, пидрила.

— Сам пидрила.

В класс зашла бледная Ирина Михайловна. Кажется, она даже похудела.

— Сейчас позвонили…

— Мы уже знаем, — сказал Выдрин. — Вот, минута молчания.

— Это правильно, — ответила завуч. — Да. Леонид Георгиевич был прекрасным человеком и замечательным директором. Это большая утрата для всех нас.

Кто-то сказал «воу».

Выдрин приоткрыл рот, закрыл, опять приоткрыл и кое-как выдавил:

— А мы по Юре Климову. Это он повесился, а не Миша Капустин.

— Что? — переспросила Ирина Михайловна.

Глаза у нее затуманились. Она покачнулась. Выдрин успел подхватить ее за подмышки. Кофточка на Ирине Михайловне задралась, обнажив похожие на тесто, большие, белые бока. Ноги подкосились. Он сумел усадить ее на стул.

— А директор тоже повесился? — спросил Саша.

— Помолчи, — слабо ответила Ирина Михайловна.

— Давайте в медпункт сходим.

Завуч посмотрела на него глазами испуганного ребенка.

— Давайте, давайте. Ника за старшую. Открывайте учебники, читайте сегодняшнюю тему.

Он помог Ирине Михайловне встать и, придерживая за плечи, вывел из класса. В коридоре ей стало чуть лучше. Она сказала:

— Какой-то ужас. Мне сказали, он вчера пошел в зоопарк и каким-то образом упал к белому медведю. И тот его, конечно, не пощадил.

— Может, тоже розыгрыш? — сказал Выдрин.

— Почему «тоже»? С вашим учеником подтвердилось, как я поняла. Ох, будет нам взъебка!

Выдрин никогда не слышал от нее таких слов и смущенно кашлянул.

В медкабинете было светло, прохладно и пахло чем-то горьким. Медсестра уложила Ирину Михайловну на кушетку и достала аппарат для измерения давления. Выдрин топтался рядом.

— Саша, простите, что пришла к вам. Но вы мужчина. Мне нужна была мужская поддержка.

— Сейчас не разговаривайте, — вмешалась медсестра.

Она застегнула манжет на руке завуча и качала грушу.

— Ничего страшного, Ирина Михайловна. Но только я не единственный же мужчина. Есть еще учитель труда Сергей Павлович…

— Ну какой он мужчина?! Он хам и пьяница.

— Не разговаривайте же, — сказала медсестра. — Теперь заново придется.

Завуч прикрыла рот рукой. Медсестра посмотрела на экранчик аппарата:

— Сто двадцать на семьдесят. А сердце не болит?

— Дайте мне валерьянки или корвалолу. Саша, ступайте в класс. Оставшиеся уроки отменим. Проведем совещание коллектива.

— Хорошо, — сказал Выдрин. — Только вот мне надо уйти, помните?

— Куда?

— Мы утром говорили. О моем деле.

— А, что вас к следователю вызвали? Я совсем забыла.

Выдрин издал невнятный утвердительный звук. Медсестра невозмутимо капала в стакан корвалол. Или валерьянку. Ирина Михайловна тяжело села. Выдрину показалось, она, как может, втягивает живот.

— Безумие! Зачем он поперся в зоопарк? И как он к этому медведю свалился? Мне сказали, то, что осталось, собирали из воды сачком.

— Простите, — перебила медсестра. — А о ком речь?

— Директор погиб, — ответила завуч. — Его медведь задрал.

— Надо же. Прямо как моего тестя. Правда, того не медведь, а кабан. Тесть, главное, не охотник. За грибами пошел. Ужас, что творится!

Медсестра покачала головой и протянула стакан.

Выдрин вернулся в класс. Из-за двери он слышал галдеж, но когда зашел, все замолчали. Он сел.

— Думаю, продолжать урок нет смысла. Все в шоке. Давайте посидим и помолчим.

Некоторое время все просто сидели, а потом стали потихоньку доставать смартфоны. Достал и Выдрин. Лена заходила в «Телеграм» шесть минут назад. Он испытал облегчение. И тут же злость, обиду и ревность. Искушение написать ей что-нибудь он поборол с большим трудом.

Прозвенел звонок, и дети начали торопливо собираться.

— А завтра будет урок? — спросила Ника.

— Ну да, почему нет? — ответил Выдрин. — Жизнь продолжается, несмотря ни на что.

— Не у всех, — обронил Саша, проходя мимо.

«Скотина, — подумал Выдрин. — Но он прав».

Накатила противная слабость. Он вдруг понял, что два дня ничего не ел. Последнюю трапезу прервали сотрудники управления «Ч». Потом была водка. Потом Лена. Аппетита никакого, конечно, не было. И сейчас он не появился. Просто слегка потемнело в глазах, задрожали руки, и на спине выступил липкий пот. Выдрин заглянул в ящик стола, не затерялась ли там конфета или шоколадка. Но нашел лишь порнографический рисунок на листе А4. Его преподнес Саша Иванов на прошлом уроке. Мужчина, лицом похожий на Выдрина, совокуплялся с гигантской женской головой, у которой вместо рта была вагина, а вместо глаз груди с торчащими сосками. Исполнено было недурно, даже талантливо. И все равно Выдрин собирался выбросить рисунок. Но положил в стол, отвлекся и забыл.

Он свернул лист на четыре части, сунул в задний карман и вышел из класса. В коридоре его ждала Ника.

— Ты чего-то хотела? — спросил Выдрин, запирая дверь.

Она чуть пожала плечами:

— Просто хотела сказать, чтобы вы сильно не переживали. А то у вас такое лицо, будто живот прихватило. Все будет хорошо. Сами увидите!

— Ну да, ну да, — пробормотал он.

— Вы очень хороший, Александр Иванович. Не расстраивайтесь, ладно?

Он попробовал улыбнуться, вышло, кажется, так себе.

— Ник, занеси, пожалуйста, журнал с ключами. Мне совсем некогда. Надо бежать.

— Хорошо, — сказала она. — Занесу.

— Погоди. Слушай, у тебя нет какой-нибудь конфеты или шоколадки? Я откуплю.

Ника достала из рюкзака пару батончиков:

— Угощайтесь. Не надо откупать ничего.

— Спасибо, — сказал Выдрин. — Знаешь, столько всего навалилось за эти дни. Голова кругом. Меня будто растащили. И надо как-то собраться.

Он подумал, что негоже тридцатипятилетнему мужику вываливать свои проблемы на голову четырнадцатилетней девочки. И умолк. Хотя Ника, кажется, готова была послушать.

— Ладно, пока. До завтра!

— До завтра, — отозвалась она.

Выйдя из школы, Выдрин вызвал такси. Дожидаясь машину, он неспешно прогуливался туда-сюда и ел батончик. Мимо прошли старшеклассники с сигаретами в руках.

— Приятного аппетита, — крикнул один насмешливо.

Выдрин смущенно отвернулся, достал смартфон. Сердце забилось. Лена прислала сообщение — грустный смайлик.

«Я соскучился», — тут же написал он.

И добавил: «Очень сильно».

И еще: «Мне плохо без тебя».

А потом: «Когда мы увидимся?»

Она долго что-то писала в ответ. Выдрин таращился в экран. От напряжения у него заломило виски. Но сообщение так и не пришло.

Прикатило такси. Водитель был пожилой, небритый и опухший.

— Был там на днях, — сказал он, трогаясь.

— Где?

— А по вашему адресу, куда едем. Вез одноногую и однорукую бабу. У нее вместо ноги протез. И вместо руки протез. Как же ее так угораздило?

И умолк.

Выдрин достал смартфон.

«Тебе лучше?» — написала Лена.

«Хочу тебя увидеть. Сможешь вечером?»

«Пока не знаю. Ты сейчас на работе?»

«Нет. Еду по поводу Диего. Еще у нас директор школы умер. Его медведь сожрал. Представляешь?»

«Ох», — прислала Лена и вышла.

«Что? В чем дело?» — занервничал Выдрин.

Она не возвращалась. Он сунул смартфон в карман и уставился в окно. Остановившись перед светофором на красный свет, водитель стал сильно ерзать о сиденье.

— Вам нехорошо? — спросил Выдрин.

— Порядок! Просто жопа зачесалась.

Потом сказал:

— Вы курящий?

— Нет.

— А можно я закурю? И вам сигарету дам.

— Курите, а я не буду, — сказал Выдрин.

Таксист сунул в рот сигарету, чиркнул зажигалкой и закашлялся так сильно, что вырулил на встречную полосу.

— Ай, — выдохнул Выдрин и непроизвольно сжал колени.

— Спокойно! — хрипло сказал таксист и вернул машину на свою полосу.

Сзади засигналили. Он мрачно поглядел в зеркало заднего вида:

— Пидор! Повезло тебе, что я с пассажиром.

Выдрин достал смартфон. Лены не было. Он заглянул в школьный учительский чат. Тишина. Понятно, все сейчас на совещании. Поколебавшись, Выдрин снова написал Лене: «Я не понимаю, что происходит. Объясни, пожалуйста, что не так?»

Решив не прикасаться к смартфону ближайшие два часа, Выдрин сунул его в карман. Продержался минут пять. Снова достал. Лена так и не появилась. Хотелось как-нибудь ее мысленно обозвать, только не очень грубо, но в голову ничего подходящего не пришло.

Такси остановилось у серого трехэтажного здания. Оно напоминало гигантский комод. К входу вела небольшая лестница. Над железной дверью висел триколор.

— До свидания, — сказал таксист. — Ставлю вам пять звезд.

— Взаимно, — пробормотал Выдрин.

Поднимаясь по ступенькам, он еще раз проверил смартфон. Лена не появлялась. Он удалил два своих последних сообщения. Но легче не стало.

Дверь оказалась заперта. Выдрин позвонил в домофон. Ответил строгий мужской голос:

— Слушаю.

— Як капитану Черненко. Он мне назначил на два часа.

— Фамилия?

— Капитан Черненко.

— Ваша фамилия.

— Ой. Моя — Выдрин.

— Как? Мымрин?

— Выдрин.

Домофон издал мурлыканье. Выдрин вошел в просторный, светлый вестибюль. У входа стоял высокий постовой в сером костюме.

— Паспорт.

Выдрин показал.

— Теперь, пожалуйста, выложите все из карманов в лоток.

Он достал смартфон, ключи, бумажник, складной нож, паспорт, шоколадный батончик.

— Это все?

Выдрин обшарил карманы:

— Тут еще какая-то квитанция.

— Доставайте.

Он вытащил сложенный вчетверо лист и кинул в лоток. Постовой развернул.

— Это не мое, — сказал Выдрин. — Один мальчик нарисовал. Я хотел выкинуть. И забыл.

— А зачем вам нож?

— Карандаши точить. Я художник.

Постовой снова посмотрел на рисунок. Потом вручил пропуск:

— Третий этаж.

— Спасибо.

Выдрин поднялся на третий этаж. Коридор освещался тусклыми люминесцентными лампами. Они чуть слышно гудели. Пол поскрипывал. Казалось, на весь этаж нет ни одной живой души. Отыскав нужный кабинет, Выдрин наклонился к двери и прислушался. Тишина. Он посмотрел на табличку с номером, заглянул в пропуск и постучал. Кажется, кто-то отозвался. Выдрин вошел и сначала подумал, что ошибся дверью. Помещение было размером с актовый зал. Свет не горел. Окна были занавешены. У дальней стены стоял стол, освещенный лишь неяркой настольной лампой. Там сидел человек. Он махнул рукой и крикнул:

— Выдрин, проходите.

Ступая осторожно, будто по тонкому льду, он подошел к столу. Утомленно прикрыв глаза, капитан Черненко массировал двумя пальцами переносицу. Потом опустил руку на стол и посмотрел из-под брови:

— Что вы стоите? Садитесь.

Выдрин сел на табуретку. Та вдруг затрещала. Он стиснул ягодицы и приподнялся, переместив вес на ноги.

— Лоток принесли? — спросил Черненко.

— Нет. Он у постового. Я туда вещи положил.

— Я про лоток вашего сожителя.

— Вы не просили.

— Разве? Ладно. Пришлю за ним сотрудника. Минуточку.

Черненко поднял крышку ноутбука, пощелкал мышью. Наклонился к экрану. Что-то напечатал. У Выдрина ломило бедра, колени дрожали. Он попробовал осторожно устроиться, но табуретка опять затрещала и, кажется, пошатнулась. Пришлось снова напрячь ноги.

— А чем вы занимаетесь, Александр Иванович?

— Сижу, — ответил сдавленно Выдрин.

Черненко внимательно посмотрел на него.

— Я имел в виду работу.

— Ах, это. Я учитель ИЗО в школе.

— ИЗО? Это что такое?

— Изобразительное искусство.

— Рисование то есть?

— Ну да, в общем.

— Так бы и сказали. Хм, ИЗО. И как успехи?

Выдрин пожал плечами:

— Ну, потихоньку.

— А это не у вас недавно был скандал с физруком, который украл у старшеклассницы шорты и надел на себя?

— Нет, — выдохнул Выдрин.

Он снова попытался усесться. Тут же напрягся. Поясницу стало ломить.

— Вы в туалет хотите? — спросил Черненко.

— Нет.

— Хорошо. А то у нас тут авария небольшая. Воды нет. Потерпите. Я долго не задержу.

Он закрыл крышку.

— Скажите, как вы познакомились с вашим сожителем? И как давно он с вами проживает?

Выдрин застонал и выпрямился. Черненко прищурился:

— Что с вами?

— Можно я постою?

— У вас геморрой, что ли?

— Нет.

— Тогда сядьте. Я не люблю, когда над душой стоят.

— Ваша табуретка, кажется, вот-вот развалится.

— Глупости не говорите. Садитесь смело.

— А если она развалится?

— Сядьте, наконец, — сказал Черненко сквозь зубы.

— Я не виноват.

Выдрин сел. Табуретка затрещала, но выдержала.

— В чем не виноват? — спросил Черненко.

— Если табуретка развалится.

— Но она же не развалилась. Вы на ней спокойно сидите.

— Да. Но я думал, она развалится.

— Вы пили сегодня? Принимали какие-то препараты?

— Нет, что вы! Я же с занятий.

— Будто это помеха.

— Я вообще не пью особо. И не курю.

— А бабы?

— Ну, у меня есть девушка.

— Хоть это! Ладно. Хватит кля-кля.

— Кля-кля?

— Да, я говорю, хватит кля-кля. Вернемся к делу. Как вы познакомились с сожителем?

— С котом, да?

— С сожителем! Какая разница, кот он или не кот? Если бы он был человек, вы бы его в третьем лице все время называли человеком? Выдрин, не злите меня. Я ужасно устал. День сегодня тяжелый. Давайте поскорее кончим. Отвечайте.

— Ну, он вообще жил у моей бывшей тещи. Она взяла котенка. Четыре года назад. А потом он как-то ночью обоссал ей ноги. И она отдала его нам с женой. Вот.

— Дальше.

— Потом мы разошлись. И Диего остался у меня.

— Имя ему вы придумали?

— Да, я.

— А теща его как называла?

— Не помню уже.

— Надо вспомнить. Это важно.

— Лысик, кажется.

— Ага, значит, Лысик. Он всегда с вами был?

— Ну да.

— Что, ни разу не сбегал?

— Один раз сбежал на даче. Его мальчишки поймали и принесли.

— И все?

— Кажется, все.

— Дача ваша?

— Бывшей жены.

— Он какой корм обычно ел?

— Ну, я ему покупаю фарш, рыбу, молоко, творог.

— То есть специальными кормами его не кормили?

— Да он их и не ест особо.

— На выставки возили?

— Один раз хотел. Жена хотела, точнее. Но его забраковали. Что-то у него с веками не в порядке.

— Кто еще знаком с вашим сожителем, кроме вас и бывшей жены?

— Теща, например.

— И все?

— Ну, мой друг Дима его знает.

— Полное имя вашего друга?

— Дмитриев Дмитрий Дмитриевич.

— Серьезно? Такое имя?

— Да.

— Он чем занимается?

— Особо ничем. Он сейчас в больнице.

— Что с ним?

— Это психиатрическая больница. Понимаете, он пьет очень много…

— Ясно, — перебил Черненко. — Кто еще?

— Моя девушка.

— Как ее зовут?

— Елена Сергеевна Жамнова.

— Давно они знакомы?

— Года два.

— Она ему дарила подарки?

— Подарки? Нет. Она к нему всегда была равнодушна. «И к тебе, и к тебе», — вмешался гадский внутренний голос.

— Он кусал ее? Царапал?

— Нет. Он очень спокойный и добрый.

— А вас?

— И меня нет. Никого.

— Почему он с вами остался, а не с женой?

— Ну, там отдельная история…

— Рассказывайте.

— Ее новый муж, тогда еще он был не муж, потом стал мужем, он не любит животных.

— И все?

— Все.

— Так это никакая не история. А обстоятельство. — Черненко вздохнул:

— Ну, собственно, больше вопросов к вам не имеется. Давайте пропуск подпишу, и можете идти.

Выдрин протянул листок. Черненко расписался.

— А можно узнать, в чем он провинился?

— Видите ли, дело вашего сожителя содержит государственную тайну. Оно под грифом «совершенно секретно». Понимаете, что это означает?

— Да. И нет. Он же кот! Черненко задумчиво покивал.

— Он в тюрьме сейчас? — спросил Выдрин. — Я могу его увидеть?

— Пока идет следствие, ему разрешены встречи только с адвокатом.

— А у него есть адвокат?

— Нет. Он еще даже не арестован. Пока лишь задержан. Вот когда будет произведен официальный арест, тогда можно будет нанять адвоката.

— Я могу это сделать?

— Конечно. Ваше право.

— Скажите, а если он ни в чем не виноват?

Черненко нахмурился:

— В этом будет разбираться суд.

— Как его накажут, если суд решит, что он виноват?

— По данной статье — вплоть до пожизненного заключения. Но поскольку он кот, скорей всего, просто на живодерню отправят.

Выдрин ахнул.

— Закон суров, но это закон, — сказал Черненко. — Без закона жить нельзя. Без закона мы все превратимся в дикарей.

— Простите, товарищ капитан. А вы…

— Что?

— Вы верите в его виновность?

— Слово «верите» тут неуместно, Выдрин. И потом, я не адвокат и не прокурор. Я — оперативный работник.

— А допрос был?

— Чей? Кого?

— Ну, Диего. Его допрашивали?

Черненко вскинул бровь.

— Александр Иванович, вы в своем уме? Вы же сами талдычите без конца, что он кот. На каком языке его допрашивать? Я, конечно, могу помяукать, но вряд ли это будет то, что надо. А если он меня каким-то чудом поймет, я точно не пойму его. Да и никто не поймет.

Зазвонил телефон. Черненко снял трубку:

— Да. Ну. Слушаю, слушаю, говори. — У него вдруг забегали глаза. Он подскочил. И заорал: — Что-о-о-о?!

«Диего пытался сбежать. Его застрелили», — подумал Выдрин.

— Да, да, да, — сказал Черненко. — Какой ужас! Какой пиздец! Точно случайно? Какой отдел занимается? Понял. Конец связи!

Черненко рухнул на стул и некоторое время сидел, глядя в одну точку. Трубка в его руке издавала короткие гудки. Выдрин кашлянул. Потом спросил:

— Что-то с Диего?

— А? Да какой там Диего! Погиб наш товарищ. Лейтенант Синявский. Вы его видели. Такой парень! И так глупо! На него шкаф упал. Грузчики поднимали шкаф по лестнице и уронили в пролет. А он в подъезд как раз зашел. Немыслимо!

— Сочувствую, — пробормотал Выдрин.

Черненко покачал головой:

— Вот же беда! Беда, беда, беда. Я сейчас вернусь.

Гулко ступая, он пересек зал и вышел. Выдрин подумал, что сейчас из коридора грохнет выстрел. Но выстрел, конечно, не грохнул. Черненко вернулся с бутылкой водки и двумя стаканами. Налил примерно по сто грамм. Выдрин встал.

— Спи спокойно, — прошептал Черненко и закинул водку в рот.

Помешкав, Выдрин тоже выпил. Некоторое время они молча стояли друг перед другом. Слышно было, как тикают наручные часы. В какой-то момент Выдрину приспичило позевать. Затаив дыхание, он стиснул зубы. Тихонько хрюкнул. Прослезился. И судорожно вздохнул.

— Что вы? — спросил удивленно Черненко и тронул Выдрина за плечо.

— Извините, пожалуйста.

— Нет-нет, я понимаю. Такое известие любого расстроит. Если сердце есть.

Он налил еще по половинке. Выдрин не посмел отказать. И потянулся своим стаканом к стакану Черненко. Тот, к счастью, не заметил. Выпил и издал странный горловой писк. Прикрыл лицо рукой и немного помял.

— А ты хороший человек, — сказал Черненко. — Я-то сначала думал, ты какой-то пидор, а вот ошибся. И кот у тебя нормальный. Жалко дурака, конечно. Но, может, как-нибудь обойдется. Эх, Игорь, Игорь!

Выдрин хотел сказать, что его зовут Саша, но вовремя спохватился.

Они сели. Табуретка опять затрещала и слегка просела. Выдрина это даже развеселило.

— Женился ведь недавно, представляешь?

— Кто? Вы? Поздравляю.

— Да не я! Игорь. И жена у него такая… Такая… Ох! Надо будет заехать, утешить! — Черненко посмотрел в упор. — Ты не думай, не в этом смысле!

— Да я понимаю. Слушайте…

— Можно на «ты». Меня Иван зовут.

— Иван, а можно я заменю Диего?

— В смысле?

— Пусть меня на живодерню отправят.

— А тебя за что?

— Ну как будто то, что он сделал, сделал я.

— Глупости не говори. Во-первых, ты человек, а не кот. А во-вторых, это не по закону.

— Мне его так жалко. Сердце разрывается.

— Да я понимаю, Сань. По третьей? Я понимаю, — повторил он, разливая. — Я же не зверье, не палач.

Я тоже человек. — Он вдруг шарахнул кулаком по столу и заорал: — Челове-е-е-е-е-е-е-ек! — Потом успокоился. — Ищи ему адвоката, короче. Пьем!

Они выпили.

— Пойдем провожу, — сказал Черненко, вставая.

В коридоре Выдрин зачем-то соврал, что у него недавно умерла жена.

— Это та, с которой ты кота делил?

— А, нет, не та. Другая, — забормотал Выдрин. — Потом, после нее встретил. Только поженились, и она умерла.

Черненко обнял его, похлопал по спине и троекратно расцеловал:

— Ну, будь здоров!

— И ты!

— Погодь. Вот мой номер. Если что, звони или пиши.

Он протянул старомодную визитку.

Выдрин спустился. Пьяно ухмыляясь, забрал из лотка свой хлам. Постовой, кажется, принюхивался. Но ничего не сказал. Выдрин вышел на улицу и подумал: «Теперь у меня есть друг в ФСБ. Или это не ФСБ?»

Он чуть было не вернулся уточнить. Но сдержался. Постоял, дыша влажным воздухом. Мысли путались. Хотелось есть. Он обшарил карманы и достал шоколадный батончик. Тот был надкушен. Выдрин хмыкнул, представив, как постовой украдкой вынимает батончик из лотка, быстро откусывает и кладет назад, прикрыв сверху ключами, бумажником и паспортом. И рисунком Саши Иванова. Выдрин бросил батончик в урну и снова обыскал карманы. Но рисунка не было.

Потоптавшись, он вернулся и позвонил в домофон.

— Слушаю, — ответил строгий мужской голос.

— Я сейчас тут был у вас, у капитана Черненко, я кое-что забыл, кажется, — зачастил Выдрин и слегка протрезвел от волнения. — Видимо, оставил в лотке.

— Фамилия.

— Выдрин. В.Ы.Д.Р.И.Н.

— Минуточку.

Домофон умолк, но Выдрин продолжал стоять, наклонив к нему голову. «Где мне адвоката искать? И денег нет», — подумалось вдруг. Стало тоскливо. Он выпрямился, оглядел свои руки. Ничего особенного. Руки как руки. Умеют правильно рисовать и штриховать. Иногда ласкать женщин: Лену, Ксюшу — бывшую жену.

Где-то вдали прогудел поезд. И тут же ожил домофон.

— В лотке пусто, — сказал строгий голос.

— А, — начал Выдрин и запнулся. — А вы уверены? Это листок, может быть, он просто слился…

Но домофон не ответил.

Потоптавшись, Выдрин спустился, на предпоследней ступеньке оступился, взмахнул руками, устоял и еще чуть-чуть протрезвел. Мимо, громко разговаривая по телефону, прошагал мужчина в синем плаще.

— Подумаешь, замужем. Я же тебя не замуж зову.

Рассеянно поглядев ему вслед, Выдрин вызвал такси.

Неожиданно повезло. По цене «эконома» прислали «комфорт». Он забрался в салон «БМВ» и поздоровался. Водитель поздоровался в ответ и разрешил курить.

— Я не курю, — сказал Выдрин.

— Бросили?

— Нет. Я пробовал пару раз. Но как-то не втянулся.

— Везет, — вздохнул водитель.

— Курите, если хотите.

— Я вот как раз пытаюсь бросить. Тяжело. И кошмары снятся. Вот сегодня приснилось, что я сам сигарета и меня курит какой-то человек. Ноги мои у него во рту, а голову он поджигает.

— Жуть. А как он выглядел?

— Да я толком и не помню. Страшно было. Почему-то мне кажется, он смахивал на моего отца. Хотя папа мой никогда не курил. А мама как раз курила. Хотя почему курила? Она и сейчас курит. Ей семьдесят.

— И как себя чувствует?

— Не очень, конечно. С сосудами проблемы, сердце шалит. Ну и ХОБЛ, конечно.

— Что-что? Хобот?

— ХОБЛ — хроническая обструктивная болезнь легких.

— Надеюсь, поправится.

— Это неизлечимо.

Выдрин не знал, что на это ответить, и лишь замычал, стараясь, чтобы звучало сочувственно. Но вдруг громко и болезненно икнул, так что в горле забурлила кислота. Водитель внимательно посмотрел в зеркальце заднего вида. И больше ничего не говорил. Выдрин достал смартфон. Сообщений не было. Он открыл «Гугл хром» и ввел в строку: «Услуги адвоката». Поисковик выдал больше пяти миллионов результатов. Задремавшая было тоска проснулась и вцепилась в глотку, как голодный дикий зверь. Из магнитолы Майя Кристалинская запела песню «Нежность», и Выдрин чуть не расплакался.

Он позвонил бывшей жене. Ксения ответила сразу и как будто ничуть не удивилась его звонку.

— Как поживаешь, Саша? — спросила она.

— Ничего хорошего, — ответил он.

— Ты, надеюсь, позвонил не для того, чтобы жаловаться? Пойми правильно, у меня своих забот столько, что на чужие проблемы нет сил.

— А зачем ты тогда спросила, как я поживаю?

— Во-первых, из вежливости. Во-вторых, надеялась, что у тебя все хорошо. Наивно, конечно. Бывшие не звонят друг другу, когда все хорошо.

— Я не собираюсь жаловаться.

— Правда? Значит, у тебя ко мне дело? Ой, погоди, тут Артем пришел. Скажу ему, что ты позвонил.

— Зачем? — спросил Выдрин.

— Потому что у нас нет друг от друга секретов. Каждый раз, когда я контактирую с мужчинами, я ему сообщаю. А он сообщает… Артем, мне бывший муж звонит. Я с ним разговариваю.

Артем что-то ответил.

— Я пойду в комнату. Но могу и при тебе говорить. Так вот, а он мне сообщает о своих контактах с женщинами. Что ты хотел?

— Мне нужен адвокат. Я вдруг вспомнил, что кто-то из твоих родственников был адвокатом.

Ксения не стала спрашивать, зачем ему адвокат. Она сказала:

— Память тебя не подвела, Саша. Адвокатом был Дима. Но, кажется, он забросил практику. Мы давно не общались. Почти год. Или даже больше.

Дима был ее двоюродным братом. Именно он познакомил Выдрина с Ксенией.

— Дима в психушке, — сказал Выдрин.

Ксения опять не стала спрашивать, почему он там оказался.

— Больше у меня нет знакомых адвокатов, — сказала она. — Правда, мой дедушка со стороны мамы был нотариус, но он давно умер.

— Да уж, мертвый нотариус мне не поможет, — сказал Выдрин.

Ксения вдруг захохотала. И сказала не ему:

— Бывший пошутил насчет моего дедушки. Артем что-то пробурчал.

— Не дуйся. Ты все равно лучше.

— Бу-бу-бу.

— Я ведь выбрала тебя, а не его.

— Ксюша, — позвал Выдрин.

— Что?

— Я ведь тут.

— И?

— А ты меня обсуждаешь, будто меня нет.

— Ну, в каком-то смысле тебя и нет.

— Но я же есть. И я живой человек.

— Я понимаю, Саша. Я не хотела тебя обидеть. Правда-правда. У тебя еще ко мне есть какие-то вопросы?

— Нет.

— Тогда я с тобой прощаюсь.

— Пока, — сказал Выдрин.

Он нажал отбой и увидел, что машина уже стоит во дворе его дома. А сам он совсем протрезвел.

— Приехали, — сказал водитель. — Вам здесь удобно? Или к какой-то парадной подъехать?

— Все хорошо. Спасибо.

— До свидания! Удачи вам.

— И вам.

Выдрин вылез из салона. Моросил дождь. На детской площадке собрались местные забулдыги, кричали, смеялись и пили. Плохая погода их не пугала. Один наклонился, стащил штаны и похлопал себя по ягодицам. Шатаясь, к нему подбежала страшная женщина и выписала поджопник. Он взмахнул руками и рухнул как подстреленный. Выдрин немного завидовал их свободе и беззаботности.

Он пересек двор. У парадной стоял Дима в ношеном синем халате, из-под которого выглядывали пижамные штаны.

— Дима, — сказал Выдрин.

— Саша, — ответил Дима. — Як тебе.

— А я как раз о тебе вспоминал. Тебя что, выпустили из дурдома?

Дима почесал ухо:

— А ты что, сам не видишь? Конечно, меня никто не выпускал. Я сбежал.

Они поднялись в квартиру. Дима снял тапки с босых ног. И переобулся в гостевые выдринские тапки.

— Есть хочешь? — спросил Выдрин.

— Сначала хочу умыться.

Он ушел в ванную. Выдрин переоделся и заглянул к Диме. Тот стоял перед раскрытым шкафчиком и пил одеколон из флакончика.

— Дима! — воскликнул Выдрин. — Перестань! В конце концов, у меня есть водка.

Дима вернул полупустой флакончик на место.

— Говорят, я неизлечим. Врач сказал, что мне поможет только гильотина. Так что и смысла никакого нет торчать там.

— Как тебе удалось сбежать?

— Да это не так сложно. Понес очистки выбрасывать на помойку и перелез через забор.

— Тебя будут искать.

— Кому я нужен? Я же не маньяк. Вот если бы какой-нибудь людоед сбежал. Кстати, я слышал, во втором корпусе сидят сразу два людоеда. И как только они не сожрали друг друга?

Дима захохотал.

Выйдя на кухню, он сам заглянул в холодильник и достал недопитую «Талку».

— Здравствуй, мама, — сказал Дима.

— Постой. У меня к тебе дело. Оказывается, ты был адвокатом?

— Я и есть адвокат. Только давно не практиковал. Но хватка никуда не делась. Тебе что, нужен адвокат?

— Очень! Моего кота забрали.

Дима стал пить из горла. Его левый глаз сам по себе закрылся. А правый засиял.

— Ну послушай! — сказал Выдрин. — Это важно. Диего забрали в полицию. Или это ФСБ? Я толком не понял. Ему нужен адвокат.

Дима поставил пустую бутылку на стол и сел. Открыл глаз. Приложил ладонь ко лбу и вздохнул.

— Ты слышишь? Его будут судить. Ему грозит пожизненное. Им плевать, что он кот. Мне ничего не объясняют. Не дают с ним встретиться. Мне сотрудник сказал, что я могу нанять адвоката.

Дима смотрел на него из-под руки.

— У меня есть немного денег. Слушай, если ты не можешь, скажи, к кому обратиться. У тебя ведь наверняка есть знакомые адвокаты.

— Эх, — сказал Дима, — дороги! Пыль да туман. Холода, тревоги да степной бурьян.

И затянул:

Знать не можешь доли своей,

Может, крылья сложишь посреди степей.

Выстрел грянет, ворон кружит,

Мой дружок в бурьяне неживой лежит.

Выдрин сел рядом. Покосился на пустую бутылку. И пожалел, что ничего не осталось. Закончив петь, Дима сказал:

— Они охуели! Но я им дам просраться! Сейчас приду в форму и вытащу твоего пацана на волю. А этих пидорасов мы засудим. Думаю, миллиона два точно можно с них слупить. Я до Гааги дойду.

В дверь позвонили. Дима ссутулился.

— Кто это? — спросил он шепотом.

— Сейчас узнаю, — ответил Выдрин, вставая.

— Нет! Не выходи!

— А вдруг это насчет Диего?

Выдрин вышел и посмотрел в глазок. На площадке стоял полный лысый мужчина. Он улыбался.

— Вы к кому? — спросил Выдрин.

— Александр Иванович? Меня зовут Олег Львович Слепых. Мы незнакомы с вами. Я не враг. Не волнуйтесь. Лена Жамнова просила зайти к вам.

Выдрин открыл. Слепых улыбнулся шире. От него пахло дорогим, терпким парфюмом. И одет он был с иголочки: плащ, костюм, хорошие ботинки, кожаный портфель.

— Можно войти?

— Конечно.

Выдрин посторонился. Слепых зашел в прихожую, снял плащ и ботинки.

— Давайте в комнате. А то ко мне друг зашел в гости.

— Прошу прощения, я не хотел вас беспокоить.

— Все в порядке.

Они зашли в комнату. Выдрин торопливо застелил кровать:

— Присаживайтесь.

Слепых взял стул и сел спиной к двери.

— Я пришел, чтобы помочь вам. Лена мой друг. Она позвонила и сказала, что у вас неприятности.

— Вы адвокат?

— Врач, психотерапевт. Не волнуйтесь, пожалуйста. Что вас беспокоит?

— Лена сказала, что у меня крыша поехала? — спросил Выдрин.

— Вовсе нет. Поймите правильно. Она переживает за вас.

— Значит, вы ее друг?

— Да. Не думайте. У нас ничего никогда не было. Я многим ей обязан.

— Я не верю в дружбу между мужчиной и женщиной.

— Но так бывает. У меня много друзей среди женщин.

— А у меня нет.

— Вы бы хотели иметь женщин-друзей?

— Иметь?

— Ну, в смысле, чтобы среди ваших друзей было много женщин.

— Не знаю. Мне сейчас не до этого.

— Так что случилось, Александр?

— Я бы рассказал, если бы вы были адвокатом. От врача в этом деле нет никакой пользы.

— Как знать. У меня есть знакомые адвокаты.

— Правда?

— Конечно.

— Вы можете меня с ними свести?

— Не вижу никаких проблем. Но сначала расскажите, что у вас случилось.

— Это дико прозвучит.

— Меня сложно удивить, Саша. Можно вас так называть?

— Да, пожалуйста.

— Что за беда стряслась? — спросил проникновенно Слепых.

— Моего кота забрали в полицию, — сказал Выдрин, глядя в пол. — Или ФСБ. Я точно не понял. Наверное, все-таки ФСБ. Ему грозит пожизненное заключение. А я хочу найти адвоката. Это все ужасно нелепо. Думаю, произошла ошибка.

Он умолк и поднял глаза. Слепых улыбался. Что у него на уме, понять было невозможно. А ответить он не успел. Дверь распахнулась, в комнату с диким воплем ворвался Дима. В руках он держал скалку. Выдрин застыл на вдохе. Слепых не успел даже оглянуться. Описав крутую дугу, скалка долбанула психотерапевта по лысому затылку и, продолжив движение, просвистела в паре сантиметров от выдринского носа. Слепых повалился и глухо стукнулся лбом об пол. Дима по инерции пробежал вперед, наткнулся на кровать и тяжело опустился рядом с Выдриным. Тот сидел, вцепившись пальцами в колени, и не дышал.

— У тебя еще есть выпивка? — немного помолчав, спросил Дима.

— Что? — прошептал Выдрин.

— Водка есть?

— Ты всю выпил.

— Тогда я сваливаю.

Он переступил через тело и вышел. Из прихожей донеслось нервное пение:

— Я по совести указу записался в камикадзе, с полной бомбовой загрузкой лечу-у-у…

Потом щелкнул замок, потянуло сквозняком, и хлопнула дверь. Выдрин вздрогнул, разжал пальцы и медленно поднялся. Слепых лежал лицом вниз. На затылке вспухла фиолетовая шишка размером с мандарин. Руки были вытянуты вдоль тела. Почему-то это напугало Выдрина сильнее всего.

— Олег Ив… Петр… Ник… Как вас там? Вы… — Он наклонился, тронул мягкое плечо психотерапевта и чуть надрывно добавил: — Живы?

Чувствуя, как темнеет в глазах, Выдрин осторожно его перевернул. На лбу у Слепых вздулась еще одна шишка, но поменьше, размером с грецкий орех. Выглядела не страшно. Страшно выглядел оскаленный рот и отколотый передний верхний зуб, прилипший к нижней губе. Выдрин отшатнулся и попятился. Под ногой что-то хрустнуло. Он наступил в лоток Диего и сломал решетку. Постояв так несколько секунд, Выдрин высвободился и убежал на кухню. Схватил пустую бутылку. Поставил наместо. Сел. Встал. Умылся. Выглянул в окно. Забулдыги все еще резвились на детской площадке, никто их не прогонял. И Дима был с ними. Он взобрался на горку и что-то вещал, размахивая скалкой. А в другой руке, кажется, держал стаканчик.

— Идиот, — пробормотал Выдрин. — Козел! Скотина! Ты что наделал, гад?

Он заорал во весь голос.

И Дима словно услышал. Выпив из стаканчика, он съехал на заднице с горки и кинулся бежать. Алкаши что-то кричали ему вслед. В какой-то момент Дима подпрыгнул очень высоко и стукнул пяткой о пятку. Тапки слетели. Он наклонился, подобрал их и скрылся в арке.

— Дурак, — тихо сказал Выдрин.

Потом достал смартфон и уставился в свое отражение на черном экране, соображая, куда позвонить в первую очередь. Скорая? Полиция? Врачи уже не помогут. А полиция его же самого и прищучит.

Он нажал иконку вызова. Лена ответила сразу, но с заметной опаской в голосе:

— Да, Саша?

— Это я, — глупо сказал Выдрин.

— Я знаю. Что-то случилось?

— Ко мне пришел твой друг. Психиатр. Олег.

— Та-а-ак.

— Забыл фамилию и отчество.

— Львович Слепых. Он и правда просто друг. Вы поговорили? Что он тебе сказал?

— Ну, он не успел много сказать.

— В смысле? Погоди. Что там у вас случилось, Саша? Выдрин молчал.

— Але, але! Что ты сделал?

— Я ничего не сделал.

— Почему ты молчишь? Где Олег?

— Я подбираю слова. Не могу сформулировать…

В дверь позвонили.

— Ой, это, наверно, Дима вернулся, — сказал Выдрин.

— Какой Дима? Из дурдома?

— Я перезвоню.

Он нажал отбой и побежал в прихожую. На площадке топтался мужчина лет тридцати, в кожаном пиджаке. Рассмотрев его в глазок, Выдрин спросил:

— Вы к кому?

Мужчина наклонился и сказал прямо в глазок.

— Выдрин Александр Иванович? Лейтенант Пахомов, управление «Ч».

— А что вы хотели?

Он снова наклонился. Был виден только его рот.

— Откройте немедленно дверь. Не создавайте себе лишних проблем.

Выдрин побежал в комнату, преследуемый короткими, злыми звонками. Сначала он собирался утащить тело в ванную. Но психотерапевт оказался чересчур тяжелым. Пришлось бы потратить целую вечность на его перемещение. Под кровать он тоже не помещался. Та была слишком низкой. Пахомов между тем утопил кнопку звонка и не отпускал. Выдрин беспомощно посмотрел на шкаф. Перевел взгляд на потолок. И подумал: «Да что же это такое-то».

Сверху что-то стукнуло. Илья Абрамович был стар, слаб и часто ронял различные предметы. В дверь тоже стучали. Выдрин разобрал постель, втащил на кровать тело и накрыл с головой одеялом. Перед глазами мелькали белые точки. Руки и ноги мелко тряслись. Адреналин зашкаливал. Он вдруг понял, что не сможет идти на своих двоих. Дверь, кажется, уже трещала под ударами. Выдрин встал на четвереньки и посеменил, чувствуя себя старой коровой, которую тащат на веревке под нож мясника. В прихожей он кое-как выпрямился, хватаясь за косяк, и открыл дверь, стоя на коленях.

Пахомов запнулся на полуслове, огляделся, нахмурился и спросил:

— Что вы делаете?

— Я болен, — ответил Выдрин и неожиданно для себя заплакал.

— Встать можете?

Выдрин одновременно покачал головой и пожал плечами. Слезы бежали ручейками и собирались в уголках рта. Он закрыл руками лицо и длинно шмыгнул носом. Пахомов осторожно вошел и кашлянул.

— Александр Иванович, — обратился он. — Давайте мы встанем. Давайте?

— Я не могу, — проскулил Выдрин.

— Надо, надо. Ну что вы, взрослый мужчина. У вас что-то болит? Дайте руку! И другую дайте. Ну-ка!

Он крепко ухватил запястья и вытянул Выдрина в полный рост.

— Платок есть? Нет? Возьмите бумажный.

— Не надо, пожалуйста, я не хочу. Мне плохо.

— Послушайте, успокойтесь. Вам надо прийти в себя. У меня важное дело. Но долго я вас не задержу.

Выдрин шатался и прикладывал к лицу салфетку.

— Мне придется отхлестать вас по щекам, — сказал Пахомов. — А делать этого я не хочу. Рука у меня тяжелая.

— Подождите, сейчас.

Выдрин приложил платок к носу и крепко высморкался.

— Во-от, хорошо, — одобрил Пахомов. — Возьмите еще, у вас сопля из ноздри торчит.

— Спасибо.

Он высморкался еще раз и спрятал платки в карман.

— Что с вами такое? — спросил Пахомов.

— Много всего, — ответил Выдрин.

— Бывает. Но раскисать нельзя.

— Я понимаю.

— Хорошо. Где лоток?

— Что?

— Лоток, говорю, где?

— Какой лоток?

Выдрин вспомнил тот, в который выкладывал вещи.

— Лоток вашего сожителя. Капитан Черненко прислал меня забрать его.

— Вот в чем дело. Я и забыл.

— А вы что подумали?

Выдрин пожал плечами.

— Что я пришел вас забирать, а? — подвигнул Пахомов. — Ну, где лоток-то?

— В комнате, там, — сказал Выдрин.

Он вспомнил о психотерапевте. И оцепенел.

— Давайте я сам принесу.

— Ничего, ничего. Я справлюсь. Он же на видном месте?

Натягивая латексные перчатки, Пахомов зашагал по коридору. На пороге комнаты он остановился, явно разглядывая кровать. Потом вошел. Слышно было, как он кашлянул. И что-то пробормотал. Выдрин не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к полу. Он пытался сообразить, была ли на полу кровь. И не мог. В голове все перемешалось. Ни к селу ни к городу вспомнил, как уходила Ксения. Артем помогал ей носить вещи в машину. Выдрин сидел на кухне и ждал, когда они закончат. Ждать пришлось долго. Они, как нарочно, не торопились. Наконец Ксения крикнула из прихожей:

— Мы все. Чао, не скучай! — И захлопнула дверь.

А Выдрин поставил на плиту сковородку и высыпал на нее замороженную овощную смесь из пакета: брокколи, стручковая фасоль, брюссельская капуста, морковь и горошек. Приготовил себе красочный и пресный ужин. Диего запрыгнул ему на колени. Выдрин погладил кота между ушей и сказал:

— Ты такое есть не будешь.

Пахомов вышел из комнаты с пакетом из «Перекрестка». Лоток лежал внутри.

— Вы что, наступили в него? — спросил он тихо.

— Да, — ответил Выдрин.

Голос прозвучал откуда-то со стороны, будто за него ответила дверь в туалет.

— Все, Александр Иванович, я ухожу.

— Хорошо.

— Вызовите врача. Выглядите вы не очень.

— Да, вызову. Как скажете.

— Всего хорошего. Привет жене!

Пахомов вышел и закрыл за собой дверь. Выдрин немного опомнился, защелкнул замок и, с трудом переставляя ноги, добрался до кухни. Там он умылся дрожащими руками и выглянул в окно. Забулдыги разошлись. Остался один. Он лежал, свернувшись калачиком, в песочнице. Неподалеку прогуливалась женщина с коляской. Появился Пахомов. Помахивая пакетом, он пересек двор и исчез в арке.

Выдрин позвонил Лене. Она ответила сразу:

— Да, Серёжа.

— Я не Серёжа.

— Извини, Саша. Мне сейчас муж звонил. Он уезжает надолго, детей не сможет забирать.

— Бывший, — сказал Выдрин.

Лена промолчала.

— Бывший же?

— Ну, бывший, бывший! Чего ты цепляешься постоянно? Ясно же, что бывший.

— Если ты считаешь, что я к тебе цепляюсь, могу и отцепиться, — сказал Выдрин.

— Ой, ну все, началось! Может, созвонимся, когда ты успокоишься? Или больше не будем созваниваться? Ты сам как хочешь?

— А ты как хочешь?

— Давай-ка уж лучше ты скажи.

— Ты меня любишь?

— Ой, Саша, как я устала от всего! Хочется покоя, понимаешь? А не вот этого дерганья постоянного, придирок, претензий и нытья. Да, Саша, нытья! Ты себя иногда ведешь так, будто тебе лет пятнадцать. Но ты взрослый мужчина, ты даже был женат. Что с тобой происходит? Хватит с меня мужа! Да, бывшего, бывшего! Он мне весь мозг вынес. А еще его мамаша. Говорит, мама будет за детьми приезжать. Да я про эту старую гадину даже слышать не могу. Не то что видеть и детей ей отдавать. Знаешь, как мне нужна сейчас поддержка?! Ты хоть представляешь? Но нет! Какое там!

Лена заплакала. И Выдрин стал утешать ее. Ничего толкового в голову не пришло. И он лишь бормотал:

— Леночка, ну прости. Я не хотел тебя расстраивать. Не плачь, пожалуйста. Я не в себе. Леночка, милая, успокойся, пожалуйста.

— Поздно, — ответила она сквозь слезы. — Слишком поздно, Саша. Раньше надо было.

— Леночка, я люблю тебя, прости. Я очень скучаю.

Вскоре она перестала плакать, но продолжала слушать его лепет. И Выдрин послушно говорил и говорил. Он чувствовал себя виноватым и решил не останавливаться, пока Лена его не прервет. Но вышло иначе. Из комнаты донесся звук. Сначала показалось, будто там скулит щенок. Потом стало похоже на плач ребенка. Выдрин умолк. Сердце стучало быстро и громко. Не давало прислушаться.

Лена кашлянула и сказала:

— Ох, Саша, Саша. Ну я даже не знаю. Как-то все не так. Мне надо подумать, разобраться в себе. И тебе бы тоже не помешало это сделать. Может, тебе обратиться… — Она резко замолчала. — Постой, постой. Я совсем забыла. Ты же звонил сегодня насчет Олега. А потом к тебе Дима пришел. Правильно? Ты ведь собирался мне что-то рассказать.

Выдрин слушал, приоткрыв рот, но слушал не ее.

— Ты там? — спросила Лена.

— Ага.

— Так что ты хотел сказать? Ты поговорил с Олегом? А Дима откуда взялся? Он же в дурдоме, ты говорил.

— Леночка, я перезвоню.

Он вышел из кухни. Постоял. Теперь плач слышался отчетливо. Выдрин прокрался по коридору и заглянул в комнату. Слепых сидел с ногами на кровати. Он держался за голову и плакал. Лицо покраснело и распухло. Шишка на лбу стала больше. Глаза разъехались и смотрели в разные стороны.

— Олег Львович, — прошептал Выдрин. — Вы живы!

— Баба, деда, — ответил психотерапевт. — Козья попка.

Затем встал на четвереньки и, будто норная собака, начал рыть постельное белье. Плакать он прекратил.

Из носа свисала длинная толстая сопля. Она покачивалась.

— Мать твою, — прошептал Выдрин и сам схватился за голову.

— Мать мою, — повторил Слепых, повернулся и замер. Они смотрели друг на друга. Взгляд психотерапевта был пустым, бессмысленным. Слепых вдруг улыбнулся щербатым ртом, почесал зад и залез под одеяло.

— Олег Львович, — беспомощно позвал Выдрин. — Я не виноват. Простите меня.

Тот не шевелился.

— Вы слышите? Вы помните что-нибудь? Как вас зовут? Адрес помните?

Ответа не было. Выдрин засуетился:

— Олег Львович! Все будет хорошо! Сейчас я…

Он убежал на кухню и позвонил Лене.

— Саша? — сказала она.

— Я насчет Олега твоего.

— Он не мой.

— Ну он сказал, что он твой друг и многим тебе обязан.

— Да, все правильно. Но ты говоришь так, будто бы он мой любовник.

— Вот еще! Я такого даже близко не имел в виду.

— Ты лукавишь, Саша. Зачем ты все время пытаешься меня уязвить, поставить в положение, когда я должна оправдываться, объяснять? Это что, доставляет тебе удовольствие?

— С Олегом случилась беда, — сказал Выдрин.

Лена несколько секунд молчала. Потом спросила дрогнувшим голосом:

— Он жив?

— Жив, но…

— Что «но»?

Выдрин рассказал.

— Пиздец! — ответила Лена.

И тут же где-то вдалеке детский голос подхватил это слово и стал радостно повторять.

— Не смей! — крикнула Лена. — Глеб, я кому сказала?! Перестань немедленно, а то по жопе получишь!

Малыш заплакал.

— Глебушка, иди ко мне, маленький. Мама не на тебя злится. Ты плохое слово сказал. Мама сама виновата. Но у мамы нервы.

— Лена, что мне делать?

— Саша, а напомни еще раз, сколько тебе лет?

— Тридцать пять.

— Вот Глебу шесть. Так он и то знает, что нужно делать.

— Что? — спросил Выдрин, сглотнув.

— Издеваешься? Ладно, сейчас я позову Глеба, он тебе скажет.

— Не надо, пожалуйста.

Но было поздно. Детский голосок заорал прямо в ухо:

— Але-е-е-о-о-о-о!

Выдрин поморщился.

— Глеб, скажи дяде, что нужно делать, когда кто-то заболел? — спросила Лена.

— Надо позвать влаца, — ответил малыш.

— Правильно, сынок. А теперь скажи это дяде. А то он сам не знает.

— Надо позвать влаца, — сказал Глеб.

— Спроси, он понял?

— Понял? — спросил Глеб.

Выдрин молчал.

— Что он ответил? — спросила Лена.

— Нитего.

— Молчит?

— Да.

— Спроси еще раз.

— Понял? — спросил Глеб. — Надо позвать влаца.

— Я понял, — сказал Выдрин.

— Он понял.

— Наконец-то. Дай мне телефон.

— А кто этот дядя? — спросил Глеб снова издалека. — Длуг папы?

— Нет. Иди вымой руки. Скоро ужин. Саша, ты там?

— Тут, — ответил Выдрин.

— Есть еще вопросы?

— Нет.

— Хорошо. Вызывай уже «скорую»! — И добавила мимоходом: — Господи, что в голове у людей?!

А потом отключилась.

Выдрин изо всех сил стиснул смартфон. Хотелось, чтобы он хрустнул под пальцами и распался на части. Но китайский аппарат оказался прочным, даже не скрипнул. В отражении черного экрана собственное лицо показалось Выдрину уродливым, сползшим вниз. Он скривился. И швырнул смартфон об стену. Тот отскочил, будто теннисный мячик, и долбанул его по лбу. Выдрин крякнул, попятился и шлепнул ладонью по ушибленному месту. Перед глазами вспыхивали салютики. Почудилось, что Слепых издевательски ржет над ним из комнаты. Над правой бровью налилась небольшая шишка. Выдрин щупал ее и болезненно морщился.

Надо было звонить в «скорую». Он подобрал смартфон. Экран разбился вдребезги и не зажегся, когда Выдрин нажал кнопку включения.

— Мудила, — пробормотал Выдрин и кинул смартфон в мусорное ведро.

Запасного телефона у него не было.

Он вернулся в комнату, стащил с психотерапевта одеяло. Тот зажмурился и сморщил нос.

— Олег Львович, ох, е-мое, а у вас есть телефон?

Слепых закрыл лицо ладошками, но подглядывал между пальцев.

— Телефон, те-ле-фон! — произнес по слогам Выдрин громко и отчетливо, как будто это могло вдруг привести психотерапевта в чувство. — Але, але! — Он приставил к уху кулак. — Понимаете? Телефон!

— Але! — закричал в ответ Слепых. — Але, хули молчишь?! Але, бля, хули молчишь? Але, отвечай, тебе говорят! Слышь, але, бля!

Выдрин ощупал его карманы. Нашел бумажник, носовой платок и презерватив. Психотерапевт, глядя на свои вещи, умолк. Показалось даже, что взгляд его ненадолго прояснился. Словно он что-то вспомнил. Но затем Слепых высунул язык и потянулся кончиком к левой ноздре. Видеть это было невыносимо. У Выдрина сжалось сердце. Он коротко хныкнул и вытер подступившие слезы. Затем стиснул зубы и сказал сам себе:

— Соберись, тряпка!

Не сработало.

Еще минут десять он сидел рядом с психотерапевтом, утирая глаза и шмыгая носом. Вспомнил Диего, вспомнил Юру Климова, вспомнил бросившую его Ксюшу, вспомнил Лену, которая, кажется, тоже его бросила.

И жалел себя и всех. Слепых между тем прикрыл глаза и тяжело дышал. В носу у него свистело.

— Олег Львович.

Выдрин тронул его за руку. Слепых с трудом приоткрыл один глаз. И тут же закрыл.

«Все, отходит», — промелькнуло в голове.

Вспомнилось, как умер дедушка. Выдрину было семь лет. Дедушка лежал в больнице. Они с мамой навестили его. Она тогда сказала:

— Смотри, кого к тебе привела.

И вышла из палаты. Выдрину было немного неловко. Он любил дедушку и жалел. Но что нужно сказать, не знал.

— Александр, ну, как у тебя дела, мой мальчик? — спросил дедушка.

— Хорошо, — промямлил Выдрин.

Дедушка, улыбнулся, покивал, а потом закатил глаза и захрипел. Выдрин стоял и таращился, приоткрыв рот. Соседи по палате занимались своими делами (спали и читали газеты) и ничего не замечали. Дальнейшее помнилось смутно. Кажется, он так и стоял, пока мама не вернулась. А может, выбежал и позвал ее? Так или иначе, но она зачем-то сказала:

— Нет-нет, ты ошибся, дедушка просто устал и спит.

Соседи услышали и немножко зашевелились.

Похороны начисто выпали из памяти. Дедушку сожгли в крематории. С этим было связано какое-то сильное переживание, но Выдрин забыл, какое именно. И, наверное, к счастью.

Он встал и вышел в прихожую. Обшарив карманы плаща, нашел лишь скомканную бумажку. Это был аптечный чек. «Ципрамил. Виагра. Донормил. Компливит». Выдрин сунул чек назад и вышел из квартиры. На лестнице пахло жареным мясом. За дверью соседней квартиры громко работал телевизор. Выдрин позвонил. В животе у него урчало от запаха еды. Он подумал, что, как только сбагрит Слепых врачам, сходит в магазин, купит огромный кусок вырезки и сам зажарит с разными специями и овощами. От таких мыслей настроение улучшилось. И ему стало немного стыдно.

Но никто из соседей так и не открыл. Лишь в одной квартире залаяла собака. Выдрин вернулся к той, в которой орал телевизор. Хотел постучать, но почему-то не решился. Поднялся этажом выше и позвонил в квартиру Ильи Абрамовича.

— Это вы, Выдрин? — спросил тот через дверь.

— Да, я, — ответил Выдрин.

— Какая-то сволочь заляпала глазок, теперь мутно видно.

Выдрин плюнул на него и протер рукавом.

— Теперь вижу, — сказал Илья Абрамович и открыл. Вид у него был недовольный. В руке он держал надкушенный бутерброд с сыром.

— Можно позвонить от вас? — спросил Выдрин.

— Что за дурацкие вопросы? Конечно, можно!

Он вошел в маленькую прихожую. На тумбочке стоял старомодный дисковый телефон. Выдрин снял трубку, крутанул диск и на секунду почувствовал себя ребенком. В детстве он часто звонил с точно такого же аппарата в «Сказку по телефону». Илья Абрамович ушел на кухню.

— «Скорая помощь», — ответил женский голос.

Выдрин продиктовал адрес.

— Что у вас случилось?

— Человек упал и сильно ударился головой.

— Возраст?

— Я не знаю. Лет сорок.

— Мужчина?

— Да, мужчина, — сказал Выдрин.

— Конечно, — вдруг ответила диспетчер. — Будь это женщина, вы бы так и сказали, что упала женщина. А человек — это, конечно, всегда только мужчина.

Выдрин приоткрыл рот.

— «Скорая» выехала, ожидайте.

— Спасибо, — пробормотал он в гудящую трубку.

Илья Абрамович вернулся с ножом:

— Надо вскрыть абсцесс.

Выдрин попятился.

— Эти идиоты, эти коновалы вам прогревание назначат и загонят в гроб, — сказал старик, наступая. — Уж я их знаю хорошо. Им только попадись! Выпустят из вас потроха и станцуют на них. Идемте на свет. Тут темно. А у меня рука уже не та, что прежде.

— Илья Абрамович! — закричал Выдрин. — Это просто маленькая шишка. Я головой ударился. Ничего страшного. Она сама пройдет.

— Что?! Так зачем вы тогда позвонили в эту душегубку? — Он опустил нож, потом поднял и осмотрел лезвие: — Черт, я не тот ножик взял.

Бормоча ругательства, он опять ушел на кухню. Выдрин кинулся к двери и стал возиться с замком. Илья Абрамович вернулся без ножа.

— Так что, сдадитесь им на милость? — спросил он.

— Это для моего друга «скорая», — сказал Выдрин. — Откройте, пожалуйста. А то они приедут, а меня нет дома.

— Пха! Они если и приедут, то через час. А что с вашим другом?

— Он тоже ударился головой.

— Вы там бодались, что ли?

— Нет, это все случайно вышло.

— Не хотите мне сказать?

— Он упал. А я ударился, когда пытался вызвать «скорую».

— Ничего глупее в жизни не слышал. Кстати, вы нашли вашего кота?

— Нет.

— Как жаль. Домашнему бедолаге на улице не выжить.

— Он не на улице. Он в тюрьме. Его арестовали. Илья Абрамович открыл замок.

— Приложите к голове холод. И примите горизонтальное положение.

— Хорошо, — сказал Выдрин. — Спасибо.

— Стойте. Раз уж зашли и уходите, захватите мой мусор.

Он третий раз ушел на кухню и вернулся с полиэтиленовым черным мешком.

— Спасибо, — зачем-то повторил Выдрин.

— Пожалуйста, — ответил Илья Абрамович.

Спускаясь к себе, Выдрин почему-то вспомнил, как несколько месяцев назад они с Леной лежали голые в кровати и ели ягодные лукошки. У него начался отпуск. Бывший муж забрал детей, и Лена приехала на четыре дня. Моменты абсолютного счастья. Диего спал у них в ногах, свернувшись калачиком. Теплый, как хлеб из печи. И груди Лены напоминали небольшие караваи. Выдрин намазал ей соски вареньем и стал слизывать. Лена гладила его по затылку. Но никто так и не признался друг другу в любви. Он мог бы, но боялся. А Лена? Теперь, наверно, все уже кончено. Ничего больше не будет. Можно не ждать.

Первым делом Выдрин заглянул в комнату. Слепых по-прежнему лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Вспомнив совет Ильи Абрамовича, Выдрин вышел на кухню и только тут заметил, что принес соседский мусор домой. Кинул мешок в угол и заглянул в морозилку. Там лежал смерзшийся ком говяжьего фарш — еда Диего. И пачка овощной смеси — его еда. Он взял овощи, вернулся и подложил Олегу Львовичу под голову. Тот приоткрыл мутный глаз и сказал:

— Позвони прошмандовкам.

— Не могу, телефон разбил. А ваш не нашел нигде. Не волнуйтесь, Олег Львович, «скорая» вот-вот приедет.

Но старик оказался прав. Ждать пришлось больше часа. За это время психотерапевта два раза вырвало. Судя по всему, перед тем как прийти, он съел то ли пиццу, то ли шаверму. Выдрин убрал рвоту кошачьим совочком. Олега Львовича он перевернул на живот, а пакет с овощной смесью положил ему на затылок. Шишка выросла размером с кулак, почернела и выглядела страшно. Выдрин ходил по комнате, боясь взглянуть на беспомощное тело. Время будто замерло. Наконец в дверь позвонили. Выдрин побежал открывать. На лестнице стоял мужчина в синей униформе.

— У вас домофон не работает, — сказал он. — Мы чуть не уехали.

Врач зашел, оглядел лоб Выдрина:

— Шишечка-то малюсенькая. Столовую ложку приложили, и все дела. Головой потрясите. Сосчитайте до десяти.

— Да я не себе вызвал, там в комнате человек лежит.

— Трезвый?

— Да. Но ему очень плохо. Его даже вырвало.

— Ну показывайте.

Выдрин отвел врача в комнату. Тот скинул размякший пакет овощей с головы Олега Львовича, натянул перчатки, пощупал шишку:

— Вы головами, что ли, бились?

— Нет. Он упал. А я ударился, когда вам звонил.

— Он что, два раза упал? Сначала передом, потом задом?

— Это сложно объяснить, — промямлил Выдрин.

Врач потряс Слепых за плечо:

— Уважаемый, как себя чувствуете?

Олег Львович издал тихий стон.

— Ясненько. Встать сможете?

— Носилки, может? — сказал Выдрин.

— Да он и так нормально дойдет. Помоги-ка.

Они усадили Слепых на кровати. Тот с трудом держал голову и закатывал глаза.

— Значит, ничего страшного? — спросил Выдрин. — Я что-то испугался. Он, кажется, не очень соображает.

— Очухается. Поднимаем.

Поставив Олега Львовича на нетвердые ноги, они повели его к выходу. Шагал он медленно и неуверенно. Будто пьяный. Колени то и дело подгибались. А носки так и норовили столкнуться. Выдрин обхватил его руку рядом с подмышкой и держал что есть силы.

— Аккуратненько, не падаем, — повторил несколько раз врач. — Ножками, ножками. Сейчас ляжем. Отдохнем. Так, порожек переступаем.

Они втиснулись в кабину. Лифт пополз вниз. Олег Львович тихо испортил воздух. Хотя, возможно, это сделал врач.

У подъезда стояла карета «скорой помощи». Водитель и фельдшер курили у кабины. Выдрин задался вопросом, почему фельдшер не поднялся вместе с врачом. Ответа не было. А спрашивать не было смысла.

— Вить, продули наши, — сказал фельдшер, сдвигая боковую дверь.

— Ну суки, — ответил врач.

Выдрин помог усадить Олега Львовича в машину и зашел в подъезд. Сильно хотелось спать. Он зевнул несколько раз подряд и почувствовал слабость, словно после тяжелой и долгой болезни. Лифт оказался занят. Сверху доносились громкие голоса и смех. Двери стукались о чью-то выставленную ногу. Подождав немного, Выдрин крикнул:

— Нужен лифт!

Голоса смолкли. Потом кто-то ответил:

— Ногами ходи.

И следом прилетел плевок. Он шлепнулся на перила и, противно растягиваясь, пополз вниз. Подумав о Диме, который сейчас очень бы пригодился вместе со скалкой, Выдрин стал подниматься. На четвертом этаже стояли два мужика и женщина. У одного были рыжие усы и свернутый в сторону, перебитый нос. У другого светлые, почти белые глаза и маленький губастый рот, которым он быстро-быстро дышал. Женщина медленно моргала, пошатывалась и без конца трогала стриженую голову. Они курили и пили пиво из банок. Лифт никто не держал. Между дверей сунули ящик из-под овощей. Их это забавляло.

Сначала Выдрин собирался пройти молча. Он даже поднялся на несколько ступенек выше, но затем развернулся и спустился.

— Лифт нужен всем, — сказал Выдрин и позевал.

— Ты кто? — спросил губастый.

— Я его знаю, — сказал усатый. — Это парикмахер с рынка.

— Парикмахер? — вмешалась женщина. — А почему у вас там написано, что укладка стоит восемьсот, а качественная укладка тысячу двести? Та, что за восемьсот, она некачественная, что ли?

Выдрин наклонился и вытащил ящик. Двери лифта облегченно закрылись.

— Тебе дама задала вопрос, — сказал усатый и прервался, чтобы отсосать из банки. — Чего ты там спросила?

— Про парикмахерскую, — сказала дама и тоже отсосала.

— Про парикмахерскую. Отвечай.

— Я не парикмахер, — сказал Выдрин.

— А кто? Как тебя звать?

— Саша Выдрин. А вы кто?

Он держал ящик на уровне груди. В уголке лежала проросшая ростками картофелина. И воняла. Выдрин представил, как со всей дури опускает ящик на голову усатого. Потом бьет в мошонку губастого. Ударить женщину будет сложно. Но если она на него кинется, он, без всякого сомнения, даст ей кулаком в глаз. Впрочем, драться он умел лишь в фантазиях.

— Я Миша, — сказал усатый.

— А я Юра, — сказал губастый.

— Ксюша, — подала голос женщина.

— Пива хочешь?

— Мы в гостях у Андрейки. Знаешь Андрейку? Хочешь зайти?

Выдрин и сам не понял, как оказался в провонявшей кислятиной квартире. Андрейка сидел за кухонным столом, уронив голову на грудь, и храпел. Позвякивали пустые бутылки. Они стояли повсюду, напоминая терракотовое войско. Лицо квартирного хозяина было Выдрину знакомо. Несколько дней назад он пытался стрельнуть мелочи на выходе из магазина. Усатый Миша наклонился к уху Андрейки и проорал:

— Была команда поднять нары!

Тот подкинулся, ошалело огляделся и тут же сел, тихо матюгнувшись.

— Андрюха, ты Сашку Выдрина знаешь? — спросил Юра.

— Не, — ответил тот. — Мать лежит?

— Телевизор смотрит. Я ей чаю сделала, — сказала Ксюша.

Она стояла сзади. И вдруг погладила Выдрина по пояснице:

— Сашка — парикмахер. Санек, водка кончилась. Выпей пива, а?

— Спасибо, — сказал Выдрин и почувствовал, как сдавило горло. — Устал я. Домой надо.

— На лифте поедешь теперь.

— Ну присядь, посиди, покурим.

Выдрин сделал короткий шажок к столу, но сесть на липкую табуретку не решился. Юра сунул ему сигарету. И Выдрин выкурил ее, не затягиваясь, шмыгая носом и неловко улыбаясь. Ксюша уже обнимала его за талию.

— А ты чего такой унылый, братишка? — спросил Юра.

— Кота у меня арестовали, — ответил Выдрин.

— Менты?

— Ну вроде как. Какое-то управление «Ч».

— В отказ пусть идет, — сказал Андрейка. — Хер они чего докажут.

— Есть человек, может посидеть за твоего пацана, — сказал Миша. — Можно обсудить. Сроки там и прочее. Пятьсот косарей аванс.

— А что за человек? — спросил Выдрин.

— Я, — ответил Миша. — Деньги есть?

— Столько нет.

А сам уже зачем-то представил, как приходит к маме и просит отдать гробовые, чтобы Мишу посадили вместо кота. Выдрин фыркнул, так что из носа немножко брызнуло. На него посмотрели и захохотали. Ксюша гладила его по животу и сопела в ухо, уткнувшись подбородком в плечо.

— Подумай, верное предложение, — сказал Миша. А потом взял пустую банку и расплющил о голову.

— Идем, — сказала Ксюша. — Я провожу.

Они вышли. Выдрин не стал вызывать лифт. Его квартира была двумя этажами выше. Ксюша поднялась с ним. Он впустил ее.

— Так ты парикмахер или нет? — спросила она.

— Я учитель рисования, — сказал Выдрин.

— В нашей школе?

— Да.

— Точно! Я смотрю, лицо знакомое. Моя дочь у тебя учится.

— Ника? — спросил Выдрин.

— Нет, Катя. Катя Левченко.

— А, пятый «бэ»?

— «Бэ», — повторила Ксюша и вдруг прижала его к стене. — Бэ, еще какое бэ.

Она была симпатичная, несмотря на пьянство. Глаза живые. И волосы густые. Руки тонкие, белые и длиннопалые, а не распухшие и красные, как у мертвеца.

— Не бойся, — сказала Ксюша, глядя в упор и дыша перегаром.

— А если я женат? — спросил Выдрин.

Она захохотала:

— Можно твою жену с моим мужем познакомить. У тебя есть выпить?

— Нет. Хочешь чаю?

Она скорчила гримасу:

— Чаю я захочу через недельку примерно. Ладно, пойду тогда.

Выдрину стало вдруг страшно, что она уйдет и оставит его одного.

— Останься, — сказал он тихо.

— Остаться?

— Ну да.

— А зачем?

Она игралась, дразнила его.

Выдрин пожал плечами:

— Так, посидим немножко.

— А полежать не хочешь?

— Не знаю, — растерялся он. — Можно просто полежать. Кино посмотреть.

— Выпить хочется, — сказала Ксюша. — Эти все вылакали.

— У меня и правда нет, — сказал Выдрин.

— Я могу сходить быстренько. А?

— Сходи.

Ксюша ждала и смотрела на него насмешливо.

— Ах да! — догадался он и принес банковскую карту.

— Живем! — обрадовалась она. — Не скучай, я быстро.

И тут же вышла за дверь. Выдрин немного постоял и решил подождать ее возвращения в комнате. Он подумал, что если она не вернется, то просто заблокирует карту через приложение. И еще подумал, что надо завести вторую карту, для подобных случаев. Держать там небольшую сумму. А потом он вспомнил, что телефон разбит и доступа к приложению у него нет. Пока он доберется до банка, Ксюша успеет накормить и напоить всех своих знакомых колдырей.

«Плевать. На все плевать», — подумал Выдрин, но сразу понял, что сам себя обманывает.

Чтобы чем-то заняться, он стащил с кровати постельное белье, скомкал и бросил в угол. Ложиться на него после Олега Львовича Выдрин брезговал. Затем он отнес белье в кладовку и положил на стиральную машину. Постоял, ни о чем не думая, и сунул белье внутрь. Включил, установил режим стирки. Тихо и приятно зашумела вода. Он опустился на корточки и стал смотреть, как вращается барабан. Это гипнотизировало. Выдрин опять чувствовал сильную сонливость и не мог ее побороть. Теперь ему по-настоящему стало на все плевать. Глаза закрылись. Он повалился на бок и моментально очнулся.

В этот момент в квартиру вошла Ксюша с пакетом.

— Я вернулась, — сказала она. — А ты думал, сбегу?

— Нет, не думал.

— А чего ты на полу?

Выдрин встал. Ксюша вернула карту и показала содержимое пакета. Там лежали несколько бутылок шампанского, пара шоколадок и пачка сигарет.

— Где сядем? — спросила Ксюша.

— Можно на кухне, можно в комнате.

— Я люблю в комнате.

Там она устроилась полулежа на кровати и вытянула тощие ноги. Выдрин возился с бутылкой, пытаясь извлечь пробку как можно тише.

— Врешь ты, — сказала Ксюша. — Нет у тебя жены.

— Ушла, — ответил Выдрин.

— Один живешь?

— Да. Был кот. А теперь нет.

— Сбежал?

— Забрали.

— За долги, что ли?

— Нет. Говорят, он преступник.

— Он же кот.

— Да. Но это ничего не меняет.

Он вытащил пробку. Абсолютно бесшумно. Ксюша поаплодировала, забрала бутылку и присосалась.

— Мяу, — сказала она. — Себе тоже открой.

— Не хочется что-то, — ответил Выдрин.

— Я что, одна буду пить?

— Ну ладно, немножко.

Он открыл вторую бутылку и устроился рядом с Ксюшей.

— Эх, налей посошок да зашей мой мешок, — довольно красиво пропела она, глядя ему в глаза. Стала вдруг серьезной, отпила и спросила: — Ну а ты чего? Пей.

Выдрин отпил, захлебнулся пеной, закашлялся. Немножко вытекло через нос. Он утерся.

— Я люблю шампанское, — сказала Ксюша. — Так бы и пила его все время.

Она быстро опустошила всю бутылку. Выдрин и половины не успел выпить. Достала сигареты, прикурила две и одну отдала ему. Он осторожно втянул дым и снова закашлялся.

— Я тебя научу любить жизнь, — засмеялась Ксюша. — Запей.

Он запил большим глотком.

— Затянись.

Он затянулся.

— Подержи.

Он подержал.

— Выдыхай.

Он выдохнул. И голова поплыла к потолку. В приятной и веселой полудреме, будто издалека, Выдрин смотрел, как Ксюша расстегивает ему штаны.

— Меня мутит немного, я рукой, хорошо? — сказала она.

— Да, — тяжело дыша, ответил Выдрин.

У нее были прохладные, мягкие пальцы. И нежная, но плотная хватка. Она несколько раз меняла руку. Потом остановилась. Хотя Выдрин был близок. Но просить продолжить он постеснялся.

— Открой еще бутылку, — сказала Ксюша.

Выдрин застегнулся, содрал с горлышка фольгу и открутил проволоку с пробки. В этот раз тихо открыть не получилось. Пробка выскочила с сильным хлопком, полилась пена.

— Ай, — крикнула Ксюша и накрыла горлышко ртом. Выдрин растерянно погладил ее затылок.

— Слушай, — сказала она, оторвавшись. — А кто тебе в лоб закатал?

Он пожал плечами. Она тронула шишку.

— Сам ударился, — ответил Выдрин.

— Надо ложку приложить.

— Да плевать.

Она хотела еще что-то сказать, но ее перебила зазвучавшая вдруг неведомо откуда песня. Ксюша замерла с приоткрытым ртом. И Выдрин тоже застыл. Играл старый военный марш на немецком языке.

— Что это? — спросила Ксюша.

Это доносилось из-под кровати: «Wenn die Soldaten durch die Stadt marschieren…»

Выдрин встал на четвереньки и достал айфон.

— Саша, ты что, фашист? — Ксюша слегка пританцовывала.

— Что ты! Я такое не слушаю. Это не мой телефон вообще.

— Тогда не отвечай. Пусть играет.

— А вдруг это жена? — сказал Выдрин.

— Ты же сказал, она ушла.

— Не моя, его. — Выдрин кивнул на айфон.

Прищурился, сфокусировал пьяные глаза и прочитал:

— «Рама». Что за Рама?

— Может, Саша?

— Написано «Рама».

— Может, мама?

— Рама, смотри.

Он показал Ксюше экран.

— У меня была знакомая, ее звали Говеха. Ну правда, такое имя было.

Выдрин приложил к губам палец и принял вызов.

— Але, я вас слушаю, — быстро сказал он и сжал губы.

— Олег Львович, началось! — ответил мужской голос. — Слышите?

— Да, а что началось?

— Выбросы! Выбросы у меня начались! Я не знаю, как к этому относиться.

Ксюша подалась вперед и жарко прошептала:

— Включи громкую связь.

— Не могу это остановить. А надо ли? Я чувствую страх и восторг. И то и другое. В одинаковых пропорциях.

— Та-ак, — сказал Выдрин.

— Мне лечь, может быть?

— А что вы сейчас делаете?

— Вишу вниз головой.

Выдрин медленно пожал плечами.

— Але, вы слышите, Олег Львович?

— Дай-ка сюда, — сказала Ксюша и отобрала телефон. — Хэллоу, — сказала она. — Ась? Нет, это не Львович. Ты голос, что ли, не слышишь? Кто? Изабелла Росселлини, блин. А-ха-ха-ха!

Она вдруг вскочила и выбежала из комнаты. Голос ее доносился из прихожей. Выдрин развалился на кровати с бутылкой шампанского. Вытряхнул сигарету из пачки. Но зажигалку не нашел. И просто жевал фильтр, пока не отгрыз. Ксюша вернулась минут через пять. С порога кинула Выдрину айфон, но он лишь раздраженно увернулся. Телефон упал на кровать.

— Ну ты чего надулся? — спросила Ксюша и повалилась рядом. — Нормальный мужик, я с ним поговорила. Помогла ему с выбросами. Его и правда Рама зовут. В гости меня пригласил.

— Пойдешь? — спросил Выдрин.

— Он в Москве живет.

— А если бы у нас, пошла бы?

Ксюша посмотрела на него:

— Ты чего вообще?

«Действительно, чего это я», — подумал Выдрин.

И попытался ее поцеловать. Она оттолкнула:

— Налакался? Нежностей захотелось?

Он отвернулся и стал смотреть в стену. Услышал шуршание сигаретной пачки. Потом чиркнула зажигалка.

— Ну чего ты как индюк? — Ксюша ткнула его в бок. — Иди сюда.

Выдрин повернулся. Она прилепилась губами к губам и резко выдула ему в глотку табачный дым. Он подскочил, схватился за горло, остервенело кашляя и обливаясь слезами. Ксюша хохотала, дрыгая ногами. Затем остановилась и задрала юбку:

— Давай, накажи меня.

На ней были красные трусы. Вроде бы чистые. Но Выдрину не хотелось. Он подумал, что тут опять кроется какой-то подвох. Сейчас он полезет на нее, а она, например, откусит ему мочку уха. И снова будет хохотать, хохотать, хохотать.

— Ты чего застыл? — спросила Ксюша.

— А? Я это… — Выдрин зачем-то огляделся. — Дай сигарету.

— Сигарету дать? Сам возьми. — Она сунула пачку в трусы. — Бери, не бойся. Что такое? Пиписька от страха скукожилась?

Выдрин протянул руку. Ксюша больно хлестнула по ней:

— Зубами доставай.

Лягнула его в колено и снова расхохоталась. Выдрин накинулся.

«Просто она перепила. И ты тоже», — донесся откуда-то издалека вялый голос разума.

Но ему было все равно. Хотелось сделать больно этой скверной, испорченной, истеричной, вздорной бабе.

Ксюша лязгнула зубами в миллиметре от носа. Он успел почувствовать запах перегара, табака и, кажется, мочи. Отшатнувшись, он свалился на пол. Вереща, она убежала из комнаты. Посидев немного, Выдрин встал и вышел следом. С кухни раздался грохот.

— Я всю твою посуду перебью! — прокричала она и опять захохотала. — Бамс! Бамс! Бамс! Ха-ха-ха-ха.

Он почти протрезвел. Стоял посреди коридора и не мог выйти к ней. Теперь ему хотелось только одного — чтобы она поскорее исчезла.

В дверь позвонили, и Ксюша моментально притихла.

Выдрин открыл. Пришел участковый по фамилии Цыбиков.

— Здравствуйте, Александр Иванович, — сказал он. — Добрый вечер.

— Здравствуйте, Баир Петрович, — ответил Выдрин.

Они были знакомы. Дочь Цыбикова училась у Выдрина. Звали ее… Впрочем, сейчас он забыл, как ее звали.

— Впустите? — спросил Цыбиков, снял фуражку и погладил круглую стриженую голову.

— Да, конечно. — Выдрин посторонился. — Вас соседи вызвали?

— Не совсем. А что, плохо себя ведете?

Цыбиков вошел. Кухонная дверь тут же захлопнулась.

— У вас гости? — спросил он.

— Ну как сказать.

— Или вор залез, а вы не заметили? — засмеялся участковый. — Я посмотрю, хорошо? Обувь не буду снимать.

Он вышел на кухню. И Выдрин услышал:

— Здравствуй, Ксения. Тебя муж шестой день ищет, а ты тут.

— Да хер он кого ищет.

— И дочь переживает. Ну разве можно так с родными?

— Ой, да ладно, началось!

— Ведь ты же приличная женщина, Ксения. Когда не пьешь. Ты же ответственную должность занимаешь.

— Да тошно мне, понял?

— Конечно. Сейчас домой пойдем. Александр Иванович, вы там не сбежали, надеюсь? А то у меня к вам серьезное дело.

Выдрин вышел. Ксюша сидела у окна и нагло ухмылялась.

— Еще и тарелки поколотила, — сказал Цыбиков и тронул носком ботинка крупный осколок. — А если бы в глаз отлетело?

Ксюша задрала юбку, сунула руку в трусы, достала пачку сигарет и закурила.

— Сигаретку хочешь, Баир?

— Я же не курю. Опусти, пожалуйста, юбку.

— А мне так нравится.

— Ну сиди так, раз нравится.

— Хочешь, трусы сниму?

— Я женат, — сказал Цыбиков. — Так вот, Александр Иванович, дело. Вы вроде выпивши?

Выдрин хотел соврать, но передумал.

— Немного шампанского выпил.

— А это? — Цыбиков кивнул на водочную бутылку.

— Это не я пил. Ко мне тут друг заходил недавно.

— Тот, который потом в больнице оказался?

— Так он вроде сбежал. Или его уже поймали? Ах! — догадался Выдрин. — Вы Олега Львовича имеете в виду?

— А кому тут голову расколотили? — спросил Цыбиков.

— Ему, — кивнул Выдрин. — Олегу Львовичу. А водку Дима пил. Он из дурдома сбежал сегодня. И ко мне сразу. Он неизлечимый алкоголик.

— Братуха! — крикнула Ксюша. — Давно ушел?

— Александр Иванович, давайте по порядку. Дело серьезное. Из больницы пришла телефонограмма. Человек в тяжелом состоянии. К вам много вопросов. Я провожу предварительную проверку. Потом придут опера. Они цацкаться не будут. Я бы тоже не стал. Но я-то вас знаю. Вы человек положительный. Портрет мой рисовали. Очень хороший. Я родителям послал. Им тоже очень понравилось.

— Приятно слышать, — сказал Выдрин.

— А меня нарисуешь? — спросила Ксюша.

Цыбиков посмотрел на нее:

— А ты что видела, Ксения? Кто кого по голове бил?

— Понятия не имею.

— Да, ее не было, — подтвердил Выдрин. — Она позже пришла.

— Хорошо. Тот человек как к вам попал? И по голове его кто отоварил? Вы? Или он сам? Или вы бодались тут?

Выдрин тронул шишку над глазом:

— Это другое. Недоразумение. Все недоразумение. «Вся жизнь моя», — промелькнуло в голове.

— Надо разрешить, — сказал Цыбиков, — недоразумение ваше.

Ксюша кинула окурок в бутылку.

— Я в комнате подожду. Ничего не хочу слушать. А то потом начнут спрашивать.

— Конечно, иди, Ксения, — разрешил Цыбиков.

Когда она вышла, Выдрин рассказал все, начиная с появления Димы и заканчивая встречей с Ксюшей.

Участковый сидел за столом и записывал.

— Безумная история, — сказал он. — Но правдивая. Правда ведь всегда безумна.

— Это еще не самое безумное, — завелся Выдрин. — На днях у меня кота арестовали. Ваши сотрудники. Какое-то управление «Ч».

— Никогда про такое не слышал, — ответил Цыбиков. — Прочитайте и распишитесь там, где написано «Мной прочитано, с моих слов записано верно».

Выдрин стал читать. Но смысл доходил с трудом. Слишком перевозбудился. Слишком испугался. Слишком перенервничал. Слишком устал. Но, кажется, Цыбиков записал все правильно.

— А что дальше? — спросил Выдрин.

— Будем проверять. Но к вам еще наверняка будут вопросы. Ну и вызовем еще. Хорошо, если как свидетеля.

— Так что, мне придется показания давать на Диму?

— А вы их уже дали. Или хотите вместо него? Если мужик этот умрет, то вам светит вплоть до двадцати. Ну, не вам, а тому, кто его ударил.

— Все ужасно глупо, — сказал Выдрин.

— Согласен. Но тут уж вы сами…

— Что?

— Сами виноваты.

— Почему?

— Ну а зачем вы Диму этого пустили? Потом еще мужика этого.

— А что было делать?

— Не пускать.

— Диме я помочь хотел.

— Так говорите, будто он огнем горел, а вы мимо шли с ведром воды.

— Нет, но…

— Пора мне, Александр Иванович.

— Подождите, Баир Петрович. А что вы думаете про моего кота? За что его? И кто? И как так вышло? Он же кот.

— Простите, — сказал Цыбиков, вставая. — Но я информацией не владею.

Он вышел в прихожую и крикнул:

— Ксения, пора домой.

Ответа не было. Цыбиков заглянул в комнату и засмеялся:

— Сбежала потихоньку. Что за женщина! Нет, не женщина, а дикая кошка, вот кто!

Так он и ушел, посмеиваясь и качая головой.

Выдрин собрал крупные осколки, а мелкие смел веником в совок и вытряхнул в ведро. Надо было сходить в душ и смыть с себя весь этот сумасбродный день. Но сил не осталось. Он доковылял до кровати и повалился, не раздеваясь. Снов не было. Он будто опустился на дно колодца, а потом стал подниматься. Проснувшись посреди ночи, Выдрин долго лежал и пытался угомонить скачущие мысли. Почему-то не давал покоя соседский мешок с мусором. Словно там внутри хранилось нечто важное. Ответы на все вопросы. Ключ к решению проблем.

В темноте Выдрин прокрался на кухню, развязал мешок и вывалил содержимое на пол. Ничего важного там, конечно, не нашлось. Только несколько сухих куриных костей, чайные пакетики, картофельные очистки, упаковка от творога, коробка из-под ряженки и множество таблеточных блистеров. Почти все они оказались из-под «аллохола». Еще парочка из-под «глицина» и одна из-под витамина Е.

Сложив мусор в мешок, Выдрин помыл руки и вернулся в кровать. Как ни странно, мысли угомонились. Он уснул и увидел сон, в котором сидел за столиком в ресторане, а перед ним сидела двухголовая женщина. Головы были разные, и обе Выдрину незнакомые. Пришел сутулый официант, почему-то в белом медицинском халате.

— Две чашки синего чая, пожалуйста, — сказала правая голова.

— И мне то же самое, — сказала левая голова.

— Саша, а ты что хочешь? — спросила правая голова.

— Чтобы ко мне вернулись Лена и Диего, — ответил Выдрин.

— Кто такой Диего? — спросила правая голова.

— Художник, — ответила левая голова.

— А Лена?

— Лена — его баба. Правильно?

— Правильно, — повторил Выдрин.

Стало очень грустно. Он хотел добавить, что любит ее так сильно, как не любил ни одну другую женщину, хотя они не живут вместе и он даже незнаком с ее детьми. Выдрин подумал, что, если скажет это, в его жизни все наладится. Но сон прервался. Зазвучала яростная симфоническая музыка и вытащила Выдрина в дождливое серое утро. На айфоне Олега Львовича сработал будильник. Слепых предпочитал просыпаться под «Танец рыцарей» Прокофьева. И делал это в восемь часов. Выдрин опаздывал. Успел лишь умыться и почистить зубы. На бритье времени уже не осталось. Но вообще щетина ему шла, только почему-то не нравилась Лене. Поэтому каждое утро он брался за бритву. Это вошло в привычку.

По дороге в школу он пытался понять, есть ли в его странном сне какой-то скрытый смысл. Ушла ли Лена от него насовсем. И действительно ли он ее так сильно любит. Во сне казалось, что да. Хотя вчера он считай изменил ей с первой встречной бабой. Правда, никаких обязательств у них с Леной друг перед другом не было. К тому же он подозревал, что она время от времени спит с бывшим мужем.

От этих мыслей настроение стало паршивым. Разболелась голова. Нужно было поскорее купить новый телефон и поговорить с ней. Магазины еще не открылись. Оставалось ждать, когда закончатся уроки. Было чувство, что к тому времени он свихнется. «А еще Диего. Что с ним сейчас? Поговорив с Леной, надо обязательно позвонить Черненко. Или сначала позвонить Черненко, а потом Лене? Первый звонок должен быть удачным. Тогда и второй звонок окажется удачным», — так он думал.

Около школы Выдрин увидел Ирину Михайловну. Она курила тонкую сигаретку и медленно расхаживала из стороны в сторону, странно вышагивая, будто цапля.

— Александр Иванович, Саша, — сказала она. — Не спешите.

Выдрин посмотрел на часы.

— Уроков сегодня не будет, — добавила Ирина Михайловна. — Но вы, подозреваю, не в курсе.

— Не в курсе, — повторил Выдрин.

— А потому что чат не читаете. Я вас там несколько раз отметила. Вы так и не прочитали.

— Я телефон разбил. Случайно.

— О голову, что ли?

Выдрин машинально потрогал лоб и промолчал.

— Простите, Саша. Это было невежливо. Просто нервничаю ужасно.

— Ничего страшного. Я понимаю.

Он ждал, что она еще скажет. Но Ирина Михайловна курила молча. И смотрела в одну точку. Потом выкинула окурок и разогнала рукой дым.

— Идемте, в кабинете поговорим.

Они зашли в непривычно тихий вестибюль. Пожилая охранница в черной спецовке на секунду отвлеклась от сканворда и поздоровалась.

— Доброе утро, — отозвался Выдрин.

Ирина Михайловна вздохнула.

На лестнице она, чуть оглянувшись, сказала:

— Меня назначили директором. Пока ио.

— Поздравляю, — ответил Выдрин ей в спину.

И тут же понял, что сглупил.

— Еще бы при других обстоятельствах, — сказала Ирина Михайловна. — Ах, при других обстоятельствах!

В кабинете она сняла плащ, повесила в шкафчик, огляделась, достала с полочки обувную губку и протерла туфли. Движения ее были чуть заторможенными. Ирина Михайловна села на диванчик, откинулась на спинку и вытянула короткие толстые ножки в широких черных брюках.

— Садитесь, Саша, что вы стоите?

Потоптавшись, Выдрин сел на край дивана.

— День нас ждет непростой, — сказала Ирина Михайловна. — Кстати, вы принесли справку?

— Какую справку?

— От следователя. Вы ведь вчера к следователю ходили, правильно?

— Да.

— И?

— Черт, я забыл.

— Ну как же так, Саша?

— Ирина Михайловна, знали бы вы, сколько всего вчера случилось.

Она вздохнула:

— Принесете потом. Вы же еще будете с ним встречаться?

— Да, — сказал Выдрин. — Принесу.

— Хорошо. Теперь о наших невеселых делах. Уроков не будет. Это я уже сказала. Сегодня похороны Леонида Григорьевича. Будет небольшая церемония прощания. Потом поедем в крематорий.

Внезапно Выдрин вспомнил свой детский страх, связанный со смертью дедушки. Он был уверен, что в крематории придется смотреть, как того сжигают. Ночью он не мог уснуть. А утром, когда мама подняла его с постели и сказала, что пора собираться, расплакался.

— Я не поеду, — сказал он. — Я боюсь.

— Перестань, — ответила мама. — Мне тебя не с кем оставить. Будь мужчиной, Саша, а не то я дам тебе пощечину.

Конечно, тело дедушки сожгли без свидетелей. На прощание пришли его бывшие сослуживцы. Дедушка лежал в гробу в кителе капитана первого ранга. И выглядел не страшно. Он был похож на куклу.

Голос Ирины Михайловны доносился издалека:

— Саша, вы слышите?

Он сморгнул воспоминания.

— Простите…

— Его привезут через час. Церемония в актовом зале. Учащиеся могут прийти по желанию, но, думаю, никто не придет. Сотрудники будут все.

— Кого привезут? — спросил Выдрин.

— Леонида Григорьевича, кого же еще. Гроб поставим на сцену. На стол для пинг-понга.

— Ирина Михайловна, простите, а зачем?

— Ну, стол для пинг-понга, как оказалось, идеально подходит, чтобы поставить гроб.

— Я не о том. Зачем его сюда привезут?

— Это не моя инициатива.

— Но вы говорили, от него мало что осталось.

— Ну, его сшили, склеили, кое-где подложили муляжи, насколько я знаю. Но вообще гроб будет закрыт. — И добавила: — Я надеюсь.

Выдрин тоже откинулся на спинку диванчика и вытянул ноги. Подумал, что еще на прошлой неделе тут сидел еще не сожранный медведем директор в такой же позе.

— Теперь о главном, — сказала Ирина Михайловна.

— Так это еще не главное было? — спросил Выдрин.

— Ваш сарказм неуместен.

— Никакого сарказма. Я и правда удивился.

— Как вы помните, наш ученик Миша Капустин недавно повесился.

— Повесился Юра Климов. А Миша Капустин первый сообщил об этом.

— В голове все вверх дном уже, — вздохнула Ирина Михайловна. — Ладно, речь вот о чем. Кто-то должен сходить от школы к его родителям. Выразить соболезнования и все такое.

— Что «все такое»?

— Я не знаю, Саша, не цепляйтесь. Это необходимо сделать. Случилась трагедия, погиб ребенок. В общем, мы не можем выразить наше участие, лишь отчислив его по факту смерти. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Выдрин.

А еще он понял, кто пойдет. И Ирина Михайловна тоже поняла, что он понял.

— Приказать я вам не могу. Вы вправе отказаться.

— Почему я, Ирина Михайловна?

— Вы мужчина. И ни слова про трудовика.

Выдрин молчал. Потом шмыгнул носом. Ирина Михайловна внезапно погладила его по спине:

— Сашенька, больше и правда некому.

Ему ужасно не хотелось. Но он понимал, что тянуть время, спорить, жаловаться, ругаться бесполезно. Он все равно пойдет. Будь мужчиной, Саша, а не то получишь пощечину.

— Когда? — спросил Выдрин.

Она легонько похлопала его между лопаток:

— Сегодня. После прощания. Зато вам не придется ехать в крематорий и говорить речь. А потом я вам предоставлю отгул. И даже два. В любые дни, когда захотите.

— Хорошо.

Ирина Михайловна бодро поднялась, вытащила из тумбочки бутылку коньяка и две стопки:

— Считаю, это нам сейчас необходимо.

Выдрин подумал: «А может, напьемся и будем сидеть тут весь день. И никаких похорон».

Подрагивающей рукой Ирина Михайловна разлила коньяк.

— Секретарь созвонилась с родителями Юры… Юры?

— Юры.

— В общем, они в курсе, что придет человек из школы.

— А вы уверены, что они хотят кого-то видеть?

— Возражений не было, — сказала Ирина Михайловна и подняла стопку.

Выдрин вздохнул и выпил. Он думал, что продолжения не будет, но Ирина Михайловна налила по второй. Прежде чем выпили, он сказал:

— Я не представляю, что им говорить.

— Саша, слушайте ваше сердце, оно само подскажет. Он сильно сомневался.

После третьей Ирина Михайловна с заметной неохотой убрала бутылку. Движения ее стали легкими, плавными. Выдрин опьянел слабо. У него началась изжога. Чтобы отвлечься, он пытался придумать сочувственную речь для родителей Юры. В голове крутились лишь идиотские фразы. И представлялись их лица, почерневшие и перекошенные от горя. Они смотрели на него как на убийцу.

— Ох, — вырвалось у Выдрина вместе с кислотной отрыжкой.

Ирина Михайловна посмотрела на него исподлобья:

— Саша, в чем дело?

Глаза у нее немножко помутнели и разъехались. Вспомнился Олег Львович. «Неужели он теперь навсегда останется кретином?» — подумал Выдрин.

— Все в порядке. Я немного прогуляюсь, подумаю.

— Но только возвращайтесь. Гроб скоро привезут. — Она посмотрела на часы. — Через сорок семь минут.

— Я вернусь, — сказал Выдрин.

В вестибюле ему встретился трудовик.

— Ты не в курсе, фуршет будет? — спросил он.

— Какой еще фуршет?

— Ну, поминки, поминки в смысле.

— Не знаю, может, в крематории что-то будет.

— Ясно. А директор тут?

— Какой? Бывший или нынешний?

— Тот, который живой, — ответил трудовик и захохотал на весь вестибюль.

Выдрин заметил, что охранница тоже хихикает, прикрыв рот ладошкой.

— В кабинете, — сказал он и показал пальцем на потолок.

— Пойду поздаровкаюсь.

На улице моросило. Выдрин поднял ворот плаща. Зачем-то представил голую Лену, слегка возбудился, горестно вздохнул, мысленно матюгнулся и зашагал по лужам.

Через два квартала он увидел открывшийся салон сотовой связи в павильоне-стекляшке. Купив недорогой смартфон, вышел под изморось и понял, что боится его включать. Он нажал кнопку, тут же отпустил, снова нажал, опять отпустил. Сердце выдало пулеметную очередь, желудок сжался и плеснул в горло порцию кислоты. Выдрин подумал, что батарея, возможно, разряжена и тогда почти до вечера он сможет пожить в состоянии тревожного, но комфортного неведения. Однако батарея оказалась заряжена почти до половины своего ресурса. И когда экран зажегся, Выдрин торопливо сунул смартфон в карман, решив, что сначала зайдет в аптеку, а потом уже проверит сообщения и позвонит Лене и Черненко. Или первому Черненко, а затем Лене.

На покупку желудочного геля ушло меньше минуты. Не отходя от кассы, Выдрин достал из коробочки флакон и тремя глотками прибил изжогу. Настроение чуть-чуть улучшилось. Он достал смартфон. Не было никаких личных сообщений. И только в рабочем чате Ирина Михайловна, как и говорила, шесть раз его отметила. А Лена была онлайн в три часа ночи. Выдрин почувствовал волнение и ревность. Что-то случилось? Или просто переписывалась с бывшим мужем, договариваясь о следующем дежурном перепихоне? Или нашла себе юного любовника? Такого, лет двадцати, который может отжаться от пола не шесть раз, а двести.

— Простите, — окликнула его девушка-фармацевт. — А вы ведь школьный учитель?

— А? — Он отвлекся от смартфона и своих ужасных мыслей. — Да. Откуда вы знаете?

— Моя дочка у вас учится. Я вас видела в школе. Выдрин не знал, что сказать.

— Какой кошмар, правда?

Он пожал плечами. Потом сообразил:

— Вы про директора?

— Да, конечно. Такой молодой.

— Ему было за шестьдесят.

— Разве? А я думала, и сорока нет.

— Вы его видели?

— Ну конечно видела. На линейке первого сентября. Помните, как он пел в конце?

Она слегка прочистила горло и звонко запела:

Буквы разные писать

Тонким перышком в тетрадь

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе.

Вычитать и умножать,

Малышей не обижать

Учат в школе, учат в школе,

Учат в школе…

И спела песню целиком. А Выдрин стоял и слушал. Закончив, она немножко порозовела и опустила глаза.

— Вы хорошо поете, — сказал он. — У вас талант.

— Я замужем, — ответила она.

— А я вас что, замуж звал? — спросил Выдрин и вышел на улицу.

Изморось перешла в небольшой дождик. Отыскав в кармане монетку, он подкинул, посмотрел, что выпало, и нажал вызов. Лена ответила через шесть долгих-долгих гудков.

— Да, Саша, — сказала она.

— Здравствуй, Лена, это я, — ответил он машинально. Фраза была заготовлена.

— Ну, я сразу так и поняла. Я же вижу, кто звонит.

— Нам надо поговорить.

Еще заготовка.

— Саша, я сейчас не могу. У Глеба понос. Давай, когда у него закончится все, тогда и поговорим.

— Через сколько? Минут пятнадцать?

— Ну какие пятнадцать? Он с ночи дрищет. Я врача вызвала. А вдруг дизентерия? В общем, давай потом, завтра. Я сама тебе позвоню или напишу.

— Хорошо, — пробормотал Выдрин.

Она отключилась.

«Хорошо? — подумал он. — А чего хорошего-то?»

Пошарив в карманах, он отыскал визитку капитана Черненко и набрал номер. Тот ответил через гудок:

— Черненко. Кто говорит?

— Привет, это Саша.

— Какая Саша?

Выдрин запнулся на полуслове, кашлянул и, зачем-то понизив голос, назвал свою фамилию.

— Так, — сказал Черненко.

И ничего не добавил.

Выдрин растерянно молчал.

— У меня мало времени.

— Я про Диего хотел узнать.

— Что именно?

— Ну как он там. Есть ли новости?

Черненко засопел:

— Он сидит. А следствие идет. Новостей нет. Послушай, я ведь сказал вчера, ищи адвоката. Все. Нет, не все. Звони мне только в случае действительной необходимости. Крайней. Но лучше не звони.

— Хорошо, — пробормотал Выдрин.

Черненко отключился.

Побродив, он вернулся к школе. Во дворе стоял микроавтобус с черной полоской на борту. Водитель курил и постукивал ногой о переднее колесо. Выдрин прошел мимо, потом вернулся.

— Скажите, гроб уже вынесли?

— Агась, — сказал водитель.

В вестибюле стояли скорбные учителя и несколько прилежных учеников. Выдрин поздоровался. Заметил в сторонке Нику.

— А ты чего тут? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Вам вообще не обязательно было приходить, — сказал Выдрин.

— Как-то неудобно, — ответила Ника.

— Тогда хоть в крематорий не езди.

— В крематорий не поеду. Как ваши дела?

Теперь он пожал плечами:

— Вроде ничего. Забыл тебе шоколадок купить.

— Да ну, ерунда.

Подошел Сергей Павлович и взял Выдрина под руку.

— Слушай, — сказал он, не обращая внимания на Нику. — Ты сказал, в крематории будет фуршет… помнишь? А я же жареного не ем. — Он захихикал через нос и вытаращил глаза. — Ну ты понял, понял?

— Понял, — сказал Выдрин.

Пришла Ирина Михайловна:

— Коллеги, проходите в зал. Будем начинать.

Учителя медленно двинулись к лестнице. Кажется, никому не хотелось идти первым. Ирина Михайловна придержала Выдрина, сунула ему в руку бумажку и сказала:

— Адрес родителей Капустина.

— Климова.

— Вечером напишите мне, как все прошло. Но не в общий чат.

— Хорошо. Можно я прямо сейчас пойду?

— Нет, Саша, нужно поучаствовать в церемонии.

— Кому это нужно, Ирина Михайловна?

— Там представитель РОНО.

— Он что, записывает всех, кто пришел?

— Все возможно. Саша, я вам предоставлю три отгула.

— Можно с завтрашнего дня?

— Вот так, сразу?

Выдрин посмотрел на нее.

— Саша, конечно!

Они поднялись в актовый зал, напомнивший Выдрину кабинет капитана Черненко. Привычно пахло пылью. Учителя с видом незваных гостей рассаживались. Закрытый гроб стоял на сцене. Ирина Михайловна шепталась с представителем РОНО. До Выдрина долетели обрывки фраз:

— Чайковский… Наверно, в алфавитном порядке? Я? Или вы? Я?

Перестав слушать, Выдрин сел и откинулся на спинку. Достал смартфон, проверил соцсети. Лена заходила десять минут назад. Может, консультировалась с подругами насчет поноса? И перенесла встречу с бывшим мужем. Или юным любовником. А может, не перенесла? Он стиснул смартфон, и тот немножко захрустел.

— Александр Иванович, вам плохо?

Ника села рядом.

Он спрятал смартфон.

— Все хорошо.

— У вас такое лицо…

— Будто живот прихватило?

— Будто у вас сердце болит. Он через силу улыбнулся:

— Сердце в порядке.

— Я слышала, вы пойдете к родителям Юры?

— Да. Как только тут закончится, так сразу и пойду.

— Вы сами вызвались?

— Нет.

— Хотите, я с вами схожу?

— Ну что ты! Нет, конечно! Зачем?

— Вам так легче будет.

— Все и так хорошо.

— Ладно. Юра жил с мамой и бабушкой. Отца нет. Маму я видела один раз. Приятная женщина.

— Только вот что им сказать, я не знаю.

— Я тоже не знаю.

Раздался гул фонящего микрофона, затем голос Ирины Михайловны. Она стояла на сцене.

— Коллеги…

Заиграло оглушительное техно.

— Павлик, ты чего там включил? — заорала Ирина Михайловна.

Техно умолкло.

— Коллеги, — повторила она после паузы. — Скорбное событие соединило… собрало нас вместе… тут… в этом зале. Нас покинул… Ушел из жизни замечательный, прекрасный, удивительный человек, наш любимый директор Манильский Леонид… Леонид…

— Григорьевич, — подсказал кто-то.

— Леонид Григорьевич. Простите, я волнуюсь.

Вспомнилось, как директор обозвал его кретином.

В столовской очереди Выдрин случайно наступил ему на задник ботинка и стащил с ноги.

— Это тяжелая утрата для всех нас, дорогие коллеги… Кхм… Павлик, что там с музыкой?

— Сейчас, минутку! Медленно грузится, — ответил из-за сцены Павлик.

— А вы будете говорить? — спросила Ника.

— Нет.

Он ошибся. Закончив, Ирина Михайловна позвала его на сцену:

— Александр Иванович, скажете пару слов?

Павлик как раз справился со своими обязанностями и включил Шестую симфонию Чайковского. Выдрин вышел на сцену, оглядел микрофон. Ирина Михайловна стояла рядом и шумно дышала. Коллеги смотрели на него из зала, будто члены расстрельной команды. Сергей Павлович сидел, развалившись и закинув ногу на ногу. Как в кинотеатре.

— Покойтесь с миром, Леонид Григорьевич, — быстро сказал Выдрин. И, подумав, добавил: — Вам будет нас не хватать.

— Нам вас, — чуть слышно процедила Ирина Михайловна.

Выдрин отдал ей микрофон и вернулся на свое место. Ника неуверенно погладила его по руке:

— Хорошо сказали. Четко и по делу.

— Что мы тут делаем? — тихо спросил он.

— Хотите уйти? — спросила Ника.

— Теперь уже поздно.

— Можно сделать вид, что вам стало плохо.

Выдрин хмыкнул. Получилось громко. На него оглянулась учительница физики. Выдрин выдержал ее презрительный взгляд, а когда она отвернулась, закрыл глаза и попытался отключиться от происходящего. Почему-то хотелось скрипеть зубами и ерзать ногами.

Со сцены раздался голос Сергея Павловича:

— Старик, ты прожил богатую, насыщенную, интересную жизнь, пора и честь знать…

— Вы что, Сергей Павлович? — спросила Ирина Михайловна. — Спасибо, садитесь.

— Еще два слова.

— Нет-нет, спасибо.

Судя по громкому шороху и нарастающему гулу, они боролись за микрофон.

— Погуляй там за всех нас! В раю! — крикнул Сергей Павлович. И добавил чуть слезливо: — А мы подтянемся!

Выдрин встал и шатаясь вышел из зала. Сзади успел долететь удивленный голос Ирины Михайловны:

— А… Э… Александр Иванович!

Он добрел до туалета, обхватил ладонями скользкую раковину и некоторое время стоял над ней, приоткрыв рот и пытаясь понять, вырвет его или нет. Но тошнота отступила. Выдрин умылся прохладной водой и посмотрел на себя в зеркало. Глаза у него были зеленые, а лицо серое. Вообще-то вполне подходящий внешний вид для визита к матери и бабушке Юры Климова. Всяко лучше, чем если бы к ним явился розовощекий весельчак.

Что-то громко щелкнуло в одной из кабинок, и запахло табачным дымом. Выдрин замер и спросил:

— Кто здесь?

После недолгого молчания ответил знакомый голос:

— Здравствуйте, Александр Иванович! Ну как там? Гроб стали открывать?

Это был Саша Иванов.

— Что ты тут делаешь? — спросил Выдрин.

— А вы? Пописать захотелось? Писайте, не стесняйтесь.

— В школе запрещено курить, — сказал Выдрин и выключил воду.

— Знаю. Слышал, вы домой к Юре пойдете.

— Пойду. А что?

— Ничего. Удачно сходить!

— Спасибо, — сказал Выдрин.

— Пожалуйста.

— Выброси сигарету, сработает пожарная сигнализация.

— Вот весело будет, правда? Интересно, гроб потащат, когда побегут на улицу?

— Ты специально решил это устроить?

— Александр Иванович, ну вы чего! Тут температурные датчики стоят, на дым не реагируют.

— Дай тогда и мне сигарету.

Пачка прилетела из дальней кабинки и упала Выдрину под ноги. Зажигалка лежала внутри. Выдрин закурил и положил пачку на подоконник.

— Ты Юру хорошо знал? — спросил он.

— Кое-что знал, — ответил Саша. — Хотите секреты разведать?

— Хочу знать, что сказать его матери. Я понятия не имею.

— Ну там слова соболезнования всякие…

— Это понятно. Но как-то мало.

— Скажите ей, что он не виноват.

— Но он же сам повесился. Правильно?

— Да. Но он не виноват.

Выдрин вздохнул и пожал плечами:

— Ладно, посмотрим. — Бросил сигарету в унитаз ближней кабинки. — Пачка на подоконнике.

И вышел.

Окончания церемонии Выдрин ждал в вестибюле. Сначала пронесли гроб. Его тащили четверо крепышей из ритуальной конторы. Потом появились коллеги. Ирина Михайловна подошла к Выдрину и больно схватила за локоть:

— Саша, в чем дело?

— Мне стало плохо, — ответил он.

— Вы же мужчина!

Он не ответил.

— Я надеюсь, — продолжила она, — что сейчас вы пойдете к Климовым.

— Пойду, пойду.

— Напишите мне вечером, не забудьте.

— Не забуду.

— Но не в общий чат.

— Я помню, Ирина Михайловна.

Когда все вышли, он испытал небольшое облегчение.

«Может, не ходить? И сказать, что они меня не пустили?»

Его окликнула Ника:

— Вам лучше, Александр Иванович?

— Да, — соврал он.

— Может, я схожу с вами?

— Нет. Даже не думай.

— Александр Иванович, мне уже пятнадцать.

— И что?

— Ну просто не ребенок уже.

— Ребенок, — ответил Выдрин. — Иди домой.

Она закатила глаза. И вышла на улицу. Он еще немного постоял в вестибюле.

— А гроб открывали? — спросила охранница.

— Нет.

— Я читала, от него там рожки да ножки остались. Ни головы, ни рук, ни ног.

— Где вы такое читали?

— В новостях.

— В новостях, — повторил Выдрин.

— Что же там положили? Может, один костюм?

«А остатки по карманам рассовали», — подумал Выдрин.

— Говорят, — продолжила охранница, — что там всех в куче сжигают и пепел вам может достаться непонятно чей. Гробы используют по многу раз. Тело вынули, в печь кинули, а гроб обратно на склад.

— Как будто это все имеет какое-то значение, — ответил Выдрин.

— Ну как же?! Во-первых, за гроб я заплатила деньги. Во-вторых, зачем мне чужой пепел? Мне мой нужен.

— Всего доброго, — сказал Выдрин и вышел.

Автобус как раз уезжал со двора. Дождавшись, пока он скроется с глаз, Выдрин поплелся следом. Он решил напиться. Но почти сразу передумал. Проходя мимо спортивной площадки за школой, он вцепился в турник, повисел на нем, будто сушеная вобла, потом стиснул зубы и с усилием подтянулся один раз. Кто-то поаплодировал ему. Выдрин спрыгнул и огляделся. Поблизости никого не оказалось. Ладони саднило. Выдрин зашагал дальше, на ходу достал смартфон, проверил соцсети и убрал назад.

Он битый час расхаживал по окрестностям, оттягивая момент, когда придется зайти во двор нужного дома, позвонить через домофон в нужную квартиру, подняться на нужный этаж и сказать незнакомым людям, изнемогающим от горя, нужные слова. Соблазн свалить никуда не делся. И Выдрин придумывал все новые несостоятельные отговорки для Ирины Михайловны, которые понадобятся, когда она выяснит, что он дезертировал. Но, может быть, и не выяснит. Нужно ли соврать ей, что он навестил родню Юры? Или все-таки соврать, что его не пустили. А если выяснится, что это вранье, можно соврать, что он ошибся квартирой или домом.

Выдрин зашел в рюмочную, долго читал прайс, лежащий на стойке, а на самом деле решал, выпить для храбрости или нет. В прайсе было два вида водки и бутерброд с вареным яйцом на закуску.

— Что, муки выбора? — спросила раздатчица. — Могу подсказать.

Он развернулся и вышел. Приходить с выхлопом к не с частным людям совсем уж бесчеловечно. Так он решил.

Дождь прекратился, и ненадолго выглянуло солнце. Правда, когда он зашел в нужный двор, оно скрылось за жирной тучей, подул пронизывающий ветер. Выдрин нажал нужные кнопки на домофоне. Ничего не происходило. Он заметил, что экранчик домофона не горит. Потянул дверь, она открылась. Этаж был четвертый. Выдрин поднялся пешком, постоял, отдышался и позвонил в нужную квартиру. Почему-то он думал, что как только позвонит, все нужные слова сразу свалятся на него, сам Господь Бог пошлет их ему. Но ничего подобного не случилось. Голова казалась ему цельным куском дерева.

Кто-то подошел к двери и рассмотрел его в глазок. Потом женский голос спросил:

— Вам кого?

Выдрин судорожно достал из кармана носовой платок и стал тискать. Потом он представился, глядя на носки ботинок. Дверь открылась. На пороге стояла тощая, всклокоченная старуха в длинном черном платье.

— Так вы из школы? — спросила она.

— Да.

— Проходите.

Он вошел в прихожую.

— Раздевайтесь, Вероника скоро придет, — сказала старуха.

Выдрин снял плащ и ботинки. Она подвинула ему тапки на три размера меньше. Выдрин сразу понял, кому они раньше принадлежали.

— Спасибо, я так.

— Идемте, вместе подождем Веронику.

Они вышли на кухню и сели за стол друг напротив друга. На столе было пусто. И на плите было пусто. И на подоконнике было пусто. А еще в этой квартире ничем не пахло.

— Простите, как вас зовут? — спросил Выдрин.

— Наталья Петровна, — ответила старуха.

— Позвольте мне выразить…

Она приложила к губам указательный палец. И Выдрин почувствовал облегчение. Потому что слова были не те, ненужные.

— Давайте дождемся Веронику. Она вот-вот придет.

— Давайте.

И они сидели молча, дожидаясь Веронику. Сколько прошло времени, Выдрин так и не узнал. Но ему показалось, что за окнами этой квартиры пронеслись столетия, цивилизация рухнула, наступило безвременье, повсюду выросли гигантские джунгли, галактики столкнулись, а солнце погасло. И все исчезло. Но потом отчетливо щелкнул замок входной двери, потянуло сквозняком, старуха повернулась в сторону прихожей и приоткрыла рот.

— Мама, кто у нас? — раздался женский голос.

— К нам пришел классный руководитель Юры, — ответила старуха.

— Ах вот как, — ответил женский голос. — Минуточку, я сейчас.

И почти сразу пришла. Вероника оказалась симпатичной женщиной лет тридцати пяти. У нее были темные волосы, подстриженные в каре.

— Здравствуйте, — сказала Вероника и протянула Выдрину ладошку.

Он встал и слегка пожал ее.

— Хорошо, что вы пришли.

— Вы принесли деньги? — спросила старуха.

— Мама, — сказала Вероника.

— Разве нам не собрали?

Выдрин зачем-то ощупал карманы, проклял себя за этот идиотский жест и забормотал:

— Еще не успели, но обязательно. Вы знаете, у нас там еще одно горе…

— Да, мы знаем про Леонида Григорьевича, — сказала Вероника. — Это ужасно все.

— А папу Юры тоже звали Леонид Григорьевич, — вставила старуха. — И он тоже погиб.

— Мама.

— Жаль, что вы не принесли деньги.

— Иди, пожалуйста, в комнату.

— Я не хочу идти в комнату.

— Тогда мы пойдем в комнату. Идемте в комнату.

И они ушли в комнату. Вероника нервно расхаживала туда-сюда. Три шага вправо, три шага влево. Выдрин топтался в дверях. Она спросила:

— Что вы стоите? Садитесь. — И подвинула ему стул.

— Хоть бы венок принесли! — крикнула из кухни старуха.

Вероника закрыла дверь. Выдрин сел, и стул под ним затрещал. Он напряг ноги и немного приподнялся. Вероника снова стала расхаживать.

— Наши похороны завтра, — сказала она. — В десять утра мы поедем в морг, а оттуда на кладбище. Что с вами? Вам плохо?

— Нет, — сдавленно ответил Выдрин.

— Вы так выглядите, будто у вас живот прихватило.

— Со мной все хорошо.

— Вы весь белый. Как покойник.

Голос ее отдалился. Комната поплыла. Выдрин попытался встать и отключился. Его потащило сквозь кромешную тьму, наполненную звуками: невнятные обрывки фраз, музыка Чайковского в стиле техно, смех, шепот, звон колоколов. Потом лицо окатило холодным. Выдрин открыл глаза. Вероника стояла над ним с пустым стаканом и смотрела почти равнодушно. Он хотел поскорее сесть, но смог лишь немножко пошевелить рукой и издать тихий хрип. Пришла старуха с кухонным ножом.

— Нужно проткнуть горло, чтобы он мог дышать, — сказала она. — Пока мозг не умер.

Вероника забрала нож:

— Это просто обморок, успокойся.

— Обморок? Он же мужчина! Это нам положено в обмороке валяться, а не ему.

Выдрин смог встать, опершись на разваливающийся стул. В голове продолжало звенеть.

— Извините, я сейчас уйду, — сказал Выдрин, держась за лоб. — Только звенеть перестанет.

— Это в церкви, — сказала Вероника. — Вечерняя служба. Здесь слышно.

Старуха включила телевизор, забрала стул и села перед экраном.

— Мир прежним уже не будет, это надо понимать четко, — сказал телеведущий.

Вероника потянула Выдрина за рукав:

— Идемте, я сделаю чай. Вы до сих пор весь белый.

Они вернулись на кухню. Она достала из шкафчика чайник, налила воду, зажгла газ на плите. Поставила на стол пачку чая, сахарницу, блюдце с шоколадными конфетами.

— Хотите меда? Или варенья?

— Спасибо, не надо.

— Вы стесняетесь?

Она поставила баночки с медом и клубничным вареньем. Протянула Выдрину чайную ложку.

— Странно, что прислали вас.

— Почему?

— Вы же не классный руководитель Юры. Его классная — Оксана Викторовна, учитель истории.

— Она, наверно, не смогла.

— Вообще приходить было не обязательно.

Выдрин молчал.

— Но спасибо, что пришли. Вы сами вызвались?

— Нет, меня попросили.

— Почему именно вас? Что вы преподаете?

— Рисование.

— Рисование, — повторила Вероника. — Рисование, хм, рисование. Ешьте же варенье. Что вы смотрите? Ешьте.

Выдрин открутил крышку и начал послушно есть. Несколько липких капель упали на штаны. Он машинально размазал их ладонью. Чайник закипел. Вероника налила в две чашки кипяток и кинула чайные пакетики. Пили молча. Потом она спросила:

— Вам лучше?

— Все нормально, — ответил он. — Я пойду. Простите меня.

— За что? За обморок?

— Вообще за беспокойство.

— Ничего страшного не случилось. В смысле сейчас.

— Хотите, я завтра приду на похороны? — спросил Выдрин.

— Не надо. Зачем? Вы чужой человек, вам это ни к чему. Соболезнования от школы вы, можно считать, выразили.

В прихожей Вероника спохватилась и спросила, как его зовут. Выдрин назвался.

— Удивительно, — сказала она. — У меня в школе был одноклассник — ваш тезка. Саша Выдрин.

— Это точно не я.

— Знаю, что не вы. Он был толстый и рыжий. А после школы уехал с родителями в Америку.

— Как Свидригайлов?

— В смысле?

— Простите, глупо пошутил.

— Я все равно не поняла. — Вероника подняла руку. — Нет, не надо объяснять.

Выдрин и не собирался. Он бы и не смог толком объяснить. Попрощавшись, он вышел из квартиры. И тут ему снова стало казаться, что пронеслись столетия, цивилизация рухнула, наступило безвременье, повсюду выросли гигантские джунгли, галактики столкнулись, а солнце погасло. Ничего, конечно, не изменилось. Все было на своих местах. И даже стало лучше. Небо немного прояснилось, мелькнуло солнце.

На ходу он отправил Ирине Михайловне сообщение, что все прошло нормально. От Лены ничего не было. Выдрин остановился и написал ей: «Как там Глеб?»

Настроение внезапно улучшилось. Теперь она ему точно что-то ответит.

Он купил пачку пельменей, а дома сварил их и съел вперемешку с майонезом и кетчупом. То и дело проверял смартфон. Никто пока не написал. И его сообщения висели непрочитанными.

Вечером пришел участковый.

— Я за вещами страдальца вашего, — сказал Цыбиков, зайдя в прихожую.

— Как он? — спросил Выдрин.

— Жить будет. Надеюсь.

Он забрал плащ, ботинки и портфель. Выдрин вспомнил про айфон и принес.

— А я ждал, — подмигнул Цыбиков. — Отдадите или нет.

— Ну что вы, в самом деле! — обиделся Выдрин.

— Друга вашего, кстати, сегодня задержали. Знаете, где?

— Где?

— А прямо у него дома. Пьяный валялся. И палку там нашли. Такие вот дела. Ждите вызова.

— Какого?

— Вы же свидетель, забыли?

Цыбиков ушел, а Выдрин перестелил кровать. Ложиться спать было рано, но чем себя занять, он не знал. В общем-то, ничего и не хотелось. Он включил музыку, выбрал раздел «моя волна», но там почему-то заиграла Шестая симфония Чайковского. Выдрин испугался и выключил. Открыл мессенджер и замер. Лена прочитала его сообщение, но ничего не ответила. Он чуть было не написал: «Почему ты не отвечаешь?» — но позвонила мама и перебила.

— Санечка, — сказала она. — Как ты поживаешь, мой хороший?

— Нормально, — ответил он. — А ты?

— Я замечательно. Владимир Романович тоже. Завтра ждем тебя в гости.

— Ой, я не знаю. Столько дел.

— Никаких «ой». И дел у тебя нет. Не выдумывай. Завтра к четырем.

— Ты знаешь, у нас директор погиб. Его сожрал медведь в зоопарке. Сегодня были похороны.

— Какой ужас! — сказала мама почти весело. — Завтра, завтра все расскажешь.

И отключилась.

Выдрин вернулся в мессенджер. Там висело сообщение от Ирины Михайловны, и он ее за это возненавидел. Она написала: «Ну хорошо. У нас все прошло нормально. Правда, Сергей Павлович опозорился. Начал у родственников Л. Г. выяснять, сколько денег потратили на похороны. Ладно, Бог с ним. Отдыхайте, Саша».

Ничего не ответив, Выдрин открыл чат с Леной и стал ждать. Он чувствовал себя последним дураком, но поделать ничего не мог. Несколько раз она выходила, отчего у него переставало стучать сердце. Все-таки он не выдержал и написал: «Почему ты не отвечаешь? Что-то случилось?» И опять ждал. Она вышла, несколько минут была в сети, но его сообщение не прочитала. Выдрин удалил его. Затем написал второй раз. Лена вернулась через полчаса, прочитала с задержкой и опять ничего не ответила. Он отложил телефон и отвернулся лицом к стене. Наверху что-то упало. Выдрин встал, вышел из квартиры и поднялся этажом выше.

Илья Абрамович открыл сразу.

— У вас есть снотворное? — спросил Выдрин.

— Зачем вам снотворное? Вы еще так молоды.

— Мне нужно срочно уснуть, но я не смогу. Сегодня был очень тяжелый день.

— Не рассказывайте, — торопливо перебил Илья Абрамович. — Входите, я вам помогу.

В прихожей он долго оглядывался:

— Нет, идемте в комнату.

Она зашли в комнату.

— Смотрите внимательно, — сказал Илья Абрамович. — Сделаете так, и никакое химическое снотворное вам не потребуется.

Старик медленно опустился на корточки, отчего его колени страшновато хрустнули. Руки он вытянул перед собой. Откинул голову назад, закрыл глаза и издал протяжный стон. Выглядело так, будто его сажают на кол.

— Мыу-мыу-мыу-мыу-мыу, — говорил Илья Абрамович. — Гом-гом-гом-гом.

Пауза.

— Клек-клек-клек, тик-так-тик-так-тик-так.

Пауза. Несколько быстрых выдохов.

Выдрин не понимал, зачем стоит и смотрит на это, но продолжал стоять и смотреть. Илья Абрамович развел руки в стороны и издал жужжание. Потом поднял руки вверх и резко выпрямился.

— Запомнили? — спросил он. — Уяснили?

— Да, — сказал Выдрин. — Больше спасибо.

Глаза старика стали сонными.

— Ну вот, теперь придется лечь спать.

Выдрин спустился к себе. Проверил смартфон и небрежно отбросил. Лег и задумался, что будет, когда он умрет. Ничего не будет. Точнее, будет все, но без него. На похороны придут мама с отчимом и кто-нибудь из школы. Хотя отчим, может быть, и не пойдет. Да и черт с ним! О нем вообще думать не хотелось. Хотелось думать о Лене, но от этих мыслей у него выворачивало сердце. Он вспомнил Веронику. Удивительно, как она хорошо держалась. Может, напилась успокоительных. Захотелось написать ей, но Выдрин не знал ее номера. Да и что бы он ей написал? «Привет? Как вы себя чувствуете?» А она: «Спасибо. Все хорошо».

Он неожиданно уснул и сам этого не заметил. А проснувшись, не сразу понял, что спал. Будто минута прошла. Как в детстве.

Проверил сообщения. Тишина. Посидел пару минут почти в полной тишине, если не считать, что на улице ругались какие-то мужики, и пошел в ванную. Принял душ, побрился и даже ощутил обманчивую бодрость, которая быстро улетучилась, как только он включил ноутбук. Адвокатских контор было огромное множество. С ощущением тщетности Выдрин выписал номера телефонов и сел обзванивать. Везде было одно и то же. Разные неживые голоса просили описать проблему, оставить номер телефона и ждать, когда они ему перезвонят. Сначала Выдрин сразу отключался, но потом, решив, что ничего не теряет, кроме того, что его посчитают сумасшедшим, заново всюду перезвонил и рассказал про арест кота. Он выписал еще несколько номеров. И неожиданно ему ответил живой человек:

— Адвокат Савельев слушает. Что у вас случилось?

— Моего родственника задержали, — осторожно сказал Выдрин.

— В чем его обвиняют?

— Я не знаю. Мне не сказали.

— Обязаны были. Ладно. Приезжайте на прием. Обговорим все. Приготовьте пять тысяч рублей.

— За работу? — спросил Выдрин. — Так мало?

Савельев не стал смеяться.

— Нет, друг мой. Это за прием и консультацию. Гонорар за работу обсудим отдельно. Жду вас к двум часам.

Он продиктовал адрес и отключился. Выдрин посмотрел по карте. Адвокат принимал в каком-то ДК молотобойцев на окраине города. Это было неподалеку от управления «Ч». Выдрин решил, что это хороший знак. Настроение улучшилось. Он открыл мессенджер, подумав, что раз все складывается неплохо, значит, и там его ждут хорошие новости. Но там не было ничего. Лена заходила две минуты назад. И все.

«Все», — подумал Выдрин.

В ДК молотобойцев он приехал на такси. Водитель был молчалив. От него пахло чем-то кислым. Еще Выдрин обратил внимание на его густые сросшиеся брови, образующие одну большую, толстую бровь. И подумал, что это тоже, наверно, какой-то знак. Хороший или плохой? Он вылез из машины и зашел в двухэтажное кирпичное здание. По вестибюлю бродил охранник и чесал спину то правой, то левой рукой, пытаясь дотянуться между лопаток.

— Вы к кому? — спросил он.

— К Савельеву.

— Адвокат? Вы не могли бы мне спину почесать?

Выдрин пожал плечами и стал чесать ему спину.

— Левее, выше, еще выше. Ой, хорошо! Адвокат на втором этаже. Там табличка, увидите.

— Спасибо.

— И вам спасибо.

Кабинет Савельева нашелся в конце темного коридора. На двери висел лист А4: «Адвокат Савельев Анатолий Ефремович». Выдрин постучал.

— Входите! — ответил адвокат.

Кабинет оказался маленьким, как чулан. Стол, за которым с радостным видом сидел Савельев, был почти у двери. Выдрин подумал, что раньше тут, возможно, была кладовка.

— Как вас, напомните? — сказал Савельев, вставая и протягивая руку.

— Выдрин Александр Иванович.

Рукопожатие адвоката было крепким.

— К делу! — сказал он. — Я вас внимательно слушаю.

Выдрин сел и начал рассказывать. Он пытался выбирать нейтральные и обтекаемые формулировки, именуя Диего то дальним родственником, то соседом. Савельев слушал, высунув кончик языка.

— Все непонятно, — говорил Выдрин. — Встретиться мне с ним не дают. В чем обвиняют, не говорят. Вообще все выглядит ужасно нелепо. Я до сих пор думаю, это какое-то недоразумение или розыгрыш.

— Так кем он вам приходится? — спросил Савельев.

— Они его записали как моего сожителя.

— Ага?

— Он мой кот.

— В смысле ролевой игры?

— Обычный кот. То есть не совсем обычный, он лысый. Это такая порода. Что скажете?

— Управление «Ч», говорите?

— Да.

— И кот?

— И кот. Думаете, я сумасшедший?

Савельев улыбнулся так, будто боялся вызвать у Выдрина ярость.

— Ну конечно нет.

— Думаете, — сказал Выдрин. — Я вижу.

Адвокат продолжал улыбаться. И молчал. Вероятно, будь у него под столом тревожная кнопка, он бы ее уже нажал.

— Я могу вам доказать, что это правда.

Выдрин достал смартфон, отыскал в списке вызовов номер Черненко:

— Вот, позвоните ему и скажите, что вы адвокат.

Савельев сложил руки домиком.

— То есть вы хотите заключить со мной договор на работу, правильно?

— Да, наверное.

— Это стоит восемьдесят тысяч.

— За звонок?

— За участие в предварительном следствии.

— Хорошо. Но вы сначала позвоните, чтобы убедиться, что я не сумасшедший.

— Я составлю договор, после оплаты начну работу. Давайте сегодня вечером мы с вами свяжемся…

Выдрин нажал вызов и включил громкую связь:

— Сейчас сами убедитесь.

Савельев продолжал вежливо улыбаться, но, кажется, немножко уже устал.

Черненко ответил после восьмого гудка. И говорил он с трудом.

— Какого тебя хуя надо сейчас? — спросил капитан. — Я же сказал, звонить, если что-то важное. А лучше не звонить.

— Это важно, — сказал Выдрин. — Я у адвоката. Он не верит, что вы арестовали моего кота.

— И при чем тут я, ебать вас всех в глаза?

— Как при чем? Подтвердите ему, что я не сумасшедший.

— А может, ты и есть псих ебанутый.

— Скажите, что вы арестовали моего кота.

— Мы не занимаемся арестами, дурачок. Этим суд занимается. Мы задерживаем. — И вдруг заорал так, что у Выдрина зазвенело в ухе: — По-о-о-о-ня-я-я-ал? По-о-о-ня-я-ал, блядь? Ты понял, сука?

А потом принялся крушить все, что попадалось под руку там, где он находился. Слышались удары, что-то упало и разбилось. Черненко стонал, выл, вопил. И в конце концов отключился. Выдрин посмотрел на Савельева, который уже не улыбался, и снова нажал вызов. Капитан ответил.

— Я тебя убью, — ответил.

И отключился опять.

— Александр Иванович, — сказал Савельев. — Я не возьму с вас за прием и консультацию, но, пожалуйста, уходите.

— А кто мне поможет? — спросил Выдрин.

— Знаете, есть много специалистов. Обратитесь к ним.

Кажется, он имел в виду не адвокатов.

— Может, я правда с ума сошел?

— Не в моей компетенции ставить подобные диагнозы, — сказал Савельев. — Я ведь не медик.

— Моему коту грозит пожизненное. Они так сказали. А я ничего не могу сделать.

— Надеюсь, все будет хорошо.

— Не будет, — сказал Выдрин и вышел.

Охранник в вестибюле, закатив глаза, скоблился спиной о косяк. Выдрин прошмыгнул мимо него на улицу и вызвал такси.

По дороге позвонила мама:

— Сашенька, ты едешь? Мы уже ждем.

— Я забыл.

— Как это ты мог забыть?

— Но я еду.

— Хорошо.

— Другой адрес, — сказал Выдрин водителю.

— Поменяете через приложение.

Выдрин поменял, и таксист привез его к маме и отчиму. Они уже были поддатые. Мама кинулась Выдрину на шею, больно обхватила костлявыми руками и слюняво поцеловала в ухо. Отчим стоял в стороне и покачивался. Глаза у него были мутные.

— Идем кушать, — сказала мама. — Вовик приготовил голубцы в конвертике.

— Я купил их в «Ермолино», дура старая, — ответил он.

— Купил, приготовил, какая разница?

К голубцам Вовик выставил бутылку водки. Выдрин не собирался рассказывать о своих бедах, но, выпив пару рюмок, расслабился и позволил языку развязаться.

— Разберутся, — махнул вилкой отчим. — Но раз взяли, значит, было за что.

— Он же кот, — сказал Выдрин.

— И что? Это оправдание, что ли? Я в армии собаку пристрелил. А нехуй по полигону бегать.

«Жаль, у собаки автомата не было», — подумал Выдрин.

А потом сказал это вслух.

— Что ты имеешь в виду? — набычился отчим.

— Да это шутка, — сказала мама.

— Адвоката не найти, — сказал Выдрин.

— Зачем коту адвокат? Это же смешно, — продолжала мама. — Сам подумай.

— А кто его защитит?

— Я в девяносто пятом одному адвокату ноги переломал, — сказал отчим.

— Ты что, бандитом был?

— Я был решалой. Понимаешь разницу?

Выдрин выпил еще две рюмки, быстро доел, попрощался и сбежал.

— А ты не забыл про диффенбахию в ноябре? — спросила на прощание мама.

— Не забыл, — ответил Выдрин, хотя понятия не имел, о чем идет речь.

Он вызвал такси, но тут же отменил. Его тошнило. Он дошагал до трамвайной остановки, но когда приехал переполненный пассажирами вагон, заходить в него не стал, пропустил и пошел по встречным трамвайным путям. Несколько раз пришлось отойти в сторону, чтобы пропустить мчащиеся с грохотом трамваи. Водитель одного из них притормозил и, глядя на Выдрина, покрутил пальцем у виска. Выдрин вернулся на рельсы и зашагал дальше. Идти было далеко, но он решил, что справится. Тошнота потихоньку прошла. Хмель выветрился. И даже настроение стало чуть лучше. Впрочем, ненадолго.

Зайдя в квартиру, он стащил с гудящих ног ботинки и неожиданно для себя позвонил Лене.

— Почему ты не отвечаешь? — закричал Выдрин, не дав ей сказать. — Это нечестно, подло! Я ведь ждал, я лежал с телефоном как последний мудак и ждал ответа. Я же человек! Нельзя так, нельзя!

Голос его сорвался. Он всхлипнул и умолк.

— Але, — сказал детский голос. — Мама в ванной.

— Это кто? Глеб?

— Да.

— У тебя прошел понос?

Он не ответил.

— А как мама? С ней все в порядке?

— Хорошо. К нам папа вернулся.

— Зачем? — тихо спросил Выдрин.

Глеб немного помолчал и сказал:

— До свидания!

— До свидания, — отозвался Выдрин.

Он замахнулся, чтобы швырнуть смартфон об стену, но потом опустил руку. Это было глупо. И ничего не меняло. Выдрин удалил ее контакт, потом чаты в мессенджерах, но его это ничуть не утешило. Свалившись на пол как подстреленный, он ерзал ногами и держался за лицо.

«Кто-нибудь, помогите!» — билась в голове мысль, будто маленькая испуганная птичка, угодившая в ловушку.

— Встань, сволочь! — сказал он себе.

Но встать не смог. Так и лежал. А потом уснул. Но длилось это недолго. Омерзительно прозвонил смартфон и вернул его к жизни. Выдрин схватил его и крикнул:

— Лена!

Ответили не сразу.

— Нет, не Лена, — сказал мужской голос. — Александр Иванович?

— Вы ее муж? — спросил Выдрин.

— Нет. Я по другой части. У меня к вам серьезный разговор. Насчет вашего кота.

— Вы адвокат?

— Я не адвокат. Я лучше адвоката.

Выдрин поднялся. Тело болело.

— Вы слушаете? — спросил незнакомец.

— Да, я здесь.

— Дело очень срочное. Я могу вернуть вам кота прямо сейчас.

— Так-так. Как он к вам попал? Он же в тюрьме.

— Это не важно. Увидите меня и сами все поймете. Давайте о деле. Вас интересует, чтобы я вернул вам кота?

— Еще бы! Сколько вы хотите?

Незнакомец похотливо хихикнул:

— А вы молодец, догадливый. Это хорошо. Сколько у вас есть?

— У меня есть сто восемьдесят семь тысяч. Все мои сбережения.

— Рублей, конечно?

— Конечно, рублей.

— Значит, сто восемьдесят семь тысяч. Размышлять некогда. Мне нужно знать прямо сейчас, да или нет? Потом будет поздно. И ничего не получится.

— Да, я согласен, — сказал Выдрин.

— Отлично. У вас наличка найдется?

— Нет. Все на карте.

— Не проблема. Приложение же есть? Сможете перевести?

— Смогу, но не сейчас.

— Опасаетесь? Правильно! Доверять никому нельзя. Но я вас не обману. Запоминайте координаты.

Он назвал улицу и номер дома.

— Там будет «Дикси». А прямо перед ним, через дорогу заброшенное здание. Идите прямо в него. Жду вас там через час. Конец связи.

И отключился.

Выдрин посмотрел список вызовов. Номер звонившего оказался скрыт. Он быстро собрался и сунул в карман плаща молоток. Потом выложил. Все равно он не смог бы никого убить. Даже себя. Впрочем, он не пробовал. И даже мыслей таких никогда не было. Интересно, это нормально, не задуматься ни разу о самоубийстве?

Он спустился к подъезду и вызвал такси. Смартфон Выдрин держал в руке на случай, если незнакомец вдруг перезвонит. Или Лена. И скажет, что любит только его, а Глеб пошутил про папу. Он даже на секунду поверил, что это произойдет. А потом стало горько.

Приехала машина. Выдрин залез в салон. Водитель повозился с навигатором и вырулил со двора. Приложение показало, что дорога займет сорок семь минут. И потихоньку отсчитывало время. От скуки Выдрин залез в мессенджер, почитал учительский чат, потом общий чат с учениками и родителями. Но быстро опротивело.

«Уволюсь. В понедельник напишу заявление, — подумал он. — И уеду с Диего. Продам квартиру и свалю отсюда».

Такси остановилось как раз напротив «Дикси». Выдрин вылез и перебежал дорогу. Заброшенное здание было трехэтажным. Что-то из эпохи конструктивизма, с огромными редкими окнами и угловатыми формами. Вход на первый взгляд был заколочен. Выдрин дернул дверь, она легко открылась, негромко скрипнув. За дверью был пустой, темный, просторный вестибюль. Пахло мочой и пылью. Выдрин сделал несколько шагов, под подошвами захрустело стекло. Дальше он не пошел. До встречи оставалось десять минут. На стене было что-то нарисовано. Выдрин посветил фонариком смартфона и увидел жутковатое существо — овальное тельце на длинных тонких ногах и огромный глаз вместо головы.

Дверь скрипнула, и Выдрин вздрогнул. Вошел человек и сразу сказал:

— Светите под ноги, не на меня.

Выдрин опустил смартфон, но света оказалось достаточно. Вошедшего человека он узнал. Это был Шмурнов. И на плече у него висела небольшая спортивная сумка.

— Давайте без лишней болтовни, — сказал он. — Мне некогда. И зубы все болят. Переводите на этот номер.

Шмурнов показал листок.

— А кот? — спросил Выдрин.

— Тут, — шевельнул он сумкой.

— Он жив?

— Конечно, жив. Я что, стал бы вам мертвого кота предлагать?

— Диего, — позвал Выдрин.

Тишина. Впрочем, кот на свое имя никогда и не отзывался. Шмурнов тряхнул сумкой. Из нее раздалось жалобное мяуканье. Сердце у Выдрина забилось быстрее.

— А уголовное дело? — спросил он. — Его же опять могут забрать? Вы, в смысле.

— Забудьте про уголовное дело, — сказал Шмурнов. — Считайте, больше оно его не касается.

— Я перевожу, — сказал Выдрин и открыл приложение.

— У вас точно больше нет?

— Это все мои деньги.

— Ладно-ладно. Чего уж. Так и быть.

— Деньги ушли.

— Ага.

Шмурнов достал смартфон. Убрал. Достал другой, повозился с ним.

— Ну что ж, все в порядке, Сергей Иванович.

— Я Александр.

— Как угодно, — хмыкнул Шмурнов, снимая сумку с плеча. — Постойте тут минут пять, ладно?

— Ну хорошо, — пожал плечами Выдрин.

— Сумка вам в подарок. Все равно он обгадился, кажется.

Шмурнов поставил сумку на пол, открыл дверь.

— А знаете, что тут было раньше? Психушка. Из сумки протяжно и переливисто мяукнули.

— Почуял вас, — сказал Шмурнов и вышел.

Выдрин опустился на корточки, подергал замок, но молния не открылась. Кот мяукал уже без остановки.

— Тихо-тихо, — сказал Выдрин. — Все хорошо. Едем домой.

Его потряхивало от возбуждения. Диего вертелся внутри сумки и хватался лапками за стенки. Выдрин вызвал такси. По дороге домой он то и дело гладил сумку и повторял:

— Малыш, малыш, все хорошо, мой маленький. Больше тебя никто не заберет.

Время от времени он дергал молнию, но та не поддавалась.

— Кот? — спросил догадливый таксист.

— Ага, — улыбаясь сквозь слезы, ответил Выдрин.

— То-то я слышу мяуканье.

А потом и сам несколько раз мяукнул. Диего умолк.

— Понимает! — обрадовался таксист.

— А что вы ему сказали? — спросил Выдрин.

— Да хрен его знает! Я же не кот.

Добравшись домой, Выдрин поставил сумку на кухонный табурет, взял нож и осторожно разрезал стенку. Затем разорвал щель. На волю выскочил мохнатый черный кот и умчался в комнату. Выдрин некоторое время смотрел ему вслед. Он не смеялся и не плакал. Постояв, он сделал то, что собирался сделать всю дорогу — достал из морозилки пакет с фаршем, положил в раковину и открыл горячую воду.

Но кот не стал есть. Он забрался под кровать и без остановки мяукал. Выдрин пытался выманить его, потом попробовал достать. Зверюга зашипел и цапнул за руку.

Выдрину вдруг стало наплевать. Он залез под одеяло и неожиданно сумел уснуть. К утру кот наконец-то умолк. И Выдрин, выбираясь из тягучей дремы, решил, что все, что с ним вчера произошло, оказалось сном. Он свесил тяжелую голову и заглянул под кровать. Кот сидел на четырех напряженных лапах.

— Что мне с тобой делать? — спросил он.

И подумал: «А когда Диего вернется. Куда мне этого девать? На помойку выкинуть?»

Кот будто прочитал его мысли и кинулся в атаку. Когтистая лапа крепко чиркнула по щеке. Стало горячо и больно. Выдрин подскочил, держась ладонью за лицо. Безумный зверь выскочил из комнаты и умчался по коридору. Вспомнилась Ксюша. И тут же на кухне что-то грохнулось. Выдрин вышел. Кот скинул с подоконника чашку. А сам притаился за столом. Увидев Выдрина, он выскочил, пронесся мимо, больно задев ногу, и умчался в комнату. Куриный фарш лежал в миске нетронутый и был похож на расплющенный подошвой мозг.

Он зашел в ванную, смыл кровь. Царапины щипало. Кот мог лишить его глаза, если бы цапнул на пару сантиметров выше.

«Назову его Казимир», — подумал Выдрин рассеянно.

И немного посмеялся. Совсем немного. И совсем не весело.

Чем себя занять, он не знал. Достал альбом, взял карандаш и, сидя по-турецки на кровати, нарисовал примитивный детский рисунок — дом с трубой и дымком в виде закорючки, круглое улыбчивое солнце с глазами и ресницами, человечка с цветком в руке-палочке, другого человечка, но в платье и с длинными волосами. А между ними сидел котик: кружок — голова, тельце — овал, хвостик — труба, лапки, похожие на запятые. Казимир продолжал орать. Выдрин свесил ногу и тут же получил новую порцию царапин. Обрабатывать не стал. Да и крови было мало. На новом листе он нарисовал Диего. На другом Лену. На следующем Ксению. Потом себя. Но автопортрет получился неудачным, и Выдрин перечеркнул его. Потом он нарисовал Диму, Нику, Ксюшу, маму и даже Олега Львовича. Но не в том виде, в котором его оставил Дима, а таким, как он пришел. Он изрисовал весь альбом, остался последний лист. Выдрин нарисовал Черненко и Шмурнова, с копытами, рогами и вилами. Потом выдрал, скомкал и кинул под кровать. Казимир в ответ яростно зашипел.

— Извини, — сказал Выдрин.

Кот снова заорал. И продолжал орать остаток дня и половину ночи. Наконец, издав самый громкий и отчаянный вопль, он, кажется, лишился сил и умолк. Выдрин снова сумел уснуть.

Утром Казимир исчез из-под кровати. Сначала Выдрин его не искал, чтобы не нарваться на когти. Нога и лицо болели. Он попил чаю. Включил музыку. Заиграла умиротворяющая мелодия Брайана Ино. Навел тоску. Выдрин выключил и пошел искать кота. Казимир забрался в небольшой проем между шкафом и стеной. И уже окоченел. Постояв перед ним на коленях, Выдрин осторожно вытащил тельце и отнес в прихожую. Завернуть кота в половую тряпку он не смог. Отыскал в шкафу старую свою футболку, которую обычно надевала Лена, когда приходила. Спеленав тельце, Выдрин положил его в коробку из-под зимних ботинок. Те ботинки ему когда-то подарила Ксения. Они уже пару лет как порвались. А коробка осталась под нужный хлам. Перемотав ее скотчем, Выдрин дождался темноты и вышел из квартиры.

На улице было сухо, свежо. Узкий полумесяц напоминал цыганскую серьгу. Сначала он собирался закопать Казимира на пустыре, но решил, что там его отроют собаки. Можно было сдать в ветеринарную клинику, да денег не осталось. Ближайший лесопарк находился в полутора часах ходьбы. Перемещая коробку из подмышки под мышку, Выдрин бродил по окрестностям и не мог найти подходящее место. В какой-то момент он поймал себя на том, что уже ничего и не ищет, а просто шляется, думая о своем. Мысли были сумбурные и бестолковые.

В одном из дворов кто-то окликнул его. Выдрин огляделся. На спортивной площадке под турником стоял человек и потирал руки. Фонари горели не все. Разглядеть его было сложно. Выдрин перехватил коробку поудобнее и подошел.

— Привет, Александр Иванович, — сказал Саша Иванов.

— Здравствуй, — сказал Выдрин.

— Как поживаете?

Выдрин пожал плечами:

— А ты?

— Я так же. Чего школу прогуливаете?

— У меня выходные, — сказал Выдрин. — Выйду в понедельник.

— Хорошо вам.

— Думаешь?

— Ну не знаю. Вы к Юре ходили?

— Да, вчера.

— И как?

— Выразил соболезнования.

— Понятно. Сказали, что он не виноват?

— Нет.

— Почему?

— Он же сам сделал это.

— Повесился, да?

— Да, повесился.

— Повесился сам. Но виноват не он.

Саша подпрыгнул, зацепился и быстро подтянулся пять раз. Повисел и снова соскочил.

— Он из-за Ники повесился, — сказал Саша.

— Брось. Неправда.

— Так и есть. Зачем мне врать?

— Просто ты ошибаешься.

— Думайте что хотите. Можете не верить. Дело ваше. Мне вообще плевать.

— Дай сигарету, — попросил Выдрин.

Саша дал и поднес огонек зажигалки.

— Вы же дети еще.

— Ага, вы говорили уже.

Он тоже закурил.

— Я на похороны ходил вчера.

— А Ника была? — спросил Выдрин.

Саша хмыкнул и покачал головой.

— Вы сколько раз сможете подтянуться?

— Не знаю.

— Пять?

— Чего ты пристал?

— Давайте загадаем. Если подтянетесь пять раз, у вас все будет хорошо.

— Фигня это, — сказал Выдрин.

— А три сможете? Если три, то хорошо не будет, но более-менее.

Выдрин выкинул сигарету, снял плащ и протянул Саше вместе с коробкой. Поплевал на ладони, зацепился за перекладину и кое-как подтянулся два раза. Повисел, поднатужился, но спрыгнул, тяжело дыша. Саша ничего не сказал, вернул плащ и коробку.

— Доброй ночи, — сказал Выдрин. — Не гуляй долго. Поздно.

— Да что со мной случится?! — пожал плечами Саша. Придя домой, Выдрин сунул коробку в морозилку, умылся и лег. Завтра отнесет ее в парк. Где-то там есть импровизированное кладбище домашних животных. В прошлом году он видел самодельные могилки и таблички, когда гулял с Леной и отошел в кусты. Там и закопает кота. Покойся с миром, Казимир, агнец божий, ты был безумен и прожил несчастливую жизнь.

Выдрин задремал и проснулся от жужжания смартфона. Номер был незнакомый. Он ответил, но ничего не сказал.

— Але, это Александр? — спросил женский голос.

— Да. А вы кто?

— Вероника. Вы приходили. Помните?

— Конечно.

— Извините, что поздно. Помните, я говорила, что у меня был одноклассник, ваш тезка. Он был рыжий, толстый и уехал в Америку.

— Помню.

— Я немного ошиблась. Его фамилия была Мымрин.

— Вот как.

— Да. Как вы себя чувствуете?

— Нормально. Я рад, что вы позвонили.

— Я тоже. Знаете, так хочется с кем-то поговорить. И совсем не с кем.

— И мне.

— Давайте завтра увидимся. Или послезавтра, если завтра неудобно. Ну, как-нибудь.

— Можем завтра. Днем, хорошо?

— Хорошо. Приходите к нам. Мамы не будет. Она сегодня уехала в дом отдыха. Мы посидим, поговорим, попьем чаю, почитаем друг другу стихи. Точно придете?

— Приду, — сказал Выдрин.

И улыбнулся во сне.

Живодерня

Кто смажет нам раны?

И перебинтует нас?

Кто нам наложит швы?

Александр Башлачев

1

Он опять горько плакал во сне. И на этот раз некому было разбудить его и утешить. Накануне утром он отвез жену на дачу к ее родителям. Во второй половине дня вернулся и моментально затосковал. Квартира вдруг стала огромной и чужой. Хотелось куда-нибудь сбежать. Но сбежать было некуда.

Вечером они созвонились.

— Как ты? — спросил он.

— Вроде ничего, — ответила она. — Завтра с мамой на озеро пойдем. А ты как?

— Скучаю.

— И я скучаю.

— В субботу приеду.

Был лишь понедельник.

— Хорошо. Целую.

— Целую.

И он поцеловал трубку.

А ночью увидел сон. Мальчик лет пяти висел за окном и звал на помощь. Сначала он долго не мог открыть фрамугу, дергал ручку и замирал от ужаса. Когда все-таки справился и схватил малыша за руку, не смог втащить. Как обычно, не хватило сил. Мальчик падал медленно. Будто в кино. Этот сон в разных вариациях повторялся регулярно. Мальчик вываливался из окна, тонул, попадал под трамвай. Правда, имелось еще одно отличие. Мальчик потихоньку взрослел. А он никогда, никогда не мог помочь. И только плакал.

Проснувшись, Аверьянов пару раз запоздало всхлипнул, провел рукой по влажному лицу, слез с кровати и закурил. Было позднее утро. За окном моросило. Он чувствовал себя разбитым, и сигарета бодрости не добавила. Сколько раз обещал себе начинать утро с зарядки и контрастного душа. Но вместо этого всегда первым делом хватал пачки с надписями «мучительная смерть», «слепота» или «мертворождение». Почему-то «мертворождение» ему доставалось чаще всего. Будто в насмешку. Но он никогда не отказывался. Что дали, то дали.

Поборов желание вернуться в кровать и увидеть другой, счастливый сон, Аверьянов умылся, выпил чаю и позвонил жене. Абонент оказался недоступен. Занервничав, он тут же набрал номер тещи. Та ответила сразу.

— Здравствуй, Костенька, — сказала Надежда Васильевна. — Машенька еще спит. Мы вчера поздно легли. Андрей Иванович делал шашлык. Вина выпили. — И торопливо добавила: — Маша не пила.

— У нее телефон выключен, — сказал Аверьянов. — Я стал волноваться.

— Он на зарядке, наверно. Все хорошо. Не переживай. Я недавно к ней заглядывала. Спит, как младенец.

— Ну хорошо.

— Мы на озеро сегодня собирались.

— Да, она говорила.

— Ты в субботу приедешь?

— Наверно. Посмотрю, как с работой сложится.

— Удачи тебе, Костя! До свидания!

— До свидания, Надежда Васильевна.

Потом он набрал еще один номер. В трубке заиграла знаменитая мелодия из фильма «Профессионал». Имени композитора Аверьянов не помнил. Впрочем, как и имени режиссера. Но фильм любил. В детстве он плакал, когда в финале волосатый уродец застрелил персонажа Жан-Поля Бельмондо из снайперской винтовки.

— Алло, — сказал усталый мужской голос, прервав плач нежных скрипок.

Аверьянов слегка смутился и затараторил:

— Мне в центре занятости дали направление, я бы хотел договориться, когда можно приехать на собеседование.

— Ваши фамилия, имя, отчество и возраст, пожалуйста.

— Аверьянов Константин Дмитриевич, — ответил он. — Тридцать семь.

Собеседник хмыкнул и произнес:

— С меня при цифре тридцать семь в момент слетает хмель…

— Что вы сказали?

— Вот и сейчас как холодом подуло, говорю.

— Я что, номером ошибся?

— Ничуть не ошиблись. Вы позвонили, куда надо. Моя фамилия Мешков. Можете приехать прямо сейчас.

— Приеду в течение часа, — сказал Аверьянов.

— Ждем-ждем! — влез вдруг веселый женский голос.

— Это моя коллега, — тут же пояснил Мешков. — До встречи!

— До встречи! — повторила коллега.

Аверьянов попрощался и начал собираться.

2

У подъезда стоял сосед Серёжа, невысокий лысый мужик, с животом, свисающим на брючный ремень. Он был большим любителем комнатных собачек. Обычно Аверьянов встречал Серёжу, когда тот выгуливал целую свору наглых и визгливых чихуахуа.

— Привет, — сказал Серёжа. — Глянь, какое чудо.

На скамейке сидел черный ворон. Он был большой и, как показалось Аверьянову, очень старый.

— Я этих мудил раньше только в кино видел, — продолжил Серёжа. — Может, из зоопарка сбежал?

— Ранен? — спросил Аверьянов.

— Да вроде нет.

Серёжа сделал шаг и протянул руку:

— Птичка, птичка.

Ворон лениво отпрыгнул на край. За двуногими он внимательно следил маслянистым лиловым глазом. Его толстый длинный клюв внушал легкий трепет. Засмотревшись на чудную птицу, Аверьянов ненадолго забыл обо всех своих горестях.

— Я читал, они очень умные и живут по триста лет, — прошептал Серёжа, будто ворон мог услышать и сделать выводы.

— И говорить умеют, — вспомнил Аверьянов. — Как попугаи.

Серёжа заволновался:

— Надо его поймать.

— Зачем?

— А кошки? Схватят его, утащат в подвал и сожрут. Жалко.

— Да он сам любую кошку сожрет, — ответил Аверьянов. — Смотри, какой здоровый.

Ворон крутанул головой. Казалось, он ухмыляется над ними, дураками.

— Надо МЧС вызвать. Пусть они его в какой-нибудь птичий питомник отвезут.

— Я б его себе взял, — сказал Серёжа.

— Зачем он тебе? У тебя же собаки.

— Подумаешь, собаки. Будут собаки и ворон. Сачок бы. У тебя нет?

— Откуда?

— Руками его не схватишь. Мигом расклюет.

— Лучше не трогать.

Из подъезда вышел дворник, пожилой вьетнамец, которого местные жители незатейливо звали Толей. Возможно, по созвучию с настоящим именем. Толя был добродушный и работящий, но потихоньку спивался на чужбине. Аверьянов почти не встречал его трезвым.

— Ай, бля! — крикнул Толя. — Птица счастья!

Он раскинул руки, будто сам собирался взлететь, и побежал к ворону. Тот устало взмахнул крыльями и красиво вознесся на крышу дома. Повалившись на лавочку, Толя заплакал.

— Ну и мудак! — сказал Серёжа. — Вот на хера ты влез? Иди подметай, чучело!

— Сам иди подметай, — ответил Толик, морща личико. — Сам чучело!

— Ты посмотри на него!

— Ладно, Серёга, мне пора, — сказал Аверьянов.

Он пересек двор, привычно свернул к автостоянке, но прошагал мимо. Машину пришлось продать в начале весны. Сбережения закончились в конце февраля. А теперь утекли и деньги от продажи «фольксвагена». С работой было туго. Он ведь мало что умел. Только мяч ловить и доставать из сетки ворот, если не получалось поймать. А такое происходило часто.

Неделю назад Аверьянов пришел в районный центр занятости. Его приписали к инспекторше по имени Аделаида Ивановна, пожилой, усталой и очень худой женщине.

— Спортсмен! — сказала она, перебирая документы. — Футболист!

Будто бы с восхищением.

— Бывший, — добавил Аверьянов. — Закончился спорт.

— Что же вам предложить? — задумалась Аделаида Ивановна. — Может, в охрану?

— Не пройду медкомиссию, — сказал он.

Идти работать охранником ему не хотелось. Пока была надежда на какой-то выбор.

— А тренером? — спросила она.

— Что, есть вакансии?

— Таких вакансий не имеется, — сказала Аделаида Ивановна.

— Вот-вот. Я уже пытался.

— А что? Нужны связи?

— Связи, имя, — он пожал плечами.

— Зайдите через три дня. Что-нибудь подберу.

Она записала в карточку время и дату визита. Спустя три дня Аверьянов вернулся, ни на что особо не надеясь.

— Видели, человек сейчас вышел из кабинета? — спросила Аделаида Ивановна. — Бывший пластический хирург. Отрезал пациентке нос. Говорит, случайно. А как это можно сделать случайно? В общем, недавно освободился. И пришел вставать на учет. Хочет что-нибудь в медицинской сфере. Ха! Сунула ему вакансию уборщика в стоматологическую поликлинику.

Она переложила какие-то бумажки и посмотрела на Аверьянова.

— Есть кое-что и для вас. Нужен сотрудник для удаленной работы. Пол не имеет значения. Возраст тоже. Возможно обучение. Компания называется… — Она заглянула в бумажку. — ООО «Метафора».

— А чем они занимаются?

— Гуманитарно-технической деятельностью.

— Что это означает?

Аделаида Ивановна посмотрела на него, и Аверьянов легко прочитал в ее глазах: «Господи, ну чего ты прицепился?»

— А вот вы съездите, Константин Дмитриевич, и сами все узнаете. Так, сегодня у нас пятница? А давайте через недельку и встретимся. Пока созвонитесь, договоритесь, то, се, пятое, десятое. Запишу вас на это же время.

Она протянула ему бумаги.

— Спасибо, — сказал Аверьянов.

— Пожалуйста, Константин Дмитриевич, конечно, пожалуйста. Я очень надеюсь, что и вы им подойдете, и они вам.

— Посмотрим, — пожал он плечами.

— Посмотрите, посмотрите, — сказала она.

Маша предложила пожить на даче родителей.

— Я что, на шее буду у них сидеть? — спросил Аверьянов. — Деньги скоро закончатся.

Он врал. Деньги уже закончились. В командах Первой лиги платили не так уж много. А после травмы, когда стало ясно, что карьере конец, в больницу мигом приехал юрист из клуба. Аверьянов в полубреду подписал соглашение на расторжение контракта без компенсации. Потом часто представлял, как топчет голову этому жулику. В приличном клубе Аверьянову, наверное, дали бы какую-то административную должность. Может, привлекли к тренерской работе. Например, с детишками заниматься. Да только в приличных клубах он никогда не играл.

Как-то раз Аверьянов обзвонил некоторых футбольных знакомых. Не найдется ли для него какой-нибудь должности? Некоторые обещали разузнать и перезвонить. Никто, конечно, не перезвонил. Другие поскорее сворачивали разговор под разными предлогами. Только один честно сказал:

— Кос, без вариантов. У тебя тренерская лицензия есть? Нет. А если бы и была, попробуй еще устройся. Связи есть? Нет.

— А ты? — сказал Аверьянов.

— Я на автомойку устроился. В клубе зарплату полгода не платят.

И это говорил человек, поработавший когда-то в столичной команде из Премьер-лиги. В конце он сказал кое-что еще:

— Да и вратарь ты был хреновый, Костя. Ну серьезно. Пока по башке не получил, никто тебя не знал. Да и потом забыли через два дня.

Он был прав. Аверьянов даже сказал ему «спасибо за честность».

3

По указанному адресу находилась жилая пятиэтажка. На фасаде висела доска: «Это здание построено в 1904 году по проекту архитектора В. Д. Гусева». От дома веяло старостью и унынием.

Аверьянов несколько раз обошел вокруг, выискивая табличку с названием организации или какой-нибудь указатель. Заглянул во двор. Но ничего дельного не обнаружил. Офисных помещений там не было. Только двери парадных с номерами квартир. Он зашел в арку и достал телефон. Слушать грустную мелодию долго не пришлось.

— Мешков слушает, — ответил радостный голос. — Константин Дмитриевич, вы приехали?

— Да, — сказал Аверьянов. — Но я не могу найти вас.

— В чем же проблема? У вас есть направление, там точный адрес. И код домофона.

— Здесь только квартиры в этом доме.

— Правильно, — сказал Мешков. — Третий этаж, квартира шестнадцать. Наш звонок подписан.

— Погодите, так что, вы в квартире?

— А я о чем вам толкую? Поднимайтесь. Ждем.

Аверьянов заглянул в направление. Действительно:

«… улица, дом 1, кв. 16». Из парадной вышел старик в старомодных широких штанах с подтяжками. Увидев Аверьянова, он неожиданно улыбнулся идеальными вставными зубами, подмигнул и сказал:

— Смог!

«Палку, что ли, кинул?» — подумал Аверьянов.

Старик шел через двор, виляя откляченным задом. Видимо, это был его танец радости. Аверьянов поднялся на третий этаж. Шестнадцатая квартира находилась за тяжелой дверью, обитой одутловатым дерматином. На косяке аккуратным рядком выстроились звонки. Их оказалось ровно десять. Каждый был подписан фамилией жильца. Он отыскал нужный и нажал кнопку. Раздался настолько противный скрежет, что Аверьянов испуганно отдернул руку.

Дверь открыла симпатичная стройная шатенка в черном костюме.

— Здравствуйте, Константин Дмитриевич! — сказала она радостно. — Входите же!

Он переступил порог и оказался в прихожей обычной коммуналки. Пахло тушеной капустой, мокрым бельем, старостью. Из кухни доносились громкие голоса. По коридору прошел толстый, всклокоченный тип с тазиком в руках и свернул в ванную. За последние полвека тут вряд ли что-то сильно изменилось. Аверьянов и сам ребенком немного пожил в коммуналке. А потом пару раз снимал в них комнаты.

— Бумагина, — сказала шатенка и протянула длиннопалую кисть с красным маникюром.

— Очень приятно, — пробормотал Аверьянов, слегка пожав ей руку.

— И мне, и мне! Идемте же.

Пока они шли по скрипучему коридору, он сказал:

— А я думал, тут офис.

Она резковато повернулась. Но радости ничуть не убавилось.

— Офис и есть. Поближе к народу. Нам очень нравится.

И звонко засмеялась.

«Кокаин, что ли?» — подумал Аверьянов.

Он вспомнил бывшего одноклубника, который спускал на порошок все заработки. У него то и дело лилась из носа кровь. И он затыкал ноздри ватой. Ходил с распухшим шнобелем, будто боксер после поединка. Но по полю носился как взбесившийся бык. Правда, без всякой пользы. Всем было плевать. Слишком мелкий и никчемный клуб.

Бумагина остановилась у двери в конце коридора и открыла ее:

— Проходите.

Аверьянов зашел. Комната оказалась большой и светлой. Она совсем не походила на офисное помещение. У стены стоял старый шкаф, с каким-то хламом, наваленным сверху. У другой стены широкая кровать, застеленная старым покрывалом. В углу тумбочка с телевизором. А еще стол, стулья, сундук в изголовье кровати. И запах обжитого жилища.

— Присаживайтесь, — сказала Бумагина.

— Ничего, что я в уличной обуви? — спросил Аверьянов.

— Так я тоже.

Она выставила ножку в симпатичной красной туфельке.

— Сейчас придет Мешков. Он как раз перед вами отлучился. Поговорим.

Аверьянов сел к столу. Бумагина устроилась напротив, положила подбородок на ладонь.

— Мы рады, что вы приехали.

— Рады, рады, очень рады! — раздался бодрый голос.

В комнату вошел лысоватый худой мужчина лет пятидесяти, тоже в черном костюме. Протянул Аверьянову влажную руку для рукопожатия. Сел рядом с Бумагиной и внимательно уставился на Аверьянова. Некоторое время все молчали.

Аверьянов сдался первым:

— Так что, я могу анкету заполнить, если надо.

— Да к чертовой матери анкету! — ответил Мешков, смеясь. — Давайте просто поговорим. Как нормальные живые люди. Поговорим?

— Поговорим? — повторила Бумагина.

— Поговорим, — пожал плечами Аверьянов. — Почему бы не поговорить?

«Лучше бы я сразу в окно выпрыгнул», — думал он позже.

4

Мешков достал пачку папирос «Богатыри»:

— Угощайтесь.

— Спасибо, пока не хочу, — ответил Аверьянов.

— А водку пьете?

— Вообще я непьющий.

— Непьющий, — повторил Мешков, разминая пальцами папиросу. — Ну а с женщинами у вас порядок?

— Я женат.

— Женат, — снова повторил он.

И сунул папиросу в рот.

— И что, жене не изменяете? — слегка улыбнувшись, спросила Бумагина.

— Нет, — сказал Аверьянов. — А это так важно?

— Нам можно правду сказать. Мы не выдадим.

Аверьянов кашлянул:

— Жене я не изменяю.

Мешков и Бумагина переглянулись.

— А вы знаете, что на этот счет Чехов сказал про Короленко? — спросил он.

— Чехов — это писатель? — спросил Аверьянов.

— Вы разве не знаете?

— Знаю. Просто уточнил.

— Писатель, — кивнул Мешков. — И Короленко тоже. Между прочим, а кто ваш любимый писатель?

Он прикурил от зажигалки «Imco», выпустил непроницаемое облако дыма, и оно поползло на Аверьянова.

— Извините, — чуть отшатнувшись, сказал он. — Я бы хотел узнать про должность и зарплату.

— Должность одна из лучших, какую можно представить. Насчет зарплаты. Тут все зависит от вашего умения. Можете и миллионером стать.

— Это не шутка, — кивнула Бумагина. — Все серьезно.

— Так, а что мне делать нужно?

— Терпение, Константин Дмитриевич, терпение, — сказал Мешков и двумя руками потер голову, будто собираясь растрепать волосы. Хотя их было мало. — Сначала узнаем, что вы за рыба.

— Рыба?

— Или гусь.

— Гусь?

— Но, может быть, вы орел? — усмехнулась Бумагина.

— Раньше чем занимались? — спросил Мешков.

— Был профессиональным футболистом, — сказал Аверьянов.

— Нападающий?

— Вратарь.

— Давно закончили?

— Несколько лет назад.

Мешков прищурил глаз:

— В самом расцвете, получается?

— Ага, — кивнул Аверьянов.

Неприятно было это обсуждать. И никакого отношения к трудоустройству разговор наверняка не имел.

— Травма? — догадалась Бумагина.

— Травма, — повторил Аверьянов.

— А что именно?

— По голове сильно получил. Чуть не умер.

Мешков и Бумагина снова переглянулись.

— Но с головой порядок, — торопливо добавил Аверьянов. — Никаких расстройств. У меня есть справка из ПНД.

— Это вообще не важно, — улыбнулся Мешков. — Можно и психом быть. Иногда даже на пользу делу.

— Какому делу?

— Писательскому, — ответила Бумагина.

— Так вы писатели? — улыбнулся Аверьянов. — То-то я смотрю, странные.

И почему-то испытал небольшое облегчение.

— А на работу вам кто нужен? Консультант какой-нибудь?

Мешков затушил папиросу, достал из внутреннего кармана металлическую фляжку, отпил, скривился и ответил чуть сдавленно:

— Вовсе мы не писатели. И консультант нам, соответственно, не требуется. Будешь?

Он протянул фляжку Бумагиной.

— Пока нет.

Она внимательно смотрела Аверьянову в глаза:

— Костя, а вы хотите написать роман?

— Роман это в смысле книга? Книгу написать? Так я про это ничего не знаю. И не умею.

— Немножко труда, усидчивости, сноровки, — сказала Бумагина. — Все получится.

— Не-не-не, вы точно не по адресу, — засмеялся Аверьянов.

— Откуда вы знаете? Вы что, уже думали об этом? Ответьте, думали?

— Честно говоря, никогда не думал.

— А вот подумайте.

Он сделал вид, что задумался. И уверенно покачал головой.

— Вот так сразу отказываетесь? — спросила Бумагина.

— А чего время тратить? Это точно не мое.

«Кого она мне подсунула?» — подумал Аверьянов про Аделаиду Ивановну.

— Как знать, как знать, — ухмыльнулся Мешков. — Умберто Эко стал писать в пятьдесят с прицепом. Мураками за тридцать. Таких примеров полно.

Аверьянов осторожно покивал, поднялся и достал из кармана направление:

— Вы не могли бы подписать и шлепнуть печать, что я был на собеседовании? Мне это нужно для биржи труда.

Мешков посмотрел на Бумагину:

— Подпишем?

— Подождем.

Она встала:

— Идемте, провожу!

— Счастливо! — подмигнул Мешков и наставил указательный палец на Аверьянова.

Бумагина взяла его под руку и повела к выходу. Из ванной доносилось веселое пение:

— Вот солдаты идут, нога в но-, нога в но-, нога в но-о-о-гу!

— А как же направление? — спросил Аверьянов.

— Константин Дмитриевич, Костя. Долго ждать не придется. Обещаю. Мы вам сообщим о своем решении. Что-то мне подсказывает, оно будет в вашу пользу.

— Да о каком решении? — спросил Аверьянов. — Я же сказал, я не умею писать книги. И не хочу этого делать.

— Сами не понимаете, что говорите, — хмыкнула Бумагина. — Это у вас от неожиданности. До свидания, милый Костя.

Она выпроводила его и закрыла дверь. Спускаясь по лестнице, Аверьянов испытывал странное чувство. Будто бы его только что облапошили, но непонятно, как и зачем.

5

На следующий день он приехал в центр занятости. У инспекторского кабинета собралась небольшая очередь. Стояла ужасная духота. Громко тикали дешевые настенные часы, и от этого монотонного звука время тянулось совсем уж медленно.

Сидевший справа мужик сначала громко сопел, потом не выдержал и сказал:

— Этот жирный козел сдох там, что ли?

Женщина, сидевшая слева, осторожно ответила:

— Тогда бы, наверно, приехала труповозка.

Аверьянов молчал. От соседа разило подмышечным потом. От соседки пахло сладкими духами. Эти запахи, соединившись, образовали облако тяжелой вони.

— Вы следующий? — спросил мужик.

— Я, — отозвался Аверьянов.

— Понятно.

Он снова засопел. Женщина потихоньку притопывала в унисон тикающим часам. Аверьянова стало мутить. И перед глазами слегка поплыло. Он достал флакончик нашатыря. Но взбодриться не успел. Из кабинета вышел толстяк в светлом пиджаке. Мужик что-то пробормотал. Толстяк не обратил внимания. Весело насвистывая, он прошагал к выходу. Может быть, получил вакансию своей мечты?

Аверьянов зашел в кабинет. Аделаида Ивановна улыбнулась ему как старинному приятелю:

— Присаживайтесь, Константин Дмитриевич.

Он сел и поводил у носа флакончиком. Мир снова стал четким и свежим.

— Что это у вас? — спросила Аделаида Ивановна.

— Нашатырь. Хотите?

— Давайте.

Она взяла и тоже взбодрилась.

— Неплохо.

Ее слегка передернуло.

— Оставьте себе, — сказал Аверьянов.

— Нам запрещено брать подарки от посетителей, — вздохнула Аделаида Ивановна.

— А давать? — спросил Аверьянов.

— В каком смысле?

— Дарить подарки посетителям не запрещено?

— Кажется, нет. А что? Вам что-нибудь подарить?

Аверьянов пожал плечами:

— Не знаю. Я просто так спросил.

Она протянула ему обшарпанные канцелярские ножницы:

— Вот, могу вам их подарить.

Он оглядел ножницы и вернул:

— Спасибо. Пожалуй, не надо.

— Хорошо. Константин Дмитриевич, как ваши дела? Ездили на собеседование?

Аверьянов положил перед ней направление:

— Они не подписали.

— А вот это не очень хорошо. Почему же они не подписали?

— Еще не приняли решение, брать ли меня на работу.

— Это уже лучше. Я дам отсрочку. Если они вам откажут, принесете с подписью.

— Но я не хочу у них работать.

— Снова нехорошо.

— Знаете, что они мне предложили? Написать романс. Или роман? Короче, они хотят, чтобы я написал книгу.

Аделаида Ивановна смотрела на него с иронией и сочувствием, как на глуповатого ребенка.

— Почему же вы не хотите написать книгу?

— То есть как? — спросил он. — Я понятия не имею, как это делать.

— Я слышала, этому можно научиться.

— Не хочу я этому учиться. Я что, похож на писателя?

Аделаида Ивановна прищурилась:

— Ну, знаете, у писателя на лбу не написано, что он писатель.

— Я точно не писатель. Мне это неинтересно.

— А вы попробуйте, вдруг понравится?

Аверьянов внимательно посмотрел на нее. Может, у старухи от нашатыря усохли остатки мозгов?

— Аделаида Ивановна, я не собираюсь пробовать. Это какой-то бред. Мне это не подходит.

— Совсем плохо, — вздохнула она. — Но видите ли, Константин Дмитриевич, если вы отказываетесь от работы без уважительной причины, я должна буду снять вас с учета. «Не хочу» — не уважительная причина.

— А не умею?

— Могло бы сойти. Но они ведь готовы вас обучать. Это написано в вакансии.

Аверьянов вернулся к нашатырю.

— Вообще, честно говоря, не понимаю вашего недовольства, — сказала Аделаида Ивановна. — Мне кажется, вам сделали интересное и уникальное предложение. Если бы такое предложили мне, я бы точно не стала вот так сразу отвергать.

— Ну так позвоните им и попроситесь, — сказал Аверьянов, вставая. — Идиотизм какой-то! — В дверях он оглянулся. — А этот жирный мужик, который от вас сейчас вышел? Ему вы сунули что-то хорошее? Он аж светился весь.

— Этот жирный мужик — мой сын, — ответила Аделаида Ивановна. — Он принес мне обед.

6

На выходе из метро ему со всех сторон насовали флаеры. Аверьянов быстро их перебрал и среди рекламы салонов красоты, суши-баров, микрокредитов увидел: «Напечатаем вашу книгу — проза, стихи, публицистика. От 30 000 рублей». Аверьянов вернулся к человеку, который всучил ему последний флаер. Это был небритый мужик в растянутой бледно-розовой футболке, с остатками принта на груди и в штанах с подтяжками.

— Я извиняюсь, хотел спросить, — сказал Аверьянов. — Тут вот написано про тридцать тысяч. Их мне заплатят? Или я должен заплатить?

— Не знаю, дядь, — ответил раздатчик и сосредоточенно почесал подмышку. — А ты что, писатель?

— Допустим.

— Не, ты не писатель. А знаешь, кто писатель? Мой мелкий. Все стены в подъезде хуями исписал.

Мужик захохотал, показав некоторое количество оставшихся зубов. Аверьянов отошел к автобусной остановке и набрал номер, сверившись с флаером.

— Допустим, я писатель, — сказал он ответившей женщине.

— Лечись, — ответила она и отключилась.

Аверьянов заметил, что перепутал одну цифру, перезвонил и повторил заготовку.

— Очень хорошо, — ответила другая женщина. — Будем рады сотрудничеству.

— В объявлении написано: «От тридцати тысяч». Хотел бы уточнить. Это вы мне их заплатите?

— А вам за что? — удивилась она.

— Ну вот допустим, я написал книгу.

— Поздравляю! Написали, приносите. Мы издадим. Посчитаем стоимость. Потом получите свою книгу в готовом виде.

— И что я буду с ней делать?

— Да откуда же мне знать? Друзьям подарите. Разве плохо?

— Извините, — сказал Аверьянов. — Я ошибся.

— Такое бывает, — ответила она.

Он убрал телефон и подумал: «Совсем, что ли, придурки? Я им еще и платить должен».

Прикатил автобус. Аверьянов зашел в салон и сел на разогретое солнцем сиденье. Все окна и люки были открыты, но воздуха все равно не хватало. К тому же пованивало бензином. Разболелась голова. Особенно сильно ломило то место над бровью, куда прилетело колено придурка, отличившегося за всю свою карьеру лишь тем, что чуть не отправил Аверьянова в морг.

Он достал нашатырь и привел себя в чувство.

Напротив него сидела красивая темноволосая женщина лет тридцати и читала книгу. Не разглядев название, Аверьянов слегка наклонился и спросил:

— Интересно?

Женщина подняла на него строгий взгляд и ничего не ответила.

— Хорошая книжка? — не отставал Аверьянов.

— Хорошая, — сказала она и вернулась к чтению.

— А кто написал?

Она показала обложку. Какой-то Михаил Сельдин, книжка называлась «Квадратный круг».

— Вам нравится? — спросил Аверьянов.

— Чего вы хотите?

— Ничего, — пожал он плечами. — Спросить уже нельзя?

— Я не хочу с вами разговаривать.

— А если это я ее написал?

Женщина широко улыбнулась. И ушла в другой конец салона. На ее место сел благообразный старик в нелепой белой фуражке капитана прогулочной яхты. Смотреть на него не было никакой радости.

Аверьянов уставился в окно. Через пару остановок позвонила Маша.

— Ты приедешь в субботу? Сможешь мне привезти кое-что? У меня заканчивается магний, маловато взяла, а тут его негде купить. И еще кое-что. Запиши, пожалуйста.

— Мне нечем сейчас записать, — ответил он.

— А где ты?

— Еду в автобусе.

— Куда?

— Да тут, насчет работы.

— Это по направлению от биржи?

— Ну да, по направлению от биржи.

Аверьянов заметил, что старик внимательно на него смотрит, будто подслушивая чужой разговор. Стало неприятно. Захотелось взять его за дряблую щеку и отвернуть лицом к окну.

— Хорошо, — сказала Маша. — Но вообще у тебя все в порядке?

— Все замечательно. А у тебя?

— С утра был дождь. Но уже закончился. Папа говорит, появились первые грибы. Может быть, потом сходим в лес.

— Будьте осторожны, — сказал Аверьянов.

— Не волнуйся. Позвони, когда приедешь домой. Я продиктую, что мне нужно. Люблю тебя!

— И я тебя люблю! — ответил он.

Старик продолжал пялиться. Аверьянов сунул телефон в карман и ушел в другой конец салона. Там сидела женщина с книгой. Она сразу посмотрела на Аверьянова.

— Да не нужны вы мне, успокойтесь, — сказал он и повернулся к ней спиной.

Через пару остановок автобус затормозил посреди шоссе. Встали и машины в потоке. Кто-то сразу же начал истерично сигналить. Салон потихоньку наполнялся выхлопными газами. Из динамиков донеслось шуршание, а следом голос водителя:

— Там утка с утятами дорогу переходят. Сейчас пропустим и поедем.

Все пассажиры чуть-чуть улыбнулись. И вскоре автобус тронулся.

— Следующая остановка — «Кладбище», — объявил водитель.

Аверьянов вышел.

7

Погода быстро испортилась. Небо потемнело, и подул прохладный ветер. На одной из аллей он встретил землекопа, в синей спецовке. Тот нес на плече несколько лопат, которые слегка позвякивали, ударяясь друг о друга. Увидев Аверьянова, землекоп замедлил шаг, показал пальцем вверх и сказал:

— Уже скоро!

Он был пожилой и пьяный.

Первые тяжелые капли упали на землю, когда Аверьянов пришел на могилу и положил полевой букетик, купленный на входе, под скульптуру ангела. И тут хлынуло как из ведра. Спрятаться было негде. Аверьянов быстро вымок до нитки. Но послушно стоял, вытянув руки по швам, глядя на надгробие без фотографии, с датами жизни, уложившимися в один день. Вода текла с волос за шиворот. Капало с носа.

Когда хоронили, шел снег. Маша беспокоилась: где же солнце?

— Я слышала, и читала, и знаю, что когда на похоронах выглядывает солнце, это хорошая примета.

Аверьянов промолчал. Солнце так и не появилось. Впрочем, Машу это вскоре перестало волновать. Вернувшись домой, она напилась таблеток и на сутки уснула. Что делал он? Кажется, бродил как тень по квартире. Лежал рядом с женой. Сидел на кухне. И хотел выпить. Но первая же рюмка могла унести его во тьму. И Маша осталась бы без присмотра. Он, конечно, не мог этого допустить.

Дождь прекратился. И вот оно, выглянуло солнце. Жара вернулась. От земли поднимался зыбкий пар. Аверьянов поплелся обратно. Он не знал, чем сегодня займется. Может быть, позвонит Аделаиде Ивановне, попробует помириться и, если получится, выпросит себе другую вакансию. А если не получится, поедет к Маше уже завтра. И рядом с ней подумает, как жить дальше. А вдруг в этот раз удастся придумать?

На одной из аллей кто-то окликнул его. За могильной оградкой стоял грустный и мокрый мужчина лет сорока пяти.

— Земляк, — сказал он. — Можешь помочь?

— Могу, — отозвался Аверьянов.

«Если только не надо никого выкапывать», — промелькнуло в голове.

Мужчина суетливо открыл калитку и посторонился:

— Проходи, пожалуйста.

На надгробии маленькой могилки Аверьянов увидел круглое эмалированное фото девочки лет десяти. А судя по дате, умерла она в двенадцать. Два года назад. Мужчина заметил, куда он смотрит, но объясняться не стал. Он наклонился и достал из-под лавочки пакет с надписью «Магнит», пошуршал им и вынул бутылку «Деревеньки».

— Один не могу, — сказал он, жалковато улыбаясь. — Всегда прошу кого-то со мной.

— По чуть-чуть, — тихо ответил Аверьянов.

Он подумал, что будет ненавидеть себя до конца жизни, если скажется непьющим и сбежит.

— Капельку, — сказал мужчина и налил по половине пластикового стаканчика.

Внутренне сжавшись, Аверьянов забросил водку в рот, проглотил и заткнул ноздри тыльной стороной ладони. Мужчина выпил, будто воду.

— Эмин, — сказал он и протянул руку.

— Костя, — ответил Аверьянов.

— Сильно спешишь? Постоим немного. Я отвезу потом, если надо. Куда захочешь.

— За руль сядешь? — спросил Аверьянов.

— Да нет же, такси вызову, конечно.

Помолчав, Эмин вздохнул:

— Ну вот.

И быстро разлил по новой. Аверьянов не стал возражать. На этот раз проскочило гораздо легче.

— Дочь? — осмелел Аверьянов.

Эмин покосился на могилу, странно пожал плечом и что-то пробормотал. Торопливо зашелестел пакетом и вытащил два мандарина.

— У меня сын, — сказал Аверьянов.

Он поплыл стремительно. Уронил мандарин в мокрую траву, подобрал, долго пытался зацепить кожуру ногтем большого пальца. Эмин уже жевал.

— Приезжаю вот, как приснится, — продолжал Аверьянов. — Давно не снился, полгода, может. И тут опять начал. Жена еще уехала… Ай!

Он махнул рукой и от этого покачнулся.

— Жена насовсем? — спросил Эмин.

— В смысле? У кого?

— Твоя жена. Совсем уехала?

— Да нет, к родителям на дачу.

— Ну хорошо, что не насовсем.

Эмин сунул ему стаканчик.

— Последний, — сказал Аверьянов.

— Будь здоров!

— И ты!

Солнце сияло, небо дарило неповторимую лазурь, в ветвях деревьев беззаботно щебетали птахи. Аверьянов дышал будто бы сразу всем телом. Это было волшебно. И он не мог понять, как такое возможно.

Допив бутылку, они неторопливо двинулись по аллее к выходу. Эмин шел ровно, словно не пил, и придерживал расквашенного Аверьянова под руку.

— Ты не держи зла, — сказал Эмин.

— Дети — счастье, — перебил Аверьянов. — Нет детей, и счастья нет. Из меня всю душу выколотили.

За воротами, рядом с цветочными торговками, Эмин положил ему руку на плечо и повторил:

— Старик, не держи зла. Я нормальный человек, не извращенец и не садист, клянусь тебе. Но не могу один пить. В городе подойдешь к человеку, он шарахается как от чумного. А здесь никто не отказывает.

Аверьянов пытался сфокусировать на нем взгляд.

— Так ты чего, — пробормотал он через силу.

Остальные слова заблудились в водочном тумане.

— Прости, друг, — сказал Эмин. — Вызвать тебе такси?

— Да. Но я не знаю, куда ехать.

— Домой поезжай.

— Там никого нет.

— Так и хорошо. Ляжешь, поспишь, отдохнешь.

— На вокзал, — сказал Аверьянов, роняя сигареты.

— Раз душа просит, значит, надо, — сказал Эмин и отвлекся на смартфон.

Аверьянов смял пачку и швырнул в кусты. Такси прикатило быстро. Эмин помог ему залезть на заднее сиденье, а сам сел рядом с водителем.

— На вокзал сначала, — сказал он.

— Слушай, тебя тут ни разу еще не били? — спросил таксист.

— За что меня бить? Зла я никому не делаю, — ответил Эмин. И вдруг восторженно, как ребенок, закричал: — Радуга, Костя, смотри, радуга там!

Он куда-то показывал. Аверьянов вперился в окно угасающим взглядом, но никакой радуги не увидел.

8

Выбравшись из тьмы первый раз, он обнаружил себя в полупустом вагоне пригородной электрички. За окном в сумраке проносились контуры деревьев. Перестук колес отзывался тошнотой. Аверьянов держал рядом с ухом телефон, оттуда доносился смутно знакомый женский голос:

— Алло.

И еще несколько раз, делая паузы:

— Алло. Алло. Алло.

Он издал короткий тихий звук, который ничего не значил.

— Алло. Алло. Алло. Алло. Алло. Алло.

В конце концов, это стало смешно.

— Я, — начал Аверьянов.

Но она перебила:

— Алло. Алло. Алло.

— Алло, — сказал он.

— Алло, — повторила она.

— Алло.

— Алло.

Он нажал отбой. И снова уплыл в темноту. Следующее возвращение случилось в тамбуре. Аверьянов стоял, упираясь руками в дрожащую стенку, и его выворачивало наизнанку. Рвота текла прямиком на ботинки.

«Мамочка, мамочка. Ну ничего, отмою», — подумал он.

В кармане обнаружился непонятно откуда взявшийся плоскарик водки 0,25. Аверьянов вспомнил Эмина, этого жулика, который делал вид, что у него тоже горе. Но, может быть, и у него есть горе?

Кое-как вписавшись в двери, Аверьянов вернулся в вагон и приземлился на ближайшее свободное место. И сразу совершил ошибку. Открутил пробку и глотнул из бутылочки. Горло обожгло. Он тихонько завыл, стукнулся головой о стекло и вскоре опять исчез.

Следующее всплытие произошло на щербатом перроне. Электричка уносилась, Аверьянов стоял под фонарем и шарил в карманах. Сигарет не было. Он достал смартфон. Экран треснул. От Маши было несколько пропущенных вызовов. Он хотел написать ей смс, но не сумел придумать ни одного слова. Не важно. Скоро он ее увидит.

Спускаясь с перрона, он умудрился не навернуться, но, переходя рельсы, зацепился носком ботинка, пробежал вперед и влетел в кусты. Приземлился Аверьянов в какую-то липкую грязь и на время в ней угомонился. Где-то совсем рядом раздался встревоженный женский голос:

— Что это сейчас было?

— Где? — ответил мужской голос.

— Ты что, не слышал?

— Нет.

— Это какая станция? — спросил Аверьянов, делая паузы между словами.

— Теперь слышишь? — сказала женщина.

— Ну слышу, — ответил мужчина.

Борясь с головокружением, Аверьянов перевернулся на живот и пополз. За кустами стояла старенькая «Волга», двери были открыты, в салоне горел свет. Он различил двоих без одежды, поднатужился и крикнул:

— Але!

Двери захлопнулись, и «Волга» сорвалась, швырнув из-под заднего колеса горсть песка ему в лицо. Немного попало в рот. Он отплевался и кое-как встал. Земля под ногами шаталась, будто прогнивший мостик. Он побрел наугад, делая остановки через каждые несколько шагов, и сумел, не свалившись, выйти к дороге. Места были знакомые. Он узнал развилку, сельпо на обочине, заброшенное здание бывших касс, старый дуб, пустой стенд с надписью «Никто не забыт, ничто не забыто».

«Добрался», — подумал Аверьянов и от радости немного протрезвел.

Теперь нужно было вспомнить путь. Одна дорога вела к озеру. Другая — на кладбище. Третья к дому. Но какая куда? Он снова поискал и не нашел сигареты. Попробовал вспомнить какую-нибудь считалочку, но не вспомнил. Почти в отчаянии взболтал остатки водки, допил и со всей дури швырнул плоскарик далеко-далеко. Но тот упал под ноги и даже не разбился.

Рядом, скрипнув тормозами, остановилась «Нива». Водитель открыл дверь с пассажирской стороны и сказал:

— Садись, подброшу, старичок.

Аверьянов улыбнулся и полез в салон.

— Погодь, сначала мусор за собой подбери.

Держась за дверь, он наклонился, ухватил бутылку и запихал в карман.

— Где живешь? — спросил водитель.

Это был крупнотелый мужчина лет пятидесяти.

— Весенняя улица, — сказал Аверьянов.

— Хорошее название. А дом?

— Шестнадцать. У меня денег нет.

— Пропил, что ли?

Аверьянов мотнул головой и сморщился от тошноты.

— А чего отмечал? Вроде не праздник сегодня.

— Не отмечал. Поминал.

— Ах вот оно что! — сказал водитель. — Понимаю. Ты не родственник Фетисова?

— Хоккеиста?

— Да нет, какого хоккеиста? Сторожа с лодочной станции.

— Первый. Раз. Слышу.

Слова приходилось из себя выковыривать. И смотреть на дорогу было невыносимо. Она пролегала будто бы прямо по мозгам. Аверьянов закрыл глаза.

— А занимаешься чем? — лез водитель.

— Тренер футбольной команды, — сказал Аверьянов и схватил себя за горло.

— Понятно теперь, почему никто играть не умеет.

Он что-то еще говорил, но Аверьянов уже не разбирал слов. А потом и вовсе перестал слышать. Тьма вернулась и поглотила его.

9

Очнувшись, Аверьянов некоторое время вспоминал, кто он, что с ним случилось и где оказался. Судя по всему, оказался он как раз там, куда стремился в пьяном безумии. Он лежал на раскладушке в углу веранды. Сквозь ситцевые занавески проникал сумрачный свет раннего утра. За окном чирикали проснувшиеся птицы. И где-то далеко на окраине поселка кричал петух. Конечно, ужасно болела голова, и, конечно, ужасно мучила жажда. Но это были мелочи по сравнению с ощущением неминуемой катастрофы. Будто ядерный гриб уже заслонил собой горизонт, а взрывная волна еще не дошла, но скоро, скоро. Сбежать не получится. Вспомнилось, как очнулся в «неотложке», после нокаута, и глупо спросил:

— Меня заменили?

Врач ответил:

— Похоже на то.

А еще вспомнилось, как позвонили из роддома и другой врач, которого Аверьянов никогда не видел, произнес:

— Константин Дмитриевич? Тут такое дело…

Оба раза были похожие ощущения. Впрочем, тогда, кажется, волна накрывала сразу.

Зачем-то еще вспомнилось, как отец в одних семейных трусах бегал с ножом по двору за невидимым обидчиком. А мама звонила в психушку от соседей, потому что папаня перерезал все провода в квартире. Но это воспоминание явно пришлось не к месту. Тогда маленькому Косте было просто страшно.

Аверьянов закрыл глаза, хотя знал, что уснуть теперь вряд ли получится. Лежал, слушая тревожный стук сердца о брезент раскладушки. Птицы за окном продолжали чирикать, это стало раздражать. Но неожиданно он задремал. Промелькнул короткий сон, в котором Аверьянов сидел за столом с бывшим генсеком Горбачёвым.

— А вот однажды был случай, — сказал тот, выставляя бутылку с чем-то мутным. — Вообще я не пью, но керосина выпью…

Скрипнула половица. Аверьянов моментально проснулся и сел. В голове тут же застучали отбойные молотки. В дверях стояла Надежда Васильевна с чашкой в руках.

— Водички принесла, — испуганно сказала она.

— Спасибо, — ответил Аверьянов.

И смутился перегарной вони. Он с усилием проглотил теплую воду и вернул чашку.

— Костя, — сказала теща. — Что же ты натворил?

Он посмотрел на нее снизу вверх и пробормотал:

— Я виноват, понимаю…

— Маша ужасно расстроилась и обиделась. Ты ворвался, как зверь. Кричал, плакал. Костя, ты вспомни, вас с Машей ведь это дело чуть не погубило.

— Я помню.

— Как же так произошло? Почему? Костя, что с тобой?

«Мне плохо и больно. Мне страшно засыпать и страшно просыпаться», — подумал Аверьянов, глядя в глаза теще. А вслух ответил:

— Не знаю.

Надежда Васильевна села рядом и вздохнула:

— Получается, правда, не бывает бывших алкоголиков.

— И Маша? — спросил Аверьянов.

— Нет, Маша нет. Ты сам знаешь, как ее сломала смерть Коленьки.

— А меня не сломала?

— Но рожала она, а не ты, — сказала теща.

— Точно. Я и забыл.

Она пропустила это мимо ушей.

— Ей пришлось вдвойне сложнее.

От тоски Аверьянову захотелось откусить себе нижнюю губу и выплюнуть теще под ноги. Но на подобный трюк он оказался не способен. И просто спросил:

— А сколько сейчас времени?

— Около восьми.

— Маша спит?

— Не знаю. Я видела, она вставала. И ушла к себе в комнату.

— Хочу поговорить с ней.

— Падай в ноги, — посоветовала Надежда Васильевна. — Обещай, что пойдешь к наркологу. Все что угодно обещай!

— А потом выполнить?

— Ну естественно!

— Можно еще воды?

Надежда Васильевна принесла ему воду в той же маленькой чашке. И Аверьянов выпил ее с тем же отвращением.

10

Он тихонько постучал и вошел. Маша лежала в одежде на застеленной кровати, сложив руки на груди, как покойница. Скользнула взглядом по Аверьянову. Он потоптался и сел у нее в ногах.

— Прости, я виноват, — помолчав, сказал Аверьянов.

Звучало ужасно, но ничего лучше он придумать не мог.

— Я знаю. И что? — ответила Маша.

Он чувствовал ее взгляд. И не решался повернуться. Хотелось опохмелиться. Он себя ненавидел за это.

— Не пойму, как так вышло.

— Ага, время интересных историй.

Аверьянов посмотрел на нее. В глазах злая насмешка. Губы сжаты. Он сказал:

— Там мужик этот был, просил дочь с ним помянуть…

Понял, что все не то и не так, но зачем-то продолжал:

— Меня и унесло. Отвык. А оказалось, это даже не его дочь.

— Что ты несешь? Какой мужик? Где? Какая дочь? Ты в морге, что ли, пил?

— На кладбище ездил, — сказал Аверьянов.

— Ах вот оно что! И как?

— Что «как»?

— Понравилось?

Он привстал:

— Ты чего несешь?

— Мы ведь говорили, забыл? — сказала Маша. — Горе убьет. Если не отпустишь.

— А как? — спросил Аверьянов. — Не получается.

Маша отвернулась:

— Тогда без меня. Договорились, Костя?

Он растерялся и понес чушь про то, что больше не будет пить, это само собой, а еще, кажется, наклюнулась интересная работа, да, а еще… А что еще?

— Ты извалялся в говне, — сказала Маша.

Он оглядел испачканную засохшей грязью одежду, хотел возразить, что это вовсе не говно, и вдруг понял, что Маша имела в виду нечто иное.

В дверь коротко стукнули. Заглянул Андрей Иванович:

— Мать завтракать зовет. — И закричал: — Етить, шершень! Не двигайтесь.

Никто и так не двигался, кроме огромной осы, гудящей под потолком. Тесть исчез. Аверьянов, задрав голову, наблюдал за полетом шершня.

Андрей Иванович вернулся с сачком.

— Сука! — сказал он. — Пошел вон отсюда, по-хорошему! — И шепотом добавил: — Выходите из комнаты. Только тихо.

Маша слезла с кровати и почти вывалилась в дверь. Аверьянов вышел следом. Надежда Васильевна уже накрыла стол.

— Сосиски сварила, — сказала она. — И яйца. Кажется, получилось всмятку.

Из комнаты раздался вопль, то ли победный, то ли гибельный.

— Чего он там делает? — спросила теща.

— Шершня гоняет, — ответил Аверьянов.

— Ну, пусть.

Тесть явился минут через пять и сел за стол.

— Надо будет проверить сад. Нет ли там гнезда.

— Ас этим что? Улетел? — спросил Аверьянов.

— Вот еще! Кто бы ему дал. Он, конечно, рванул на волю, но я его сачком успел перехватить, уже почти на улице. Сначала сдуру чуть не растоптал. Но у них у мертвых жало вылезает. Мне бы прямо в ногу воткнулось. Зажал его и ножкой стула — хрусть!

— Ты мой герой! — сказала Надежда Васильевна.

Аверьянову стало неприятно. Он заметил, что Маша внимательно смотрит на отца.

— Ладно, — сказал тот. — Давайте завтракать.

Маша взяла ложку, помешала чай, а потом с силой швырнула ее в чашку. В лицо ей полетели капли. Она резко встала, оттолкнув стул, и вышла, утираясь.

Аверьянов догнал ее в комнате, обнял.

— Уйди, — сказала она.

— Куда? — спросил он.

— Не знаю. Отпусти! Уйди! Уйдите все! Отстаньте от меня!

Он отпустил. Маша легла и отвернулась к стенке.

— Что же мне делать? — спросил Аверьянов.

Постояв, он вернулся на кухню. Тесть и теща молчали.

— Садись, — сказала Надежда Васильевна. — Надо поесть.

Аверьянов послушно сел, послушно взял горячую сосиску и послушно откусил половину, глотнул чаю. Заметил на зеленой скатерти свои бледные руки и уставился на них. Было невыносимо тошно. Теща что-то сказала. Аверьянов посмотрел на нее и услышал свой голос:

— Когда ближайшая электричка?

— Минут через сорок, — ответила Надежда Васильевна. — Хочешь ехать?

Он кивнул. Отговаривать не стали. Кое-как дожевав сосиску, он сбивчиво попрощался и вышел.

— Будь молодцом, — сказала теща.

— Хорошо.

Тесть промолчал. Но догнал Аверьянова уже за калиткой.

— Погоди, провожу немного, — сказал Андрей Иванович. — Да не беги, успеешь.

Аверьянов немножко замедлился.

— Ты понимаешь, — сказал тесть. — Все наладится. Всегда все рано или поздно налаживается.

«Налаживается», — мысленно повторил Аверьянов.

— У бати моего немцы всю родню загнали в сарай и сожгли — маму, братьев, сестер. Даже младенца не пожалели. А батя в колодце спрятался. Висел на цепи, пока не стемнело. И ничего, жил, работал, детей настругал. Пил, правда, сильно. Еще и мать бил.

Тесть умолк и о чем-то задумался.

У станции он забежал в сельпо и вышел с двумя мальками.

— Махнешь, пока электричку ждем?

Аверьянов покачал головой и сморщился от боли.

11

Он не помнил, как добрался в город. Будто и не ехал в электричке два с лишним часа, а моментально телепортировался на вокзал. Там Аверьянов на секунду очнулся, потому что какой-то хмырь отдавил ему ногу и исчез в пассажирском потоке. Затем он снова отключился.

Ненадолго пришел в себя у подъезда. Сосед Серёжа вышел навстречу и сказал:

— Я его вычислил. Он вон там обитает.

И показал на крышу соседнего дома. Аверьянов посмотрел и спросил:

— Кто?

Но Серёжа убежал, не ответив. Аверьянов обшарил карманы. Сигареты потерялись. Но дома, кажется, было несколько пачек. Он достал ключи и поднялся в квартиру. Хотелось поскорее лечь. Стащив ботинки, Аверьянов свалился на кровать и лежал до ночи. Несколько раз ненадолго засыпал и видел сумасбродные, тягучие сны. Но толком ничего не запомнил.

Звонок смартфона вернул его к реальности. Номер был безымянный, но смутно знакомый. Аверьянов ответил.

— Константин Дмитриевич? — зазвучал женский голос.

— Да, — тихо ответил он.

— Это Бумагина. Я вас разбудила? Что-то рано вы ложитесь! А зря. Ночью самое творчество.

— Что вам надо? — спросил Аверьянов.

— Сами не догадались?

— Честно говоря, нет.

«Может, влюбилась в меня?» — мелькнула дурацкая мысль.

— И намека моего не поняли? — удивилась Бумагина чуть разочарованно. — Ладно, скажу прямо. Мы решили, что вы нам подходите. Я вообще думаю, вы идеальный кандидат. И нам и вам невероятно повезло. Поздравляю, Костя! Завтра…

— Меня это не интересует, — перебил Аверьянов. — Я уже сказал.

— Завтра, — терпеливо повторила Бумагина, — ждем вас в офисе. Адрес вы помните. Обсудим детали.

Он встал, нашел сигареты и закурил.

— Вы глухая, что ли? Или по-русски плохо понимаете?

— Ой, Костя, вот хамить не надо. Вам это точно не пойдет на пользу.

— Я и сам прекрасно знаю, что мне на пользу.

Вспомнив вчерашнее пьянство, он скривился. Бумагина будто прочитала его мысли.

— Вы ошибаетесь, конечно, вы ошибаетесь, — сказала она.

— Без вас разберусь.

Он собирался отключиться, но вмешался Мешков:

— Константин Дмитриевич, минуточку!

Аверьянов представил, как они, прильнув щекой к щеке, держат один на двоих телефон напротив лиц.

— Хочу кое-что уточнить, — сказал Мешков.

— Ну-ка?

— Осознаете ли вы, что своим отказом совершаете одну из самых серьезных ошибок в жизни?

— Угрожаешь? — спросил Аверьянов.

— Боже упаси! Просто спрашиваю. Осознаете?

— Если вам там скучно, выпейте водки.

— А мы уже выпили, — радостно призналась Бумагина.

— Тогда понятно.

— Вижу, не осознаете. А ведь немало уже ошибок сделали в жизни. Пора бы…

— Нахуй пошел! — перебил Аверьянов. И добавил: — Оба пошли!

— Ты слышала? — спросил Мешков.

— Конечно. Я же не глухая. И по-русски понимаю прекрасно. Родной язык все-таки.

— Такого еще никогда не было. Поразительно!

Кажется, Мешков был восхищен.

— Ну ничего, убедим, — сказала Бумагина.

— Он нас слушает.

— Он вообще любопытен. Еще один плюсик в копилку.

Аверьянов дал отбой. Они тут же перезвонили. Он сбросил и добавил номер в черный список. Спустя несколько минут пришло чувство стыда. Зря он, конечно, так. Ничего ведь плохого они ему не сделали. Просто момент такой неудачный. Позвонили бы вчера утром, например, или через неделю, когда он уже помирится с Машей, и он бы предельно вежливо объяснил им, что произошло недоразумение. Расстались бы с уважением и пониманием. А так…

Однако перезванивать и извиняться Аверьянов не стал.

Ночь он провел в кровати с ноутбуком на животе. Сначала выбрал сериал с высоким рейтингом, но заскучал на середине первой серии и открыл «Ютуб». Посмотрел ролик про безволосых котят и не почувствовал ни капли умиления. Потом включил ролик под названием «Американцы пробуют русскую еду». Это было чуть интереснее. Но когда симпатичную девушку с кольцом в носу стало рвать килькой в томате, Аверьянов переключил на сборник лучших нокаутов Роя Джонса-младшего. Этот веселый боксер дразнил своих грозных соперников, издевался над ними, дрался вопреки всем традициям, но неизменно укладывал каждого на настил ринга незаметными резкими ударами.

Наступило утро. За окном каркали проснувшиеся вороны. Толя шумно подметал двор огромной метлой. Аверьянов не заметил, как уснул, а проснулся уже днем, в той же позе. Ноутбук с погасшим экраном так и стоял на животе. Тело затекло. Тишина давила на уши, как после контузии. Откашлявшись, он со стоном встал и взял сигареты. Прикурил и слегка размял шею и плечи. Один физиотерапевт научил его этому упражнению. Делаешь движения, будто плывешь брассом, раз двадцать вперед, потом назад. Но руки при этом опущены. Вот и вся польза, которую Аверьянов получил от футбола. Впрочем, было еще видео, запечатлевшее его травму. Он так и не решился посмотреть его, но знал, что ролик набрал несколько миллионов просмотров и какое-то время висел в топе «Ютуба». Пару раз Аверьянова даже узнали на улице. Сначала какой-то мужик долго пялился на него в магазинной очереди к кассе, будто на экзотическое животное. А потом сказал:

— Как голова?

— У кого? — спросил Аверьянов.

Мужик выронил пакет чипсов, поднял и больше ничего не говорил.

Другой раз к нему подошли на улице парень и девушка. Он помалкивал, а она сказала:

— Как вы себя чувствуете? Мы за вас очень переживали. Думали, вас убило.

— Спасибо, — ответил Аверьянов. — Я жив.

12

Поздно вечером позвонила теща. Сначала Аверьянов выслушал порцию рыданий, от которых у него замирало сердце, а в животе расплескивался холод. Будто проткнули пупок и закачали жидкий азот. Как попугай он повторял:

— Надежда Васильевна, успокойтесь! Надежда Васильевна, что случилось? Надежда Васильевна, успокойтесь! Надежда Васильевна, что случилось?

Но она не отвечала, продолжала изводить его. Он представил Машу в петле. Он представил Машу, брошенную на железнодорожную насыпь, переломанную, как кукла. Исколотую ножом и застывшую в кустах он ее тоже успел представить. Наконец теща смогла сказать:

— Маша пропала.

После этих жутких картинок Аверьянов почувствовал облегчение. Правда, совсем слабое.

— Ушла погулять днем и не вернулась. Шесть часов прошло. Такого раньше не было.

Аверьянов и сам знал. Маша была домоседкой. Впрочем, как и он. Друг друга им вполне хватало. Когда-то. А теперь?

— Может, — начал он и умолк.

— Что? — спросила Надежда Васильевна.

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

Он закурил, подавился и закашлялся.

— Что с тобой? Ты плачешь? Что-то известно?

— Я кашляю, — с трудом ответил Аверьянов.

— Костя, а вдруг она утопилась?

Он издал невнятный звук, похожий на рвотный спазм.

— Я этого не вынесу, — продолжала заколачивать гвозди в его голову Надежда Васильевна. — Убью себя. И папика убью.

Аверьянов подумал про их пуделя и по глупости чуть не спросил, зачем убивать собаку. Но быстро понял, что речь о тесте.

— А он сам где?

— Искать ушел. Если вернется и скажет, что Маша умерла, я его точно убью.

— Успокойтесь, — сказал Аверьянов.

— Да? Но как? Научи!

— Выпейте валерьянки.

— Я выпила.

— В полицию заявили?

— Только пришла от участкового. Он говорит, что должно три дня пройти.

— Гад!

— Такой закон.

Аверьянов задумался, почему она сразу не позвонила ему, когда стало понятно, что случилось нечто плохое. С другой стороны, теща поступила наиболее рационально. А по-человечески все равно было обидно.

Она еще что-то говорила. Он перебил:

— Я скоро буду. Постараюсь успеть на последнюю электричку.

— А смысл? — сказала Надежда Васильевна. — Тебе надо быть там. Вдруг Маша появится? Мало ли.

«Уже бы приехала, если бы ко мне ехала», — подумал он.

— Ладно. Я остаюсь.

— Вот еще что, Костя. Просто так не звони. Только если будут новости.

Неподалеку залаял их пудель Гномик.

— Что там? — спросил Аверьянов.

— Погоди. Папик пришел. Сейчас спрошу…

Он услышал их разговор.

— Ну что? — истерично спросила теща.

— Да ничего, — ответил тесть. — Нигде нет. Никто ничего не видел. Наверно, на электричку села.

— И куда поехала?

— Откуда я знаю? Футболисту звонила?

Надежда Васильевна кашлянула:

— Дурак, я как раз с ним… с Костей разговариваю.

Аверьянов нажал отбой. Затушил истлевшую сигарету. Мысленно повторил: «Футболисту» — и набрал номер Маши. Почему-то был уверен, что она ответит. Даже примерно представил разговор.

Маша. Что тебе надо?

Аверьянов. Где ты? Я волнуюсь.

Маша. Где я — не имеет значения. У меня все в порядке. Вернусь, когда обо всем спокойно подумаю.

Аверьянов. О чем?

Маша. Сам не понимаешь? Как мне дальше жить, вот о чем.

Аверьянов. А как же я? Что мне делать?

Маша. Откуда я знаю, Костя? Ты взрослый человек. Я не могу за тебя думать. У тебя своя голова на плечах.

Аверьянов. А что будет с нами?

Воображаемая Маша ответить не успела. Отзвучали длинные гудки. И за жену ответил робот-информатор: «Номер абонента не отвечает».

«Сам, сука, слышу», — подумал Аверьянов.

Он звонил снова и снова. Затем обессилел и плюхнулся на кровать. Вспомнил, как лет в десять решил сбежать из дома. Дело было вечером. Родители спали. Отец был в уличной одежде. Мать голая. Аверьянов собрал какие-то вещи — одежду, пачку печенья, складной нож и компас. Но просто так уйти не смог. Написал короткую записку, свернул в трубочку и засунул в горлышко пустой бутылки рядом с кроватью. Хотелось плакать, но сдержался. Положил в карман деньги из разбитой копилки и ушел. Через несколько часов в пригородной электричке к нему подсел милиционер.

— Тебя как звать? — спросил он.

Аверьянов хотел соврать, но ничего не придумал и назвал свое имя.

— А меня Владислав, — сказал милиционер. — Ну вставай, пошли.

— Куда?

— В тюрьму, — захохотал милиционер.

Они вышли на станции. В опорном пункте было светло и прохладно. Трещала рация. Аверьянов испугался и назвал свой адрес. Ему дали чай с двумя конфетами. Один из милиционеров спросил:

— Ты чем занимаешься? Хочешь к нам пойти, когда вырастешь?

— Я вратарь, — тихо ответил Аверьянов.

— Значит, мяч ловить уже умеешь. А будешь бандитов ловить. А? Хочешь?

— Чего пристал к пацану? — сказал другой милиционер, толстый, сонный, усатый.

Приехала машина. Аверьянова посадили на заднее сиденье и отвезли домой. Долго звонили в дверь. Открыла сонная мать в распахнутом халате. Кто-то из ментов тихонько кашлянул. Щурясь, мать запахнула халат и отошла в сторону. Аверьянова завели в прихожую. Говорили недолго. Мать повторяла:

— Я болею. Какое-то отравление.

Записка так и торчала из горлышка бутылки. А отец спал.

Он набрал еще несколько раз и понял, что больше не сможет слышать длинные гудки. Подумал, что хуже этих звуков нет ничего на всем белом свете.

«Если она умерла, я повешусь», — загадал Аверьянов.

И посмотрел в окно, за которым находилась лоджия. На лоджии были натянуты бельевые веревки.

Спустя час Маша позвонила сама. Потом он пару раз пожалел, что не успел до этого повеситься.

13

Голос ее звучал будто со дна колодца.

— Я в беде, — сказала Маша. — Долго говорить не смогу. Пожалуйста, не перебивай.

Аверьянов застыл с открытым ртом. Все слова, что он собирался сказать, мигом встали колом в горле. Маша на секунду умолкла. Видимо, ждала, что он все-таки начнет спрашивать.

— Ты там? — сказала она.

— Да, конечно, — ответил он.

— Почему молчишь?

— Ты ведь сказала не перебивать. Где ты?

— Не знаю. У меня завязаны глаза.

— Зачем?

— Как это «зачем»? Я же не сама их себе завязала.

— А кто?

— Откуда мне знать.

Аверьянов сдвинулся с места и забегал по комнате.

— Это розыгрыш или что?

— Костя, какой еще розыгрыш?!

— Это за то, что я напился? Месть мне?

— Ты что такое говоришь…

В трубке послышался шум, а потом вмешался мужской голос. Он рявкнул:

— Заткнись, идиот! Она же сказала не перебивать и слушать внимательно! У тебя совсем мозгов нет?!

— Ты еще кто? — заорал Аверьянов.

Вернулась Маша.

— Это я. Послушай, прошу тебя! Меня похитили! Я пошла погулять утром, подъехала машина…

— Без подробностей! — послышался тот же голос. — Излагай ему суть дела. И не зли меня!

Аверьянов снова застыл. По спине текло.

— Передай ему, что я его найду и оторву…

— Костя, замолчи! — крикнула Маша.

Трубку у нее отобрали.

— Что ты там собрался сделать, дебил? Меня искать не надо, я сам за тобой приду!

— Давай, приходи прямо сейчас! Адрес сказать?

Послышался новый голос. Тоже мужской:

— Заткнитесь все немедленно!

Голос появился в трубке:

— Константин, послушайте, что вам скажет жена. Не перебивайте и не орите, будто бы вам яйца дверьми прищемили. Это что, так сложно сделать?

— Ладно, — сказал Аверьянов. — Дайте ей трубку.

Вмешался первый голос:

— Слушай, может, ты ему сам и скажешь все, раз вы вдруг нашли общий язык?

— Баба скажет. Говори, баба.

— Я не баба, — сказала Маша.

— А кто же ты?

— Женщина.

— Какая разница?

— Маша! — заорал Аверьянов. — Что происходит, в конце концов?

— Меня похитили. Я не знаю, где я. Сделай то, что они просят.

— Мы не просим, мы требуем.

— Сделай то, что они требуют.

— А что они требуют?

— Я не знаю, они еще не сказали.

— Так пусть скажут.

— Скоро все узнаешь. Сейчас сиди на жопе ровно.

— Сколько? — спросил Аверьянов. — Денег у меня нет. Но сколько?

— Деньги себе в хуй засунь. Жди указаний. Конец связи!

— Стойте!

— Чего еще?

— Дайте ей трубку.

— Зачем?

— Хочу поговорить.

— Потом наговоритесь. Если в живых останетесь.

В трубке стало тихо. Аверьянов тут же перезвонил. Абонент был недоступен.

14

Он успел лишь сунуть в карман паспорт, погуглить ближайшее отделение полиции и натянуть левый ботинок. В дверь длинно позвонили. Бросив шнурки, Аверьянов открыл и растерялся. На площадке стоял Мешков. Он приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте, Константин Дмитриевич!

Из-за его плеча резко, будто чертик из табакерки, выглянула Бумагина и крикнула:

— Костя, привет!

Аверьянов отшатнулся. А они без спросу вошли в прихожую. Мешков прикрыл за собой дверь и немного брезгливо осмотрелся:

— Скромно живете.

— А мне нравится, — сказала Бумагина. — Чисто, уютно, хорошо пахнет. И район тихий, зелени много, озеро рядом. Летом тут замечательно, правда?

— Куда это вы на ночь глядя? — спросил Мешков, обратив внимание на ботинок.

— Ты всегда с левой ноги надеваешь? — влезла Бумагина.

Аверьянов опомнился:

— Вам-то что тут надо? Я тороплюсь. Так что давайте…

— Что давать? — спросил Мешков.

— Или кому? — ухмыльнулась Бумагина.

— За дверь, — сказал Аверьянов.

— Успеется. Сначала поговорим.

Мешков направился на кухню. Бумагина подмигнула и поспешила за ним.

— Эй, — крикнул Аверьянов, — вы!

Он выбежал следом. Мешков садился за стол. Бумагина заглянула в холодильник:

— Не густо. О, хочешь сливу?

— Неа, — ответил Мешков, массируя пальцами переносицу. — У меня от них оскомина на зубах.

— Вы оглохли? — сказал Аверьянов.

— Это ты уже спрашивал, — ответила Бумагина. — И по-русски мы понимаем лучше тебя. А вот ты что-то тупишь.

Она вымыла сливу и сочно откусила. Мешков вздохнул и спросил:

— Что, Константин Дмитриевич, с женой поговорили? — И тут же резко добавил: — Ой, только не надо переспрашивать, что я сказал. Вы все слышали.

Аверьянов смотрел на них, а они смотрели на него. Появилось ощущение, будто в него целятся из четырех стволов.

— Я слышал, — сказал он. — Не глухой.

Бумагина слегка поперхнулась и сказала с набитыми щеками:

— Костя, чего ты все глухих вспоминаешь? Личное что-то?

— Присядь, — сказал Мешков. — Будем говорить.

— Сядь, сядь, Костя.

Он сел. Мешков достал смартфон, порылся и приблизил экран. Там была фотография. Маша с завязанными черной повязкой глазами сидела на стуле, положив руки на поцарапанные колени. Она немного съежилась, будто ожидая подзатыльника. По бокам стояли двое в масках. Один в маске осла. Второй в маске пса.

Аверьянов неловко дернулся, собираясь добраться кулаком до челюсти Мешкова, но Бумагина была начеку. Ребром ладони она крепко, будто арматуриной, стукнула его по шее.

Он отключился. Длилось это недолго. Голос Бумагиной привел его в чувство.

— Вот видишь. А ты говорил, квелый. Смотри, как завелся.

— Ну не знаю, — отозвался Мешков. — Из-за бабы любой заведется.

Аверьянов простонал:

— Я вас, суки, в землю живьем закопаю.

И представил, как это делает на пару почему-то с Эмином. Тот кидает лопатой землю и неодобрительно качает головой: «Хоть бы убил сначала. Не по-людски так, живыми».

Бумагина радостно завопила:

— Да, Костя, да! Злись! Злость хорошо помогает. Злость, боль, отчаяние — самые прекрасные чувства для писателя. Сразу начинаешь писать кровью.

Он приподнялся:

— Что вам нужно?

— Нам нужно, чтобы ты начал писать. Мы тебя выбрали. Теперь не отвертишься, — сказал Мешков.

Голос его звучал лениво. Почти равнодушно.

— Мы ждем от тебя книгу, — сказала Бумагина.

— Не напишешь книгу, твоя жена умрет. Все просто.

— Психопаты, — сказал Аверьянов.

— Нет, нет, вовсе нет. Что ты! Разве не знаешь значения этого слова? К нам оно не относится.

Бумагина доела сливу и кинула косточку в мойку. Та громко стукнула о дно.

— Не будь ничтожеством, Костя. Делай, что должен!

— Я вам ничего не должен.

Мешков вскочил, подбежал, схватил его за волосы и поднял лицом к себе:

— Мудак, вот ты кто.

И плюнул в лицо. Угодил точно в глаз. Аверьянов зажмурился. Мешков отпустил волосы, вытер руку о штаны и вышел. Но тут же вернулся и стал расхаживать по кухне.

— Успокойся, — сказала Бумагина. — У него шок. Надо дать ему прийти в себя немного, вот и все.

Мешков поступил наоборот.

— Козел, пойми, я прямо сейчас могу позвонить…

— Или написать, — вставила Бумагина.

— Или написать, и ей через минуту горло перережут. Можем даже эфир для тебя запустить.

— Хорошая идея, мы так еще не делали.

— Вот и сделаем!

Он опять подскочил, опустился на корточки и заорал Аверьянову в лицо:

— Говори, что не будешь писать! Говори, сука! Говори, падла! Говори, слизень!

И стал отвешивать пощечины. Рука у него оказалась тяжелая. От первой оплеухи у Аверьянова лопнула нижняя губа. От второй потекло из разбитого носа.

— Я не буду писать! — орал Мешков. — Повторяй за мной! Я не хочу, не буду, не умею писать! Поэтому моей жене отрежут голову! Потому что я тупоголовый, ленивый, конченый слизень и гондон.

Он впал в яростный азарт. Изо рта летели слюни. Глаза горели безумием. У Аверьянова полыхало лицо. К тому же он прикусил язык. Подошла Бумагина и легонько похлопала Мешкова по спине. Неожиданно он успокоился. Встал и отдышался.

— Ответь, — сказала Бумагина. — Костя. Ответь прямо сейчас.

— Я буду, — чуть слышно отозвался Аверьянов. — Что хотите. Не трогайте ее. Я вам хоть балет напишу. Хоть картину. Только ее не трогайте.

— Во-первых, Константин Дмитриевич, сраный балет и говняная картина нам не нужны, — сказал Мешков. — Во-вторых, писать вы будете не для нас.

Аверьянов не успел спросить. Бумагина ответила:

— Писать, Костя, ты будешь для себя.

15

Его усадили за стол. Ужасно болела шея. О лице не хотелось даже думать. Правый глаз потихоньку заплывал. Мешков дал влажную салфетку. Аверьянов растерянно утер нос. Бумагина вышла и вернулась с толстой тетрадкой и ручкой.

— Ты б еще гусиные перья и пергамент принесла, — хмыкнул Мешков.

— Принесла бы, если бы были, — ответила Бумагина. — Какая разница, как он начнет. Так даже лучше, мне кажется.

Аверьянов решил тянуть время. И со всем соглашаться. Других вариантов пока не было. Наверное, он мог бы добраться до кухонного ножа и порезать этих тварей на ленточки (хотелось думать, что решимость его не покинет в последний момент), но тогда Машу точно убьют. Да и его посадят. Расчленять трупы и выносить их по частям на свалку он точно был не способен.

— Костя, пиши! — радостно сказала Бумагина.

И даже немножко взвизгнула.

— О чем? — спросил Аверьянов.

Мешков закатил глаза:

— Опять начинается. Вы все сговорились, что ли?

— Подожди. У него ж опыта нет, — сказала Бумагина.

— Чего у него нет?

— Ой, ну очень смешно. Костя, взгляни на меня.

Аверьянов поднял глаза. Бумагина смотрела на него почти с материнской лаской.

— О чем ты сейчас думаешь?

— Ни о чем? — соврал он.

В голове все еще крутились фантазии о ноже и поросячьем визге этой парочки.

— Совсем ни о чем? Совсем-совсем?

— Врешь ведь, — сказал Мешков.

— Говорю, это шок. Может, ему выпить?

— Глупости. Пьяным никто не пишет. Даже слегка поддавши.

— А Хемингуэй? А Фолкнер? А Буковски? И Чивер с Карвером.

— Из русских никто пьяным не писал. Даже Ерофеев. Да и эти твои Чиверы-хуиверы тоже наверняка писали трезвыми. Пили они все в свободное время. Не знали, чем себя еще занять. Потому что было скучно и тоскливо.

— Я не буду пить, — сказал Аверьянов.

Звучал его голос шепеляво.

— Молодчик! — сказал Мешков и сжал кулак.

— Послушай, Костя. Напиши рассказ, как ты провел последние три дня. Они же насыщенные были. Вот и напиши. Понимаешь? Ну, как бы, где ты был и что ты видел.

Мешков хмыкнул:

— Автофикшн. Обожаю! Ты бы, мать, парня не совращала раньше времени. Он, может, хорошим писателем станет.

— Да это же просто для разминки. Все так начинают.

— И Чехов? И Толстой?

— Перестань. Когда это было!

Аверьянов сжал шариковую ручку. Представил, как втыкает ее в глаз Мешкову и вытаскивает вместе с глазом.

Он даже задумался, как это описать, но слова не пришли в голову и не выстроились в правильном порядке.

— Ладно, — сказал Мешков. — Пусть так. Приступай.

— Приступай, — жарко повторила Бумагина.

И раскрыла тетрадку. Аверьянов склонился. Капнул кровью.

— Мы не мешаем.

Они отступили. Но жадно смотрели. Будто в бродячем цирке на бородатую женщину. Аверьянов вывел одно короткое слово. И больше ничего не смог. Время шло. Он почти слышал, как оно утекает. Мыслей было много. Но все разрозненные и юркие, как ящерицы. Схватить и расставить их было невозможно.

Аверьянов сидел, пялился на заляпанный кровью лист и понимал, что ничего не может. Кинуть кость им не получится. Мешков и Бумагина начали потихоньку утомляться.

— За час ни слова, — сказал он.

— Нет, что-то он написал.

— Он ручку расписывал.

— Еще подождем?

— Думаю, смысла нет.

Аверьянов посмотрел на них. Бумагина подошла и забрала тетрадку.

— Я, — сказала она.

— Что — ты? — спросил Мешков.

— Это то, что он написал. И еще тут кровь.

— Начало неплохое. Константин Дмитриевич, вопрос. Вы какую последнюю книгу прочитали?

Как ни странно, он это помнил.

— Леонид Жариков «Повесть о суровом друге», — сказал Аверьянов.

— Надо же, не слышал, — удивился Мешков. — Давно это было?

— Давно.

— Лет пятнадцать назад?

— Лет двадцать пять назад.

— А потом? Потом ничего не читали?

— Новости спорта, — ухмыльнулся Аверьянов.

Мешков, сильно тряхнув головой, плюнул на пол.

— Ты смотри, он еще и гордится своим невежеством.

Бумагина пожала плечами:

— Ну ты же знаешь, что у него за жизнь была. Разве тут до книг?

— Ой, тоже мне оправдание. Люди в блокадном Ленинграде находили время читать.

— Люди были другие, — сказала Бумагина.

Мешков достал телефон. Аверьянов встал.

— Да не ссыте вы, Константин Дмитриевич. Это не по поводу вашей супруги. Пока что. — Его палец стал елозить по экрану. — В вакансии что было написано? Возможно обучение. Вот мы вас и поучим немного.

— Гениально! — сказала Бумагина.

— Хули гениального? — поморщился Мешков. — Мертвый сезон. Штукатуров только что выпустил курс. До осени будет набирать новый.

— Может, Сельдин?

— Позвоню-ка ему.

Мешков вышел. Из коридора послышался его бодрый голос:

— Не разбудил? Дело есть.

Бумагина улыбнулась:

— Костя, а чего ты вскочил. Сядь, не нервируй.

Аверьянов сел. Пришла безумная мысль, что с этой женщиной получится договориться.

— Послушайте, — прошептал он. — Можно миром разойтись.

Бумагина приложила к губам указательный палец и произнесла:

— Ш-ш-ш-ш-ш! — А потом сказала: — Сельдин тебе поможет. Он собаку съел на писательских блоках. На писательских блоках и на куннилингусе.

Вернулся Мешков:

— Едем. Он вроде трезвый. Во всяком случае, не сильно пьяный. Умойтесь, а я внизу подожду. Душно тут, сил уже нет.

И вышел.

— Ты сейчас познакомишься с великим русским писателем, — сказала Бумагина.

Аверьянов представил, как сворачивает ей шею. Это все, что он мог.

16

Они вышли на улицу. У подъезда стоял черный автомобиль, непонятной модели, но напоминавший катафалк. Аверьянов вдохнул водянистый ночной воздух. В носу защипало. Когда умывался, щипало все лицо. Глаз заплыл не сильно. А вот нос и губа распухли.

— Так вот, Сельдин, — сказала Бумагина. — Обязательно найди его книги и почитай. Мне очень нравятся его романы «Голое утро», «Золотистый снег», «В руку и в голову», «Малявкин и Козявкин».

Аверьянов бросился бежать. Промчался мимо сидящего за рулем Мешкова. Тот и бровью не повел. Метров через тридцать правую ногу прострелило судорогой. Аверьянов проскакал несколько шагов на левой и повалился, держась за бедро. Не торопясь подошла Бумагина, поддернула платье и села рядом на корточки. Аверьянов обратил внимание на ее белые трусы. Она достала из сумочки английскую булавку и воткнула ему в ногу. Будто нож.

— Ай, — тихо сказал Аверьянов.

Но боль прошла, и он смог двигаться. Бумагина ласково смотрела на него:

— Костя, ты не в себе. Но, может, это признак гениальности? Вставай.

Он встал и кое-как отряхнулся. Приобняв за поясницу, Бумагина повлекла его к катафалку. Аверьянов хромал.

— Что еще за фокусы? — спросил Мешков, когда они залезли на заднее сиденье. — В жопе засвербело?

Взгляд его в зеркале был строг.

— Нервы, — сказала Бумагина. — Ты ведь знаешь.

— Лучше бы писал ими.

— И будет писать!

«Хуй вам!» — подумал Аверьянов.

Мешков вырулил со двора, прибавил громкость магнитолы. Заиграла песня:

Смотри, принцесса,

Крест в огне,

И контур волка на стене —

Марихуана рег-тайм…

Но будет ночь, и будет день,

На дне колодца та же тень — Акутагава-сан.

Бумагина наклонилась к Аверьянову и сказала:

— Сорок лет уж смотрю на росу на фиалках, устилающих поле.

Аверьянов промолчал. Она хмыкнула:

— Надо читать, Костя, много читать. Все вокруг спрашивают, как стать писателем…

— Кто «все»?

— Ну, все.

— Я не спрашивал.

— Помолчи, не перебивай. Так вот, все об этом спрашивают. А база простая. Много читать и много писать.

— А если я не хочу?

— Чего именно?

— Читать и писать.

— Это как раз нормально. Писатели, честно говоря, не очень-то любят писать. Да и книжки чужие читают в основном с известной долей снисходительности. Необъяснимый парадокс, конечно. Может быть, и не требующий никакого объяснения.

— Обычный эскапизм, в принципе, — сказал Мешков.

Бумагина достала сигареты.

— Не обесценивай.

— Разве я обесцениваю? Мне кажется, как раз наоборот. В этом есть удивительная сила — создать собственный мир, где можно укрыться. Что-то божественное даже.

— Костя, ты понимаешь? — спросила Бумагина.

Ее распирало. Прикурив, она выпустила дым Аверьянову в лицо.

— Отвратительно, что ты этому противишься. Безумно! Хочется тебя побить.

— Побей, — сказал Мешков.

Она несильно ткнула Аверьянова в бок острым кулачком.

— Всего бы до крови искусала.

— Чего это ты завелась? — нахмурился Мешков. — Еще на лицо ему тут сядь.

Бумагина пожала плечами:

— Боюсь, он не оценит. Не каждый умеет заниматься литературой, даже когда обнимает женщину. Некоторые становятся писателями, только когда открывают текстовый редактор. А закрыв, снова перестают быть писателем. Считаю, это неправильно.

Мешков в ответ зевнул.

Они приехали в центр и зарулили во двор-колодец, освещенный желтым, тошнотворным светом старых окон. Бумагина наклонилась вперед и затушила окурок в пепельнице.

— Вы идите, а я сгоняю, проверю, как там наша невольница, — сказал Мешков.

Аверьянов посмотрел на его плешивый затылок. В мелькнувшей фантазии он представился размозженным.

— Константин Дмитриевич, не испепеляйте меня взглядом, пожалуйста. Вашу супругу никто пальцем не тронет, пока вы ведете себя подобающим образом. Я ей даже отвезу пиццу. Любит она пиццу?

Аверьянов молчал. Потом подумал, что Маша, наверно, действительно хочет есть. И ответил, чувствуя себя унизительно:

— Любит.

— А тебя? — спросила Бумагина.

— И меня, — сказал Аверьянов, глядя ей в глаза.

— Уверен?

— Уверен.

— Плохо. Излишняя уверенность способна сыграть с писателем злую шутку.

Аверьянов промолчал. Никакой уверенности у него не было. Они вылезли из машины. Мешков сразу укатил.

— Ты не устал? — спросила Бумагина.

— От вас?

Она ухмыльнулась:

— Чувство юмора? Это хорошо. Писатель без чувства юмора — писатель лишь наполовину. Впрочем, есть несколько исключений. Может, даже несколько десятков. Вообще интересный вопрос. Но я не литературовед. У Сельдина, если что, можно поспать. У него большая квартира.

— Дайте сигарету, — попросил Аверьянов.

Бумагина протянула пачку.

— Почему ты все время мне выкаешь? Очевидно, что мы давно перешли на «ты».

Он закурил и разразился лающим кашлем.

— Ты не согласен?

— Я со всем согласен.

— А вот мямлей быть не надо.

— Хорошо.

Бумагина покачала головой. Аверьянов выкурил половину и выкинул сигарету в урну. Они зашли в парадную с широкой лестницей и легким запахом водорослей. Приполз монструозный лифт, грохоча и лязгая тросами. Аверьянов открыл дверь и пропустил Бумагину в кабину. В зеркале он увидел красивую молодую женщину и потрепанного, больного мужчину.

— Как тебя зовут? — спросил Аверьянов.

— Я же говорила. Забыл?

— Ты только фамилию сказала.

— Тебе мало?

— Просто непривычно. Со школы не называл женщин, в смысле девочек, по фамилии.

— Представь, что ты опять в школе. Тем более так оно и есть.

Лифт притащил их на последний этаж. Аверьянов вышел первый, пропустил Бумагину и закрыл дверь.

— Сейчас ты увидишь великого русского писателя, — сказала она. — Главное, не волнуйся.

— Вот еще.

— Но прояви уважение.

— Вначале я всех уважаю. А дальше становится понятно, зря или не зря.

— Умница.

Она позвонила в квартиру. Дверь открыл невзрачный мужик лет сорока, в поношенной клетчатой рубашке и с сигаретой в руке. Он был небрит и слегка всклокочен. Аверьянов немного растерялся. В его представлении великий русский писатель выглядел иначе, более элегантно и пристойно. Представлялась борода, длинные, аккуратно уложенные волосы, мягкий домашний пиджак, вельветовые брюки, возможно, трубка.

— Мишенька!

Бумагина кинулась этому типу на шею, а он слегка помял ей зад свободной рукой. Потом смачно поцеловал в шею. Помацавшись, они разъединились.

— Михаил Сельдин — великий русский писатель, — представила Бумагина. — Константин Аверьянов — будущий великий русский писатель.

— Заходите, — махнул сигаретой Сельдин. — Хотите, снимайте обувь, не хотите, не снимайте.

Снимать не стали. Он привел их в большую комнату. Там были шкаф, сплошь заставленный книгами, незаправленная кровать, пара старых кресел и стол. Среди пустых бутылок из-под минералки, сигаретных пачек, упаковок с лекарствами, блокнотов, ручек, бумажных платков, каких-то флаконов и опять же книжек с трудом можно было разглядеть ноутбук. На экране шло что-то порнографическое. Сельдин, впрочем, не смутился и выключать не стал.

— Садитесь. Я вина принесу.

— Я не пью, — сказал Аверьянов.

— Как же ты собираешься стать великим русским писателем? — спросил Сельдин.

Аверьянов пожал плечами.

— Случай не простой, — сказала Бумагина. — Он думает, что не сможет.

— Если бы он думал, что сможет, я бы его на порог не пустил.

— Мишенька, как твой роман?

— Отправил редактору вчера.

— Ой, тебе-то редактор и не нужен.

— Ты же знаешь, какой у меня синтаксис ебанутый.

— А название?

— «Ночи Грачёва».

— О чем?

— Что еще за вопросы?

— Да я же шучу!

Сельдин ушел и вернулся с бутылкой красного вина и тремя стаканами.

— Еще есть «Старые котяхи». Хотите?

— Что-что? — спросила Бумагина.

— Коньяк такой грузинский. Мне три бутылки подарили.

— Может, «Старый Кахети»?

— Ну, может. Я еще не пробовал.

Он протянул стаканы, сел за стол и поднял тост:

— За баб!

Аверьянов пить не стал. Бумагина немного пригубила. Сельдин вылакал все. Закурил новую сигарету.

— Ладно, расскажу про роман. Он о жизни ночного сторожа. Начинается с того, что пацанчик, студент, устраивается подрабатывать в роддом. И так ему это дело понравилось, что он всю жизнь проработал. Только менял места. После роддома перешел в детский сад, потом школу сторожил, потом всякие учреждения, пока до кладбища не добрался. Ну и параллельно с ним всякая херня происходит. Любовь, хуе-мое. Но вся его жизнь проходит по ночам. Потому что днем он привык спать после работы.

— Мне не терпится почитать, — сказала Бумагина. — Осенью выйдет?

— В конце сентября, наверно. Я тебе скину файл. Когда редактор пришлет.

— За твой роман!

Она допила вино. Сельдин налил себе второй целый и сразу выпил. Аверьянов опять не стал.

— Так! — крикнул великий русский писатель. — Дай сюда!

Он отобрал стакан, плюхнулся на свое место и выпил половину, внимательно глядя на Аверьянова.

— А что, надо обязательно пить, чтобы писать? — спросил он.

— При чем тут писать, к чертовой матери?! — спросил Сельдин. — Мы же компанией сидим. Когда все пьют, а один не пьет, это напрягает. Чего пришел тогда?

— Я особо-то не рвался, — пожал плечами Аверьянов.

— Посмотри на этого сукина сына! — обратился великий русский писатель к порозовевшей от вина Бумагиной. — Я таких наглецов в жизни не видел!

Он одним махом допил вино, и показалось, хотел швырнуть стакан об пол. Бумагина погладила его по ноге:

— Но это же хорошее писательское качество.

— Да неплохое, согласен.

Сельдин погладил живот.

— Все мы толчемся будто в переполненном вагоне, пихаемся локтями, наступаем на ноги, а кто-то, глядишь, в этой толчее и присунуть другому не прочь. Но тот, кто сильнее пихнет, больнее наступит и крепче присунет, тот и победил.

Аверьянов ничего не понял.

Вспомнился тренер из детско-юношеской школы. Он тоже не просыхал и любил толкнуть вдохновляющую речь. Правда, его речи никого не вдохновляли. Их детская команда проигрывала всем подряд. В одной игре Аверьянов пропустил семнадцать голов. Потом алкаша и говоруна уволили.

Бумагина сказала:

— Миш, подучишь его немножко?

— Могу, конечно, — пожал плечами Сельдин.

Он разглядывал колени Бумагиной.

— У него огромный потенциал. Надо его раскрыть.

— У меня тоже огромный, — сказал Сельдин. — Жил я с японкой одной. А она такая миниатюрная, тоненькая…

— Миша!

— Чего?

— У нас серьезное дело.

— Ладно-ладно. Только нам надо сначала поговорить. Бумагина встала и одернула юбку.

— Вот и поговорите. Я в душ схожу. Два дня не мылась. Горячую воду отключили.

— Можно мне с тобой? — спросил Сельдин.

— Не сегодня. У тебя важная миссия.

Проходя мимо Аверьянова, она скользнула указательным пальцем по его подбородку. Он вздрогнул. Она улыбнулась:

— Костя, прошу, без глупостей. А то Мешков положит в пиццу бритвенные лезвия, — прошептала Бумагина. И добавила: — Мур-мур.

Аверьянов в ответ хотел залаять, но, конечно, промолчал.

17

В комнату пришел рыжий кот, сел посередине и стал намывать мордочку. Закончив, прошествовал дальше шагом победителя и запрыгнул Сельдину на колени.

— Это Павел, мой лучший друг.

— Очень приятно, — отозвался Аверьянов.

— У тебя много друзей? — спросил Сельдин.

— Нет. А что?

— Ничего. Просто разговариваем. Чего ты такой зажатый? Расслабься.

Он отпустил кота, тот запрыгнул на стол и замер среди свалки.

— Я расслаблен.

— А то я не вижу! Не волнуйся, я не пидорас. Павлик, засранец, брысь оттуда! Ты бывший футболист?

— Кто сказал?

— Мешков. Тебе сколько лет?

— Тридцать семь.

— Мне сорок. Вот мы с тобой два мужика в роковом возрасте. Я уже писатель. А ты только хочешь им стать.

— Я не хочу, — сказал Аверьянов.

— Хочешь, — отмахнулся Сельдин. — Все хотят. Я бывший зоолог. Наблюдал за лосями. Сидел как-то на дереве с биноклем и фиксировал, как два самца убивают друг друга из-за лосихи. Выглядело смешно. Потому что с виду они все ничем не отличаются. Лоси и лоси. Тут меня осенило. Какой же я к херам зоолог?! Настоящий зоолог в каждом лосе разглядел бы отдельную личность. Я слез с дерева, вернулся в город, уволился и сел писать роман.

— «Золотистое утро»? — припомнил Аверьянов.

— Нет. Тот первый роман назывался «Сосудистая материя». Полное говно. К счастью, его никто не издал. Второй мой роман «Крестики-нолики» был гораздо лучше. Денег не принес, но у меня сразу появились две любовницы — моя первая издательница и еще одна читательница. Это важнее денег. Ради денег я бы и не стал писать.

Аверьянов осторожно покивал. Он не знал, что на это ответить. Сельдин налил еще вина:

— Это прекрасное красное полусладкое уругвайское вино. От сухого у меня отходняк слишком сильный. От полусухого — страшный сушняк.

— Я не пью, спасибо.

— Но почему-у-у-у-у-у?! — закричал Сельдин. — Подшит? Ты запойный алкаш? Это неплохо. Это близко к гениальности. Знаешь, что такое гениальность? Талант, помноженный на отклонение или болезнь. Мне один психиатр про это рассказал. Когда я писал «Козявкина и Малявкина», много времени провел в психушках, собирал материал. Так что, ты алкаш?

— Нет. У меня была тяжелая травма головы.

— Травма — это замечательно. Ты уже почти писатель. Хочешь верь, хочешь не верь.

Он выпил стакан залпом и сбегал на кухню за новой бутылкой. Вернулся, пританцовывая.

— У моего папаши не было половины черепа. Он по пьяни на рыбалке выпал из лодки, и ему винтом верхушку срезало. Выжил. Ходил в кепочке. И пил в два раза больше, чем раньше.

Сельдин налил в два стакана. Аверьянов покачал головой.

— Значит, друзей у тебя нет?

— Получилось, что нет.

— А как так получилось?

Сельдин прищурился и склонил голову к плечу. Глаза его были безобразно пьяные.

— Не знаю. Пока лежал в больнице, меня только жена навещала, а больше никто. Вот и получилось, что друзей у меня нет.

— Неплохо, — кивнул Сельдин. — Ты посмотри, какой материал набирается. Тяжелая травма, пиздец карьере, друзья предали. И мы только начали! Уверен, у тебя личных переживаний на три романа.

— Разве о таком пишут? — спросил Аверьянов.

Сельдин захохотал так истошно, что кот стрелой вылетел из комнаты.

— Ты что, родной, книжек совсем не читаешь?!

— Некогда. Я работу ищу.

— Работа-поебота. Ты писатель! Повтори.

Аверьянов промолчал. Сельдин не настаивал.

— А жена? Не изменяла тебе? Хорошо бы она еблась с другим вратарем, пока ты в анабиозе валялся. Вот это мощь!

Аверьянов подскочил и швырнул в Сельдина подвернувшейся винной пробкой. Тот увернулся и тоже вскочил:

— Полегче, Костик! Мы же просто роман твой обсуждаем.

— Жену не трогай!

— Но можно же досочинить, а? Ты ведь не автобиографию писать будешь. Жена все равно читать твою писанину не будет. Жены вообще не должны читать, что мужья их пишут.

— Почему это? — удивился Аверьянов.

— Да потому что она тебя сразу кастрирует, вот почему. Найдет все сцены, где герой трахается, и устроит сцены ревности. Разве можно ревнивой бабе объяснить, что отождествление… — Это слово Сельдин выговорил с четвертой попытки. — …героя и автора — большая глупость. Ты понял, что я сказал?

— Ты слишком много всего сказал, — ответил Аверьянов.

Сельдин выпил и ухмыльнулся:

— Это да, не спорю. Я вообще по натуре большой пиздобол. Поэтому и веду курсы писательского мастерства. А-ха-ха-ха-ха-ха.

Он свалился с кресла, некоторое время смеялся лежа, потом всхлипнул и затих. То ли уснул, то ли умер. Аверьянов стоял над телом и не знал, как поступить. Сбежать? Ждать, пока этот псих очнется? Приводить его в чувство?

Сельдин шевельнулся и сел. В глазах его застыли боль и ужас. Он встал, сильно покачнулся. Аверьянов схватил его за плечо и удержал:

— Ты чего?

— Побудь тут, — тихо сказал Сельдин. — Я сейчас вернусь. Мне надо позвонить по важному делу. Сейчас вернусь.

Пошатываясь, он вышел из комнаты. Аверьянов сел. Спустя минуту он услышал из-за стенки голос Сельдина, который становился все громче. Раздался вопль:

— Сука, пока моя мать умирала от рака, ты еблась с каким-то конюхом в Сочи! А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Аверьянов прирос к креслу. Но вопль резко стих. Будто выключили звук. Сельдин вернулся с «АК-74» на плече. Под испуганным и внимательным взглядом Аверьянова он побродил по комнате, бросил автомат на кровать и опустился в кресло.

— Хочешь в ванную подглядеть? Там глазок есть. Она как раз дрочит.

— Откуда ты знаешь? — почему-то спросил Аверьянов.

— Сам только что подглядывал.

— Зачем?

Сельдин пожал плечами:

— Потому что я великий русский писатель.

Больше он ничего не сказал. Смотрел помутневшим взглядом в угол. Потом уронил голову и через три секунды захрапел.

18

Пришла Бумагина, свежая и влажная. Она обернулась в полотенце, а волосы убрала в хвостик. Взглянув на Сельдина, закатила глаза.

— Здрасьте, приехали! Так и знала!

Она перевела взгляд на Аверьянова и замерла. Но быстро взяла себя в руки.

— Костя, я ведь предупредила, без глупостей. Понимаю, что звучало слишком штампованно…

Он громко щелкнул затвором. Сельдин вскинул голову и огляделся. Бумагина продолжила:

— …но штампы, как известно, — приемы, проверенные временем.

— Да, блядь! — крикнул Сельдин, вскочил и выбежал из комнаты.

— Миша, какой же ты идиот! — крикнула ему вдогонку Бумагина.

— Молчать! — сказал Аверьянов.

Палец его прочно держался за спусковой крючок.

— Вижу, ты с предложением, — сказала Бумагина.

— Есть такое. Делаем обмен. Звони своему пидору.

— Кому? Мешкову? Но он никакой не пидор, зря ты так.

Прибежал Сельдин с бутылкой и прокричал:

— Переходим на коньяк.

Он стал возиться с пробкой, шатаясь и сопя.

— Вы хоть полезно поговорили? — спросила Бумагина.

— Я мало что понял, — ответил Аверьянов.

— То есть мы зря приехали?

— Как сказать!

— Да уж, вижу, нашел лазейку. Лучше бы написал что-нибудь, раз такой прыткий.

— Звони, — повторил Аверьянов. — Я убью тебя.

— Неужели ты способен?

— Я способен! — крикнул Сельдин и сунул Бумагиной стакан. — Вы знаете, что я планирую убийство?

Следующий стакан он поднес Аверьянову.

— Я не буду, спасибо.

— У кого автомат, тот и командует, — рассудил Сельдин. Вернулся в кресло и закинул ногу на подлокотник. — Хочу убить одного козла. Он писатель. Ему сорок лет. Живет с котом. Недавно написал роман про ночного сторожа.

Аверьянов двинул дулом.

— Выпей и звони.

— Я не люблю коньяк, — сказала Бумагина.

— Придется.

— Да пошел ты в жопу!

— Пей, сука! — скомандовал Сельдин.

Непонятно было, к кому он обращался, потому что тут же выпил сам.

— Слышала, что великий русский писатель сказал? — спросил Аверьянов.

— Это великий русский мудак. Что, застрелишь меня? Между прочим, выстрел услышат.

— Тут и не такое слышали, — сообщил Сельдин. — Тут голое бабье прыгает из окон.

— С пятого этажа?

— Потом валяются под окнами неделями…

Он опять уронил голову.

— Да и хуй с вами со всеми! — сказала Бумагина и выпила залпом.

Затем схватила сумочку, достала смартфон.

— И что говорить ему? Какой план? Где будет обмен? Ну, чего молчишь? Детали давай. Ты же будущий писатель. У тебя должно быть все продумано. Мне даже интересно.

Язык у нее стал слегка заплетаться. Аверьянов глядел в пол. Она оказалась права. Кроме того, что надо обменять Машу на эту стерву, он ничего больше не придумал. А где? Здесь или, может, в лесу? Но как туда добраться? На такси ехать? Брать с собой автомат? С ним далеко не уедешь.

— Костенька! — нараспев позвала Бумагина.

— Цыц! — крикнул он.

— А, поняла. Ты составляешь план. Не мешаю. Тебе на пользу. Можно я пока еще глоточек выпью?

— Пей.

Если позвать их сюда? А как потом уходить? Бегом убегать? Они не отстанут. У них есть его адрес и адрес родителей Маши. Откуда, кстати? Что они еще про него знают?

— За твое творчество! — сказала Бумагина, отсалютовала стаканом и выпила.

Снова проснулся Сельдин:

— Ответь на простой вопрос. Считаешь ли ты меня гением? Да или нет?

— Миша, ты мудила. Но я считаю тебя гением.

— Все обман! — сморщился Сельдин.

— Почему же? Я правда считаю.

— Это я всех обманул! На самом деле я никто. И писать не умею. Как это вообще можно читать?!

— Ну началось!

— Ты читала рецензию Кругловой? Она написала, что я спермоточивый клоп.

— В чем-то она права. Но это не отменяет того, что ты, может быть, гений.

— Почему «может быть»? Только что было без всяких «может быть»!

— Слушай, чего ты хочешь? Я не пойму. То требуешь, чтобы тебя считали гением, то орешь, что ты обманщик.

— Я сам не пойму, — ответил Сельдин.

Аверьянов плохо понимал смысл разговора. Но это не имело значения. Кое-что он все-таки придумал.

— Давай еще выпьем и поцелуемся, — сказал великий русский писатель.

— Я не хочу больше пить.

— А поцеловаться?

— Ты слишком пьяный и противный. У тебя слюни текут.

— Давай пей, — сказал Аверьянов. — Оба пейте.

— Но мне и так уже хорошо, — сказала Бумагина.

— А я буду! — поднялся Сельдин. — Мне уже хорошо никогда не станет.

— Налей ей полный.

— Костя! Я же свалюсь от такой дозы.

— Ничего, проспишься.

Сельдин налил два полных стакана и пристроил кое-как бутылку на столе.

— Никто уже никогда не проспится, — сказал он.

Откинул назад голову, открыл рот и стал лить в него из стакана тонкой струйкой.

— Я так не смогу, — сказала Бумагина.

— Можно и по старинке.

Она пила мелкими глотками, останавливалась, закрывала рот ладошкой и кривилась. Сельдин справился гораздо быстрее и вернулся в кресло. Он пытался что-то сказать, но мешала болтающаяся голова. Допив, Бумагина несколько раз чихнула.

— Это опасно! — кое-как выговорил Сельдин. — Со мной так бывало когда-то, не помню когда.

— Теперь закуривай, — сказал Аверьянов.

Бумагина стащила полотенце, высморкалась в него и с силой швырнула на пол. Сильно шатаясь, добралась до сумочки и достала сигареты. Сельдин наблюдал за ней через щелочки век и поглаживал себя через штаны. Аверьянов устал держать автомат. Ствол то и дело опускался к полу. Сделав две затяжки, Бумагина выронила сигарету, закрыла ладонями лицо и повалилась на кровать. Сельдин попытался встать. Голову он успокоил, но остальным телом руководить уже не мог. Аверьянов подошел к нему:

— У тебя черный ход есть?

— От себя не убежишь, — ответил Сельдин. — Ни в книгу, ни в бутылку.

Помолчал и добавил:

— На кухне черный ход. Оставь. — Он слабо кивнул на автомат. — Муляж. Киношники подарили.

Бумагина уже храпела. Кинув автомат под кровать, Аверьянов вышел из комнаты. На черной лестнице пахло сеном. Над головой хлопали крыльями и ворковали голуби. Аверьянов немного постоял, дожидаясь, пока успокоится сердце. Но оно не успокоилось. И он махнул рукой.

19

Дежурный оперативник был пожилым толстым мужчиной, с неряшливыми усами. Представился капитаном Пикулем. Слушая, смотрел куда-то вниз и шумно сопел. По пути в полицию Аверьянов готовил правильную речь, чтобы она не выглядела бредом сумасшедшего, но звучала четко и убедительно.

— Мою жену похитили, — сказал Аверьянов. — Его фамилия Мешков, а ее — Бумагина.

— Бумагина? Женщина?

— Да. Там еще есть двое, два охранника. Мне показали фото.

— Сколько хотят? — спросил капитан Пикуль и быстро посмотрел исподлобья.

— Деньги им не нужны. Я должен кое-что сделать.

— Что же вы должны сделать?

— Кое-какую работу, — сказал он.

В кабинете было душновато. Подготовленная речь разваливалась.

— Какую работу? — терпеливо повторил капитан Пикуль.

— Это важно?

— А вы сами как думаете? Раз уж обратились в правоохранительные органы, значит, ситуация серьезная. А коли так, уж излагайте все как есть.

Аверьянов непроизвольно сжал сфинктер, как это происходило в момент, когда в его ворота назначался пенальти, и рассказал все, начиная с направления на работу в центре занятости и закончив бегством из квартиры Сельдина.

— Роман хотят? — спросил капитан Пикуль. — Или романс?

— Вроде роман.

— Вроде?

— Речь шла о книге.

— А вы писатель, что ли?

— В том-то и дело, что нет.

— Кто же вы, друг мой?

— Сейчас я безработный. А до этого был футболистом.

— Где играли?

Смутившись, Аверьянов назвал несколько более-менее известных команд.

— Это из России? — поднял кустистые брови Пикуль.

— Да. В основном из Первой лиги. ФНЛ знаете?

Опер приподнялся и потянулся, показав темные пятна на рубашке в районе подмышек.

— Слыхал, слыхал. Ну, я вас понял. Конечно, мы вам поможем. Разрешим вашу ситуацию в кратчайшие сроки.

— Спасибо. Я понимаю, что все это звучит бредово… Но посмотрите на мое лицо. Этот фингал мне поставили они. Точнее, он, Мешков.

Пикуль посмотрел ничего не выражающим взглядом и быстро ответил:

— Нет-нет, я верю. Ой, слышали бы вы, что тут говорят. Недавно одна мадам приходила, просила помочь ей выкопать мужа из могилы. Будто он живой. А его лет десять как закопали. Минуточку…

Порывшись в столе, он нашел листок и написал номер телефона:

— Позвоните вот сюда. Там помогут. Это их профиль.

— А что там? — спросил Аверьянов. — Какая-то спецслужба?

— Именно.

— Что сказать?

— То, что мне рассказали. Там отличные спецы работают. Поверьте. Хорошо помогут.

Аверьянов сунул листок в карман. Пикуль улыбался и поглаживал живот.

— Любите баню?

— Да. Когда играл, все время ходил.

— Правильно делали. Я завтра пойду. Пивка возьму, рыбки.

Взгляд его слегка затуманился. Но быстро вернул ясность.

— Всего доброго! — сказал Пикуль.

Выйдя из отдела, Аверьянов свернул в тихий двор и задумался. Что-то здесь было неправильно. Почему этот морж сам не позвонил в спецотдел? Или совсем обленился? Он набрал номер. Долго не отвечали. Но наконец трубку сняли.

— Психоневрологический диспансер, слушаю вас, — ответил женский голос. — Але, говорите! Але! Чего молчим? Посопеть захотелось?

Аверьянов скомкал листок и кинул в урну. Сунул телефон в карман. Походил по двору. И решительно зашагал обратно. В отделение его больше не пустили. Он подергал крепко примагниченную железную дверь. Нажал звонок. Вышел невысокий сержант. Он странно расправлял плечи и выпячивал грудь, будто собирался сплясать «Камаринскую».

— Ты чего, глухонемой, епт? По рогам тебе дать? Вали отсюда.

И положил руку на поясной газовый баллончик.

Аверьянов побежал обратно. Силы заканчивались. Сердце уже не поспевало за ним. Но он надеялся застать Бумагину в пьяной отключке. А там можно вернуться к первоначальной идее. Обменять эту гадюку на Машу. Прямо там. Пусть туда привезут. Автомат — фальшивка, но черт с ним! Он возьмет нож и будет резать, если до того дойдет.

Вбежав в подворотню, Аверьянов замедлился. Выглянул из-за угла. Катафалка не было. Немного суетливо он пересек двор, подергал дверь парадной. И только тут вспомнил, что сбегал он через черный ход, который вывел его в переулок. Но и там дверь захлопнулась у него за спиной. Звонить в домофон было совсем глупо, но не было другого выбора. Правда, он не помнил номер квартиры Сельдина. Стало смешно. Он даже истерично хихикнул. Представил, как разбивает стекло в окне на первом этаже, бежит через чужую квартиру под вопли проснувшихся жильцов к черной лестнице. Идея показалась дикой, но выполнимой. Аверьянов попятился, оглядывая ближайшее окно. Потом огляделся, высматривая обломок кирпича.

«Там может спать ребенок. Например, маленький мальчик», — сказал подлый внутренний голос.

Дверь парадной открылась, и навстречу ему вышел человек в маске осла.

— Привет! — сказал он.

— Привет! — раздалось сзади.

Со спины тихонько подкрался человек в маске пса. Он протянул короткую, толстую черную палку и выстрелил молнией. Аверьянов рухнул.

20

У подворотни стоял округлый микроавтобус «фольксваген». Аверьянова затащили в салон и бросили на пол, застеленный резиновым ковриком. Пес остался сторожить. Осел забрался за руль, тронулся и на всю громкость врубил магнитолу:

Когда настанет тот миг,

Тот час,

Тот щедрый миг любви,

Когда настанет тот миг,

Тот час,

Когда сольются наши сердца,

Ты знаешь, ты знаешь, ты знаешь,

Мне так одиноко,

А ты уезжаешь, а ты уезжаешь

Надолго, надолго.

Белая стрекоза любви,

Стрекоза в пути,

Белая стрекоза любви,

Стрекоза, лети!

Аверьянов открыл глаза, шевельнулся и тут же получил новый разряд в оголенный, беззащитный живот. Тело выгнуло дугой. Зубы сомкнулись. Изо рта поползли тягучие слюни.

— Лежи спокойно, — ласково сказал пес.

Достал из кармана шуршащий черный пакет с надписью «FA», напялил Аверьянову на голову и затянул. Воздуха стало совсем мало. Константин захрипел, вцепился пальцами в полиэтилен, пытаясь разодрать. Послышался треск, и бок взорвался болью.

Микроавтобус промчался по серым утренним улицам, оставил позади окраинные панельки и свернул на пригородное шоссе. Пес приподнял маску и сунул в рот сигарету.

— Сделай потише.

— Не пойму, за что ты так не любишь музыку, — отозвался осел.

— Это разве музыка?

— А что же?

— Не знаю. Но думаю, Мох застрелился бы, если бы это услышал.

— Кто такой Мох?

— Композитор, Иоганн Себастьян Мох.

— Может, Бах?

— Тьфу ты! Это у меня в голове Моцарт и Бах скрестились. Устал. Двое суток без сна из-за этого пидораса.

Он хотел пнуть бесчувственное тело Аверьянова, но вспомнил про шокер и использовал его.

— Наш литератор обсикался, — сказал пес.

— Моя бывшая жена тоже однажды обоссалась, — ответил осел. — Явилась под утро, пьяная. Кое-как уложил ее. Утром просыпаюсь…

— Да ты сто раз рассказывал.

— А вся постель мокрая насквозь, — договорил осел. До Аверьянова слова доносились будто сквозь стену.

Тело болело так, словно его долго и крепко били палками. Дышать получалось лишь чуть-чуть, какой-то верхней частью горла. Перед глазами вспыхивали светлые кружки. Тошнило. Перед тем как отключиться, Аверьянов успел подумать, что сейчас его вырвет в этот пакет. И он помрет, подобно какой-нибудь рок-звезде восьмидесятых.

«Фольксваген» резко затормозил у забора из профнастила, за которым возвышался дом с мезонином. Пес переступил через тело, открыл дверь и спрыгнул на землю. Осел выключил магнитолу и тоже вылез. Снял замок и открыл калитку.

— Он еще и напердел, — сказал пес, приподнял маску и злобно плюнул.

Осел смущенно отвернулся.

— Ты с шокером не переборщил?

— Нормально. По яйцам не бил. Остальное можно и вытерпеть, если мужик.

Аверьянов застонал, перевернулся на живот и вслепую пополз.

— Видал? А ты говоришь! Крепкий парень. Все-таки бывший футболист.

— А я вот футбол ненавижу, — зачем-то сообщил осел.

Они стояли и смотрели, как Аверьянов пытается вылезти из салона, цепляясь пальцами за дверь.

— Ну-ка, ну-ка, еще чуть-чуть. Почти у цели.

Аверьянов вывалился им под ноги.

— Молодец! Справился, — сказал пес и ткнул шокером ему в живот.

— Погоди, — сказал осел. — Может, хватит уже? А то он совсем соображать не будет.

— Не вмешивайся, пожалуйста. Лично мне глубоко плевать, будет он соображать или не будет. Отработаем свою задачу, остальное — его проблемы.

И нажал гашетку. Тело затрясло. Пес захохотал. Но быстро успокоился.

— Это маленькая месть. За мой украденный сон.

— Дай тогда и мне.

Осел, впрочем, ограничился совсем коротким разрядом. Потом они подхватили тело за подмышки и заволокли в пустой, холодный дом. Аверьянов снова стонал, но больше его не били. Положили в кресло-качалку и скотчем примотали руки к подлокотникам.

— Видишь? — спросил пес и показал на мокрые штаны.

— Ну.

— Я же говорю, обсикался.

21

В нос шибанула жгучая вонь, и Аверьянов мгновенно пришел в себя. Осел осторожно водил у его носа флакончиком из темного стекла. Пес расхаживал за спиной, помахивая любимым шокером.

— Как самочувствие? — спросил осел.

— А ты врач, что ли? — отозвался Аверьянов.

Комната была небольшая и светлая. У стен стояли высокие шкафы с книгами. И больше ничего не было. Он попытался устроиться поудобнее и закачался. От этого замутило. И по телу пробежала волна боли.

— Нормально, — сказал осел. — Дерзит.

Пес подошел ближе и сообщил:

— Ты обсикался.

Аверьянов немного вытянул шею. Потом спросил:

— Где моя жена?

— Хочешь, чтобы и она посмотрела? — сказал пес.

И его заколотило от смеха. Он даже выронил шокер, и тот стрельнул вхолостую прямо под ногами.

— Твоя жена очень расстроена, — сказал осел и печально вздохнул. — Знаешь, чем? Чего молчишь? Ну, спроси. Спроси, чем? Живо, блядь, спроси, чем?

— Чем?

Качка прекратилась. Но легче от этого не стало. Голос звучал тихо и нетвердо.

— Твоим маленьким хуем! — крикнул пес и свалился от смеха.

— Успокойся, — попросил осел. — Нашел время.

— Ей нужен большой, толстый хуй, — истерил тот.

— Кретин! — процедил осел. И вернулся к Аверьянову. — Так вот, твоя жена расстроена твоим поведением. Неужели так сложно сесть и начать писать? Нет ведь, надо было выебываться. А к чему это привело? Ну скажи, к чему это привело?

Аверьянов молчал. Пес поднялся с пола, похныкал, замахнулся шокером и заорал:

— Отвечай, выблядок, когда тебя спрашивает лучший критик по версии портала «Литература России»!

— Ну что ты, — смутился осел. — Когда это было!

— А не важно. Главное, грамоту прислали, а-ха-ха-ха-ха…

— Где моя жена? — повторил Аверьянов.

— Ты знаешь, у нее случился настоящий шок, когда она узнала, что ты не делаешь того, что должен. Нам еще пришлось ее успокаивать.

— В два ствола! — заголосил пес и стал бегать по комнате, размахивая шокером, как шашкой.

«Убью», — решил Аверьянов.

И от этой мысли испытал почти блаженство.

— Теперь сложно что-то исправить, — сказал осел. — Мешков в бешенстве. У Бумагиной отходняк. Она тебе этого не простит. Там еще Сельдин подрочил на нее, пока она спала. В общем, все плохо. Ты все испортил.

— Хватит пиздеть с ним! — крикнул пес, потирая пах. — Валим обоих и едем отсыпаться.

Аверьянов дернулся и опять стал раскачиваться. Ноги его поднимались к потолку, опускались, и он видел ненавистные рожи из мультфильма о бременских музыкантах.

— Думаешь? — спросил осел.

— Не думаю, а знаю.

— Мешков говорил, у него хорошие задатки, нужно только помочь их раскрыть.

— Во-первых, это говорила Бумагина. Мешков настроен скептически. Во-вторых, писателей развелось как собак нерезаных. Куда еще одного? Вряд ли появится новый Достоевский, Толстой или Гоголь. Предлагаю не тратить время.

— Ладно, — вздохнул осел. — Но валить будешь ты. Я крови не терплю, сам знаешь.

— А мне нравится, — пожал плечами пес.

Они молча посмотрели на окаменевшего Аверьянова. Потом осел сказал:

— Вот и все, Костя. Можешь помолиться. И если хочешь, тебя первого убьем.

— Нет! — крикнул пес. — Сначала бабу. Хочу, чтобы он посмотрел.

Аверьянов снова задергался и снова стал раскачиваться. На этот раз очень сильно. В какой-то момент показалось, что он сейчас перекувырнется через голову. Его вырвало зеленоватой пеной, которая прилипла к груди.

Они дождались, пока качалка остановится. Пес достал нож и выщелкнул лезвие.

— Ебля ножом! — сказал он.

— Ты больной! — ответил осел.

— Заткнись! Я был членом жюри трех премий!

— Малого жюри или большого?

— Это важно? Ты вообще ни в каком не был.

— Меня звали, я отказался.

— Кто тебя звал? Скажи. Назови хоть одну фамилию. Я специально позвоню и спрошу.

— Перебьешься.

Пес вдруг замер и схватился за живот.

— Что такое? — спросил осел.

— Чего-то прихватило. Слушай, я сбегаю быстро. Ладно?

— Иди уж. Только не на два часа. Мне скучно становится.

— Скука есть отдохновение души, — на ходу крикнул пес и выскочил за дверь.

— Засранец, — пробормотал осел.

Он побродил по комнате, взял из шкафа книгу, полистал, сунул назад. Взял другую.

— Это великая литература, — сказал он. — Каждая книга — вселенная. Почему сейчас такого нет? А может, не нам судить? И в те времена критика рассуждала так же, как я сейчас? Впрочем, так и было.

— Я могу продать квартиру, — сказал Аверьянов.

— Зачем?

— Это миллионов шесть. Отдам их вам.

Осел покачал головой и даже хлопнул ладонью по маске.

— Ничего ты не понял, Костя. У тебя глухая душа. А я ведь помочь хотел. Но вижу, толку нет. Сейчас мой товарищ погадит, приведет твою жену… — Осел пожал плечами и вздохнул. — Ну и все. Даю слово, я этого не хотел. Думал, ты сядешь за книгу, быстро напишешь, мы отпустим твою супругу, а то, что дальше будет с твоей писательской судьбой, меня не касается.

Аверьянов смотрел на него и чувствовал что-то вроде надежды, несмотря на боль, тошноту и мокрые штаны.

— Я растерялся, — сказал он. — Испугался. Я никогда этого не делал.

— Никто не делал, — заметил осел. — Все когда-то начинали.

— С первого раза не получилось…

— Ни у кого не получается с первого раза. Даже у гениев. Неужели ту думаешь, что Пушкин сразу написал «Евгения Онегина»? Или «Капитанскую дочку»? Гору бумаги извел, будь уверен. Ты вообще видел когда-нибудь его черновики? Там же все исчеркано.

Осел разволновался и стал расхаживать по комнате.

— Пойми, это великий труд! Бессонные ночи, а если сонные, то полные кошмаров. Это нервы, это непроходящая тоска и невыносимая душевная боль, которая никогда тебя не оставит!

«Звучит как песня», — хмыкнул внутренний голос.

— Но это и великое счастье, — заключил осел. — Словами не объяснить. Это надо испытать самому. — Он остановился. — Ты хочешь попробовать еще раз? Последний шанс!

Вернулся пес. Отряхнул влажные руки.

— Ну что, я готов. Веду бабу?

— Погоди, я хочу дать ему второй шанс.

— Точно?

— Да.

— Ладно. Проверим.

Пес некоторое время внимательно смотрел на Аверьянова. Потом подошел, постукивая шокером о ладонь, и присел на корточки.

— В детстве я думал, что моя мать умерла. Бабушка так говорила. Она меня воспитывала. Однажды вернулся из школы, это было в десятом классе, гляжу, мать моя сидит на кухне и чай с бабушкой пьет. Я побоялся спрашивать, как так вышло. Сел с ними чай пить. Со сливовым вареньем. Как сейчас помню. Два года назад мама снова умерла. В смысле, по-настоящему. И я все выяснил. Мама сидела в тюрьме. За убийство отца. Моего отца. Она его зарезала, пока я был в детском садике. И пыталась расчленить труп в ванной. Но ей стало плохо, она потеряла сознание. И сама вызвала милицию. Отсидела десять лет.

Дальше заговорил осел:

— Я очень люблю свою жену. Она запойная алкоголичка. Не лечится. Месяца три не пьет ни капли, потом на месяц уходит в загул. Дома почти не появляется. Изменяет мне со всеми подряд. Несколько раз лечилась от триппера. Сейчас лечится от хламидиоза. Однажды я вернулся из командировки… — Осел горестно хмыкнул. — Как, блядь, в анекдоте. А ее там пялят два мужика. Причем какие-то забулдыги. Один весь синий от наколок. Я их выгнал. Ушел на кухню и пытался повеситься на карнизе для штор. Карниз оторвался. Жена потом даже не помнила, что случилось. Она приличная женщина. У нее два высших образования. Вся стена в почетных дипломах и грамотах. Ее приглашают на телевидение. Но стоит ей запить… Я не могу ее бросить. Она погибнет. И я ее люблю.

Они умолкли и уставились на Аверьянова. Он сказал:

— Мои родители спились и умерли, когда мне еще и двадцати не было…

— Не то! — перебил пес.

— Отец хотел, чтобы я стал футболистом. Это была его мечта. Но у него одна рука была короче другой на тринадцать сантиметров. Я не хотел быть…

— Не то! — сказал осел.

— И я не смог. Был шанс. Меня пригласили на просмотр в «Локомотив». Я получил травму головы. За две минуты до конца игры. В матче, который ничего не значил. Я чуть не умер.

— Не то, не то, не то! — закричал пес.

Он поднялся с корточек и снова достал нож. Подошел осел.

— Мой сын умер, — сказал Аверьянов. — При родах. Он одновременно рождался и умирал. Я не знаю, как такое возможно. Пришлось ему мертвому придумать имя, чтобы похоронить, чтобы надгробие не было пустым.

Что-то внутри надорвалось, и Аверьянов заплакал.

— Тащи тетрадку, — сказал пес.

Осел выбежал из комнаты и почти сразу вернулся. Пес срезал скотч. Аверьянова трясло. Казалось, лицо сейчас лопнет.

— Тихо, тихо, — сказал осел.

Он положил ему на колени заляпанную кровью тетрадь и ручку.

— Пиши, — сказал пес.

Аверьянов слез с кресла и опустился на пол. Слезы капали на бумагу. Он вытер нос рукавом и начал.

22

Время приближалось к обеду, но посетителей в кафе было мало. В углу сидел тощий мужик с бокалом пива. Судя по выражению оплывшего лица, уже не с первым и не со вторым. У окна симпатичная девушка ела из горшочка борщ. Время от времени она отвлекалась на смартфон. Вся публика тут собиралась ближе к вечеру. Почти всегда одни и те же люди. Местная богема.

Соболенко подошел к стойке. Раздатчица улыбнулась ему.

— Привет, Ань, — сказал он.

— Привет, Игорек, — ответила она.

— Солянку, три хлеба и двести «Столичной».

— Двести?

— Пятница, короткий день. И я закончил на сегодня.

— Может, двести пятьдесят тогда?

— Я подумаю.

Расплатившись, Соболенко сел за стол, поглядел в окно. На улице моросило. На асфальте лежали влажные листья. Он достал смартфон и включил режим полета. Официантка принесла на пластиковом подносе горшочек, графин с водкой, столовые приборы. Соболенко размешал сметану, налил стопку.

В кафе зашел небритый и всклокоченный мужчина лет сорока. Быстро оглядев зал, он остановил взгляд на Соболенко. У того вдруг возникла ассоциация с беглым преступником. Стало неприятно. Мужчина сел за ближайший стол и положил руки перед собой.

— Заказ через кассу, — окликнула Аня.

Он немного нервно оглянулся:

— Спасибо, я пока не хочу.

— Ну сидите так, — пожала она плечами. — Нам не жалко.

Соболенко выпил и отвлекся на свои мысли. Они были невеселые. Утром опять поругался с женой. Причем сам же прицепился к какой-то мелочи, забыл, к какой именно, и устроил скандал. Жена швырнула в него влажное полотенце. Ушла в комнату и там громко плакала. Он кричал на нее из коридора. Потом выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Они прожили вместе восемь лет и год до этого встречались. Но вот недавно он понял, что жена его раздражает буквально каждым движением, каждым словом, каждой интонацией. А когда последний раз у них был секс? Полгода назад? Правда, сексом то действие назвать было сложно. Полупьяный он вскарабкался на нее, кряхтел и сопел, пытаясь вставить вялый член в ее вялую вагину. Но член изгибался, как вопросительный знак, и внутрь не лез. Жена не помогала. Соболенко видел, что ей противно. Что же получается? Любовь закончилась? Как так вышло? И в издательстве все плохо. Непонятно даже, протянут ли они до конца года. Куча долгов, книжки не продаются, все более-менее приличные авторы ушли к столичному конкуренту. А где найти новых? Где современные Пушкины и Гоголи? Куда запропастился Достоевский? Но если и явится, попробуй еще продать его.

Соболенко не заметил, как выпил всю водку, а к солянке не притронулся. Аня была права. Надо взять еще пятьдесят. А лучше сто пятьдесят. Он махнул ей рукой и показал три пальца.

— И что это значит? — спросила Аня.

— Три по пятьдесят. А если сложить, будет сто пятьдесят.

Мужчина поднялся, будто вспомнил нечто важное, огляделся и решительно подошел.

«Это любовник моей жены. Сейчас плеснет в меня кислотой», — подумал Соболенко и ухмыльнулся.

— Игорь Анатольевич? — спросил мужчина.

— Он самый, — ответил Соболенко. — С кем имею?

— Можно присесть?

— Пожалуйста. Мы в свободной стране. Садиться у нас не запрещено.

И хрюкнул от собственной шутки. Мужчина сел напротив. Официантка принесла новый графинчик.

— Суп-то не будешь? — спросила она.

— Суп буду, — ответил Соболенко. — Жду аппетита. Где-то он бегает.

Гость нервничал. Руки его заметно подрагивали.

— Водки хотите? — спросил Соболенко.

Он ответил невпопад:

— Я зашел в редакцию. Мне сказали, вы здесь обедаете.

— Обед, плавно переходящий в ужин. Кто вы, незнакомец? Любовник моей жены? Коллектор? Корректор? Сам сатана по мою душу?

«Тормозни. Чего ты разошелся?» — подумал Соболенко.

Мужчина суетливо порылся в рюкзаке и достал пухлую картонную папку.

— Вот, — сказал он. — Это моя книга. Я хотел вам ее предложить.

— Вы новый Гоголь! — Соболенко наставил на него указательный палец.

Потом согнул и налил в рюмку водки.

— Не знаю, — ответил мужчина. — Вам виднее.

Он медленно, заметно стесняясь, стал двигать папку по столу. Соболенко ждал, когда она подъедет.

— Знаете, можно было просто прислать мне файл на емейл. И не терять время. Я бы прочитал. Я все читаю, что присылают.

— Подумал, так будет лучше.

— Так тоже неплохо. Ваше здоровье! — Соболенко выпил и признался: — Авторы нужны. Парадокс в том, что авторы есть, но их нет. Как один известный кот.

Мужчина продолжал о своем:

— Я потратил довольно много сил и времени. Думал, не получится. Но вроде смог выразить…

— Поздравляю. Написать книгу — уже подвиг.

— Вы совершенно правы.

— О чем книга? В двух словах. Это же роман?

— Вроде как да. Это книга обо мне, моей жене и нашем умершем сыне.

— Семейная сага, — пробормотал Соболенко.

— Наверно.

— Обязательно прочитаю.

— Спасибо.

— Ваши контакты там есть?

— Там мой номер телефона и емейл.

— Вот и прекрасно! Значит, не потеряетесь.

Он дежурно улыбнулся. Мужчина понял намек, встал, еще раз поблагодарил и ушел. Соболенко отодвинул папку, налил и выпил. Включил телефон, открыл чат с женой, но не сумел придумать для нее ни одного слова. Вскоре объявился аппетит. Соболенко съел остывшую солянку. Покосился на папку.

«Ну а вдруг», — подумал он.

Развязал тесемки, вытащил толстую рукопись. На титульном листе прочитал: «Константин Аверьянов. „Боль“». Очень оригинально! Ладно, если что, над названием можно подумать. Он перевернул страницу. Обычно все становилось понятно с одного абзаца. Ну, не с одного, так с двух.

Соболенко пробежал глазами первую страницу. Нахмурив брови, дернул головой. Заглянул дальше. Быстро пролистал половину рукописи, а потом заглянул в конец. На последней странице так и было написано «конец».

Единственное слово, не считая названия и имени автора, которое отличалось от остального текста. Впрочем, текста не было. Была лишь одна заглавная буква «А», размноженная на пятьсот с чем-то страниц. Сплошное «А». И больше ничего. Одно только:

ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА

Соболенко отодвинул папку, выпил последнюю рюмку. И вдруг понял: «Это розыгрыш. Наверняка Сельдин, гад, подослал какого-то своего приятеля».

А впрочем, смешно.

Он даже хмыкнул, так что немножко потекло из носа.

23

Неподалеку от дома Аверьянов остановился у спортивной площадки, посмотреть, как мальчишки играют в футбол. Неожиданно увлекся, подозвал одного пацана и спросил:

— Вратарь не нужен?

— На воротах Кабан, — ответил тот немного испуганно и убежал.

Аверьянов отошел.

У лифта он встретил соседа Серёжу. Тот странно улыбался.

— Поймал наконец-то, — сказал Серёжа.

— Что?

— Не что, а кого! Птицу! Идем, покажу.

О какой птице идет речь, Аверьянов сообразил не сразу. Потом вспомнил. И удивился. Зачем Серёже этот ворон? Они зашли в квартиру.

— Серёжа, зачем он тебе? — спросил Аверьянов.

— Как это «зачем»? Ты что, дурак? Стой тут. Сейчас вынесу.

Оставив его в прихожей, Серёжа убежал в комнату. Оттуда донесся его ласковый голос:

— Ути-пути, мой малыш. Кто тебя любит? Я тебя люблю.

Он вернулся с клеткой в руках. Внутри сидел чуть живой взъерошенный и напуганный сизый голубь.

— Ну как? — спросил Серёжа.

И, не дождавшись ответа, утащил клетку назад в комнату.

— Я пойду, Серёж, — крикнул Аверьянов.

— Пива хочешь?

— Нет, не хочу.

— А чего хочешь?

У Аверьянова был ответ. Но он постеснялся сказать вслух. Да и вряд ли Серёжа мог ему это дать.

Маленький Г

Катя отложила списки и позвонила старшему воспитателю. Из трубки вместо привычных длинных гудков грянул симфонический оркестр, с большим количеством ударных. Звучало слишком помпезно. Катя поморщилась и отстранила телефон от уха. Слушать пришлось долго, прежде чем ответили.

— Простите, Катерина Дмитриевна, я отходила, — немножко задыхаясь, сказала старший воспитатель.

«В туалет», — подумала Катя машинально. А вслух сказала:

— Ничего страшного, Лидия Андреевна. Это вы извините, что отвлекаю. Я тут просматривала документацию. Кое-что показалось странным. Решила уточнить.

— Так-так, слушаю.

— У нас тут есть один мальчик по фамилии Молчанов. Везде, во всех списках только фамилия. А имени почему-то нет. Я специально проверила.

— Молчанов, Молчанов, — повторила Лидия Андреевна, будто бы вспоминая. Но Кате показалось, что старший воспитатель сразу догадалась, о ком речь.

— Да, Молчанов. Это, согласитесь, выглядит странно. У других детишек имя и фамилия, а у него только фамилия. Я вот еще увидела. Он участвовал в конкурсе детского рисунка, даже занял третье место. И вот я читаю: «Первое место — Наташа Зимина, второе место — Лена Ковалькова, а третье место — Молчанов». Просто Молчанов.

— Да, я поняла, о ком речь, — вздохнула Лидия Андреевна.

— И вы знаете, почему он так записан?

— Ну, в общем, знаю.

— Скажете? Или это секрет?

Лидия Андреевна тихонько сопела в ответ. Катя ждала, постукивая пальцами по столу. Под стеклом лежала семейная фотография — она, муж Валерий и сын Валерий-младший. Средний и безымянный пальцы стучали мужу по лбу. Заметив, Катя отодвинула руку.

— Катерина Дмитриевна, можно я зайду? — сказала Лидия Андреевна.

— Ну конечно можно. Зачем вы спрашиваете? Не выгоню же я вас.

— Буду через пару минуток.

— Хорошо, — сказала Катя. — Ой, Лидия Андреевна. Захватите те вкусные конфеты, которыми вы меня угощали. Я чайник поставлю. Чаю попьем заодно.

— Да, обязательно, спасибо, до свидания, — невпопад ответила старший воспитатель и отключилась.

Катя вышла из кабинета. В коридоре стоял кулер. Она налила в чайник воды, вернулась и включила его. Достала из шкафчика чашки, упаковку «Гринфилда», шоколадные вафли «Яшкино», зефир и упаковку мармелада «Французский сад».

Лидия Андреевна пришла минут через десять. От нее пахло табаком. Катя нахмурилась. Ей не нравилось, что некоторые сотрудники курят. Они об этом знали. Курили тайком, за территорией. И на глаза заведующей лишний раз старались не попадаться, чтобы не дышать табачищем.

— Присаживайтесь, — сказала Катя. — Я уже чай налила.

— Спасибо, — сказала Лидия Андреевна. — Ой, а конфеты закончились. Но я принесу завтра.

— Да это не так важно, но спасибо. И у меня тут есть к чаю. Вы угощайтесь.

Сама Катя выбрала зефирку. Лидия Андреевна взяла вафлю. Некоторое время они молчали. Жевали сладости и пили горячий чай маленькими глотками. Старший воспитатель старательно смотрела куда угодно, только не на Катю — так ей показалось.

— Лидия Андреевна, — позвала она.

— Да-да?

— Так что там с Молчановым нашим? У него что, имени нет?

— Есть. Имя у него есть, — сказала Лидия Андреевна. — Но лучше бы не было.

— Как это так?

— Я в том смысле, пусть бы оно было какое-нибудь другое — Миша, Коля или Серёжа, наконец. А такое имя, как у него, лучше, конечно, не иметь.

— И какое же оно? — спросила Катя, делая глоток чая.

— Ну-у-у… Его зовут… Гитлер, — сказала Лидия Андреевна, с любопытством разглядывая свою ничем не примечательную чашку.

Чай вылетел у Кати из ноздрей и шлепнулся двумя коричневыми кляксами налицо Валерию-старшему. Она машинально вытерла их рукавом белой сорочки. В носу было горячо.

— Гитлер? — сказала Катя. — То есть его зовут Гитлер Молчанов?

— Так и есть, так и зовут, — быстро кивнула Лидия Андреевна.

— Вы точно не шутите?

— Я бы хотела шутить, Катерина Дмитриевна. Но это не шутка.

Катя осмотрела испачканный рукав.

— Содой надо присыпать, — сказала Лидия Андреевна. — Чтобы пятен не осталось.

— Содой? У меня нет соды.

— Хотите, принесу?

Она начала вставать.

— Нет, не надо, — сказала Катя. — Какая там сода! Лидия Андреевна, скажите, как такое возможно? Это же сумасшествие какое-то!

— Вы про имя Молчанова?

— Ну конечно, я про имя Молчанова! А про что же еще?! Это же уму непостижимо! Вы только вдумайтесь! Двадцать первый век! Ребенка так назвать! Да как такое в голову могло прийти?!

— Я согласна с вами, Катерина Дмитриевна. Но что ответить, ума не приложу. Знаю только, что ребенок-то не виноват. Малышу пять лет. Он даже имя свое толком не может выговорить. Зовет себя Гига.

— Как-как?

— Гига, — повторила Лидия Андреевна. — А полное имя, сами понимаете, мы не озвучиваем.

— Но как допустили? Как разрешили? — продолжала Катя. — Ведь это… А родители что? Вы их видели? Кто они вообще?

Лидия Андреевна пожала плечами:

— Ну вроде обычные люди с виду.

— Обычные люди?

Катя встала, подошла к окну. Весна была в самом разгаре. Солнце сияло. Трава зеленела. Птицы прилетели. И оглашали окрестности пением. Через месяц с небольшим начнется отпуск. Но все это не приносило теперь никакой радости.

— Да я их видела всего пару раз. Ну да, обычные люди. Даже милые довольно.

— Милые? — Катя повернулась. — Милые? Они сына Гитлером назвали!

— В остальном — милые.

— Сумасшедший дом!

Катя вернулась за стол, глотнула чаю, задумчиво глядя на семейное фото.

— Да, я понимаю, — длинно вздохнула Лидия Андреевна.

— С этим надо что-то делать. Сделать вид, что ничего не происходит, нельзя. Согласны?

— Так-то да. Но что делать? Попросить забрать ребенка из садика?

— Кстати! А кто его вечерами забирает?

— Это надо у Маши спросить, воспитателя из его группы.

— Звоните! — сказала Катя.

Лидия Андреевна достала смартфон.

— Так что, спросить, кто забирает Гигу вечерами?

— Гигу! — хмыкнула Катя.

Старший воспитатель нажала вызов. Она смотрела куда-то вверх и вправо, покусывая нижнюю губу.

— Маша, это Лидия… Да. Тут такое дело… В общем… Это касается Молчанова… Он сейчас в группе? Хорошо. Я вот что хотела спросить, а кто его забирает обычно? По-разному? Понятно. А в какое время? Ясно.

Катя зашептала:

— Попросите, пусть они придут — Маша с… Молчановым.

«А зачем я шепчу?» — подумала она.

— Машенька, зайди, пожалуйста, с Молчановым в кабинет Катерины Дмитриевны. Сейчас, да. Разговор есть. Да, ты правильно поняла.

Лидия Андреевна положила смартфон на стол.

— Сейчас придут, — сказала она.

— Хорошо. Угощайтесь зефиром.

— Спасибо. М-м, вкусный. Это что за фирма?

— «Шарлиз».

— Французский?

— Да вроде у нас его делают. Сейчас почитаю. Да, у нас, в Питере.

— Действительно. Не из Франции же его возят. А вы бывали во Франции?

— Нет. А вы?

— Тоже не бывала. Сестра была в Париже. Года три назад. Говорит, там одни негры и арабы кругом, по улице… — Лидия Андреевна запнулась, — …не пройти.

Катя внимательно на нее посмотрела:

— Это вы к чему?

— Что именно?

— Про негров и арабов.

— Да ни к чему, это я так, просто вспомнила.

— Ну, хорошо.

«Надеюсь, не Гига тебя подучил», — подумала Катя.

В дверь осторожно постучали. И, не дожидаясь ответа, зашла Маша, симпатичная девушка лет двадцати пяти. Гиги с ней не было.

— А где Гига? — спросила Катя.

— Простите, Катерина Дмитриевна. Он рисует. Так увлекся. Я не хотела его отвлекать. А то он расстроится, будет капризничать…

— Хорошо, присядьте.

Маша села, одернув юбочку.

— Во-первых, почему от меня это все скрывалось? — спросила Катя.

— Что именно? — глуповато улыбнулась Лидия Андреевна.

Катя снова внимательно посмотрела на нее. Потом сказала:

— То, что в наш садик ходит Гитлер. Или у нас еще какие-то проблемы есть?

— Ну это разве проблема? — спросила Маша.

— Катерина Дмитриевна, понимаете, вы человек новый, недавно пришли…

— И что?

— Мы не хотели вас так сразу огорошивать. Есть такое слово — «огорошивать»? Или «огорашивать»?

— Огорошивать, — сказала Катя.

— Вот-вот. Сами понимаете, ситуация деликатная. К тому же мальчику скоро шесть, еще год, а дальше это уже не наша забота. Пусть школа разбирается.

— Вы уверены, что мы этот год спокойно переживем? — сказала Катя.

— Ну жили же раньше.

— А сколько он здесь уже?

— Ну, с трех лет.

— И что? Все тихо?

— Тихо, — закивали Лидия Андреевна и Маша.

— Моя предшественница знала?

— Она была в курсе, да. Но ей до этого дела не было.

— Поэтому ее уволили? — спросила Катя.

— Нет, Катерина Дмитриевна. Вы же знаете, ее уволили, потому что она продала стройматериалы, которые предназначались для ремонта садика.

— Ну мало ли, — пожала плечами Катя. — Может, это был повод для увольнения.

— Гига там точно был ни при чем.

— Гига… Ну и имя. Маша, я хотела спросить о его родителях. Вы же с ними знакомы?

— Ну не то чтобы знакома…

— Вы их видите регулярно, когда они приходят за ним. Что это за люди?

— Нормальные люди. Обычные.

— Это я уже слышала. А вы, Маша, с ними общались? О чем? Что они говорят?

Маша пожала плечами:

— Ну, ничего особенного. Спрашивают, как Гига себя вел. Все как у всех. Вежливые.

— А чем занимаются, вы в курсе?

Маша и Лидия Андреевна переглянулись.

— Мама Гиги — домохозяйка, кажется.

— А папа? — спросила Катя.

— Не знаю, — сказала Маша. — Но симпатичный.

— Прекрасная характеристика! Больше ничего не известно?

— Машина у них крутая.

Катя невольно представила большой, угловатый танк с длинной пушкой и крестом на борту, подползающий к калитке детского сада. Двигатель тарахтит, выхлопные трубы выбрасывают клубы черного дыма.

— Катерина Дмитриевна, — тихо позвала Лидия Андреевна.

— Что, Лидия Андреевна?

— А может, ну его?

— Что «ну его»?

— Да всю эту историю. Не будем ворошить. Заметем под коврик.

— «Заметем под коврик», говорите?

— Вот-вот. Зачем нам лишние проблемы? А главное, из-за чего! Придурки родители назвали сына Гитлером, а прилетит нам, что вовремя не отреагировали должным образом.

— Почему же вовремя не отреагировали?

— Ну, как-то так уж получилось, — отвела глаза Лидия Андреевна. — Никто не взял на себя ответственность…

Катя постукивала пальцами по столу, на этот раз в стороне от лица мужа. Маша, ничуть не стесняясь, отвлеклась на смартфон. Лидия Андреевна с озабоченным видом мелко грызла вафлю.

— Знаете, делать вид, что ничего не происходит, я тоже не могу, — сказала Катя.

— Есть план? — поинтересовалась Маша, не отрываясь от смартфона.

Кате захотелось протянуть руку, сграбастать ее за крашенную в блонд шевелюру и ткнуть носом в стол. Лидия Андреевна, будто почуяв неладное, деликатно кашлянула. Изо рта у нее вылетело несколько крошек.

— Есть, — сказала Катя, хотя никакого плана не было. Предстояло хорошенько все обдумать. Две эти клуши, одна трусливая, другая наглая, отвлекали ее своим присутствием. Надо было их выпроводить. Но Катя поняла вдруг, что не знает, как об этом сказать. «Дамы, спасибо, что зашли»? «Вы свободны»? «Все свободны»? «Я вас больше не задерживаю»? Одна фраза глупее другой. Наступил странный ступор. Катя даже немножко вспотела, пытаясь найти нужные слова.

Лидия Андреевна вновь кашлянула.

— Катерина Дмитриевна, простите, что расстроили вас.

— Вы-то виноваты разве? — сказала Катя. — Не вы же мальчика так назвали. — Она вздохнула. — Мне надо все это хорошенько обдумать.

— Да-да, — ответила догадливая Лидия Андреевна и встала. — Маша, идем работать.

Та убрала смартфон в карманчик передника. И как будто проснулась.

— Прошу вас быть на связи, — попросила Катя.

— Да, безусловно.

Они вышли, а Катя думала, с кем бы посоветоваться.

Вариантов было немного — мама, муж, да и, пожалуй, все. А что они ей скажут, Катя и так знала. Мама потребует вызвать полицию. А муж просто использует очередную возможность, чтобы поговорить о себе. Валерий был актером. Три года назад он ушел из театра и теперь сидел дома. Писал бесконечную пьесу и по ходу дела репетировал главную роль. Время от времени он читал ей куски, в которых Катя ничего не понимала. Однажды Валерий попросил посмотреть сценку. Он сел, закинул ногу на ногу и уставился в одну точку. Прошла минута. Прошло две минуты. Прошло три минуты.

— Ты забыл текст? — спросила Катя.

— Да нет же! — Он подскочил. — Какой к черту текст? Здесь не должно быть текста. Это пауза! И я ни разу не моргнул!

Катя не знала, что сказать.

Но зато Валерий-старший каждое утро отводил в школу Валерия-младшего, а днем забирал домой. И даже не забывал разогреть суп и покормить сына.

Она ему позвонила.

— Как дела? Дома все хорошо? — спросила Катя.

— Да дела-то как будто хорошо, — сказал Валерий. — Но я опять имел неприятный разговор с твоей мамой.

Он замолчал. Катя тоже молчала, дожидаясь, пока он продолжит. Он не продолжал. Она вздохнула и спросила:

— О работе?

— В точку! О работе! Как будто я не работаю! А если бы не работал, то даже тогда не пошел бы к ней подчиненным.

— Я все знаю. Давай не будем на эту тему. Валерик чем занят?

— Мы пообедали. И я отпустил его поиграть в футбол на площадке. Он там с мальчишками.

— Ты за ним смотришь?

— Да, разумеется. Я прямо сейчас стою у окна. И машу ему рукой. А он машет мне в ответ.

Катя улыбнулась:

— Ладно. Хорошо. Слушай, я хотела кое-что спросить. В дверь осторожно, будто боясь, что она развалится от малейшего прикосновения, постучали. Потом появилась голова Лидии Андреевны.

— Поговорим вечером, — сказала Катя. — Целую.

— И я, — отозвался Валерий.

Она нажала отбой.

— Простите, что отвлекаю, Катерина Дмитриевна.

— Вы не отвлекаете. Что-то случилось?

— Мне пришла в голову идея.

— Присядьте.

Лидия Андреевна села.

— Насчет Гиги? — спросила Катя.

— Да, да, насчет Гиги.

— Говорите.

— Давайте устроим над ним суд, — сказала Лидия Андреевна. — Понарошку, понимаете? А дети примут участие. Такой детский Нюрнбергский трибунал.

— Детский трибунал над детским Гитлером? — сказала Катя и вдруг почувствовала себя полной дурой из-за того, что это произнесла.

— Да. Сделаем такое представление.

— А потом понарошку его повесим? — спросила Катя. — Или расстреляем?

— Нет, Катерина Дмитриевна, это перебор, конечно. Суд его приговорит стоять в углу. Недолго. Полчаса, например.

— Да, Гитлеру такой приговор понравился бы, — сказала Катя. — Лидия Андреевна, а зачем это все? Что нам это даст?

— Во-первых, мы объясним Гиге, кто такой Гитлер, что он плохого сделал и почему ему нужно отказаться от своего имени. После этого он попросит родителей дать ему другое имя. Например, Саша или Дима. А во-вторых, мы перед РОНО оправдаемся.

— И вы считаете, пятилетний ребенок что-то поймет?

— Мы подготовимся. Будем убедительны.

— Покажем фото трупов из концлагерей, да? Кинохронику блокадного Ленинграда, правильно?

— Ну, это тоже перебор, возможно, — сказала Лидия Андреевна. — Надо все четко продумать.

— Простите, конечно. Но это безумие, — сказала Катя. — Вы только вдумайтесь, что вы предлагаете.

— Ничего безумного тут не вижу, — поджала губы Лидия Андреевна. — Между прочим, в позапрошлом году соседи наши на девятое мая сделали постановку о подвиге Александра Матросова. И получили от РОНО грамоту. А мальчика, который играл Александра Матросова, пригласили потом на кремлевскую елку.

— Я надеюсь, того мальчика, который изображал пулеметчика, не расстреляли?

— Шутите?

Катя закрыла глаза и загадала, чтобы происходящее обернулось сном. Потом открыла. Лидия Андреевна с любопытством ее разглядывала.

— Об этом не может быть и речи, — сказала Катя. — Точка.

— Ну, как скажете. Только других идей у меня нет. А этот вариант, мне кажется, прекрасно всех устроит. Ну, либо продолжим делать вид, что все в порядке.

— Почему всегда приходится выбирать между плохим и ужасным? — вздохнула Катя.

— А мне, наоборот, кажется, что оба варианта неплохие. Даже хорошие.

— Я подумаю, Лидия Андреевна, и приму решение.

Когда старший воспитатель вышла, Катя позвонила Маше.

— Слушаю внимательно, — ответила та.

— Гигу еще не забрали?

— Да рановато. Обычно около пяти приходят.

— Когда придут, попросите, пожалуйста, зайти в мой кабинет — маму или папу, не важно. Смотря кто придет.

— Ладно, скажу, — ответила Маша и отключилась.

На часах было начало четвертого. Катя понятия не имела, как построить разговор с мамой или папой Гиги. Оставалось почти два часа, чтобы это придумать. Она взяла чистый лист и написала: «Здравствуйте! Меня зовут Катерина Дмитриевна Жукова, я заведующая детским садом. Мне бы хотелось поговорить о вашем сыне». Но больше в голову ничего не пришло. Чтобы успокоиться и собраться с мыслями, Катя изрисовала лист цветками, человечками и геометрическими фигурками. Рисовала она неплохо. Только это никак ей не помогло.

Ровно в пять часов в дверь коротко и громко постучали.

— Прошу, входите, — сказала Катя.

Она попыталась приветливо улыбнуться. Распрямила и без того прямую спину. Положила руки перед собой на стол. В кабинет вошли двое — мужчина и женщина. На вид им было лет по тридцать. Он темноволосый, в белой рубашке с подвернутыми рукавами и с застегнутой верхней пуговицей. Действительно, симпатичный. Она в джинсовой куртке, короткой юбочке и массивных белых кроссовках.

— Няня сказала, что вы хотите поговорить с нами, — сказал он.

— Присаживайтесь, — ответила Катя.

Они сели напротив. Она осматривалась. Он внимательно чуть-чуть исподлобья глядел на Катю.

— Только Маша не няня, а младший воспитатель. Но в остальном все верно.

— А какая разница между няней и младшим воспитателем? — спросил он.

— В общем, разницы нет. Просто должность теперь называется иначе.

— Вот как, — кивнул он.

— А вы знаете, чем отличается экорше от эщкере? — внезапно спросила она.

— Честно говоря, первый раз слышу эти слова.

— А.

Кажется, она едва заметно ухмыльнулась.

— И чем они отличаются? — спросила Катя.

— Это в принципе не имеет значения, — вмешался он. — Давайте к делу. О чем вы хотели поговорить?

— О вашем сыне, конечно. Нам необходимо обсудить кое-что серьезное. Для этого я вас и вызвала.

«Эщкере — экорше — эршоке — эщерке — эркеще», — крутилось в голове.

— Вызвали? — спросила она. — Так говорите, будто мы ваши подчиненные.

— Нет-нет. Я хотела сказать, что пригласила, конечно, — смутилась Катя. — Давайте познакомимся. Меня зовут Жукова Катерина Дмитриевна, я заведующая детским садом.

— Да, у вас на двери это написано, — сказал он. — Рады знакомству, как говорится.

Она достала из сумочки «Твикс-мини» и отправила в рот, содрав шелестящий фантик.

— А мне? — Он протянул ладонь.

Она достала «Сникерс-мини».

— Я хочу «Твикс», — сказал он.

— Это был последний, — ответила она. — И он подсох. Бери «Сникерс».

Катя кашлянула. Они одновременно на нее посмотрели.

— Болеете? — спросила она.

— Вовсе нет.

— Дать вам пастилку для горла? — спросил он.

— Спасибо, не надо, — медленно ответила Катя. — У меня не болит горло. Я здорова.

— А кашляете, — сказала она. — Или это из-за курения?

— Я не курю.

— Бросили?

— И не курила никогда. Отвратительная привычка. Терпеть не могу табачный дым.

— Не хочу «Сникерс», — сказал он.

— А «Баунти»?

— Ну давай…

Он содрал фантик и сунул конфетку в рот.

— Ой, а вы не хотите? — спросила она. — Есть еще пара «Сникерсов», есть один «Марс», «Баунти» и «Кит-кат».

Катя сцепила пальцы в замок.

— Давайте поговорим о вашем сыне.

— И то верно, — согласился он. — Говорите.

— Ну…

Ее перебил смартфон, заигравший песню «I'm Deranged». Звонил Валерий.

— Простите, — пробормотала Катя.

«Валерик пропал», — промелькнуло в голове. От этой мысли у нее потемнело в глазах.

— Ничего страшного, — ответила мама Гитлера.

— Да, — сказала Катя шепотом. — Что случилось?

— Я хочу тебе кое-что показать, — ответил Валерий. — Только что придумал.

— Ты о чем?

— Послушай. Грех! Грех! Огонь! Огонь! На колени, безволосые! Целуйте следы наших ног! — заорал Валерий. — Бездушные животные, вы не заслужили иной участи! Только копошиться! Ползать! Издавать постыдные звуки! Ваши мягкие животы, о, ваши мягкие животы!

— Подожди! Стой! Что ты говоришь?

— Бездна и тьма! Ураган! Восторг! Немыслимое! Невыносимое! — продолжал Валерий.

— Да что ты несешь?!

— Я это написал сейчас, — ответил он. — Монолог Горохова.

— Какого Горохова?

Валерий засопел:

— Это герой моей пьесы. Ты забыла?

— Послушай, мне некогда. Я работаю…

— А я нет? И вообще, что ты хочешь этим сказать? На что ты намекаешь?

— Ни на что. Просто мне некогда. С Валериком все в порядке?

— А при чем тут Валерик? Он уроки делает.

— Я перезвоню.

Катя нажала отбой. От смущения хотелось стать невидимой. Родители Гитлера внимательно смотрели на нее.

— Все в порядке? — спросил папа Гитлера. — Можем продолжить?

— Да, — отозвалась Катя. — На чем мы остановились?

— Мы еще даже не начали, — сказала мама Гитлера. — Вы все хотите что-то про нашего сына сказать.

— Да. Так вот.

Катя приоткрыла рот и тут же закрыла. А как правильно это что-то сказать? Валерий сбил с толку. В голове крутилось: «Грех! Огонь! Ураган! На колени!»

— Э-э-э, — сказала Катя. — Ну-у-у… А вы сами не догадались еще?

Они переглянулись.

— А должны? — спросил папа.

— Думаю, не должны, — сказала мама. — Странный какой-то разговор, Катерина Дмитриевна. Что-то мне стало не по себе.

— А я, кажется, понимаю, в чем дело. Хотя и не уверен.

— Правда? Скажи.

Папа свел пальцы в троеперстие, будто собираясь перекреститься, и потер большим о средний и указательный.

— Об этом речь? — спросил он, глядя Кате в глаза.

— Ну, начинается! — сказала мама. — На что в этот раз? Очередной ремонт? Замена сантехники?

— Может, опять нужен свежий песок для песочниц, — хмыкнул папа.

Катя слегка вспотела и ощутила нехватку кислорода.

— Да вы что! — сказала она. — Как вам в голову такое пришло?

— А что тут удивительного? — ответила мама. — Ваша предшеф… Предшвест…

— Предшественница, — четко выговорил папа.

— Да. Она постоянно ремонтировала. Правда, не очень заметно.

— Ее, как видите, уже уволили, — сказала Катя.

— Пф-ф-ф. Я узнавала, она теперь директор в детском доме, — сказала мама. — Хорошо быть дочерью депутата.

— Или сыном, — сказал папа.

Смартфон издал плямканье. Катя посмотрела. От ее мамы пришло голосовое сообщение. Длинное. Что там опять случилось? Стало тревожно. Разболелась голова. Захотелось вдруг попросить этих людей уйти, а потом залезть в шкаф и свернуться в позе эмбриона.

— Дома неприятности? — спросил папа.

Катя погасила экран.

— Простите, но вас это не касается.

— Безусловно, — хмыкнул он.

— Прощаем, — добавила Гитлериха.

— Давайте уже обсудим вашего сына.

— Так мы никак дождаться не можем. Начинайте. Мы слушаем, — сказал папа.

Катя сцепила руки так сильно, что ладоням стало горячо.

— Я пытаюсь быть деликатной.

— Это похвально. Мы это ценим, — ответил папа. — Только вот у нас мало времени. А разговор все не начинается. Давайте я вам помогу. Хорошо? Наш сынок нахулиганил? Может, он кое-что показывал девочкам? Или их просил показать?

— Насколько я знаю, ваш сынок ведет себя очень хорошо, — ответила Катя.

— Ну да, мы постоянно спрашиваем у няни, то есть младшего воспитателя, как он себя вел. И ни разу не услышали ни одного замечания, — сказала мама.

— Так в чем же тогда дело? — спросил папа.

— Дело в его имени. Оно чудовищное! Как вам вообще могло прийти в голову так назвать ребенка?

Сказав это, Катя испытала такое облегчение, что захотелось развалиться в кресле и вытянуть ноги. Она даже слегка улыбнулась.

— Ты слышала? — спросил папа у мамы.

— Я же не глухая, — ответила мама папе.

— И кто-то тут говорил о деликатности. Поразительно!

Мама закатила глаза, поджала губы и медленно пожала плечами:

— Хамство. Других слов не подберу.

— Но послушайте, — сказала Катя. — Вы же сами все прекрасно понимаете! Ладно бы мальчика звали… Не знаю… Да как угодно! Хоть Индюк. Хоть Винегрет. Тоже хорошего мало, конечно. Но хотя бы не возмутительно.

— Какой индюк? — сказал папа. — Что вы несете?

Мама достала из сумочки смартфон и нацелила на Катю.

— Я предлагаю вам два варианта… Вы что, снимаете меня? Перестаньте, пожалуйста.

Мама только ухмыльнулась.

— Это наше законное право, — сказал папа.

— Хорошо, снимайте. Если вам больше делать нечего.

Катя забыла, что говорила, закусила губу и уставилась в одну точку. Это была родинка у папы на подбородке.

«Интересно, как он бреется?» — мелькнула никчемная мысль.

— Говорите, говорите, — сказала мама. — Вы в прямом эфире.

— Я предлагаю вам два варианта, — вздохнула Катя. — Изменить сыну имя. Либо перевестись в другой детский сад. Правда, я уверена, что и там у вас возникнут проблемы. Да перестаньте вы меня снимать!

Она закричала. И подскочила. С трудом сдержалась, чтобы не выхватить смартфон из мамашиных рук. Та слегка хохотнула.

— А что вы так нервничаете? — спросил папа. — Если у вас дома неприятности, это еще не значит, что в этом виноваты мы.

— То, что происходит у меня дома, вас не касается, — ответила Катя.

— Да, точно, я и забыл, — сказал папа. — Вы же уже говорили.

Катя повернулась к маме вполоборота и прикрыла профиль рукой. Но все равно чувствовала себя неуютно.

— Я хотела бы услышать ваш ответ, — сказала она.

— Вопрос забыл, — сказал папа. — Вы постоянно сбиваетесь. Еще и кричите. Трудно уследить за мыслью.

— Либо вы меняете ребенку имя, либо переводитесь в другой детский сад. И пусть уже они с вами разбираются.

— Как вы грозно говорите, — сказала мама. — Прямо страшно.

— Ни то ни другое, — ответил папа. — Менять сыну имя мы не собираемся. И переводить его в другой детский сад тоже не собираемся. Тут удобно. И он привык. Ему нравится.

На подоконник сел голубь, поглядел через стекло, нагадил и улетел.

— Но, — сказала Катя. — А. Э. М.

И замолчала. Нужно было срочно придумать убойный аргумент. Прибить этих двух фашистов. Катя повернулась к ним, взяла смартфон и включила камеру.

— Снимаете нас? — спросил папа.

— Да, да! Я вас снимаю!

— Ваше законное право.

Некоторое время они сидели и снимали друг друга. У Кати случился легкий тремор, картинка подрагивала.

И памяти было маловато. На восемь минут видеосъемки. Когда минуло четыре минуты, Катя спросила:

— Вам не жалко вашего сына?

— Мы его очень любим и заботимся о нем изо всех сил и возможностей, — проникновенно сказал папа. — Он ни в чем не нуждается.

— Это ненадолго! Вы только вообразите, что его ждет дальше, когда он подрастет. Он же станет изгоем! Над ним же станут издеваться!

— Даже если это когда-нибудь случится, я лично сверну шею тому, кто обидит моего сыночка, — сказал папа. — Но вообще, думаю, вы бредите.

— Я вам желаю добра, — сказала Катя, разглядывая его лицо на экране смартфона. — И надеюсь решать все миром. Иначе придется думать о привлечении органов опеки.

— А что вы им скажете? — спросила мама.

— Мне и говорить ничего не надо. Достаточно на имя вашего сына взглянуть.

Папа широко, не прикрывая рта, позевал. Зубы у него были в порядке. Катя немного судорожно вздохнула, не сдержалась и тоже позевала, прикрыв рот смартфоном. Мама хмыкнула.

— Это, как сейчас модно говорить, ваше оценочное суждение. У вас из-за этого какой-то сдвиг в голове случился. И теперь вы нас терроризируете.

— Или, может, все-таки денег хотите? — спросил папа. Катя немножко подалась вперед и громко сказала, обращаясь к камере смартфона:

— Ни о каких деньгах речи не шло и не идет. Исключительно о чудовищном имени маленького мальчика. Я пытаюсь убедить их… вас… что имя нужно поменять.

— Или забрать ребенка в другой садик, — добавила мама.

— Считаю, это уже не имеет значения. Речь о судьбе ребенка. Обсуждаем только смену имени.

Катя продолжала обращаться к камере.

— Мы ничего не обсуждаем, — сказал папа. — А смотрим на ваше неадекватное поведение. И фиксируем. Там комментарии, кстати, пишут?

— Какие комментарии? — спросила Катя. — Вы прямо в «Интернет» показываете?

Они посмотрели на нее насмешливо.

— Это называется «стрим». У нас свой блог. Довольно популярный. Сто пятьдесят две тысячи подписчиков. И мы развиваемся.

— Пишут, — сказала мама.

— Почитай.

— Ну, тут неприличное.

— Скажи, скажи…

— Пишут, что она похожа на выдру. А еще советуют написать заявление в полицию, в РОНО, вызвать психиатра. А еще подать в суд за дискриминацию. Тут адвокат Белецкий даже предлагает составить заявление.

— Михаил Абрамович? Это интересно. Стоит подумать.

— Вы бы лучше думали, когда называли сына в честь самого страшного преступника! Вот когда надо было думать! Вот когда! — закричала Катя.

— Что вы несете? — сказал папа. — Какой преступник? Мы назвали нашего сына в честь художника.

— Ах, художника?! Никому этот художник не интересен!

Катя привстала, но тут же села. Память в смартфоне закончилась. И запись остановилась. Она отложила его, расстегнула верхнюю пуговицу блузки, взяла лист, разрисованный цветками, человечками, геометрическими фигурками, и стала им обмахиваться.

— Этого художника знает весь мир, — сказал папа. — Вы бы не выпячивали свое невежество.

— Конечно, весь мир знает, конечно уж, — сказала Катя. И несколько раз повторила: — Конечно, конечно, конечно. Ага. Кто бы сомневался.

Она качала головой, вздыхала, бормотала, но потом все-таки взяла себя в руки.

— Одно удивительно! Как в ЗАГСе могли такое имя зарегистрировать?! Как?! Неужели ни у кого даже вопросов не возникло?

— Проблем не было, — сказал папа. — Может быть, потому, что у них там с головой все в порядке?

— Не смейте меня оскорблять! — крикнула Катя и кинула лист.

Он плавно опустился папе на колени.

— Я же не сказал, что у вас с головой непорядок. Это было абстрактно. А вы почему-то на свой счет приняли. Странно.

— Разве странно? — сказала мама, ухмыляясь во всю рожу.

Папа взял лист, оглядел и вслух прочитал:

— «Здравствуйте! Меня зовут Катерина Дмитриевна Жукова, я заведующая детским садом. Мне бы хотелось поговорить о вашем сыне». Да вы подготовились! А рисунки симпатичные. У вас неплохие задатки. Развивать не пытались?

Катя сомкнула челюсти, чтобы не расплакаться. Лицо ее слегка вздулось и покраснело.

— Ладно, — сказал папа.

Положил лист на стол и отряхнул руки.

— Пойдем?

— Подожди пару минут, — ответила мама.

Она слегка приоткрыла рот. Глаза горели от любопытства. Кажется, она хотела снять, как чокнутая заведующая заплачет. Катя обратила внимание на канцелярские ножницы. Если их незаметно стащить под стол и слегка воткнуть в ногу, желание плакать тут же пройдет. Проверенный способ. Вот только жалко новые колготки. Однако от этих мыслей Катя немного успокоилась. Разжала зубы. Через силу улыбнулась. Подлая слезинка выкатилась и побежала по щеке. Катя торопливо вытерла ее.

— Жаль, что у нас не получилось конструктивного диалога, — сказала она.

Удивительно, но голос у нее не дрогнул.

— Почему не получилось? — ответил папа. — Вполне получилось. А то, что вы не смогли своего добиться, это другой вопрос.

Катя покачала головой:

— Мир свихнулся. Непонятно, что у людей в головах.

— Тут мы с вами согласны.

— Не могу даже представить, что может заставить назвать ребенка таким именем?

— Любовь, — сказала папа, вставая. — Что же еще?

Он распахнул дверь. Послышался глухой стук. Чертыхнувшись, он вышел. Мама сунула смартфон в сумочку и поспешила следом. В кабинет, потирая висок, зашла Лидия Андреевна.

— Простите, Катерина Дмитриевна, — сказала она. — Решила вот узнать…

— Что узнать? — спросила Катя.

— Как все прошло?

— Понимания я не встретила.

— Ах вот так, да? Что делать будем?

— Я подумаю.

— Может, суд все-таки?

— А вы готовы взять на себя ответственность?

Лидия Андреевна отвела взгляд:

— Ну, я же просто предложила…

— Понятно.

— Я тогда пойду.

— Постойте. Погодите. Послушайте. А вы уверены?

— В чем, Катерина Дмитриевна?

— В имени мальчика. Вы уверены, что его зовут так, как вы мне сказали? Это не может быть ошибка?

— Так ведь все знают. Ну не все прямо. Но многие. И Маша. И Лариса Станиславовна. И Виктория Алексеевна. Я пойду, Катерина Дмитриевна. Работы по горло.

И вышла.

Катя выглянула в окно. Вспомнив про сообщение, открыла мессенджер и включила воспроизведение. Зазвучал мамин взволнованный голос:

— Катенька, я заходила сегодня, хотела Валерика увидеть. Твой меня пускать не хотел. Я же по-хорошему стараюсь… Разговора не получается. Чуть что, он орать начинает. Валерик весь нервный. Ну что это такое? Сколько это будет продолжаться? Ведь это же не дело. Все неправильно, не по-людски. Работать он собирается? Или ты как лошадь будешь до старости? У меня душа болит. Он же не слушает, не понимает… Катя, бери Валерика, переезжайте ко мне. Послушай, я плохого не посоветую. Сама увидишь, так лучше будет…

По дорожке шли Молчановы и вели мальчика за руки. Катя достала платок и вытерла текущий нос.

— Катя, но я не хочу, чтобы ты расстраивалась. Я тебе спою. Чтобы ты улыбнулась. Послушай:

Мы свое призванье не забудем:

Смех и радость мы приносим людям!

Нам дворцов заманчивые своды

Не заменят никогда свободы,

Не заменят никогда свободы!

Ля-ля-ля-ля-ля-ля

Ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля ей-ей-ей-ей-ей!

Молчановы вышли за калитку. Папа открыл дверь «мерседеса». Мальчик оглянулся, вскинул руку и помахал Кате.

Content

Кирилл Рябов
Лихо

Лихо

Живодерня

Маленький Г