Роберт Чамберс

Король в желтом

© Перевод. Г. Эрли, 2022

© Перевод, стихи. Н. Сидемон-Эристави, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Моему брату

Шторм бьет о скалы вал за валом,

И в озеро два солнца пали,

Часы теней уже настали

В далекой, далекой Каркозе.

Черны и странны в небе звезды

И странны луны ночью поздней,

Но их странней лик мрачный, грозный

Потерянной древней Каркозы.

О песнь Хиадеса, что зреет,

Где Короля отрепья реют,

Умрешь ты, прозвучать не смея,

Неслышная, в мрачной Каркозе.

Душа, умолкни, – петь нет мочи.

И слез не изольют уж очи, –

Иссохнут, сгинут скорбной ночью

В утраченной темной Каркозе.

Песнь Кассильды. Король в желтом.

Акт 1. Сцена 2[1]

Реставратор репутации

I

Не смейтесь над безумцем. Его сумашествие длится дольше, чем наше… В этом вся разница.

К концу 1920[2] года правительство Соединенных Штатов завершило программу, принятую в последние месяцы правления президента Уинтропа[3]. В стране было спокойно. Созданные профсоюзы разрешали вопросы оплаты труда. Война с Германией, захватившей остров Самоа, прошла без последствий для республики. Вторжение и оккупация Норфолка были забыты благодаря череде морских побед и окружению генерала фон Гартенлауба в штате Нью-Джерси. На сто процентов окупились инвестиции в Кубу и Гавайи. Самоа в качестве угольного придатка вполне оправдывала расходы. Оборону страны подняли на нужную высоту. Города на побережьях укрепили. Генеральный штаб организовал армию по прусской системе, ее численность увеличили до 300 000 человек, не считая миллиона резервных. Шесть новейших эскадр, оснащенных крейсерами и боевыми кораблями, патрулировали все морские акватории, и запаса пара хватало, чтобы не упускать из виду внутренние воды.

Властелины с Западного побережья наконец осознали, что одной любви к родине недостаточно, чтобы достойно представлять ее за границей, и что дипломатический колледж необходим так же, как юридические школы. Нация процветала. Чикаго, ненадолго парализованный вторым великим пожаром[4], восстал из руин во всем своем царственном блеске и стал лучше, чем белый город, восстановленный на скорую руку только к 1893 году. Повсюду трущобы сменялись роскошными зданиями, и даже в Нью-Йорке внезапная тяга к красоте выместила большую часть убогих архитектурных затей. Улицы расширили, вымостили, осветили, высадили деревья, разбили площади, снесли часть железных дорог, а вместо них проложили метро.

Новые правительственные здания и казармы в архитектурном представлении были безупречны. Каменные набережные, окаймлявшие остров, превратились в парки. Местное население восприняло это как благодать небес. Принесло свои плоды государственное финансирование театра и оперы. Национальная художественная академия Соединенных Штатов стала ничуть не хуже классических европейских школ.

От последних договоров с Францией и Англией мы только выиграли. Выдворение евреев-иностранцев в качестве превентивной меры, заселение нового независимого негритянского государства Суани, контроль за иммиграцией, новые законы, касающиеся натурализации, и постепенная централизация исполнительной и законодательной власти – все это способствовало национальному спокойствию и процветанию. Правительство решило проблему коренных американцев – индейские рейнджеры в туземных костюмах превратились в послушный инструмент министра лесного хозяйства, и нация вздохнула с облегчением. После созыва на конгресс всех религиозных организаций фанатизм и нетерпимость исчезли с лица земли, а доброта и милосердие сблизили враждующие течения, люди заговорили, что на свете наступило царствие Божье, по крайней мере на том свете, который назывался Новым.

Самосохранение превыше всего, так что Соединенные Штаты со стороны наблюдали, как Германия, Италия, Испания и Бельгия корчились в муках анархии, а Россия, затаившись за Кавказским хребтом, подминала под себя эти страны одну за другой. Лето 1899 года в Нью-Йорке знаменовалось демонтажом железных дорог. В 1900 году снесли статую Доджа. Следующей зимой открылась многолетняя кампания за отмену законов, запрещающих самоубийства. В апреле 1920 года она окончилась тем, что в Вашингтон-сквере открыли первые государственные Палаты смертников.

* * *

В тот день я по одному делу побывал у доктора Арчера на Мэдисон-авеню. Четыре года назад я упал с лошади, и с тех пор меня время от времени беспокоили боли в области шеи и затылка. А четыре месяца назад я наконец излечился от них, и в тот день доктор отослал меня со словами, что я совершенно здоров. По правде сказать, его гонорар был чересчур высок, но я заплатил ему сполна. Я не забыл, как четыре года назад доктор Арчер совершил врачебную ошибку. Меня в бессознательном состоянии подняли с тротуара и отнесли к нему домой. Кто-то из милосердия послал пулю в голову моей лошади. Доктор объявил, что мой мозг поврежден, поместил меня в свою частную клинику и принялся лечить как умалишенного. Наконец он признал меня выздоровевшим, и, хотя я всегда оставался в здравом уме и был не менее нормален, чем он, все же я «заплатил за науку», как он шутливо говорил, и после этого вышел из клиники. Тогда я сказал ему с усмешкой, что непременно поквитаюсь с ним за его ошибку, а он в ответ от души рассмеялся и попросил меня звонить ему время от времени. Я так и делал, надеясь когда-нибудь ему отплатить. Он не давал мне шанса сделать это, но я был терпелив, я умел ждать.

Падение с лошади, к счастью, не имело для меня дурных последствий, напротив: весь мой характер изменился к лучшему. Из ленивого молодого хлыща я стал активным, энергичным и во всем умеренным, но прежде всего… Прежде всего – честолюбивым. Только одна вещь доставляла мне беспокойство. Сколько я ни смеялся над собой, она продолжала меня тревожить.

Пока я лежал в клинике, впервые купил и прочел «Короля в желтом». Помню, после первого акта мне пришло в голову, что это напрасная трата времени. Я вскочил и зашвырнул книгу в камин. Том ударился о решетку и застрял на ней, раскрывшись. Если бы тогда мои глаза не упали на открытую страницу и не остановились на первой строке второго акта, я не вернулся бы к этой пьесе. Но я наклонился, чтобы подтолкнуть книгу в огонь, прочел и с криком ужаса или, быть может, острого наслаждения, пронизавшего все мое естество, выхватил ее из пламени и утащил в спальню. Там я читал и перечитывал ее без конца, плакал и смеялся, сотрясаясь от нервной дрожи. И теперь меня тревожит, что я никак не могу забыть Каркосу, где в небесах черные звезды, где тени человеческих мыслей удлиняются после полудня, когда два солнца опускаются в озеро Хали. Мой разум навсегда сохранил память о Бледной Маске. Я молюсь, чтобы Бог проклял драматурга, как драматург проклял мир этим неземным творением, ужасным в своей простоте, непреодолимым в истине – весь этот мир будет лежать во прахе перед Королем в желтом.

Когда французское правительство изъяло переведенные экземпляры, только что прибывшие в Париж, весь Лондон, конечно, хотел это прочесть. Известно, что книга распространялась, как эпидемия, из города в город, с континента на континент. Повсюду ее запрещали, конфисковывали, осуждали в прессе и в церкви, шельмовали даже самые авангардные литературные критики. Не то чтобы эти злые страницы нарушали табу, или обнародовали запретные доктрины, или возмущали чьи-то убеждения. Книга попросту не вписывалась ни в один канон, хотя было единодушно отмечено, что само Искусство было посрамлено в пьесе «Король в желтом», и все понимали, что человеческая природа не может выдержать такого накала и продолжать жить, осмыслив слова, скрывающие в себе чистейший яд. Наивная банальность первого акта только усиливала зловещие последствия дальнейшего чтения.

Но я отвлекся. В тот день 13 апреля 1920 года, когда я шел от доктора Арчера по Мэдисон-авеню, открылись первые правительственные Палаты смертников. С южной стороны Вашингтон-сквер, между Вустер-стрит и Пятой авеню. Квартал, который раньше состоял из множества обветшалых старых зданий, где были разбросаны кафе и ресторанчики для эмигрантов, был выкуплен правительством еще зимой 1898 года. Французские, итальянские кафе и рестораны снесли, весь квартал огородили позолоченной железной оградой и превратили в прекрасный сад с газонами, клумбами и фонтанами. В центре сада стояло небольшое белое здание строгой классической архитектуры, окруженное цветущими купинами. Шесть ионических колонн поддерживали крышу, а единственная входная дверь была отделана бронзой. Перед дверью установили скульптурную группу «Судеб» – работу молодого американского художника Бориса Ивейна, умершего в Париже, когда ему было всего двадцать три года.

Шла церемония открытия, когда я переходил Университетскую площадь и входил в сквер. Я пробрался сквозь молчаливую толпу зрителей, но на Четвертой авеню меня остановил кордон полиции. Драгунский полк выстроился буквой «п» вокруг Палат смертников. На трибуне, обращенной к Вашингтон-сквер, стоял губернатор штата Нью-Йорк. За ним переминались мэр Нью-Йорка и Бруклина; генеральный инспектор полиции; комендант правительственных войск; полковник Ливингстон – начальник гвардии президента Соединенных Штатов; генерал Блаунт – комендант острова Говернорс, командующий гарнизоном Нью-Йорка и Бруклина; адмирал Баффби, руководивший Северным флотом; генерал-лейтенант Лансефорд; персонал благотворительного национального госпиталя; сенаторы Вис и Франклин от Нью-Йорка и комиссар общественных работ. Трибуна была окружена эскадроном гусар национальной гвардии.

Губернатор заканчивал отвечать на короткую речь главного врача. Я услышал, как он сказал:

– Законы, запрещающие самоубийство и предусматривающие наказание за попытку самоуничтожения, отменены. Правительство сочло целесообразным признать право человека на прекращение существования, которое стало невыносимым из-за физических или психических страданий. Мы считаем, что изъятие таких людей из общества пойдет ему на пользу. После принятия закона количество самоубийств в США не возросло. Теперь, когда правительство решило создать Палаты смертников в каждом городе, поселке и деревне, нам предстоит выяснить, примет ли предоставленную помощь та часть человеческих существ, среди которых ежедневно появляются новые жертвы. – Он помолчал, обернувшись к белому зданию за трибуной. Вокруг воцарилась мертвая тишина. – Здесь безболезненная смерть ждет того, кто больше не в силах переносить жизненные страдания. Если вы ищете смерти, вы найдете ее, – затем, обратившись к начальнику гвардии президента, добавил: – Объявляю Палаты смертников открытыми, – и оглядев огромную толпу, еще раз отчетливо повторил: – Граждане Соединенных Штатов Америки, от имени правительства объявляю Палаты смертников открытыми.

Торжественность момента была нарушена резкой командой – гусарский эскадрон двинулся вслед за губернаторским экипажем, драгуны развернули строй и вытянулись вдоль Пятой авеню в ожидании командующего гарнизоном, конная полиция двинулась за ними.

Я оставил толпу смотреть на белые мраморные Палаты смертников с разинутыми ртами, пересек Пятую авеню и пошел по западной стороне к Бликер-стрит. Затем свернул направо и остановился перед темной лавкой с вывеской:

«Хауберк, оружейник»

В дверном проеме я увидел Хауберка. Он сидел в дальнем конце зала и, увидев меня, сердечно воскликнул:

– Входите, мистер Кастанье!

Его дочь Констанс поднялась мне навстречу, когда я переступил порог, протянула мне прелестную ручку. При этом я заметил на ее лице румянец разочарования и понял, что она ожидала другого Кастанье, моего кузена Луи. Я усмехнулся ее смущению и похвалил рукоделие – она вышивала на куске ткани, перенося на него рисунок с цветной тарелки.

Старый Хауберк клепал поножи от каких-то старинных доспехов. Тинг-тонг! Его молоток мелодично звенел в этой чудесной лавке. Затем он бросил молоток и принялся возиться с маленьким гаечным ключом. Мягкое бряцание кольчуги вызывало во мне дрожь удовольствия. Мне нравилось, как звенит сталь, ударяя по стали, нравилось, как молоток стучит о поножи и как бряцают кольчуги. И это была единственная причина, из-за которой я навещал Хауберка. Сам лично он никогда меня не интересовал, как и Констанс, если не считать того, что она была влюблена в Луи.

Иногда эти мысли не давали мне спать по ночам. В глубине души я был уверен, что все будет хорошо и что я должен устроить их будущее так же, как собирался позаботиться о добром докторе Джоне Арчере. Тем не менее я никогда не стал бы утруждать себя посещенями Хауберка, если бы, как я уже сказал, не был так очарован музыкой звенящего молотка. Я часами сидел, слушал и слушал, и, когда солнечный луч падал на инкрустированную сталь, это производило на меня нестерпимое впечатление. Мои глаза останавливались, расширяясь от удовольствия, каждый нерв натягивался как струна, пока движение старого оружейника не перекрывало доступ солнечного света. Затем, все еще глубоко взволнованный, я откидывался назад и вновь прислушивался к шороху полировальной ткани – шшшик! шшшик! – затирающей ржавчину на заклепках.

Констанс склонилась над вышивкой, держа ее на коленях, время от времени она останавливалась, чтобы лучше рассмотреть рисунок на цветной тарелке из Метрополитен-музея.

– Для кого это? – спросил я.

Хауберк объяснил, что его назначили ухаживать не только за драгоценными доспехами из Метрополитен-музея, но и заботиться о нескольких частных собраниях. Эти поножи они с клиентом обнаружили в маленьком парижском магазинчике на набережной Орсе. Хауберк лично вел переговоры о покупке, реставрировал их, и теперь доспехи полностью собраны. Он положил молоток и прочел мне лекцию по истории этих лат и о том, как они переходили от владельца к владельцу, начиная с 1450 года, пока их не приобрел Томас Стейнбридж. После распродажи его великолепной коллекции клиент Хауберка выкупил доспехи, но без поножей. Их искали до тех пор, пока почти случайно они не обнаружились в Париже.

– И вы настойчиво продолжали поиски, не зная наверняка, сохранились ли они? – удивился я.

– Разумеется, – невозмутимо ответил он.

Вот тогда я впервые заинтересовался Хауберком.

– Видимо, вам предложили хорошее вознаграждение? – предположил я.

– Нет, – смеясь, ответил он. – Сами поиски – вот моя награда.

– Разве вам не хочется разбогатеть? – с улыбкой спросил я.

– Единственная цель – стать лучшим из лучших в моем деле, – серьезно сказал он.

Констанс спросила, видел ли я открытие Палат смертников. Она заметила, как утром по Бродвею прошла кавалерия, и хотела посмотреть на церемонию, но отец попросил закончить рукоделие, и по его просьбе она осталась дома.

– Вы давно видели вашего кузена, мистер Кастанье? – спросила она, и ее мягкие ресницы при этом чуть дрогнули.

– Нет, – небрежно ответил я. – Полк Луи находится на маневрах в округе Вестчестер.

Я поднялся, взявшись за шляпу и трость.

– Пойдете наверх, к этому чокнутому? – покачал головой старый Хауберк.

Если бы он знал, как претит мне это слово, он бы никогда не использовал его в моем присутствии. Оно пробуждает во мне такие чувства, которые мне даже не хочется объяснять. Я спокойно ответил ему:

– Пожалуй, загляну к мистеру Уайльду на минутку-другую.

– Бедняжка, – сказала Констанс, покачивая головой, – должно быть, тяжко годами жить в одиночестве несчастному, искалеченному, полубезумному. Это очень любезно с вашей стороны, мистер Кастанье, навещать его так часто.

– Я думаю, что он великий грешник, – заметил Хауберк, вновь взявшись за молоток. Я прислушался к золотому звону пластины. Когда он закончил, я ответил:

– Нет, он не злодей и не сумасшедший. Его разум – удивительное хранилище, откуда можно извлечь такие сокровища, на приобретение которых нам с вами потребовались бы годы.

Хауберк засмеялся:

– Он знает историю, как никто другой. Ни одна, даже самая незначительная деталь от него не ускользнет, а его память настолько совершенна, настолько точна в мелочах, что если бы Нью-Йорк знал о существовании такого человека, то воздавал бы ему почести.

– Чушь, – пробормотал Хауберк и наклонился, чтобы найти заклепку на полу.

– Неужели? – сказал я, пытаясь подавить свою ярость. – Значит, это чепуха, что щитки и левый набедренник от эмалированных доспехов, известных как «Эмблема принца», можно найти среди кучи театральных декораций, сломанных плит и тряпья, сваленного на чердаке Пелл-стрит?

Хауберк выронил молоток на землю, наклонился за ним и нарочито спокойно спросил:

– Откуда вы знаете, что в «Эмблеме принца» недостает щитков и левого набедренника?

– Я не знал, пока мистер Уайльд не сказал мне об этом на днях. Он сказал, что эти предметы – на чердаке дома 998 по Пелл-стрит.

– Чушь! – воскликнул он, но я заметил, как дрожит его рука под кожаным передником.

– Значит, чепуха и то, что мистер Уайльд постоянно называет вас маркизом Эйвонширским, а мисс Констанс…

Я не закончил, потому что Констанс вскочила с места с нескрываемым ужасом. Хауберк посмотрел на меня и медленно разгладил кожаный передник.

– Это невозможно, – заметил он. – Мистер Уайльд может знать многое…

– Например, насчет «Эмблемы принца», – перебил я.

– Да, – медленно продолжал он. – Насчет доспехов тоже, может быть… Но он ошибается насчет маркиза Эйвонширского… Маркиз много лет назад убил человека, оклеветавшего его жену, и бежал в Австралию, где ненадолго пережил свою супругу.

– Мистер Уайльд ошибается, – пробормотала Констанс.

Губы ее побелели, но голос оставался нежным и спокойным.

– Как вам будет угодно. Предположим, что мистер Уайльд ошибается, – согласился я.

II

Я поднялся привычным путем по трем полуразрушенным лестничным пролетам и постучал в маленькую дверь в конце коридора. Мистер Уайльд открыл, и я вошел.

Он закрыл дверь на два замка и придвинул к ней тяжелый сундук. Только после этого подошел и уселся рядом со мной, глядя мне в лицо глубоко посаженными бесцветными глазами. Шесть новых царапин покрывали его нос и щеки, а серебряные проволочки, идущие к искусственным ушам, были смещены. Я подумал, что он никогда прежде не выглядел так чудаковато. Ушей у него не было. Взамен он цеплял себе искусственные уши, но теперь тонкая проволока, на которой они держались, чуть сдвинулась. Эти уши были его единственной слабостью. Выполненные из воска и окрашенные в розовый, по цвету они сильно отличались от его желтушного лица. Лучше бы он предоставил себе роскошь сделать протез для левой руки, на которой не было пальцев от рождения, но этот изъян, казалось, не доставлял ему никаких неудобств, а вот искусственными ушами он был вполне доволен. Маленького роста, едва ли выше десятилетнего ребенка, с великолепно развитыми руками и мощными, как у спортсмена, бедрами. Все же самое замечательное в мистере Уайльде было то, что у человека невероятного ума и образования может быть такая странная форма головы. Она была гладкой и вытянутой, как у тех несчастных, которые проводят всю жизнь в приютах для слабоумных. Многие считали его сумасшедшим, но я точно знал, что он обладает таким же здравым умом, как и я.

Я не отрицаю, что он был эксцентричен; его манеру держать кота и дразнить его до тех пор, пока тот в ярости не бросался ему в лицо, не назовешь иначе как эксцентричной. Я никогда не мог понять, почему он держал это существо и какое удовольствие находил, запираясь в комнате с этим угрюмым, злобным зверем. Помню как-то раз, изучая рукопись при свете сальной свечи, я взглянул на мистера Уайльда – тот взгромоздился на корточки на высоком стуле, и глаза его горели от возбуждения. Кот, лежавший дотоле у плиты, крался к нему. Прежде чем я успел шевельнуться, зверь прижался животом к земле, задрожал и прыгнул на хозяина. Подвывая и отплевываясь, они принялись кататься по полу, царапая и кусая друг друга, пока кот не издал душераздирающий вопль от боли и не скрылся под шкаф. Мистер Уайльд перевернулся на спину с поджатыми и скрюченными конечностями, похожими на лапки умирающего паука. Несомненно, он был эксцентричен.

Мистер Уайльд вскарабкался на свой высокий стул и, бросив на меня изучающий взгляд, открыл амбарную книгу с потрепанными уголками.

– «Генри Б. Мэттью, – прочел он. – Помощник бухгалтера в компании «Уисот, Уисот и Ко», торговля церковными украшениями. Обратился 3 апреля. Репутация пострадала из-за лошадиных бегов. Известен как мошенник. Репутацию вернуть к 1 августа. Гонорар пять долларов».

Он перевернул страницу и провел пальцем по мелко исписанным колонкам.

– «П. Грин Дюсенберри, священник евангелической церкви, Фейрбич, Нью-Джерси. Репутация пострадала в дешевых притонах. Вернуть срочно. Гонорар 100 долларов…»

Он откашлялся и продолжил:

– «…Обратился 6 апреля».

– Судя по всему, в деньгах вы не нуждаетесь, мистер Уайльд? – спросил я.

– Послушайте дальше. – Он снова откашлялся. – «Миссис К. Гамильтон Честер из Честер-парка, Нью-Йорк. Обратилась 7 апреля. Репутация пострадала в Дьеппе, Франция. Вернуть к 1 октября. Гонорар 500 долларов. Примечание. Капитан Гамильтон Честер, капитан корабля «Эвелэнч», возвращается в порт с эскадрилией Южного моря 1 октября».

– Что ж, – сказал я, – выходит, возвращать репутацию прибыльно.

Его водянистые глаза нашли мои.

– Я просто хотел показать, что был прав. Вы говорили, что в этом ремесле нельзя преуспеть, что даже если я добьюсь успеха в некоторых случаях, то мои расходы многократно превысят прибыль. Сегодня у меня на службе пятьсот человек, им платят мало, но работают они с энтузиазмом, который очевидно порождается страхом. Эти люди входят во все слои общества, некоторых можно назвать столпами самых причудливых социальных институтов, другие считаются опорой и гордостью финансового мира, третьи обладают влиянием среди творческой элиты. Я выбираю их на досуге из тех, кто откликается на мои объявления. Это совсем нетрудно, ибо все они трусы. Я могу утроить их число за двадцать дней, если захочу.

– Они могут ополчиться против вас, – заметил я.

Он потер большим пальцем свои изуродованные уши и поправил восковые накладки.

– Думаю, нет, – задумчиво пробормотал он. – Мне редко приходилось применять кнут, всего один раз. Кроме того, им нравится их жалование.

– И как же вы применяете кнут? – поинтересовался я.

Его лицо вдруг стало неприятным, а глаза превратились в пару зеленых искр.

– Я приглашаю их к себе немного поболтать, – объяснил он.

Стук в дверь прервал его, выражение лица его вновь стало дружелюбным.

– Кто там? – спросил он.

– Мистер Стейлетт, – раздалось за дверью.

– Приходите завтра, – ответил мистер Уайльд.

– Но это невозможно, – начал тот.

Лающий голос мистера Уайльда перебил его:

– Приходите завтра, – повторил он.

Мы услышали, как кто-то отошел от двери и свернул за угол к лестнице.

– Кто это?

– Арнольд Стейлетт, владелец и главный редактор великой «Нью-Йорк дейли».

Он забарабанил по амбарной книге обрубками пальцев и добавил:

– Я совсем мало ему плачу, но он вполне доволен нашей сделкой.

– Арнольд Стейтлетт! – повторил я в изумлении.

– Да, – самодовольно откашлявшись, сказал мистер Уайльд.

Кот, который тем временем вошел в комнату, поколебался, посмотрел на хозяина и зашипел. Мужчина спрыгнул со стула, присел на корточки на полу, взял животное на руки и приласкал. Кот перестал шипеть, и вскоре раздалось громкое мурлыканье, которое только усиливалось по мере того, как карлик его гладил.

– Где заметки? – спросил я.

Он указал на стол, и я в сотый раз взял в руки стопку рукописных листков, озаглавленных «Королевская династия Америки».

Один за другим перелистывал я зачитанные страницы, которые никто, кроме меня, не держал в руках. Я все это знал наизусть. «Каркоса, Гиады, Хастур, Альдебаран». «Кастанье, Луи де Кальвадос, родился 19 декабря 1877». – Я вчитывался в записи с напряженным вниманием, останавливаясь, чтобы повторить вслух, особенно упирая на «Хилдред де Кальвадос, единственный сын Хилдреда Кастанье и Эдит Ланд Кастанье, первый из рода», и так далее, и так далее. Когда я окончил, мистер Уайльд кивнул и прокашлялся.

– Кстати, о ваших законных притязаниях, – сказал он, – как поживают Констанс и Луи?

– Она любит его, – просто ответил я.

Кот на коленях вдруг повернулся и вцепился ему в глаза. Он сбросил его и устроился на стуле напротив меня.

– А как доктор Арчер? Впрочем, этот вопрос вы можете решить в любое время, – добавил он.

– Доктор Арчер подождет, а я тем временем повидаюсь с кузеном Луи.

– Время пришло, – сказал он, затем взял со стола еще одну книгу и пробежался по страницам. – Сейчас у нас десять тысяч человек, – пробормотал он. – Через двадцать восемь часов мы можем рассчитывать на сто тысяч человек, а через сорок восемь часов поднимется вся страна. Штат за штатом. А та часть страны, которая этого не сделает, я имею в виду Калифорнию и Северо-Запад, лучше бы никогда и не заселялась. Я даже не стану посылать им желтый знак.

Кровь бросилась мне в голову, но я ответил:

– Новая метла по-новому метет.

– Честолюбие Цезаря и Наполеона меркнет перед гордыней того, кто не успокоится, пока не овладеет умами людей и даже их нерожденными мыслями, – сказал мистер Уайльд.

– Вы говорите о Короле в желтом, – простонал я с содроганием.

– Он король, которому служили императоры.

– Я готов служить ему, – сказал я.

Мистер Уайльд сидел, потирая уши искалеченной рукой.

– Может быть, Констанс его и не любит, – предположил он.

Я открыл рот, чтобы ответить, но внезапные звуки военного оркестра с улицы заглушили мой голос. Двадцатый драгунский полк, ранее расквартированный на горе Сент-Винсент, возвращался с маневров в графстве Вестчестер в свои новые казармы на восточной стороне Вашингтон-сквер. Это был полк моего кузена. Лощеные драгуны в бледно-голубых облегающих мундирах с яркими киверами. Одетые в белые бриджи с двойным желтым лампасом, казалось, они были созданы для верховой езды. Каждый второй эскадрон был вооружен копьями, с металлических наконечников свисали белые и желтые вымпелы. Оркестр прошел, играя полковой марш, затем следовал командир полка со штабом. О мостовую стучали лошадиные копыта, головы животных раскачивались в унисон, развевались вымпелы на концах копий. Всадники ехали в прекрасных английских седлах, возвращаясь из своего бескровного похода по фермам Вестчестера. Музыка сабель, хлопающих по стременам, звон шпор и карабинов восхищали меня. Я видел Луи, который ехал со своим эскадроном. Он был самым красивым офицером из всех, кого я когда-либо видел. Господин Уайльд, который сидел на стуле у окна, тоже видел его, но ничего не сказал. Луи повернулся и взглянул прямо на лавку Хауберка, и его загорелые щеки покрылись румянцем. Я думаю, Констанс стояла у окна. Когда последние всадники проехали мимо и последние вымпелы исчезли с Пятой авеню, мистер Уайльд слез со стула и оттащил сундук от двери.

– Да, вам пришло время повидаться с кузеном Луи.

Он открыл дверь, я поднял шляпу и трость и вышел в коридор. На лестнице было темно. Спускаясь ощупью, я наступил на что-то мягкое. Оно зашипело и заурчало, я прицелился ударить кота, но рука задрожала, и трость разлетелась на куски, ударившись о перила, а зверь метнулся в комнату мистера Уайльда.

Проходя мимо двери Хауберка, я вновь увидел, как он трудится над доспехами, но не остановился. Выйдя на Бликер-стрит, прошел до Вустера, обогнул Палаты смертников и, пересекая Вашингтон-сквер, направился в свои апартаменты в «Бенедик». Здесь я с комфортом отобедал, прочел «Геральд» и «Метеор», а после этого подошел к стальному сейфу в своей спальне и установил таймер. Три минуты сорок пять секунд нужно ждать, пока комбинация цифр не сработает, – для меня это золотые минуты. С того момента, как я поворачивал рычаг, до того момента, как открывал стальную дверцу, я жил в экстатическом ожидании. Так должен чувствовать себя человек в раю. Я знаю, что в безопасности хранится в надежном сейфе. Эта вещь моя, и только моя. Изысканное блаженство предвкушения усиливается, когда он открывается, и я поднимаю с бархатной подушки корону из чистейшего золота, сверкающую бриллиантами. Я делаю это каждый день, и все же радость ожидания от прикосновения к короне только возрастает со временем. Это корона царя царей, императора императоров. Король в желтом, может быть, не стал бы ее носить, но она годится для его слуги.

Я держал корону в руках, пока не зазвенела сигнализация в сейфе, затем с нежной гордостью вернул ее назад и закрыл стальную дверцу. Медленно вернувшись в кабинет, окнами выходивший на Вашингтон-сквер, я приблизился к подоконнику и облокотился на него. Послеполуденное солнце слепило глаза, легкий ветер шевелил ветви вязов и кленов, тронутые зеленью только что раскрывшихся почек. Вокруг колокольни мемориальной церкви[5] кружила стая голубей, время от времени приземляясь на красную черепичную крышу или слетая к фонтану Лотоса перед мраморной аркой. Садовники ухаживали за клумбами вокруг фонтана, и свежевскопанная земля пряно и сладко благоухала. Газонокосилка, запряженная тучной белой лошадью, позвякивала, двигаясь по зеленому газону, вода из поливалок дождем брызгала на асфальт. Вокруг статуи Питера Стайвесанта[6], которая заменила в 1897 году чудовищный памятник Гарибальди, под весенним солнцем играли дети. Няньки катили затейливые детские коляски с безрассудным пренебрежением к малышам, что объяснялось присутствием здесь полудюжины молодцеватых драгун, млеющих на скамейках. Сквозь деревья на солнце сияла серебром вашингтонская мемориальная арка, а за ней с восточного края площади серели каменные драгунские казармы и виднелись артиллерийские конюшни, отделанные белым гранитом.

Я перевел взгляд на Палаты смертников в противоположном углу площади. Несколько любопытствующих все еще топтались у позолоченной железной ограды, но внутри двора тропинки были пустынны. Я полюбовался, как в той стороне сверкают и пульсируют водой фонтаны, их уже облюбовали воробьи – на поверхности бассейнов плавали серые перья. По лужайкам выступали два или три белых павлина, а на руке одной из «Судеб» неподвижно замер серовато-рябой голубь, как будто слившись со скульптурой.

Стоило мне отвернуться, как вдруг любопытствующие оживились, чем вновь привлекли мое внимание. По гравийной дорожке, ведущей к бронзовым дверям Палат смертников, пошатываясь, шел молодой человек. Он приостановился на мгновение у «Судеб», всматриваясь в их таинственные лица, и тут голубь поднялся со своего мраморного насеста, покружился и полетел на восток. Молодой человек прижал руку к лицу, а затем, словно решившись, взбежал по мраморным ступеням. Бронзовые двери закрылись за ним. Через полчаса зеваки разбрелись по домам, а вспугнутый голубь вернулся на свое место в руку «Судьбы».

Я надел шляпу и вышел в парк, чтобы пройтись перед ужином. Когда я пересекал центральную аллею, мимо проходила группа офицеров, один из них выкрикнул: «Привет, Хилдред!» – и двинулся ко мне, чтобы пожать руку. Это был мой двоюродный брат Луи. Он стоял с улыбкой и постукивал хлыстом по своими пришпоренным сапогам.

– Только что из Вестчестера! – сказал он. – Буколическая идиллия. Молоко и творог, румяные пастушки, которые говорят «че?» и «та ну вас!», когда делаешь им комплимент. Я смертельно соскучился по еде из «Дельмонико»[7]. А у тебя какие новости?

– Никаких, – приветливо ответил я. – Я видел сегодня утром, как ваш полк входит в город.

– Неужели? Я тебя не заметил. Где ты стоял?

– В окне мистера Уайльда.

– О черт! – скривился он. – У этого чокнутого. Не понимаю, почему ты…

Заметив, что мне неприятен этот выпад, он тут же извинился.

– В самом деле, старина, – продолжал он. – Я не хочу обсуждать симпатичного тебе человека, но, хоть убей, не понимаю, что у тебя с ним общего? Он не слишком воспитан, мягко говоря, к тому же уродец. Форма головы у него как у всех идиотов. Ты и сам знаешь, что он лежал в сумасшедшем доме…

– Я тоже, – спокойно перебил я.

Луи смутился на мгновение, но скоро пришел в себя и сердечно похлопал меня по плечу.

– Но ведь ты полностью выздоровел, – начал он.

Я снова его прервал:

– Наверное, ты имел в виду, что я никогда не был невменяемым, а был просто принят за душевнобольного.

– Конечно, я это и имел в виду, – замялся он.

Мне не понравился его принужденный смех, но я оживленно кивнул в ответ и спросил, куда он идет. Луи посматривал на своих однополчан, которые уже почти дошли до Бродвея.

– Мы собирались выпить по коктейлю «Брансуик», но, сказать по правде, я искал предлог, чтобы вместо этого сходить к Хауберку. Пойдем, я использую тебя как предлог, чтобы улизнуть.

Старика Хауберка мы нашли у дверей лавки. Он переоделся в чистый костюм и втягивал носом весенний воздух.

– Мы только что решили прогуляться с Констанс перед ужином, – отвечал он на нескончаемый поток вопросов Луи. – Собирались пройтись по парку вдоль Норт-Ривер[8].

В этот момент появилась Констанс. Она побледнела и тут же вспыхнула, когда Луи склонился над ее миниатюрными пальчиками в перчатках. Я попытался извиниться, сославшись, что у меня назначена встреча в пригороде, но Луи и Констанс не слушали моих отговорок, рассчитывая, что я отвлеку на себя старого Хауберка. Поскольку это было то же самое, что не спускать глаз с Луи, я согласился и, когда они окликнули извозчика на Спринг-стрит, вошел в экипаж вслед за ними и сел рядом с оружейником.

Красивейшую линию парков и набережных с видом на гавань Норт-Ривер начали благоустраивать в 1910 году и закончили осенью 1917 года, она стала одной из самых популярных в Нью-Йорке. Тянулась она до 190-й улицы вдоль реки, оттуда открывался прекрасный вид на залив Джерси и дальше на взгорье. Тут и там среди деревьев были разбросаны ресторанчики и кафе, дважды в неделю на эстрадах играли оркестры военного гарнизона.

Мы уселись на залитой солнцем скамейке у подножия конной статуи генерала Шеридана[9]. Констанс раскрыла зонт, чтобы защитить глаза, и они с Луи зашептали о чем-то, слова было невозможно уловить. Старый Хауберк, опираясь на свою трость из слоновой кости, закурил дорогую сигару, он предложил и мне, но я отказался с безмятежной улыбкой. Солнце склонилось над деревьями Статен-айленда, воды залива окрасились золотистыми отсветами, отражая нагретые паруса кораблей в гавани.

Бриги, шхуны, яхты, неуклюжие паромы с толпами людей на палубах. К железнодорожному терминалу подходили поезда с коричневыми, синими, белыми вагонами, слышались пароходные гудки, мимо проплывали каботажные суда, шаланды – и повсюду воду залива взбалтывали наглые маленькие буксиры, деловито свистя и выбрасывая в воздух клубы ядовитого дыма, – великое множество железных механизмов перемешивали океанскую воду с солечным светом повсюду, насколько хватало глаз.

Неподвижные белые корабли военно-морского флота, стоящие на рейде в середине залива, составляли контраст с суетой гражданских судов.

Веселый смех Констанс пробудил меня от задумчивости.

– На что это вы уставились? – спросила она.

– Так, ни на что… Корабли, – улыбнулся я.

Луи принялся рассказывать нам, что это за суда, по порядку указывая на каждый корабль, стоящий на рейде у острова Говернорс.

– Вот этот, похожий на веретено, называется торпедным катером, – объяснил он. – А вот эти четыре судна, что стоят рядом, – это «Тарпон», «Фэлкон», «Си Фокс» и «Октопус». За ними канонерки «Пристон», «Шамплейн», «Стил Вотер» и «Эри». Потом идут крейсеры «Фарагут» и «Лос-Анджелос», а дальше боевые корабли «Калифорния», «Дакота» и «Вашингтон». Последний – флагманский корабль. Вон те два железных корыта, которые стоят на якоре у Замка Уильямса, – это башенные мониторы «Террибл» и «Магнифисент», а за ними – таран «Оцеола».

Констанс слушала Луи с глубочайшим вниманием.

– Для солдата ты слишком много знаешь, – сказала она, и мы все присоединились к последовавшему за этим смеху.

Вскоре Луи, кивнув нам, поднялся и предложил руку Констанс. Они двинулись вдоль набережной. Хауберк проводил их взглядом, а затем повернулся ко мне.

– Мистер Уайльд был прав, – сказал он. – Я нашел недостающие щитки и набедренник от «Эмблемы принца» в гнусном старом притоне на Пелл-стрит.

– Дом 998? – усмехнулся я.

– Да.

– Мистер Уайльд – весьма проницательный человек, – заметил я.

– Я хочу отплатить ему за это невероятное открытие, – продолжал Хауберк. – И желаю обнародовать его участие в этом деле.

– За это он вам спасибо не скажет, – резко ответил я. – Пожалуйста, ничего никому не говорите.

– Вы знаете, сколько стоят эти вещи? – спросил Хауберк.

– Нет. Долларов пятьдесят, наверное.

– Они оцениваются в пятьсот долларов, но владелец «Эмблемы принца» выплатит две тысячи долларов тому, кто укомплектует доспехи. Это вознаграждение принадлежит мистеру Уайльду.

– Ему это не нужно! Он откажется! – сердито воскликнул я. – Что вы вообще знаете о мистере Уайльде? Ему не нужны деньги. Он и так богат или будет богаче всех, ныне живущих, кроме меня. К чему нам заботиться о деньгах, когда… Мы с ним… Когда…

– Когда что? – изумленно переспросил Хауберк.

– Скоро узнаете, – спохватился я.

Некоторое время он молча смотрел на меня, а потом деликатно спросил:

– Почему бы вам не забросить свои талмуды, мистер Кастанье, и не отправиться куда-нибудь в горы? Вы прежде любили рыбачить. Поезжайте в Рэнджели за форелью.

– Я разлюбил рыбалку, – ответил я без тени видимого раздражения в голосе.

– Прежде вам многое нравилось, – продолжал он. – Атлетика, яхты, охота, верховая езда…

– Ни разу не садился на лошадь с тех пор, как с нее упал, – тихо сказал я.

– Ах да, вы же падали, – повторил он, отводя глаза.

Я подумал, что этот бессмысленный разговор зашел слишком далеко, и вновь перевел беседу на мистера Уайльда, но Хауберк разглядывал мое лицо с какой-то беззастенчивой наглостью.

– Мистер Уайльд… Вы знаете, что он сегодня сделал? Спустился вниз и прибил табличку на дверь, рядом с моей. Она гласила: «Мистер Уайльд, реставратор репутации. Звонить трижды». Вы не знаете, что это значит?

– Знаю, – ответил я, с трудом подавляя гнев.

– Вот как, – пробормотал он.

Луи с Констанс прохаживались мимо нас и остановились, чтобы спросить, не присоединимся ли мы к ним. Хауберк взглянул на часы. В тот же миг из казематов Замка Уильяма вырвалось облачко дыма, и гул пушечного выстрела прокатился по воде, отражаясь эхом от холмов с другой стороны залива. Опустили флаг на флагштоке, белые палубы военных кораблей огласились звуками горна, и на набережной Джерси засияли первые электрические лампы.

Когда мы возвращались в город с Хауберком, я услышал, как Констанс что-то сказала Луи, и тот в ответ прошептал: «Дорогая». И потом, проходя с Хауберком по площади, я услышал, как Луи прожурчал: «Милая» и «Моя Констанс». Тогда я понял, что настало время обсудить с кузеном одно важное дело.

III

Ранним майским утром я стоял в спальне перед стальным сейфом, примеряя золотую корону. Каждое мое движение отражалось в зеркале вспышкой бриллиантов, тяжелое золото горело огнем вокруг моей головы. Я вспомнил мучительный крик Камиллы и ужасные слова, разносимые эхом по сумеречным улицам Каркосы. Это были последние строки из первого акта, и я не смел думать, что было дальше – не смел, стоя при свете солнца у себя в комнате, окруженный знакомыми предметами, убаюканный суетой улицы и голосами слуг в коридоре снаружи. Ибо эти отравленные ядом слова медленно капали в мое сердце, так смертный пот стекает на простыни и впитывается ими. Дрожа, я снял корону с головы и вытер лоб. Я подумал о Хастуре, о своих законных притязаниях и вспомнил мистера Уайльда, каким оставил его в последнюю встречу. Лицо, изорванное и окровавленное когтями этого дьявольского создания. Он тогда сказал… О боже, что он сказал…

В сейфе раздался назойливый, жужжащий сигнал. Я знал, что мое время истекло, но, не обращая на это внимания, вновь надел на голову сверкающий венец и демонстративно повернулся к зеркалу. Я долго разглядывал переменчивое выражение собственного лица. В зеркале оно виделось каким-то более бледным и худым, я едва узнавал его. И все время я повторял сквозь стиснутые зубы:

– День настал! День настал!

А тревожная сирена все жужжала и звенела в сейфе. Искрились бриллианты над моим лбом. Я услышал, как раскрылась дверь, но не обернулся. Только когда в зеркале из-за моего плеча появилось чужое лицо, я перевел на него взгляд и резко схватил длинный нож с туалетного столика. Мой кузен отскочил назад, сильно побледнев:

– Хилдред! Ради всего святого!

Когда моя рука опустилась, он продолжил:

– Это я, Луи. Разве ты меня не узнаешь?

Я не мог вымолвить ни слова. Он двинулся ко мне и осторожно вытащил нож из моей руки.

– Что это значит? – успокаивающе спросил он. – Ты не заболел?

– Нет, – ответил я, едва слышно. Я сомневался, что он услышал меня.

– Ну же, старина! – воскликнул он. – Снимай свою латунную корону, и пойдем в кабинет. Ты собираешься на маскарад? Что это за театральная бутафория?

Я был рад, что он принял золото за латунь, и в то же время мне это не понравилось. Я позволил ему снять с себя корону, зная, что с ним лучше не спорить. Он небрежно подбросил ее в воздух и, поймав, повернулся ко мне с усмешкой:

– Стоит не меньше пятидесяти центов. Зачем она тебе?

Я не ответил. Забрал корону, положил ее в сейф и закрыл массивную стальную дверцу. Тотчас же стихла тревожная сирена. Он с любопытством наблюдал за мной, но, кажется, ужасного визга сирены не заметил. О сейфе он заговорил, словно о коробке с печеньем. Опасаясь, что он рассмотрит комбинацию цифр, я поспешно двинулся в кабинет. Луи бросился на диван и щелкнул по мухе своим извечным хлыстом. Он был одет в свой мундир с позументом, с фуражкой на голове. Ботинки его были забрызганы красной глиной.

– Где ты был? – спросил я.

– Прыгал через канавы в Джерси, – сказал он. – У меня не было времени переодеться, я спешил к тебе. Налей-ка мне чего-нибудь. Я смертельно устал – в седле двадцать четыре часа.

Я налил ему бренди из аптечки, он выпил скривившись.

– Дрянь! – заметил он. – Я дам тебе адрес, где продают настоящий бренди.

– Для меня и этот сойдет, – безразлично сказал я. – Я растираю им грудь.

Он высмотрел другую муху и снова щелкнул кнутом.

– Послушай, старина, я хочу тебе кое-что предложить. Вот уже четыре года ты сидишь дома, как сова, не выходишь, не занимаешься спортом, ни черта не делаешь – только корпишь над своими бумажками у камина.

Он оглядел ряд полок.

– Наполеон, Наполеон, Наполеон! – читал он. – Ради бога, у тебя есть почитать про кого-нибудь еще?

– Ну вот тебе книга «Король в желтом». – Я посмотрел прямо ему в глаза. – Ты ее читал?

– Я? Нет, слава богу! Я не хочу стать сумасшедшим.

Я видел, что он пожалел о своих словах в тот момент, когда их произносил. Есть только одно слово, которое я ненавижу сильнее, чем слово «чокнутый». И это слово – сумасшедший. Но я сдержался и спросил, почему он считает «Короля в желтом» таким опасным.

– Не знаю, – поспешно сказал он. – Я помню, сколько вокруг него было шума, все эти выступления в прессе и с церковных кафедр. Кажется, автор застрелился, выпустив в мир это чудовище?

– Насколько я знаю, он жив, – ответил я.

– Ну, может быть, – пробормотал он. – Пуля дьявола не возьмет.

– Это книга великих откровений, – сказал я.

– Откровений, которые доводят людей до исступления и разрушают их жизни. Меня не волнует ее так называемая художественная ценность. Я считаю ее написание преступлением и никогда не перелистну ни одной страницы.

– Ты пришел, чтобы сообщить мне это? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Я пришел сказать, что собираюсь жениться.

Кажется, на мгновение мое сердце перестало биться, но я не отвел глаз от его лица.

– Да! На самой милой девушке на свете! – продолжал он со счастливой улыбкой.

– Констанс Хауберк, – машинально сказал я.

– Откуда ты знаешь? – изумленно воскликнул он. – Я сам не знал об этом до того вечера, когда мы прогуливались по набережной перед ужином.

– И когда свадьба? – спросил я.

– Мы собирались пожениться в сентябре, но час назад пришел приказ – наш полк отправляется в Пресидио, Сан-Франциско. Завтра в полдень мы уезжаем. Завтра, – повторил он. – Представляешь, Хилдред, завтра я буду самым счастливым человеком на свете, потому что Констанс согласилась поехать со мной.

Я протянул ему руку в знак поздравления, он схватил ее и пожал, добродушный глупец, – не знаю, был ли он таким или притворялся.

– В качестве свадебного подарка я получу под командование эскадрон, – кудахтал он. – Капитан и миссис Луи Кастанье, каково, а, Хилдред?

Затем он сказал, где и когда пройдет церемония, и заставил пообещать, что я буду его шафером. Я со стиснутыми зубами слушал его болтовню, ничем не выказывая, что нервы мои на пределе. Когда он вскочил, зазвенев шпорами, и сказал, что ему нужно идти, я не стал его задерживать.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, – тихо сказал я.

– Разумеется, я обещаю, – засмеялся он.

– Я хочу, чтобы ты уделил мне минут пятнадцать сегодня ночью.

– Конечно, как скажешь, – согласился он, несколько озадаченный. – Где?

– Где угодно, можно в парке.

– Во сколько, Хилдред?

– В полночь.

– Ради всего святого, что… – начал он, но сдержался и со смехом согласился.

Я смотрел, как он торопливо спускается по лестнице, его сабля стучала при каждом шаге. Он свернул на Бликер-стрит, и я знал, что он встречается с Констанс. Через десять минут после его ухода я вышел вслед за ним, взяв с собой драгоценную корону и шелковую мантию, вышитую желтым знаком.

Свернув на Бликер-стрит, я вошел в дверь с табличкой «Мистер Уайльд. Реставратор репутации. Звонить трижды».

Старый Хауберк ходил по лавке, мне почудился голос Констанс в гостиной, но я миновал их обоих и поспешил по ветхой лестнице в квартиру мистера Уайльда. Постучал и вошел без церемоний. Мистер Уайльд лежал на полу, постанывая, его лицо было в крови, одежда разорвана в клочья. На изношенном и местами прорванном ковре виднелись пятна крови.

– Проклятый кот, – сказал он, прекратив стонать и повернув ко мне бесцветные глаза. – Напал на меня, пока я спал. Однажды он убъет меня.

Это было уже слишком. Поэтому я прошел на кухню, вытащил из кладовки топор и отправился с ним искать исчадие ада. Мои поиски были бесплодны. Через несколько минут я оставил их и вернулся к мистеру Уайльду, который сидел на высоком стуле у стола. Он уже умылся и переоделся. Кошачьи когти вспахали на его лице глубокие борозды, он заполнил их коллодионом[10], а рану на горле перевязал тряпицей. Я пообещал убить кота, когда наткнусь на него, но он только покачал головой и повернулся к раскрытой перед ним книге. Имя за именем он перечислял людей, которые приходили к нему, чтобы выкупить свою репутацию, и суммы, которые они приносили ему, были поразительными.

– Кое-кого пришлось как следует припугнуть, – объяснил он.

– Однажды один из этих людей вас убьет, – предсказал я.

– Вы так думаете? – сказал он, потирая изуродованные уши.

Спорить с ним было бесполезно, поэтому я достал рукопись, озаглавленную «Королевская династия Америки». В последний раз я читаю ее в кабинете мистера Уайльда. С волнением и трепетом я прочел ее до конца. После этого мистер Уайльд взял рукопись и, повернувшись к темному коридору, ведущему из кабинета в спальню, громко крикнул:

– Вэнс!

И тогда я впервые заметил человека, сидящего в тени.

Не могу представить, как я мог упустить его из виду во время поисков кота.

– Вэнс, выходите! – крикнул мистер Уайльд.

Фигура двинулась с места и заскользила к нам. Я никогда не забуду его лица, когда свет из окна упал на него.

– Вэнс, это мистер Кастанье, – сказал мистер Уайльд.

Не успел он закончить, как человек бросился на пол перед столом, крича и хватаясь за него:

– О боже! О боже мой! Прошу вас! Пощадите меня! Мистер Кастанье, держитесь подальше от этого человека. Вы не можете, не можете! Вы другой… Спасите меня! Я сломлен… Я вышел из сумасшедшего дома, и теперь, когда все наладилось, когда я забыл короля… Короля в желтом… Я снова сойду с ума! Я сойду с ума!

Он удушливо захрипел, потому что мистер Уайльд прыгнул на него и принялся душить. Когда Вэнс рухнул грудью на пол, мистер Уайльд отпустил его, проворно забрался на стол, потирая уши обрубком руки, повернулся ко мне и спросил передать амбарную книгу.

Я достал ее с полки. После недолгих поисков на страницах, исписанных красивым почерком, он самодовольно прокашлялся и указал на имя Вэнса.

– «Вэнс, – прочел он вслух. – Осгуд Освальд Вэнс».

При этом человек на полу поднял голову и повернул искаженное лицо к мистеру Уайльду. Белки глаз у него были налиты кровью, губы шевелились.

– «Обратился 28 апреля, – продолжал мистер Уайльд. – Кассир в Сифортском национальном банке, отбыл срок в Синг-Синге[11] за подделку документов, оттуда переведен в приют для душевнобольных преступников. Помилован губернатором Нью-Йорка и освобожден из приюта 19 января 1918 года. Репутация пострадала в Шипсхед-Бей[12]. Ходят слухи, что он живет не по средствам. Репутацию требует вернуть немедленно. Стоимость – 1500 долларов. Примечание: с 20 марта 1919 года присвоил 30 000 долларов и обеспечил себе нынешнее положение благодаря влиянию дяди. Отец – президент Сифортского банка».

Я посмотрел на мужчину, скорчившегося на полу.

– Встаньте, Вэнс, – ободряюще сказал мистер Уайльд. Вэнс поднялся, словно под гипнозом. – Он сделает так, как мы скажем.

С этими словами мистер Уайльд открыл рукопись и прочитал всю историю королевской династии Америки. Затем добрым, успокаивающим шепотом пробежал по важным пунктам с Вэнсом, который стоял, как громом пораженный. Его глаза были такими пустыми, что он стал похож на идиота. Я поделился своим наблюдением с мистером Уайльдом, но тот отмахнулся.

– Это не имеет значения.

Очень терпеливо мы объяснили Вэнсу, какая участь отведена ему в этом деле, и он, кажется, в конце концов нас понял. Мистер Уайльд объяснил содержание рукописи, подкрепил свои слова сведениями из нескольких томов по геральдике, чтобы обосновать результаты своих исследований. Так он рассказал о создании династии в Каркосе, об озерах, которые связывали Хастура, Альдебаран и тайну Гиад. Он говорил о Кассильде и Камилле, о сумрачных глубинах Демфа и озере Хали. «Ветхое рубище Короля в желтом навсегда сокрыто в Итиле», – пробормотал он, но я не уверен, что Вэнс его слышал. Мало-помалу мистер Уайльд перечислил ветви королевской семьи, идущие от Уохта и Тхали, от Наоталбы и Призрака истины к Алдонису, а потом, отбросив в сторону рукописи и заметки, он рассказал историю последнего короля. Очарованный и дрожащий, я наблюдал за Уайльдом. Он вскинул голову, гордо и властно вытянул сильные руки, глаза его горели в глубоких глазницах, как два изумруда. Вэнс слушал, совершенно ошеломленный. Что касается меня, то, когда мистер Уайльд наконец закончил, он указал на меня и воскликнул:

– Вот кузен короля.

Голова моя закружилась от возбуждения.

Контролируя себя огромным усилием воли, я объяснил Вэнсу, почему я один достоин короны и почему мой кузен должен быть изгнан или умерщвлен. Я дал ему понять, что мой брат не имеет права жениться на дочери маркиза Эйвоншира, даже если откажется от всех претензий на трон, – иначе Англия будет впутана в эту историю. Я показал ему список из тысяч имен, составленный мистером Уайльдом. Каждый человек, чье имя было в нем указано, получил желтый знак, которым никто не имеет права пренебречь. Город, страна, вся земля были готовы пасть ниц перед Бледной Маской. Время пришло. Людям должен открыться сын Хастура, и весь мир падет перед черной Звездой, которая стоит в небе над Каркосой.

Вэнс облокотился на стол, уткнувшись головой на сложенные руки. Мистер Уайльд нарисовал карандашом на полях вчерашнего «Геральда» черновой набросок. Это был план комнат Хауберка. Затем он выписал приказ и поставил печать, а я, дрожа, как паралитик, подписал свой первый приказ именем «Король Хилдред».

Мистер Уайльд сполз со стула на пол, отпер шкаф, снял с первой полки большую квадратную коробку, поставил ее на стол и открыл. Я вытащил оттуда завернутый в салфетку новый нож и передал его Вэнсу вместе с приказом и планом квартиры Хауберка. Затем мистер Уайльд разрешил Вэнсу уйти, и тот пошел, шатаясь, как бродяга из трущоб.

Некоторое время я наблюдал, как за квадратной колокольней церкви Джадсона меркнет дневной свет, затем собрал рукописи и заметки, взял шляпу и направился к двери. Мистер Уайльд молча смотрел мне вслед. В коридоре я оглянулся: запавшие глаза мистера Уайльда были все еще устремлены на меня. Позади него в сумеречном свете сгущались тени. Я закрыл дверь и вышел на темнеющие улицы.

Я не ел с утра, но не был голоден. Какой-то нищий на той стороне улицы смотрел на Палаты смертников, при виде меня он принялся стенать, перечисляя свои несчастья. Я дал ему денег, не знаю, почему, он даже не поблагодарил меня за это. Чуть погодя принялся выпрашивать милостыню еще один несчастный. У меня в кармане лежал чистый лист бумаги, на котором был начертан желтый знак, и я протянул его нищему. Тот тупо оглядел его, неуверенно зыркнув на меня, сложил с преувеличенной осторожностью и сунул себе за пазуху.

Среди деревьев светили электрические фонари, в небе над Палатами смертников сияла молодая луна. Ожидание на площади было утомительным. Я прошел от мраморной арки до артиллерийских конюшен и обратно к фонтану Лотоса. Цветы и трава источали тревожный аромат. Струя фонтана играла в лунном свете. Переплеск капель напомнил мне звон молотка в лавке Хауберка. Впрочем, тусклое мерцание лунного света на воде не приносило мне такого изысканного наслаждения, как игра солнца с полированнными латами на коленях Хауберка. Над струями фонтана метались летучие мыши, их стремительный полет растревожил меня, и я вновь побрел между деревьями без всякой цели.

У артиллерийских конюшен было темно, а в казарме ярко светились окна офицеров, в здании сновали усталые солдаты с соломой, сбруей, корзинами в руках. Дважды сменились конные часовые у ворот, пока я прохаживался по аллее. Я посмотрел на часы. Почти полночь. Огни в казармах гасли один за другим, закрывались зарешеченные окна, через боковую калитку выходили офицеры, и в ночном воздухе бряцало оружие и звенели шпоры. На площади все стихло. Полицейский прогнал последнего бездомного, Вустер-стрит опустела, и теперь слышалось только, как переступает копытами лошадь часового и звенит сабля о седло. В казармах еще горели окна офицеров, но теперь там мелькали только денщики. Часы церкви святого Франциска Ксавьера пробили полночь. С последним ударом печального колокола сквозь боковую калитку прошла еще одна фигура, ответила на приветствие часового и, перейдя улицу, двинулась в сторону Дома бенедиктинцев.

– Луи! – позвал я.

Мужчина повернулся на каблуках и направился ко мне.

– Это ты, Хилдред?

– Да. Ты вовремя.

Я взял его под руку, и мы направились в сторону Палат смертников. Он заговорил о своей свадьбе, о милой Констанс, о блестящих перспективах, привлекая мое внимание к капитанским погонам, тройной нашивке на рукаве и военной фуражке. Мне кажется, я слушал, как звенит его шпага, внимательнее, чем его детский лепет. Наконец мы остановились под вязами напротив Палат смертников. Он рассмеялся и спросил, что мне от него нужно. Я жестом показал ему на скамейку под электрическим фонарем и уселся рядом. Он окинул меня пытливым взглядом, который я так не люблю у врачей. Я был оскорблен, но он не догадывался об этом, потому что я старательно скрывал свои чувства.

– Ну, старина, чем могу быть полезен?

Я вынул из внутреннего кармана рукопись и заметки о королевской династии Америки и сказал, глядя ему в глаза:

– Я все тебе расскажу. Дай слово офицера, что прочитаешь это до конца, не задавая вопросов. Пообещай прочитать, а потом выслушать то, что я тебе скажу.

– Хорошо, обещаю, если ты так хочешь, – вежливо ответил он. – Давай записи, Хилдред.

Он начал читать, озадаченно поднимая брови, с таким скепсисом, что я задрожал от гнева. К концу чтения брови у него нахмурились, а губы как будто сами сложились в слово «вздор».

Он явно скучал, но сначала ради меня пытался выглядеть заинтересованным, а в конце концов и вовсе оставил эти попытки. Он начал с того, что на красиво исписанных страницах узнал свое имя, а когда дошел до моего, то резко оторвался от чтения и взглянул на меня. Вспомнив о своем обещании, он возобновил чтение, незаданный вопрос остался на его губах. Дойдя до конца и прочитав подпись мистера Уайльда, он аккуратно сложил бумаги и вернул их мне. Я передал ему записки. Он откинулся на спинку скамейки, надвинув на лоб фуражку мальчишеским жестом, который я хорошо запомнил еще со школьных времен. Я наблюдал за его лицом, пока он читал, а потом забрал у него заметки и сложил в карман. Затем развернул свиток с желтым знаком. Он, похоже, не узнал его, и я настойчиво привлек к листку его внимание.

– Ну, – сказал он. – Вижу. И что из этого?

– Это желтый знак, – сердито сказал я.

– Ах, вот как, – вкрадчивым тоном, точь-в-точь как доктор Арчер, сказал Луи. Он собирался продолжать в том же духе, но я его перебил со сдержанным гневом, как можно более уверенно:

– Послушай, ты дал слово!

– Я же слушаю, дружище, – успокаивающе проворковал он.

И я заговорил с преувеличенным спокойствием:

– Доктор Арчер каким-то образом овладел секретом престолонаследия и попытался лишить меня права на трон, утверждая, что из-за падения с лошади четыре года назад я превратился в умственно неполноценного. Он поместил меня под стражу в собственном доме, надеясь либо свести с ума, либо отравить. Я этого не забыл. Вчера вечером я навестил его и расставил все точки над «и».

Луи побледнел, но даже не пошевелился. Я торжествующе продолжил:

– Теперь в интересах мистера Уайльда и меня самого я должен переговорить еще с тремя людьми. Моим кузеном Луи, мистером Хауберком и его дочерью Констанс.

Луи вскочил на ноги, я тоже поднялся и бросил на землю бумагу с желтым знаком.

– Да мне и не нужно это, чтобы сказать тебе то, что должен! – торжествующе захохотал я. – Ты должен отказаться от короны в мою пользу, слышишь?

Луи был напуган, но, взяв себя в руки, ласково сказал:

– Разумеется, я откажусь. Но от чего я должен отказаться?

– От короны, – повторил я с раздражением.

– Конечно, я отказываюсь от нее. Пойдем, старина, я провожу тебя.

– Не пытайся обмануть меня своими врачебными уловками, – закричал я с яростью. – Не надо делать вид, что не считаешь меня сумасшедшим.

– Ну брось, пойдем, уже поздно, Хилдред.

– Нет! Ты выслушаешь меня. Ты должен выслушать. Ты не можешь жениться, я тебе запрещаю. Слышишь! Запрещаю. Ты отречешься от короны, и в награду я дарую тебе изгнание. Если ты откажешься, то умрешь.

Он попытался успокоить меня, но я был слишком возбужден и, выхватив длинный нож, преградил ему путь. Я сказал ему, что доктора Арчера скоро найдут в подвале с перерезанным горлом. И смеялся ему в лицо, потому что думал о Вэнсе, его ноже и приказе, который подписал сегодня.

– Сейчас король ты, – кричал я. – Но скоро им буду я. Кто ты такой, чтобы лишать меня власти над всей обитаемой землей? Пусть я родился двоюродным братом короля, но я стану королем!

Луи стоял передо мной, очень бледный и суровый. Внезапно на Четвертой авеню появился человек, он вбежал в ворота Палат смертников, не останавливаясь, проследовал к бронзовой двери и с безумным криком ворвался внутрь. Я хохотал до слез, потому что узнал Вэнса и понял, что Хауберк и его дочь больше не стоят на моем пути.

– Иди, – крикнул я Луи. – Ты перестал быть угрозой. Тебе никогда не жениться на Констанс. А если вздумаешь жениться в изгнании, то я навещу тебя, как своего доктора прошлой ночью. Мистер Уайльд завтра позаботится о тебе.

Затем я повернулся и бросился к Пятой авеню. С криком ужаса Луи выхватил оружие и пустился за мной. Я услышал, как он свернул за мной за угол Бликер-стрит и следом ворвался в дверь под вывеской Хауберка.

Он закричал:

– Стой, буду стрелять!

Но когда увидел, как я взлетаю по лестнице в лавке Хауберка, оставил меня и принялся тарабанить в дверь к оружейнику. Как будто мертвецов можно разбудить.

Дверь мистера Уайльда была открыта, и я ворвался к нему со словами:

– Все кончено! Все кончено! Пусть восстанут народы и встретят своего короля!

Хозяина квартиры нигде не было, поэтому я подошел к шкафу и вынул из него великолепную корону. Я надел белый шелковый халат, на котором был вышит желтый знак, и возложил корону себе на голову. Наконец-то я стал королем, королем Хастура по праву. Королем, потому что я знал тайну Гиад и потому что мои мысли звучали в глубинах озера Хали. Я был королем! С первыми проблесками рассвета поднимется буря, которая потрясет оба полушария земли. Я выпрямился, все мои нервы напряглись до предела, от радости и величия я едва не потерял сознание. В это время в темном коридоре застонал человек.

Я схватил сальную свечу и бросился туда. Мимо меня, словно демон, пронесся кот и затушил огонь, но мой длинный нож опередил его. Я слышал, как зверь кувыркается и падает во тьме, а когда он затих, я зажег свечу и поднял ее над головой. Мистер Уайльд лежал на полу с разорванным горлом. Сначала я подумал, что он мертв, но в его запавших глазах скользнула зеленая искорка, изуродованная рука задрожала, и судорога растянула рот от уха до уха. На мгновение ужас и безысходность уступили место надежде, но когда я склонился над ним, его глаза уже закатились и остекленели. Так я стоял над ним, охваченный яростью и отчаянием. Моя корона, моя империя, все надежды и стремления, вся моя жизнь была повержена во прах вместе с этим человеком.

Потом явились они. Схватили меня сзади и крепко связали руки, а я кричал, покуда не сорвал голоса. Я бушевал, истекая кровью, бесился, и не один полицейский почувствовал на себе мои острые зубы. Наконец они так скрутили меня, так что я не мог пошевелиться. Я увидел старого Хауберка, за ним страшное лицо моего кузена Луи. Еще дальше, в углу, тихо плакала Констанс.

– А, теперь я все понял! – захрипел я. – Вы захватили трон и королевство. Будьте прокляты! Горе вам за то, что увенчали себя короной Короля в желтом.

(Примечание редактора: Мистер Кастанье умер вчера в приюте для умалишенных преступников.)

Маска

Камилла: Снимите ж маску, сэр.

Незнакомец: Пора ль?

Кассильда: Пора.

Лишь вы один не сбросили личину

Из всех гостей.

Незнакомец: Нет маски у меня.

Камилла (в ужасе, Кассильде): Нет маски? Маски нет?!

Король в желтом. Акт I. Сцена 2

I

Я ничего не знал о химии, но слушал, как зачарованный. Он взял лилию, которую Женевьева принесла утром из Нотр-Дам-де-Пари, и бросил ее в чашу. Жидкость мгновенно утратила кристальную чистоту. На секунду лилию окутала молочно-белая пена, а когда исчезла, в воде осталось опаловое свечение. Менялись местами оттенки оранжевого и малинового, а затем со дна, куда опустилась лилия, как будто пробился луч чистого солнечного света. В ту же секунду он опустил руку в чашу и вытащил цветок.

– Теперь это не опасно, – объяснил он. – Как только появилось золотое свечение, можно вынимать.

Он протянул лилию мне, я взял ее в руку – цветок превратился в камень, стал чистейшим мрамором.

– Видишь, в нем нет изъяна. Ни один скульптор не смог бы такого создать.

Мрамор был белым как снег, но в чашечке цветка прожилки были окрашены бледно-лазоревым, а самая сердцевина была розоватой.

– Не спрашивай меня, – улыбнулся он, заметив мое удивление. – Я понятия не имею, почему прожилки и сердцевина окрасились. Так бывает всегда. Вчера попробовал проделать это с золотой рыбкой Женевьевы. Вот она.

Рыбка выглядела мраморной статуэткой. Но если поднести ее к свету, то можно было заметить, что камень испещрен красивыми голубыми прожилками. Откуда-то изнутри исходил розово-опаловый цвет. Я заглянул в чашу.

– А если я опущу туда руку? – спросил я.

– Не знаю, но лучше не пробуй.

– Что меня гложет, – сказал я, – так это откуда взялся тот солнечный луч?

– Он просто похож на солнечный свет. Не знаю, но он всегда появляется, когда я погружаю в воду любое живое существо. Может быть, – продолжал он с улыбкой, – это душа, излетающая к источнику, который ее породил?

Я видел, что он шутит, и погрозил ему муштабелем. В ответ он рассмеялся и сменил тему.

– Останься обедать. Придет Женевьева.

– Я видел, что она ушла на раннюю мессу, – сказал я. – Такая же свежая, как та лилия, которую ты умертвил.

– Думаешь, умертвил? – серьезно сказал Борис.

– Умертвил или сохранил навечно, как посмотреть.

Мы сидели в углу студии рядом с его неоконченной группой «Судеб». Он откинулся на спинку дивана, вертя в руках долото и щурясь на свою работу.

– Между прочим, – сказал он, – я окончил Ариадну, ее придется выставить в салоне. Это все, что у меня есть в этом году, но после успеха «Мадонны» такую дешевку показывать стыдно.

«Мадонна», изысканная мраморная скульптура, для которой позировала Женевьева, была сенсацией прошлогоднего салона. Я взглянул на Ариадну. Технически она была совершенна, но я был согласен с Борисом – от него будут ожидать чего-то большего. Очевидно, что окончить великолепную и ужасную скульптурную группу до салона он не успеет. «Судьбам» придется подождать.

Мы гордились Борисом Ивейном. Мы считали его своим, как и он нас, поскольку он родился в Америке. Но его отец был французом, а мать – русской. Вся богема называла его Борисом, но было только двое людей, к которым он в ответ обращался так же запросто – Джек Скотт и я.

Возможно, моя любовь к Женевьеве была каким-то образом связана с его привязанностью ко мне, но мы с ним никогда этого не обсуждали. Когда наша короткая связь с Женевьевой закончилась, мы с ней все выяснили, и она со слезами на глазах призналась мне, что любит Бориса. Я отправился к нему домой и поздравил его. Искренняя сердечность моего поздравления не могла никого обмануть, но я надеялся, что хотя бы одному из нас после этого стало спокойнее. Они с Женевьевой не обсуждали того, что случилось между нами, и Борис ни о чем не знал.

Женевьева была красавицей. Чистота ее лица напоминала о Херувимской песне в «Мессе» Шарля Гуно. Но я всегда радовался, когда настроение у нее менялось, и тогда мы называли ее апрельским деньком. Она и была изменчивой, как апрельский день. По утрам – скорбной, величественной и ласковой, в полдень – неожиданно веселой и капризной. Я предпочитал видеть ее вторую грань, а не ту невозмутимую Мадонну, что бередила мне сердце. Мне грезилась Женевьева, когда Борис вновь заговорил.

– Так что ты думаешь о моем открытии?

– Оно ошеломительно.

– Я буду его использовать, только чтобы удовлетворить собственное любопытство, так что тайна умрет со мной.

– Это было бы смертью искусства скульптора, не так ли? Мы, художники, много потеряли от появления фотографии.

Борис кивнул, играя долотом.

– Это опасное открытие уничтожит мир искусства. Нет, я никогда никому не открою этой тайны, – медленно сказал он.

Трудно было найти человека, менее осведомленного, чем я. Конечно, я слышал, что существуют минеральные источники, настолько насыщенные оксидом кремния, что листья и ветки, попавшие в них, через некоторое время обращались в камень. Я смутно понимал процесс замещения кремнием органической материи – клетка за клеткой, так что в конце концов получалась каменная копия предмета. Признаюсь, это никогда меня особо не интересовало. А что касается древних окаменелостей, то они и вовсе вызывали во мне отвращение. Борис, наоборот, испытывал к ним любопытство, тщательно исследовал их и случайно наткнулся на реакцию, которая с неслыханной свирепостью охватывала погруженный в воду предмет и за секунды выполняла тысячелетнюю работу. Это все, что я сумел извлечь из его странных объяснений. После долгого молчания он снова заговорил.

– Я был напуган, когда понял, с чем имею дело. Ученые сошли бы с ума от этого открытия. Оно так элементарно, как будто напрашивалось само собой! Когда я думаю об этой формуле, о том, как этот новый элемент осаждается на металлических весах…

– Какой новый элемент?

– О, я не думал давать ему имени, не думаю, что когда-нибудь назову. И без того в мире полно драгоценных металлов, ради которых люди режут друг другу глотки.

Я навострил уши.

– Ты нашел золото, Борис?

– Нет, лучше… – вздрогнув, он рассмеялся. – Послушай, Алек! У нас с тобой есть все, чего можно пожелать в этом мире. Эй, у тебя сейчас такой зловещий, алчный взгляд…

Я пошутил, что, раз на меня напала золотая лихорадка, нам лучше сменить тему. Когда пришла Женевьева, мы перестали говорить об алхимии.

Она была одета в серебристо-серое с головы до ног. Свет переливался в ее золотистых волосах, когда она повернулась к Борису. Потом она заметила меня и ответила на приветствие. Прежде она никогда не запрещала мне целовать кончики своих белых пальцев, и я немедленно напомнил ей об этом. Она с улыбкой протянула мне руку и поскорее отняла, едва я успел ее коснуться. Потом сказала, глядя на Бориса:

– Пригласи Алека пообедать с нами.

В этом было что-то необычное. До сегодняшнего дня она всегда обращалась прямо ко мне.

– Уже пригласил, – коротко ответил Борис.

– Ты согласился, надеюсь? – Она повернулась ко мне с непринужденной улыбкой, как будто мы вчера с ней познакомились.

Я низко поклонился:

– С превеликой честью, сударыня.

Но она не приняла моего добродушного тона, вместо этого пробормотала какую-то гостеприимную банальность и исчезла. Мы с Борисом переглянулись.

– Может, мне лучше уйти? – спросил я.

– Даже не знаю, – откровенно ответил он.

Пока мы обсуждали целесообразность моего ухода, Женевьева появилась в дверях без шляпки. Она была потрясающе красива, хотя лицо ее потемнело, а прекрасные глаза опасно сияли. Она подошла и взяла меня под руку.

– Обед готов. Ты не обиделся, Алек? У меня болела голова, но сейчас уже нет. Пойдем, Борис. – И она просунула другую руку ему под локоть. – Алек знает, что я люблю его почти так же сильно, как тебя. Так что, если он обиделся, это нестрашно.

– Всегда пожалуйста, – воскликнул я. – Что за апрель без гроз?

– Ну так вперед! – пропел Борис. – Вперед!

Взявшись за руки, мы вбежали в столовую, чем шокировали слуг. Но не стоит винить нас за это. Женевьеве было восемнадцать. Борису двадцать три, а мне всего двадцать один.

II

Приблизительно в то время я занимался кое-каким делом, чтобы украсить будуар Женевьевы, и поэтому постоянно торчал в маленьком старинном отеле на улице Сент-Сесиль. Мы с Борисом много трудились, но все как-то урывками, а между работой все втроем вместе с Джеком Скоттом предавались безделью.

Однажды в тихий полдень я бродил по дому, рассматривая антикварные безделицы, заглядывая в темные уголки, вытаскивая из хитроумных тайников сладости и сигары, и наконец зашел в ванную. Борис отмывал руки от глины.

Комната была отделана розовым мрамором, только пол был выложен розовым и серым. В центре стоял квадратный бассейн, утопленный вровень с полом, вниз вели ступеньки, скульптурные колонны поддерживали расписной потолок. Чудесный мраморный купидон, казалось, только что приземлился на пьедестал у самого потолка. Весь интерьер мы с Борисом создали вместе. Борис в холстяной рабочей одежде соскребал со своих красивых рук следы глины и красного моделирующего воска, кокетничая с купидоном через плечо.

– Я все вижу, – сказал он. – Не пытайся отворачиваться и притворяться, что не смотришь на меня. Ты же знаешь, кто тебя сделал, маленький жулик!

В этих диалогах я всегда выступал за купидона и в этот раз ответил что-то такое, что Борис схватил меня за руку и потащил к бассейну, уверяя, что сейчас же меня утопит. Но в следующее мгновение он словно очнулся и отпрянул, отпустив мою руку.

– Боже милостивый! Я забыл, что бассейн наполнен реактивом.

Я слегка вздрогнул и сухо посоветовал ему запоминать, куда он выливает драгоценную жидкость.

– Во имя всего святого, зачем ты держишь здесь целое озеро с этой гадостью? – спросил я.

– Мне хочется произвести эксперимент над чем-нибудь большим, – ответил он.

– Надо мной, например?

– Не шути так. Я хочу посмотреть, как реактив будет действовать на высокоорганизованное живое тело. У меня есть белый кролик, – сказал он, выходя за мной в студию.

Пришел Джек Скотт, одетый в перепачканную краской куртку. Он выгреб все восточные сладости, до которых смог дотянуться, опустошил портсигар, и наконец они вдвоем с Борисом отправились в Люксембурскую галерею, где внимание всей художественной Франции было приковано к новой бронзовой статуе Родена и пейзажу Моне. Я вернулся в студию и возобновил работу. Я расписывал ширму в стиле Ренессанса, Борис привел уличного мальчишку, чтобы я нарисовал его для будуара Женевьевы. Но маленький натурщик сегодня был не настроен мне помогать, он не мог усидеть на месте, и в течение пяти минут я сделал пять разных набросков этого негодяя.

– Друг мой, ты позируешь или пляшешь? – спросил я.

– Как вам будет угодно, – с ангельской улыбкой отвечал он.

Я вынужден был отпустить его, заплатив за полный рабочий день. Вот так мы портим наших моделей.

После того как этот бесенок ушел, я сделал несколько небрежных мазков на холсте, но деловое настроение улетучилось. Поэтому я соскреб палитру, сунул кисти в миску с черным мылом и отправился в курительную комнату. На самом деле за исключением будуара Женевьевы только эта комната в доме не пропахла табаком. Она была набита всякой всячиной и увешана ветхими гобеленами. У окна стоял старинный, еще вполне добротный клавесин, на полках было развешано оружие, потертое, тусклое и современное, блестящее. Над каминной полкой висели индейское и турецкое вооружение, две-три неплохие картины и курительные трубки. Ради них мы и приходили в эту комнату. Кажется, здесь на стойках были собраны трубки на любой вкус. Мы выбирали какую-нибудь и шли курить в другое место, потому что курительная комната была самым мрачным и неприятным местом в доме. Но сегодня за окном начинались вечерние сумерки, ковры и шкуры на полу казались мягко-коричневыми и сонными, большой диван был завален подушками – я выбрал трубку и свернулся на нем калачиком, чтобы покурить здесь, в непривычном месте. Выбрав одну с длинным гибким мундштуком, я бессознательно зажег ее. Через некоторое время она погасла, но я даже не пошевелился. Я размечтался и вскоре заснул.

Проснулся я от самой грустной музыки, какую когда-либо слышал. В комнате было уже совсем темно. Я понятия не имел, который час. Серебристый лунный свет освещал край старинного спинета[13], и полированное дерево как будто выдыхало звуки, и они выплывали из коробки сандалового дерева. Кто-то поднялся в темноте и тихо заплакал, а я был настолько глуп, что выкрикнул: «Женевьева!»

Услышав голос, она упала без чувств, а я, проклиная себя на чем свет стоит, зажег свет и попытался поднять ее с пола. Она отшатнулась, как будто от боли и позвала Бориса. Я отнес ее на диван и отправился его искать, но дома Бориса не было, и слуги уже разошлись спать. Озадаченный и встревоженный, я поспешил вернуться к Женевьеве. Она лежала там, где я ее оставил, и казалась очень бледной.

– Я не нашел ни Бориса, ни слуг, – сказал я.

– Я знаю, – слабым голосом ответила она. – Борис уехал в Эпт с мистером Скоттом. Не помню, чтобы я тебя за ним посылала.

– Значит, он не вернется до завтрашнего дня и… Тебе больно? Ты испугалась, когда я тебя позвал? Какой я идиот, но я тогда не успел проснуться.

– Борис думал, что ты ушел домой до ужина. Прости, что мы не заметили тебя здесь.

– Я долго спал, – засмеялся я. – Так крепко, что сам не понял, сплю я или нет. А потом обнаружил тебя в комнате и позвал по имени. Ты опробовала старый спинет? Должно быть, ты тихо играла…

Я бы солгал еще тысячу раз, лишь бы увидеть облегчение на ее лице. Она очаровательно улыбнулась и сказала своим обычным голосом:

– Алек, я споткнулась о голову этого волка и, наверное, растянула лодыжку. Позови Мари, а потом можешь идти домой.

Я исполнил ее просьбу и покинул дом, когда вошла горничная.

III

На следующий день, когда я пришел, Борис беспокойно метался по студии.

– Женевьева спит, – сказал он мне. – Растяжение неопасно, но у нее очень высокая температура. Доктор не может объяснить, что с ней.

– У нее жар? – спросил я.

– Я же тебе сказал. И всю ночь кружилась голова. И знаешь, что я думаю… Маленькая беззаботная Женевьева твердит, что ее сердце разбито и что она хочет умереть!

Мое сердце замерло.

Борис прислонился к дверному косяку с руками в карманах, угрюмо глядя вниз. Его добрые, внимательные глаза затуманились, губы были тревожно сжаты. Горничная обещала позвать его, как только Женевьева откроет глаза. Мы ждали, Борис все бродил по комнате, хватаясь то за воск, то за глину. Наконец он двинулся в соседнюю комнату.

– Пойдем опробуем мой розовый бассейн, полный смерти.

– Смерти? – переспросил я.

– Жизнью это не назовешь, – ответил Борис.

С этими словами он схватил золотую рыбку, плавающую в сферическом аквариуме.

– Побросаем туда их все, – добавил он.

В его голосе было лихорадочное возбуждение. Тусклой дрожью были охвачены мои руки, ноги и мысли, когда я последовал за ним к розовому бассейну. Он бросил рыбку туда. В падении ее чешуя вспыхнула горячим оранжевым блеском, рыбка забилась всем тельцем, но, как только вошла в жидкость, замерла и тяжело опустилась на дно. Затем появилась молочная пена, причудливые оттенки зазмеились по поверхности, а после этого сноп чистого света прорвался, казалось, из бесконечных глубин. Борис погрузил туда ладонь и вытащил изящную мраморную вещицу – с синими прожилками, покрытую опалово-розовыми каплями.

– Баловство, – пробормотал он и устало, тоскливо взглянул на меня, но мне нечего было ему ответить.

Джек Скотт принялся «баловаться» с пылом. Нам ничего не оставалось, как опробовать эксперимент на белом кролике. Мне хотелось, чтобы Борис отвлекся от забот, но смотреть, как лишают жизни белое, теплое существо, я не мог. Взяв наугад книгу с полки, я уселся в студии и принялся читать. Увы! Я вытащил «Короля в желтом». Через несколько мгновений, которые показались мне вечностью, я с нервной дрожью поставил книгу на место, а Борис и Джек внесли в комнату мраморного кролика.

Наверху зазвенел колокольчик, из спальни больной донесся крик. Борис исчез, словно вспышка, и в следующий момент выкрикнул:

– Джек! Беги за доктором, приведи его. Алек, иди сюда!

Я подошел и остановился у двери в спальню. Встревоженная служанка выбежала за лекарством. Женевьева сидела, выпрямившись, с побагровевшим лицом и сверкающими глазами, она что-то невнятно бормотала и все пыталась отвести от себя руки Бориса. Он позвал меня на помощь. Как только я коснулся ее, она вздохнула и откинулась назад, закрыв глаза, а когда мы склонились над ней, вдруг прямо взглянула на Бориса – бедняжка, совсем обезумела от лихорадки! – и раскрыла наш секрет.

В тот же миг три наши жизни потекли по новому руслу. Узы, которые так долго удерживали нас вместе, были разорваны навсегда, а вместо них образовались новые, ибо она прошептала мое имя. Измученная лихорадкой, она сняла со своего сердца тяжесть тайной печали. Изумленный и немой, я склонил голову с пылающим лицом, я почти ничего не слышал от звона в ушах. Я не мог двигаться, не мог говорить, только слушал ее лихорадочный шепот, сгорая от стыда и печали. Я не мог заставить ее замолчать и не мог смотреть на Бориса. Потом я почувствовал на своем плече его руку. Борис повернул ко мне бескровное лицо.

– Ты ни в чем не виноват, Алек, не печалься, если она тебя любит…

Он не успел закончить, потому что в комнату вошел доктор со словами: «Это грипп!» Я схватил за руку Джека Скотта и поспешил с ним на улицу, выдавив из себя:

– Борису нужно побыть одному.

Мы разошлись по домам. В ту ночь, подозревая, что я тоже заболеваю, он послал за доктором. Последнее, что я отчетливо помню, были слова Джека:

– Ради бога, доктор, почему у него такое лицо?

В этот миг я думал о Короле в желтом и Бледной Маске.

Я был болен всерьез, потому что вырвалось наружу напряжение двух последних лет, копившееся с того рокового майского утра, когда Женевьева промолвила:

– Я люблю тебя, но, кажется, Бориса люблю сильнее.

Я не думал тогда, что мне будет так тяжело все это переносить. Внешне спокойный, я обманывал себя. Внутренняя битва бушевала ночь за ночью, и, лежа в своей комнате, я проклинал себя за подлые мысли, за свое предательство Бориса, за то, что был недостоин Женевьевы. Утро всегда приносило мне облегчение, и я возвращался к ним с чистым сердцем, что было оплакано и омыто ночным штормом. Никогда ни словом, ни делом, ни мыслью рядом с ними я не признавался в своем несчастье даже самому себе.

А потом я перестал носить маску самообмана – она стала частью меня самого. Ночь приподняла ее, обнажая задушенную правду, но некому было увидеть ее, кроме меня. На рассвете была сорвана окончательно. Эти мысли проносились в моем беспокойном разуме во время болезни, опутанные видениями белых сущностей, тяжелых, как камни Бориса, падающие на дно бассейна, – я видел оскаленную волчью голову на ковре, из пасти ее текла пена прямо на Женевьеву, которая лежала рядом и улыбалась. Я думал о Короле в желтом, вокруг которого в безветрии змеилось его изодранное рубище, и о горьком крике Кассильды: «Помилуй нас, король, помилуй нас!»

Я изо всех сил пытался избавиться от него, но вместо этого увидел озеро Хали, прозрачное и пустое. Ни ряби, ни ветерка. Я увидел башни Каркосы под луной. Альдебаран, Гиады, Алар, Хастур скользили меж облаков, и все это трепетало и хлопало, как змеистые лохмотья Короля в желтом. Мой рассудок цеплялся за единственную здравую мысль. Что бы ни происходило в моем изнуренном сознании, главной причиной моего бытия оставался долг перед Борисом и Женевьевой. Что это был за долг, какова была его природа, я не понимал. То ли я должен был защитить их, то ли поддержать во время великого перелома. Как бы то ни было, какое-то время только это имело значение, хотя никогда в жизни я не был так болен, так близок к смерти. Вокруг меня толпились какие-то лица, странные, я никого, кроме Бориса, среди них не узнавал. Потом мне говорили, что этого не могло быть. Но я-то знаю, что однажды он склонился надо мной. Это было одно прикосновение, слабое эхо его голоса, потом над моим рассудком вновь сгустились тучи, и Борис исчез. Но он определенно стоял надо мной, я точно знаю, это было, по крайней мере однажды.

Наконец однажы утром я проснулся и увидел солнечный луч, падающий на мою кровать. Джек Скотт читал рядом со мной. У меня не было сил, чтобы заговорить вслух, кончились мысли и память, но я сумел слабо улыбнуться Джеку. Он вскочил и нетерпеливо спросил, нужно ли мне что-нибудь. Я прошептал:

– Да. Борис…

Джек подошел к изголовью моей кровати и наклонился, чтобы поправить подушку. Я не видел его лица, но он сердечно сказал:

– Подожди, Алек, ты еще слишком слаб, чтобы встретиться с ним.

Я ждал. Я выздоравливал. Я готовился увидеться с ним. А тем временем думал и вспоминал. Когда прошлое прояснилось в моей голове, я не сомневался в том, что должен сделать. Я знал, что Борис поступил бы точно так же. Все случившееся касалось только меня одного, он должен был понять. Я не спрашивал, почему от него не приходило никаких вестей, почему целую неделю, пока я набирался сил, ни разу не произносили его имени. Занятый поисками правильного решения, я с переменным успехом боролся со своим отчаянием и поэтому смирился с молчанием Джека, считая само собой разумеющимся, что он избегает говорить о них. Я должен быть послушным и не настаивать на встрече с ними. Между тем снова и снова я повторял себе:

– Что будет, когда жизнь для всех нас начнется заново?

Останутся ли наши отношения такими же, как до болезни Женевьевы? Посмотрим ли мы с Борисом друг другу в глаза, как раньше, чтобы не было в них ни злобы, ни трусости, ни недоверия? Мне нужно побыть с ними какое-то время, а потом без всяких предлогов и объяснений исчезнуть из их жизни навсегда. Борис поймет, Женевьева… Единственное утешение, если она ничего не знает о том, что случилось. Обдумав все это, я решил, что теперь осознаю свой долг, о котором бредил все время болезни, и понимаю, как должен поступить. Итак, собравшись с духом, я подозвал Джека и сказал:

– Джек, мне нужно немедленно встретиться с Борисом, и передай Женевьеве мой самый искренний привет…

И тогда он наконец объяснил мне, что оба они мертвы.

Я впал в дикую ярость, которая вновь разрушила мои силы. Я бредил и проклинал себя и вышел из своей комнаты только через несколько недель. Мальчик двадцати одного года, который навсегда утратил молодость. Мне казалось, что я больше не в силах страдать. Поэтому, когда Джек вручил мне письмо и ключи от дома Бориса, я без дрожи взял их и попросил все мне рассказать. С моей стороны было жестоко просить его об этом, но я ничего не мог поделать. Он устало оперся на свои тонкие руки и вновь вскрыл себе рану, которая никогда не зарастет полностью. Он начал говорить очень тихо:

– Алек, ты, наверное, знаешь о том, что произошло, больше, чем я. Подозреваю, что тебе не следовало бы слышать всех подробностей, но этого не избежать, так что давай покончим с этим скорей. Бог свидетель, я совсем не хочу об этом говорить.

В тот день, когда я оставил тебя на попечении доктора и вернулся к Борису, он был занят работой над «Судьбами». Женевьева, по его словам, спала под воздействием снотворного. Он сказал, что она сошла с ума, и продолжил работу. Я молча наблюдал за ним. Вскоре третья фигура в скульптурной группе, та, что смотрела прямо перед собой, обрела его лицо, но не таким, каким ты его знал, а таким, каким он стал в те дни и до конца. Хотел бы я знать почему, но вряд ли когда-нибудь узнаю.

Он работал, я молча наблюдал, и так продолжалось до полуночи. Потом мы услышали, как резко открылась и захлопнулась дверь. Кто-то пробежал в соседнюю комнату. Борис бросился туда, я последовал за ним, но мы опоздали. Она лежала на дне бассейна с руками, сложенными на груди. И тогда Борис выстрелил себе в сердце.

Джек замолчал. Капли пота выступили у него на лбу, тонкая щека задергалась.

– Я отнес Бориса в его комнату, потом поднял пробку на цепочке и выпустил эту адскую жидкость из бассейна, смыл водой все до последней капли. Когда я осмелился спуститься по ступенькам, то обнаружил ее лежащей на дне и белой как снег. Тогда я пошел в лабораторию, спустил в трубу раствор из чаши, вылил содержимое из всех банок и бутылок. В камине лежали дрова. Я развел костер и сжег все бумаги, тетради и письма, которые нашел. Молотком из мастерской я разбил все пустые бутылки, погрузил их в тележку для угля, отнес в подвал и бросил в раскаленную печь. Мне пришлось шесть раз повторить все это, пока я не убедился, что не осталось никаких следов от формулы, которую открыл Борис. И только после этого позвал доктора. Он хороший человек. Мы вдвоем сделали все, чтобы скрыть подробности от общественности. Без него я бы не справился. Наконец мы расплатились со слугами и отправили их в деревню. Старый Розье кормит их выдумками о путешествии Бориса и Женевьевы в дальние страны, откуда они вернутся только через много лет. Бориса похоронили на маленьком кладбище Севра. Доктор – добрейшее существо. Он знает, что нужно пожалеть человека, который больше не в силах терпеть. Он выписал мне справку о болезни сердца и не задавал вопросов.

Наконец Джек выпрямился и сказал:

– Открой письмо, Алек, оно для нас обоих.

Я разорвал конверт. Оно было написано Борисом за год до всего случившегося. Он все завещал Женевьеве, а в случае если она умрет бездетной, то дом на улице Сент-Сесиль он оставлял на мое имя, Джеку Скотту передавал поместье в Эпте[14]. После нашей смерти наследство следовало передать семье его матери в России за исключением мраморных шариков. Их он оставлял мне.

Страницы письма размывались перед моими глазами. Джек отошел к окну, потом вернулся и уселся на место. Я боялся того, что он скажет, но слова его прозвучали просто и ясно:

– Женевьева лежит перед Мадонной у мраморного бассейна. Мадонна нежно склоняется над ней, а Женевьева улыбается ей в ответ, глядя на собственное лицо.

Голос его сорвался, но он схватил меня за руку и сказал:

– Держись, Алек.

На следующее утро он отправился в Эпт, чтобы оправдать возложенное на него доверие.

IV

В тот же вечер я взял ключ и вошел в хорошо знакомый мне дом. Все лежало на своих местах, только стояла ужасная тишина. Дважды я подходил к двери мраморной комнаты, но не мог заставить себя войти туда. Это было выше моих сил. Я вошел в курительную комнату и уселся перед спинетом. На клавишах лежал кружевной платочек, и я отвернулся, задохнувшись. Было ясно, что остаться в доме я не смогу, поэтому я запер все двери, окна, парадные и черные ворота и ушел. На следующее утро Элсид упаковал мой багаж. Оставив его следить за моей квартирой, я сел на Восточный экспресс и отправился в Константинополь. Два года я скитался по Востоку. Сначала в наших с Джеком письмах мы не упоминали о Женевьеве и Борисе, но постепенно их имена прокрались на страницы. Я хорошо помню отрывок из письма Джека, в котором он отвечал на одно из моих писем:

«Меня обеспокоило твое письмо. Ты писал, что видел Бориса, склонившегося над тобой, когда ты лежал в горячке, чувствовал его прикосновение к лицу, слышал его голос. Все это должно было происходить через две недели после его смерти. Я убеждаю себя, что ты просто бредил, но объяснение не удовлетворяет меня так же, как и тебя».

К концу второго года Джек прислал мне в Индию письмо, настолько непохожее на него, что я принял решение немедленно вернуться в Париж. Он писал:

«Я здоров. Продаю свои картины, как все художники, которые не нуждаются в деньгах. Но хотя у меня нет своих забот, я все же встревожен. Не могу избавиться от навязчивых мыслей о тебе. И это меня изматывает. Это не предчувствие, это какое-то затаенное ожидание… Чего? Бог знает! Говорю только, что оно изматывает меня. Ночами я вижу во сне тебя и Бориса, а утром не могу вспомнить, что мне снилось, но просыпаюсь с бьющимся сердцем, и весь день меня не отпускает тревога. Потом вновь наступает ночь, и все начинается сначала. Я очень устал и решил покончить с этим болезненным состоянием. Мне нужно тебя увидеть. Как быть? Мне ехать в Бомбей или тебе в Париж?»

Я телеграфировал, чтобы он ждал меня со следующим пароходом. Когда мы встретились, я подумал, что он совсем не изменился. В свою очередь, он уверял, что я выгляжу вполне здоровым. Было приятно вновь услышать его голос, и пока мы болтали о наших планах, радовались ясной весенней погоде. Неделю мы пробыли с ним в Париже, потом на неделю съездили в Эпт. Сходили на кладбище Севр, где лежал Борис.

– Может, установим «Судьбы» в маленькой рощице у могилы? – спросил Джек.

– Думаю, только Мадонна должна присматривать за Борисом.

Джеку не стало лучше после моего возвращения домой. Сны, о которых он ничего не мог вспомнить наутро, продолжались. Он говорил, что временами он задыхается от чувства тревожного ожидания.

– Видишь, я причиняю тебе вред, а не пользу, – сказал я. – Попробуй справиться с этим без меня.

Он отправился бродить по Нормандским островам, а я вернулся в Париж.

С тех пор как я вернулся, так и не входил в дом Бориса, а теперь мой дом. Но знал, что рано или поздно это придется сделать. Джек следил за порядком, присылал слуг, так что я оставил свою квартиру и переехал жить туда. Я напрасно беспокоился. Оказалось, что здесь я могу спокойно рисовать. Обошел все комнаты, кроме одной. Я не мог заставить себя войти туда, где лежала Женевьева, но с каждым днем во мне росло желание туда войти.

Однажды в апреле, как два года назад, я прилег в курительной. Взгляд мой бездумно скользил по стенам – среди рыжеватых восточных ковров я искал волчью шкуру. Наконец я различил заостренные уши и плоскую жесткую голову и вспомнил лежащую здесь Женевьеву. На ветхих гобеленах все так же висели доспехи, среди них – старый испанский шлем. Помню, Женевьева, забавляясь, надевала его. Я перевел взгляд на спинет. Желтоватые клавиши, казалось, все еще помнили ласку ее рук. И меня вдруг властно потянуло к дверям мраморной комнаты.

Тяжелая дверь распахнулась под моей дрожащей рукой. Солнечный свет лился сквозь окно, обливая золотом крылья Купидона, и клубился нимбом надо лбом Мадонны. Ее нежное лицо с состраданием склонилось к мраморной скульптуре, столь изысканно чистой, что я опустился на колени. Женевьева лежала в тени перед Мадонной, и все же сквозь ее белые руки я видел бледно-лазурные вены, под ее мягко прижатой ладонью складки платья были окрашены розовым, как будто слабый свет теплился в ее груди.

С разбитым сердцем я склонился над ней, коснулся губами мраморной драпировки и выбрался из комнаты обратно в безмолвный дом. Явилась горничная и принесла мне письмо. Я уселся в зимнем саду, чтобы прочитать его, и уже собирался сломать печать, но заметил, что девушка отчего-то медлит уходить. Я спросил ее, чего она хочет. Она забормотала о каком-то белом кролике, которого поймали в доме, и спросила, что с ним делать. Я велел отпустить его в огороженный палисадник за домом и открыл письмо.

Джек писал настолько бессвязно, что мне показалось, он повредился рассудком. Письмо представляло собой категорическое и бессмысленное требование не выходить из дому, пока он не вернется. Толком объяснить причин он не мог, но просил не покидать дом на улице Сент-Сесиль.

Закончив читать, я обнаружил перед собой все ту же горничную. Она стояла в дверях и держала в руках стеклянную банку с золотыми рыбками.

– Выпустите их в аквариум и объясните, что вам нужно.

С придушенными всхлипами она вылила воду в аквариум в дальнем углу зимнего сада и, повернувшись ко мне, попросила ее рассчитать. По ее словам, слуги разыгрывают ее, очевидно, чтобы навлечь неприятности. Кто-то украл мраморного кролика, а вместо него подбросили живого. Две чудесные мраморные рыбки исчезли, а вместо них на полу в столовой оказались рыбки живые. Я, как мог, успокоил ее и отослал прочь, пообещав все выяснить. В мастерской все было по-прежнему: стояли холсты, несколько слепков и мраморная лилия. Цветок лежал на столе. Я подошел ближе – он был живым и нежно благоухал.

Тогда внезапно я все понял и бросился в мраморную комнату.

Дверь распахнулась, меня ослепил солнечный свет, и сквозь него, в небесной славе, улыбалась Мадонна. Женевьева подняла свое раскрасневшееся лицо с мраморного помоста и открыла сонные глаза.

Во дворе Дракона

Ты, плачущий по грешникам, скорбя

(Ведь адский огнь ждет, мрачный, и тебя),

Оставь рыдать: «Над ними сжалься, Боже!» –

Кто ты таков, чтоб слушал Он тебя?

В церкви Святого Варнавы[15] закончилась вечерняя служба. Служки вышли из алтаря, маленькие хористы разошлись по храму и расселись по лавкам. По южной галерее пошел епископ С. в богатой ризе, ударяя посохом по каменному полу на каждый четвертый шаг, он был красноречивым проповедником и просто добрым человеком.

Я сидел у самой ограды алтаря и теперь повернулся к западной галерее церкви. Те, кто стоял между алтарем и кафедрой, тоже смотрели туда. После того как прихожане снова расселись, послышался скрип ступеней, проповедник поднялся по лестнице на амвон и органист прекратил играть.

Мне всегда нравилось, как играют на органе в церкви Святого Варнавы. Выверенно и точно, пожалуй, даже слишком точно, по моему скромному разумению, слишком рассудочно. Органист играл на французский манер: аристократично, сдержанно и достойно.

Сегодня, однако, я расслышал перемены к худшему. Зловещие перемены. Во время службы, как правило, музыка скрадывала пение хористов, но сегодня, как ни странно, музыкант то и дело нарушал безмятежный строй ясных голосов. Тут дело было даже не в грубости или диссонансе, дело было в отсутствии мастерства. Досадные погрешности повторялись снова и снова, и невольно я вспоминал, что в моих книгах по церковной архитектуре рассказывалось об обычае освящать хоры, как только их выстроят, затем неф, который порой заканчивают отделывать полвека спустя, а целиком храм уже не освящают. Я думал, что, возможно, с церковью Святого Варнавы было именно так и что, быть может, нечистый дух овладел ее западной галереей. Я читал о таких вещах, но, конечно, не в книгах по архитектуре. Затем я вспомнил, что этому храму не больше ста лет, и улыбнулся нелепым средневековым суевериям, кои не имели ничего общего с этим премилым осколком рококо XVIII века.

Теперь, когда служба подошла к концу, должны были прозвучать несколько тихих аккордов, настраивающих на молитву, пока мы ждали проповеди. Вместо этого у алтаря с уходом священника вспыхнул мотив, которого никто не ожидал.

Я принадлежу к более старшему и бесхитростному поколению, которое не любит искать психологических тонкостей в искусстве. В музыке мне всегда было достаточно гармонии и мелодии. Теперь же в хаосе звуков, летящих от инструмента, звучало нечто большее. Музыкант жал на все педали по очереди, словно силился бежать, и бил руками по клавишам. Бедняга! Кто бы он ни был, надежды на побег у него не было.

Раздражение моментально сменилось во мне гневом. Что он делает? Как он смеет играть такое посреди службы? Я посмотрел на сидящих рядом со мной – казалось, никто из них не был встревожен. Спокойные лица коленопреклоненных монахинь, все еще обращенных к алтарю, сохраняли отрешенное выражение под белыми головными уборами. Хорошо одетая дама рядом со мной с ожиданием следила за епископом С. Судя по ее лицу, орган сейчас должен был играть Ave Maria.

Наконец проповедник осенил всех крестным знаменем, призывая к тишине. Я с радостью повернулся к нему. До сих пор я не обрел в церкви Святого Варнавы того, за чем сюда пришел в тот день. Я был измотан после трех дней физических страданий и душевного растройства, причем последнее было хуже первого. Измученное тело и расщепленный, все еще болезненно чувствительный рассудок я принес в свой любимый храм, чтобы исцелиться. Потому что я прочел «Короля в желтом».

– «Возсия солнце, и собрашася, и в ложах своих лягут»[16], – торжественно произнес монсеньор, кротко оглядывая собравшихся.

Сам не знаю почему, я перевел взгляд на западную галерею. Органист вышел из-за своих труб, и я увидел, как он исчез за маленькой дверцей на лестницу, ведущую прямо на улицу. Это был стройный человек, лицо у него было настолько же белым, насколько черным – его сюртук.

«Скатертью дорога с твоей гнусной музыкой! – подумал я. – Надеюсь, хотя бы помощник закончит играть как следует».

С чувством освобождения, с невероятным глубоким облегчением я повернулся к доброму лицу за кафедрой и устроился поудобнее, чтобы послушать его. Вот наконец я выброшу все из головы, как и хотел.

– Дети мои, – сказал проповедник. – Одной истине человеческая душа учится труднее всего: ей нечего бояться. Но невозможно заставить человека поверить, что ничто на свете не может причинить ему вреда.

«Любопытная теория в устах христианского епископа, – подумал я. – Посмотрим, как он сумеет ее примирить с догматами святых отцов».

– Ничто не может повредить душе, – продолжал он ровным, ясным тоном, – потому что…

Я так и не услышал окончания фразы. Я оторвал глаза от его лица и, не знаю почему, перевел взгляд к западной галерее. Тот же самый человек вышел из-за органа и пошел по храму тем же путем. Времени, чтобы вернуться, у него не было, да если бы он и возвращался, я бы его заметил. По спине пробежал холодок, и сердце мое упало, однако не от его странных появлений и исчезновений. Я смотрел на него и не мог отвести взгляда от черной фигуры и белого лица. Проходя мимо, он повернулся и посмотрел мне в лицо со смертоносной ненавистью. Никогда я не видел ничего подобного, и не дай бог снова это увидеть. Он исчез за той же дверью, за которой уже пропадал меньше минуты назад.

Я выпрямился и попытался собраться с мыслями. Задыхаясь, словно наказанный ребенок, сначала я едва не разрыдался. Внезапно обнаружить себя объектом такой глубокой ненависти было мучительно, ведь этот человек мне совершенно незнаком. С какой стати он должен меня так ненавидеть? Меня, кого никогда раньше не видел? В этот миг все остальные ощущения мои слились в эту боль. Мой страх потонул под тяжестью этой горестной несправедливости, я принял происходящее как данность, а затем начал рассуждать и понял, что все это какая-то нелепость.

Как я уже сказал, церковь Святого Варнавы – современный храм. Он маленький, хорошо освещенный, особенно западная галерея, куда падает свет из ряда длинных окон без витражей. Поскольку амвон стоял посреди церкви, естественно, обернувшись к нему лицом, я мог видеть все, что происходило в западной галерее. Понятно, что я заметил и проходившего мимо органиста. Оказывается, я неправильно рассчитал время между его первым и вторым появлением. Он, наверное, возвращался зачем-то через другую дверь. А что касается взгляда, который так расстроил меня, то все это вздор, просто нервы у меня не в порядке.

Я огляделся. Вот уж поистине подходящее место для сверхъестественных ужасов! Ясное, доброжелательное лицо епископа С., его собранная манера, легкие, грациозные жесты не имели ничего общего со зловещими тайнами. Я посмотрел на него и едва не рассмеялся вслух. Возле амвона сидела старуха со слуховой трубкой в ухе, чем-то похожая на смятую скатерть с бахромой. Без сомнений, при первой попытке органиста-василиска обездвижить ее взглядом, она вострубила бы в свою золотую трубу и сдула бы его с лица земли. Я посмеялся про себя над ее самодовольным видом, который показался мне тогда забавным. Так я сидел и потешался над всеми вокруг. Над старой гарпией, которая заставила меня заплатить десять сантимов за место (вот она-то была куда больше похожа на василиска, сказал я себе, чем бледный органист), от старой грымзы я перешел, увы, к самому епископу С. Вся набожность моя улетучилась. Я никогда прежде не делал ничего подобного, но теперь мне хотелось смеяться. Что касается проповеди, то из-за звона в ушах я услышал что-то вроде «юбки святого Павла», произнесенное с елейным благоговением. От этого в голове моей понеслись еще более фантастические и неподобающие мысли.

Дальше сидеть было бесполезно. Я должен был стряхнуть с себя ненавистное настроение. Зная, что совершаю бестактность, я все равно поднялся и вышел из храма.

Весеннее солнце светило на улице Сент-Оноре, когда я сбегал по ступенькам. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, темных анютиных глазок, белых гиацинтов и золотого облака мимоз. На улице прогуливались воскресные любители развлечений. Я взмахнул тростью и присоединился к веселью остальных.

Но вот кто-то обогнал меня.

Он не обернулся, но в его белом профиле застыла та же смертельная злоба, что и в глазах. Я провожал его взглядом, пока мог видеть. От его стройной спины распространялась та же угроза, и каждый шаг его словно выражал намерение меня уничтожить.

Я едва полз, ноги отказывались меня нести. Во мне пробудилось чувство ответственности за что-то позабытое. И я начал припоминать, что заслуживаю его ненависть. Это было давно… Очень давно. Все эти годы ответственность дремала во мне, а сейчас поднялась и предстала перед моими мысленными очами. Спотыкаясь, я перебежал улицу Риволи, площадь Согласия и оказался на набережной. Больными глазами я следил за солнцем, сияющим сквозь белую пену фонтана, текущую по спинам бронзовых речных богов, смотрел на далекую триумфальную арку, словно сотканную из аметистового тумана, на бесчисленный строй серых стволов и еще голые, бледно-зеленые ветви деревьев. Потом я снова увидел его идущим по одной из каштановых аллей Кур-ла-Рен.

Я покинул набережную, безотчетно повернув к Елисейским Полям, и пошел к Триумфальной арке. Заходящее солнце расстилало лучи по зеленым газонам. Хорошо освещенный, он уселся на скамейку, вокруг него резвились дети, рядом сидели молодые матери. Он был всего лишь праздным зевакой, как и я. Едва сдержавшись, чтобы не произнести эти слова вслух, я вновь и вновь размышлял о злобной ненависти, написанной на его лице. Но он не смотрел на меня. Я прокрался мимо, едва переставляя свинцовые ноги по аллее. Я знал, что каждая наша встреча приближает его к достижению цели, а меня – к роковой судьбе. И все же я пытался себя спасти.

Последние лучи заката лились сквозь Триумфальную арку. Я прошел под ней и встретился с органистом лицом к лицу. Ведь я оставил его далеко позади, на Елисейских Полях, и все же он шел мне навстречу вместе с потоком людей, выходящих из Булонского леса. Он подошел так близко, что коснулся меня. Его худая фигура казалась железным остовом внутри его черного одеяния. Он не проявлял признаков спешки или усталости, не проявлял никаких человеческих чувств. Все его существо выражало только одно: волю и власть творить со мной зло.

В отчаянии я смотрел, как он идет по широкой людной аллее, запруженной экипажами, лошадьми и шлемами Республиканской гвардии. Вскоре он скрылся из виду, а я повернулся и побежал. Я бежал в Булонский лес и дальше – не зная, куда. Прошло довольно много времени, как мне показалось, наступила ночь, и я очнулся сидящим за столиком возле небольшого кафе. Я забрел обратно в Булонский лес. Прошло несколько часов с тех пор, как я увидел его в последний раз. Физическая усталость и тяжесть на сердце не оставили мне сил ни думать, ни чувствовать. Я так устал, так устал! Мне хотелось залечь в своем логове. Мне нужно было вернуться домой. Но идти туда было далеко. Я живу во дворе Дракона, в узком проулке, который ведет от улицы де Ренн к улице Дракона. В этот тупичок может войти только пешеход.

У входа с улицы де Ренн чугунный дракон поддерживает балкон[17]. Внутри двора по обе стороны стоят высокие старинные дома. Огромные ворота днем распахнуты внутрь арочного проема, а ночью их закрывают, и, чтобы туда войти, нужно позвонить в маленькую дверцу. На тротуаре вечно собираются глубокие лужи. Крутые лестницы ведут к дверям, выходящим во двор. Первые этажи занимают торговые лавки, оружейники и кузнецы. Весь день во дворе звенят молотки и скрежещут металлические прутья. Чем ниже, тем больше веселья, уюта и тяжелого, честного труда. Пять пролетов вверх – студии архитекторов и художников, укромные логова студентов средних лет вроде меня, тех, кто хочет жить один. Когда я впервые там появился, я был еще молод и не был одинок.

Мне пришлось немного прогуляться, прежде чем я нашел извозчика. Почти у самой Триумфальной арки стоял пустой экипаж, и я нанял его. До улицы де Ренн нужно было ехать не меньше получаса, тем более на усталой лошади, сытой по горло воскресными гуляниями. Я добрался до крыльев дракона, ни разу не заметив своего врага, а теперь до убежища было рукой подать. Перед воротами играла стайка детей. Наш консьерж с женой прогуливались между ними со своим черным пуделем, следили за порядком. Несколько пар вальсировали на тротуаре. Я поздоровался и поспешил к себе.

Все обитатели двора были на улице. Место было освещено несколькими высокими фонарями, в них тускло горел газ. Моя квартира находилась на самом верху, к ней вела довольно узкая, ветхая лестница. Я ступил на нее, и предо мной открылся путь к покою и убежищу. Оглянувшись через правое плечо, я увидел его в десяти шагах. Должно быть, он вошел со мной во двор. Он шел ни быстро, ни медленно, но прямо ко мне. И теперь он смотрел на меня впервые с тех пор, когда в церкви наши глаза встретились. Я знал, что мое время пришло.

Отступив назад, я столкнулся с ним и хотел бежать через вход на улицу Дракона. Его взгляд говорил, что бежать нельзя. Казалось, целую вечность я отступал, а он шел на меня по двору в полной тишине. Наконец я почувствовал тень арки и нырнул под нее, собираясь оттуда выбежать на улицу. Но оказалось, что ворота были заперты. Я почувствовал это по темноте, окружившей меня, и в ту же секунду прочел это на его лице. Как светилось оно в темноте, как быстро оно приближалось. Глубокая арка, запертые ворота, закрытые замки – все было на его стороне. Угроза наконец осуществилась – она сгустилась и навалилась на меня из бездонной тьмы, в его адских глазах было ее средоточие. Утратив надежду, я прислонился спиной к запертым воротам и бросил ему вызов…

На каменном полу задвигались стулья, прихожане начали подниматься со своих мест. Я слышал, как епископ стучит посохом по южной галерее, направляясь к ризнице. Коленопреклоненные монахини, оторвавшись от своих молитв, почтительно поклонились и ушли. Модная дама, моя соседка, тоже поднялась со сдержанным изяществом. Она укоризненно скользнула по мне взглядом, проходя мимо. Полумертвый, но в то же время живой до последней клеточки, я сидел посреди неторопливо расходящейся толпы, потом тоже поднялся и пошел к двери. Я проспал всю проповедь. Неужели я проспал проповедь? Я поднял глаза и увидел, как он идет по галерее. Увидел только его бок, тонкий согнутый локоть в черном сюртуке был похож на один из тех дьявольских безымянных орудий пыток, что лежат в заброшенных подземельях средневековых замков.

Я бежал от него, хотя он говорил мне глазами, что бежать некуда. Неужели я бежал от него? То, что давало ему власть надо мной, возникло из небытия, где я так долго его прятал. Теперь я узнаю его. Смерть и адская бездна, куда он был послан по моей слабости, изменили его для всех, но не для меня. Я узнал его с первого взгляда и понимал, зачем он пришел. Пока тело мое пребывало в безопасности в нарядной маленькой церкви, он охотился за моей душой во дворе Дракона.

Я попятился к двери. Из органа вырвался могучий рев. Ослепительный свет заполнил церковь, скрыв от меня алтарь. Люди исчезли, своды исчезли, крыша исчезла. Я поднял свои ослепшие глаза к бездонному сиянию и увидел черные звезды, стоящие в небесах, и влажные ветры озера Хали охладили мое лицо.

И вот далеко-далеко, над тысячами лиг разметавшихся облаков я увидел, как каплями опадает луна. А за ней, за Луной, возвышались башни Каркосы. Смерть и адская бездна, куда он был послан по моей слабости, изменили его для всех, но не для меня. Теперь я слышал его голос, растущий, разрывающий пространство невыносимым сиянием, и упал, залитый волнами пламени. Тогда я погрузился внутрь и услышал, как Король в желтом шепчет моей душе: «Страшно впасть в руки Бога живого»[18].

Желтый знак

Кровавый пусть решит рассвет

Судьбу сердец,

Когда погибнет звездный свет, –

Всему конец.

I

Есть множество вещей, которые невозможно объяснить. Почему некоторые музыкальные аккорды заставляют меня думать о багряных и золотых оттенках осенней листвы? Отчего, когда я слушаю «Мессу» Шарля Гуно, мои мысли блуждают в пылающих глубинах девственно-серебряных пещер? А когда в шесть часов вечера я иду по ревущему, суматошному Бродвею, то перед глазами моими встает картина безмятежного Броселианда?[19] И я вижу тогда, как сквозь весеннюю листву просачивается солнечный свет, вижу, как Сильвия с нежным любопытством склонилась над зеленой ящеркой и бормочет: «Подумать только, и ты создание божье».

Впервые я увидел церковного сторожа со спины. Я равнодушно смотрел, как он входит в храм[20], и обратил на него не больше внимания, чем на любого другого мужчину, идущего по Вашингтон-сквер. Помню, я закрыл окно, вернулся к себе в студию и позабыл о нем. А ближе к вечеру – это был теплый вечер – я вновь открыл окно и высунулся наружу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. На церковном дворе стоял человек, я вскользь глянул на него точно так же, как утром. Полюбовавшись площадью с играющим фонтаном, наполненный смутными впечатлениями о деревьях, аллеях, няньках с младенцами, воскресных гуляках, я направился было к своему мольберту. Напоследок мой безучастый взгляд нашел человека внизу, на церковном дворе. Его лицо было обращено в мою сторону, и я непроизвольно высунулся, чтобы рассмотреть его получше. В этот миг он поднял голову и встретил меня глазами. Почему-то мне вспомнились гробовые черви. Кто бы ни был этот человек, он производил впечатление жирного белого опарыша, настолько сильное и тошнотворное, что, наверное, мое лицо исказила гримаса, потому что он дернулся, словно личинка в сердцевине каштана.

Я вернулся к мольберту и жестом попросил модель принять нужную позу. Поработав некоторое время, я убедился, что испортил рисунок, схватил мастихин и снял слой краски. Цвет тела получился желтоватым, нездоровым, и было непонятно, как это вышло, – в студии было вполне благоприятное освещение. Тэсси оставалась прежней, у нее был нежно-розовый здоровый цвет кожи, и поэтому я нахмурился.

– Я сделала что-то не так? – спросила она.

– Нет, просто я испортил руку. Не пойму, как я умудрился написать такую дрянь, – ответил я.

– Значит, я плохо позирую? – огорчилась она.

– Что ты, вовсе нет.

– Я не виновата?

– Конечно нет, это только моя ошибка.

– Мне очень жаль, – сказала она.

Я разрешил ей отдохнуть, пока счищал тряпкой со скипидаром неудачное пятно на холсте. Она отправилась выкурить сигарету и полистать «Французский курьер».

То ли со скипидаром было что-то не так, то ли на холсте был дефект, но чем больше я тер, тем дальше расползалось это гангренозное пятно. Я вгрызался в него, как бобр, но только ухудшал все дело. Словно инфекция расползалась от одной конечности к другой, изменился цвет груди, да и вся фигура была, очевидно, повреждена. Я энергично работал мастихином, тер скипидаром, скоблил поверхность и думал, что сделаю с Дювалем, продавшим мне негодный холст. Но вскоре понял, что дело было не в холсте и не в красках.

«Значит, из-за скипидара, – сердито подумал я. – Или дневной свет ослепил меня, и теперь я плохо вижу». Я позвал Тэсси. Она подошла и склонилась над моим стулом, выпуская кольцо табачного дыма.

– Что ты наделал? – воскликнула она.

– Это все из-за скипидара, – прорычал я.

– Что за отвратительный цвет? – продолжила она. – Ты считаешь, что у меня тело похоже на сыр с плесенью?

– Нет, не считаю, – сердито сказал я. – Ты видела когда-нибудь, чтобы я так писал?

– Нет!

– Ну вот!

– Да, наверное, правда, из-за скипидара, – согласилась она и, накинув кимоно, подошла к окну.

Я тер и соскребал до изнеможения, а потом схватил кисти и, выругавшись про себя, швырнул их прочь. Мой рассерженный тон достиг ушей Тэсси.

– Ну отлично! Будем ругаться и портить кисти! Ты три недели писал, и что теперь? Какой смысл рвать холст? Что вы за люди, художники!

Мне стало стыдно, как всегда после таких вспышек, и я отвернул испорченный холст к стене. Тэсси помогла мне промыть кисти, а потом протанцевала к своей одежде. Из-за ширмы она сыпала рассуждениями о моей полной или частичной потере самообладания, а затем, решив, очевидно, что с нотациями покончено, попросила меня застегнуть ей пуговицу, до которой не дотягивалась.

– У тебя все пошло наперекосяк, когда ты вернулся от окна и заговорил о том ужасном человеке, который стоял у храма, – объявила она.

– Да, он, наверное, проклял картину, – зевнул я и посмотрел на часы.

– Шестой час, я знаю, – сказала Тэсси, поправляя шляпку перед зеркалом.

– Не хотел тебя так долго задерживать, – извинился я.

Высунувшись из окна, я с отвращением отшатнулся, потому что тот бледный человек по-прежнему стоял на церковном дворе.

Тэсси заметила мое движение и тоже выглянула из окна.

– Это тот человек, который тебя расстроил? – прошептала она.

Я кивнул.

– Лица не видно, но он и вправду кажется каким-то толстым и мягким. Ты знаешь, – продолжала она, поворачиваясь ко мне, – он напомнил мне один кошмарный сон. А может быть, это был и не сон вовсе? – задумчиво спросила она, рассматривая свои изящные туфли.

– Откуда мне знать, сон или не сон? – улыбнулся я.

Она улыбнулась в ответ.

– Ты там тоже был, – сказала она, – я подумала, вдруг помнишь об этом?

– Тэсси, Тэсси! Зачем ты тешишь мое самолюбие рассказами о том, что я тебе снился?

– Но это правда, хочешь, расскажу?

– Давай. – Я закурил.

Тэсси облокотилась о подоконник и заговорила, очень серьезно:

– Это было прошлой зимой. Я лежала в постели и ни о чем таком особенном не думала. В тот день я позировала тебе, устала и никак не могла уснуть. Часы пробили десять, потом одиннадцать, потом полночь. Наверное, я все-таки уснула, потому что не помню больше боя часов. Едва я сомкнула глаза, как будто кто-то заставил меня подойти к окну. Я встала, открыла створку. И мне стало очень страшно. Снаружи все изменилось, почернело и стало неуютным. Потом до моих ушей донесся шум колес, и мне показалось, что я именно этого ждала. Очень медленно по улице двигался экипаж. Когда он проехал под окном, я поняла, что это катафалк. И вот когда я затряслась от страха, конюх поднял лицо и взглянул прямо на меня. Очнувшись, я обнаружила, что стою у окна, дрожа от холода, а катафалк исчез. Этот сон повторился еще два раза в марте, и когда я проснулась, то снова оказалась стоящей у открытого окна, причем в мокром платье.

– И где же я был в твоем сне? – спросил я.

– Ты лежал в гробу, но ты был не мертвый.

– В гробу?

– Да.

– Откуда ты знаешь? Ты же не могла меня увидеть в катафалке?

– Нет. Но я знала, что ты там.

– А перед этим ты случайно грибов не ела? – засмеялся я, но девушка прервала меня испуганным вскриком и отпрянула от окна.

– Эй, да что с тобой?

– Тот человек внизу, на церковном дворе… Он и вел катафалк.

– Чепуха какая-то, – сказал я, но глаза Тэсси были наполнены ужасом.

Я выглянул в окно. Человека там не было.

– Ну ладно, Тэсси, не будь глупышкой. Ты сегодня слишком долго позировала, вот и разнервничалась.

– Думаешь, такое лицо можно забыть? – пробормотала она. – Я трижды видела, как под моим окном проезжает катафалк, и каждый раз конюх поворачивался и смотрел на меня. У него было такое белое лицо… и рыхлое. Он выглядел мертвым. Как будто умер давно.

Я усадил девушку и налил ей бокал марсалы, уселся рядом с ней и попытался ее успокоить.

– Послушай, Тэсси, – сказал я, – а поезжай-ка ты в деревню недели на две, вот тебе и перестанут сниться катафалки. Ты целыми днями позируешь, а ночью, конечно, нервы у тебя на пределе. Так дальше нельзя. Тем более что, окончив работать, ты отправляешься куда-нибудь на пикник, в Эльдорадо или на Кони-Айленд, а потом утром, невыспавшаяся, снова едешь сюда. Не было никакого катафалка. Маленьким девочкам снятся глупости.

Она слабо улыбнулась:

– А как же этот человек на церковном дворе?

– Может, он болен чам-то, обыкновенный человек, ничего особенного.

– Клянусь тебе, мистер Скотт[21], этот человек внизу и тот, что ехал в катафалке, – одно и то же лицо!

– Ну и что с того?

– Значит, ты думаешь, я видела катафалк на самом деле?

– Ну, – уклончиво сказал я, – не исключено. В этом нет ничего такого.

Тэсси поднялась, вытащила кусочек жвачки из надушенного платочка и закинула ее в рот. Затем натянула перчатки и непринужденно попрощалась со мной:

– Спокойной ночи, мистер Скотт.

II

На следующее утро посыльный Томас принес мне «Геральд» и кое-какие новости. Здание церкви по соседству продали. Я возблагодарил за это небеса. Я сам католик и всегда доброжелательно относился к прихожанам местной церкви, но с трудом переносил проповеди пастора, каждое слово которого эхом разносилось под сводами храма, как будто прямо в моей студии; кроме того, он вещал таким гнусавым голосом, что это оскорбляло мои эстетические чувства. Ко всему прочему, меня раздражал органист, этот демон в человеческом обличье[22], который играл древние гимны с неуклюжестью первокурсника из консерватории. Возможно, священник был хорошим человеком, но когда он выкрикивал: «И с-с-казал Бог Моисею: Я ес-с-смь Сущий. Вос-с-спламенится гнев мой и я и убью вас мечо-о-ом», – я размышлял, сколько веков ему придется провести в чистилище, искупляя этот грех.

– И кто купил здание? – спросил я Томаса.

– Не знаю, сэр. Говорят, хозяин дома Гамильтона[23]. Может, и здесь выстроит доходный дом и будет сдавать квартиры, сэр.

Я подошел к окну. Человек с нездоровым лицом стоял у ворот церкви, и при первом же взгляде на него меня снова охватило непреодолимое отвращение.

– Кстати, ты не знаешь, кто это стоит там, внизу?

Томас пригляделся:

– Вон тот опарыш, что ли? Это ночной сторож, сэр. Ей-богу, он выводит меня из себя. Всю ночь сидит на ступеньках и таращится вот так. Так бы и врезал ему по морде, сэр. Прошу прощения, сэр.

– Ничего, Томас, рассказывай.

– Как-то раз мы пришли сюда с Гарри, сэр, это один мой знакомый, тоже англичанин. А этот сидит на ступеньках. С нами были Молли и Джейн, две девчушки, работают тут в кафе. И вот этот вылупился на нас, как сейчас, а я не выдержал и говорю ему: «Чего тебе надо, жирный слизняк?» Прошу прощения, сэр, из песни слова не выкинешь. Он молчит. Я ему: «Иди сюда, врежу тебе по пудингу». Прошел, значит, через ворота, а он все молчит, глазами зыркает. Тут я его и ударил, а он – тьфу! – какой-то холодный и рыхлый. Противно было к нему прикасаться, сэр.

– И что же он? – с любопытством спросил я.

– А ничего, сэр.

– А ты, Томас?

Молодой человек покраснел и смутился.

– Я не трус, мистер Скотт, вовсе не трус, сэр. Служил в пятом пехотном горнистом, воевал в Эт-Тель-эль-Кебире[24], ранен был. Не знаю, почему я убежал.

– В смысле, ты той ночью убежал, Томас?

– Да, сэр, убежал.

– Но почему?

– Хотел бы я знать, сэр. Схватил Молли за руку и побежал, и остальные испугались не меньше меня.

– Чего же они испугались?

Томас не хотел отвечать, но я сгорал от любопытства и заставил его отвечать. Трехлетнее пребывание в Америке не только изменило простонародный выговор Томаса, но и научило его бояться насмешек.

– Вы мне не поверите, мистер Скотт.

– Конечно поверю!

– Нет, вы будете смеяться.

– Ерунда какая.

Он заколебался:

– Ну, по правде сказать, сэр, когда я его ударил, то схватил за запястье, и один из его пальцев оторвался и остался у меня в руке.

Отвращение и ужас Томаса, должно быть, отразились на моем лице, потому что он добавил:

– Жуть. И теперь как увижу его, сразу ухожу. У меня от него мурашки по телу.

Когда Томас ушел, я вернулся к окну. Человек стоял у церковной ограды, обеими руками держась за калитку. Я поспешно отступил к мольберту – мне было тошно и жутко, потому что на руке у него не хватало среднего пальца.

В девять явилась Тэсси и исчезла за ширмой с веселым щебетом:

– Доброе утро, мистер Скотт.

Когда она вышла и заняла позу на подиуме, я, к большому ее удовольствию, начал писать на новом холсте. Она молчала, пока я работал, но, как только уголь перестал скрипеть и я взялся за фиксатор, сразу принялась болтать.

– О, мы так хорошо провели время вчера вечером. Ходили к Тони Пастору.

– Кто это мы? – поинтересовался я.

– Мэгги, ты ее знаешь, это модель мистера Уайта, Пинки Маккормик (мы ее зовем Пинки, потому что у нее волосы рыжие, художники это любят) и Лиззи Берк.

Я разбрызгал фиксатор на холст и подбодрил ее:

– Ну, что было дальше?

– Встретили Келли и Бэби Барнс, танцовщицу из варьете и… всех остальных. Славно порезвились.

– Кого остальных, Тэсси? Ты недоговариваешь.

Она засмеялась и покачала головой.

– Там еще был Эд, это брат Лиззи Берк. Он истинный джентльмен.

Я был вынужден дать ей родительское напутствие о том, что резвиться не следует, она приняла его с сияющей улыбкой.

– Ой, об этом не беспокойся, – сказала она, растягивая жвачку. – Эд не такой, к тому же Лиззи – моя лучшая подруга.

Затем она рассказала, как Эд вернулся с чулочной фабрики в Лоувелле, штат Массачусетс, как удивился, что они с Лиззи стали совсем взрослыми, какой он солидный молодой человек, как он потратил целых полдоллара на мороженое и устриц, чтобы отпраздновать свое вступление на должность клерка в чулочный отдел магазина «Мэси». В процессе ее болтовни я начал рисовать, и она вновь приняла позу, чирикая, как воробей. К полудню я принялся вытирать кисти, и Тэсси подошла посмотреть на работу.

– Уже лучше, – сказала она.

Я тоже так считал и принялся обедать с хорошим чувством, что все идет как следует. Тэсси уселась за стол напротив меня, мы выпили по бокалу кларета из одной бутылки и зажгли сигареты от одной спички. Я был очень привязан к Тэсси. На моих глазах она превратилась из хрупкого неуклюжего ребенка в изящно сложенную молодую женщину. В течение последних трех лет она позировала мне, и я любил ее больше всех моделей. Мне не хотелось, чтобы она превратилась в пустую кокотку, но я не замечал, чтобы манеры ее ухудшились, и в глубине души знал, что с ней все в порядке. Мы с ней никогда не говорили о чистоте нравственности, и я не собирался этого делать, во-первых, потому что сам был небезупречен, а во-вторых, потому что не сомневался: она будет вести себя как ей заблагорассудится, не оглядываясь на меня. Все же я надеялся, что она сумеет избежать неприятностей, потому что желал ей добра, возможно, из эгоистического желания сохранить за собой одну из лучших своих моделей. Я знал, что значит «резвиться» для таких девушек, как Тэсси, но знал и то, что в Америке это означает совсем не то, что в Париже. Я нисколько не обольщался, что рано или поздно кто-нибудь приглянется Тэсси, и, хотя в моем представлении брак – это чушь, все же надеялся, что в конце ее приключений священник прочтет над ней брачные обеты.

Я вырос в католической семье. Во время мессы осеняя себя крестным знаменем, я чувствую, что все вокруг, включая меня, освящается, а исповедь всегда идет мне на пользу. Человек, который живет так одиноко, как я, должен открывать кому-то свою душу. Сильвия была католичкой, и это было немаловажно. Но что касается Тэсси, с ней все иначе. Тэсси была глубоко религиозна, так что, принимая это во внимание, я не беспокоился о моей хорошенькой модели, пока она не влюбилась в кого-нибудь. А когда это произойдет, ее будущее будет в руках судьбы, и я мысленно помолился, чтобы фортуна держала эту девушку подальше от таких людей, как я, и подбрасывала ей лишь таких, как Эд Беркс и Джимми Маккормикс.

Тэсси выдувала колечки дыма до самого потолка и позванивала льдом в бокале.

– Ты знаешь, вчера ночью мне тоже приснился сон, – заметил я.

– Надеюсь, не о том человеке! – улыбнулась она.

– В том-то и дело, что о нем. Сон был очень похож на твой, только еще хуже.

С моей стороны было глупо и необдуманно сказать ей об этом, но, как известно, художники не отличаются большим тактом.

– Я, должно быть, заснул около десяти часов, и мне приснилось, что я проснулся. Я так ясно слышал звон полуночного колокола, ветер в деревьях, гудки пароходов в бухте – и сейчас не могу поверить, что все это не происходило на самом деле. Мне приснилось, что я лежу в каком-то коробе со стеклянной крышкой. Смутно видел проплывающие мимо уличные фонари, потому что, видишь ли, Тэсси, в коробке было мягко, я ехал в тряском фургоне по булыжной мостовой. Скоро мне захотелось пошевелиться, но короб был слишком узким. Руки у меня были скрещены на груди, и не было никакой возможности повернуться. Я попытался позвать на помощь, но голос у меня пропал. Ясно слышался топот лошадей, влекущих повозку, и даже дыхание возницы. Я видел дома, пустынные и тихие, везде были погашены огни, и не видно ни души. Только в одном доме на первом этаже было открыто окно и стояла фигура, вся в белом. Это была ты.

Тэсси отвернулась от меня и оперлась локтем о стол.

– Я видел твое лицо, – продолжал я, – оно было очень печальным. Потом мы проехали дальше и свернули в темный узкий переулок. Вскоре лошади остановились. Я все ждал, закрыв глаза от страха и нетерпения, но вокруг было тихо, как в могиле. Казалось, прошли долгие часы, я чувствовал себя уязвимым. Ощущение, что кто-то стоит рядом, заставило меня открыть глаза. Я увидел белое лицо возницы катафалка, он смотрел на меня сквозь крышку гроба…

Рыдания Тэсси прервали мой рассказ. Она дрожала как лист. Я понял, что повел себя как осел, и попытался все исправить.

– Тэсс, я рассказал тебе об этом, только чтобы показать, как впечатлила меня история о твоем сне. Не думаешь же ты, что я действительно лежу в гробу? Ну чего ты дрожишь? Твой сон и моя необъяснимая неприязнь к этому безобидному церковному сторожу подтолкнули воображение, вот мне и приснилось такое.

Она положила голову на руки и зарыдала так отчаянно, как будто у нее разорвалось сердце. Какой же я глупец! Но причиненного ей вреда мне показалось мало. Я подошел и обнял ее.

– Тэсси, дорогая, прости меня! Мне не следовало пугать тебя такой чепухой. Но ты же разумная девушка, истинная католичка, ты ведь не веришь в сны?

Она сжала мою руку и положила голову на плечо с нервной дрожью, я гладил и утешал ее.

– Ну же, Тэсс, открой глаза и улыбнись.

Ее глаза медленно открылись и встретились с моими, но их выражение было настолько странным, что я вновь принялся ее успокаивать.

– Тэсси, все это вздор, ведь ты не боишься, что из-за этого тебе причинят вред.

– Нет, – ответила она, но алые губы ее дрожали.

– Тогда в чем дело? Ты напугана?

– Да, но не за себя.

– Значит, за меня? – весело спросил я.

– Да, – прошептала она почти неслышно. – Ты мне небезразличен.

Сначала я рассмеялся, но затем вдумался в ее слова и был потрясен. Я стоял как каменный. И это была еще одна глупость, которую я совершил. Текучая пауза между ее словами и моими породила в моей голове тысячи ответов на ее невинное признание. Я мог обратить все в шутку, мог сделать вид, что неправильно ее понял, мог уверить ее, что здоров как бык, и в конце концов сказать, что она не может меня любить. Но отреагировал я быстрее, чем пришел к разумному ответу. Размышления утратили всякий смысл, потому что было поздно – я поцеловал ее в губы…

В тот вечер я, как обычно, прогуливался по Вашингтон-сквер, размышляя о событиях этого дня. Никакого выхода я не находил. Отступать было некуда, и я учился смотреть будущему в лицо. Я не был хорошим человеком, даже порядочным меня нельзя было назвать, но мне и в голову не приходило обманывать себя или Тэсси. Единственная любовь моей жизни была похоронена в залитых солнцем лесах Бретани. Была ли она похоронена навсегда? Надежда кричала: «Нет!» Три года я прислушивался к голосу надежды, три года ждал легких шагов у себя на пороге. Забыл ли я Сильвию! Нет! – кричала надежда.

Я сказал, что не был хорошим человеком. Это правда, но не был и опереточным злодеем. Я вел легкую, безрассудную жизнь, не отказывался от удовольствий, которые жизнь мне предоставляла, сожалел об их последствиях, иногда горько сожалел. Единственное, к чему я относился серьезно, не считая рисования, было утраченное, если не исчезнувшее в бретонских лесах.

Сожалеть о произошедшем сегодня было поздно. Что бы ни управляло мной: жалость, внезапная нежность к ее печали или жестокое стремление к удовлетворению собственного тщеславия, – теперь все стало на свои места, и поскольку я не собирался ранить невинное сердце, то мне было понятно, что нужно делать. Пылкость и сила, глубокая страсть, о которой я даже не подозревал, несмотря на весь мой воображаемый жизненный опыт, поставили передо мной выбор – следовало либо принять ее, либо отослать от себя.

То ли из-за того, что я не люблю причинять другим боль, то ли из-за того, что я нисколько не похож на мрачного пуританина, не знаю, но я не хотел принимать на себя ответственность за этот бездумный поцелуй и на самом деле даже не успел подумать о последствиях, когда открылись врата ее сердца и поток чувств хлынул на меня. Люди, которые никогда не забывают о своем долге, находят угрюмое удовольствие в том, чтобы сделать несчастными всех вокруг и себя самих. Но я таким не был. Я не посмел оттолкнуть ее. После того как буря утихла, я сказал, что для нее было бы лучше любить Эда Берка и носить простое золотое колечко, но она даже слышать об этом не хотела. Я подумал, раз уж она решила полюбить человека, за которого не сможет выйти замуж, то лучше бы это был я. По крайней мере, я относился бы к ней с бережной любовью, и ее безрассудное увлечение не причинило бы ей ненужных страданий. Вот почему я принял решение, хотя и знал, что исполнить его будет трудно. Я вспомнил, чем обычно оканчиваются платонические отношения, и вспомнил, с каким отвращением думал об этом. Понимая, что, будучи человеком беспринципным, я брал на себя слишком большую ответственность, и все же ни на секунду не сомневался, что она будет со мной в безопасности. Если бы на месте Тэсси была какая-нибудь другая девушка, мне бы и в голову не пришло чем-то жертвовать ради нее. Я представил себе, как все будет развиваться дальше. Либо ей все это быстро надоест, либо она будет настолько несчастной, что мне придется жениться на ней или уехать прочь. Если я женюсь на ней, она определенно будет несчастной. Она была слишком неподходящей для меня женой, а я, в свою очередь, был неподходящим мужем для любой женщины. Вся моя прошлая жизнь не давала мне права жениться. Если я уеду, она тяжело это перенесет, но в конце концов оправится и выйдет замуж за какого-нибудь Эди Берка, впрочем, может быть решится на какую-нибудь безрассудную глупость. С другой стороны, если я ей надоем, то перед ней вновь откроется жизнь с прекрасными перспективами на Эди Берка, обручальные кольца, пухлых младенцев, квартирку в Гарлеме и бог знает чем еще.

Прогуливаясь среди деревьев у Арки Вашингтона, я пришел к мнению, что в любом случае она найдет во мне доброго друга, а дальше будь что будет. Я вернулся домой и переоделся в вечерний костюм, потому что в маленькой записке, оставленной на комоде, было написано: «В одиннадцать за тобой придет такси». И подпись: «Эдит Кармайкл, Метрополитен-театр».

В тот вечер я ужинал, вернее, мы вместе с мисс Кармайкл ужинали в «Солари». Когда рассвет начал золотить крест на Мемориальной церкви, я ступил в Вашингтон-сквер, оставив Эдит в Брансуике. В парке не было ни души, когда я шел по аллее от статуи Гарибальди к дому Гамильтона, но, проходя мимо церкви, я заметил фигуру, сидящую на каменных ступенях. При виде белого одутловатого лица по спине у меня пробежал озноб, и я ускорил шаги. Он что-то произнес вслед, то ли предназначенное мне, то ли он просто бормотал под нос, но внезапно во мне вспыхнул яростный гнев от того, что это существо посмело ко мне обратиться. Я едва не повернулся, чтобы ударить его тростью по голове, но прошел дальше и, войдя в «Гамильтон», направился в свою квартиру.

Долго я метался по кровати, пытаясь избавиться от звука его голоса, но не мог. Его бормотание наполнило мой мозг, как густой жирный чад или запах гниения. И пока я метался, его голос во мне становился все более отчетливым, и я начал понимать слова, которые он произнес. Медленно проявлялся смысл этих звуков, и наконец я осознал его.

– Ты нашел желтый знак?

– Ты нашел желтый знак?

– Ты нашел желтый знак?

Я был в ярости. Что он хотел этим сказать? Проклиная его, я повернулся и заснул, но, проснувшись, выглядел бледным и измученным, потому что сон прошлой ночи повторился, и он беспокоил меня сильнее, чем я думал.

Я оделся и спустился к себе в студию. Тэсси сидела у окна, но, когда я вошел, она поднялась и потянулась ко мне за невинным поцелуем. Она выглядела такой изящной и милой, что я вновь поцеловал ее и сел перед мольбертом.

– Так, где эскиз, который я начал вчера? – спросил я.

Тэсси слышала меня, но ничего не ответила. Я принялся рыться среди груды холстов.

– Поторопись, Тэсс, нельзя пропустить утренний свет.

Среди холстов эскиза не было, и я огляделся вокруг. Тэсси стояла возле ширмы, одетая.

– Что случилось? – спросил я. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да.

– Тогда поторопись.

– Ты хочешь, чтобы я позировала, как… всегда?

И тут я понял. Нас ждало новое осложнение. Разумеется, я потерял лучшую обнаженную модель, которую когда-либо видел. Я взглянул на Тэсси. Щеки у нее были пунцовыми. Увы! Увы! Мы ели с Древа познания, так что Эдем и райская невинность ушли в прошлое, по крайней мере для нее. Наверное, она заметила разочарование на моем лице, потому что сказала:

– Я буду позировать, если хочешь. А эскиз тут, я спрятала его за ширму.

– Нет, – сказал я. – Мы начнем заново.

Я пошел в гардероб, выбрал мавританский костюм, покрытый блестящей мишурой. Это был настоящий костюм, и очарованная Тэсси удалилась за ширму. Когда она вышла оттуда, я был поражен. Ее длинные черные волосы были перехвачены надо лбом бирюзовым венцом и ниспадали до самого пояса. На ногах красовались вышитые остроконечные туфли, а юбка, причудливо расшитая арабесками из серебра, открывала щиколотки. Темно-синяя жилетка, расшитая серебром, и короткая мавританская рубашка, усыпанная бирюзой, удивительно ей шли.

Она подошла ко мне и с улыбкой подняла лицо. Я сунул руку в карман и, вытащив золотую цепочку с крестом, продел ей через голову.

– Она твоя, Тэсси.

– Моя, – запнулась она.

– Твоя. Теперь садись позировать.

В ответ она с лучезарной улыбкой убежала за ширму и явилась оттуда с маленькой коробочкой, на которой было написано мое имя.

– Я собиралась отдать ее тебе, когда пойду домой, – сказала она. – Но не утерпела.

Я открыл коробку. На розовой подушке внутри лежала булавка из черного оникса с инкрустированным золотым символом или буквой. Буква не была ни арабской, ни китайской, как я потом выяснил, она вообще не принадлежала ни к одному из черловеческих языков.

– Вот, я хочу подарить тебе это на память, – робко сказала она.

Я был раздосадован, но сказал, что вещица мне очень нравится, и пообещал всегда ее носить. Она пристегнула булавку под отворотом моего пальто.

– Тэсс, это глупо – покупать такую дорогую вещь, – сказал я.

– Я ее не покупала, – засмеялась она.

– Тогда откуда она у тебя?

И она рассказала, что нашла эту вещицу возле Аквариума в Бэттери-парке, что размещала в газетах объявления о пропаже, но в конце концов потеряла надежду найти владельца.

– Это было прошлой зимой, – сказала она. – В тот самый день, когда мне впервые приснился страшный сон про катафалк.

Я вспомнил о своем сне прошлой ночью, но ничего не сказал.

И вот мой уголь летает над новым холстом, а Тэсси неподвижно стоит на подиуме для моделей.

III

Следующий день у меня не задался. Перетаскивая холст в раме с мольберта на мольберт, я поскользнулся на натертом полу и тяжело упал на оба запястья. Руки были так сильно растянуты, что я не мог держать в руках кисть и бродил по мастерской, впиваясь глазами в незаконченные наброски и рисунки. Наконец отчаяние охватило меня, я закурил, разминая большие пальцы.

В окна стучал дождь, он стучал по крыше церкви, своим мерным шумом доводя меня до нервного срыва. Тэсси сидела у окна с шитьем, время от времени поднимала голову и смотрела на меня с таким невинным состраданием, что я устыдился своего раздражения и стал искать себе занятие. Все газеты и книги в библиотеке были мной уже прочитаны, но я подошел к книжным шкафам и принялся локтем раскрывать дверцы. Каждый том я помнил по цвету и осматривал их все, медленно обходя библиотеку и насвистывая, чтобы поднять себе настроение. Я уже собирался вернуться в студию, когда мой взгляд упал на том, переплетенный змеиной кожей, он стоял в углу верхней полки крайнего нижнего шкафа. Я не помнил этой книги и снизу не мог разобрать бледную надпись на корешке, поэтому позвал Тэсси. Она вышла из студии и забралась наверх по раскладной лесенке, чтобы достать книгу.

– Как называется? – спросил я.

– «Король в желтом».

Я был ошарашен. Кто ее туда положил? Как это могло произойти в моей квартире? Я давно решил, что не открою этой книги и ни за что не куплю. Боясь, как бы любопытство не заставило меня открыть ее, я даже не заглядывал в книжные магазины. Если бы мне и хотелось прочесть ее, то ужасная трагедия молодого Кастанье[25], которого я знал, мешала мне ознакомиться с этими проклятыми страницами. Я отказывался слушать пересказы и запрещал обсуждать вслух ее вторую часть, так что не представлял, что там написано. На ядовитый переплет я уставился, как на змею.

– Не трогай ее, Тэсси, спускайся!

Разумеется, моего запрета оказалось достаточно, чтобы пробудить ее любопытство, и, прежде чем я успел это предотвратить, она подхватила книгу и, смеясь, затанцевала с ней по комнате. На мой зов она ответила коварной улыбкой и ускользнула из моих беспомощных рук, и мне пришлось ее преследовать.

– Тэсси! – воскликнул я, снова вбегая в библиотеку. – Послушай, я не шучу. Убери эту книгу, я не хочу, чтобы ты ее открывала.

Библиотека была пуста. Я обошел обе гостиные, заглянул в спальни, прачечную и кухню, вернулся в библиотеку, обыскивая каждый уголок. Она так хорошо спряталась, что я обнаружил ее только через полчаса, бледную и безмолвную, у окна кладовой наверху. С первого взгляда я понял, как она наказана за свою глупость. «Король в желтом» лежал у ее ног, открытый на второй части. Я взглянул на Тэсси – ее было уже не спасти. Взяв ее за руку, я повел девушку в студию. Она казалась потрясенной настолько, что, когда я приказал ей лечь на диван, она повиновалась беспрекословно. Через несколько минут глаза ее смежились, дыхание стало ровным и глубоким, но я никак не мог определить: спит она или нет. Долго я сидел рядом с ней, при этом она не шевелилась и не говорила, наконец я вернулся в кладовую и поднял книгу менее пострадавшей рукой. Том был тяжелым, как свинец, но я отнес его в студию, уселся на коврик у дивана, открыл и прочел от начала до конца. И когда, ослабевший от избытка чувств, я устало откинулся на диван, Тэсси открыла глаза и взглянула на меня…

Некоторое время мы перекидывались бессмысленными словами, пока я не осознал, что мы обсуждаем «Короля в желтом». О, какой грех писать такие слова – слова, ясные, как кристалл, прозрачные и мелодичные, как чистый родник, слова, которые сверкают и переливаются, как отравленные алмазы Медичи! Будь проклята душа, способная очаровать и оглушить человека такими словами – словами, что понятны глупцу и мудрому, что дороже драгоценных камней, что баюкают лучше музыки, что ужаснее смерти!

Мы говорили и говорили, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки, она умоляла меня выбросить булавку черного оникса, причудливо инкрустированную тем, что на самом деле было не чем иным, как желтым знаком. Почему я отказал ей? В этот час, когда я пишу это признание, сидя у себя в спальне, как мне хотелось бы знать, что помешало мне отцепить от груди желтый знак и бросить его в огонь? Уверен, что я желал этого, но все же Тэсси напрасно умоляла меня. Наступила ночь, тянулось время, а мы все бормотали друг другу о Короле и Бледной Маске. С затуманенных шпилей города отыграла полночь. Мы говорили о Хастуре и Кассильде, пока за окнами клубились туманы, похожие на облачные волны, что катятся и разбиваются о берега озера Хали.

В доме стояла тишина, и не раздавалось ни звука с улиц, укрытых туманом. Тэсси лежала среди подушек, ее лицо было серым пятном во мраке, но руки сжимали мои ладони, и я знал, что мы читаем мысли друг друга, потому что поняли тайну Гиад и раскрыли Фантом Истины. А потом, когда мы перебрасывались быстрыми словами и мыслями, вокруг нас зашевелились тени и далеко-далеко на улицах послышался звук. Все ближе и ближе приближался глухой стук колес, все ближе и ближе, пока не прекратился у самых дверей. Звук прекратился – я выглянул в окно и увидел катафалк с установленным на нем гробом.

Ворота внизу открылись и закрылись. Трясясь всем телом, я подкрался к своей двери и заперся на все замки, но мог ли хоть один из них удержать существо, явившееся за Желтым знаком? Я слышал, как он очень тихо движется по коридору. Вот он оказался у дверей, и замки осыпались и сгнили от его прикосновения. Вот он вошел. Изо всех сил я вглядывался в темноту, но так и не заметил, как он вошел в комнату. Только тогда я почувствовал, как он окутывает меня холодной, рыхлой хваткой, закричал и забился в смертельной ярости, но руки не слушались. Он сорвал застежку из оникса с моей одежды и ударил меня по лицу. В падении я услышал тихий вскрик Тэсси, дух ее излетел. Я падал и тянулся к ней, потому что видел, как открывается из тьмы изодранное рубище Короля в желтом. И да поможет нам бог.

Я мог бы еще многое сказать, но вряд ли это как-то поможет миру. Что касается меня, надежда моя умерла. Я лежу здесь и пишу, не заботясь о том, удастся ли закончить это до того, как умру. Я вижу, как доктор собирает порошки и флаконы, подавая стоящему рядом с ним доброму священнику неопределенный жест.

Этим двоим любопытно узнать о трагедии – они из внешнего мира, где все еще пишут книги и печатают миллионы газет, но я не стану ничего объяснять. А мой духовник запечатает эти последние слова тайной исповеди, когда завершит надо мной все обряды. Пусть те, кто принадлежит внешнему миру, отправляют своих посланцев в разрушенные дома и на пепелища, пусть их газеты обливаются кровью и слезами, но их любопытству не проникнуть в исповедальню. Эти двое знают, что Тэсси мертва и что я умираю. Им известно, что слуги в доме были разбужены адским криком, а когда ворвались в мою комнату, то нашли одного живого и двух мертвецов. Они еще не знают, что мне предстоит им рассказать. Им неизвестно, что сказал доктор, указывая отвратительную, разложившуюся лужу на полу – мерзкий труп церковного сторожа. Он сказал:

– У меня нет теории, нет объяснения. Этот человек, должно быть, мертв уже в течение нескольких месяцев.

Я знаю, что скоро умру. Я хотел бы, чтобы священник…

Исская дева[26]

Mais je croy que je Suis descendu on puiz Ténébreux onquel disoit Heraclytus estre Vereté cachée[27].

Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: путь орла в небе, пути змеи на скале, путь корабля в море и путь мужчины к деве.

Притч. 30:18–19

I

Все это запустение начало давить на меня. Я сел, чтобы поразмыслить, вспомнить какой-нибудь ориентир, который поможет мне найти выход из нынешнего положения. Если бы я только мог отыскать океан, все сразу стало бы ясно, потому что со скал можно увидеть остров Груа. Отложив ружье и скрючившись за камнем, я поджег трубку и посмотрел на часы. Около четырех часов дня. Я брожу вокруг Керселеца с самого рассвета. Накануне, стоя на скале вместе с Гульвеном и глядя на мрачные болота, по которым сейчас блуждаю, я считал эти пространства лугами, что простираются до самого горизонта. И хотя я понимал, насколько обманчивы расстояния, все же не мог представить, что те непримечательные травянистые впадины, которые я видел, на самом деле необъятные равнины, покрытые дроком и вереском, а то, что казалось мне разбросанными валунами, на самом деле огромные гранитные скалы.

– Это нехорошее место для приезжего, – сказал старый Гульвен, – лучше возьмите проводника.

Но я беспечно ответил:

– Не потеряюсь.

Теперь было ясно, что я заблудился. Я сидел и курил, щурясь от морского ветра, дующего прямо в лицо. Со всех сторон тянулись вересковые пустоши, покрытые цветущим дроком и гранитными утесами. Ни дерева, ни тем более людского жилища не было видно вокруг.

Наконец я поднял ружье, повернулся спиной к солнцу и вновь тронулся в путь. Не было смысла идти по ручьям, которые время от времени пересекали мой путь, потому что они впадали не в океан, а бежали куда-то вглубь материка и питали глухие трясины. Я несколько раз пробовал идти по руслам, но ручьи выводили меня к болотам или к тихим прудам, из которых выпархивали перепуганные бекасы. Я начал уставать. Ружье давило мне на плечо, несмотря на двойную прокладку. Солнце садилось все ниже и ниже, сияя на фоне золотистого дрока и вереска.

Я уходил от него вслед за собственной тенью, которая будто удлинялась с каждым шагом. Ужас скользил по ногам, похрустывал под подошвами, осыпался вокруг желтыми цветами. Впереди дыбился кустарник, заслоняя путь. Между вереском начал попадаться папоротник, однажды из болотной осоки послышалось сонное кряканье дикой утки. Мне встретилась лиса, а когда я наклонился к ручью, чтобы напиться, в соседних камышах тяжело захлопала крыльями цапля. Казалось, я добрался до края равнины.

Наконец я понял, что дальше идти бесполезно, что придется провести ночь на болотах, и, совершенно измотанный, опустился на землю. Еще мягко пригревал вечерний солнечный свет, но уже поднимался морской бриз, ноги в промокших сапогах понемногу коченели. Высоко в небе кружились болотные чайки, словно листки белой бумаги, с далекого болота послышался одинокий птичий крик. Мало-помалу солнце пряталось за равнину, и зенит вспыхнул отраженным светом зари. Я смотрел, как небо меняет цвет с бледно-золотого на розовый, а затем приобретает оттенок тлеющего огня. Надо мной заметались тучи мошкары, а выше рассекали воздух летучие мыши. Веки мои начали смежиться. Внезапно я пробудился от какого-то резкого шума в кустах и открыл глаза. Прямо перед моим лицом колыхалась огромная птица. Мгновение я смотрел на нее не в силах пошевелиться, затем что-то прыгнуло рядом со мной, и птица метнулась в папоротники.

Я моментально вскочил на ноги, вглядываясь в заросли. Из кустов вереска неподалеку донеслись звуки борьбы, а затем все стихло. Я шагнул вперед, держа ружье наготове, но, подойдя ближе, закинул его за плечо и застыл в молчаливом изумлении. На земле лежал убитый заяц, а на нем сидел великолепный сокол. Один коготь он вонзил в шею животного, а другим крепко держал его безвольное тело. Но меня удивил не просто вид сокола, сидящего на добыче. Я видел такое не раз. На когтях птицы было что-то вроде поводка, а с него свисал металлический кругляш, похожий на колокольчик. Птица устремила на меня свои безжалостные желтые глаза, а потом занялась добычей. В тот же миг среди вереска послышались торопливые шаги, из темноты вынырнула девушка. Не взглянув на меня, она подошла к соколу, просунула руку в перчатке ему под грудь и оторвала его от добычи. Ловко накинув на голову птицы маленький колпак и все так же держа ее на перчатке, девушка наклонилась за зайцем. Лапки животного она опутала веревкой и привязала ее к своему поясу. А после этого пошла обратно по своим следам. Когда она проходила мимо, я приподнял фуражку, и она едва заметно кивнула в знак приветствия.

Я был так восхищен открывшейся картиной, что мне и в голову не пришло искать у незнакомки спасения. Однако, когда она отошла, я опомнился: если я не хочу в эту ночь спать на продуваемой всеми ветрами пустоши, то мне следует поскорее заговорить. При первых моих словах она заколебалась, а когда я подошел к ней, мне показалось, что в ее прекрасных глазах мелькнул страх. Я смиренно объяснил ей свое неприятное положение, она вспыхнула, с любопытством оглядывая меня.

– Очевидно, что вы не из Керселеца, – сказала она.

В ее нежном голосе не было и следа бретонского акцента, мелодия ее речи была мне незнакома, и все же казалось, что я слышал подобную речь когда-то раньше, в ней чувствовалось что-то странное и неопределимое, похожее на мотив старинной песни.

Я объяснил, что приехал из Америки и впервые в Финистере[28], охочусь ради собственного развлечения.

– Американец, – повторила она тем же мелодичным голосом. – Я никогда прежде не встречала американцев. – С минуту она помолчала, потом, взглянув на меня, добавила: – Если бы вы шли всю ночь, то не смогли бы добраться до Керселеца даже в сопровождении проводника.

Веселенькая новость!

– Мне бы найти крестьянскую хижину, где можно было бы поесть и переночевать.

Сокол у нее на запястье заклекотал и помотал головой. Девушка погладила его блестящие перья и посмотрела на меня.

– Посмотрите вокруг, – мягко сказала она. – Видите край болот? Север, юг, восток, запад. Видите что-нибудь, кроме вереска и папоротников?

– Нет, – ответил я.

– Эти пустоши – заброшенное место. Войти сюда легко, но иногда вошедшим не суждено их покинуть. Здесь нет крестьянских хижин.

– Что ж, если вы укажете, в какой стороне Керселец, завтра мне потребуется меньше времени, чтобы вернуться туда.

В ее глазах промелькнуло выражение, похожее на жалость.

– Ах, войти на пустоши легко, довольно нескольких часов. Выйти – другое дело, это может занять столетия.

Я изумленно уставился на нее, решив, что неправильно ее понял. Прежде чем я открыл рот, она вытащила из-за пояса свисток и свистнула.

– Вам нужно присесть отдохнуть, – сказала она мне. – Вы проделали долгий путь и устали.

С этими словами она подобрала свои юбки и, сделав мне знак следовать за ней, направилась сквозь заросли папоротников к плоскому камню.

– Они придут прямо сюда, – сказала она и, присев на один край валуна, предложила мне сесть на другой конец. После свечение небес начало угасать, в розовой дымке слабо замерцала одинокая звезда. Длинный колеблющийся клин перелетных птиц плыл на юг у нас над головами, на болотах кричал чибис.

– Эта вересковая пустошь прекрасна, – тихо сказала она.

– Прекрасна, но жестока к чужакам, – ответил я.

– Прекрасна и жестока, – мечтательно повторила она. – Прекрасна и жестока.

– Как женщина, – глупо добавил я.

– О! – воскликнула она и посмотрела на меня, затаив дыхание. Ее темные глаза встретились с моими, и мне показалось, что она рассердилась или испугалась. – Как женщина, – вполголоса повторила она, – жестокие слова. – Потом, помолчав, добавила, словно про себя: – Жестоко с его стороны говорить такое!

Я принялся сбивчиво извиняться за свою необдуманную, хотя и безобидную реплику. Девушка казалась такой встревоженной, что я решил, что сболтнул нечто ужасное, сам того не зная, и, обливаясь потом, припомнил ловушки, которые французский язык расставляет для иностранцев. Пока я пытался исправить впечатление, с пустоши донеслись голоса и девушка поднялась на ноги.

– Нет, – сказала она с легкой улыбкой на бледном лице. – Я не приму ваших извинений, сударь, но уверяю вас, вы ошибаетесь. И это будет моей местью. Смотрите, вот идут Хастур и Рауль.

В сумерках показались две мужские фигуры. У одного на плечах висел мешок, а другой нес перед собой обруч, словно официант поднос. Обруч был привязан ремнями к его плечам, и по краю сидели три сокола в колпаках и со звенящими колокольцами. Девушка подошла к сокольничему и быстрым движением отправила своего сокола на обруч, там он быстро устроился между своими товарищами, а те покачали головами в колпаках и взъерошили перья, колокольцы на их ремешках вновь зазвенели. Второй мужчина шагнул вперед, почтительно поклонился, забрал зайца и бросил его в мешок.

– Это мои ловчие, – объяснила девушка, поворачиваясь ко мне с мягким достоинством. – Рауль – хороший сокольничий, когда-нибудь я сделаю его обер-егермейстером. Хастур бесподобен.

Двое молчаливых мужчин вежливо поклонились мне.

– Я сказала, что докажу вам, как вы ошибались, сударь, – продолжала она. – Моя месть будет состоять в том, что вы окажете мне любезность и в моем доме найдете пищу и кров.

Прежде чем я успел ответить, она заговорила с сокольничими, и те сразу двинулись через вересковую пустошь. Милостивым жестом она предложила мне следовать за ней. Не знаю, сумел ли я убедить ее в своей глубочайшей благодарности, но она, казалось, слушала меня с удовольствием, пока мы шли по росистой траве.

– Вы не устали? – спросила она.

В ее присутствии об усталости я совсем позабыл и сказал ей об этом.

– Ваша галантность выглядит несколько старомодной, – сказала она, а когда я смутился, тихо добавила: – О, мне это нравится. Мне нравится все старомодное. Так приятно слышать от вас красивые речи.

Болота вокруг нас затихли под призрачной пеленой тумана. Ржанки перестали кричать, замолкли сверчки и прочие мелкие луговые создания, но мне казалось, что, как только мы удалялись, они вновь заводили свои песни. Двое высоких ловчих шагали по вереску далеко впереди нас, и слабый перезвон колокольчиков долетал до наших ушей как бы издалека.

Внезапно из тумана выпрыгнула великолепная гончая, за ней еще одна, и еще, и еще, и наконец полдюжины псов запрыгали вокруг девушки, идущей рядом. Она ласкала и гладила их рукой в перчатке, разговаривала с ними в причудливых выражениях, которые запомнились мне из старинных французских рукописей.

Затем соколы на обруче, который нес ловчий впереди, принялись бить крыльями и кричать. Откуда-то за пределами видимости донеслись звуки охотничьего рога. Собаки бросились на его зов и исчезли в сумерках, соколы захлопали крыльями и тревожно закричали на своем насесте, а девушка начала напевать песню рога. Ее чистый голос мягко зазвучал в ночном воздухе.

Chasseur, chasseur, chassez encore,

Quittez Rosette et Jeanneton,

Tonton, tonton, tontaine, tonton,

Ou, pour, rabattre, dès l’aurore,

Que les Amours soient de planton,

Tonton, tontaine, tonton[29].

Пока я прислушивался к ее прекрасному голосу, впереди вырастала неясная серая громада, которая скоро обрела отчетливые контуры. Раздавались радостные звуки рога, лаяли гончие и клекотали соколы. В воротах мерцал факел, сквозь открытую дверь дома струился свет. Мы прошли по шаткому деревянному мосту, а когда прошли надо рвом и ступили на небольшой каменный двор, огороженный стенами со всех сторон, мост со скрипом и скрежетом поднялся позади нас. Из открытых дверей вышел мужчина и, склонившись в приветствии, подал девушке чашу. Она прикоснулась к ней губами, затем, вернув ее, прошептала: «Примите мое гостеприимство».

В этот момент один из ловчих подал другую чашу, но, прежде чем передать ее мне, подал ее девушке, и та ее пригубила. Сокольничий сделал жест, чтобы забрать чашу обратно, но девушка заколебалась на мгновение, а затем шагнула вперед и сама подала мне чашу. Я почувствовал, что это акт необычайной любезности, но не понимал, чего от меня ждут, и замешкался. Девушка покраснела. Я сообразил, что должен действовать быстро.

– Мадемуазель, – запинаясь, проговорил я, – незнакомец, спасенный вами от опасностей, которых он не в силах вообразить, осушает эту чашу из рук самой нежной и прелестной из всех французских хозяек.

– Во имя Его, – пробормотала она, крестясь, пока я пил. Затем, шагнув в дверной проем и обернувшись ко мне, она подала руку и ввела меня в дом, повторяя снова и снова: – Добро пожаловать в крепость Ис.

II

На следующее утро я проснулся под звуки рога и, спрыгнув со старинной кровати, подошел к занавешенному окну, сквозь которое пробивался солнечный свет. Рог умолк, когда я выглянул во двор внизу.

Человек, похожий на двух вчерашних сокольничьих, словно брат, стоял посреди своры собак. За спиной у него висел изогнутый рог, в руке он держал длинный хлыст. Собаки поскуливали и визжали вокруг него в предвкушении, в огороженном дворе слышался топот лошадей.

– По коням! – крикнул кто-то по-бретонски, и оба сокольничьих с соколами на запястьях въехали во двор, заполненный собачьей сворой.

Затем я услышал другой голос, от которого кровь застучала у меня в жилах.

– Луи, гони собак как следует, не жалей ни шпор, ни хлыста. Ты, Рауль, и ты, Хастур, следите за птицами и по возможности обращайтесь с ними помягче. Жардине – послушная птица, но тебе, Рауль, придется нелегко с этим дикарем. Дважды на прошлой неделе он слетывал с вертлюга, хотя и привык к залову. Эта птица пролавливается часто, и вабить ее не так-то просто.

Может, я сплю? Старинный язык соколиной охоты, на котором написаны древние манускрипты, исчезнувший старофранцузский звучал в моих ушах, пока лаяли собаки и звенели колокольцы соколов под топот беспокойных лошадей. Она вновь заговорила на сладостном, полузабытом языке:

– Если ты, Рауль, предпочтешь избежать лова со своим слетком, я не стану тебя неволить. Жаль было бы портить такой прекрасный день с плохо обученным челигом. Оставить его дома, возможно, было бы правильнее. Нужно время, чтобы он вловился.

Тогда сокольничий Рауль поклонился, привстав на стременах, и ответил:

– Если мадемуазель будет угодно, я предпочел бы оставить этого сокола себе.

– Именно это мне угодно, – сказала она. – Я знаю, что могу поучиться у тебя соколиной охоте, мой дорогой Рауль. Мсье Луи, седлайте коня!

Охотник с рогом метнулся в арку и через мгновение вернулся верхом на сильном вороном жеребце в сопровождении ловчего.

– Ах, скорее, скорее, трубите в рог, Луи!

Серебристая мелодия охотничьего рога заполнила двор, гончие рванулись в ворота, и с мощеного двора донесся стук копыт по подъемному мосту. Скоро звуки затихли и затерялись в вересковых пустошах. Рог звучал все дальше и дальше, пока не превратился в слабый отзвук, и песня парящего жаворонка не заглушила его.

Я услышал, как голос внизу ответил на чей-то вопрос из дома:

– Я не жалею об охоте, поеду в другой раз. Следует быть учтивой к гостю, запомни, Пелажи!

Из дома донесся слабый голос:

– Учтивой!

Я разделся и помылся с головы до ног ледяной водой из огромного глиняного корыта, что стояло на каменном полу у моей кровати. Затем огляделся в поисках одежды. Моя исчезла, но на скамье у дверей лежала чужая. Я был вынужден облачиться в костюм, который положили туда, вероятно, потому что моя одежда не просохла. Все было на месте: шляпа, башмаки, охотничий камзол из серебристо-серой домотканой материи, – однако плотно облегающий костюм и бесшовные туфли принадлежали иному веку. Мне припомнилась странная одежда трех ловчих во дворе. Я подумал, что это какой-нибудь местный бретонский наряд, но, одевшись и встав перед зеркалом между окон, понял, что выгляжу как молодой средневековый охотник, а не как современный бретонец. Поколебавшись, я надел шляпу. Могу ли я спуститься вниз и предстать перед хозяйкой в этом чудном обличье? Ничего не поделаешь, моя собственная одежда исчезла, в старинной комнате не было следов колокольчика, чтобы позвать слугу, поэтому я удовольствовался тем, что вытащил из шляпы соколиное перо, и, открыв дверь, спустился вниз.

У камина в большой комнате у подножья лестницы сидела старая бретонка и ткала пряжу. При моем появлении она подняла глаза и, дерзко улыбаясь, пожелала мне доброго утра на бретонском языке, я с улыбкой ответил ей по-французски. В ту же минуту появилась хозяйка дома. Она ответила на мое приветствие с грацией и достоинством, от которых у меня защемило сердце. Ее прелестные темные вьющиеся волосы были увенчаны головным убором, который окончательно развеял все сомнения об эпохе, к которой относился мой собственный костюм. Ее стройная фигура была изящно обтянута домотканым охотничьим платьем, отделанным серебром, на запястье, затянутом в перчатку, она держала одного из своих любимых соколов. С естественной простотой она взяла меня за руку и повела во двор, в сад. Усевшись за стол, мило пригласила меня присоединиться к ней. Потом с мягким странным акцентом расспросила о том, как я провел ночь, удобен ли костюм, который старая Пелажи приготовила для меня, пока я спал. Я взглянул на свою одежду и обувь, которые сохли на солнце у садовой ограды, и возненавидел их. Какое убожество по сравнению с моим нынешним изящным костюмом! Я сказал ей об этом со смехом, но она серьезно согласилась со мной.

– Мы выбросим вашу одежду, – тихо промолвила она.

Растерянный, я попытался объяснить, что не смогу принять подарка и что, хотя в этой части страны принято проявлять гостеприимство, но по возвращении во Францию я буду выглядеть в этом наряде просто нелепо.

Она рассмеялась и покачала хорошенькой головкой, невнятно пробормотав что-то по-французски. Потом выбежала Пелажи – на подносе у нее стояли две миски с молоком, буханка белого хлеба, фрукты, блюдо с медовыми сотами и бутыль темно-красного вина.

– Я еще не завтракала. Не будете ли вы столь любезны присоединиться ко мне? Признаться, я очень голодна, – улыбнулась хозяйка.

– Я до самой смерти запомню каждое ваше слово, – вдруг выпалил я, чувствуя, как загорелись щеки.

«Она решит, что я сошел с ума», – добавил я про себя, но она повернулась ко мне с сияющими глазами.

– Ах, значит, мсье знаком с рыцарским кодексом?..

Она перекрестилась и преломила хлеб. Я сидел и смотрел на ее белые руки, не смея поднять глаз.

– Прошу вас, ешьте! Почему у вас такой встревоженный вид?

Почему? Теперь я знал ответ. Я отдал бы жизнь за то, чтобы прикоснуться губами к этим розовым ладоням, – теперь это я знал. С того момента, как вчера вечером на пустошах я заглянул в ее темные глаза, я полюбил. Всеобъемлющее и внезапное чувство лишило меня дара речи.

– Вы нездоровы? – вновь спросила она.

Как человек, который подписывает себе приговор, я тихо ответил:

– Да, я болен от любви к вам. – Поскольку она молчала, неподвижно замерев, та же сила вновь невольно шевельнула мои губы, и я сказал: – Я, недостойный самой легкомысленной из ваших речей, злоупотребляющий гостеприимством, с дерзкой самонадеянностью отвечаю на вашу любезность. Я люблю вас.

Она опустила голову на руки и тихо ответила:

– «Я люблю вас». Мне очень дороги ваши слова. «Я люблю вас».

– Тогда я добьюсь взаимности.

– Добейтесь.

Я застыл, глядя ей в лицо. Она тоже молчала. Ее милое личико покоилось на ладонях, и, когда ее глаза встретились с моими, я понял, что ни слова не произнес вслух. Это наши души говорили друг с другом. Я выпрямился, чувствуя, как юность и счастье заструились в каждой моей жилке. Она, с ярким румянцем на прелестном лице, словно только что пробудившись от сна, смотрела вопросительно, и я задрожал от восторга. Мы прервали молчание, заговорив каждый о себе. Я назвал свое имя, она назвала свое. Мадемуазель Жанна д’Ис.

Она рассказала о смерти родителей, о том, что девятнадцать лет провела в этом маленьком укрепленном форте вместе со своей няней Пелажи, Глемарком Рене – слугой и четырьмя сокольничьими – Раулем, Гастоном, Хастуром и Сьер-Пирью Луи, который служил еще ее отцу. Она никогда не выходила за пределы вересковых пустошей, никогда не видела ни одной живой души, кроме слуг и Пелажи. Как она узнала о Карселеце? Возможно, слуги говорили об этом месте.

От своей няньки Пелажи она слушала предания о Волколаке, о Жанне Фландрской[30]. Пряла лен, занималась вышиванием. Развлечением ее были только соколы и гончие. Встретив меня на пустошах, она так испугалась, что едва не упала при звуке моего голоса. Правда, она видела корабли со скал, но, насколько хватало глаз, вересковые пустоши, по которым она бродила, были лишены следа человека. Старая Пелажи рассказывала, что, заблудившись среди этих равнин, человек может никогда не вернуться, потому что они заколдованы. До встречи со мной она никогда не думала, правда ли это. И не знала, бывали когда-нибудь ее слуги снаружи, могут ли они уйти с пустошей, если захотят? Книгам, по которым Пелажи учила ее читать, было по несколько сотен лет.

Обо всем этом она рассказывала мне с наивной серьезностью, присущей лишь детям. Она с легкостью произнесла мое имя и уверила в том, что если меня зовут Филипп, то во мне течет французская кровь. Она не проявляла ни малейшего желания узнать что-либо о внешнем мире, и я подумал, что россказни няньки лишили ее всякого интереса к чужим землям.

Мы все еще сидели за столом. Она бросала виноград мелким полевым птицам, что бесстрашно подлетали к нашим ногам. Я заикнулся было об уходе, но она и слышать об этом не хотела, и не успел я опомниться, как дал обещание остаться на неделю, чтобы поохотиться с соколом и гончими. Я также получил дозволение приезжать к ней из Карселеца и навещать ее после моего ухода.

– Не знаю, что буду делать, если вы не вернетесь, – невинно сказала она, и я, понимая, что нельзя пробуждать ее внезапным признанием в любви, сидел молча, едва осмеливаясь дышать.

– Вы часто будете приезжать? – спросила она.

– Очень! – ответил я.

– Каждый день?

– Каждый день.

– О, я так счастлива! Приезжайте посмотреть на моих соколов!

Она встала, вновь взяла меня за руку с детской непосредственной властностью, и мы пошли через фруктовый сад к лужайке у ручья. Там из травы виднелись пятнадцать-двадцать пней, и на каждом, кроме двух, сидело по соколу. Птицы были привязаны к насесту ремнями, а те, в свою очередь, крепились стальными замками прямо на когтистых лапах. Струи чистой родниковой воды протекали извилистым потоком мимо каждой птицы.

Соколы подняли крик, когда появилась девушка. Она переходила от одного к другому, лаская, поднимая на запястье или наклоняясь, чтобы поправить ремень.

– Разве они не милые? – спросила она. – Вот этот – сапсан. Мы называем его беспородным, потому что он умеет хватать добычу только во время открытой погони. Это голубой сокол. В соколиной охоте его называют благородным, потому что он поднимается высоко над долиной и, кружась, падает на добычу. Это северный кречет, тоже благородный. Это дербник, а это терселет – с ним охотятся на цаплю.

Я спросил, как она выучила старинный язык соколиной охоты. Этого она не помнила, но предположила, что, должно быть, отец научил ее, когда она была совсем маленькой.

Потом она отвела меня к соколиному гнезду.

– В соколиной охоте птенцов называют гнездари, – пояснила она. – Молодики – это те, кто готов покинуть гнездо и могут перепрыгивать с ветки на ветку. Птица, которая еще не вылиняла, называется слетком. Сокол, вылинявший в неволе, – это вешняк. Птица, которую поймали уже после линьки, называют старой. Рауль научил меня наряжать сокола. Хотите, покажу, как это делается?

Она уселась на берегу ручья среди птиц, а я бросился к ее ногам, весь внимание.

Исская дева подняла розовый пальчик и серьезно начала:

– Сначала нужно поймать сокола.

– Я попался, – ответил я.

Она очень мило рассмеялась и сказала, что меня будет несложно учить, так как я слишком доверчив.

– Просто я уже приручен, пойман и привязан.

Она радостно засмеялась:

– О мой храбрый сокол, так ты вернешься на мой зов?

– Я ваш, – серьезно ответил я.

Румянец залил ее щеки, и она вновь подняла пальчик:

– Так слушайся же графиню Жанну д’Ис.

Она погрузилась в задумчивость, глаза ее неотрывно следили за летними облаками.

– Филипп, – произнесла она наконец.

– Жанна, – прошептал я.

– Вот и все. Филипп и Жанна.

Она протянула мне руку, и я коснулся ее губами.

– Добейтесь меня, – сказала она, и на этот раз тело и душа говорили в унисон. После неловкого молчания она добавила: – Давайте лучше поговорим о соколиной охоте.

– Начинайте, – предложил я. – Итак, вы поймали сокола…

Жанна д’Ис взяла меня за руку и рассказала, как с бесконечным терпением молодого сокола приучают садиться на запястье, как мало-помалу он привыкает к звенящим колокольцам и к ремешкам на лапах.

– Сначала их кормят досыта, – рассказывала она. – Потом постепенно уменьшают корм, который в соколиной охоте называют паштетом. По прошествии многих дней эти птицы привыкают слетать на запястье за пищей. Паштет привязывают к концу веревки, или леурра, и учат птицу подлетать, как только ловчий начинает крутить леурр над головой. Сначала я роняю паштет, и, когда подлетает сокол, он находит пищу на земле. Через некоторое время он учится хватать ее в движении, когда леурр крутят над головой или тянут к себе. После этого сокола легко научить нападать на дичь, ведь она уже почувствовала вкус к охоте.

Раздался пронзительный крик одного из соколов, и Жанна встала, чтобы поправить ремешок, но птица все еще хлопала крыльями и клекотала.

– Осторожно, Филипп!

Я огляделся и сначала не увидел ничего, что вызывало у птицы беспокойство. Теперь уже все соколы присоединились к ней. Затем взгляд мой упал на плоский камень у ручья, с которого вскочила девушка. Серая змея медленно ползла по валуну, и глаза ее сверкали на плоской треугольной голове, как капли воды.

– Змея…

– Ведь она не ядовита? – спросил я.

Девушка указала на черное V-образное пятно:

– Это верная смерть, гадюка.

Я наблюдал, как змея медленно выползает по гладкому камню на солнечный свет. И шагнул вперед, чтобы рассмотреть ее поближе, но Жанна схватила меня за руку.

– Нет, Филипп, я боюсь!

– За меня?

– Да, Филипп, я люблю тебя.

Тогда я обнял ее и поцеловал в губы, повторяя без конца одно слово:

– Жанна, Жанна, Жанна.

Когда она, дрожа, прильнула ко мне, я почувствовал, как что-то кольнуло меня в ногу, но не придал этому значения и был укушен снова. Острая боль пронзила меня. Я заглянул в нежное лицо Жанны д’Ис, целуя, приподнял и оттолкнул от себя. Затем, наклонившись, оторвал гадюку от лодыжки и растоптал ей голову. Помню слабость и оцепенение. Помню, как упал на землю. Сквозь медленно стекленеющие глаза я видел белое лицо Жанны, склоненное надо мной. И когда свет в моих глазах погас, я все еще чувствовал ее руку на своей шее и бархатную щеку на холодеющих губах.

* * *

Я открыл глаза и в ужасе огляделся. Жанна исчезла. Я видел ручей и плоский камень, раздавленную гадюку в траве, но соколы и пни исчезли. Я вскочил на ноги. Сад, деревья, подъемный мост и обнесенный стеной двор исчезли. Я тупо уставился на груду серых развалин, увитых плющом. Между ними проросли огромные деревья. Я пополз вперед, волоча одеревеневшую ногу, и тут с верхушки дерева слетел сокол, взмыл ввысь и, описывая сужающиеся круги, исчез в облаках.

– Жанна! Жанна! – закричал я, но голос замер у меня на губах. Я упал на колени в траву. По воле Божьей, сам того не ведая, я стоял на коленях перед разрушенным каменным храмом в честь Скорбящей Божией Матери. Я увидел печальное лицо Девы, вырезанное из холодного камня. Я увидел крест и тернии у ее ног и прочитал под ними:

«Помолитесь о душе Жанны Исской.

Она умерла молодой из любви к Филиппу, незнакомцу.

1573 г.».

На холодной плите лежала женская перчатка, все еще теплая, благоухающая.

Рай пророков

Коль не пускают в рай порочных жен,

А пьяниц ждет безжалостный огонь,

То есть ли, право, этот рай небесный?

Ведь он пустей, чем нищего ладонь.

Омар Хайям

Мастерская[31]

Он с улыбкой сказал:

– Ищи ее по всему свету.

Я ответил:

– Зачем так далеко? Мой свет здесь, в этих стенах под стеклянной крышей, здесь, среди позолоченных кувшинов, потускневших рам и старых полотен, черных сундуков и резных стульев с высокими спинками, окрашенных в синий и золотой.

– Так чего же ты ждешь? – спросил он.

И я ответил:

– Я узна́ю ее.

Шаги, голос, песня на улице. Песня казалась мне знакомой, но голоса и шагов я не помнил.

– Глупец! Песня та же самая, только голос и шаги изменились с годами.

Языки пламени в камине шептали над побелевшим пеплом: «Не жди, они прошли, и шаги, и голос».

Он улыбнулся и повторил:

– Ищи ее по всему свету!

Я ответил:

– Зачем так далеко? Мой свет здесь, в этих стенах под стеклянной крышей, здесь, среди позолоченных кувшинов, потускневших рам и старых полотен, черных сундуков и резных стульев с высокими спинками, окрашенных в синий и золотой.

Призрак[32]

Призраки прошлого не уходят.

– Если это правда, – вздохнула она, – что я твоя подруга, то давай останемся здесь навсегда. Ты обо всем забудешь здесь, под летним небом.

Я прижал ее к себе, уговаривая, лаская, я обнял ее, бледную от гнева. Она вырвалась из объятий.

– Если это правда, – вздохнула она, – что я твоя подруга, то давай останемся здесь навсегда.

Призраки прошлого не уходят.

Жертва[33]

Я шел по цветочному лугу. Лепестки цветов были белее снега, сердцевины – чище золота.

Где-то вдалеке кричала женщина:

– Я убила любимого!

Из кувшина она поливала цветы кровью. Те цветы, у которых лепестки были белее снега, сердцевины чище золота.

Я шел по лугу, читая тысячи имен на кувшине, из которого выливалась, пузырясь, свежая кровь.

– Я убила любимого! – кричала женщина. – Мир жаждал, теперь пусть насытится!

Она прошла мимо, и я видел, как она поливает цветы кровью. Лепестки их были белее снега, сердцевины чище золота.

Судьба[34]

Я подошел к мосту, который нельзя перейти.

– Проходи! – прокричал страж, но я ответил с улыбкой:

– Еще есть время.

Он захохотал и закрыл врата.

К мосту, который нельзя перейти, подходили старцы и юноши. И всем им было отказано. Я лениво стоял и считал несчастливцев, пока не устал от их плача и горестных стенаний. Тогда я подошел к мосту, который нельзя перейти. Люди в толпе у ворот вопили:

– Он пришел слишком поздно!

Я засмеялся и сказал:

– Еще есть время!

– Проходи! – крикнул сторож.

И когда я вошел во врата, он улыбнулся и закрыл их за мной.

Толпа[35]

В тесной толпе я стоял рядом с Пьеро. Все взгляды были устремлены на меня.

– Над чем они смеются? – спросил я.

Он хохотал, отряхивая мел с моего плаща:

– Я не вижу. Должно быть, кто-то забавный. Может быть, честный вор?

Все взгляды были устремлены на меня.

– Кошелек! – закричал я. – Пьеро! Помогите, вор!

Все смеялись.

– У меня украли кошелек.

Вперед выступила Истина с зеркалом в руках.

– Если это честный вор, – сказала она, – то Пьеро отыщет его с помощью зеркала.

Пьеро хохотал, отряхивая мел с моего плаща.

– Видишь, – сказал он, – Истина – честная воровка, она возвращает тебе зеркало.

Все взгляды были устремлены на меня.

– Хватайте Истину! – воскликнул я, позабыв, что потерял вовсе не зеркало, а кошелек, стоя рядом с Пьеро в тесной толпе.

Клоун[36]

– Она была невинна? – спросил я, но он лишь усмехнулся, покачивая бубенцами на колпаке.

– Заколот, – хихикал он. – Вспомни о долгом путешествии, о тревожных днях и ужасе ночей. Вспомни, как скитался ради нее, год за годом по чужой земле, тоскуя по родным и близким, тоскуя по ней! Заколот, – хихикал он, прислушиваясь к звону бубенцов на колпаке.

– Она встретила его у ворот, – хихикал он. – Но в ее дружеском приветствии слышались недомолвки.

– Она была невинна? – спросил я.

– Заколот, – хихикал он. – Вспомни о долгом путешествии, о тревожных днях и ужасе ночей. Вспомни, как скитался ради нее, год за годом по чужой земле, тоскуя по родным и близким, тоскуя по ней! Заколот, – хихикал он, прислушиваясь к звону бубенцов на колпаке.

– Она была невинна? – спросил я.

Но он в ответ лишь огрызнулся, прислушиваясь к звону бубенцов на колпаке.

Зеленая комната[37]

Клоун повернул к зеркалу напудренное лицо.

– Быть честным – значит быть красивым, – сказал он. – Но кто может сравниться с моей Белой Маской?

– Кто может сравниться с его Белой Маской? – спросил я у Смерти.

– Кто может сравниться со мной? – ответила Смерть. – Кто бледнее меня?

– Ты очень красива, – вздохнул клоун, отворачивая от зеркала напудренное лицо.

Испытание любви[38]

– Если правда, что ты любишь, – сказала Любовь, – тогда чего же ты ждешь? Отдай ей эти бриллианты, которые обесчестят ее и тебя, за то, что ты любишь опозоренную. Если правда, что ты любишь, – сказала Любовь, – тогда чего же ты ждешь?

Я отнес ей бриллианты, но она растоптала их.

– Научи меня ждать! Я люблю тебя!

– Тогда подожди, если это правда, – сказала Любовь.

Улица Четырех ветров

Слезы с очей утри,

Руки скрести в покое,

Спящей душой воспари

К небу, отринув земное.

Свет вечерней звезды,

Алые слезы рассвета, –

Сердцем услышишь ты

Грядущее в небе этом.

I

Зверек остановился на пороге, настороженный, готовый бежать в любую секунду. Северн[39] отложил палитру и протянул руку. Кошка стояла неподвижно, не отводя от него желтых глаз.

– Кошка, – мягко сказал он, – иди сюда.

Кончик длинного хвоста неуверенно дернулся.

– Иди сюда, – повторил он.

Очевидно, его голос успокоил ее, потому что она медленно согнула лапы и опустилась на пол, опоясывая себя хвостом и не сводя с человека глаз.

Он с улыбкой поднялся из-за мольберта. Кошка спокойно смотрела, как он подходит и склоняется над ней. Не сморгнув, следила она за его рукой, пока та не коснулась ее головы. Затем хрипло мяукнула.

Северн уже давно привык говорить с животными, потому что жил в одиночестве, и теперь спросил:

– Ну, что такое, киска?

Ее робкие глаза искали его взгляд.

– Понятно, сейчас дам.

Бесшумно двигаясь, он захлопотал, сполоснул блюдце, наполнил его остатками молока из бутыли на подоконнике и, опустившись на колени, раскрошил булочку в ладонях.

Существо осторожно прокралось к блюдцу.

Рукояткой перочинного ножа он перемешал крошки с молоком и отступил назад, когда она уткнулась мордочкой в эту смесь. Он молча наблюдал. Время от времени блюдце звякало о плитку пола, когда она толкала его мордой. Наконец она съела весь хлеб и начисто вылизала молоко пурпурным языком, и блюдце засияло, как полированный мрамор. Затем она равнодушно повернулась к человеку спиной и принялась умываться.

– Ну вот и молодец, – сказал Северн.

Она дернула ухом, но не повернулась и не прервала своего занятия. По мере того как счищалась грязь, Северн видел, что природа создала эту кошку белой. Правда, местами шерсть у нее сошла то ли после болезни, то ли после уличных драк. У нее был тонкий облезлый хвост и торчали острые позвонки. Но чем дальше она вылизывалась, тем очевиднее становилась ее прелесть. Он подождал, когда она закончит, прежде чем продолжить разговор. Когда она наконец открыла глаза и легла с уютно поджатыми под себя передними лапами, он снова произнес очень мягко:

– Киска, ну-ка расскажи, что тебя тревожит?

При звуке его голоса кошка утробно зарычала, и он понял, что так она пытается мурлыкать. Он наклонился, чтобы почесать ее за ушком, и она вновь мяукнула, дружелюбно и вопросительно. На что он ответил:

– Конечно, теперь тебе намного лучше. А когда отрастет твоя шерстка, будешь красавицей.

Польщенная, она встала и принялась тереться о его ноги, выказывая приязнь, на что он отвечал с серьезной вежливостью:

– Так что же привело тебя сюда, на улицу Четырех ветров? И как ты сумела преодолеть пять пролетов лестницы и найти дверь, где тебе будут рады? Что остановило тебя, когда я отвернулся от холста, чтобы встретиться с тобой глазами? Ты кошка из Латинского квартала, а я человек из Латинского квартала. И почему ты носишь на шее шелковую розовую подвязку?

Кошка забралась к нему на колени и громко замурлыкала, когда он провел рукой по ее мягкой шерстке.

– Извини, если я покажусь тебе нескромным, – продолжал он ленивым, успокаивающим тоном, подражая ее мурлыканью, – но я не могу не думать об этой подвязке такого странного цвета, да еще с серебряной застежкой. А она серебряная, потому что я вижу на ней знак монетного двора, как предписано законом Французской республики. Итак, что делает на твоем изголодавшемся тельце розовая подвязка с искусной вышивкой – шелковая подвязка с серебряной застежкой? Мне не хотелось бы, чтобы ты сочла меня нескромным, но не принадлежит ли эта подвязка твоей хозяйке? Кто она? Какая-нибудь пожилая дама, что живет воспоминаниями о былой красоте? Наверное, она обожала тебя, раз одела на тебя собственное украшение? Шея у тебя тонкая, а подвязка впору. Я вижу – а я очень внимателен, – что ее можно еще распустить. Пять маленьких отверстий на ремешке доказывают это. А пятое отверстие изношено, как будто язычок застежки к нему привык.

Кошка удовлетворенно выпускала коготки. На улице было очень тихо.

– С какой стати твоя хозяйка надела на тебя вещицу, которую носила сама? И кажется, не снимая. Как у тебя на шее оказался этот кусочек шелка с серебром? Может быть, это была минутная прихоть, когда ты, еще не утратив на улице свою красоту, вошла в спальню, чтобы пожелать хозяйке доброго утра? Да, наверное, она уселась среди подушек, и вьющиеся волосы ее рассыпались по плечам, когда ты с мурлыканьем вскочила к ней на кровать. Да, так оно и было. – Он зевнул, откинувшись на спинку кресла.

Кошка мурлыкала у него на коленях, сжимая и расжимая коготки.

– Давай я расскажу тебе о ней, кошка? Она прекрасна, твоя хозяйка, – сонно бормотал он. – У нее волосы тяжелые, как отполированное золото. Я мог бы нарисовать ее, но не на холсте, потому что мне потребовались бы краски более яркие, чем у радуги. Я рисовал бы ее с закрытыми глазами, потому что только во сне можно найти оттенки, которые мне нужны. Из страны снов я взял бы лазурь небес, не омраченных облаками, чтобы нарисовать ее глаза. Для губ – розы из дворцового сада. Для ее лба подошли бы заснеженные горы, что восходят до самой луны, – о, в стране снов луна куда выше, чем у нас. Она… прекрасна, твоя хозяйка.

Слова замерли у него на губах, веки опустились.

Кошка также уснула, уютно свернувшись в клубок и прижавшись щекой к своему исхудалому боку, лапы расслабились и обмякли.

II

– К счастью, – сказал Северн, потягиваясь в кресле, – время обеда уже прошло. Потому что на ужин могу предложить тебе только то, что можно купить за один серебряный франк.

Кошка на коленях поднялась, выгнула спину, зевнула и посмотрела на него.

– Что же мы купим? Жареную курицу с салатом? Нет? Может, ты предпочитаешь говядину? Да, я принесу яйца и немного белого хлеба. Вина. А для тебя – молока, ладно? И еще свежей воды. – Он указал на ведро в раковине.

С этими словами он надел шляпу и вышел из квартиры. Кошка проводила его до двери, а после того, как он вышел, устроилась поудобнее, принюхиваясь к щелям и прислушиваясь к каждому скрипу старого дома.

Дверь внизу открылась и закрылась. Кошка на мгновение насторожилась, заволновалась, прижав уши в тревожном ожидании. Потом поднялась, дернув хвостом, и бесшумно обошла студию. Она чихнула от скипидара в банке, отпрянула к столу и, обнюхав кусок красного воска, уселась у двери, не отводя глаз от порога. Раздалась тоненькая кошачья жалоба.

Когда Северн вернулся, вид у него был мрачный, но кошка, с подчеркнутой радостью принялась тереться худым телом о его ноги, с удовольствием сунула голову ему под руку и при этом надсадно мурлыкала.

Он положил на стол кусок мяса, завернутый в коричневую бумагу, разрезал его перочинным ножом на куски, налил в блюдце молока. Кошка уселась над ним, одновременно мурлыча и лакая.

Пока он ел яйцо с кусочком хлеба, наблюдал, как она управляется с кусками мяса, а потом из ведра в раковине наполнил водой чашку. Как только он уселся и взял ее на колени, она сразу свернулась калачиком и начала вылизываться. Он вновь заговорил, время от времени ласково ее поглаживая.

– Кошка, я знаю, где живет твоя хозяйка. Это рядом, под этой самой протекающей крышей, только в северном крыле, которое я считал необитаемым. Привратник сказал мне об этом. Он сегодня случайно почти что трезв. Мясник с набережной Сены, где я покупал мясо, знает тебя, а старый боров-булочник отзывался о тебе с насмешкой. Они рассказывают жестокие истории о твоей госпоже, но я им не верю. Говорят, она ленива, тщеславна и сластолюбива. Говорят, она легкомысленна и безрассудна. Щуплый скульптор с первого этажа, который покупал булочки у старого борова, сегодня вечером впервые заговорил со мной, хотя раньше мы всегда только кланялись друг другу. Он сказал, что твоя госпожа безупречно порядочна и красива. Он видел ее лишь однажды и не знает ее имени. Сам не пойму, почему я так горячо поблагодарил его.

Боров сказал:

– На этой проклятой улице Четырех ветров дуют злые ветры.

Скульптор был смущен, но, выходя из лавки, сказал мне:

– Мсье, я уверен, что она так же порядочна, как и красива.

Кошка закончила умываться, мягко спрыгнула на пол, подошла к двери и принюхалась. Он опустился на колени рядом с ней, расстегнул подвязку и подержал ее в руках.

– На серебряной застежке под пряжкой выгравированы слова. Красивые. «Сильвия Эльвен». Сильвия – женское имя. Эльвен – название города. В Париже, в этом квартале улицы Четырех ветров, имена меняют по прихоти моды и в зависимости от времен года. Город Эльвен я знаю, потому что там встретился с судьбой лицом к лицу, и она была безжалостна. Но знаешь ли ты, что у судьбы в Эльвене было имя и звали ее Сильвия?

Он вернул подвязку на место и встал над кошкой, присевшей у закрытой двери.

– Слово «Эльвен» чарует меня. Оно напоминает о лугах и чистых реках. Слово Сильвия тревожит, как запах мертвых цветов.

Кошка мяукнула.

– Да, да, – сказал он успокаивающе, – я отпущу тебя. Ведь твоя Сильвия – не моя. Мир велик, Эльвин – место не такое уж неизвестное. И все же в тесноте и грязи бедного Парижа, среди печальных теней этого ветхого дома мне приятно слышать ее имя.

Он поднял кошку на руки и понес по тихому коридору к лестнице. Пять пролетов вниз, в залитый лунным светом двор, мимо берлоги скульптора, потом через ворота северного крыла, вверх по изъеденной древоточцами лестнице, пока не добрался до закрытой двери. Пришлось долго стучать, прежде чем что-то шевельнулось в комнате и дверь сама открылась. Как только он переступил порог, кошка выпрыгнула у него из рук и метнулась в тень. Он прислушался, но ничего не услышал. Тишина была гнетущей, и тогда он чиркнул спичкой. Прямо под локтем у него оказался стол, а на столе – свеча в позолоченном подсвечнике. Он зажег ее и огляделся. Комната была огромной, вышитые занавеси прогибались под собственной тяжестью. Над камином виднелась резная полка, посеревшая от пепла погасших костров. В нише окна стояла кровать, мягкое и тонкое, словно кружево, покрывало свисало на полированный пол. Он поднял свечу над головой. У ног его лежал носовой платок. Слегка надушенный. Он повернулся к окну. Перед ним стояло канапе с наброшенным шелковым платьем, ворохом белых и тонких, как паутина, кружев, длинных смятых перчаток, на полу валялись чулки, остроносые башмаки и розовая шелковая подвязка, украшенная прихотливыми цветами и серебряной застежкой. Удивленный, он шагнул вперед и отдернул тяжелые шторы. На мгновение свеча вспыхнула в его руке, и глаза встретились с другими глазами, широко открытыми, улыбающимися, а пламя свечи осветило волосы, тяжелые, как золото.

Она была не настолько бледной, как он. Глаза ее были спокойны, как у ребенка, но он вздрогнул, дрожа с головы до ног, и свеча мерцала в его руке.

Наконец он прошептал:

– Сильвия, это я… – и повторил: – Это я.

Затем, зная, что она мертва, он поцеловал ее в губы.

И всю долгую ночь кошка мурлыкала у него на коленях, сжимая и разжимая мягкие коготки, пока небо над улицей Четырех ветров не побледнело.

Улица Первого снаряда

Не плачь. Уйдет ущербная луна,

Луною новой сменится она, –

А та, в свой срок, согбенною старухой

Исчезнуть, жизнь дав новому, должна.

I

В комнате было уже темно – высокие крыши напротив почти не впускали в нее декабрьский день. Девушка придвинула стул поближе к окну и, выбрав толстую иглу, продела в нее нить и завязала узелок. Затем она разгладила на коленях детскую одежку, наклонилась, откусила нить и достала из-под подола иголку помельче. Отряхнув нитки, кусочки кружев, она снова положила вещицу на колени.

Затем она вытащила иголку с ниткой из корсажа и пропустила ее сквозь пуговицу. Рука у нее дрогнула, нитка оборвалась, и пуговица покатилась по полу. Девушка подняла голову. Ее глаза были прикованы к предзакатной полоске над крышами. С улиц доносились звуки, похожие на барабанный бой, а за ними, издалека, неслось неясное бормотание, нарастающее, грохочущее вдалеке, словно волны, бьющие о скалы, а потом уползающие вниз с угрюмым рычанием.

Холод усилился, пронизывающий холод. Он остекленил вчерашнюю слякоть. С улицы отчетливо слышались звуки, резкие, металлические – звуки выстрелов, стук ставень, изредка – человеческих голосов. Воздух отяжелел от темного холода. Было больно дышать, и каждое движение давалось с трудом.

Пустынное небо устало раскинулось над городом печальными облаками. Эта печаль пропитала холодный город, разрезанный пополам замерзшей рекой, великолепный город с башнями и куполами, набережными, мостами и тысячами шпилей. Она разливалась по площадям, захватывала проспекты и дворцы, кралась по мостам и ползла по узким улочкам Латинского квартала под этим серым декабрьским небом. Тоска, глубокая тоска. Сеял мелкий ледяной дождь, посыпая тротуар крошечной кристаллической пылью. Она барабанила по стеклам и скапливалась вдоль подоконника. Свет в окне почти погас, и девушка снова низко склонилась над своей работой. Наконец она вновь подняла голову и откинула волосы со лба.

– Джек…

– Да, милая?

– Не забудь вычистить палитру.

– Хорошо, – сказал он и, взяв палитру, уселся на пол перед печкой. Его голова и плечи оставались в тени, но пламя освещало колени и отсвечивало красным на лезвии мастихина. В свете пламени рядом виднелась цветная шкатулка, на крышке было вырезано:

Дж. Трент

Школа изящных искусств[40]

1870

Надпись была украшена американским и французским флагом.

Мокрый снег бил в стекла, покрывая их звездами и бриллиантами. Он быстро таял от тепла внутри комнаты, стекал вниз и застывал папоротниковыми узорами. Заскулила собака, и послышался стук маленьких лапок по оцинкованной печи.

– Джек, наверное, Геркулес проголодался.

Топот лап за печкой усилился.

– Он скулит, – нервно продолжала она, – и если не от голода, то потому что…

Голос ее дрогнул. Воздух наполнился гулом, окна завибрировали.

– О Джек, – воскликнула она. – Еще один… – но ее голос потонул в звуке снаряда, разрывающего облака над головой[41].

– Близко, – пробормотала она.

– Да нет, – бодро ответил он. – Упал где-то на Монмартре… – И, так как она промолчала, добавил с преувеличенным безразличием: – Они не станут стрелять по Латинскому кварталу. И во всяком случае, у них нет такой батареи, которая могла бы его разрушить.

– Джек, дорогой, когда ты покажешь мне статуи мсье Уэста?

– Держу пари, – сказал он, бросив палитру и подходя к окну, – что сегодня здесь была Колетт.

– Почему? – спросила она, широко раскрыв глаза. – Вот почему ты так? Ну правда, мужчины слишком утомительны своим вечным всезнайством. Предупреждаю тебя, если мсье Уэст вздумал, будто Колетт…

С севера со свистом и оконной дрожью пронесся еще один снаряд. Он пролетел над домами с протяжным визгом, и стекла зазвенели.

– А вот это было близко, – выпалил он.

Они помолчали некоторое время, потом он заговорил весело:

– Ну, продолжай, Сильвия, что ты там нападала на бедного Уэста…

Но она только вздохнула:

– Ах, милый, я не могу делать вид, что привыкла к свисту снарядов.

Он уселся на подлокотник кресла рядом с ней.

Ее ножницы со звоном упали на пол, следом полетело шитье, и, обхватив его обеими руками за шею, она забралась к нему на колени.

– Не уходи сегодня, Джек.

Он поцеловал ее в приподнятое лицо:

– Ты же знаешь, я должен.

– Когда я слышу снаряды и знаю, что ты в городе…

– Они падают на Монмартре…

– А могут упасть в Школе изящных искусств, ты сам сказал, что два снаряда упали на набережную Орсе.

– Это случайность.

– Джек, сжалься, возьми меня с собой.

– А кто приготовит обед?

Она встала и бросилась на кровать.

– Я не смогу к этому привыкнуть. Знаю, что тебе нужно уходить, но прошу тебя, не опаздывай к обеду. Если бы ты знал, как я страдаю. Я ничего не могу с собой поделать, не сердись, милый!

– Там безопасно, как у нас дома.

Она следила, как он наполнял спиртовку, а когда зажег ее и взялся за шляпу, чтобы уйти, она вскочила и молча к нему прижалась.

– Помни, Сильвия, что мое мужество подпитывается твоим. Ну же, я должен идти. – Она не отрывалась, и он повторил: – Я должен идти.

Она отступила, как будто собираясь заговорить, он ждал, но она только смотрела на него, и тогда он поцеловал ее чуть небрежно со словами: «Не волнуйся, милая».

Спустившись с последнего пролета лестницы, он увидел хромую консьержку, которая спешила к нему навстречу, размахивая письмом, и кричала:

– Мсье Джек, вам просил передать мсье Феллоуби.

Он взял записку и, прислонившись к дверному косяку, прочел:

«Дорогой Джек!

Я уверен, что у Брейта не осталось ни полушки. Думаю, у Феллоуби тоже. Брейт это отрицает, а Феллоуби наоборот. Так что делай выводы сам. Я устраиваю пир. Жду и тебя.

С уважением,

Уэст.

P. S. Феллоуби просил денег у Хартмана и его банды. В этом есть что-то гадкое, а может, он просто скряга.

P. P. S. Я отчаянно влюблен и уверен, что ей нет до меня никакого дела».

– Спасибо, – с улыбкой сказал Трент консьержке. – Как поживает папаша Коттар?

Старуха покачала головой и указала на занавешенную кровать в ее каморке.

– Папаша Коттар, – бодро воскликнул Трент, – как вы сегодня?

С этими словами он отдернул занавеску над кроватью. На смятых простынях лежал старик.

– Вам лучше?

– Лучше, – устало подтвердил тот и, помолчав, спросил: – Есть новости, мсье Джек?

– Я сегодня еще не выходил из дома. Расскажу все, что услышу, – и добавил себе под нос: «Видит бог, слухов и так предостаточно». – Не унывайте, вы сегодня уже лучше выглядите.

– Стреляют?

– Да. Генерал Трошу вчера вечером отдал приказ.

– Это ужасно…

«Куда уж хуже! – думал Трент, выходя на улицу и поворачивая за угол, в сторону набережной Сены. – Что может быть хуже бойни, фу! Хорошо, что я не принимаю в этом участия».

Улица была пустынной. Несколько женщин, укутанных в рваные шинели, едва ползли по подмерзшему тротуару, и убого одетый уличный мальчишка крутился у канавы на углу бульвара. Свои лохмотья он подпоясал веревкой вокруг талии. На ней висела крыса, все еще теплая и кровоточащая.

– Там еще одна! – прокричал он Тренту. – Я ее задел, но она ушла.

Трент пересек улицу и спросил:

– Сколько?

– Два франка за четвертинку жирной. Столько дают на рынке Сен-Жермен.

Он сильно закашлялся, потом вытер лицо ладонью и хитро взглянул на Трента.

– На прошлой неделе крысу можно было купить целиком за 6 франков, но, – тут мальчишка выругался, – крысы покинули набережную Сены, а возле новой больницы их теперь травят. Могу продать вам эту за семь франков. Между прочим, на острове Сен-Луис я за нее возьму десять.

– Врешь, – сказал Трент. – Имей в виду, если ты будешь обманывать людей в своем квартале, они очень быстро сделают с тобой то же самое, что ты с крысами.

Он внушительно посмотрел на мальчишку, а тот сделал вид, что хмыкнул. Затем Трент со смехом бросил крысолову франк. Мальчишка поймал его и, сунув в рот, повернулся к канаве. На секунду он присел на корточки и неподвижно, настороженно замер, глядя на решетку канализации, затем рванулся вперед и швырнул камень в желоб. Трент оставил его, когда он добивал визжащую свирепую серую крысу, которая извивалась в канаве.

«Скорее всего, Брейт тоже этим кончит, бедняга», – подумал он.

Он торопливо свернул в грязный проулок, где находилась Школа изящных искусств, и вошел в третий дом с левой стороны.

– Мсье дома, – прошептал старый консьерж.

Дом? В голой каморке только в углу стояла железная кровать, умывальник и еще кувшин на полу.

У двери показался Уэст, загадочно подмигивая и приглашая Трента войти. Брейт, который рисовал прямо в постели, чтобы совсем не замерзнуть, поднял голову, засмеялся и пожал вошедшему руку.

– Что новенького?

На риторический вопрос ему ответили как обычно:

– Стреляют.

Трент присел на кровать.

– Откуда это у тебя? – удивился он, указывая на курицу в раковине умывальника.

Уэст улыбнулся.

– Вы что, миллионеры?

Брейт слегка смущенно начал:

– Это один из подвигов Уэста…

Но Уэст перебил его:

– Погоди, я сам расскажу. Понимаешь, еще перед осадой мне дали рекомендательное письмо к одному типу – зажравшемуся банкиру, то ли немцу, то ли американцу. Ну, ты видел таких. Я забыл про письмо, а сегодня решил воспользоваться и обратился к нему. Подлец живет с комфортом. Стреляет, представляешь? Стреляет прямо у себя в гостиной! Слуга снисходительно взял мое письмо и визитку и оставил меня в коридоре. Это мне, конечно, не понравилось. Я прошел за ним в первую комнату и чуть не упал в обморок при виде яств, разложенных на столе у камина. Вернулся слуга. Как дерзко он себя вел! «Нет-с, хозяина нет, ему некогда принимать рекомендательные письма в такое время. Осада и другие деловые затруднения…» Я врезал наглецу по морде, забрал курицу со стола и бросил визитку на пустое блюдо. В общем, обошелся с ним, как и следовало обращаться с прусской свиньей, которая вздумала строить из себя Вильгельма Завоевателя.

Трент покачал головой.

– Забыл сказать, что Хартман там часто обедает, так что я делаю выводы, – продолжил Уэст. – Теперь про курицу. Половина для меня и Брейта, половина для Колетт, но ты, конечно, поможешь мне справиться с моей частью, потому что я не голоден.

– Я тоже, – начал Брейт, но Трент, с небрежной улыбкой глядя на их напряженные лица, покачал головой и сказал: – Что за чепуха, ты же знаешь, я вообще не бываю голодным.

Уэст заколебался, покраснел и аккуратно отделил порцию Брейта, но сам ни кусочка не съел. Пожелав всем спокойной ночи, он поспешил в дом 470 по улице Серпантин, где жила милая девушка по имени Коллет. Она осталась сиротой после Седана[42], и только небо знало, почему на ее щеках до сих пор цветут розы, учитывая, что осада выбелила лица бедняков.

– Пусть порадуется курице. Я действительно верю, что девушка влюблена в Уэста, – сказал Трент. Затем, подойдя к кровати, добавил: – Ну что, старик, давай начистоту. Сколько у тебя осталось?

Тот покраснел.

– Ну же, давай, старина! – настаивал Трент.

Брейт вытащил почти пустой мешочек из-под матраса и протянул его другу с такой простотой, которая почему-то тронула Трента.

– Семь монет, – сосчитал он. – Ты меня удивляешь. Почему, черт возьми, ты ко мне не пришел? Нет, я понимаю, ты заболел, Брайт. Сколько раз повторять тебе одно и то же! Раз у меня есть деньги, это мой долг делиться ими, точно так же, как долг любого американца делиться со мной. Ты не сможешь добыть ни цента, город осажден, американский премьер-министр по локоть увяз в интригах с немцами, и еще бог знает что! Почему ты ведешь себя как дурак?

– Хорошо, Трент, я не буду больше… Но этот долг перед тобой я, возможно, никогда не смогу погасить. Я беден, и…

– Разумеется, ты расплатишься со мной. Если бы я был ростовщиком, я бы взял в заклад твой талант. Когда ты станешь богатым и знаменитым…

– Не надо, Трент…

– Ладно. Только прекрати эти глупости.

Он сунул в мешочек дюжину золотых и, снова спрятав их под матрас, улыбнулся Брейту.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался он.

– Шестнадцать.

Трент легко тронул рукой плечо своего друга.

– А мне двадцать два, и по праву дедули я буду о тебе заботиться. Будешь меня слушаться, пока тебе не исполнится двадцать один год.

– Надеюсь, к тому времени осада закончится, – пошутил Брейт и добавил, побледнев: – Как долго он летит, господи, как долго.

Это замечание относилось к свисту снаряда, парящего среди грозовых облаков в ту декабрьскую ночь.

II

Уэст, стоя в дверях дома на улице Серпантин, сердито ругался. Он говорил, что ему безразлично, нравится это Хартману или нет, он выговаривал, а не спорил с ним.

– Ты называешь себя американцем! – оскалился он. – Да таких американцев полно в Берлине и еще в аду. Ты крутишься вокруг Колетты – в одном кармане белая булка с говядиной, в другом – бутылка вина за 30 франков. И при этом, как американец, не можешь выделить доллар Брейту, когда он умирает с голоду!

Хартман отступил к тротуару, но Уэст двинулся на него, как грозовая туча.

– Не смей называть себя моим соотечественником, – прорычал он, – и художником не смей! Художники не лезут служить в национальную гвардию, там только и делают, что жрут, как крысы, народные припасы. Вот что я тебе скажу, – продолжал он, понизив голос, и от этого Хартман вздрогнул, как ужаленный. – Держись подальше от этой эльзасской кормушки и от самодовольных воров, которые там водятся. Не то… Ты же знаешь, что они могут сделать с неблагонадежными.

– Ты лжешь, собака! – завизжал Хартман и швырнул бутылку прямо в лицо Уэсту. Тот схватил его за горло и, прижав к стене, злобно встряхнул.

– А теперь слушай меня! – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Уж будь уверен, ты у нас неблагонадежный. Я поклянусь, что ты подался в шпионы. Это не мое дело выискивать таких паразитов, я тебя не осуждаю, но послушай меня хорошенько! Ты не нравишься Колетте. Я тебя терпеть не могу, и, если еще раз встречу на этой улице, тебе не поздоровится. Убирайся, мерзкий пруссак!

Хартману удалось вытащить нож из кармана, но Уэст вырвал его и забросил в канаву. Уличный мальчишка, увидев это, разразился громким смехом, который резко прозвучал на пустынной улице. Повсюду начали подниматься ставни, из окон высовывались изможденные люди, желающие знать, почему в голодающем городе смеются.

– Мы победили? – пробормотал один из них.

– Смотри! – воскликнул Уэст, когда Хартман поднялся с тротуара. – Смотри, ты, жмот! Хорошенько запомни эти лица!

Хартман бросил на него ненавидящий взгляд и ушел, не сказав ни слова. Из-за угла внезапно появился Трент, он с любопытством посмотрел на Уэста, который просто кивнул в сторону своей двери и сказал:

– Входи, Феллоуби наверху.

* * *

– Зачем тебе нож? – спросил Феллоуби, когда они с Трентом вошли в студию.

Уэст все еще сжимал его пораненной рукой. Он сказал:

– Случайно порезался, – забросил нож в угол и смыл с пальцев кровь.

Феллоуби, толстый и ленивый, молча наблюдал, но Трент, догадываясь, как все обернулось, с улыбкой подошел к нему.

– Нам нужно кое-что обмусолить! – сказал он.

– Так давай это сюда поскорее, я проголодался, – ответил Феллоуби с шутливым пылом. Трент не поддержал тона и велел слушать.

– Сколько я заплатил тебе неделю назад?

– Триста восемьдесят франков, – ответил тот, скорчив гримасу раскаяния.

– И где они?

Феллоуби начал путаться в объяснениях, но был прерван Трентом:

– Я знаю, что ты все спустил на ветер, ты всегда так делаешь. Мне безразлично, как ты там жил до осады. Я знаю, что ты богат и имеешь право распоряжаться деньгами по своему усмотрению. Я также знаю, что это, в сущности, меня не касается. Но покуда я тебя ссужаю, это мое дело. Я буду давать тебе деньги, пока у тебя не появятся свои, а они у тебя не появятся, пока так или иначе не окончится осада. Я готов делиться тем, что у меня есть, но не желаю видеть, как ты все спускаешь в канаву. О да, я знаю, что ты все мне возместишь, но дело не в этом. Во всяком случае, старина, я высказываю свое мнение как друг. Тебе не станет хуже, если ты воздержишься от плотских удовольствий. Своим упитанным видом ты определенно вызываешь недоумение в этом проклятом городе голодных скелетов!

– Да, я несколько полноват, – признал тот.

– Так это правда, денег у тебя нет?

– Нет, – вздохнул Феллоуби.

– Так что, тебя уже дожидается жареный молочный поросенок на улице Сент-Оноре? – продолжал Трент.

– Что? – промямлил Феллоуби.

– Так я и думал. Я не меньше дюжины раз видел, как ты воздаешь должное молочному поросенку.

Затем, рассмеявшись, он вручил Феллоуби сверток с 20 франками.

– Если пустишь эти деньги на роскошества, будешь питаться запасами собственной плоти, – примолвил он.

И подошел к умывальнику, где сидел Уэст, чтобы помочь тому перебинтовать руку.

– Помнишь, вчера я оставил вас с Брейтом, чтобы отвезти цыпленка Колетте… – сказал Уэст.

– Цыпленка! Боже! – простонал Феллоуби.

– Цыпленка, – повторил Уэст, наслаждаясь страданиями толстяка, – я… в общем… все изменилось. Мы с Колетт должны пожениться…

– И что было с цыпленком? – простонал Феллоуби.

– Заткнись ты уже, – засмеялся Трент и, взяв Уэста под руку, направился к лестнице.

– Бедняжка, – сказал Уэст, – только подумай, ни щепки дров целую неделю, и ничего не сказала мне. Думала, что дрова нужны мне для обжига глины. Черт, когда я это узнал, разбил ухмыляющуюся глиняную нимфу на куски, остальные пусть замерзнут или повесятся! – Помолчав, он робко добавил: – Будешь спускаться, зайди поздоровайся с ней. Это квартира 17.

– Хорошо, – сказал Трент и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Он остановился на третьей лестничной площадке, зажег спичку, просмотрел номера на грязных дверях и постучал в номер 17.

– C’est toi Georges?[43]

Дверь открылась.

– О, простите, мсье Джек, я думала, что это мсье Уэст, – с этими словами девушка мучительно покраснела. – О, я вижу, вы уже слышали… Большое спасибо за пожелания. Мы очень любим друг друга, и я так хочу увидеть Сильвию, рассказать ей и…

– И что же? – улыбнулся Трент.

– Я очень счастлива, – вздохнула она.

– Он прекрасный человек, – ответил Трент и весело добавил: – А приходите с Джорджем сегодня к нам пообедать. Будет скромное угощение, ведь завтра у Сильвии день рождения. Ей исполнится девятнадцать. Я пригласил Торна, и Герналеки приедут с кузиной Одиль. Феллоуби обещал не приводить никого, кроме себя.

Девушка застенчиво приняла приглашение, передала тысячу приветов Сильвии, и он распрощался, пожелав ей спокойной ночи.

Почти бегом, потому что было очень холодно, он перешел Рю-де-Лалюн и вышел на Рю-де-Сен. Ранняя зимняя ночь наступила почти без предупреждения, небо было ясным, мириады звезд мерцали среди облаков. Шла яростная бомбардировка. Раскаты прусских пушек перемежались с глухими ударами артиллерии с горы Мон-Валерьен. Снаряды, пролетая, оставляли в небе следы, словно падающие звезды. Он обернулся и увидел над горизонтом синие и красные ракеты форта Исси. Северная крепость полыхала, как костер.

– Хорошие новости! – выкрикнул какой-то человек. – Армия Луары!

– Эх, старина, наконец-то они пришли! Я же говорил! Не сегодня завтра!

– Так это правда? Была вылазка?

– О боже, вылазка?

– К Сене! Говорят, с Нового моста можно увидеть сигналы Луарской армии.

Рядом с Трентом стоял ребенок и все повторял:

– Мама, мама, значит, завтра у нас будет белый хлеб?

Рядом с ним покачивался старик, он спотыкался и прижимал к груди сморщенные руки, бормоча что-то невнятное.

– Неужели правда? Кто это сказал?

– Какой-то сапожник на улице Бучи слышал, как франтирер[44] говорил капитану национальной гвардии.

Трент последовал за толпой, несущейся по Рю-де-Сен к реке.

Ракета за ракетой рассекали небо, и вот уже на Монмартре загремели пушки, а батареи на Монпарнасе с грохотом присоединились к ним. Мост был запружен людьми.

Трент спросил:

– Кто видел сигналы армии Луары?

– Мы их ждем, – последовал ответ.

Он взглянул на север. Внезапно огромный силуэт Триумфальной арки обрел четкие контуры на фоне взрыва бомбы. Грохот орудия прокатился по набережной, и старый мост завибрировал. Снова над высотой Дюжур последовала вспышка, и сильный взрыв сотряс мост. Затем весь восточный бастион вспыхнул и затрещал, выбросив пламя в небо.

– Так никто не видел сигналов? – снова спросил он.

– Мы ждем, – ответили ему.

– Да, я жду, – пробормотал кто-то позади него. – Голодный, больной, замерзший. Жду. Неужели это вылазка! Они идут с радостью. Нужно голодать? Они голодают. Им некогда сдаваться. Они герои, эти парижане, ведь так, Трент?

Американский врач выглядывал с парапета моста.

– Есть новости, доктор? – машинально спросил Трент.

– Новости? Я ничего не знаю, – сказал доктор. – У меня на это нет времени. Что тут за толпа?

– Говорят, Луарская армия дала сигнал на Мон-Валерьен.

– Бедняги. – Доктор на мгновение огляделся вокруг, а затем сказал: – Я так спешил, так торопился. Не знаю, что делать. После последней вылазки у нас работали пятьдесят машин «Скорой помощи». Завтра будет еще одна вылазка. Я хотел бы, чтобы вы, ребята, приехали в штаб. Нам могут понадобиться добровольцы. Как поживает мадам? – резко добавил он.

– Ну, – ответил Трент, – с каждым днем она все больше нервничает. Сейчас мне нужно быть рядом с ней.

– Позаботьтесь о ней, – сказал доктор. Бросив острый взгляд на толпу, он добавил: – Мне нужно идти. Спокойной ночи! – и поспешил прочь, бромоча: «Бедняги!»

Трент перегнулся через парапет и вгляделся в черную воду, бурлящую под арками моста. Река стремительно несла какие-то темные глыбы, они со скрежетом бились о каменные пирсы, переворачивались и скрывались во тьме. На Марне пошел лед. Пока он стоял, глядя в воду, чья-то рука легла ему на плечо.

– Здравствуйте, Саутуорк, – воскликнул он, оборачиваясь. – Что вы тут делаете?

– Трент, я должен вам кое-что сказать. Бегите отсюда, не надейтесь на Луарскую армию. – И атташе американской миссии взял Трента под руку и повел его в сторону Лувра.

– Значит, все неправда! – с горечью сказал Трент.

– Хуже того, мы в посольстве осведомлены обо всем, но не имеем права разглашать. Я не об этом хотел сказать. Сегодня днем был арестован американец по фамилии Хартман. Вы его знаете?

– Я знаю одного немца, который называет себя американцем. Его зовут Хартман.

– Так вот, его арестовали около двух часов назад и собираются расстрелять.

– Что?

– Конечно, мы в посольстве делаем все возможное, но доказательства кажутся убедительными…

– Он что, шпион?

– Изъятые у него бумаги – довольно веские доказательства. Кроме того, его поймали на мошенничестве в Общественном продовольственном комитете. Он получал паек за пятьдесят человек, не представляю, как ему удавалось. И утверждает, что американский художник. Мы в посольстве вынуждены считаться с этим. Пренеприятный случай.

– Обманывать людей в такое время хуже, чем грабить церковные кружки, – сердито воскликнул Трент. – Пусть его пристрелят!

– Он американский гражданин.

– Да, – с горечью ответил тот. – Американское гражданство – драгоценная привилегия, особенно когда каждый пучеглазый немец…

Все в нем клокотало от ярости.

Саутуорк тепло пожал ему руку.

– Ничего не поделаешь, нам приходится заботиться и о таком отребье. Боюсь, вам придется опознать в нем американского художника, – сказал он с тенью улыбки в глубоких морщинах на лице и пошел прочь через Кур-ла-Рейн[45].

Трент молча выругался и вытащил часы. Семь часов. «Сильвия будет волноваться», – подумал он и вернулся к реке. На мосту все еще топтались люди, дрожа на ветру. Хмурые, оборванные люди всматривались в ночь, ожидая сигналов Луарской армии. Их сердца бились в унисон с грохотом пушек, глаза загорались с каждой вспышкой на бастионах, их надежда взлетала в небо вместе со снарядами.

Черная туча нависла над укреплениями. Горизонт был затянут пушечным дымом, наплывающим на шпили и облака, ветер нес по улицам солому и рваные листовки, сернистый туман постепенно обволакивал набережные, мосты и реку. Сквозь дымовую завесу продирались вспышки выстрелов, а время от времени в прогалах дыма мелькал бездонный черный свод небес, усыпанный звездами.

Трент снова свернул на Рю-де-Сен. Здесь она была печальной, заброшенной, с рядами заколоченных ставен и унылыми рядами незажженных фонарей. Он немного нервничал, раз или два порывался вытащить пистолет, но крадущиеся фигуры в темноте были слишком слабыми от голода и неопасными. Успокоившись, он повернул к своей двери, и тут кто-то набросил ему на горло веревку. Они покатились вместе с противником по обледенелой мостовой, Трент яростно пытался разжать петлю на своей шее. Наконец это ему удалось, и он вскочил на ноги.

– Встань! – крикнул он незнакомцу.

Медленно, с большой осторожностью из сточной канавы выбрался уличный мальчишка, с ненавистью глядя на Трента.

– Ах ты щенок! – сердито воскликнул Трент. – Ты закончишь виселицей! А ну дай сюда веревку! – Чиркнув спичкой, он рассмотрел нападавшего. Это был давешний охотник на крыс.

– Гм, так я и думал, – пробормотал он.

– А, так это ты… – сказал бесстыжий мальчишка.

От наглости, возмутительной дерзости оборванца у Трента перехватило дыхание.

– А знаешь ли ты, юный крысолов, – задыхаясь, проговорил он, – что воров твоего возраста уже расстреливают?

Ребенок равнодушно поднял лицо к Тренту и ответил:

– Ну стреляй.

Это было уж слишком. Трент повернулся на каблуках и вошел в дом. Ощупью поднявшись по неосвещенной лестнице, он наконец добрался до своей площадки и нашел в темноте дверь. Из мастерской доносились голоса, веселый смех Уэста и тоненькое хихиканье Фэллоуби. Наконец он нащупал ручку и, толкнув ее, на мгновение замер, ослепленный светом.

– Ну привет, Джек! – воскликнул Уэст. – Ты неподражаем. Приглашаешь людей на ужин и заставляешь себя ждать. Фэллоуби уже хнычет от голода…

– Хватит, – перебил его Феллоуби. – Может, он вышел, чтобы добыть нам индейку.

– Да он удавиться хотел, видишь след от петли? – загоготал Герналек.

– Теперь понятно, где ты берешь деньги, – добавил Уэст. – Бои без правил…

Трент пожал всем руки и рассмеялся, глядя на бледное лицо Сильвии.

– Я не хотел опаздывать. Просто остановился на мосту посмотреть на бомбардировку. Ты очень волновалась, Сильвия?

Она жалко улыбнулась и что-то пробормотала, судорожно сжав его руку.

– Прошу к столу! – крикнул Фэллоуби, при этом издал радостный клич.

– Успокойся, – заметил ему Трент, – ты тут не хозяин.

Мари Герналек, которая болтала с Колетт, вскочила и взяла Торна под руку. Месье Герналек взял под руку Одиль. Трент с серьезным поклоном предложил руку Колетт. Уэст – Сильвии, а Фэллоуби в одиночестве топтался сзади.

– Сейчас трижды обойдем вокруг стола и будем петь Марсельезу, – сказала Сильвия. – Пусть мсье Фэллоуби стучит по столу и отбивает такт.

Фэллоуби заныл было, что лучше спеть после ужина, но его протест потонул в звенящем хоре: «Aux armes! Formez vos bataillons!»[46] Все дружно маршировали по комнате и распевали изо всех сил: «Marchons, marchons!»[47] Фэллоуби в это время не в такт колотил по столу, утешая себя надеждой, что физические упражнения полезны для аппетита. Черно-коричневый Геракл залез под кровать. Оттуда он тявкал и скулил, покуда Герналек не вытащил его и не посадил на колени Одиль.

– А теперь послушайте, – серьезно сказал Трент, когда все расселись. – Слушайте!

И он прочел меню:

«Горячее:

Говяжий суп по-парижски;

Сардины а-ля Пер-Лашез с белым вином;

Свежая говядина ассорти с красным вином;

Консервированная фасоль а-ля Шассе-пот;

Консервированный горошек Гравелот;

Картофель.

Закуски:

Холодная солонина а-ля Тье;

Тушеный чернослив а-ля Гарибальди.

Десерт:

Чернослив сушеный;

Белый хлеб;

Смородиновое желе;

Чай, кофе, ликеры.

Трубки и сигареты».

Фэллоуби отчаянно зааплодировал, и Сильвия подала суп.

– Разве это не восхитительно? – счастливо вздохнула Одиль.

Мари Герналек с восторгом потягивала суп.

– Не скажешь, что это конина. Очень похоже на говядину, – прошептала Колетт Уэсту.

Закончив, Фэллоуби принялся поглаживать подбородок и прожигать супницу взглядом.

– Добавки, старина? – осведомился Трент.

– Мсье Фэллоуби уже сыт, – объявила Сильвия. – Остатки супа приберегу для консьержки.

Фэллоуби сосредоточил внимание на рыбе. Сардины, только что с углей, имели большой успех. Пока остальные ели, Сильвия сбегала вниз и отнесла суп старой консьержке и ее мужу. А когда она, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, скользнула на свой стул, счастливо улыбнувшись Тренту, тот встал. И за столом воцарилось молчание. Он бросил взгляд на Сильвию и подумал, что никогда еще не видел ее такой прекрасной.

– Вы все знаете, – начал он, – что сегодня моей жене исполняется девятнадцать лет…

Фэллоуби принялся с энтузиазмом раскачивать над головой свой бокал, приводя в шок Одиль и Колетт, своих соседок, а Торн, Уэст и Герналек трижды успели наполнить бокалы, прежде чем стихла буря аплодисментов, которые вызвал тост в честь Сильвии.

В честь именинницы трижды наполнились и осушились бокалы, и снова поднялся Трент:

– А теперь выпьем за республики-близнецы: Францию и Америку!

– За республики! За республики! – загудели все разом и выпили вино под крики: «Да здравствует Франция! Да здравствует любовь! Да здравствует нация!» Затем Трент, улыбнувшись Уэсту, произнес новый тост:

– За счастливую пару!

Сильвия наклонилась и поцеловала Колетт, а Трент поклонился Уэсту. Говядину съели в относительном спокойствии, и, когда отложили часть для стариков-консьержей, Трент воскликнул:

– Выпьем за Париж! Пусть город восстанет из руин и сокрушит захватчиков!

И вновь раздались радостные крики, заглушив на мгновение монотонный стон прусских пушек.

Наконец зажгли сигареты и трубки. Трент прислушался к болтовне, прерываемой всплесками женского смеха и тоненьким хихиканьем Фэллоуби, и сказал Уэсту:

– Сегодня ночью будет вылазка. Я видел хирурга-американца, он как раз собирался отправиться туда и попросил поговорить с вами, ребята. Любая помощь будет ему очень кстати, – потом понизил голос и заговорил по-английски: – А я завтра утром поеду на машине скорой помощи. Опасности, конечно, нет, но лучше, чтобы Сильвия не знала.

Уэст кивнул. Торн и Герналек, услышав это, вмешались и предложили помочь, и даже Фэллоуби, поколебавшись, присоединился к ним.

– Хорошо, – быстро сказал Трент. – Ну и хватит об этом. Тогда завтра в восемь, в штабе «Скорой помощи».

Сильвия и Колетт, которым было не по себе от того, что мужчины говорили по-английски, потребовали объяснений.

– О чем обычно говорят скульпторы? – воскликнул Уэст со смехом.

Одиль укоризненно взглянула на Торна, своего жениха, и сказала с достоинством:

– Вы не французы, эта война – не ваше дело.

Торн смиренно принял ее слова, но Уэст притворился возмущенным:

– Стоит человеку заговорить о красоте греческой скульптуры на своем родном языке, как его начинают подозревать!

Колетт закрыла ему рот рукой и, повернувшись к Сильвии, прошептала:

– Они тут все такие лгуны!

– По-моему, слово «скорая помощь» на обоих языках звучит одинаково, – заявила Мари Герналек. – Сильвия, не верь Тренту.

– Джек, – прошептала Сильвия, – пообещай мне…

Ее прервал стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Фэллоуби.

Трент поспешно открыл дверь и выглянул наружу. Затем, извинившись перед остальными, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Вернулся он посмурневшим.

– Что там, Джек? – спросил Уэст.

– Что? – свирепо повторил Трент. – Я тебе скажу что. Я получил депешу от американского посла, чтобы тотчас явиться и подтвердить, что подлый вор и немецкий шпион на самом деле наш соотечественник и коллега-художник!

– Не ходи! – предложил Фэллоуби.

– Тогда они его сразу пристрелят.

– Ну и пусть, – прорычал Торн. – Вы, ребята, знаете, кто он?

– Хартман! – уверенно выкрикнул Уэст.

Смертельно бледная Сильвия вскочила с места, но Одиль обняла ее и насильно усадила на стул: «Ей дурно, принесите воды!»

Трент побежал за водой. Сильвия немного отпила и с помощью Мари Герналек и Трента пошла в спальню. Это был сигнал к расставанию. Все пожали руку Тренту, пожелав Сильвии скорейшего выздоровления. Когда Мари Герналек прощалась с ним, она избегала его взгляда, но он сердечно поблагодарил ее за помощь.

– Полагайся на меня, если что, Джек, – попросил Уэст, уходя самым последним, а затем поспешил вниз, чтобы догнать остальных.

Трент перегнулся через перила, прислушиваясь к их шагам и болтовне. Хлопнула нижняя дверь, и в доме воцарилась тишина. Он помедлил, глядя в темноту и кусая губы, потом пробормотал: «Я сошел с ума», зажег свечу и пошел в спальню. Сильвия лежала на кровати. Он склонился над ней, пригладил кудри.

– Тебе лучше, дорогая?

Она молча подняла на него глаза. То, что он в них прочел, заставило его похолодеть. Он сел, закрыв лицо руками. Наконец она заговорила изменившимся, напряженным голосом, какого он никогда раньше не слышал. Он выпрямился в кресле и опустил руки, прислушиваясь к ее словам.

– Джек, наконец-то пришло время. Я так долго боялась, молчала! Ах, как часто я лежала ночью без сна с этой тяжестью на сердце и молилась, чтобы умереть раньше, чем ты узнаешь обо всем. Ведь я люблю тебя, Джек, если ты уйдешь, я не смогу жить. У меня был мужчина до тебя, Джек, но с того самого дня, когда ты нашел меня плачущей в Люксембурге и заговорил со мной, я была верна тебе во всех помыслах и поступках. Я полюбила тебя с первой секунды и не смела признаться, боясь, что ты уйдешь. И с тех пор моя любовь росла, росла и… О, я очень страдала, но не смела тебе сказать. Ты не знаешь худшего… Для него сейчас… Господи, да какое мне дело! Он был таким жестоким, таким жестоким! – Она закрыла лицо руками. – Нужно ли мне продолжать? Рассказывать тебе… Ты не представляешь, Джек…

Он не шевелился. Глаза его казались мертвыми.

– Я… я была так молода, ничего не понимала. А он говорил… говорил, что любит меня…

Трент встал и ударил по свече сжатым кулаком. В комнате наступила тьма. Колокола церкви Сен-Сюльпис пробили час. Сильвию било в лихорадке:

– Я должна закончить… Ты ни о чем не спрашивал… А потом было слишком поздно… И мой ребенок, который связывает меня с ним, навсегда будет между тобой и мной! Ради этой жизни он не должен умереть. Его не должны застрелить ради того, другого.

Трент сидел неподвижно, но мысли его неслись потоком. Сильвия, маленькая Сильвия, которая делила с ним его студенческую жизнь, которая безропотно переносила тоску и голод осады, стройная голубоглазая девушка, которую он так нежно любил, которую дразнил и ласкал, которая иногда даже раздражала его своей страстной преданностью… Неужели это та же Сильвия плакала там, в темноте?

Он стиснул зубы. Пусть он умрет… Пусть умрет… Но тогда ради Сильвии и ее ребенка, да, тогда он должен пойти… Он знал, что должен сделать. Но Сильвия… Теперь все изменится. Смутный ужас охватил его, когда все было сказано между ними. Дрожа, он зажег свечу.

Она все так же лежала на кровати. Кудри обрамляли ее лицо. Маленькие белые руки она прижимала к груди. Он не мог ее оставить, но и остаться не мог. Он и не догадывался раньше, что любит ее. Она была для него просто товарищем, эта девушка, его жена… А теперь оказалось, что он любит ее всем сердцем, теперь, когда слишком поздно. Зачем? Потом он подумал о том, другом существе, которое связывало ее навеки с тем, кому угрожала казнь. С проклятьем он бросился к двери, но она не открылась, наверное, он сам и запер ее, когда вошел. Тогда он вернулся, опустился на колени перед кроватью, зная, что даже ради спасения своей жизни не посмеет оставить то, что стало смыслом этой жизни.

III

Было четыре часа утра, когда он вместе с секретарем американской миссии вышел из тюрьмы, где держали приговоренных к смерти. Горстка людей собралась вокруг кареты посла перед тюрьмой. Лошади били копытами по обледенелой мостовой. Кучер съежился на козлах, укутавшись в меха. Саутуорк помог послу сесть в экипаж и пожал руку Тренту, поблагодарив его за приезд.

– Как этот негодяй смотрел на вас, – сказал посол. – Ваши показания не сделали ему чести, но шкуру спасли. По крайней мере, на время. И предотвратили осложения.

Посол вздохнул:

– Мы свое дело сделали. Теперь пусть докажут, что он шпион, и мы умываем руки. Поедем, господин Саутуорк. И вы тоже, господин Трент.

– Мне нужно сказать пару слов господину Саутуорку, я его не задержу, – поспешно сказал Трент. – Прошу вас, помогите мне. Вы же знаете историю этого мерзавца. Знаете, что у него в квартире находится ребенок. Перенесите его ко мне. Если Хартмана застрелят, он будет жить у меня.

– Понимаю, – серьезно сказал Саутуорк.

– Вы немедленно поедете за ним?

– Немедленно, – ответил он.

Их руки встретились в теплом рукопожатии. Саутуорк забрался в экипаж, жестом приглашая Трента следовать за ним, но тот только покачал головой и попрощался. Карета покатила прочь.

Он взглядом проводил экипаж до конца улицы и направился к своему кварталу. Однако, пройдя несколько шагов, остановился и повернул в противоположную сторону. Какое-то смутное впечатление, возможно, вид приговоренного, вызывало в нем тошноту. Он чувствовал потребность в уединении и тишине, чтобы собраться с мыслями. События этого вечера потрясли его до глубины души, но он все забудет, все-все, и вернется к Сильвии. Быстрый шаг на какое-то время отодвинул горькие мысли. Когда он остановился под Триумфальной аркой, вся горечь, несчастье этого дня и всей его попусту растраченной жизни вернулись с новой силой. Лицо пленника, искаженное ужасной гримасой страха и ненависти, расплывалось тенью перед его глазами. Он бродил взад и вперед под огромной аркой. Чтобы занять свой ум, всматривался в лепные скульптурные карнизы, но пепельное лицо Хартмана его преследовало. Как он скалился от страха!.. Разве от страха? Может быть, на его лице был написан триумф? При этой мысли Трент дернулся, как человек, которому нож приставили к горлу, и заметался по площади, пытаясь справиться со своим состоянием.

Было холодно, но щеки у него горели от злого стыда. Стыда? Но почему? Потому что он женился на девушке, которая имела неосторожность сделаться матерью? Любил ли он ее? Стремился ли он в самом деле к этой богемной жизни? Он заглянул в свою душу и прочел в ней все пороки прошлых лет. Тогда он закрыл лицо от стыда, и в такт тупой боли, пульсирующей в голове, сердце выстукивало историю его будущего. Позор. Стыд. Очнувшись от летаргии, которая ненадолго заглушила горечь его мыслей, он поднял голову и огляделся. На улицы внезапно опустился туман. Триумфальная арка задохнулась под его тяжестью.

Он вернется домой.

Великий ужас вселенского одиночества охватил его. Вот только он был не один. Туман населяли призраки. Они двигались вокруг, проплывали мимо удлиняющимися линиями, исчезали. Из мглы возникали новые, проносились мимо и растворялись. Он был не один. Они толпились рядом с ним, касались его, роились вокруг, прижимались к нему, хватали за руки и вели сквозь туман. Они двигались по серой аллее, по сизым переулкам и тупикам, они бормотали что-то, их голоса звучали глухо, как вещество, из которого они были сотканы.

Наконец впереди показалась каменная кладка и массивные железные зарешеченные ворота. Призраки скользили все медленнее, прижимаясь друг к другу все теснее и теснее. Затем их движение прекратилось. Внезапный порыв ветра развеял туман. Дымка заколебалась и закружилась. Предметы вновь обрели очертания. Бледная мгла теперь ползла над горизонтом, касаясь самых облаков, и тускло засветились тысячи штыков. Штыки были повсюду, они кололи туман и текли под ним стальной рекой. Высоко, из каменной стены торчала огромная пушка, вокруг нее двигались силуэты людей. Внизу широкий поток штыков лился сквозь ворота на тенистую равнину.

Стало светать. Все отчетливее проступали лица марширующих людей, и он узнал одного из них:

– Филипп[48], ты?

Человек повернул голову.

– Здесь найдется место для меня? – воскликнул Трент, но Филипп лишь неопределенно махнул рукой в знак прощания и сгинул впереди вместе с другими. Вскоре пошла кавалерия, эскадрон за эскадроном теснясь в темноте. Потом пушки, потом «Скорая помощь», и вновь бесконечные ряды штыков. Рядом с ним на взмыленном коне сидел офицер. Среди всадников он заметил полководца. Бескровное лицо закрывал стоячий воротник доломана[49].

Рядом плакали несколько женщин. Одна из них все пыталась сунуть буханку черного хлеба в вещмешок. Солдат пытался ей помочь, но мешок был крепко завязан, и винтовка мешала ему. Трент придержал оружие, пока женщина развязывала узел и засовывала в мешок хлеб, весь мокрый от слез. Винтовка была нетяжелая и показалась Тренту удивительно удобной. Острый ли штык? Он пощупал острие, и неожиданно тоска, яростное, властное желание овладело его существом.

– Шикарно, – раздался мальчишечий голос. – Это опять ты?

Трент оглянулся – убийца крыс смеялся ему в лицо. Когда солдат забрал ружье и, поблагодарив, побежал догонять свой батальон, Трент бросился в толпу у ворот.

– Ты идешь? – крикнул он пехотинцу, который сидел у канавы и перевязывал ногу.

– Да.

Какая-то девчушка, совсем еще дитя, схватила его за руку и потащила в уличное кафе. Помещение было заполнено солдатами. Одни, бледные и молчаливые, сидели на полу, другие стонали на кожаных диванах. В удушливом воздухе стояла кислятина.

– Выбирай! – сказала девочка с легкой ноткой сожаления в голосе. – Они уже все равно никуда не пойдут.

В куче одежды на полу он нашел шинель и фуражку. Она подала ему вещмешок, помогла надеть патронташ и пояс, показала, как заряжать ружье, держа его на коленях. Он поблагодарил ее, и она вскочила на ноги.

– Вы иностранец!

– Американец, – бросил он, направляясь к двери, но девочка преградила ему путь.

– А я бретонка. Мой отец там, возле пушек, вместе с пехотинцами. И он застрелит тебя, если ты шпион.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, затем он со вздохом наклонился и поцеловал ее.

– Молись за Францию, детка, – прошептал он, и губы ее дрогнули в улыбке:

– За Францию и за вас, мсье!

Он перебежал через дорогу и прошел сквозь ворота. Оказавшись снаружи, он встал в шеренгу и двинулся вперед. Проходящий мимо капрал окинул его взглядом и позвал офицера:

– Ты из 60-го! – прорычал он, указывая на номер фуражки.

– Нам тут франтиреры не нужны, – добавил офицер, заметив гражданские брюки Трента.

– Я хочу быть добровольцем вместо товарища, – сказал Трент, и офицер, пожав плечами, прошел дальше.

Никто не обращал на него внимания, разве что кое-кто поглядывал на его брюки. Они шли по глубокой слякоти, вспаханной колесами и вымешенной копытами лошадей. Солдат перед ним подвернул ногу в обледеневшей колее и со стоном брел к краю насыпи. Равнина по обе стороны дороги серела тающим снегом. Тут и там за поломанными живыми изгородями стояли повозки с белыми флагами и красными крестами. Иногда на козлах сидел священник в рыжей шляпе и рясе, иногда – калека. Одной из повозок правила сестра милосердия. Вдоль дороги теснились безмолвные пустые дома с зияющими дырами в стенах. Дальше, в зоне обстрела, не осталось человеческого жилья, лежали груды мерзлых кирпичей и чернели ямы погребов, кое-где запорошенных снегом. Солдат позади без конца наступал Тренту на пятки, чем изрядно ему досаждал. Убедившись в преднамеренности этого действия, Трент оглянулся, чтобы прикрикнуть, и очутился лицом к лицу с сокурсником из Школы изящных искусств. Трент вытаращил глаза:

– Я думал, ты в больнице!

Тот качнул головой, указывая на перебинтованную челюсть.

– А, ты не можешь говорить. Чем тебе помочь?

Раненый порылся в вещмешке и достал корку черного хлеба.

– Он не может есть, – сказал солдат рядом с ними. – У него челюсть разбита. Возьми, он хочет, чтобы ты ему пожевал.

Трент взял корочку и, перемалывая на зубах, кусочек за кусочком возвращал голодному раненому.

Время от времени навстречу им спешили конные санитары, еще сильнее забрызгивая их грязью. Это был холодный, молчаливый марш-бросок по сырым лугам, окутанным мглой. Вдоль железнодорожной насыпи через ров, параллельно их колонне двигалось еще одно подразделение. Трент наблюдал за ним – контуры темной массы людей то четко вырисовывались, то расплывались в клубах тумана. Однажды он на целых полчаса потерял их из виду, а когда они вновь возникли в поле зрения, он заметил, что фланги колонны втянулись, середина набухла, солдаты бежали на запад. В ту же секунду в тумане раздался протяжный треск. Колонна начала распадаться, раскачиваться на восток и на запад, треск стал непрерывным. На полном скаку промчалась конница, и он с товарищами отступил, чтобы дать ей дорогу. Она вступила в бой чуть правее его батальона, и, когда первые выстрелы раздались в тумане, с укреплений послышался могучий рев пушек. Мимо, что-то выкрикивая, проскакал офицер, Трент не слышал его, но увидел, что шеренги впереди внезапно расступились и исчезли в сумерках. Еще несколько офицеров подъехали и встали рядом с ним, вглядываясь в туман. Далеко впереди треск слился в общий грохот. Это было тоскливое ожидание.

Трент пожевал еще хлеба для солдата с разбитой челюстью. Тот попытался проглотить еду, но через некоторое время жестом предложил Тренту доесть хлеб самому. Капрал протянул флягу с бренди, но, когда Трент попытался вернуть ее, капрал уже лежал на земле. Не успел он перевести встревоженный взгляд на солдата рядом, как того ударило что-то, и он покатился в канаву. Лошадь одного из офицеров дернулась, попятилась в сторону и наступила на упавшего. Одного из солдат она сбила с ног, другого лягнула в грудь и швырнула сквозь строй. Офицер вонзил в нее шпоры и заставил дрожащее животное встать вперед, на своем прежнем месте. Канонада как будто приближалась. Штабс-офицер, медленно разъезжавший вдоль строя, вдруг рухнул в седле и вцепился в конскую гриву. Нога в сапоге свесилась со стремени, сразу побагровела и промокла. Потом из тумана впереди начали выбегать люди. Дорога, поля, канавы заполнились упавшими. На мгновение Тренту казалось, что он видит во мгле призрачных всадников. Человек позади него страшно выругался, потому что он их тоже видел. Это были уланы. Батальон оставался на месте, на луга вновь наплыл туман.

Полковник тяжело громоздился на своей лошади, его вытянутая, как пуля, голова пряталась в стоячем воротнике доломана, толстые ноги торчали из стремян. Вокруг него с трубами наготове сгрудились горнисты, а позади штабс-офицер в бледно-синем мундире курил папиросу и болтал с гусарским ротмистром. Впереди по дороге кто-то несся бешеным галопом – рядом с полковником возник ординарец, которому жестом было велено держаться сзади. Поднялся смущенный ропот, переросший в крики. Гусары поскакали вперед, все как один, эскадрилья за эскадрильей, закручивая вихри густого тумана. Полковник поднял лошадь на дыбы, зазвенели горны, и весь батальон бросился вперед к насыпи, полез через ров и двинулся по сырому лугу. Фуражку Трент потерял почти сразу. Ее сорвало с головы, как будто веткой с дерева. Многие товарищи падали в мерзлую слякоть, ему казалось, что они поскальзываются. Один из них, рухнув, преградил ему путь. Трент остановился, чтобы помочь ему подняться, но тот отчаянно закричал, как только его коснулись. Офицер ревел: «Вперед! Вперед!» – поэтому Трент бросился дальше.

Это был долгий бег сквозь туман, несколько раз пришлось перекладывать тяжелое ружье из руки в руку. Когда они наконец залегли, тяжело дыша, за железнодорожной насыпью, Трент огляделся. Ему хотелось биться с противником, крушить, убивать. Его охватило желание броситься в толпу и рвать ее направо и налево. Он хотел стрелять, колоть штыком. Всего этого он не ожидал от себя. Ему хотелось драться, убивать до изнеможения, пока остаются силы в руках. Потом ему страшно захотелось домой. Он слышал чьи-то слова, что половина батальона ушла в атаку, видел, как кто-то осматривал труп под насыпью. Еще теплое тело было облачено в странную униформу, но, даже заметив шипастый шлем[50], лежащий в нескольких дюймах от него, он не понял, кто это.

Полковник сидел на лошали неподалеку, его глаза сверкали из-под малиновой фуражки. Трент услышал, как он сказал офицеру:

– Еще одна атака, и у меня не останется людей, чтобы протрубить в горн.

– Пруссаки были здесь? – спросил Трент у солдата, который отирал стекавшую с волос кровь.

– Да, гусары их проредили, а мы попали под перекрестный огонь.

– Мы поддерживаем батарею на набережной, – сказал другой.

Батальон переполз через насыпь и двинулся вдоль искореженных рельсов. Трент заправил брюки в шерстяные носки. Вскоре они снова остановились. Несколько человек уселись на разобранном железнодорожном полотне. Трент поискал взглядом своего товарища из Школы искусств. Тот стоял на месте, очень бледный. Канонада была ужасающей. В клочьях тумана на мгновение показался первый батальон, неподвижно стоящий впереди. Забили барабаны, и снова зазвучала музыка горнов. В рядах солдат пронеслось беспокойное движение, полковник вскинул руку, и под стук барабанов батальон двинулся сквозь туман. Теперь они находились совсем рядом с передовой и вели огонь на ходу. Наполненные кареты скорой помощи уходили в тыл, гусары проносились мимо и отступали, как призраки. Наконец они вышли вперед. Трент понял это, потому что вокруг царило движение и суматоха, из тумана неслись крики, стоны, грохот залпов. Вдоль насыпи разрывались снаряды, забрызгивая колонну грязной холодной жижей. Трент вдруг испугался. Он испугался неизвестности, которая поджидала его, потрескивая и вспыхивая во мраке. От грохота пушки его затошнило. Он видел, как туман засветился тусклым оранжевым светом, услышал, как землю сотряс гром. Он был уверен, что это близко. Тут полковник крикнул: «Вперед!» – и первый батальон бросился в атаку. Трент почувствовал дыхание смерти, задрожал, но побежал вперед. Страшный взрыв привел его в ужас. Где-то в тумане раздались радостные крики, лошадь полковника, обливаясь кровью, нырнула в дым.

Еще один взрыв, удар прямо в лицо почти оглушил его, и он споткнулся. Почти все солдаты справа были убиты. Голова шла кругом. Туман пополам с гарью одурманили его. Он протянул руку за опорой и что-то поймал. Это было колесо от орудийного лафета, из-за которого вдруг выскочил человек, нацелив ружье в голову Трента, но отшатнулся, пронзеннный штыком в шею, и Трент понял, что убил. Машинально он наклонился, чтобы поднять винтовку. Штык все еще был воткнут в человека, и тот лежал, колотя окровавленными руками по траве. Трента затошнило, и он оперся об орудие. Вокруг него шел бой, воздух пропитался потом и дымом. Кто-то хватал его сзади и спереди, кто-то оттаскивал нападавших и наносил им удары. Тонк-тонк-тонк! Металлический скрежет штыков приводил его в исступление, он бил вслепую, как попало, пока приклад винтовки не разлетелся на куски. Какой-то человек обхватил его за шею и повалил на землю, но Трент задушил его и поднялся на колени. Он видел, как товарищ схватился за пушку и упал на нее с проломленным черепом. Видел, как полковник вывалился из седла в грязь. Потом сознание покинуло его.

Он пришел в себя на насыпи среди покореженных рельсов. Со всех сторон толпились люди. Они орали, ругались, исчезали в тумане, и он, шатаясь, поднялся на ноги и последовал за ними. Один раз он остановился, чтобы помочь молчаливому товарищу с перевязанной челюстью. Тот некоторое время цеплялся за руку, а потом упал замертво лицом в ледяную жижу. Трент поднял другого солдата, и тот застонал:

– Трент, это я, Филипп, – но очередной залп освободил его от земных забот. С высот пронесся пронизывающий ветер, подхватывая клубы тумана. На мгновение солнце со злобной ухмылкой выглянуло из-за голых Венсенских лесов и, слипшись с землей в пушечном дыму, присосалось к залитой кровью равнине.

IV

Когда с колокольни Сен-Сюльпис пробило полночь, в воротах Парижа все еще теснились ошметки того, что еще недавно было армией. Они втекали в город вместе с ночью – угрюмая орда, забрызганная грязью с головы до ног, ослабевшая от голода и усталости. Сначала беспорядка почти не было, и толпа у ворот тихо расступалась перед солдатами, шагающими по скользким улицам. Но часы шли, суматоха росла. Эскадрон за эскадроном протискивался в город, батарея за батареей, падали лошади, тряслись кессоны моста, остатки армии лились сквозь ворота, кавалеристы боролись за право войти с артиллерией. Вплотную к ним прижималась пехота. Вот останки полка, марширующего в отчаянной попытке придать порядок отступлению, вот разрозненная толпа грязных оборванцев, пробивающихся на улицы Парижа, вот неразбериха из всадников, пушек, солдат без знаков различия, офицеров без подчиненных, вереница карет скорой помощи, их колеса стонут под тяжестью груза.

Онемевшая от горя толпа наблюдала молча. Ведь день прибывали кареты скорой помощи, весь день оборванная толпа дрожала у ограждений. К полудню она увеличилась в десять раз, заполнились площади вокруг ворот и внутренние укрепления.

В четыре часа пополудни немецкие батареи внезапно окутались дымом, и на Монпарнас полетели снаряды. В двадцать минут пятого два из них попали в дом на улице Де Бак, а через минуту первый снаряд лег в районе Латинского квартала.

Брейт рисовал в постели, когда явился сильно напуганный Уэст.

– Тебе нужно спуститься вниз. Наш дом лишился одного угла, и я боюсь, что скоро к нам явятся мародеры.

Брейт спрыгнул с кровати и закутался в лохмотья, которые когда-то были его пальто.

– Кто-нибудь пострадал? – осведомился он, борясь с ветхой прокладкой в рукаве.

– Нет. Колетт забаррикадировалась в подвале, а консьержка убежала на укрепления. Если бомбардировка продолжится, мародерства не миновать. Ты можешь нам помочь…

– Конечно, – сказал Брейт.

Когда они дошли до улицы Серпантин и свернули в коридор, ведущий в подвал, Уэст воскликнул:

– Ты сегодня не видел Джека Трента?

– Нет, – встревоженно ответил Брейт, – в штабе скорой помощи его не было.

– Полагаю, он остался, чтобы позаботиться о Сильвии.

Бомба пробила крышу дома в конце переулка и взорвалась в подвале, осыпав улицу обломками кирпичей и штукатурки. Вторая ударила в трубу и упала в сад, обрушив новую лавину кирпича. Еще одна взорвалась с оглушительным грохотом на соседней улице. Они спешили по коридору к лестнице в подвал. Тут Брейт снова остановился.

– Может, мне сбегать посмотреть, как там Джек и Сильвия? Я вернусь до темноты.

– Нет, ступай к Колетт, я сам к ним схожу.

– Да брось, давай я схожу, никакой опасности нет.

– Я знаю, – спокойно ответил Уэст и, увлекая Брейта в переулок, указал на ступеньки в подвал. Железная дверь была заперта на засов.

– Колетт! Колетт! – позвал он.

Дверь распахнулась, и девушка выскочила к ним навстречу. В эту секунду Брейт, оглянувшись, испуганно вскрикнул, втолкнул обоих друзей в подвал, вбежал следом за ними и захлопнул железную дверь. Тяжелый удар снаружи сотряс петли.

– Они здесь, – пробормотал Уэст, сильно побледнев.

– Эта дверь будет стоять вечно, – спокойно заметила Колетт.

Брейт посмотрел, как железный засов дрожит от ударов, сыплющихся снаружи. Уэст с тревогой взглянул на Колетт, которая не выказывала ни малейшего волнения, и это его успокоило.

– Не думаю, что они тут надолго задержатся, – сказал Брейт. – Они роются в подвалах в поисках спиртного.

– Если только не прознали, что тут спрятаны ценности.

– Но ведь тут ничего такого нет? – с беспокойством спросил Брейт.

– К сожалению, есть, – проворчал Уэст. – Этот мой скупердяй хозяин…

Грохот и крики снаружи заставили его прерваться. Удар за ударом сотрясали двери, пока не раздался скрежет металла и треугольный кусок железа не провалился внутрь. Сквозь отверстие пробился луч света. Уэст мгновенно пригнулся и, просунув туда револьвер, разрядил все патроны. Переулок заполнился звуками выстрелов, затем на какое-то время наступила полная тишина. Ее прервал новый удар в дверь, потом еще и еще. Зигзагом пошла трещина в железной пластине.

– Эй, давайте за мной. – Уэст схватил Колетт за руку. – Брейт!

Он рванулся к круглому пятну света в дальнем конце подвала, исходившего от зарешеченного люка в потолке. Уэст хлопнул себя по плечу и пригнулся, предлагая Брейту влезть на него.

– Скорее, столкни его!

Без особых усилий Брейт поднял решетку люка, выбрался наружу и легко снял Коллет с плеч Уэста.

– Быстрее, старина, – крикнул тот.

Брейт обхватил ногами железный прут забора и свесился в люк. Подвал заливал желтый свет, воздух пропитался зловонием чадящих факелов. Железная дверь еще держалась, но металлическая пластина погнулась, и сквозь нее втискивалась темная фигура с факелом в руках.

– Быстрее! Подпрыгни! – прошептал Брейт.

Уэст повис воздухе, схватившись за руки Брейта, Коллет помогала тащить его наружу за шиворот. Потом у нее сдали нервы, и началась истерика. Уэст обнял ее и повел по саду на соседнюю улицу, а Брейт тем временем поставил на место решетку и навалил сверху несколько каменных обломков.

Было уже почти темно, когда он присоединился к ним. Они торопливо пошли по улице, освещенной только горящими зданиями и вспышками снарядов, обходя пожары по широкой дуге. Издалека среди обломков мелькали фигуры мародеров. Тут какая-то пьяная баба заплетающимся языком изрыгала проклятья миру, там чумазая рожа и грязные руки какого-нибудь плебея выдавали, чем он только что промышлял. Наконец они добрались до Сены и прошли через мост. Брейт сказал:

– Я беспокоюсь о Джеке и Сильвии.

Он подвинулся, уступая дорогу толпе, которая катилась по мосту и дальше по набережной вдоль казарм д’Орсе. Мимо размеренной поступью двигался взвод. Впереди качался факел. Вереница штыков. Еще один факел осветил омертвелое лицо осужденного на казнь, и Колетт только ахнула: «Это Хартман!» – как он исчез за плечами конвоиров.

Затаив дыхание, они всматривались по ту сторону набережной. Там слышался топот ног. Ворота казармы захлопнулись. На мгновение факел осветил заднюю дверь. Толпа прижалась к решетке. С укреплений раздался грохот залпа.

На набережной один за другим вспыхивали факелы, и вся площадь пришла в движение. Вниз от Елисейских Полей через площадь Согласия стягивались клочья полков – там целая рота, тут беспорядочная толпа. Они сливались туда со всех улиц, женщины и дети бежали следом за ними. Ледяным ветром мимо Триумфальной арки и темной аллеи пронесся стон:

– Мы проиграли! Проиграли!

Мимо двигался потрепанный конец батальона, похожий на призрак поражения. Уэст застонал. Вдруг из темных рядов выскочила фигура и позвала его по имени. Увидев, что это Трент, Уэст закричал. Трент схватил его, побелев от ужаса:

– Сильвия?

Уэст не мог произнести ни слова, ответила Колетт:

– Сильвия! Они обстреливают квартал!

– Трент! – крикнул Брейт, но того уже не было, и догнать его было невозможно.

Обстрел прекратился, когда Трент пересек бульвар Сен-Жермен. Вход на Рю-де-Сен был перекрыт грудой дымящегося кирпича. Повсюду снаряды пробили глубокие воронки в тротуарах. Кафе превратилось в кучу камней и стекла, книжный магазин разбомбило от крыши до подвала, а маленькая пекарня, в которой давно уже ничего не пекли, теперь представляла собой груду кирпича и жести.

Он перелез через дымящиеся развалины и поспешил к Рю-Турнон. Пожар на углу освещал улицу, а на стене банка, под разбитым газовым фонарем, сидел мальчишка и писал кусочком угля:

ЗДЕСЬ УПАЛ ПЕРВЫЙ СНАРЯД

Буквы зарябили в глазах у Трента. Убийца крыс закончил писать и отступил назад, чтобы полюбоваться работой, но, увидев человека со штыком, заорал и бросился бежать. Когда Трент, шатаясь, пересек разрушенную улицу, со всех дыр и щелей в развалинах навстречу к нему выбегали женщины и проклинали его. Сначала он не мог найти свой дом, потому что слезы слепили его. Ощупью он нашел стену и добрался до двери. В сторожке консьержки горел огонь, там лежал мертвый старик. Ослабев от пережитого, Трент на минуту оперся о винтовку, а затем, схватив факел, бросился вверх по лестнице. Он хотел позвать Сильвию, но язык почти не ворочался во рту. На втором этаже он увидел куски штукатурки на лестнице. На третьем в полу зияла дыра, и поперек лестничной площадки в луже крови валялась консьержка. Следующий этаж был его. Их. Дверь свисала с петель, в стенах зияли дыры. Он прокрался внутрь и без сил опустился на кровать.

Две руки обвились вокруг его шеи. Заплаканные глаза заглянули ему в лицо.

– Сильвия!

– О Джек! Джек! Джек!

На смятой подушке рядом с ними заплакал младенец.

– Они принесли его мне. Он мой, – всхлипнула она.

– Наш, – прошептал он, обнимая их обоих.

Снизу лестницы донесся встревоженный голос Брайта:

– Трент? Все хорошо?

Улица Нотр-Дам-де-Шам[51]

И день, когда от горя не рыдаем,

Счастливым мы наивно почитаем.

I

Эта улица не была фешенебельной, не была убогой. Пария среди улиц – улица без лица. Считалось, что она была расположена за пределами аристократической авеню де л’Обсерватуар. Студенты Монпарнаса только свой квартал считали богемным и презирали чужие. Жители Латинского квартала, подходившего к улице с северной стороны, смеялись над ее респектабельностью и гнушались прилично одетым студенчеством, которое там обреталось. Там обычно мало посторонних, разве что иногда студенты Латинского квартала пересекали улицу между улицей де Ренн и Булье, да еще по выходным после обеда являлись с визитом в приют монастыря рядом с улицей Вавен немногочисленные родители и опекуны. В остальное время улица Нотр-Дам-де-Шам была пустынна, как бульвар Пасси. Самый респектабельный ее участок находился между улицей де ла Гранд-Шомьер и улицей Вавен. По крайней мере к такому выводу пришел преподобный Джоэл Байрам, когда они вместе с Гастингсом бродили по ней. Гастингсу это место показалось довольно приятным в ясную июньскую пору, и он уже раздумывал выбрать его, когда преподобный Байрам с возмущением отпрянул от креста, стоящего у монастыря.

– Иезуиты, – пробормотал он.

– Ну и что? – устало сказал Гастингс. – Кажется, ничего лучше мы уже не найдем. Вы же сами говорите, что в Париже торжествует порок – по-моему, мы на каждой улице сталкиваемся с иезуитами или с чем-нибудь похуже. – Через минуту он повторил: – Или с чем-нибудь похуже. Впрочем, я бы и не заметил этого, если бы вы не предупреждали меня по доброте душевной.

Отец Байрам поджал губы и огляделся. Солидная обстановка очевидно произвела на него впечатление. Затем, хмуро глянув на монастырь, он взял Гастингса под руку и повлекся через улицу к железным воротам – на их синем фоне белела цифра 201бис. Ниже было напечатано объявление на английском языке:

1. Носильщикам стучать один раз.

2. Слугам стучать два раза.

3. Посетителям стучать три раза.

Гастингс трижды нажал на кнопку электрического звонка. Аккуратная горничная провела их через сад в гостиную. Дверь в столовую была открыта, из-за стола поднялась полная женщина и направилась к ним. Гастингс успел мельком увидеть за завтраком молодого человека с несоразмерно большой головой и нескольких чопорных пожилых джентльменов, прежде чем дверь закрылась и полная женщина вплыла в гостиную, принеся с собой черного пуделя и аромат кофе.

– Плезир видеть вас! – воскликнула она, переходя с французского на плохой английский. – Мсье американ? Конечно́. Мой пансион для американ сюрту[52]. Здесь спик англе, сетадир[53], персональ, слуги спик, плюзома[54], а литл[55]. Я рада, что вы станете здесь пансьонер…[56]

– Мадам… – начал Байрам, но его сразу прервали.

– Ах да, я понимаю, боже мой! Вы не спик франсэ, но хотите лёрн[57]. Мой муж спик франсэ с пансьонер. У нас есть на данный момент семья американ, которые лёрн франсэ у мой муж.

Тут пудель зарычал на Байрама, и хозяйка тут же его легонько хлопнула.

– Вату![58] – воскликнула она, притворно сердясь на собаку. – Вату! Ах ты гадкий! Гадкий!

– Mais, madame, – сказал Гастингс, улыбаясь, – il n’a pas l’air très féroce[59].

Пудель убежал, а хозяйка воскликнула:

– Ах, какая прелесть! Он спик франсэ как истинный парижанин!

Преподобному Байраму удалось вставить пару слов и собрать более или менее подробную информацию о ценах.

– Это действительно пансион серьё[60], у нас клиенты зе бест, действительно пансион семейный, все живут как дома.

Они поднялись наверх, чтобы осмотреть будущую комнату Гастингса, проверить пружины у кровати и договориться о еженедельной доплате за полотенца.

Отец Байрам казался удовлетворенным. Мадам Маро проводила гостей до дверей и позвала горничную, но, когда Гастингс вышел на посыпанную гравием дорожку, его спутник и наставник на мгновение задержался и вперился в мадам своими слезящимися глазами.

– Вы понимаете, – сказал он, – это в высшей степени воспитанный юноша, его характер и нравы безупречны. Он молод и никогда не жил за границей, никогда не бывал в больших городах. Его родители просили меня как старого друга семьи, живущего в Париже, позаботиться о том, чтобы он не попал в дурную компанию. Он будет изучать живопись, но родители были категорически против, чтобы он поселился в Латинском квартале, зная о царящей там безнравственности.

Его прервал звук защелкиваемого замка, он поднял глаза, но не успел заметить, как за дверью гостиной горничная игриво хлопнула по руке большеголового молодого человека.

Мадам кашлянула, бросила убийственный взгляд за спину и просияла улыбкой, глядя на преподобного Байрама.

– Вам очень повезло, что вы пришли здесь. Вы не сыщете пансион солидно, иль нон экзистэпа[61], – убежденно заявила она.

Так как добавить больше было нечего, отец Байрам присоединился к Гастингсу у ворот.

– Надеюсь, – сказал он, поглядывая на монастырь, – что ты не вздумаешь связываться с иезуитами.

Гастингс тоже взглянул на монастырь – мимо серого фасада шла хорошенькая девушка. Ей навстречу шел какой-то молодой человек с этюдником. Энергично жестикулируя, он что-то сказал ей и крепко пожал руку. Они оба рассмеялись, и каждый пошел своей дорогой.

– До завтра, Валентина, – прокричал молодой человек на прощание.

«Валентина, – подумал Гастингс, – какое странное имя», – и двинулся за преподобным Джоэлом Байрамом, который шаркающей походкой направлялся к ближайшей трамвайной остановке.

II

– Вам нравится Париж, мсье Астан? – спросила мадам Маро на следующее утро, когда Гастингс вошел в столовую пансиона, разрумянившийся после купания в небольшой ванне наверху.

– Уверен, что понравится, – ответил он, удивляясь собственному упадническому настроению.

Горничная подала ему кофе и булочки. Он скользнул рассеянным взглядом по большеголовому молодому человеку и скромно ответил на приветствия чопорных пожилых джентльменов. Кофе он не допил и задумчиво крошил булочку, не обращая внимания на сочувственные взгляды мадам Маро, которой хватило такта, чтобы его не бескокоить. Вскоре вернулась горничная, на подносе она несла две чашки шоколада. Чопорные пожилые джентльмены незаметно косились на ее тонкие лодыжки. Горничная поставила шоколад на столик у окна и улыбнулась Гастингсу. Затем в комнату вошла худенькая молодая девушка, за ней шла ее точная копия, только старше. Они заняли столик у окна. Обе явно были американками. Гастингс не рассчитывал на радушный прием соотечественников, но был разочарован тем, что на него даже не взглянули. Он покрутил нож в руках и уставился в свою тарелку.

Худенькая молодая девушка оживленно щебетала. Она прекрасно сознавала присутствие Гастингса и была готова благосклонно ответить на его внимание, но все же чувствовала свое превосходство над ним. Ведь она провела в Париже три недели, а он, как можно было заметить, еще не успел распаковать чемодан. Она благодушно препиралась с матерью, сравнивая достоинства Лувра и Бомарше. Участие матери в этом обсуждении сводилось к восклицаниям «Ах, Сюзи!»

Чопорные пожилые джентльмены в полном составе поднялись и покинули комнату. Внешне они сохраняли вежливую мину, но внутренне были раздражены. Они терпеть не могли американцев, которые вечно заполняли комнату своей болтовней. Большеголовый молодой человек посмотрел им вслед, понимающе покашливая и бормоча: «Потешные стариканы».

– В них есть что-то порочное, мистер Блейден, – сказала девушка.

На это мистер Блейден улыбнулся и ответил:

– Что ж, их время все равно миновало, – таким тоном, который подразумевал, что «его время пришло».

– У них такие мешки под глазами, – воскликнула девушка. – Вообще позор для молодого джентльмена…

– Ах, Сюзи! – укоризненно сказала ее мать, и разговор прервался.

Через некоторое время мистер Блейден бросил на стол «Пети журналь», который ежедневно изучал за счет пансиона, и, повернувшись к Гастингсу, начал светскую беседу.

– Я вижу, вы американец…

На это блестящее и оригинальное предположение Гастингс, смертельно тоскующий по дому, охотно ответил. Мисс Сюзи Бинг поддерживала беседу замечаниями, явно адресованными мистеру Блейдену. В какой-то момент она позабыла обратиться прямо к нему, отвечая на общий вопрос, и установила контакт с Гастингсом. И очень скоро они вместе с матерью распространили свой протекторат на эту нейтральную территорию.

– Мистер Гастингс, вы не должны каждый вечер покидать пансион, как это делает мистер Блейден. Париж – ужасное место для молодых джентльменов, а мистер Блейден к тому же еще и страшный циник.

Мистер Блейден выглядел польщенным ее словами.

– Я все дни буду проводить в Школе искусств, – ответил Гастингс, – а вечера с большим удовольствием буду проводить здесь.

Мистер Блейден, который за пятнадцать долларов в неделю работал продавцом мануфактурной компании «Троя» (Нью-Йорк), выпускающей скамейки, скептически ухмыльнулся и удалился, чтобы встретиться с покупателем на бульваре Мажанта. Гастингс вышел в сад вместе с миссис Бинг и Сюзи, уселся по их приглашению в тени у чугунной калитки. Каштаны все еще источали розово-белое благоухание, среди роз, увивавших решетку у белой стены дома, жужжали пчелы. В воздухе чувствовалась легкая прохлада. Повозки с водой двигались по улице вверх и вниз. Чистый ручей журчал по безупречно вычищенной водосточной канаве улицы Гранд-Шомьер. На бордюрах весело резвились воробьи, купаясь в лужах и с наслаждением взъерошивая перья. В обнесенном стеной саду на другой стороне улицы, среди миндальных деревьев распевала пара черных дроздов. Гастингс проглотил комок в горле, потому что пение птиц и журчание воды в парижской канаве напоминали ему солнечные луга Миллбрука.

– Это черный дрозд, – заметила мисс Бинг. – Вон он, на розовом кусте. Весь черный, только клюв как будто окунули в омлет, так французы говорят…

– Ах, Сюзи! – воскликнула миссис Бинг.

– Этот сад принадлежит двум художникам, американцам, – невозмутимо продолжала девушка. – Я часто вижу, как они проходят мимо. Им, кажется, все время требуются модели, в основном молодые и хорошенькие…

– Ах, Сюзи!

– Может, им нравится рисовать девушек. Но я не понимаю, зачем для этого приглашать еще трех молодых джентльменов, рассаживаться в два кэба и ездить туда-сюда, распевая песни. А вообще эта улица, – продолжала она, – невероятно скучная. Тут нет ничего, кроме этого сада, да еще бульвар Монпарнас виднеется с улицы Гран-Шомьер. Тут никто никогда не ходит, кроме полицейского. Ко всему прочему, монастырь на углу…

– Я подумал, это иезуитский колледж… – начал Гастингс.

В ответ он ошеломленно прослушал подробную лекцию, как будто заученную из путеводителя Бедекера[62], которая закончилась словами: «С одной стороны роскошные отели Жан-Поля Лорана и Гийома Бугеро. Напротив, в маленьком проулке Станисласа, пишет свои шедевры, очаровавшие весь мир, Каролюс-Дюран»[63].

Черный дрозд разразился переливчатыми трелями, с какого-то далекого зеленого островка ему ответила невидимая птица. Воробьи прекратили барахтаться в лужах и прислушались к ней с беспокойным чириканьем. Потом прилетела бабочка, уселась на гроздь гелиотропа и расправила малиновые крылья, согреваясь в солнечном свете. Она показалась Гастингсу давней знакомой, и перед его глазами сразу возникло видение высокого коровяка и пахучих цветов горчавки с ажурными краями, видение белого дома и поросшей лесом поляны, видение мужчины, склонившегося над книгой, и женщины у цветущей клумбы – сердце его наполнилось радостью. Через мгновение мисс Бинг вывела его из задумчивости:

– Мне кажется, вы скучаете по дому!

Гастингс покраснел.

Мисс Бинг с сочувствием вздохнула и продолжила:

– Я тоже вначале тосковала по дому и ходила с мамой гулять в Люксембурский сад. Не знаю почему, но в этом старомодном саду я как будто чувствовала себя ближе к дому. В других местах этого рукотворного города такого не испытаешь.

– Но там полно мраморных статуй, – мягко возразила миссис Бинг. – И я не вижу никакого сходства с домом.

– А где этот сад? – спросил Гастингс.

– Пойдемте со мной, – предложила мисс Бинг.

Они встали и последовали к воротам. Там она указала в направлении улицы Вавен.

– Мимо монастыря, направо, – улыбнулась она.

И Гастингс отправился туда.

III

Люксембургский сад утопал в цветах. Гастингс медленно брел по длинным аллеям, мимо деревьев, мимо позеленевших от времени мраморных скамеек и старинных скульптур. Пройдя через рощу у бронзового льва, он вышел на увенчаную деревьями террасу у фонтана. Его ложе блестело на солнце. Цветущий миндаль укрывал террасу, а дальше по широкой спирали расходились каштаны, уходя в густые заросли у западного крыла Люксембурского дворца. С другого конца аллеи возвышалась обсерватория, чем-то похожая на восточную мечеть. Оконные стекла пылали в жарком июньском солнце. У фонтана под надзором нянюшек в белых чепцах толпились дети, вооруженные бамбуковыми палочками, и пускали кораблики, чьи безветренные паруса тоже освещались солнцем.

Смуглый полицейский с красными эполетами, при парадной шпаге некоторое время наблюдал за ними, а потом направился к молодому человеку, спустившему собаку с поводка. Пес с наслаждением валялся на траве, втирая в шкурку грязь и беспечно болтая лапами в воздухе.

Полицейский молча указал на собаку, утратив дар речи от возмущения.

– Да-да? – нагло улыбнулся молодой человек.

– Молодой человек… – начал полицейский.

– У вас есть ко мне какие-то претензии?

– Если вы не посадите собаку на цепь, мне придется ее конфисковать, – сказал полицейский.

– А при чем здесь я?

– Ну это ведь ваш бульдог?

– Если бы он был мой, я бы посадил его на цепь.

Полицейский недоверчиво оглядел студента – глумливого, как все студенты на свете, – и попытался схватить пса, который немедленно увернулся и помчался мимо клумбы. Полицейский бросился в погоню. Время от времени бульдог нарочно позволял преследователю прикоснуться к себе, чтобы подогреть у того интерес к упражнению. Полицейский заметил это и решил пресечь зло в самом источнике. Он подскочил к студенту и выкрикнул:

– Я арестовываю вас за нарушение общественного порядка как владельца собаки.

– Но это не мой пес, – возразил тот.

Это издевательство. Дальше бегать за собакой было бесполезно – когда к погоне присоединились три садовника, она ловко ускользнула от них и исчезла на улице Медичи. Изможденный полицейский отправился искать утешение среди нянюшек в белых чепцах, а студент взглянул на часы и поднялся со скамьи. Заметив Гастингса, он улыбнулся и поклонился. Гастингс, смеясь, подошел к нему.

– Клиффорд, – сказал он, – я вас сначала не узнал.

– Это из-за усов, – вздохнул тот. – Я пожертвовал ими ради прихоти… друга. Как вам мой пес?

– Значит, он все-таки ваш? – воскликнул Гастингс.

– Разумеется. Это одно из его излюбленных развлечений – салочки с полицейскими. Но теперь его здесь запомнят, так что придется это прекратить. Он побежал домой. Всегда так делает, когда в игру включаются садовники. Жаль, ведь он любит валяться на лужайках.

Они немного поболтали о планах Гастингса, и Клиффорд пригласил его в студию.

– Старина Тэбби, я имею в виду доктора Байрама, рассказывал мне о вас еще до того, как мы с вами познакомились. И мы с Эллиотом поможем, чем можем.

Затем, снова взглянув на часы, он пробормотал:

– У меня всего десять минут до версальского поезда, au revoir, – и двинулся было прочь, но, увидев девушку, идущую к фонтану, снял шляпу и смущенно улыбнулся.

– Вы опоздаете на поезд, – сказала она, почти не заметив присутствия Гастингса.

– Я… я ухожу, – пробормотал Клиффорд.

Она со значением посмотрела на него, и Клиффорд, сильно покраснев, пробормотал:

– С вашего позволения, имею честь представить вам моего друга, мсье Гастингса.

Гастингс низко поклонился. Она очень мило улыбнулась, но в аккуратном наклоне ее маленькой парижской головы было что-то опасное.

– Жаль, что мсье Клиффорд не может уделить мне больше времени, познакомив с таким очаровательным американцем, – сказала она.

– Я должен… должен идти, Валентина, – начал Клиффорд.

– Разумеется, – сказала она.

Клиффорд удалился с недовольной гримасой, и она добавила ему вслед:

– И поцелуйте за меня мою любимую Сесиль!

Проследив, как он скрылся на улице Асса, девушка тоже собралась уходить, но вдруг вспомнила о Гастингсе, взглянула на него и покачала головой:

– Мсье Клиффорд такой легкомысленный человек, что даже неловко, – улыбнулась она. – Вы, конечно, слышали о его успехах в Салоне[64].

Гастингс непонимающе смотрел на нее, и она это заметила.

– Вы, конечно, были в Салоне?

– Нет, – ответил он, – я в Париже всего три дня.

Она, казалось, даже не обратила внимания на его реплику и продолжала:

– Никто и подумать не мог, что у него хватит сил на что-нибудь стоящее. Но мсье Клиффорд всех просто поразил. Представьте, он разгуливал по Салону с орхидеей в петлице, да еще выставил вполне годную работу. – Она улыбнулась воспоминаниям, любуясь фонтаном. – Бугеро сказал, что Жюлиан[65] был так потрясен, что только пожал Клиффорду руку и даже забыл похлопать его по спине! Представляете? – рассмеялась она. – Папаша Жюлиан забыл похлопать его по спине.

Гастингс, удивленный ее знакомством с великим Бугеро, посмотрел на нее с уважением.

– Прошу прощения, вы ученица Бугеро? – неуверенно спросил он.

– Я? – слегка удивленно спросила она, потому что для шуток у них было слишком короткое знакомство. На приятном лице молодого человека было написано вполне серьезное ожидание ответа. «Ну и ну, – подумала она. – Какой он забавный!»

– Вы, конечно, изучаете живопись? – спросил он.

Она откинула назад изогнутую ручку зонта и ответила вопросом:

– Почему вы так думаете?

– Потому что вы говорите обо всем со знанием дела.

– Вы смеетесь надо мной, а это дурной тон, – заметила она.

В ответ он неожиданно покраснел до корней волос.

– Как давно вы в Париже? – спросила она наконец.

– Три дня, – серьезно ответил он.

– Но… вы ведь не нувориш? – спросила она. – Вы слишком хорошо говорите по-французски! – затем, помолчав, повторила: – Вы что, нувориш?

– Да.

Она уселась на мраморную скамью, которую недавно занимал Клиффорд, и, держа зонтик над своей маленькой головой, внимательно посмотрела на него.

– Не верю!

Он почувствовал, что это комплимент, и на мгновение ему захотелось отказаться от своей презираемой касты. Но, собравшись с духом, он рассказал ей, что он действительно нувориш, впервые в Париже. И все это с такой подкупающей откровенностью, что ее голубые глаза широко открылись, а губы расплылись в сладчайшей из улыбок.

– И вы никогда не бывали в академии?

– Никогда.

– И не модель?

– Нет.

– Забавно, – раздельно произнесла она. И оба засмеялись.

– А вы бывали в Академии искусств?

– Сто раз.

– И видели моделей?

– Миллион раз.

– И вы знаете Бугеро?

– Да, и Эннера, и Константа, и Лоуренса, и Пюви де Шаванна, и Даньян-Бувре, и Куртуа… И всех остальных!

– Но вы же говорили, что не художница.

– Разве говорила? – серьезно сказала она.

– Нет? – робко спросил он.

Она покачала головой, улыбнулась, а потом вдруг опустила головку и принялась чертить кончиком зонтика на песке какие-то фигуры. Гастингс занял место рядом на скамье и теперь, упершись локтями в колени, сидел, разглядывая водяную пыль над струей фонтана.

Неподалеку маленький мальчик, одетый в матросскую курточку, тыкал пальцем в свой кораблик и кричал:

– Не пойду домой! Не пойду!

Его няня укоризненно всплескивала руками.

«Ну точно американский мальчишка», – подумал Гастингс, и его вновь пронзила тоска по дому. Вскоре нянька выловила кораблик, несмотря на сопротивление ребенка.

– Мсье Рене, я забираю вашу лодку, оставайтесь здесь один, если хотите.

Мальчик, нахмурившись, попятился.

– Отдайте ее мне, – крикнул он, – и не называйте меня Рене, потому что я Рэндалл, и вы это знаете.

– Вот как, – сказал Гастингс. – Рэндалл – это английское имя.

– Я американец, – объявил мальчик на прекрасном английском, повернувшись к Гастингсу, – а она такая дура: все время зовет меня Рене, хотя мама называет меня Ренни…

Тут он увернулся от сердитой няньки и забежал за скамью позади Гастингса. Тот рассмеялся, подхватил ребенка и посадил к себе на колени.

– Это мой соотечественник, – сказал он девушке, сидящей рядом с ним.

Говоря это, он улыбался, но в горле у него запершило.

– Конечно! Видишь флаг со звездами на моем кораблике? – воскликнул Рэндалл.

И действительно, американский флаг игрушечного судна беспомощно свисал из-под мышки няньки.

– Он очарователен, – воскликнула девушка и порывисто наклонилась к ребенку, чтобы поцеловать его. Мальчик вывернулся из рук Гастингса, и няня набросилась на него с упреками.

Валентина покраснела и закусила губу, когда няня, не сводя с нее глаз, оттащила ребенка подальше и демонстративно вытерла ему щеку носовым платком. Девушка на скамейке бросила взгляд на Гастингса и снова закусила губу.

– Какая злая женщина, – сказал он. – В Америке любая нянюшка сочла бы себя польщенной, если бы красавица поцеловала ее подопечного.

Девушка на мгновение спряталась за зонтиком и тут же вызывающе открыла лицо.

– Вам не кажется странным, что она была против?

– А что?

Она снова окинула его быстрым испытующим взглядом. Его глаза были спокойными и ясными, он улыбнулся и еще раз повторил: «А что?»

– Вы забавный, – пробормотала она, склонив голову.

– Почему?

Она не ответила, молча вычерчивая в пыли круги и линии своим зонтиком.

– Мне нравится, что у молодых людей здесь много свободы. Французы совсем не похожи на нас. В Америке или, по крайней мере, там, где я живу, в Милбруке, девушки тоже вполне независимы. Они гуляют одни и принимают друзей без компаньонок. Я боялся, что мне будет здесь скучно. Но теперь рад, что ошибся.

Она подняла на него глаза и не отвела их.

– Здесь множество хорошеньких девушек гуляют одни по террасе, – любезно продолжал он. – Вот и вы тоже одна. Скажите, я не знаю французских обычаев, вы имеете право ходить в театр без компаньонки?

Она долго изучала его лицо, а потом с дрожащей улыбкой спросила:

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы должны это знать, – весело сказал он.

– Да, – тускло ответила она, – знаю.

Он подождал ответа и решил, что она, вероятно, неправильно его поняла.

– Надеюсь, вы не думаете, что я пытаюсь злоупотребить нашим коротким знакомством? В самом деле, это странно, что Клиффорд назвал вас по имени, а фамилии не сказал. Может быть, так принято во Франции?

– Так принято в Латинском квартале, – ответила она со странным блеском в глазах. – Вы должны знать, мсье Гастингс, что мы все здесь несколько безрассудны. Богема не предполагает этикета и церемоний. Поэтому Клиффорд представил меня попросту и оставил нас вдвоем – только поэтому, и потому что мы с ним приятели, а у меня много приятелей в Латинском квартале, много знакомых, – я не изучаю живопись, но…

– Но что? – озадаченно спросил он.

– Не скажу, это секрет, – улыбнулась она. На щеках у нее загорелись красные пятна, и глаза лихорадочно заблестели. Она как-то сразу посерьезнела и спросила: – Вы близко знакомы с мсье Клиффордом?

– Не очень.

Помолчав, она повернулась к нему, совсем бледная:

– Моя фамилия Тиссо. Можно вас попросить об услуге, несмотря на короткое знакомство?

– О, почту за честь!

– Обещайте не говорить обо мне с мсье Клиффордом. Обещайте ни с кем не говорить обо мне.

– Обещаю, – отвечал он, совсем сбитый с толку.

Она нервно засмеялась:

– Мне хочется остаться загадкой. Такой каприз.

– Я надеялся, что вы позволите господину Клиффорду ввести меня в ваш дом.

– Мой… мой дом! – повторила она.

– То есть представить меня вашей семье.

Перемена в лице девушки испугала его.

– Прошу прощения, я причинил вам боль…

Она мгновенно, по-женски простила его.

– Мои родители умерли, – сказала она.

– Я обидел вас своим предложением? Нарушил какой-то обычай?

– Я не могу, – ответила она. И добавила: – Мне очень жаль, но поверьте, я не могу. – Он серьезно поклонился, и на лице его отразилось смутное беспокойство. – Не потому, что не хочу. Вы мне нравитесь, вы очень добры ко мне…

– Добр? – воскликнул он с удивлением.

– Вы мне нравитесь, – медленно повторила она, – мы будем видеться с вами, если захотите.

– В доме у знакомых?

– Нет.

– Где же?

– Здесь, – с вызовом ответила она.

– Что ж, надо признать, в Париже куда более либеральные взгляды, чем у нас.

– Да, мы очень раскрепощенные люди.

– По-моему, это очаровательно, – заявил он.

– Видите ли, здесь мы будем вращаться в высшем обществе, – робко произнесла она, изящным жестом указывая на статуи былых королей, выстроившиеся рядами над террасой.

Он посмотрел на нее с восхищением, и она просияла от успеха своей невинной шутки.

– В самом деле, – улыбнулась она. – Здесь у меня будет подобающее сопровождение, ведь я под защитой самих богов. Смотрите, вот Аполлон, и Юнона, и Венера на своих пьедесталах. – Она указывала на статуи маленьким пальчиком в перчатке. – Церера, и Гермес, и… не могу понять, кто это такой.

Гастингс повернулся и взглянул на крылатого Купидона, в тени которого они сидели.

– Да ведь это любовь, – сказал он.

IV

– Тут слоняется один нувориш, – тихонько протянул Лаффат, облокотившись на мольберт и обращаясь к своему другу Боулзу. – Нувориш, зеленый и аппетитный, как молодой огурец. Да поможет ему небо, если он попадет в салатницу.

– Деревенщина? – спросил Боулз, заштукатуривая фон сломанным мастихином и одобрительно любуясь результатом.

– Да, неотесанный молокосос, вырос среди коровьих лепешек.

Боулз провел большим пальцем по контуру холста, «чтобы немного разрядить атмосферу», как он выражался, посмотрел на модель. Затем, вытащив трубку, чиркнул спичкой о пиджак соседа и раскурил ее.

– Его зовут, – продолжал Лаффат, – Гастингс. Лакомый кусочек. Знает о жизни не больше, чем кошка-девственница, впервые вышедшая на прогулку под луной. – Лицо Лаффата при этом выражало тяжкое бремя приобретенного опыта.

Боулз пыхнул трубкой и снова коснулся большим пальцем контура холста.

– Представь, – продолжал его приятель, – он, кажется, считает, что здесь все устроено точно так же, как на его занюханном ранчо. Рассуждает о хорошеньких девушках, которые без сопровождения гуляют по улицам. Говорит, что это очень разумно, что в Америке зря принижают французские обычаи воспитания, что французские девицы такие же веселые, как американки. Я пытался надоумить его, объяснял, какого толка дамы ходят у нас поодиночке или в компании студентов, но он или совсем дурак, или слишком невинен, чтобы понимать намеки. А когда я сказал ему об этом прямо, он ответил, что я мерзавец, и ушел.

– Значит, ты помог ему во всем разобраться? – спросил Боулз с томным интересом.

– Ну уж нет!

– Из-за того, что он назвал тебя мерзавцем?

– Он был прав, – отозвался Клиффорд, стоящий за мольбертом напротив.

– Что? Что ты хочешь сказать? – спросил покрасневший Лаффат.

– Что слышал, – ответил Клиффорд.

– А тебе-то какое дело? – расслабленно усмехнулся Боулз, но, заметив ярость в глазах Клиффорда, внутренне подобрался.

– Представь себе, это мое дело, – медленно произнес Клиффорд.

Некоторое время все молчали. А потом Клиффорд позвал:

– Эй, Гастингс!

Когда тот подошел поближе, Клиффорд кивнул в сторону Лаффата.

– Кажется, этот человек наговорил вам гадостей. Если как-нибудь почувствуете желание врезать ему, я вам помогу.

Гастингс, смутившись, ответил:

– Да нет, я не согласен с его идеями, только и всего.

На это Клиффорд сказал: «Разумеется», взял Гастингса под руку и прошелся с ним по студии, представляя нескольким друзьям. Остальные новички наблюдали за этим с угрюмой завистью. Это означало, что Гастингс, который вместе со всеми новичками находился на самом нижнем уровне иерархии, вдруг попал в круг избранных, поистине великих людей. Затем натурщица вновь заняла свое место, и работа продолжалась, утопая в хоре песен, выкриков и хохота, который обычно раздается в большой компании студентов-художников.

Пробило пять часов. Натурщица зевнула и потянулась за бельем. Через холл на улицу полилось шумное содержимое шести учебных студий. Десять минут спустя Гастингс трясся на крыше монружского трамвая вместе с Клиффордом. Они вдвоем вышли на улице Гей-Люссака.

– Я всегда здесь выхожу, – заметил Клиффорд. – Мне нравится гулять по Люксембургскому саду.

– Кстати, – заметил Гастингс, – вы пригласили меня в гости, но я же не знаю, где вы живете.

– Напротив вас.

– А! Так это ваша студия в саду, где растут миндальные деревья и поют черные дрозды?

– Точно, – сказал Клиффорд. – Мы снимаем ее с другом, Эллиотом.

Гастингс припомнил описание двух американских художников, которое слышал от мисс Сюзи Бинг, но тогда не придал значения ее словам.

– Дайте мне знать, когда надумаете прийти, чтобы все успели… чтобы там… – Он запнулся.

– Конечно, мне бы не хотелось столкнуться у вас с вашими друзьями, – сказал Гастингс улыбаясь. – Я человек довольно прямолинейный, можно сказать, пуританин. Эта встреча была бы мне в тягость – я не буду знать, как себя вести.

– О, я понимаю, – сказал Клиффорд, но тут же добавил с большой сердечностью: – Я уверен, что мы подружимся, хотя вы и не одобряете мою компанию. Но Северн[66] и Селби[67] вам обязательно понравятся, потому что они похожи на вас. – Через мгновение он продолжил: – Я хотел бы сказать… Видите ли, когда я познакомил вас на прошлой неделе с Валентиной в Люксембургском саду…

– Больше ни слова! – шутливо воскликнул Гастингс. – Давайте не будем о ней говорить!

– Но почему?

– Ни единого слова! – весело повторил он. – Я настаиваю! Обещайте мне, что не будете говорить о ней, пока я не разрешу.

– Обещаю, – изумленно сказал Клиффорд.

– Она очаровательная девушка, мы мило поболтали после вашего ухода, и я благодарен за то, что вы меня представили ей, но больше ни слова, пока я не разрешу!

– О, – пробормотал Клиффорд.

– Помните, что вы мне обещали, – улыбнулся Гастингс, поворачивая к своей калитке.

Клиффорд пересек улицу и, подойдя к увитой плющом дорожке, вошел в свой сад. Он нащупал ключ от студии и пробормотал:

– Любопытно, любопытно. Но, конечно, этого не может быть!

Он вошел в прихожую и, вставив ключ в замочную скважину, остановился, глядя на две таблички, прикрепленные к двери: «Фоксхолл Клиффорд», «Ричард Осборн Эллиот».

– Почему, черт возьми, он не хотел о ней говорить?

Он открыл дверь, и на него немедленно набросились с ласками два тигровых бульдога. Отбиваясь от них, он прошел по комнате и уселся на диван.

Эллиот сидел у окна, курил и рисовал углем.

– Привет, – сказал он, не оглядываясь.

Клиффорд рассеянно посмотрел ему в затылок и пробормотал про себя: «Боюсь… этот человек чересчур невинен».

– Послушай, Эллиот, – обратился он к другу, – ты ведь знаешь Гастингса, нам про него рассказывал Тобби Байрам в тот день, когда ты прятал Колетту в шкафу…

– Да, а в чем дело?

– Да так, ничего. Просто он совсем зеленый.

– Ну и что? – спросил Эллиот без особого интереса.

– Ему придется нелегко, когда его иллюзии рассеются.

– Тогда позор тому, кто их рассеет.

– Если он нагрянет к нам в гости без предупреждения… – Клиффорд закурил сигару с видом добродетельного проповедника. – То есть я попросил его сначала предупредить нас, не то нарвется на твою оргию…

– Хм! – усмехнулся Эллиот. – Ты так ему и сказал?

– Нет, но я не хочу, чтобы он попал в неловкое положение. Он невинный человек, и мне жаль, что мы больше никогда не будем такими, как он.

– Я тоже невинный человек, – самодовольно заметил Эллиот, – впрочем, меня очень портит жизнь с тобой в одном доме…

– Перестань! – воскликнул Клиффорд. – Я и так перегнул палку. Знаешь, что я натворил? Встретившись с ним в Люксембургском саду, познакомил его с Валентиной!

– Но ведь он не возражал?

– Поверь мне, целомудренный Гастингс не имеет ни малейшего представления, что Валентина – это Валентина и что он сам – уникальный пример добропорядочного джентльмена в квартале, где мораль можно найти реже, чем слона. Я наслушался сплетен этого мерзавца Лаффата и негодяя Боулза и знаю, о чем говорю! Гастингс – это уникум. Здоровый, чистый молодой человек, выросший на маленьком ранчо и убежденный, что салун – это прямая дорога в ад, а что касается женщин…

– Что касается женщин? – переспросил Эллиот.

– Он пока не слышал ни об одной женщине, которая была бы опаснее библейской Иезавели[68].

– Пока не слышал…

– Клянусь тебе, он уникум. С его точки зрения весь мир так же чист и добр, как его собственное сердце.

Эллиот подточил уголь и отвернулся к своему наброску:

– Что ж, от Ричарда Осборна Эллиота ничего предосудительного он не услышит.

– Он будет благотворно на меня влиять, – продолжал Клиффорд.

Затем он развернул лежащую перед ним на столе надушенную записку на розовой бумаге. Прочтя ее с улыбкой на лице, довольно просвистел пару строк из оперетты «Мисс Хельетт»[69] и взялся писать ответ на своей лучшей кремовой бумаге. Когда письмо было написано и скреплено печатью, он взял в руки трость и, насвистывая, прошелся по студии взад-вперед.

– Ты уходишь? – спросил его приятель, не оборачиваясь.

– Да, – ответил Клиффорд, но на мгновение задержался над плечом Эллиота, наблюдая, как тот аккуратно, хлебным мякишем, счищает с наброска лишнее.

– Завтра воскресенье, – заметил он после минутного молчания.

– И что? – осведомился Эллиот.

– Ты не видел Колетту?

– Сегодня увижу. Она, Роуден и Жаклин приедут в «Булан». Вы с Сесиль будете там?

– Вот уж нет, – ответил Клиффорд. – Сесиль сегодня ужинает дома, а я… я отправлюсь в «Миньон».

Эллиот бросил на друга неодобрительный взгляд. И Клиффорд поспешил добавить, пряча глаза:

– Ты и без меня там справишься.

– Что ты задумал? – спросил Эллиот.

– Ничего.

– Да ладно тебе, – успехнулся Эллиот. – Никто в здравом уме не пойдет в «Миньон», если у него есть возможность отправиться в «Булан». Кто на этот раз? Впрочем, не надо, не отвечай, какое мне дело! – Голос у него притворно задрожал, с шутовским видом он выбил трубку о стол. – Что толку следить за тобой?.. Вот уж не знаю, не знаю, что на это скажет Сесиль. Наверное, она скажет, что ты неспособен хранить верность даже два месяца, клянусь Кронидом. В Латинском квартале люди снисходительны к порокам, но, клянусь, ты злоупотребляешь нашим добродушием. Да-да, и моим тоже. – Эллиот поднялся с места и, надев шляпу, направился к двери. – Непонятно, почему все они терпят твои выходки? И я тоже, кстати. Если бы я был Сесиль или любой другой пустоголовой дурочкой, за которой ты волочишься, я бы вцепился тебе в волосы. Но я не они, так что пойду в «Булан» и прикрою тебя. Мне плевать, куда тебя несет сегодня, но! Клянусь черепом студийного скелета, если ты не явишься сюда завтра с красками в одной руке и Сесиль в качестве натурщицы в другой, при этом – заметь себе – без похмелья, клянусь: я тебя прикончу. И пусть все гадают, что на меня нашло. Спокойной ночи.

Клиффорд пожелал ему спокойной ночи с самой любезной улыбкой, на какую только был способен, и уселся на стул, не сводя глаз с двери. Он вынул часы и дал Эллиоту десять минут, чтобы отойти подальше, затем позвонил консьержу, бормоча: «Боже, что я делаю!»

– Альфред, – сказал он, когда на зов явился человек с маленькими бегающими глазками, – приведи себя в порядок, Альфред, поменяй тапки на туфли, надень лучшую шляпу и дуй на улицу Дракона. Отнеси это письмо в большой белый дом. Ответа не дожидайся, дружочек.

Консьерж, фыркнув, удалился. В этом звуке смешалось нежелание выполнять поручение и симпатия к мсье Клиффорду. После этого молодой человек с величайшим тщанием облачился в свой (и Эллиота) лучший костюм. Он не торопился и время от времени прерывал свой туалет, чтобы поиграть на банджо или повозиться с собаками. «Впереди еще два часа», – подумал он, осмотрел пару спортивных туфель Эллиота, в которых они обычно играли в мяч с собаками, и решил надеть их. Затем закурил сигарету и осмотрел свой фрак. Он разложил перед собой четыре носовых платка, веер и пару мятых перчаток длиной с его руку. Определенно, фрак к случаю не подходил. Тогда Клиффорд принялся мысленно искать ему замену. Эллион слишком худой, и к тому же его фрак под замком. Можно было бы обратиться к Роудену, но у того одежда нисколько не лучше. Гастингс! Гастингс – то, что нужно! Он надел смокинг и неторопливо отправился в пансион к Гастингсу, но ему сообщили, что тот ушел больше часа назад.

– Интересно, куда это его понесло? – озадаченно спросил Клиффорд, вглядываясь в дальний конец улицы.

Горничная этого не знала, поэтому он одарил ее очаровательной улыбкой и вернулся к себе.

Гастингса тем временем носило неподалеку. Люксембургский сад находился в пяти минутах ходьбы от улицы Нотр-Дам-де-Шам. Там он и сидел под сенью крылатого бога, битый час выковыривая тростью дыры в пыли и наблюдая за ступенями, ведущими от северной террасы к фонтану. Солнце висело багровым шаром над туманными холмами Мёдона[70]. Длинные шлейфы облаков, тронутые розовым цветом, низко плыли к западу, сквозь дымку тумана купол Дворца инвалидов горел, словно опаловый. Позади дома из высокой трубы поднимался пурпурный дым: в том месте, где его пересекало солнце, столб дыма превращался в полоску тлеющего огня. Высоко над темнеющей листвой каштанов поднимались башни-близнецы церкви Сен-Сюльпис, и в сумерках их силуэты сливались с небом.

Сонный дрозд распевал в ближайших зарослях, с тихим шелестом крыльев мимо летали голуби. Свет в дворцовых окнах погас, и купол Пантеона сиял над северной террасой, как огненная Вальгалла, а внизу мрачным рядом выстроились мраморные лица королей, обращенные к Западу.

С дальнего конца аллеи, ведущей к северному фасаду дворца, доносился гул омнибусов и уличные крики. Гастингс взглянул на дворцовые куранты: «Шесть». И поскольку то же время показывали его карманные часы, он продолжил дырявить гравий своей тростью. От фонтана к театру Одеон плотным потоком шли люди. Выступали священники в черных сутанах и в башмаках с серебряными пряжками; плелись усталые, пропыленные солдаты-пехотинцы; семенили опрятные девушки без шляпок и модистки с коробками; шествовали студенты с черными портфелями и в цилиндрах; прогуливались студенты в беретах с тяжелыми тростями; мчались вперед офицеры; дефилировали дамы в бирюзовом и серебристом; тяжело звенели шпорами кавалеристы; бежали посыльные, небрежно размахивая своими корзинками, влачились тощие и сутулые парижские бродяги с юркими глазками, осматривая землю в поисках брошенных окурков. Вся эта толпа двигалась ровным потоком мимо фонтана и выходила в город к театру Одеон. Его вытянутые аркады уже засветились газовыми фонарями. Раздался печальный перезвон колоколов храма Сен-Сюльпис, и башни дворца с часами озарились светом. Затем гравий зашуршал под легкими торопливыми шагами, и Гастингс поднял голову.

– Вы не слишком торопились! – весело сказал он, но голос его охрип, а раскрасневшееся лицо говорило, как долго он ее ждал.

– Меня задержали… В самом деле, мне так жаль… И… я всего лишь на минутку.

Она села на скамейку, бросив украдкой взгляд на мраморного бога, глядящего с пьедестала.

– Какая досада, несносный Купидон все еще здесь.

– Вместе с крыльями и стрелами, – сказал Гастингс, словно и не заметив, что она села рядом с ним.

– Крылья, – повторила она. – О да, чтобы улететь, когда ему наскучит эта игра. Хорошо, что кому-то пришла идея изобразить Купидона с крыльями, без них он был бы слишком назойлив.

– Вы так думаете?

– Хм, так мужчины думают.

– А женщины?

Она не стала отвечать на этот вопрос, а тряхнула своей маленькой головкой и поменяла тему:

– Я забыла, о чем мы с вами говорили.

– О любви, – ответил Гастингс.

– О нет, я об этом не говорила, – сказала девушка и, подняв глаза на мраморного бога, добавила: – Мне нет до нее никакого дела. И я не верю, что он стреляет из лука. Он трусоват. Скорее подкрадывается и бьет кинжалом, как тать[71] в ночи. А трусости я не одобряю, – заявила она и отвернулась от статуи.

– Я думаю, он стреляет, и притом честно. Мало того, дает один предупредительный выстрел.

– Это вы знаете по собственному опыту, мсье Гастингс?

Он посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

– По крайней мере меня он предупредил.

– Тогда прислушайтесь к предостережению, – воскликнула она с нервным смешком, снимая и снова натягивая перчатку. Покончив с этим, она взглянула на циферблат дворцовых часов, а затем со словами: «Боже, как поздно!» – сложила зонтик, затем раскрыла его и взглянула на собеседника.

– Нет, я не стану к нему прислушиваться.

– Довольно говорить об этой надоедливой статуе, – вздохнула она и, украдкой метнув взгляд на его лицо, добавила: – Полагаю… Полагаю, вы влюблены?

– Не знаю, – пробормотал он. – Наверное, так оно и есть.

– И, кажется, вы от этого в восторге, – заметила она, вскинув голову, но тут же прикусила губу и задрожала, встретив его взгляд. Охваченная волнением, она вскочила со скамейки, вглядываясь в сгущающиеся сумерки.

– Вы замерзли? – спросил он.

Она ответила только:

– О боже, боже, уже поздно! Так поздно! Мне нужно идти… Спокойной ночи!

Она на мгновение коснулась его рукой в перчатке и резко ее отдернула.

– Что с вами? – спросил он. – Вы напуганы?

Она как-то странно посмотрела на него.

– Нет, вовсе нет… Вы очень добры ко мне…

– Клянусь Кронидом, что вы имеете в виду, повторяя, что я к вам добр? Вы уже в третий раз это говорите. Я не понимаю, почему…

Барабанная дробь вдруг донеслась из караульного помещения дворца, и он споткнулся на полуслове.

– Послушайте, – прошептала она. – Сад скоро закроется. Уже поздно. Очень поздно.

Барабаны слышались все ближе и ближе, а затем силуэт барабанщика прорезал небо над восточной террасой. Гаснущий свет на мгновение блеснул на его начищенном поясе и штыке и тут же исчез в тенях, разбудив эхо барабанной дроби. Вдоль восточной террасы рокот слышался все слабее и слабее, а затем начал нарастать, когда барабанщик проходил аллею с бронзовым львом и свернул на западную террасу. И снова барабан слышался все громче и громче. Эхо отталкивало звуки от серой дворцовой стены. И вот уже барабанщик замаячил перед ними. Его красные брюки выделялись в сгущающейся тьме, бледно сияли медные вставки на барабане и штык, на плечах колыхались блестящие эполеты. Когда он проходил мимо, барабанная дробь загрохотала у них в ушах. Среди деревьев проблеснула его маленькая жестяная кружка, притороченная к рюкзаку. Затем часовые принялись монотонно кричать: «Сад закрывается! Сад закрывается!» – из казарм на улице Турнон послышались звуки горна.

– Сад закрывается! Сад закрывается!

– Спокойной ночи, – прошептала она. – Сегодня мне нужно вернуться одной.

Он смотрел ей вслед, пока она не дошла до северной террасы, а затем снова сел на мраморную скамью и сидел до тех пор, пока чья-то рука не легла ему на плечо, а мерцание штыков не напомнило, что пора уходить.

Она прошла мимо розовых клумб, свернула на улицу Медичи, пошла по ней к бульвару. На углу купила букетик фиалок и двинулась дальше к улице Эколь. Перед «Буланом» остановилось такси, из него выпрыгнула хорошенькая девушка, которой руку подавал Эллиот.

– Валентина, – крикнула она, – пойдем с нами!

– Не могу, – ответила та, остановившись на мгновение, – у меня встреча в «Миньоне».

– С Виктором? – со смехом предположила хорошенькая девушка.

Валентина слегка кивнула на прощание и, свернув на бульвар Сен-Жермен, ускорила шаг, стараясь побыстрее обойти веселую компанию, сидевшую у кафе «Клюни», – ее звали присоединиться к веселью. В дверях ресторана «Миньон» стоял угольно-черный африканец в ливрее. Он снял свою остроконечную фуражку, пока Валентина поднималась по устланой ковром лестнице.

– Пошлите ко мне Юджина, – сказала она консьержу и, пройдя по коридору мимо столовой, остановилась у ряда обитых панелями дверей. Мимо пробегал официант, и она повторила ему свое требование. Юджин явился, почти бесшумно подскакивая, и с поклоном произнес:

– Мадам?..

– Кто здесь? – спросила она, указывая на двери.

– В этих кабинетах никого нет, сударыня. В той половине мадам Мадлен и мсье Гай, мсье Кламар, мсье Клиссон и мадам Мари со свитой.

Затем он снова поклонился и пробормотал, постучавшись в дверь под номером шесть:

– Мсье ждет вас уже полчаса.

Клиффорд открыл дверь, и девушка вошла.

– Мсье, позвоните, когда подавать ужин, – сказал слуга и растворился в коридоре.

Клиффорд помог ей снять накидку, забрал шляпу и зонтик. Усевшись за маленький столик напротив, она улыбнулась и, приподнявшись на локтях, посмотрела ему прямо в лицо.

– Что ты тут делаешь?

– Жду, – с придыханием ответил он.

Обернувшись, она посмотрела на себя в зеркало. Там мелькнули широко раскрытые голубые глаза, вьющиеся волосы, прямой нос, маленькие, прихотливо изогнутые губы, а затем вновь показалась изящная шея и открытая спина.

– Повернемся спиной к тщеславию, – сказала она и вновь наклонилась вперед. – Что ты здесь делаешь?

– Жду тебя и… Сесиль, – повторил он с легкой неуверенностью в голосе. – Прошу тебя, не надо, Валентина…

– Ты же знаешь, мне не нравится, как ты себя ведешь, – спокойно сказала она.

Он смутился и, чтобы скрыть смущение, позвонил в колокольчик Юджину.

Тот принес первое – биск и бутылку «Поммери». Дальше последовал набор обычных блюд вплоть до кофе. Потом на столе не осталось ничего, кроме маленького серебристого светильника.

– Валентина, – сказал Клиффорд, получив разрешение закурить, – что будем? Водевиль? Махнем в «Эльдорадо»? Или и то и другое вместе? Или цирк, или что-то еще?

– Все вместе, – сказала Валентина.

– Что ж, – сказал он, – боюсь, у меня не получится тебя развлечь…

– Отчего же? Во всяком случае, ты веселее, чем в «Эльдорадо».

– Послушай, Валентина, не смейся надо мной. Ты всегда так делаешь. И, знаешь, говорят, что смех убивает…

– Что убивает?

– Гм… Любовь и все такое прочее.

Она хохотала до тех пор, пока на глаза ей не навернулись слезы.

– Ну, значит, любовь мертва.

Клиффорд смотрел на нее с растущей тревогой.

– Ты знаешь, зачем я пришла? – спросила она.

– Нет, – смущенно ответил он, – не знаю.

– Как давно ты крутишь со мной интрижку?

– Ну, около года, – ответил он нерешительно.

– Думаю, год. Тебе не надоело?

Он промолчал.

– Ты же знаешь, что я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы в тебя влюбиться. Мы с тобой старые друзья, добрые приятели… Да, если бы и не так, неужели ты думаешь, я ничего про тебя не знаю, Клиффорд?

– Не будь такой язвительной, такой жестокой, Валентина.

– Я жестока? Нет, я очень добра. И к тебе, и к Сесиль.

– Сесиль устала от меня.

– Надеюсь, что так, – сказала девушка, – потому что она заслуживает большего. Знаешь, какая репутация у тебя в квартале? Ты самый ветреный, самый непостоянный, совершенно неисправимый! Серьезности в тебе не больше, чем у комара в летнюю ночь. Бедная Сесиль.

Клиффорд совсем смутился, и она сбавила тон:

– Ты мне нравишься. И ты это прекрасно знаешь, и все это знают. Ты просто избалованный ребенок, которому все позволено. Все тебе потворствуют, но нельзя всех вокруг делать жертвами своих прихотей.

– Прихотей! – воскликнул он. – Клянусь Кронидом! Можно подумать, речь идет не о девушках из Латинского квартала!

– Я не об этом говорю! Не об этом! И уж не тебе их осуждать! Что ты здесь делаешь сегодня вечером? Хочешь, скажу? Мсье получает маленькую надушенную записку, посылает ответ, одевается в лучшее платье…

– Ну прекрати, – перебил ее Клиффорд, сильно покраснев.

– Да, и оно тебе идет, – ответила она со слабой улыбкой. – Я в твоей власти, но я знаю, что ты мне друг. Вот поэтому я сюда и пришла. Поэтому я здесь и прошу у тебя об одолжении.

Клиффорд удивленно раскрыл глаза, но промолчал.

– Я… очень обеспокоена. Из-за Гастингса.

– Да? – изумился Клиффорд.

– Я хочу попросить тебя, – продолжала она тихим голосом, – пожалуйста, если у вас с ним зайдет разговор обо мне, не говори… не говори…

– Я не буду говорить с ним о тебе, – тихо сказал он.

– Не мог бы ты и другим запретить это?

– Если заговорят в моем присутствии, то конечно. Могу я спросить, почему?

– Потому что это несправедливо, – прошептала она. – Ты же знаешь, как он относится ко мне, и вообще… ко всем женщинам. Как он отличается от тебя и остальных… Я никогда не встречала такого человека, как мсье Гастингс.

Из пальцев Клиффорда едва не выпала сигарета.

– Я почти боюсь его, боюсь, что он узнает, какие мы все в Латинском квартале. О, я не хочу, чтобы он об этом узнал! Не хочу, чтобы он отвернулся от меня, перестал разговаривать со мной… Ты и все остальные понятия не имеете, что это значит для меня. Я не поверила, не могла поверить, что он такой хороший, такой благородный человек. Не хочу, чтобы он так скоро разочаровался. Рано или поздно он сам узнает обо всем и отвернется от меня… Но почему?! Почему он должен от меня отвернуться, а от тебя нет? – страстно воскликнула она. – Почему только от меня?!

Клиффорд, сильно смущенный, уставился на свою сигарету.

Девушка встала. Она очень побледнела.

– Он твой друг… И ты, конечно, имеешь право предупредить его.

– Он мой друг, – повторил Клиффорд.

Тогда она взмолилась:

– Заклинаю тебя всем святым, пожалуйста, не нужно ему ничего говорить!

– Что ж, как скажешь, – вежливо ответил он.

V

Для Гастингса месяц пролетел незаметно, не оставив по себе никаких особенных воспоминаний. Хотя кое-что все же осталось. Одно тягостное впечатление сохранилось у него от мистера Блейдена, которого он встретил на бульваре Капуцинов в компании одной молодой особы совершенно определенного сорта, чей смех привел его в смятение. Когда он наконец вышел из кафе, куда мистер Блейден его затащил, чтобы вместе пообедать в кабинете, Гастингсу казалось, что весь бульвар с осуждением смотрит на него, идущего в такой компании. Он скорее почувствовал, кто эта юная особа с мистером Дж. Блейденом, и горячая кровь прилила к его щекам. Гастингс вернулся в пансион в таком жалком состоянии духа, что мисс Бинг встревожилась и посоветовала ему как можно скорее развеять тоску по дому.

Второе впечатление было более приятным. Однажды субботним утром он в одиночестве бродил по городу и зашел на вокзал Сен-Лазар. До завтрака было еще далеко, но он вошел в ресторан отеля «Терминус» и уселся за столик у окна. Собравшись сделать заказ, он приподнялся и в этот момент едва не столкнулся лбом с человеком, идущим по проходу между столиками. Вместо извинений его дружески ударили по плечу, и проходящий человек сказал:

– Какого черта ты тут делаешь, старина? – это был Роуден, который немедленно подхватил его и заставил идти с ним.

Посопротивлявшись для приличия, Гастингс был препровожден в отдельный кабинет. Навстречу ему из-за стола вскочил слегка покрасневший Клиффорд и поприветствовал его с некоторым замешательством, которое было смягчено неприкрытым ликованием Роудена и чрезвычайной любезностью Эллиота. Последний представил его трем очаровательным девицам, которые встретили его с большим радушием, и вместе с Роуденом потребовал, чтобы Гастингс присоединился к столу.

Пока Эллиот вкратце описывал перспективы будущей поездки в Ла-Рош, Гастингс с удовольствием ел омлет и только ободряюще улыбался Сесиль, Колетт и Жаклин. Клиффорд тем временем сквозь сжатые губы шипел Роудену, какой тот осел. Бедный Роуден растерянно смотрел на Эллиота, ища поддержки. Элиот незаметно качнул головой, глядя на Клиффорда, и дал понять Роудену, что они все вместе попытаются исправить его оплошность.

– Брось, – сказал он Клиффорду, – это судьба, она все решает за нас.

– Роуден, это он все решил, – пробормотал Клиффорд, пряча усмешку. В конце концов, он не нанимался в няньки Гастингсу.

Вот так и получилось, что поезд, отправившийся с вокзала Сен-Лазар в 9:15 утра в направлении Гавра, высадил на станции Ла-Рош всю веселую компанию – с зонтиками для солнца, с удочками и спиннингами для ловли форели. Гастингс, не подготовленный к поездке, шел налегке, с одной тростью в руке. Они разбили лагерь в платановой роще у берега реки Эпт, и Клиффорд, как всем известный любитель подвижных развлечений, принял командование на себя.

– Ты, Роуден, – сказал он, – поделись мокрыми мухами с Эллиотом и не спускай с него глаз – того и гляди он начнет приматывать к спиннингу поплавок и грузило. И не позволяйте ему рыться тут в поисках червей.

Эллиот хотел возмутился, но, услышав всеобщий смех, только махнул рукой.

– Я тебя умоляю, неужели ты думаешь, что это моя первая форель?

– Конечно нет, я думаю, что свою первую форель ты, если повезет, поймаешь сегодня, – сказал Клиффорд и тут же едва увернулся от крючка, который немедленно в него полетел. Он принялся распутывать и подготавливать три тонкие удочки, с помощью которых они собирались доставить радость и рыбу для Сесиль, Колетт и Жаклин. Со всей серьезностью он проверил, чтобы на каждой леске висели по четыре сплющенные дробинки, маленький крючок и блестящее перышко-поплавок.

– Я не притронусь к червям, – с отвращением объявила Сесиль.

Жаклин и Колетта поспешили ее в этом поддержать, и Гастингс с готовностью принял на себя эту обязанность. Сесиль, которой гораздо больше нравились пестрые мухи, чем червяки, отправилась с Клиффордом учиться ловле форели. Вскоре они вдвоем исчезли за поворотом Эпта.

Эллиот с сомнением взглянул на Колетту.

– Мне больше нравится ловить пескарей, – решительно заявила она. – А ты отправляйся с мьсе Роуденом за форелью, если хочешь.

– Правильно, – поддержала ее Жаклин.

Эллиот в нерешительности рассматривал свой спиннинг.

– Ты держишь катушку не с той стороны, – заметил Роуден.

Эллиот поколебался и украдкой посмотрел на Колетту.

– Да я… наверное, тоже не буду ловить форель, – начал он. – Тут есть удочка, которую оставила Сесиль.

– Не называй спинниг удочкой, – перебил его Роуден.

– Ну, спиннинг, – продолжал Эллиот, двинувшись было следом за двумя девушками, но Роуден схватил его за шиворот.

– Ну уж нет! С чего это мы будем ловить рыбу с помощью поплавка и грузила, как девчонки, если у нас есть спиннинги? Пойдем-ка со мной!

Там, где беспечный узенький Эпт сквозь заросли тростника несет свои воды к Сене, у зеленых берегов плескались серебристые пескари. На этом берегу сидели Колетта и Жаклин, болтали и смеялись, наблюдая за своими алыми перышками-поплавками, а Гастингс, надвинув шляпу на глаза и удобно устроив голову на мягком мху, лениво прислушивался к их тихому щебету, услужливо надевал на крючки червяков и снимал с них маленьких пескарей, когда взлет удила и радостный крик объявляли об очередном улове. Солнечный свет просачивался сквозь листву, и слышалось пение лесных птиц. Сороки в изысканных черных фраках, пролетая мимо, с любопытством приземлялись неподалеку, прыгали, подергивая хвостами. Бело-голубые сойки с розовыми грудками пронзительно кричали в кронах деревьев, в небе над полями созревающей пшеницы низко парил ястреб, распугивая стайки воробьев. У другого берега реки пролетела над водой чайка, оставив на поверхности колеблющийся шлейф. Воздух был чист и неподвижен, ни один листок не шевелился. С далекой фермы доносились слабые звуки – пронзительные крики петуха и глухой собачий лай. Мимо продымил буксир «Оса-27», таща за собой длинную вереницу барж, к сонному Руану по течению реки проскользила легкая парусная лодка. Слабый, свежий запах земли смешивался в воздухе с запахом воды, оранжевые бабочки танцевали над тростником, а синие – порхали по тенистой роще, укрытой мхами.

Гастингс думал о Валентине. Было уже два часа дня, когда Эллиот вернулся и откровенно признался, что сбежал от Роудена. Он устроился рядом с Колеттой и приготовился вздремнуть.

– И где твоя форель? – строго спросила Колетта.

– Плавает где-то там, – пробормотал Эллиот и крепко уснул.

Вскоре после этого вернулся Роуден. Окинув презрительным взглядом спящего, он похвастался тремя форелями с красными крапинками на плавниках.

– Значит, – лениво улыбнулся Гастингс, – это и есть святая цель, к которой стремятся благочестивые, – убить этих бедных рыбок с помощью кусочка шелковой лески и мухи?

Роуден не удостоил его ответом. Колетта вытащила из реки еще одного пескаря и разбудила Эллиота, который возмущенно забормотал и принялся оглядываться в поисках корзинок с провизией. В это самое время явились проголодавшиеся Клиффорд и Сесиль. Юбки Сесиль промокли насквозь, перчатки порвались, но она была счастлива. Клиффорд коронным жестом показал двухфунтовую форель, ожидая аплодисментов всей компании.

– Где, черт возьми, ты ее поймал? – воскликнул Эллиот.

Сесиль, мокрая и восторженная, рассказывала о поединке с форелью, а Клиффорд восхвалял ее рыбацкие способности и в доказательство извлек из своей корзинки голавля, которому лишь по случайности не повезло родиться форелью.

Все были очень счастливы за обедом и признали Гастингса очаровательным. Ему это очень нравилось, только иногда у него мелькала мысль, что во Франции ухаживания заходят несколько дальше, чем в Миллбруке, штат Коннектикут. Он думал, что Сесиль следовало бы чуть меньше восторгаться Клиффордом, что, наверное, было бы лучше, если бы Жаклин немного отодвинулась от Роудена, и что Колетте не стоило бы так вызывающе смотреть Эллиоту прямо в глаза. И все же он наслаждался происходящим, если не считать моментов, когда его мысли возвращались к Валентине. Тогда он чувствовал, как далеко он от нее сейчас. Ла-Рош был в полутора часах езды от Парижа.

Когда в восемь часов вечера обратный поезд въехал на вокзал Сен-Лазар, сердце его забилось – он снова оказался в городе Валентины.

– Спокойной ночи, – прощались с ним наперебой. – В следующий раз ты тоже должен поехать с нами!

Он пообещал и остался смотреть, как они парами уплывают в темнеющую даль улицы. Он стоял так очень долго, пока широкий бульвар не замерцал газовыми фонарями, а сквозь них сквозь окна пробивался электрический свет, словно луны на фоне звезд.

VI

На следующее утро его первая мысль после пробуждения была о Валентине, и сердце у него учащенно забилось. Солнце уже позолотило башни собора Нотр-Дам-де-Пари, по мостовым эхо разносило дробный стук от башмаков рабочих, а через дорогу в саду черный дрозд разливался трелью среди розовых цветов миндаля. Гастингс решил разбудить Клиффорда, чтобы прогуляться с ним по предместьям, а позже заманить его в Американскую церковь ради спасения его души. В саду Альфред Бегающие Глазки мыл асфальтовую дорожку, ведущую к студии.

– Monsieur Elliott? – переспросил он вошедшего. – Je ne sais pas[72].

– А мсье Клиффорд? – неуверенно спросил Гастингс.

– Monsieur Clifford, – ехидно ответил консьерж, – будет счастлив видеть вас. Он вернулся под утро, вот прям, можно сказать, только что.

Гастингс чуть помедлил, выслушав, что консьерж думает о людях, которые бродят по ночам, а под утро, когда даже жандармы спят, колотят в твою сторожку. Он красноречиво изъявил свое мнение о воздержании как добродетели и демонстративно зачерпнул воды из фонтана.

– Наверное, не стоит его беспокоить, – сказал Гастингс.

– Pardon, monsieur, – проворчал консьерж, – но, возможно, очень даже стоит его побеспокоить. Может, ему помощь нужна. Меня он прогоняет прочь сапогами и расческами. Как бы его милость не поджег весь дом своей свечой.

Гастингс поколебался, но, подавив внезапное желание уйти, медленно пошел по увитой плющом дорожке к дому. Он постучал в дверь. Никакого ответа не последовало. Он постучал снова, и на этот раз что-то с грохотом ударило в дверь изнутри.

– Это был сапог, – объяснил консьерж.

Он вставил свой дубликат ключа в замок и впустил Гастингса. Клиффорд в помятом вечернем костюме сидел прямо на ковре посредине комнаты. В руке он держал туфлю и, казалось, ничуть не удивился, увидев Гастингса.

– Доброе утро, ты пользуешься грушевым мылом? – спросил он, неуверенно взмахнув рукой и бессмысленно улыбаясь.

У Гастингса упало сердце.

– Ради бога, Клиффорд, ложись спать! – сказал он.

– Погоди. Сейчас Альфред сунет сюда свою лохматую башку – я должен кинуть в него туфлю.

Гастингс задул свечу, забрал у Клиффорда шляпу и трость и сказал с нескрываемым огорчением:

– Это ужасно, Клиффорд, не знал, что ты можешь себя так вести.

– А я знал, – ответил тот.

– А где же Эллиот?

– Старина, – Клиффорд вдруг захныкал, и язык у него заплетался, – провидение, которое дает пищу… дает воробьям и кому-то там еще, призрит на невоздержанных скитальцев…

– Так где же Эллиот?

Но Клиффорд махнул головой.

– Он… там где-то, недалеко.

Тут его охватило внезапное желание увидеть своего пропавшего друга, он принялся заламывать руки и рыдать.

Гастингс, совершенно потрясенный, молча сел на кушетку. Быстро омывшись горькими слезами, Клиффорд вновь просиял и с величайшей осторожностью поднялся на ноги.

– Старина, – сказал он. – Сейчас ты увидишь чудо. Я тебе покажу…

Он пожевал губами.

– Э-э… чудо, – повторил он.

Гастингс подумал, что речь идет о чуде сохранения равновесия, но промолчал.

– Я иду спать, – объявил его приятель. – Страждущий Клиффорд отправляется в постель, и это просто чудо!

И он повлек себя в спальню с той расчетливой ловкостью и сноровкой, которые бы непременно вызвали бурные аплодисменты у истинного ценителя, например, Эллиота, если бы тот был дома. Но Элиота не было, потому что он еще не добрался до студии, хотя и прилагал к этому все усилия.

Спустя полчаса Гастингс нашел Элиота спящим на скамейке в Люксембургском саду и разбудил его. Тот улыбнуся ему с величественной снисходительностью. Он позволил поднять себя, отряхнуть от пыли и препроводить к выходу из сада. Здесь он отказался от всякой дальнейшей помощи и с покровительственным поклоном взял довольно верный курс на улицу Вавен. Гастингс проводил его взглядом, а затем медленно вернулся к фонтану. Сначала он чувствовал себя мрачным и подавленным, но постепенно чистый утренний воздух развеял его, и он уселся на мраморную скамью под тенью крылатого бога.

В воздухе витал сладостный цветочный аромат, повсюду купались голуби, разбрызгивая воду своими радужно-серыми крыльями, то прижимаясь шейками к краю бассейна, то исчезая в водяных искрах. Тут же плескались воробьи, с громким щебетом смачивая пропыленные перья в прозрачных лужах. Под платанами вокруг пруда напротив фонтана Марии Медичи вразвалку бродили утки, щипали траву и неуклюже спускались к воде, чтобы отправиться в очередное бесцельное плаванье. По белым флоксам медленно ползали бабочки с отяжелевшими от росы крыльями, выбирая солнечные места, чтобы обсушиться. Вокруг гелиотропов суетились пчелы, рядом со скамейкой сидела пара серых мух с красными выпученными глазами, они чинно грелись на солнце, вдруг принимались гоняться друг за другом, а потом усаживались на место и усердно потирали лапки. Часовые стояли на посту, терпеливо дожидаясь смены, и наконец она явилась – послышались ритмичные шаги по гравию, защелкали штыки, и освобожденные караульщики отправились на заслуженный отдых. С часовой башни дворца донесся мягкий перезвон, и ему вторил тяжелый колокол церкви Сен-Сюльпис. Гастингс мечтательно задумался, сидя в тени бога, и, пока он размышлял, кто-то подошел и уселся рядом с ним. Сначала молодой человек даже не поднял головы.

Только когда она заговорила, он вскочил:

– Это вы! В такой час?

– Мне было не по себе, я не могла уснуть, – и добавила тихим счастливым голосом: – Это вы! И в такой час…

– Я… я спал, но солнце разбудило меня.

– Я не могла уснуть, – сказала она, и на мгновение в ее глазах мелькнула неясная тень. А потом, улыбаясь, она добавила: – Я так рада… Так и знала, что вы придете. Не смейтесь, я верю в сны…

– Вам снилось, что я… буду здесь?

– Мне кажется, это был не сон, – призналась она.

Какое-то время они молчали вдвоем, наслаждаясь счастьем быть вместе. Их молчание было красноречивым, они только смотрели друг на друга и улыбались, слова здесь были излишними. В их речах не было и тени глубокомыслия. Самое серьезное, что Гастингс сумел сказать, имело прямое отношение к завтраку.

– Я еще не пила шоколад, – призналась она. – Однако вы практичны.

– Валентина, – пылко сказал он, – прошу вас, сегодня… проведите этот день только со мной.

– О боже! – улыбнулась она. – Он не просто практичный, он еще и эгоист.

– Я не эгоист, я только голоден, – сказал он, глядя на нее.

– Он еще и прожорливый, о боже!

– Вы согласны, Валентина?

– Не знаю, как же мой шоколад…

– Возьмите меня с собой…

– Но завтрак…

– Давайте позавтракаем в Сен-Клу.

– Но я не могу…

– Вместе, весь день, весь день напролет, прошу вас, Валентина!

Она молчала.

– Хорошо. Но только на этот раз.

И снова неясная тень мелькнула в ее глазах. Она вздохнула:

– Вместе, но только на этот раз.

– Весь день? – сказал он, все еще сомневаясь в своем счастье.

– Целый день, – улыбнулась она, – я так голодна!

Он, совершенно околдованный, засмеялся.

– Какая практичная молодая леди.

На бульваре Сен-Мишель есть уютная лавочка, снаружи выкрашенная в бело-голубой цвет, а внутри опрятная и вычищенная до белизны. Рыжеволосая молодая продавщица-француженка улыбнулась им, когда они вошли, бросила свежую салфетку на столик для двоих, поставила перед ними две чашки шоколада и корзинку с хрустящими свежими круассанами. На каждом кусочке масла был вытиснен трилистник, и казалось, оно было пропитано травяными ароматами нормандских пастбищ.

– Как вкусно! – сказали они в один голос и рассмеялись над совпадением.

– Мысли сходятся… – начал он.

Шеки у нее порозовели.

– Я бы еще съела круассан.

– Я тоже, – торжествующе сказал он. – Я же сказал, сходятся…

Потом они поссорились. Она обвиняла его, что он ведет себя как непослушный ребенок, а он отрицал это и выдвигал встречные обвинения. Глядя на них, продавщица тихонько смеялась. Последний круассан они съели под флагом перемирия. Затем они поднялись, Валентина взяла Гастингса под руку, весело кивнув продавшице. Та крикнула им в ответ: «Bonjour, madame! bonjour, monsieur!» – и смотрела через окошко, как они ловят подъезжающий кэб и уезжают. «Ах, такие красивые… – вздохнула продавщица и добавила: – Не знаю, женаты ли они, но ma foi ils ont bien l’air[73]».

Кэб обогнул улицу Медичи, свернул на улицу Вожирар, проехал до перекрестка с улицей Де Ренн и покатился по ней до вокзала Монпарнас. Они как раз успели заскочить в поезд, когда над сводами здания прозвенел третий звонок. Кондуктор захлопнул дверь их купе, раздался свисток, завизжал локомотив, и длинный поезд заскользил по рельсам все дальше от станции, все быстрее и быстрее понесся к утреннему солнцу. В лицо им дул свежий летний ветер из открытого окна, и мягкие волосы плясали на лбу девушки.

– Это купе принадлежит только нам двоим, – сказал Гастингс.

Она задумчиво прислонилась к мягкому подоконнику. Ветер приподнимал ее шляпку и развевал ленты под подбородком. Быстрым движением она развязала их и, вытащив из шляпки длинную булавку, положила ее рядом с собой. Поезд уже разогнался и стремительно шел вперед. К ее щекам прилила краска, каждый вдох и выдох приподнимал и опускал веточку лилий, приколотых к платью. Мимо проплывали деревья, дома, пруды, телеграфные столбы.

– Быстрее! Ну быстрее же! – воскликнула она.

Гастингс, не отрываясь, смотрел на девушку, но ее глаза, широко открытые, голубые, как летнее небо, как будто устремились к чему-то далеко впереди, к чему-то, что не приближалось, а, наоборот, удалялось от них. Был ли это мрачный замок на холме или крест сельской часовни? Может быть, она смотрела на призрачную летнюю луну, скользящую в тонкой туманной дымке неба?

– Быстрее! Быстрее! – воскликнула она.

Ее полуоткрытые губы горели алым огнем. Поезд трясся и дрожал, мимо изумрудным потоком проносились поля. Он уловил ее волнение, и лицо его засияло.

– Ну, посмотри! Выгляни вместе со мной! – Бессознательным движением она схватила его руку и увлекла к окну.

Он видел только, как шевелятся ее губы – голос тонул в стуке колес, но его пальцы сомкнулись на ее пальцах, и он вцепился в подоконник. Ветер свистел у них в ушах.

– Осторожно, Валентина, не так далеко!

Между опор моста мелькнула широкая река, а затем поезд с грохотом пронесся по туннелю и вновь пересек свежие зеленые поля. Вокруг него ревел ветер. Девушка высунулась из окна почти по пояс, но Гастингс схватил ее за талию:

– Осторожно! Не так далеко!

Она тем временем шептала:

– Быстрее, быстрее! Прочь из города, из страны! Быстрее, быстрее! Прочь из этого мира!

– Что ты там шепчешь? – спросил он, но ветер загнал голос обратно в горло. Она все же услышала его и, отвернувшись от окна, посмотрела на обнимающую ее руку. Затем подняла глаза к его лицу. Поезд тряхнуло так, что задрожали стекла. Теперь они мчались сквозь лес, и солнце освещало мокрые от росы ветви деревьев огненными вспышками. Он заглянул в ее встревоженные глаза, притянул к себе и поцеловал в полуоткрытые губы, а она горько, безнадежно вскрикнула.

– Только не это… Я обещала! Ты должен… должен знать, что я недостойна, – в чистоте его собственного сердца эти слова не имели никакого смысла ни тогда, ни потом. Вскоре ее голос оборвался, и она положила голову ему на грудь. Он прислонился к окну. В ушах у него шумел яростный ветер, а сердце радостно, смятенно билось. Они выехали из леса, и землю снова залил яркий солнечный свет. Валентина взглянула в окно и заговорила едва слышно, так что ему пришлось наклониться и прислушаться:

– Я не могу оттолкнуть тебя. Я слишком слаба. Ты давным-давно владеешь моим сердцем. Я нарушила слово, данное тому, кто мне доверял, но я ведь уже призналась тебе во всем, остальное не имеет значения.

Он улыбнулся ее невинности, она заговорила снова:

– Прими меня или брось, какая разница? Одним словом ты можешь убить меня, может быть, это будет легче, чем переносить такое счастье.

Он обнял ее:

– Тише, что ты такое говоришь? Посмотри на этот свет, на луга и ручьи. Мы с тобой будем очень счастливы в этом солнечном мире.

Она повернулась к окну. Мир вокруг казался ей прекрасным.

Дрожа от счастья, она вздохнула:

– Неужели это и есть мир? Я никогда его таким не знала.

– И я тоже, прости меня, Господи, – пробормотал он.

Может быть, добрая Госпожа Полей и простила их обоих.

Рюбарре[74]

Пусть мудрецы продолжат толковать

И простецов за глупость упрекать, –

Они и сами звенья в вечной цепи,

Какой не избежать и прервать.

Омар Хайям

Ни томный запах алых роз,

Ни соль прозрачная морей

Не стоят аромата кос

Любви моей.

Я о лилеях не грущу,

Ни рек не жажду, ни полей, –

Любви ответной я ищу

В груди твоей.

И все, что есть в пучине дней, –

Твой рот, что горячей огня,

Грудь, нежность рук, поток кудрей

И страсть моя.

I

Один из студентов в Академии Жюлиана указал кистью на молодого человека, бездумно сидящего перед своим мольбертом:

– Вот Фоксхолл Клиффорд.

Селби подошел, чтобы представиться:

– Здравствуйте, меня зовут Селби, я только что прибыл в Париж, и у меня к вам рекомендательное письмо для Академии искусств.

Внезапно его голос был заглушен грохотом падающего мольберта, задетого каким-то студентом, который набросился на своего соседа. Шум драки пронесся по прославленной Академии искусств, где в свое время работали Буланже[75] и Лефевр[76], а затем выкатился на лестницу. Селби очень беспокоился о первом впечатлении, которое он произведет в Академии Жюлиана, и взглянул на Клиффорда, который невозмутимо наблюдал за потасовкой.

– Здесь шумновато, – сказал Клиффорд, – но вы полюбите этих парней, когда познакомитесь с ними поближе.

Его невозмутимость привела Селби в восторг. Затем с пленительной простотой Клиффорд познакомил молодого человека с полудюжиной студентов, прибывших с разных концов света. Одни приветливо здоровались, другие вежливо кивали ему. Даже недосягаемый в своем величии Massier[77] благосклонно поклонился и сказал:

– Мой друг, человек, который так прекрасно говорит по-французски и к тому же знакомый мсье Клиффорда, всегда будет хорошо принят в этой мастерской. Но учтите, пока не появится следующий новичок, вы будете предметом повышенного внимания.

– Да, я понимаю!

– Вы же не против?

– Нет, конечно, – ответил Селби, который ненавидел всеобщее внимание.

Клиффорд, забавляясь, надел шляпу и сказал:

– Что ж, придется потерпеть, особенно поначалу.

Селби надел свою шляпу и последовал за ним к двери. Когда они проходили мимо подиума, раздался девичий крик:

– А с нами познакомиться?

Один из студентов вскочил из-за мольберта и преградил путь покрасневшему Селби. Тот с недоумением взглянул на Клиффорда.

– Поприветствуй девушек, сними шляпу! – посмеивался тот.

Смущенный молодой человек повернулся к моделям и поклонился им.

– А как же я? – воскликнула незамеченная им натурщица.

– А вы очаровательны, – ответил Селби, пораженный собственной дерзостью.

И тут же вся мастерская, как один человек, одобрительно загудела: «Наш человек!» Натурщица со смехом послала ему воздушный поцелуй и сказала:

– À demain beau jeune homme![78]

Всю следующую неделю Селби спокойно работал в мастерской. Сначала французские студенты прозвали его L’Enfant Prodigue[79], а потом начали множиться варианты прозвища – блудный сынок, сынок Селби и Сынби. Затем фантазия присутствующих потекла дальше, из Сынби его окрестили в Сырби, но когда кое-кто принялся называть его Сладкий Сырби, Клиффорд это решительно пресек. И в конце концов студия вернулась к Сынку.

Наступила среда, и явился профессор Буланже[80]. В течение трех часов студенты корчились от его едкого сарказма, в том числе и Клиффорд, которому было объявлено, что он знает об искусстве еще меньше, чем искусство знает о нем[81]. Селби повезло больше[82]. Профессор молча осмотрел его рисунок, пристально взглянул на студента и с неопределенным жестом двинулся дальше. А вскоре он удалился из студии под руку с Бугро[83], к великому облегчению Клиффорда, который до его ухода никак не мог улизнуть.

На следующий день Клиффорд вообще не пришел. Селби по своей наивности рассчитывал встретиться с ним в академии, но не дождался и отправился в Латинский квартал один. Париж все еще был для него чужим и новым. Его смутно волновало великолепие города, но, впрочем, ни площадь Шатле, ни Нотр-Дам-де-Пари еще не бередили в его американской душе никаких воспоминаний. Дворец Правосудия с его часами, башенками и часовыми в сине-красной форме, площадь Сен-Мишель, наполненная омнибусами, уродливыми грифонами, которые, как всегда, плевались водой, бульвар Сен-Мишель, гудки трамваев, слоняющиеся парами полицейские, заставленная столиками терраса кафе «Вакетт» – все это еще было для Селби ничем.

Он даже не знал, что, пересекая границу каменной мостовой площади Сен-Мишель и ступив на тротуар бульвара Сен-Мишель, он вступает в студенческие угодья Латинского квартала. Извозчик принял его за буржуа и попытался соблазнить преимуществами конной прогулки перед пешей. Какой-то уличный мальчишка сначала с видом величайшей озабоченности размахивал перед ним газетой с последними новостями из Лондона, а потом показал, как умеет стоять на голове, и предложил посоревноваться в этом искусстве. Хорошенькая девушка метнула на него заинтересованный взгляд своих фиалковых глаз. Селби этого даже не заметил, и девушка, поймав свое отражение в витрине, удивилась тому, как пылают ее щеки. Двинувшись дальше, она столкнулась с Фоксхоллом Клиффордом и поспешила прочь. Клиффорд с открытым ртом проследил глазами за красавицей, а затем посмотрел вслед Селби – тот уже сворачивал на бульвар Сен-Жермен, направляясь к Сене. Тогда Клиффорд остановился и придирчиво осмотрел в витрине свое отражение.

– Я не красавец, – задумчиво произнес он, – но не такой уж и урод. С чего это она так покраснела при взгляде на Селби? В первый раз вижу, чтобы она так смотрела на кого-нибудь в Латинском квартале. На меня, во всяком случае, она никогда так не смотрела, хотя, видит бог, я сделал для этого все, что мог.

Он вздохнул, утешая себя тем, что (во всяком случае, в этот раз) спас свою бессмертную душу от погружения в пучины смертных грехов, и беспечной походкой поспешил вслед за Селби. Вскоре он без труда нагнал приятеля, они вместе пересекли залитый солнцем бульвар и уселись под навесом кафе «Дю Серкль». Клиффорд небрежно кивнул всем сидящим на террасе и сказал:

– Потом познакомишься с остальными, а пока позволь представить тебя двум истинным украшениям Парижа – мистеру Ричарду Эллиоту и мистеру Стэнли Роудену.

«Украшения» смотрели вполне благосклонно, и знакомство состоялось.

– Я слышал, ты на сегодня работаешь с моделью. – Эллиот внезапно обратился к Клиффорду, который вдруг принялся прятать глаза.

– Будешь изучать натуру? – спросил Роуден.

– Как бишь ее зовут на этот раз? – спросил Эллиот.

И Роуден услужливо ответил:

– Зовут Иветта, из Бретони…

– Откуда ты знаешь? – вкрадчиво спросил Клиффорд. – Может быть, ее зовут Рюбарре?

Тема разговора мгновенно поменялась. Селби вслушивался в незнакомые имена и студенческие байки о новых победах. Ему нравилось остроумие и откровенность собеседников, перебрасывавшихся дикой смесью английских и французских жаргонных словечек. Он с нетерпением ждал, когда войдет в это тайное общество на правах полноправного члена.

Зазвонили колокола Сен-Сюльпис, им вторили часы Люксембургского дворца. Взглянув на солнце, опускающееся в пыльную дымку за Бурбонским дворцом, приятели встали из-за стола, пересекли бульвар Сен-Жермен и неторопливо направились в сторону Медицинской школы. Им навстречу из-за угла вышла девушка с тубусом для нот. Лицо Клиффорда оживилось, заметно встрепенулись Эллиот и Роуден. Все втроем они поклонились ей, и девушка, не поднимая глаз, серьезно ответила на их приветствие. Селби, который чуть отстал от компании, задержавшись у какой-то праздничной витрины магазина, поднял голову и встретился взглядом с самыми голубыми глазами, которые видел в своей жизни. Глаза мгновенно потупились, и молодой человек поспешил нагнать остальных.

– О боги, – сказал он. – Я только что повстречал самую красивую девушку…

И у всей троицы одновременно вырвалось мрачное и зловещее восклицание, словно они составляли хор в греческой трагедии.

– Рюбарре!

– Что? – спросил сбитый с толку Селби.

Клиффорд в ответ только махнул рукой.

Два часа спустя, когда они ужинали, Клиффорд повернулся к Селби и сказал:

– Что ты ерзаешь на стуле? Хочешь у меня о чем-то спросить?

– Да. – Селби постарался придать своему голосу беззаботный тон. – Хотел спросить о той девушке. Кто она?

– Ее имени, – торжественно произнес Клиффорд, – никто не знает. Каждый повеса в квартале раскланивается с ней, и она серьезно отвечает на приветствие, и на этом всё. Судя по тубусу с нотами, она пианистка. Живет на маленькой, скромной улочке Барре, где городские власти ведут нескончаемый ремонт. А поскольку никто не знает, как ее зовут, то и прозвали Рюбарре. Мистер Роуден плохо знает французский, поэтому он сначала называл ее Рубарри.

– Ничего подобного, – горячо возразил Роуден.

– Рюбарре – предмет вожделения для каждого жуира в квартале.

– Мы не жуиры, – буркнул Эллиот.

– Ну, разумеется, – ответил Клиффорд, – однако смею обратить ваше внимание, мистер Селби, что эти двое джентльменов неоднократно и безуспешно пытались бросить себя к ногам Рюбарре. Улыбка этой женщины останавливает сердце, – тут он мрачно нахмурился, – но я вынужден сказать, что ни высокий интеллект моего друга Эллиота, ни исключительная красота моего друга Роудена не тронули ее ледяного сердца.

Эллиот и Роуден так и закипели от негодования:

– А сам-то ты!

– Я, – мягко сказал Клиффорд, – не тороплюсь вступить на вашу гибельную стезю.

II

Через двадцать четыре часа Селби совершенно выбросил Рюбарре из головы. Потом он всю неделю усердно трудился в мастерской, в субботу вечером так устал, что улегся спать до обеда, и ему приснился кошмар о реке из желтой охры, в которой он тонул. В воскресенье утром он вдруг ни с того ни с сего вспомнил о Рюбарре и ровно через десять секунд увидел ее. Это было на цветочном рынке у моста Менял. Она рассматривала горшок с анютиными глазками. Цветочник готов был отдать ей впридачу душу и сердце, но Рюбарре покачала головой.

Неизвестно, остановился бы Селби, чтобы осмотреть прованские розы, если бы Клиффорд не заинтриговал его в прошлый вторник. Возможно, он разбередил его интерес. Ведь самое любопытное двуногое на свете, если не считать глупую индюшку, – это девятнадцатилетний юноша. С двадцати лет и до самой смерти мужчина пытается это скрыть. Впрочем, нужно быть справедливым к Селби. Он пришел сюда ради самого цветочного рынка.

Под безоблачным небом у парапетов вдоль мраморного моста цветы стояли в горшках и ящиках. Воздух был нежным, солнце играло с тенями среди листьев и сияло в сердцевинах тысяч роз. Весна пришла, и она была в полном разгаре. Поливальные тележки разбрызгивали свежесть по бульвару, воробьи вели себя до неприличия назойливо, какой-то простак рыбачил, забросив бесполезный поплавок в мыльную пену возле лавуара[84]. Белые шипы каштанов покрылись нежной зеленью и вибрировали от жужжания пчел. Среди гелиотропов щеголяли своими пожухлыми крыльями прошлогодние бабочки. Вокруг чувствовался запах свежей земли. Эхо лесных ручьев слышалось в журчании Сены, ласточки рассекали воздух у стоящих на якоре лодочек. Из окна виднелась клетка с птицей, ее чистая песня отчаянно летела в свободную высь. Селби посмотрел на прованские розы, потом взглянул на небо. Может быть, птичья песня тронула его, может быть, дело было в опасной сладости, разлитой в майском воздухе. Сначала он даже не понял, что остановился, потом начал соображать, зачем остановился, потом решил, что нужно идти дальше, потом, что не нужно идти, потом он посмотрел на Рюбарре.

– Мадемуазель, это чудесные анютины глазки.

Рюбарре качнула головой.

Цветочник улыбнулся: ей явно хотелось купить вовсе не анютины глазки. Каждую весну она покупала у него по два-три горшочка этих цветов и никогда не торговалась. Что же ей нужно? Он предчувствовал, что сегодня анютины глазки – это лишь предлог для более важной сделки. Цветочник потер руки и огляделся по сторонам.

– Вот великолепные тюльпаны, – заметил он. – А эти гиацинты… – Он закатил глаза, рекламируя свои душистые закрома.

– А вот эти… – пробормотала Рюбарре, указывая сложенным зонтиком на чудесную розу, и при этом голос у нее дрожал.

Селби заметил это и смутился, что подслушивает чужой разговор. Цветочник тоже заметил и, уткнувшись носом в розы, сразу почуял выгодную сделку. Нужно отдать ему справедливость: он не прибавил ни сантима к честной стоимости цветов, потому что Рюбарре была, несомненно, бедна, хотя и очаровательна.

– Пятьдесят сантимов, мадемуазель, – проговорил он серьезным тоном.

Рюбарре почувствовала, что торговаться нет смысла. Некоторое время оба они стояли молча. Цветочник не стал расхваливать товар – роза была великолепна без всяких комплиментов.

– Я возьму анютины глазки, – сказала девушка и вынула из потертого кошелька два франка.

Затем она подняла голову. Глаза ей застилали слезы, преломлявшие свет, словно бриллианты. Но когда одна из них медленно покатилась к уголку носа, перед ней возникло смутное видение молодого человека. Она быстро вытерла испуганные голубые глаза краешком платка, и в фокусе появился очень смущенный Селби. Он тут же отвел глаза к небу с таким пристальным вниманием, что цветочник посмотрел туда вслед за ним, и полицейский тоже. Потом Селби принялся разглядывать свои ботинки, пока садовник рассматривал его самого, а полицейский, ссутулившись, двинулся дальше. За это время Рюбарре успела отойти на некоторое расстояние.

– Что вам предложить, сударь? – спросил цветочник.

Селби и сам не понял, зачем он принялся скупать цветы. Зато цветочник, чуя наживу, был словно наэлектризован. Никогда прежде он не продавал столько товара сразу, по таким хорошим ценам, и никогда не был так единодушен с покупателем. Впрочем, ему хотелось яростного торга, ему хотелось поспорить и хотя бы раз призвать в свидетели небеса. Этой сделке явно не хватало перца.

– Эти тюльпаны просто великолепны!

– Да, действительно, – горячо воскликнул Селби.

– Но, увы, они слишком дороги.

– Я их беру.

– О боже, – пробормотал цветочник, обливаясь потом, – да он безумнее, чем большинство англичан.

– А вот кактус…

– Он чудесен!

– Э-э-э…

– Заверните его вместе с остальными.

Цветочник в изнеможении прислонился к парапету моста.

– Вот еще великолепный розовый куст… – едва слышно начал он. – Пятьдесят франков.

Цветочник наслаждался, наблюдая, как молодой человек внезапно покраснел. Однако секундное замешательство сменилось в глазах Селби холодным самообладанием, и он, не сводя глаз с цветочника, сказал:

– Да, я возьму вон ту розу. Почему мадемуазель не купила ее?

– Потому что мадемуазель не богата.

– Откуда вам это известно?

– Матерь Божья, да потому что я всегда продаю ей только анютины глазки, они стоят дешево.

– Это те анютины глазки, которые она купила?

– Да, мсье, вот эти, голубые с золотом.

– Значит, вы ей пошлете их?

– В полдень, когда торговля окончится.

– Добавьте к ним розу и… – тут он пристально посмотрел на садовника, – не смейте говорить, кто ее послал. Остальное отнесите в отель «Дю Сенат», улица Турнон, 7. Я оставлю указания консьержу.

Затем он с большим достоинством застегнул перчатку и зашагал прочь. Скрывшись с глаз цветочника за углом, он почувствовал себя совершенным дураком. Десять минут спустя он уже сидел в своей комнате в отеле «Дю Сенат» и повторял с идиотской улыбкой:

– Какой же я осел! Какой осел!

Через час он все еще сидел в кресле, в той же позе, в шляпе и в перчатках, с тростью в руке. Теперь он молчал, погрузившись в глубокомысленное изучение носков своих ботинок, и на лице его блуждала очень глупая улыбка.

III

Около пяти часов вечера консьержка отеля «Дю Сенат», маленькая женщина с грустным взглядом, удивленно всплеснула руками, обнаружив, что к дверям подъехал фургон, набитый цветущим кустарником. Явился лакей Жозеф, вечно навеселе. Увидев цветы, он сразу принялся подсчитывать их примерную стоимость, но кому они предназначались, он не знал.

– Ясно, что в деле замешана женщина, – сказала маленькая консьержка.

– Может, ты? – предположил он.

Она на мгновение задумалась, а потом вздохнула. Жозеф потрогал свой нос – его нос был замечательно красного цвета, так что мог соперничать с любой цветочной витриной. Затем в холл гостиницы явился цветочник со шляпой в руке, а через несколько минут Селби снимал пальто посреди своей спальни и закатывал рукава рубашки. Первоначально в этой комнате, помимо мебели, было некоторое пространство для прогулок, но теперь оно было занято кактусами. Кровать прогнулась под ящиками, набитыми анютиными глазками, лилиями и гелиотропами, пол гостиной покрывали гиацинты и тюльпаны, а умывальник подпирало молоденькое деревце, которое рано или поздно должно было расцвести.

Клиффорд, вошедший чуть позже, споткнулся о коробку с душистым горошком, выругался, извинился и, подавленный всем этим цветочным великолепием, бездумно уселся на герань. Герань при этом сломалась, но Селби сказал:

– Не обращай внимания, – и сурово взглянул на кактус.

– Ты собираешься давать бал? – спросил Клиффорд.

– Н-нет, но я очень люблю цветы, – ответил Селби.

В его словах не было никакого энтузиазма.

– Видимо, так, – сказал Клиффорд и затем, помолчав, добавил: – Прекрасный кактус.

Селби посмотрел на кактус, прикоснулся к нему с видом знатока и больно уколол большой палец.

Клиффорд ткнул тростью в анютины глазки. Затем вошел Жозеф со счетом, громко объявив общую сумму, отчасти чтобы произвести впечатление на Клиффорда, отчасти чтобы запутать Селби и принудить его выплатить чаевые, которые впоследствии можно будет разделить с цветочником. Клиффорд постарался сделать вид, что не расслышал, а Селби беззаботно расплатился по счету. Затем он вернулся в комнату с напускным безразличием, но немедленно утратил его, порвав брюки о кактус. Клиффорд сделал какое-то банальное замечание, закурил сигарету и выглянул в окно, чтобы сгладить неловкость. Селби попытался воспользоваться этим великодушным шансом, но не сумел выдавить из себя ничего лучше:

– Да, наконец наступила весна.

Он посмотрел на затылок Клиффорда и заметил, как его оттопыренные уши дрожат от сдерживаемого смеха. С последной отчаянной попыткой взять ситуацию под контроль он вытащил пару русских сигар, чтобы как-нибудь поддержать разговор, но вновь зацепился за кактус. Это была последняя капля.

– Черт бы побрал этот кактус! – воскликнул Селби против воли, попирая собственный инстинкт самосохранения, но шипы у кактуса были длинными и острыми, зацепившись за них во второй раз, Селби не сумел сдержаться. На этом светская беседа была завершена, и Клиффорд с любопытством развернулся.

– Послушай, Селби, какого черта ты купил эти цветы?

– Они мне очень нравятся, – с вызовом ответил Селби.

– И что ты собираешься с ними делать? Ты тут не сможешь спать.

– Смогу, если ты поможешь мне снять анютины глазки с кровати.

– И куда ты их денешь?

– Может, отдать консьержке?

Он пожалел о своих словах, как только их произнес. Что, во имя всего святого, подумает о нем Клиффорд? Он уже и так услышал сумму счета. И теперь ни за что не поверит, что можно разбрасываться такими деньгами, чтобы одарить маленькую консьержку. Что скажут в Латинском квартале! Зная репутацию Клиффорда, Селби боялся насмешек.

Кто-то постучал в дверь.

Селби взглянул на приятеля с таким затравленным выражением, что тронул его сердце. Этот взгляд был признанием и в то же время мольбой. Клиффорд вскочил, пробрался сквозь цветочный лабиринт и, приложив глаз к замочной скважине, спросил:

– Кого там еще принесло? – Этот изящный оборот был общепринятым в квартале. – Это Эллиот, – сказал он, оглядываясь. – Вместе с Роуденом и с бульдогами.

Затем он обратился к ним сквозь скважину:

– Посидите на ступеньках, мы с Селби сейчас выйдем.

Благоразумие есть величайшая из добродетелей. Латинский квартал небогат добродетелями, и благоразумие редко фигурирует в этом списке. Гости уселись на ступеньки и принялись насвистывать.

Через некоторое время Роуден воскликнул:

– Я чувствую запах цветов. Клянусь, они там внутри что-то празднуют!

– Вам следовало бы знать Селби получше, – проворчал Клиффорд из-за двери, пока тот торопливо менял свои порванные брюки.

– Мы знаем Селби, – с нажимом произнес Эллиот.

– Что тут не знать, – добавил Роуден, – он устраивает вечеринки с цветочными украшениями и зовет к себе Клиффорда, пока мы сидим на лестнице.

– Да, пока весь цвет квартала веселится у него, – предположил Роуден. И затем с внезапной тревогой спросил: – И Одетта с вами?

– Эй! – воскликнул Эллиот. – А Колетта? – Затем он подпустил в голос жалобные ноты: – Колетта, ты сидишь там, пока я здесь обиваю пороги?

– Клиффорд способен на все, – сказал Роуден. – Он конченый человек с тех пор, как встретил Рюбарре.

– Послушайте, ребята, мы видели, как в полдень в дом на улице Барре принесли цветы.

– Розы-мимозы, – уточнил Роуден.

– Наверняка для нее, – добавил Эллиот, лаская своего бульдога.

Клиффорд с внезапным подозрением повернулся к Селби. Тот мурлыкал какую-то мелодию, выбирая пару перчаток и складывая в портсигар пучок сигарет. Затем, подойдя к кактусу, он неторопливо сорвал самый красивый цветок, просунул его в петлицу и, взяв шляпу и трость, улыбнулся Клиффорду. И тем самым вызвал у него еще более сильное беспокойство.

IV

В понедельник утром в Академии Жюлиана студенты, как всегда, бились за места. Те, кто был счастливчиком на прошлой неделе, пытались прогнать тех, кто угрюмо сидел, вцепившись в желанные табуреты, и ждал, когда начнется перекличка. Студенты ссорились из-за палитр, кистей и папок, требовали хлеба и зрелищ. Бывший натурщик, который в былые дни позировал для Иуды, теперь продавал в Академии черствый хлеб за одно су и зарабатывал достаточно, чтобы хватало на табак. С отеческой улыбкой заглянул и тут же скрылся за дверью мсье Жюлиан. Следом за ним явился служащий, в обязанности которого входило следить за аккуратным внесением платы. Трое студентов, не заплативших за занятия, были пойманы и отправлены на допрос к начальству. Четвертый попытался бежать, но был окружен с фланга, отрезан от выхода и пойман вместе с остальными. Примерно в то время, когда бунт перешел в острую фазу, раздались новые приветствия:

– Жюль!

Жюль с печальным смирением в больших карих глазах пожал всем руки и растворился в толпе, оставив после себя атмосферу мира и доброжелательности. Львы возлегли рядом с ягнятами, старожилы отняли лучшие места для себя и друзей, и староста, взобравшись на подиум, начал перекличку.

«На этой неделе они начнут с буквы «к», – пронеслось по толпе.

– Клиссон!

Клиссон вскочил и немедленно принялся чертить мелом свое имя на полу перед подиумом.

– Кэрон!

Кэрон бросился занимать свое место. Бум! Его мольберт был с грохотом отодвинут назад.

– Какого!.. Куда ты прешь?

Бум! Коробку с красками и кистями перевернули на пол.

– Ах ты ж… – Кэрон сплюнул с остервенелым выражением лица. Удар. Бросок. Яростная драка, остановленная строгим и укоризненным голосом старосты:

– Свинство какое!

Перекличка возобновилась.

– Клиффорд.

Староста оторвал глаза от гроссбуха, поставив палец на нужную строку.

– Клиффорд!

Клиффорда не было. В этот момент он находился примерно в трех милях от академии и с каждой секундой все увеличивал это расстояние. Не то чтобы он бежал – напротив, шел неторопливой походкой, присущей ему одному. Рядом с ним шел Эллиот, и два бульдога прикрывали хозяйский тыл. Эллиот с улыбкой читал «Жиля Бласа»[85], изо всех сил удерживаясь от смеха, потому что видел угрюмое настроение Клиффорда. Последний, мрачно сознавая это, молчал. Явившись в Люксембургский сад, он уселся на скамейку у северной террасы и с неприязнью оглядел окрестности. Эллиот привязал собак, согласно правилам выгула в Люксембургском саду, затем выжидательно взглянул на своего друга и решил возобновить чтение «Жиля Бласа».

День был чудесный. Солнце стояло прямо над Нотр-Дам-де-Пари, заливая город ярким светом. Нежная листва каштанов отбрасывала тень на терасу и расцвечивала дорожки и тропинки голубыми узорами. Здесь Клиффорд мог бы найти уйму импрессионистских сюжетов, если бы только огляделся вокруг. Но сейчас он пребывал в таком состоянии, что его мысли были заняты чем угодно, только не живописью. Воробьи вокруг ссорились и щебетали любовные песни, крупные розовые горлицы перелетали между деревьями, в солнечных лучах кружились мухи, а цветы источали тысячи ароматов и бередили сердце Клиффорда смутной тоской. И поэтому он сказал:

– Эллиот, ты настоящий друг…

– Так, это что еще такое? – сказал тот, откладывая книгу. – Все именно так, как я и думал. Ты опять гоняешься за очередной юбкой. И, – продолжал он с досадой, – если ты заставил меня прогулять занятия ради того, чтобы надоедать мне рассказами о совершенствах какой-то маленькой дурочки…

– Она не дурочка, – мягко возразил Клиффорд.

– Послушай, – воскликнул Эллиот, – у тебя хватает наглости говорить мне, что ты опять влюбился? Опять?

– Да, опять, и снова, и снова… Боже! Это серьезно, – печально заметил Клиффорд.

Эллиот посмотрел на друга с негодованием, а потом рассмеялся, махнув рукой.

– Ну давай, рассказывай, кто там у нас сегодня. Клеманс, Мари, Козетта, Фифина, Колетта, Мари Вердье…

– Они все очаровательны, просто очаровательны, но я никогда не относился к ним всерьез.

– Да поможет мне бог, – раздельно произнес Эллиот. – Каждая из названных особ по очереди терзала твое сердце и точно так же, как сегодня, заставляла меня прогуливать занятия у Жюлиана. Ты будешь это отрицать?

– В некотором смысле это верно, но только отчасти… Ведь я действительно был влюблен в каждую из этих девушек…

– Угу, пока не появлялась следующая.

– Нет, сейчас совсем другое дело. Эллиот, поверь мне, я совершенно разбит.

Выбора у Эллиота не было, поэтому он заскрежетал зубами и приготовился слушать.

– Это Рюбарре.

– Ясно, – презрительно хмыкнул Эллиот. – Значит, ты хандришь и стонешь из-за девицы, которая ясно дала тебе и всем остальным понять, что ты можешь катиться к черту. И что дальше?

– Дальше… Мне уже все равно, я утратил всю свою робость…

– Угу, врожденную робость…

– Я в отчаянии, Эллиот. Неужели я полюбил? Никогда, никогда я не чувствовал себя таким несчастным. Я спать не могу и, честно говоря, не в состоянии нормально есть.

– Те же симптомы, что в случае с Колеттой.

– Ну послушай!

– Нет, это ты послушай. Все остальное я знаю наперед. Можно я задам тебе один вопрос: «Ты думаешь, Рюбарре – честная девушка?»

– Да, – ответил Клиффорд, краснея.

– То есть ты любишь ее, а не волочишься за очередной юбкой, как всегда. Ты действительно любишь ее?

– Да, – уверенно ответил тот. – Я бы…

– Ты бы женился на ней, да?

Клиффорд побагровел.

– Да, – пробормотал он.

– Чудная новость для твоей семьи, – фыркнул Эллиот с заметным раздражением. – «Дорогой папуля, я только что женился на очаровательной гризетке, которую, я уверен, ты встретишь с распростертыми объятиями. Она приедет к нам со своей мамашкой из рода достопочтенных парижских прачек». – Боже! Это, кажется, зашло слишком далеко. Скажи спасибо, что у меня хватает здравого смысла на нас обоих. Хотя в данном случае мне беспокоиться не о чем. Рюбарре отказалась отвечать на твои ухаживания и давала это тебе понять много раз.

– Рюбарре, – начал было Клиффорд, выпрямляясь, и замолчал, потому что там, где солнечные блики золотыми пятнами сверкали на дорожках, показалась Рюбарре. Ее бедное платье было безупречно чистым, а большая соломенная шляпка, слегка сдвинутая на бок, отбрасывала тень на глаза.

Эллиот встал и поклонился. Клиффорд снял свою шляпу с таким жалобным, таким умоляющим, таким смиренным видом, что Рюбарре улыбнулась.

Ее улыбка была восхитительна, а когда Клиффорд, не в силах удержаться на ногах, слегка покачнулся, она снова невольно улыбнулась. Через несколько минут она поднялась на террасу, уселась на скамейку, вытащила нотную тетрадь из тубуса, нашла нужное место и раскрыла ее у себя на коленях. Легко вздохнула, снова улыбнулась и посмотрела вокруг. Она уже позабыла о Фоксхолле Клиффорде.

Через некоторое время она попыталась погрузиться в чтение, но вместо этого принялась поправлять розу на корсаже. Роза была большая, алая. Она пылала огнем прямо у ее сердца и, как огонь, согревала ей душу, трепещущую под прохладными свежими лепестками. Рюбарре снова вздохнула. Она была очень счастлива. Небо было таким голубым, воздух мягким и душистым, солнечный свет таким ласковым, что сердце девушки пело, пело для розы, прикрепленной на груди. Вот что оно пело: «Из тысяч незнакомых один пришел ко мне». Так пело ее сердце под розой на груди. Два сизых голубя с шелестом пронеслись мимо и опустились на террасу. Там они принялись раскланиваться, расхаживать друг за другом, подпрыгивать и кружиться на месте. Рюбарре засмеялась, глядя на них, и вдруг увидела перед собой Клиффорда. Он держал шляпу в руке, а лицо его расплылось в такой умоляющей улыбке, которая растопила бы сердце бенгальского тигра.

Рюбарре перестала улыбаться, нахмурилась и с любопытством посмотрела на молодого человека. В эту минуту он вдруг напомнил ей подпрыгивающих голубей, и девушка прыснула от смеха. Неужели это Рюбарре? Как она переменилась, как переменилась! Это песня в ее сердце заглушила все остальное, песня дрожала на губах и проливалась смехом. Все равно над чем – над голубями или мистером Клиффордом.

– Вы думаете, раз я отвечаю на приветствия студентов в Квартале, вы можете обойтись со мной без церемоний? Я вас не знаю, сударь, но тщеславие – это второе имя любого мужчины. Так вот, будьте сдержанны, мсье Тщеславие, иначе я перестану отвечать на ваши поклоны.

– Но я прошу, я умоляю вас позволить мне выразить вам свое почтение, которое так долго…

– О боже, мне не нравится, когда выражают почтение.

– Позвольте мне говорить с вами, хотя бы время от времени, хотя бы изредка.

– Если я позволю вам, значит, придется позволить всем остальным.

– О нет, я буду вести себя очень осмотрительно…

– Осмотрительно? Почему?

Ее глаза были очень ясными, и Клиффорд на мгновение вздрогнул, но только на мгновение. Дьявол безрассудства овладел им. Он встал на колени и предложил ей всего себя – душу и тело, руку и сердце и все движимое и недвижимое имущество. И пока произносил слова, знал, что он дурак, что влюбленность – это не любовь и что каждое слово связывает его честью, от которой нет спасения. И все это время Эллиот хмуро рассматривал площадь с фонтанами и удерживал бульдогов, которые отчаянно рвались с поводка на помощь Клиффорду. Даже они чувствовали: что-то не так. Внешне невозмутимый Эллиот бормотал про себя проклятия.

Когда Клиффорд замолчал, его охватило судорожное волнение, он начал возвращаться к реальности. Он уже пожалел о своих словах, но отбросил в сторону малодушие и хотел было уверить ее в своих чувствах. Как только он открыл рот, Рюбарре остановила его:

– Благодарю вас, – сказала она очень серьезно. – Еще ни один мужчина не предлагал мне выйти за него замуж. – Она помолчала минуту, разглядывая площадь, а потом снова заговорила: – Это великодушное предложение. Но я одинока, и у меня ничего нет. Я ничто.

Она снова повернулась и оглядела Париж, сияющий, прекрасный, залитый солнечным светом чудесного дня. Он проследил за ее взглядом.

– Это трудно – быть всегда одной, каждый день тяжело трудиться и не иметь ни единого друга. А забота, которую тебе предлагают, означает панель, где умирает всякая любовь. Я знаю это, мы все это знаем. Мы, у которых нет ничего и никого. Мы отдаем себя беспрекословно ради тех, кого любим. Беспрекословно, зная сердцем и душой, каким будет конец.

Она коснулась розы на груди и, казалось, позабыла о молодом человеке, а потом тихо сказала:

– Благодарю вас, спасибо! – Она открыла книгу и оторвала увядший розовый лепесток. Затем мягко добавила: – Я не выйду за вас замуж.

V

Целый месяц потребовался Клиффорду, чтобы полностью прийти в себя, хотя в конце первой недели Эллиот, который неплохо разбирался в нем, объявил его выздоравливающим. Выздоровлению способствовала сердечность, с которой Рюбарре отвечала на его торжественные приветствия. Сорок раз на дню Клиффорд благословлял Рюбарре за ее отказ, благодарил свою счастливую звезду и в то же время – о глупое сердце! – ужасно страдал.

Эллиот был раздосадован отчасти молчаливостью Клиффорда, отчасти необъяснимым поведением обычно сдержанной Рюбарре. Они часто встречали ее на набережной Сены с тубусом нот, в большой соломенной шляпке. Проходя мимо Клиффорда и его приближенных, направляющихся в кафе «Вашетт», она почему-то краснела и улыбалась. Дремлющие подозрения Эллиота пробуждались. Но поскольку ему так ничего и не удалось добиться от друга, он называл его идиотом, а мнение о Рюбарре держал при себе.

И все это время Селби ревновал. Сначал он не хотел признаваться себе в этом. Выехал на пленэр за город, но поля и леса только усугубляли его состояние. Ему казалось, что ручейки журчат «Рюбарре», и в перекличках косарей ему тоже чудилось ее имя. Он провел в деревне один день и всю следующую неделю пребывал в отвратительном настроении. На занятиях в Академии Жюлиана он угрюмо размышлял, чем сейчас занимается Клиффорд. В воскресенье он отправился прогуляться до цветочного рынка у моста Менял, оттуда пошел к моргу, затем вернулся назад, к мосту. Селби чувствовал, что больше так продолжаться не может, и отправился к Клиффорду, который лечился мятными коктейлями у себя в саду.

Они уселись рядом и принялись обсуждать вопросы морали и человеческого счастья. Каждый находил другого весьма проницательным, но Селби никак не мог взять верх в споре, к неподдельному удовольствию Клиффорда. Мятные коктейли проливались бальзамом на раны ревности и вселяли надежду на исцеление. Когда Селби поднялся, чтобы уходить, Клиффорд пошел его провожать. Они дошли до дома Селби, повернули назад и незаметно прошли все расстояние до дома Клиффорда. Обнаружив, что им трудно расстаться, они решили вместе отужинать и развеяться. Этим глаголом Клиффорд называл ночные похождения, которые, как правило, заканчивались только под утро.

Они заказали ужин в «Миньоне», и, пока Селби беседовал с шеф-поваром, Клиффорд кивнул метрдотелю, как старый знакомый. Ужин удался на славу. Ближе к десерту Селби услышал, словно издалека: «Сынби в стельку пьян».

Там были какие-то люди, и, кажется, он пожимал им руки и много смеялся, и все были чрезвычайно остроумны. Напротив сидел Клиффорд и клялся Селби в вечной дружбе. Кто-то усаживался за их столик, какие-то женщины без конца подходили к ним, шурша юбками по полированному полу. Аромат роз, шелест вееров, прикосновение нежных рук и смех становились все более и более неясными, словно помещение окутывалось туманом.

Затем вдруг все предметы стали болезненно отчетливыми, только формы и лица были искажены, а голоса зазвучали пронзительно. Селби выпрямился, спокойный, серьезный и очень пьяный. Он знал, что пьян, но при этом оставался бдительным, как будто рядом с ним находился карманный вор. Усилием воли он не позволял себе расклеиться в присутствии Клиффорда, и его спутник не догадывался, насколько пьян Селби. Разве что выглядел он чуть более бледным, чуть более серьезным, двигался и говорил чуть медленнее, вот и все.

Около полуночи Селби оставил Клиффорда мирно дремать в кресле, с чьей-то замшевой перчаткой, зажатой в руке, и в пышном боа, обвитом вокруг шеи, чтобы не простудиться. Селби прошел через холл, спустился по лестнице и очутился на незнакомой улице. Он машинально взглянул на вывеску. Название было ему незнакомо. Тогда он повернулся и двинулся к зажженным фонарям в дальнем конце улицы. Оказалось, что они находятся гораздо дальше, чем он предполагал. В результате мучительных размышлений Селби понял, что его глаза, вероятно, переставлены с привычных мест и теперь расположены по бокам, как у птиц. Ему было грустно думать о неудобствах, которые причинит такое превращение, и он попытался повернуть голову, как это делает курица, чтобы проверить подвижность шеи. Его охватило безмерное отчаяние, слезы полились из глаз, и с разбитым сердцем он налетел на дерево. Это потрясло его до глубины души. Он подавил в душе неистовую нежность, нахлобучил шляпу и поплелся быстрее.

Губы у него были бледны, напряжены, и крепко сжаты зубы. Ему успешно удавалось следовать своим курсом, но через некоторое время он немного сбился с пути. Прошла вечность, прежде чем он обнаружил, что идет мимо вереницы кэбов. Яркие фонари, красные, желтые, зеленые, раздражали его. И он захотел разбить их тростью, но справился со своим порывом и пошел дальше. В голову ему пришла мысль, что можно было бы взять кэб, и он повернулся назад с этим намерением. Однако оказалось, что кэбы виднеются в такой неизмеримой дали, а фонари светят так ярко и неприятно, что он передумал и, собравшись с силами, огляделся.

Какая-то массивная, громадная, неопределенная тень вдруг поднялась справа от него. Он узнал Триумфальную арку и погрозил ей тростью. Ее размеры раздражали его. Он чувствовал, что она чересчур велика. Потом он услышал, как что-то с грохотом упало на тротуар, и подумал, что это, наверное, его трость. Но большого значения это не имело. Когда он овладел собой и восстановил контроль над своей правой ногой, которая отказывалась ему подчиняться, он обнаружил, что пересекает площадь Согласия с такой скоростью, которая все приближала его к кафе «Мадлена». Так не пойдет. Он резко повернул направо, перейдя мост, на рысях миновал Бурбонский дворец и свернул на бульвар Сен-Жермен. Он неплохо держался, хотя размеры Военного министерства казались ему личным оскорблением, и он скучал по своей трости: сейчас было бы приятно громко провести ею по железным перилам. Он вспомнил о шляпе, но забыл, зачем она ему нужна, и с серьезным видом натянул ее поглубже на голову. Затем ему пришлось бороться с сильным желанием сесть и разрыдаться.

Так продолжалось до улицы де Ренн. Там он погрузился в созерцание дракона, поддерживающего балюстраду балкона. Время скользило мимо, пока он не припомнил, что здесь ему совсем нечего делать, и не зашагал прочь. Все происходило медленно. Желание сесть и поплакать уступило место желанию уединиться и глубоко поразмыслить. В этот момент его правая нога вновь вышла из повиновения, атаковала правую и, обойдя ее с фланга, уперлась о деревянную перегородку, которая словно специально преграждала ему путь. Он попытался обойти ее, но обнаружил, что вся улица перекрыта. Он попытался отодвинуть перегородку, но не смог. Потом он заметил красный фонарь, стоящий на груде камней за барьером. Прекрасно. Как ему добраться домой, если бульвар перекрыт? Но он и не дошел до бульвара. Предательская правая нога повела его в обход, потому что бульвар с бесконечной вереницей фонарей находился позади. А здесь что? Что это за узенькая, разбитая улочка, заваленная землей, известью и грудами камней? Он поднял голову. На перегородке черными буквами было написано:

Улица Барре

Он уселся на землю. Двое полицейских подошли к нему и попросили встать, но он ответил, что сидеть на земле – личное дело каждого, и они, смеясь, прошли мимо. В этот момент он был поглощен вопросом, как увидеть Рюбарре. Она была где-то здесь, в этом большом доме с железными балконами. Дверь была заперта, но что с того? В голову ему пришла простая мысль: кричать, пока она не придет. Эта мысль сменилась другой, не менее замечательной: стучать в дверь, пока она не придет. Но в конце концов он отверг оба варианта как слишком сложные. Вместо этого он решил подняться на балкон и, открыв окно, вежливо осведомиться, где найти Рюбарре. В доме только одно окно на втором этаже было освещено. И он окинул его взглядом. Затем, взобравшись на деревянную перегородку, он перелез через груду камней, добрался до тротуара и осмотрел фасад в поисках зацепки, но не нашел ее. Внезапная ярость охватила его, слепое, пьяное упрямство. Кровь бросилась ему в голову, запрыгала, зашумела в ушах океанским прибоем. Он стиснул зубы, прыгнул на подоконник, подтянулся и повис на железных прутьях. Затем сознание его покинуло. В мозгу зазвучало множество голосов, сердце бешено заколотилось. Цепляясь за карнизы, он пробрался вдоль фасада, перехватывая руками решетки и ставни. Он упрямо продвигался вперед и вверх, к освещенному окну за балконом. Шляпа упала и покатилась по окну. Задыхаясь, он прислонился к перилам балкона. А затем окно медленно открылось изнутри.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом девушка сделала два неуверенных шага назад в комнату. Он увидел ее лицо, залитое румянцем, увидел, как она опустилась на стул у освещенного лампой стола. Не говоря ни слова, он последовал за ней в комнату и закрыл за собой высокие, похожие на двери окна. Затем они молча посмотрели друг на друга.

Комната была маленькая и белая. Все в ней было белым – застеленная кровать, маленький умывальник в углу, голые стены, фарфоровая лампа. Его собственное лицо – если бы он мог увидеть себя со стороны, – как и лицо и шея Рюбарре, было окрашено тем же цветом, что цветущая роза у камина рядом с ней. Ему и в голову не пришло заговорить. Похоже, она этого и не ждала. Его разум боролся с впечатлениями от этой комнаты. Белизна. Крайняя чистота всего вокруг занимала его и начинала беспокоить. По мере того как глаза привыкли к свету, из окружающего пространства проявлялись другие предметы и занимали свои места в круге от света лампы. Он увидел пианино, ведерко для угля, железный сундучок и жестяное корыто. К двери был прибит ряд деревянных колышков, на которых висела одежда, прикрытая белой ситцевой занавеской. На кровати лежали зонтик и большая соломенная шляпка, а на столе – раскрытая нотная тетрадь, чернильница и листы линованной бумаги. Позади него находился шкаф с зеркалом, но ему почему-то не хотелось видеть свое отражение. Он протрезвел.

Девушка молча смотрела на него. Лицо ее ничего не выражало, но губы почти незаметно подрагивали. Ее глаза, ясно-голубые при дневном свете, казались темными и мягкими, словно бархат, а румянец на шее с каждым вздохом проявлялся все ярче и ярче. Она казалась меньше ростом и худее, чем на улице, и в овале ее лица было что-то почти детское. Когда наконец он обернулся и увидел свое отражение в зеркале, он был потрясен, как будто увидел нечто постыдное. Его затуманенный разум и затуманенные мысли окончательно прояснились.

На мгновение их взгляды встретились. Его глаза немедленно уставились в пол, губы сжались, каждый нерв его был напряжен до предела. «Теперь все кончено», – сказал ему внутренний голос. Он слушал этот голос с тупым интересом, но уже знал, что голос прав. Впрочем, это было неважно. Для него все кончено, это он понял точно и бесповоротно. И слушал голос, который рос в нем. Через некоторое время он сдвинулся с места, и девушка тоже пошевелилась, опершись о стол своей маленькой рукой. Он открыл окно, втащил свою шляпу и снова его закрыл. Затем подошел к розе, стоящей на столе в стакане с водой, и прикоснулся лицом к цветку. Девушка машинально вытащила цветок, прижала к губам и положила на стол рядом с ним. Он молча взял розу и, пройдя через комнату, открыл дверь. На площадке было темно и тихо. Девушка подняла лампу, скользнула мимо него, спустившись по полированной лестнице в холл. Сняв засов, она открыла железную калитку.

И он вышел, держа в руках свою розу.

Сноски

1

Перевод стихов Н. Сидемон-Эристави.

2

В оригинальном тексте, выложенном на сайте «Гуттенберг», здесь указана дата 1920 г. Очевидно, что это либо ошибка, либо мистификация автора, поскольку не соответствует дате рождения Луи Кастанье, указанной далее: «Кастанье, Луи де Кальвадос, родился 19 декабря 1877». Между тем герой – молодой человек, ему около 25 лет. На протяжении всего романа наблюдаются игры со временем и хронологические нестыковки сюжета, связанные с этой датой.

3

Роберт Чемберс написал «Короля в желтом» в 1895 году. События, описанные в начале этого рассказа, – несбывшиеся пророчества писателя. – Здесь и далее – прим. переводчика, если не указано иное.

4

Пожар в Чикаго произошел в 1871 году и был одной из самых масштабных катастроф XIX века. Город восстанавливали вплоть до 1893 года.

5

Мемориальная церковь Джадсона – баптистская церковь в Нью-Йорке, рядом с Вашингтон-сквер, ее строительство было завершено в 1893 году.

6

Питер Стайвесант (1612–1672) – последний генерал-губернатор голландских владений в Северной Америке, в которые входила территория Нового Амстердама (будущего Нью-Йорка). Памятник Гарибальди до наших дней стоит на своем месте в Вашингтон-сквере.

7

«Дельмонико» – легендарный нью-йоркский ресторан, закрылся в 1923 году.

8

Норт-Ривер – здесь: район Нью-Йорка.

9

Филипп Шеридан (1831–1888) – американский военачальник, один из лучших командиров армии северян во время Гражданской войны в США. Конная статуя генерала Шеридана и ныне выставлена неподалеку от площади Шеридана (Вест-Виллидж, Нью-Йорк) в парке Кристофер-Стрит.

10

Коллодион – защитное и дезинфицирующее средство при небольших повреждениях кожи, прообраз пластыря.

11

Синг-Синг – знаменитая американская тюрьма.

12

Шипсхед-Бей – район на берегу одноименного залива, отделяющего основную часть Бруклина, Нью-Йорк от восточной части Кони-Айленд.

13

Спине́т – небольшой домашний клавишный струнный музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

14

Эпт находится в Нормандии, французской провинции, которая граничит с Бретанью. Географическое положение места, которое унаследовал Джек Скотт, будет иметь отношение к сюжету рассказа «Исская дева».

15

Любопытно, что церкви Святого Варнавы в Париже нет. Зато во Франции есть местность Сент-Барнабе, которая находится в Бретани, где происходят события рассказа «Исская дева».

16

Строки из Псалма 103: «Когда восходит солнце, звери удаляются в свои убежища…».

17

Это место и этот дракон упоминается в рассказе «Рюбарре».

18

Цитата из Нового Завета, Евр. 10:31: «Мы знаем Того, Кто сказал: у Меня отмщение, Я воздам, говорит Господь. И еще: Господь будет судить народ Свой. Страшно впасть в руки Бога живого!»

19

Броселианд – мифический лес, место действий средневековых легенд о короле Артуре, а также романа Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом».

20

Здесь имеется в виду Мемориальная церковь Джадсона, которая упоминалась в рассказе «Реставратор репутации».

21

Джек Скотт – персонаж рассказа «Маска», друг Бориса Ивейна, который унаследовал его поместье в Бретани.

22

Неумелый органист преследует героя рассказа «Во дворе Дракона».

23

Доходные дома в Нью-Йорке (описаны окрестности из рассказа «Реставратор репутации», но события происходят раньше).

24

Эт-Тель-эль-Кебир – город в Египте, где 13 сентября 1882 года состоялось сражение между британскими войсками и египетскими повстанцами Ораби-паши. Победа англичан открыла им путь на Каир и привела правительство Египта к капитуляции. Налицо авторская хронологическая нестыковка. В рассказе «Реставратор репутации» самоубийство Бориса Ивейна происходит за три года до открытия Палат смертников. События «Желтого знака» происходят после смерти Ивейна. Следовательно, Томасу, участвовавшему в сражении, должно быть не менее 55 лет. Однако он описывается как молодой человек.

25

Трагедия, о которой рассказано в «Реставраторе репутации».

26

Хронологически это первый рассказа цикла «Король в желтом».

27

«Полагаю, я достиг потаенного места, где, согласно Гераклиту, словно в бездонном колодце, скрыта истина» (ст. – фр.). – перефразировка изречения, приписываемого Гераклиту: «Истина лежит на дне колодца». Цитата из романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

28

Финистер – департамент в Бретани, самый западный регион Франции.

29

Но верю я: когда спустились мы

В Долину Тени, в царство Духа Тьмы,

Он мне сказал, что истина сокрыта

В писаниях туманных Хараклита.

(Пьер Беранже. Двойная охота).

30

Жанна Фландрская, или Жанна де Дампьер (1295–1374) – герцогиня Бретани, активная участница войны за Бретонское наследство.

31

Полагаю, что «Мастерская» – это аллюзия на рассказ «Улица Четырех ветров».

32

Полагаю, что «Призрак» – это аллюзия на рассказ «Золотой знак».

33

Аллюзия на рассказ «Рюбарре».

34

Аллюзия на рассказ «Исская дева».

35

Аллюзия на рассказ «Реставратор репутации».

36

Аллюзия на рассказ «Улица Первого снаряда».

37

Аллюзия на рассказ «Маска».

38

Аллюзия на рассказ «Улица Нотр-Дам-де-Шам».

39

Северн – второстепенный персонаж рассказа «Нотр-Дам-де-Шам», упоминается как один из приятелей главного героя, студент Парижской школы искусств.

40

Во всех дальнейших рассказах персонажи – студенты этого заведения.

41

События происходят во время Франко-прусской войны 1870 года и осады Парижа немецкими войсками. Хронологически это второй рассказ «Короля в желтом».

42

Во время Франко-прусской войны под Седаном произошло знаменитое сражение, где попал в плен император Наполеон III.

43

Это ты, Жорж? (фр.)

44

Франтирёр – французский партизан во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов.

45

Кур-ла-Рейн – парк на набережной Сены.

46

К оружию, граждане, постройтесь в батальоны! (фр.)

47

Идем! Идем! (фр.)

48

Филипп – главный герой рассказа «Исская дева».

49

Доломан – короткая однобортная гусарская куртка.

50

Шипастые шлемы принадлежали прусским солдатам.

51

Улица Нотр-Дам-де-Шам – улица в старейшем, VI квартале Парижа, на которой находится римско-католическая церковь Нотр-Дам-де-Шам (храм во имя Госпожи Полей – один из эпитетов Божией Матери).

52

Surtout – в особенности (фр.).

53

C’est à dire – то есть (фр.).

54

Plus ou moins – более или менее (фр.).

55

A little – немного (англ.).

56

Pensionnaires – жильцы (фр.).

57

Learn (испорч.) – учиться (англ.).

58

Veux tu – ну-ка!

59

Ничего, мадам, он не выглядит свирепым.

60

Serieux – серьезный, солидный.

61

Il n’en existe pas – таких не существует (фр.).

62

Карл Бедекер – немецкий издатель, автор популярных в XIX веке географических путеводителей.

63

Каролюс-Дюран (1838–1917) – французский художник, представитель академической школы.

64

Популярная парижская выставка живописи и скульптуры.

65

Родольфо Жюлиан – руководитель частной Академии художеств в Париже, основанной в 1868 году. Во второй половине XIX века была крупнейшим конкурентом парижской Школы изящных искусств.

66

Персонаж рассказа «Улица Четырех ветров».

67

Персонаж рассказа «Рюбарре».

68

Иезавель – библейская царица, известная жестокостью и крайней развращенностью.

69

«Мисс Хельетт» – популярная оперетта французского композитора Эдмона Одрана, впервые была поставлена в 1890 году.

70

Мёдон – пригород Парижа на южном берегу Сены в департаменте О-де-Сен.

71

Как вор в ночи – неожиданно, внезапно. – Прим. ред.

72

Его нет (фр.).

73

Они хорошо смотрятся вместе.

74

Рюбарре – прозвище, образованное от «улица Барре» (фр.).

75

Имеется в виду Гюстав Буланже (1824–1888), салонный французский художник, ориенталист.

76

Имеется в виду Жюль Лефевр (1836–1911), салонный французкий художник, который специализировался на портретах хорошеньких женщин.

77

Massier – староста в Национальной высшей школе изящных искусств, старший ученик, который занимался сбором средств и распределял общие финансы в классе.

78

До завтра, красавчик! (фр.)

79

Блудный сын (фр.).

80

Роберт Чамберс в каждом рассказе оставляет читателю скрытые датировки, чтобы он мог определить очередность происходящих событий. Профессор Гюстав Буланже умер в 1888 году. Следовательно, события этого рассказа происходят раньше, чем в рассказе «Улица Нотр-Дам-де-Шам», в котором Клиффорд напевает мелодию из оперетты «Мисс Хельетт», поставленную в 1890 году.

81

Очевидно, Клиффорд тяготеет к импрессионизму, он уходит от академической салонной живописи, к которой принадлежал пожилой Буланже.

82

Селби повезло больше, потому что его стиль был более академичным.

83

Имеется в виду Вильям Бугро (1825–1905), салонный французский художник, представитель академической школы.

84

Лавуары – плавучие баржи, которые использовались парижанками для стирки и полоскания белья в Сене.

85

«История Жиль Бласа из Сантильяны» – роман Алена Рене Лесажа (1668–1747), последний шедевр плутовского жанра.

Content

Роберт Чамберс
Король в желтом

Реставратор репутации

I

II

III

Маска

I

II

III

IV

Во дворе Дракона

Желтый знак

I

II

III

Исская дева

I

II

Рай пророков

Улица Четырех ветров

I

II

Улица Первого снаряда

I

II

III

IV

Улица Нотр-Дам-де-Шам

I

II

III

IV

V

VI

Рюбарре

I

II

III

IV

V

Сноски