МИХАИЛ ЧЕРНЕНОК

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Повести

*

© Новосибирское книжное издательство, 1987

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

…Барс, почуяв свободу, вроде для разминки сделал небольшой круг и потянул сержанта к урочищу. За сержантом цепочкой двинулись остальные участники оперативной группы… Случайно обнаруженные подростками «Жигули» утопали в густой траве..»

Глава I

Столь дерзкое преступление в райцентре случилось впервые. В одиннадцатом часу вечера, когда теплый июньский день не успел еще угаснуть, шестидесятилетний кладовщик угольного склада Семен Иванович Тюленькин подъехал в собственной «Ладе» к пологому берегу неширокой речушки, лениво петляющей в зарослях тельника через городок, чтобы помыть автомашину. Неподалеку от берега среди густых тополей находился районный Дом культуры, где под бодрую музыку беззаботно веселилась молодежь. Справа, над тальниковыми кустами, высился деревянный пешеходный мост к железнодорожному вокзалу. На мосту несколько подростков с гитарами пересмеивались с девушками.

Тюленькин разделся до трусов, вымыл машину и, решив искупаться, зашел за тальниковые кусты на песчаный откос берега. Там сидел незнакомый парень в темных очках, при шляпе. Он попросил у некурящего Тюленькина закурить. Тот, понятно, отказал. Тогда парень выхватил из кармана револьвер и толкнул онемевшего от страха кладовщика в кусты. Повалив Тюленькина на землю, кляпом из носового платка заткнул ему рот, связал по рукам и ногам бельевым шнуром и укатил в тюленькинской «Ладе» неизвестно куда.

Развязали кладовщика подростки-гитаристы, когда старик вытолкнул языком кляп и закричал диким голосом. Кое-как натянув одежду, Семен Иванович прибежал в районную милицию. Худые, угловатые плечи Тюленькина вздрагивали в нервном ознобе. Он болезненно морщился, по-детски швыркал носом, часто прикладывал ладонь к большущей ссадине на лысой макушке и посиневшим распухшим языком слизывал кровь, сочившуюся из надорванного уголка губ.

В кабинете начальника отдела уголовного розыска Антона Бирюкова, несмотря на распахнутое настежь окно, было душно. Могучие сосны за окном источали густой хвойный запах. Бирюков терпеливо выждал, пока потерпевший мало-мальски пришел в себя, и попросил его рассказать о случившемся подробнее. Тюленькин всхлипнул:

— Вышиб, стервец, из памяти все подробности.

— Не торопитесь, внешность парня припомните…

— Ну я ж говорил… Высокий, не ниже вас… В плечах тоже — богатырь.

— Одет как?

Плечи кладовщика вздрогнули.

— Рубаха, кажись, синяя, а штаны… джинсы, что ли… — Тюленькин глубоко вздохнул, — Нет, не помню. Когда я подошел к берегу искупаться, он, как будто спрятавшись за кустами, рукав у коричневой куртки отмывал.

— Что на рукаве было?

— Вроде бы кровь… — кладовщик встретился с внимательным взглядом Бирюкова и втянул голову в плечи, — д может, и не кровь. Может, это мне со страху показалось.

— Лицо у парня какое?

— Неприметное.

— А поточнее?..

— Бледное, вроде как с Севера он приехал или из заключения только что вышел. На груди это… наколка картины товарища Шишкина «Три богатыря».

— Васнецова.

— Что?

— «Трех богатырей» художник Васнецов написал.

— Разве?.. А мне помнится, товарищ Шишкин…

— Сколько лет парню?

— Затрудняюсь сказать. — Тюленькин мучительно наморщил лоб: — Лицо совсем молодое, вроде еще к бритью не приучено, так что… Но физически ужасно здоровый. Как принялся обкручивать меня шнуром, думал, все косточки, зверюга, поломает.

— Откуда у него взялся шнур?

— Из моей машины. Я сдуру сам предложил парню… Он, значит, это… говорит: «Дедок, не угостишь веревкой?»… — кладовщик, зажмурясь, покрутил головой. — То есть это., насчет угостить, он про курево спрашивал. Я в ответ, дескать, некурящий… Тогда парень, значит, и говорит: «Может, негодной веревки метра три-четыре найдется?» Я ему толкую, мол, пошарь в /лашине. Он сходил до «Лады», вернулся со шнуром и сразу — револьвер мне под нос.

— Какой револьвер?

— Самый настоящий — системы наган. Я, к вашему сведению, в молодости десять годов на районном элеваторе охранником трудился и подобную систему револьверов наглядно изучил. Затрудняюсь утверждать, заряженным ли оружие было, но то, что натуральный наган, голову даю на отсечение.

— Зачем парень просил веревку?

Тюленькин уставился на Бирюкова слезящимися глазами:

— Как зачем?.. Чтобы меня в бараний рог скрутить, — Так и сказал?

— Понятно, не так. Вообще не объяснял, для чего веревка понадобилась. Попросил — и все. А я, старый дурак, расщедрился…

— Волосы у парня какие? — снова задал вопрос Антон. — Может, хоть какие-то характерные приметы запомнили?

— Волос у него почти нету. Вроде солдата-новобранца под машинку оболванен. На полтора пальца, не больше, отросли. А из примет, считай, одних «Богатырей» товарища Шишкина… простите, художника Васнецова только и запомнил.

— Вы говорили, что парень был в рубахе.

— Ага, кажись, в синей.

— Как же на его груди татуировку увидели?

Тюленькин, словно задыхающаяся рыба, широко раскрыл рот и молча уставился на Антона.

— Убей — не знаю, как… — наконец выговорил он. — Возможно, путаю товарища Шишкина с художником Васнецовым, но «Богатыри» были у парня на груди — это точно. Помутил, стервец, мою память. Голова раскалывается…

При каждом ответе Тюленькин судорожно морщился. Чувствовалось, что ему физически больно разговаривать, однако стремление выговориться пересиливало боль. В то же время казалось, будто Семен Иванович в чем-то или лукавит, или что-то недосказывает. Осторожными вопросами Бирюков стал выяснять возникшее подозрение. Тюленькин долго увиливал от конкретных ответов, но в конце концов все-таки заговорил ближе к Делу:

— Я, полагаю, парень давно на меня зуб грыз, только удобного случая не подворачивалось, чтобы завладеть моей «Ладой». Видите ли… было время, когда разрешалось законом, песцов я держал. Вот, значит, некоторые завистники и считают, что автомашина мною куплена на нетрудовые доходы. И этот — с наганом — песцами меня попрекнул.

— Выходит, вы с ним знакомы? — быстро спросил Антон.

— Возможно, парень меня знает, но я первый раз его видел.

— Откуда же ему о песцах известно?

— Сам удивляюсь. Спекуляцией я не занимался, с рук шкурками не торговал. Все до последней шкурочки — в райповскую заготконтору, как по закону было положено. Ей-богу, не вру…

В кабинет вошел старший оперуполномоченный по делам несовершеннолетних Слава Голубев. Вихрастый, в белой тенниске и джинсах, он внешне походил на загоревшего подростка. Кинув на Тюленькина короткий взгляд, Голубев озабоченно сказал:

— Патрульная машина вернулась. Безрезультатно.

— Ой, пропадет моя «Ладушка», ой, пропадет! — запричитал Тюленькин. — Средь бела дня ограбили…

— Найдем вашу «Ладу», — остановил причитания Бирюков.

— Это когда еще найдете! А теперь-то что делать? Как думаете, если сейчас забегу домой к прокурору, поможет?..

— Лучше сходите в больницу и возьмите там справку о телесных повреждениях. Она понадобится в суде.

Тюленькин не на шутку перепугался:

— Какой суд! Парень ведь с револьвером. Его за милую душу не возьмешь!

— Возьмем, — сказал Бирюков и глянул на Голубева. — Кто у нас в районе из несовершеннолетних, или близко к этому возрасту, недавно освободился из колонии? Рослый, физически сильный…

Голубев недолго подумал:

— В прошлом месяце Шурик Ахмеров вернулся, но он не силач.

— Друзей с собою не привез?

— Нет. Одумался парнишка. Поступил слесарем на промкомбинат, в вечернюю школу записался.

Тюленькин, прислушиваясь к разговору, нетерпеливо заерзал на стуле. Бирюков повернулся к нему:

— Вспомнили что-то, Семен Иванович?

— Нет, нет! Чем больше прихожу в себя, тем сильнее из головы все вылетает. Пожалуй, пойду я, а?..

— Если сказать нечего, идите.

Когда Тюленькин вышмыгнул из кабинета, Антон быстро исписал в блокноте страничку, вырвал листок и протянул его Славе:

— Срочно передай эту ориентировку в областное управление уголовного розыска.

Голубев пробежал взглядом написанное, взъерошил растопыренными пальцами и без того вихрастые волосы.

— Знаешь, Антон Игнатьич, беспрецедентный случай. Такие молодчики-налетчики у нас в районе не водятся. Не новосибирец ли какой залетел в наши края?

Бирюков посмотрел на часы:

— Не будем гадать, время к полночи приближается. Сейчас передай ориентировку, а завтра с утра пораньше постарайся выяснить у подростков, не видел ли кто из них заезжего молодца.

Глава II

Утреннее оперативное совещание при начальнике РОВД шло вяло. По докладу дежурного, кроме нападения на Тюленькина и угона его «Лады», ничего существенного за прошедшие сутки в районе не произошло. Начальник райотдела подполковник Гладышев подробно расспросил Бирюкова о намеченных оперативных мерах по розыску угнанной машины, сделал несколько пометок в своем блокноте и хотел уже закрыть совещание. В это время из Новосибирска позвонил начальник отдела областного управления уголовного розыска майор Шехватов и попросил подполковника подробно рассказать об обстоятельствах нападения на Тюленькина.

Хмуро поглядывая из-под седых кустистых бровей на Бирюкова, словно тот был виновен в случившемся, подполковник доложил о происшествии. Наступила пауза. Шехватов, видимо, с кем-то советовался.

— Уточните цвет угнанной машины и ее номер, — вдруг сказал он подполковнику.

Гладышев заглянул в раскрытый блокнот:

— Машина вишневого цвета, номерной знак: Е пятьдесят семь — шестьдесят два НБ — Елена, Николай, Борис.

— Пусть Бирюков срочно позвонит мне.

— Есть, позвонить вам, — Гладышев встретился с Бирюковым взглядом и прикрыл телефонную трубку ладонью. — Срочно позвони Шехватову.

Антон вышел из кабинета начальника райотдела. В коридоре, понуро прислонившись к стене, стоял Тюленькин. Выглядел кладовщик на этот раз по-сиротски: под пиджачком — старая неопределенного цвета рубаха, мятые сатиновые брюки с заплатами на коленях, на босых ногах — разбитые сандалеты. На лысой макушке белела широкая нашлепка лейкопластыря, а кровоточивший вчера уголок губ был прижжен йодом. Едва завидев Бирюкова, Семен Иванович принялся суетливо шарить по карманам пиджачка. Словно опасаясь, что ему не дадут договорить, заторопился:

— Я вот принес медицинскую справочку, как велели, и хочу сообщить, что вчерашним вечером шофер с угольного склада возвращался в райцентр из Мошкова и в пути встретился с моей «Ладой»…

Бирюков пригласил Тюленькина в кабинет. Стал выяснять подробности. К сожалению, Семен Иванович мало что смог добавить. Шофер, встретивший в пути вишневую «Ладу», узнал ее по номерному знаку, а кто сидел за рулем и сколько в машине было пассажиров, не разглядел. Не запомнил он и точного места, где встретилась «Лада». Пришлось Антону попросить Семена Ивановича подождать несколько минут в коридоре, чтобы без посторонних переговорить по телефону с майором Шехватовым.

Шехватов ответил сразу и обрадовал. Автомобиль «Лада» с номером Е 57–62 НБ — полностью исправный, но с пустым топливным баком — обнаружен сотрудниками ГАИ на обочине Мошковского шоссе, у окраины Новосибирска.

— Странно, Виктор Федорович, — заговорил Бирюков. — Почему угонщик выбрал путь от нас в Новосибирск через Мошковское шоссе? Эта окольная дорога в два раза длиннее, чем магистральная трасса.

— Вероятно, опасался, что на трассе могут задержать, и поехал проселками, где постов ГАИ, как известно, нет. У меня серьезную тревогу вызывает то, что угонщик «Лады» вооружен.

— По-моему, он в Новосибирске сейчас.

— Твою ориентировку уже распространили… — Шехватов, словно раздумывая, помолчал. — Не преувеличил ли Тюленькин физические достоинства своего обидчика?

— У страха глаза велики. Однако не думаю, чтобы слишком преувеличил. Старик усиленно нажимает на татуировку «Трех богатырей»… У тебя никого нет на примете с такой картинкой?

— Нет. Меня заинтересовало другое. На прошлой неделе у нас в городе совершено нападение на шофера такси. Как и в твоей ориентировке, преступник был, вроде бы, в синей рубахе и джинсах, вооружен наганом. Пулю нашли. Но комплекция его и повадки иные: рост не выше среднего, худощав, руки дрожат…

— А шляпа, темные очки, коричневая куртка?..

— Этого не было. На голове — летняя кепочка. Угрожая оружием, потребовал у таксиста выручку. Тот оказал сопротивление, тогда преступник выстрелил в упор и скрылся. Таксист находится в тяжелом состоянии. Возможно, не выживет. Ты уточни у Тюленькина внешность угонщика «Лады» и перезвони мне.

— Могу уточнить прямо сейчас. Тюленькин — в коридоре. Позвать?..

— Зови, уточняй.

Бирюков пригласил Семена Ивановича в кабинет. Стараясь держать телефонную трубку так, чтобы Шех-ватову был слышен разговор, попросил Тюленькина еще раз, самым подробным образом, вспомнить внешность нападавшего на него парня. Кладовщик уставился взглядом в пол и, как зазубренный урок, повторил прежние свои показания. Бирюков стал задавать уточняющие вопросы, однако Шехватов сказал:

— Не трать, Антон Игнатьевич, телефонное время. Направь потерпевшего к нам. Ему так или иначе ехать в Новосибирск, чтобы автомашину забрать. Появится что-то новое — немедленно звони.

Тюленькин, узнав, что надо ехать в областное управление уголовного розыска, не на шутку перепугался. У него оказалось столько работы на угольном складе — дыхнуть некогда! Когда же Антон сказал, что «Лада» нашлась и находится в Новосибирске, Семен Иванович мгновенно позабыл о работе.

Бирюков задумался. Поведение старого кладовщика казалось подозрительным. Антон снял телефонную трубку и набрал номер Голубева.

— Слава, организуй мне встречу с Шуриком Ахмеровым.

— Игнатьич, телепатия существует! — воскликнул Голубев. — Минуту назад я позвонил директору промкомбината, чтобы срочно направил Шурика к нам в отдел.

— Как появится — сразу ко мне.

— Есть, сразу к тебе!

Ахмеров оказался белобрысым, заикающимся от волнения пареньком, которому с виду можно было дать не больше шестнадцати лет. На самом же деле, как узнал Антон, нынче Шурику исполнилось восемнадцать, в связи с чем ему пришлось после совершеннолетия больше месяца отбывать наказание не в воспитательной колонии, где содержатся несовершеннолетние правонарушители, а в исправительно-трудовой, вместе со взрослыми преступниками.

— Понравилось там? — стараясь издали подойти к интересующей теме, спросил Антон.

Шурик смущенно улыбнулся:

— Нет. В в-воспитательной, у малолеток, лучше.

— Тебе, дружок, теперь уже в воспитательную не попасть. Только в исправительно-трудовой будешь отбывать наказание, если пойдешь по прежней дорожке.

— Я вообще за-закаялся туда попадать.

— А за что сел?

— За школьный ма-магнитофон.

— Украл?

— Ну. В Новосибирске на барахолке толкнул за сто рублей. Хотел за-заграничные джинсы купить.

— Житья не было без этих джинсов?

— Ну-ну их к черту! Сам себе задурил голову, Дружки в импорте щеголяют. Хотел всех пе-переплюнуть.

— С теми, с кем отбывал наказание, не встречаешься?

На лице Ахмерова появилось удивление:

— Зачем встречаться? В колониях большей частью — одни ханыги.

Антон помолчал.

— Скажи, Шурик, ты не знаешь молодого здорового парня, у которого на груди татуировка — «Три богатыря»?

— Ка-ка-кажется, не знаю, — заикаясь сильнее обычного, ответил Ахмеров.

— А если честно, Шурик?..

Ахмеров замялся, опустил глаза, словно решал, говорить — не говорить. Наконец сказал:

— «Трех богатырей» Савка Вожегов в колонии вы-выколол.

Бирюков мгновенно сосредоточился:

— Кто он? Где теперь?

Шурик покосился на молчаливо сидящего Славу Голубева, вздохнул и, с трудом преодолевая заикание, медленно стал рассказывать. Наказание Ахмеров отбывал в Красноярском крае, где и познакомился с Вожеговым. Когда Шурика перевели в исправительно-трудовую колонию, Савелий уже больше месяца находился там. До этого, будучи, как и Шурик, несовершеннолетним, он год и десять месяцев пробыл в воспитательно-трудовой колонии. Судимость у Вожегова, по его словам, была за хулиганство. Говорил, что «на спор с корешами пырнул ножиком одного пузана». Освободился Вожегов на неделю раньше Ахмерова и сказал Шурику, что сразу поедет в Минск, к родителям. А еще он хвалился, будто знает в лесу под Минском потайной немецкий склад оружия, оставшийся от войны. В этом складе всяческих пистолетов и патронов — тьма-тьмущая!

— В наш район Вожегов не собирался заглянуть? — спросил Бирюков.

Шурик крутнул головой:

— Нет. Чего Савке тут делать…

— Допустим, у тебя в гостях побывать.

— Ну его к черту!

— Адресами-то, наверное, обменялись перед расставанием?

— Нет.

— Честно, Шурик, говори.

— Че-честное слово, я Савкин адрес не знаю, — Ахмеров смущенно потупился. — Он, правда, мой на всякий случай за-записал.

— Значит, мог Вожегов у нас появиться?

— Зачем?.. Я всем парням в колонии сказал, что с прошлым за-завязываю намертво.

Бирюков обстоятельно стал выяснять внешность Вожегова. По словам Ахмерова, тот выглядел примерно так, как описал угонщика «Лады» кладовщик Тюленькин. Когда Шурик вышел из кабинета, Голубев со свойственной ему горячностью заговорил:

— Игнатьич, по-моему, потерпевший старикан наделал много шума из ничего. Выдумал вооруженного бандита! Ну, действительно, зачем тому же Вожегову ехать из Минска к нам? Золотых россыпей у нас нет…

— Ты вот что, Слава, — остановил Антон, — проверь все последние связи Ахмерова. О Тюленькине хорошенько разузнай. Преступления, как правило, не возникают вдруг. Они созревают постепенно. Пути потерпевшего и преступника часто пересекаются еще до преступления. Поищи-ка точки пересечения…

Сам Бирюков, не откладывая, тут же позвонил майору Шехватову и передал ему содержание разговора с Шуриком Ахмеровым. Шехватов пообещал оперативно навести подробную справку о Вожегове.

В конце следующего дня Шехватов сообщил Бирюкову, что Савелий Вожегов отбывал наказание за хулиганство. Освободился из колонии 15 мая и выехал к постоянному месту жительства, в Минск. Там через десять дней прописался в квартире родителей, а 1июня таинственно исчез из дома. Где Савелий находится теперь, родители не знают.

— Неблагополучная семья? — спросил Шехватова Бирюков.

— Напротив. Отец инженер, мать учительница. Оба на хорошем счету. Савелий единственный ребенок в семье. Но вот что странно: о его исчезновении родители до сих пор никуда не заявили. Сотрудники Минского угрозыска сейчас разгадывают эту странность.

— Какое впечатление, Виктор Федорович, произвел на тебя наш Тюленькин?

— Плутоватый старичок. Перепуган чем-то. Безмерно рад, что нашлась неповрежденная «Лада».

— Машину обследовали?

— Конечно. Все отпечатки затерты. Угонщик — не новичок.

— Не Вожегов ли к нам залетел?

— Из дома Савелий исчез первого июня, а нападение на Тюленькина совершено одиннадцатого… — Шехватов помолчал. — По времени вполне может быть…

Перед самым концом рабочего дня в кабинет к Бирюкову вошел Слава Голубев. Сел возле стола и, откинувшись на спинку стула, невесело заговорил:

— Подростки о налетчике ничего не знают. Шурик Ахмеров вне подозрений. Работает, с сомнительными типами не встречается… — Слава вздохнул. — У Тюленькина в доме побывал. Богато живет кладовщик — кулацкая усадьба. С размахом когда-то песцов держал. В пристройке — двадцать клеток, а в заготконторе райпо говорят, что Семен Иванович сдавал государству ежегодно не более пяти шкурок. Остальные шкурочки, значит, упали по спекулятивной цене. Короче, бизнесмен еще тот!..

— Из покупателей никого не нашел?

— V Семен Иванович — мужик сверхосторожный. Соседям и знакомым не продавал. Может, через подставных лиц занимался реализацией пушнины да выручку не поделил?..

— Возможно.

…Прошло несколько дней. Занятый повседневными делами, Антон Бирюков внимательно следил за поступающими из управления внутренних дел ориентировками. Надеялся, что если не в Новосибирске, то в области вот-вот объявится след преступника.

Глава III

Проснулся Бирюков от резкого звонка. Первым делом машинально глянул на тикающий у изголовья будильник — стрелки показывали полчаса шестого. Звонок повторился, и только теперь Антон сообразил: звонит телефон. По пустякам в такую рань с работы не звонили. Пытаясь сообразить, что могло случиться, Бирюков глуховатым спросонья голосом ответил:

— Слушаю.

— Антон Игнатьевич… — раздался в трубке знакомый голос дежурного по райотделу. — Извините за столь раннее беспокойство. В Рожневском урочище разбитая автомашина «Жигули» обнаружена. На переднем сиденье, рядом с водительским местом, засохшая лужа крови…

Сон Бирюкова как рукой сняло.

— Через десять минут буду в отделе! Собирайте следственно-оперативную группу.

Утро выдалось удивительно тихим. Едва взошедшее июньское солнце безмятежно сияло над горизонтом у кромки голубого безоблачного неба. В дежурной части Бирюков появился первым из оперативников. Кроме разговаривающего по телефону дежурного и шофера служебной машины, здесь, на диванчике, устало клевал носом черноголовый подросток.

— Вот этот гонец загадочную весть принес, — показывая взглядом на подростка, тихо проговорил шофер.

Подросток, видимо, услышал, что речь идет о нем, вскинул голову и уставился на Бирюкова большими карими глазами. Антон присел рядом с ним, спросил:

— Мы всем нашим, седьмым, классом еще в субботу утром пошли в турпоход. Ночевали у села Рожневки, а вчера, то есть в воскресенье, решили побродить по урочищу. Там сплошная глухомань, интересно. Ходили, ходили и перед вечером на «Жигули» наткнулись. Дверка открыта. Никого поблизости. Заглянули в машину — там засохшей крови полным-полно, даже стекла забрызганы… Ребята возле урочища палатку поставили, сторожить остались, а мне жребий выпал в милицию бежать. Ночью чуть не заблудился…

— Какого цвета машина?

Муранкин наморщил лоб:

— Кажется, серая… Темновато было, я не разглядел.

— А на номер не обратил внимания?

— Нет. Там трава высокая, номеров не видно на машине. Да мы и не разглядывали. Перепугались, сразу на дорогу выскочили.

Дежурный положил телефонную трубку и повернулся к Бирюкову:

— За последнюю неделю, кроме нашего Тюленькина, об угонах автомашин в ориентировках не сообщалось.

— Но что-то в этом роде было… — напрягая память, проговорил Бирюков. — Дай-ка мне папку с ориентировками.

Быстро перебирая стандартные бланки, Антон задержал взгляд на одном из них, с красным типографским грифом «Разыскивается», и прочел: «УВД Новосибирско-ко облисполкома разыскивает Зоркальцева Геннадия Митрофановича, уехавшего из дома утром 11 июня с/г на собственной автомашине «Жигули» белого цвета с номерным знаком А 19–82 НБ. Возраст разыскиваемого 36 лет, рост 172–173 см. Телосложение спортивное. Лицо смуглое, продолговатое. Глаза серые, узкие. Нос крупный, спинка носа прямая. Губы тонкие, постоянно кривятся в иронической усмешке. Волосы черные, с за-^летной проседью, подстрижены коротко, Особых примет не имеет. Одет в синюю импортную рубаху с засученными до локтей рукавами и в новые джинсы фирмы «Ли». На квадратной латунной пряжке поясного ремня^— латинская надпись «Консул». В дождливую, прохладную погоду может быть в зеленой фетровой шляпе и коричневой синтетической куртке японского производства, за рулем автомашины обычно находится в темных Светозащитных очках. На прилагаемой фотографии разыскиваемый сфотографирован два года назад».

Бирюков вгляделся в приклеенный с левой стороны от текста фотоснимок моложавого мужчины, осторожно сложил ориентировку и сунул ее в нагрудный карман пиджака.

В помещение дежурной части один за другим стали входить участники следственно-оперативной группы: рослый, с густыми пучками седых бровей начальник районного отдела внутренних дел подполковник Гладышев; грузноватый пожилой районный прокурор Белоносов; белобрысый следователь прокуратуры Петр Лимакин с неизменным поношенным портфельчиком; молчаливый эксперт-криминалист капитан милиции Семенов и проводник служебно-розыскной собаки высоченный сержант Онищенко. В «дежурке» сразу стало тесно.

— Все собрались? — окинув быстрым взглядом присутствующих, спросил прокурор.

— Доктора нет, — ответил Антон Бирюков.

Как раз в этот момент в дежурную часть заглянул круглолицый, с большими залысинами судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Поправляя на плече ремень медицинской сумки, пробурчал:

— Чего, сыщики, телитесь? Я уже место в машине занял. Скоро поедем?

Прокурор чуть улыбнулся:

— Ох, ловкач, из любого положения выход найдет. Поехали, товарищи, по пути надо еще понятых прихватить.

Плотно забитый оперативниками восьмиместный милицейский «уазик» недолго поколесил по окраинным улочкам райцентра и, оставляя позади разрастающийся шлейф густой пыли, вырвался на широкую щебеночную дорогу. По днищу машины забарабанили камешки. Вдоль дороги беспечно зеленели под утренним солнцем набирающие силу пшеничные поля. Кое-где среди них, как одинокие кораблики в безбрежном море, темнели приземистые березовые рощицы. Монотонное гудение мотора убаюкивало. Уставший за бессонную ночь Борька Муранкин по-детски доверчиво прижался головой к плечу Бирюкова, закрыл глаза и глубоко засопел.

«Уазик», миновав колхозные поля, подкатил к густому лесу и нырнул в узкую, как ущелье, просеку. Стало сумрачно. Укрытая плотными кронами деревьев дорога была влажной от росы. Машина затряслась по корневищам, выступающим, словно ребра, из наезженной колеи. Очнувшийся Борька уставился полусонными глазами в смотровое стекло.

— За этим лесом, мимо Рожневки, есть дорога к урочищу. По ней с километр надо проехать, — сказал он.

— Там, где Мошковский район начинается? — спросил подполковник Гладышев.

— Нет, кажется, в нашем районе.

Лес кончился неожиданно, и на взгорке показалось старинное село Рожневка. Заехав туда за понятыми и кое-как втиснув их в переполненный «уазик», свернули с наезженного большака на поросшую травой проселочную дорогу, дальний конец которой словно упирался в угрюмо чернеющее урочище. На опушке желтела большая туристская палатка и тянулся к небу чуть приметный сизоватый дымок костра. Как только «уазик» подъехал к костру, его мигом обступили подростки. Участники следственно-оперативной группы друг за другом выбрались из машины. Мальчишки, увидев высоченного сержанта с овчаркой на поводке, испуганно попятились.

— Чего оробели, добры молодцы? — отряхивая полы запылившегося пиджака, спросил прокурор. — Где ваша находка?

— Идемте покажу, — раньше всех ответил Муранкин.

— Подожди, — остановил Борьку прокурор и повернулся к Онищенко. — Попробуй применить Барса…

Онищенко удлинил поводок, Барс, почуяв свободу, вроде для разминки сделал небольшой круг и потянул сержанта к урочищу. За сержантом цепочкой двинулись остальные участники оперативной группы и понятые — пожилая техничка и председатель исполкома сельского Совета из Рожневки.

Случайно обнаруженные подростками «Жигули» утопали в густой высокой траве по самую крышу, будто автомашину загнали сюда специально, чтобы упрятать от людских глаз. Судя по тому, что в траве не было видно автомобильного следа, напрашивался вывод: со дня въезда «Жигулей» в урочище прошло, по крайней мере, не меньше недели. Путь, по которому проехала машина, можно было определить лишь по надломленным молодым деревцам. Из-за давности времени Барс, конечно, след не взял. Покружив сержанта по урочищу, он приплелся к машине и, словно извиняясь за свою беспомощность, понуро опустил голову.

— Управился, лучший друг человека, — с усмешкой глядя на собаку, сказал судмедэксперт Медников. — Иди попугай тетеревов, пока мы здесь разбираемся.

Следователь Петр Лимакин и эксперт-криминалист Семенов принялись обследовать машину. Антон Бирюков тоже заглянул в открытую переднюю дверцу. На правой части сиденья чернело большое пятно засохшей крови. Несколько размазанных кровяных пятен темнело на правой передней дверце и на дверном стекле. Антон подошел к приоткрытому багажнику машины — там лежали измазанная землею штыковая лопата с коротким черенком, полиэтиленовое ведерко и стальной буксировочный тросик. Окинув взглядом эти обычные шоферские принадлежности, Антон ногою пригнул траву и увидел номерной знак А 19–82 НБ. Машина была белого цвета. Судя по ориентировке УВД, принадлежала она таинственно исчезнувшему Геннадию Митрофановичу Зоркальцеву.

Бирюков достал из кармана пиджака ориентировку и показал ее подполковнику Гладышеву. Тот нахмурил седые брови, быстро прочитал текст, порассматривал приклеенную фотографию и молча передал листок прокурору.

— Машина нашлась, но где же хозяин?.. — сам себя спросил прокурор. Повернувшись к сержанту, сказал: — Онищенко, заставляй Барса работать. Труп надо искать…

По требовательной команде сержанта Барс неохотно заводил носом, сунулся было к настороженно замершим поодаль подросткам, затем вернулся к машине и потянул проводника мимо надломленных деревьев к проселочной дороге, до которой было всего каких-нибудь пятнадцать — двадцать метров. Вскоре он возвратился, и оперативники поняли, что надежды на взятие собакой следа никакой нет.

Больше трех часов следственно-оперативная группа проработала в урочище, однако предполагаемого трупа обнаружить так и не удалось, хотя, по утверждению судмедэксперта Медникова, при столь большой потере крови человек выжить не мог, если, конечно, ему не оказать своевременную помощь. Здесь же, в урочище, провели первое обсуждение создавшейся ситуации. Выводы оказались неутешительными. Более-менее уверенно можно было сделать всего одно предположение: потерпевшим явился человек, сидевший в машине рядом с водителем. Долго обсуждали вопрос: из-за чего загнали машину в урочище? Учитывая, что топливный бак «Жигулей» наполовину был заполнен бензином, пришли к выводу: преступник не мог ликвидировать столь обильные следы крови и вынужден был упрятать автомобиль в лесу, рассчитывая, что в этой глухомани вряд ли кто в ближайшее время его обнаружит.

— Обратите внимание, — сказал понятым следователь Лимакин, — ключ зажигания оставлен в автомобиле. Это мы отразим в протоколе.

— Что-то сурьезное тут сотворилось, — тихо произнесла перепуганная женщина-понятая.

— Убийство — вот что, — ответил ей авторитетным тоном председатель сельисполкома.

Сразу по возвращении из Рожневского урочища Антон Бирюков созвонился с майором Шехватовым. Обнаруженная машина Зоркальцева заинтересовала начальника отдела областного управления уголовного розыска.

— Зеленой фетровой шляпы и коричневой японской куртки в машине не оказалось? — спросил Шехватов.

— Разве они там были? — в свою очередь задал вопрос Антон.

— Жена Зоркальцева утверждает, что были. Поэтому мы и в ориентировке указали.

— В шляпе, в коричневой куртке был угонщик «Лады» Тюленькина. К тому же темные очки…

— Нет, что-то здесь другое. Во-первых, Зоркальцев уже не в юношеском возрасте, во-вторых, татуировок у него никаких нет, да и угон машин — не его амплуа.

— Кто он, этот Зоркальцев?

— Инженер. Работал последнее время в конструкторском бюро одного из заводов. Недавно уволился. Личность довольно интересная, по телефону не расскажешь. Давай мы с тобой встретимся. Попроси криминалиста Семенова срочно сделать фотоснимки, если удалось что-то изъять на дактилопленку в зоркальцевской машине, и завтра выезжай с ними в управление. И группу крови надо определить.

— Зоркальцев не привлекался к уголовной ответственности?

— Нет, но его деяниями сейчас занимается областная прокуратура. Приедешь — узнаешь.

— По Вожегову нового ничего нет?

— Из Минска прислали фотографию. Вчера мы отправили вам. Пусть следователь проведет опознание по фото. И еще одна новость. Ознакомься с телеграммой Тюменского УВД, она сегодня утром к вам в отдел должна была поступить.

На этом разговор с Шехватовым закончился. Бирюков прижал трубку к телефону и тут же набрал номер Голубева. Слава на вопрос Антона сказал, что телеграмма из Тюмени и фотография Савелия Вожегова в отдел поступили.

— Еще, Игнатьич, тебе пришло какое-то личное письмо из Новосибирска, — добавил он. — Принести?

— Неси.

Через минуту Голубев уже был в кабинете Бирюкова. Антон прочел телеграмму: «Начальникам горрайорганов внутренних дел, линейных отделов милиции. Ориентировочно между 5 и 8 числами июня ввиду острой сердечной недостаточности скончался сотрудник ведомственной охраны Колчин Демьян Леонтьевич 1927 года рождения, сопровождавший перевозимый по железной дороге гусеничный вездеход «Тюменьгеологии». Платформа с вездеходом отправилась от станции Минск в составе грузового поезда 3 июня. Труп обнаружен завернутым в брезент под вездеходом 12 июня, когда платформа прибыла в пункт назначения — на станцию Тюмень. У охранника похищен револьвер системы наган № 18910 выпуска 1939 года с семью боевыми патронами. При обнаружении указанного оружия просим незамедлительно информировать управление уголовного розыска Тюменского УВД».

— Что, Славик, скажешь по этому поводу? — вторично перечитывая телеграмму, спросил Голубева Бирюков.

— Сегодня понедельник — день тяжелый, — скороговоркой ответил тот.

— Абстрактный ответ.

— Ну, если без абстракции, то незавидное происшествие досталось Тюменскому розыску. Даже предположительно не знают, кто утащил у охранника наган.

— А станция Минск ничего тебе не подсказывает?

— Минск?.. — Голубев наморщил лоб. — Первого июня в Минске потерялся Савелий Вожегов… Третьего — из Минска отправилась платформа с вездеходом, в пути следования неизвестный преступник утащил у охранника наган, а… одиннадцатого числа сего месяца какой-то сорвиголова с «Тремя богатырями» на могучей груди припугнул наганчиком гражданина Тюленькина и угнал его «Ладушку». Правильно мыслю, товарищ начальник?

— Правильно, — Бирюков достал ориентировку на Зоркальцева. — А теперь, мыслитель, ознакомься вот с этим документом…

Голубев, пробежав взглядом текст, воскликнул:

— Оригинальное совпадение! Одиннадцатого июня утром из Новосибирска исчез гражданин Зоркальцев. Вечером того же дня у нас, в райцентре, совершено вооруженное нападение на Тюленькина. У преступника были: шляпа, коричневая куртка, темные очки… Как сказал бы Боря Медников, черт-те что и сбоку бантик. Предлагаю версию: Вожегов, завладев наганом, встретился в Новосибирске с Зоркальцевым…

— Дальше?..

— Дальше, Игнатьич, пока не знаю.

Бирюков отложил телеграмму и вгляделся в присланную майором Шехватовым фотографию Савелия Вожегова. Снимок был сделан без малейшей претензии на художественность. Со стандартного «фаса» смотрел коротко стриженный губастый подросток с удивительно добродушным лицом. За время работы в уголовном розыске Антону доводилось встречаться с убийцами в процессе расследования. Стараясь выявить мотивы, побудившие людей на крайне тяжкое преступление, Антон каждый раз при таких встречах пристально изучал лица подследственных. В большинстве случаев это были угрюмые морды дремучих дегенератов или безнадежно опустившихся алкоголиков. Иногда, правда, попадались убийцы интеллигентного вида, однако и на их лощеных физиономиях природа оставляла своеобразную печать, подсказывающую, что этот «интеллигент» способен на любую подлость.

Решив проверить возникшее предположение, Бирюков повернул фото к Голубеву:

— Как думаешь, может такой губошлеп убить человека?

— Нет, по-моему. Разве только непреднамеренно, по нелепой случайности, — после некоторого раздумья ответил Голубев и показал Бирюкову ориентировку с фотографией Зоркальцева. — Вот этот, судя по портрету, в экстремальных условиях может наломать дров. Посмотри на прищур глаз, на ухмылочку — они криком кричат: «Я — супермен!»

— Надо, Слава, попросить следователя, чтобы он пригласил Тюленькина и провел опознание по этим фото. Я завтра уеду в областное управление, поэтому результат немедленно сообщи Шехватову по телефону.

— Бу-сделано! — отчеканил Слава. — Личное письмо почему не читаешь?

Бирюков только теперь обратил внимание на адресованный ему конверт с припиской «Личное». Письмо было написано на двух тетрадных листках в клеточку крупным четким почерком, каким обычно пишут учителя начальных классов:

«Дорогой Антон! Помнишь ли ты свою односельчанку и одноклассницу Галину Терехину? Кажется, совсем недавно мы с тобой встречались в нашей родной Березовке, а вот уже, оказывается, пошел седьмой год, как я перевелась из сельской школы и теперь учительствую в Новосибирске. Не удивляйся, что мне понадобилось тебе написать.

Произошел ужасный случай с одним из моих хороших знакомых, и я невольно вспомнила о тебе — сотруднике уголовного розыска. Из уважения к этому человеку не хотелось бы вспоминать некоторые подробности, но все-таки нахожу нужным их сообщить — на случай, если ты займешься этой историей, и благодаря твоему опыту и таланту (может быть!) прольется свет на очень темное, запутанное дело. Уже вторую неделю изводятся от горя родственники, обращаются ко всем знакомым, надеясь узнать что-то новое. Возле каждого из отделов милиции в Новосибирске расклеены листовки с портретом: «Разыскивается человек… Кто знает, просим сообщить…»

А случилось — хуже не придумаешь. 11 июня Геннадий Митрофанович Зоркальцев уехал из дому, сказав жене «ненадолго», на своей машине и до сих пор не вернулся. Красивый мужчина, нашего с тобою возраста — за 30 лет. Брюнет, худощав, лицо южного типа. Умен, культурен, немного скептик и насмешник. Работал инженером, был на прекрасном счету. За несколько дней до исчезновения уволился и никуда не поступил. Жена — блондинка, умна, обаятельна. Зовут Таней. Работает в геологическом тресте. Детей нет. Жили вдвоем. Квартира в центре города, отлично меблированная и обставленная антикварными редкостями, со вкусом отделанная поистине золотыми руками Геннадия Митрофановича. Доказательство его мастерских рук еще — роскошная дача с великолепным камином, спроектированным самим Зоркальцевым, — гордость его, которую он любил всем показывать.

В квартире я была, а на дачу, жалею, не съездила. Незадолго до увольнения Гены с работы дача сгорела. Пожар произошел наподобие взрыва. В результате — ничего не осталось. После этого среди знакомых поползли какие-то смутные предположения, будто дачу и машину грозился уничтожить некто Фарфоров Вадим, жена которого вроде бы когда-то была любовницей Зоркальцева, хотя все мы знали Гену как человека, женщинами не увлекающегося. И опять же: угрозы угрозами, а с другой стороны, Фарфоров — человек бесспорно добропорядочный, и очень трудно поверить, чтобы он занялся разбойными делами, тем более что жены его уже около года нет в живых (к чему столь запоздалая месть?). Подробностей ее смерти не знаю. Слышала, будто она где-то утонула. Фарфоров теперь живет холостяком, замкнуто. Работает в геологическом тресте начальником отдела. Таня, жена Зоркальцева, у него в подчинении.

Вопросов, Антон, много. Например, кто поджег зоркальцевскую дачу? Из каких соображений этот пожар учинен? Почему Зоркальцев так спешно уволился с завода и последнее время нигде не работал? Какие и с кем у него были связи? Откуда имел средства? Жил Гена более чем явно не по средствам… Пока известно одно: человека нет…

Антон! Возможно, я не сообщила тебе ничего нового. Я в этом мало разбираюсь. Ну, тогда извини. Хотелось бы с тобой увидеться и переговорить подробно. Будешь в Новосибирске — непременно заходи. Адрес мой указан на конверте.

С уважением Галина Терехина».

Бирюков протянул письмо Голубеву:

— Прочти, Слава. Кажется, один из наших старых знакомых в дело вплетается…

Глава IV

Бирюков отлично помнил тридцатилетнего бородатого геолога Вадима Алексеевича Фарфорова, юная жена которого — Ирина Крыловецкая — довольно загадочно утонула в небольшом, заросшем кувшинками озерце. Происшествие случилось прошлым летом в райцентре. Из первоначальных версий наиболее убедительно складывалась версия — убийство на почве ревности. Антону Бирюкову со следователем прокуратуры Петром Лимакиным пришлось тогда затратить немало сил, чтобы выявить истину и установить невиновность Фарфорова. Тщательно проведенное расследование показало, что пьяную Ирину Крыловецкую столкнул по неосторожности в озеро молоденький мастер спорта Вася Цветков, с которым Ирина приехала «крутить любовь» из Новосибирска в райцентр к своей подружке такого же легкого поведения, как и она сама. Много пришлось поработать при раскрытии этого происшествия и Славе Голубеву. Поэтому, прочитав письмо Терехиной, Слава тоже вспомнил не столь давнюю трагедию. Он посмотрел на Антона и многозначительно сказал:

— Вот, Игнатьич, когда вырвалась наружу ревность Фарфорова.

— Сомневаюсь, — возразил Антон. — Вадим Алексеевич не из тех людей, которые способны на запоздалую месть…

Утром следующего дня Бирюков выехал в Новосибирск. Электричка резво постукивала на стыках рельсов. Мимо мелькали выстроившиеся рядком вдоль железнодорожного полотна молодые березки, за ними лениво тянулись залитые ярким солнцем изумрудно-зеленые поля. Глядя в окно, Антон перебирал в памяти последние события. Выводы складывались неутешительные. Случай угона «Лады» Тюленькина, казавшийся поначалу ухарским поступком безрассудного уголовника, теперь, в связи с обнаружением неподалеку от райцентра автомашины таинственно пропавшего инженера Зоркальцева, невольно наводил на мысль: а не связаны ли эти разрозненные факты между собой?..

Эксперту-криминалисту Семенову удалось обнаружить в зоркальцевских «Жигулях» больше десятка отпечатков пальцев, вполне пригодных для идентификации, Все они были с так называемым «петлевым» узором и, похоже, принадлежали одному человеку — может быть, самому Зоркальцеву. Лишь на единственный отпечаток большого пальца, обнаруженный возле ручки с наружной стороны передней правой дверцы «Жигулей», Антон возлагал надежду. Папиллярные линии этого отпечатка располагались по дуговому узору, встречающемуся очень редко. И опять же, надежда была хрупкой. Отпечаток мог принадлежать случайному человеку. Допустим, к сидящему в машине Зоркальцеву кто-то подошел, открыл дверцу, чтобы поговорить. И только.

Кровь, обнаруженная в машине, по заключению экспертизы, принадлежала человеку, относилась к первой группе и имела положительный резус-фактор…

Долгое время мысли крутились вокруг минчанина Савелия Вожегова. Вопрос возникал за вопросом. Есть ли какая связь между Вожеговым и смертью охранника Колчина, сопровождавшего по железной дороге вездеход тюменских геологов? Допустим, наган с боевыми патронами похитил Вожегов, но… Что побудило Вожегова ехать из Белоруссии в далекую Сибирь? Не был ли Вожегов раньше знаком с Зоркальцевым? Где, на какой почве пересеклись их пути?.. Предположим иное: они встретились в Новосибирске случайно. Что между ними произошло? Куда они ехали? Если в райцентр, то с какой целью? Почему в машине кровь? Убийство?.. Кто кого убил: Вожегов Зоркальцева или Зоркальцев Вожегова?.. Куда делся труп?..

За размышлениями Антон не заметил, как пролетело время.

В прохладном вестибюле управления внутренних дел Бирюков предъявил постовому сержанту служебное удостоверение и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Начальник отдела розыска Шехватов находился в своем кабинете. Моложаво подтянутый, ростом и шириной плеч под стать Бирюкову, он дружески пожал ему руку.

Антон достал из внутреннего кармана штатского пиджака заключение экспертизы по крови и увеличенные фоторепродукции отпечатков пальцев. Шехватов сосредоточенно прочитал заключение. Вздохнув, поднял глаза на Антона:

— Группа совпадает, резус-фактор не тот. Здесь — положительный, а у Вожегова — отрицательный.

— У Зоркальцева какая кровь? — спросил Антон.

— Нет по Зоркальцеву данных. Геннадий Митрофанович не обременял больницы и поликлиники своим посещением — здоровье отменное.

— Неужели все-таки Вожегов?

— Кто его знает…

Шехватов, нахмурясь, принялся рассматривать фоторепродукции с папиллярными узорами. Внезапно его лицо оживилось. Он показал Антону фотоснимок с дуговым узором:

— Вот, кажется, находка! Помнишь, я говорил о нападении на таксиста? Так на том такси чуть не вся левая ладонь с дуговыми пальчиками отпечаталась.

— Не Вожегова?..

— Нет, не его. Запросили главный информцентр МВД. Завтра-послезавтра должен поступить ответ. Вдруг повезет…

— На этот счет шоферская присказка есть: кто возит, а кому везет, — Антон невесело улыбнулся. — Нам-то, Виктор Федорович, большей частью возить приходится.

— Что поделаешь, работа наша такая, — спокойно сказал Шехватов и сразу спросил: — Какую версию наметил?

— На версии у нас Слава Голубев горазд — с ходу сочиняет. У меня с этим делом труднее. В электричке, пока ехал сюда, вроде бы «вышел» на Вожегова. Теперь, чувствую, кто-то другой с наганом колобродит. Кстати, от чего смерть охранника Колчина наступила?

— По заключению медиков, Колчин умер от острой сердечной недостаточности. И родственники подтверждают, что сердце у него давно барахлило. На нитроглицерине мужик держался. В пути, видимо, таблетки кончились— в кармане гимнастерки обнаружена пустая упаковка…

— Ну а по нагану какая версия?

— Никакой. Есть только предположение; с Колчиным ехал кто-то курящий. Несколько окурков на платформе обнаружено, а сам Колчин никогда не курил.

— Опять я возвращаюсь к Вожегову. Нового о нем ничего нет?

— Нет.

Бирюков достал из кармана письмо Терехиной и передал его Шехватову:

— Прочитай, Виктор Федорович, что моя соклассница пишет.

Шехватов неторопливо прочитал, задумался. Затем вложил письмо в конверт и, возвращая Бирюкову, сказал:

— Информация, в общем, объективная. Ты помнишь Фарфорова? Жена его, Ира Крыловецкая, у вас, в райцентре, утонула.

— Крыловецкую в живых я ни разу не видел, а с Фарфоровым, когда разбирались, дважды встречался.

— Лелю Кудряшкину не забыл?

Бирюков напряг память:

— Тоже старая знакомая. Подруга Крыловецкой, свидетельницей тогда по делу проходила. Пышногрудая высокая девица с размалеванным лицом?..

— Правильно. Так вот, Фарфоров утверждает, что недавно Кудряшкина показывала ему серебряный перстень с бирюзой, принадлежавший якобы Зоркальцеву.

— Какая связь между Фарфоровым и Зоркальцевым?

— Относительная. Фарфоров работает вместе с женой Зоркальцева. Несколько раз выезжали компанией на природу. Инициатором этих выездов была Крыловецкая. Вероятно, Зоркальцев флиртовал с Ириной. Хотя твоя соклассница и знает его как человека, женщинами не увлекающегося, но факты говорят обратное. Геннадий Митрофанович любил показывать молоденьким бездельницам свою «роскошную дачу с великолепным камином», которая так блистательно сгорела.

— Причину пожара установили?

— Умышленный поджог. Однако виновник пока не известен.

— Фарфоров действительно угрожал поджогом?

— Сам Вадим Алексеевич категорически это отрицает, но слушок такой витает среди знакомых Зоркальцева. По-моему, исходит он от Кудряшкиной. Я не случайно пригласил тебя в Новосибирск. Повстречайся со своими старыми знакомыми, побеседуй обстоятельно. Адрес у Фарфорова прежний. Кудряшкина тоже живет все там же, только в пустой квартире, поскольку ее сожителя — книжного спекулянта — суд приговорил к пяти годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Антон усмехнулся:

— Не везет Леле в жизни. Каким образом она познакомилась с Зоркальцевым?

— Через Крыловецкую. Тоже на роскошной даче у камина грелась.

— Моя бывшая соклассница какое отношение к этой теплой компании имеет?

— Придется самому выяснить. В имеющейся у нас информации Галина Терехина не упоминается. А вот о Зоркальцеве многое можешь узнать у следователя областной прокуратуры Наташи Маковкиной. Знаешь такую?

— Конечно! Когда я работал здесь старшим оперуполномоченным угрозыска, Наташа после института вела первое в своей жизни следствие. В раскрытии того преступления мне довелось сыграть сольную скрипку. Любопытно, как она теперь выглядит, сильно изменилась?

— Все такая же, молодая и красивая, — с улыбкой сказал Шехватов. — Советую повидаться с ней в первую очередь.

— Спасибо, непременно повидаюсь, — тоже улыбнулся Антон.

Глава V

В светлом, просторном здании областной прокуратуры было малолюдно и тихо. Бирюков окинул взглядом насупленно-сосредоточенных посетителей, которые пришли сюда явно не с радостью, и, посматривая на дверные таблички, зашагал вдоль длинного коридора. Возле двери с табличкой «Следователь Н. М. Маковкина» он остановился, поднял было руку, чтобы постучать, но дверь внезапно распахнулась. Из кабинета, обдав Антона терпким запахом духов, сердито вышла полная раскрасневшаяся женщина с длинным, словно у утки, носом. Даже не взглянув на отступившего в сторону Бирюкова, она шумно высморкалась в скомканный носовой платок, рывком поправила на плече ремень хозяйственной сумки и по-солдатски широким шагом гулко застучала по коридору каблуками массивных туфель.

Антон вошел в стандартно обставленный следовательский кабинет. За небольшим канцелярским столом, возле металлического сейфа, вполоборота к окну задумчиво сидела Маковкина, в темно-синем форменном костюме похожая вовсе не на следователя прокуратуры, а, скорее, на миловидную белокурую стюардессу. Повернувшись к неожиданно вошедшему Бирюкову, она не то удивилась, не то обрадовалась:

— Антон Игнатьевич?.. Наконец-то появились!

— Почему, Наталья Михайловна, «наконец-то»? Невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила, — шутливо продекламировал Бирюков и поздоровался.

— Здравствуйте, — ответила Маковкина. Она поднялась, глядя на высокого Бирюкова снизу вверх, подала ему руку, улыбчиво прищурила слегка подведенные глаза и уже с нескрываемой радостью сказала — Садитесь, пожалуйста. Я давно вас жду. Жаль, что не пришли на полчаса раньше — послушали бы неприятный разговор с весьма неприятной дамой.

— С той, которая чуть было не растоптала меня перед дверью? — усаживаясь на стул, спросил Бирюков. — Очень невоспитанная тетя.

— Людмила Егоровна Харочкина не тетя, а родная мамочка потерпевшей, — Маковкина, стараясь не помять юбку, осторожно села на свое место. — Шехватов мне звонил, сказал, что вы будете участвовать в розыске Зоркальцева.

— Что этот Зоркальцев натворил?

— Признаться, дело очень туманное. Дочь Харочкиных Анжелика в прошлом году закончила школу. Говорит, утомилась. Заботливые родители разрешили единственной дочери, которая, кстати сказать, несмотря на свои неполные восемнадцать лет, по комплекции уже догоняет мамочку, годик отдохнуть. Чтобы доченька не забыла школьный курс математики и физики, за четыреста рублей наняли в репетиторы инженера Зоркальцева. Поначалу репетиторство проходило раз в неделю у Харочкиных дома. С весны же Зоркальцев перенес занятия к себе на дачу. Финал — мамочка обратилась в прокуратуру с письменной жалобой, как она говорит, на коварного репетитора, — Маковкина достала из сейфа тонкую бумажную папку, порылась в ней и подала Бирюкову один из протоколов допроса. — Вот показания потерпевшей…

Антон быстро пробежал взглядом анкетные данные и внимательно стал читать показания Анжелики Евгеньевны Харочкиной:

«В самом начале апреля, число точно не помню, Геннадий Митрофанович Зоркальцев предложил мне позаниматься математикой у него на даче, которая находится недалеко от Новосибирска. День был теплый, солнечный. Поэтому я охотно согласилась. Поехали мы туда в его автомашине. По пути остановились на Красном проспекте, у винного магазина. Зоркальцев сходил в магазин, купил там бутылку пятизвездочного грузинского коньяка и килограмм шоколадных конфет. Для чего это куплено, он мне не говорил. Когда приехали на дачу, Зоркальцев первым делом зажег камин. Мы подождали, пока в даче нагреется, и стали заниматься математикой. Возможно, через час или чуть поменьше я устала, попросила сделать перерыв. Зоркальцев сказал, что на сегодня занятий достаточно, а уж если отдыхать, то с музыкой. Он сходил к машине, принес оттуда японский транзистор, бутылку купленного коньяка и стал предлагать мне выпить с ним за компанию. Я не хотела пить, но Геннадий Митрофанович настойчиво убеждал, что ничего страшного от одной рюмочки не будет. Первую рюмку он заставил меня выпить через силу. Потом сразу налил еще. Я хотела отказаться, но опять не смогла. После второй рюмки мне стало все безразлично. Сколько всего рюмок выпила, точно не помню, но опьянела так, что не могла держаться на ногах. Хорошо запомнила лишь то, как Зоркальцев уложил меня в постель. Я закричала, а он припугнул: «Молчи, а то хуже будет». Дальше ничего не помню. Очнулась уже вечером, от холода. Все тело и голову ломило от боли, а на руках виднелись синяки. Зоркальцев, в рубашке и джинсах, сидел у камина. Я спросила: «Что вы со мной сделали?» Он ответил: «Ничего». — «А почему я в постели?» Он усмехнулся: «Ну, Анжела, ты юмористка из кулинарного техникума. Где же, как не в постели, тебе быть после бутылки коньяка». Я, конечно, маме об этом ничего не сказала, побоялась. В начале июня я заболела — стало сильно тошнить. Мама заметила болезнь и повела к врачу. Когда врач определил, что я беременна, пришлось рассказать родителям правду. Теперь понимаю, мне ни под каким предлогом не следовало так сильно напиваться, но я ведь не думала, что Зоркальцев спаивает умышленно, чтобы воспользоваться моим беспомощным состоянием. Всего мы с Зоркальцевым ездили к нему на дачу три или четыре раза, точно не помню. Больше там не выпивали, и Зоркальцев ко мне не приставал».

Закончив чтение, Бирюков покачал головой:

— По-моему, эта преподобная Анжелика Евгеньевна в неполные восемнадцать лет успела пройти огни, воды и медные трубы.

Маковкина утвердительно кивнула:

— Очень развязная девица. Давая такие показания. ни покраснела, ни смутилась. Поговорила я с ней о жизни, не для протокола. Оказывается, курит и «слегка» употребляет вино с четырнадцати лет. Первый раз «влюбилась» в какого-то красивого официанта — в пятнадцать или шестнадцать, точно не помнит. На языке — сплошные «Чинзано», «Кэмэл», «Супер Райфл», «Бони М» и так далее. Всему импортному знает цену: и вину, и сигаретам, и джинсам, и грампластинкам. Когда же речь заходит об отечественном, кривится в презрительной ухмылке. Совершенно не имеет представления о стоимости хлеба, сахара, молока. Спрашиваю: «Неужели ты их никогда не покупала?» Жмет плечами: «Покупала иногда, а сдачу не пересчитывала». — «Как же дальше жить думаешь?» — «Как получится»… — Маковкина показала взглядом на протокол. — Если бы не беременность, случай на даче Зоркальцева стал бы для нее проходным эпизодом и канул бы в Лету.

Бирюков чуть подумал:

— Мне кажется, Зоркальцев всего-навсего — козел отпущения. Сам-то он что по этому поводу говорит?

— У него другая трактовка. Ни в какой винный магазин он не заходил и никакого спиртного не покупал. Бутылку привезла на дачу Анжелика. Причем Зоркальцев об этом даже не знал. Она достала коньяк из своей сумки, когда сделали перерыв в занятиях. Выпить предложила сама, дескать, за ее день рождения, то есть за совершеннолетие.

Бирюков заглянул в протокол допроса:

— Если верить записанным здесь паспортным данным, совершеннолетие Анжелики Евгеньевны наступит лишь тринадцатого августа.

— Правильно… — Маковкина помолчала. — Хотя Зоркальцев об этом и не знал, но он утверждает, что категорически отказался выпивать и запретил это Анжелике. Та разочарованно сунула бутылку назад в сумку, после чего Зоркальцев оставил Анжелику и пошел осматривать сад. Вернулся примерно через час. Бутылка коньяка была пустой, а опьяневшая Анжелика спала, навалившись грудью на стол. Пришлось Зоркальцеву уложить ее в постель…

— Значит, Геннадий Митрофанович отрицает умышленное спаивание несовершеннолетней?

— Не только это, но и вообще всяческую близость с Анжеликой отрицает. На очной ставке стороны остались, как говорится, при своем мнении, а вскоре завертелась странная карусель… Шестого июня у Зоркальцева сгорела дача, восьмого — он уволился с работы, десятого— сделал в Центральной сберкассе, где хранил свои сбережения, заявку на семь тысяч рублей, одиннадцатого— снял со счета эту сумму и в тот же день исчез из Новосибирска. Ни жена, ни товарищи по работе, ни знакомые — никто ничего не может объяснить.

— Зоркальцев, насколько мне известно, работал на заводе, — заговорил Антон. — Как он пристроился к Харочкиным в репетиторы? Обычно приглашают преподавателей.

— Геннадий Митрофанович, надо отдать должное, умный человек. Имеет два вузовских диплома, оба — с отличием. После пединститута десять лет преподавал в средней школе математику и физику. Одновременно учился на вечернем факультете электротехнического института. Получив диплом инженера, ушел из школы на завод.

— Там больше заработок?

— Наоборот. В конструкторском бюро Зоркальцев занимал невысокую должность и получал меньше, чем в школе. Но на этой должности у Геннадия Митрофановича было значительно больше возможностей заниматься репетиторством. Нынче, например, как удалось выяснить, он репетировал десятерых недоучек и получил с родителей каждого по четыреста рублей.

— Ничего себе! А я размышляю: откуда дача, машина, семь тысяч в сберкассе?..

— Семь — это он только снял. Восемнадцать с половиной — осталось.

Бирюков присвистнул:

— При таких сбережениях не одним репетиторством пахнет. Были, видно, деловые связи…

— У Зоркальцева таких связей — бессчетное множество.

— Кто порекомендовал его в репетиторы Харочкиным?

— Их квартирная соседка, Леля Кудрящкина. В остальных девяти выявленных случаях рекомендации были от бывших коллег Геннадия Митрофановича по школе и от родителей, дети которых после его репетиторства поступили в институты.

— Законным путем или, так сказать, с помощью?..

— Зоркальцев добросовестно натаскивал своих подопечных к приемным экзаменам, но никаких гарантий не давал.

— Взятки, значит, отпадают. Сведение счетов на этой почве — тоже. Какой же злодей и из каких побуждений спалил дачу Зоркальцева? Кстати, что за взрыв при пожаре случился?

— Камин на даче отапливался от газового баллона, который, разумеется, взорвался. Свидетели, видевшие пожар, утверждают, что дача вспыхнула враз, будто облитая бензином. На пепелище была найдена обгоревшая металлическая канистра. Среди знакомых Зоркальцева распространился слух, вроде бы поджог устроил некто Фарфоров. Эта версия не подтверждается. Когда случился пожар, Фарфорова в Новосибирске не было.

— Женщинами Зоркальцев увлекался?

— Знакомые утверждают, что нет, но соседи по даче много раз видели его с молодыми поклонницами. Даже целые компании туда приезжали. И музыку крутили, и танцы устраивали.

— Жена Зоркальцева знает об этом?

— Татьяна Петровна о муже говорит только хорошее.

— А зачем Зоркальцев взял в сберкассе семь тысяч?

— К сожалению, никто из окружающих Геннадия Митрофановича об этом не знает, — Маковкина поправила ладонью прическу. — Мне не дает покоя мысль: не пытается ли Зоркальцев скрыться от ответственности?..

— Если Геннадий Митрофанович действительно умный человек, — сказал Бирюков, подумав, — то он без труда мог сообразить, что скрываться от правосудия — занятие бесперспективное. Знаешь, где его машина обнаружена?

— Знаю и не могу понять, что занесло Зоркальцева в ваш район… В общем, дело запуталось. В придачу ко всему, Людмила Егоровна Харочкина вдруг повела себя неузнаваемо. Думаешь, зачем она сегодня приходила? Потребовала назад свою жалобу. Дескать, никаких претензий у нее к Зоркальцеву нет.

Бирюков откинулся на спинку стула.

— Любопытно…

— Очень. Говорит, написала сгоряча. Я, конечно, ответила, что подобные дела за примирением сторон или по желанию потерпевшей прекращению не подлежат. Ох как вспыхнула при этом Харочкина! Чего только не наговорила! К слову, какой, думаете, ее возраст?..

— К вопросу о возрасте есть шутка: «Следователь посмотрел на заведующую магазином и понял, что ей можно дать столько лет, на сколько она выглядит».

Маковкина улыбнулась:

— А если без шуток?

— Судя по внешности… Близко к пятидесяти.

— Вот и ошиблись! Тридцати пяти еще нет.

— Во сколько же годиков она обзавелась Анжеликой?

— В семнадцать.

— Значит, дочь не так уж отстала от мамочки. Что за семья?

— Родители Анжелики — люди практичные. Людмила Егоровна заведует приемным пунктом макулатуры, в обмен на книжные талоны. Евгений Евгеньевич — скромный завхоз овощной базы. В отличие от супруги, неприметный лысый человечек.

— Хорошо живут?

— Между собою как кошка с собакой, а в материальном смысле — неплохо. Собственную автомашину «Нива» имеют.

— На какой же ниве они столь богатые плоды собирают?

Маковкина пожала плечами:

— Сама порою удивляюсь, из каких только источников некоторые люди умудряются извлекать нетрудовые доходы! Однако сегодняшняя наша задача — не с доходами Харочкиных разбираться. Надо срочно найти Зоркальцева.

— Задача ясная, хотя и со многими неизвестными, — словно уточняя, проговорил Бирюков. — Придется идти по кругу знакомых Геннадия Митрофановича и суживать этот круг до минимума.

Глава VI

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: плечистый, чуть не в ширину дверного проема, Антон Бирюков и невысокая полненькая Галина Терехина. Будто не веря своим глазам, она всплеснула руками:

— Антошка! Великан! Неужели это ты?! — И, приподнявшись на цыпочки, еле-еле дотянулась губами до его щеки.

Бирюков подхватил бывшую соклассницу под мышки, легко поднял ее на вытянутых руках перед собой и тоже поцеловал в щеку.

— Здравствуй, Галка! Это — я.

— Получил мое письмо? Ой, проходи в комнату! Хорошо, что приехал! Представь себе, вчерашним вечером видела Танечку Зоркальцеву — она убита горем! Если, не дай бог, с Геной случилось что-то серьезное, Танечка не перенесет… Представь, она по-настоящему любит Гену. Такой ужасный кошмар!..

Бирюков улыбнулся.

— Галочка, ты сейчас — вылитая Трындычиха из «Свадьбы в Малиновке».

— Извини, Антон, я потрясена трагедией Зоркальцевых, — Терехина провела Бирюкова в комнату со скромной обстановкой, усадила на диван и, присаживаясь рядом, спросила: — Что нового в нашей родной Березовке, в районе?

— Березовка — на прежнем месте. Недавно новый Дворец культуры там отгрохали — с паркетом и люстрами, словно в оперном театре. Ну а районные новости… враз не перескажешь.

— Сам-то как живешь? Все еще не женился?

— Работы много, некогда невесту подыскать, — с улыбкой ответил Антон. — У тебя какие успехи на семейном фронте?

— Мой «семейный фронт» давно развалился.

— Почему?

Терехина махнула рукой:

— Как теперь модно говорить, не сошлись характерами. Замуж выходила за Володю Милосердова. Вместе учились в пединституте. Я — на филфаке, Милосердое — на инязе. Прекрасный парень был, умница. Когда женились, он работал переводчиком в «Интуристе», постоянно общался с иностранцами и, представь, отъявленным фарцовщиком сделался. Какой только заморской дряни в дом не тащил! Джинсы, рубашки, подтяжки, жевательную резинку, сигареты и даже пустые бутылки с импортными наклейками. После, как прожженный барыга, продавал эту дребедень втридорога. Не поверишь, квартира наша была похожа на комиссионный магазин или, точнее, на контрабандный притон, где постоянно толклись какие-то сомнительные типы. Знал бы ты, сколько я уговаривала Володю прекратить этот поганый бизнес… Ничего не помогло. В конце концов он обозвал меня дурой-идеалисткой, сложил в чемоданы свои импортные тряпки и ушел. Как я и предполагала, темные делишки для него добром не кончились. Вскоре после нашего развода Милосердова выгнали из «Интуриста». Теперь работает официантом то ли в «Садко», то ли в «Орбите». В прошлом году приходил мириться, но получил от ворот поворот. Представь себе хоть на минутку: у меня, учительницы, муж — официант. Позорище!

— Говорят, не место красит человека…

— Правильно говорят, если это касается умных, порядочных людей. Милосердое же, как я убедилась, окончательно потерял совесть. Его нынешняя цель — иметь, кроме зарплаты, не меньше тридцати рублей каждый вечер. Скажи, Антон, положа руку на сердце, разве порядочный человек с высшим образованием, владеющий французским, английским и немецким языками, станет по-холуйски гнуть спину и унижаться перед ресторанными гуляками ради чаевых?

— Каждый по-своему с ума сходит, — отшутился Бирюков.

— Жалко ведь таких «сумасшедших»… Извини, Антон, я опять вернусь к трагедии Зоркальцевых, — внезапно сказала Терехина. — Милосердое, конечно, не успел раскрыться как личность. Сразу после института Володя нашел теплое местечко, стал ловчить и обогащаться, а Зоркальцев — другой человек. Я с ним в одной школе работала. Лучшего математика и физика у нас не было. Представь себе, трое его учеников уже стали кандидатами наук. Не преувеличиваю, даже откровенных лентяев и тупиц Гена умел научить своим предметам. И вот такой способный педагог бросил преподавательскую работу и ушел на завод, где вынужден был подрабатывать репетиторством. Когда писала тебе письмо, я не знала об этом. Вчера Танечка, жена Зоркальцева, рассказала, что у Гены не было ни минуты свободной. Представляешь, он вынужден был даже возить репетируемых к себе на дачу. Давал им там задания, а сам ухаживал за дачным садом и прибирал участок.

— А за девочками не ухаживал на даче?

— Антон! Гену можно подозревать в каких угодно смертных грехах, только не в этом. Более гармоничной семьи, чем у Зоркальцевых, я не встречала, — Терехина вдруг спохватилась. — Извини, ради бога! Обеденное время давно миновало, а я так обрадовалась твоему появлению, что даже не спросила: ты голоден?

— Если предложишь стакан чаю, не откажусь от угощения.

Дальнейший разговор продолжался за обеденным столом. Побочными вопросами Бирюков осторожно выяснил: о конфликте Зоркальцева с Харочкиными Терехина ничего не знает. Не знала она и от кого исходит слух, будто дачу Зоркальцевых поджег Вадим Фарфоров, а о том, что знакомые поговаривают о Фарфорове, Терехиной сказала жена Зоркальцева. При этом Танечка сразу оговорилась, что это чистейшей воды вымысел, поскольку, мол, Вадим Алексеевич — в высшей степени человек порядочный. На всякий случай Антон поинтересовался Лелей Кудряшкиной и неожиданно для себя узнал, что Леля была постоянной «клиенткой» Милосердова, когда тот спекулировал импортными вещами.

За разговором незаметно наступил вечер. В седьмом часу Бирюков попрощался с бывшей соклассницей и, перехватив попутное такси, доехал до магазина «Хрустальный башмачок», рядом с которым в сером многоэтажном доме по улице Гурьевской жил геолог Фарфо-ров.

Дверь открыл невысокий хмурый мужчина с окладистой, как у Хемингуэя, бородой. Наморщив широкий обветренный лоб, он смерил рослого Бирюкова пристальным взглядом бесцветных глаз и шевельнул сутулыми плечами, как будто поправил за спиной тяжелый рюкзак.

— Здравствуйте, Вадим Алексеевич, — сказал Антон, отметив про себя, что за прошедшее время Фарфоров внешне нисколько не изменился и даже его привычка, подергивать плечами, сохранилась.

— Здравствуйте… — глуховатым голосом ответил геолог. — Товарищ Бирюков?..

— Он самый. Не забыли?

— Разве можно забыть незабываемое.

Плечи Фарфорова опять дернулись. Он еще больше нахмурился, однако тут же предложил Бирюкову войти в уже знакомую квартиру. Все здесь было по-прежнему: сразу бросающийся в глаза оригинально устроенный из прозрачно-слюдянистых кирпичиков камин и великое множество разноцветных камней.

Фарфоров вялым жестом, как и в тот раз, когда Бирюков приезжал выяснять мотивы смерти его жены, показал на одно из кресел:

— Садитесь, пожалуйста, — и первым опустился в кресло напротив.

— Вадим Алексеевич, вероятно, вы догадываетесь о причине, которая вновь привела меня к вам, — начал издалека Антон.

— Странное исчезновение Зоркальцева?

— Да.

Фарфоров скосил в сторону усталые глаза:

— Со мной уже беседовали в областном уголовном розыске. К тому, что рассказал там, добавить нечего.

— Надо кое-что уточнить. Вы давно знакомы с Зоркальцевым?

— Достаточно. Десять лет работаю с его женой в одном отделе. Было даже, что мы дружили семьями.

— Осложнения в этой дружбе не возникали?

Лицо Фарфорова болезненно поморщилось:

— Имеете в виду слухи об ухаживании Геннадия за Ириной?

— Они беспочвенны? — вместо ответа снова спросил Антон.

— Полностью. Почему?.. Зоркальцев — не бабник. Он до мозга костей практичный человек, любитель устанавливать надежные деловые связи. Через Ирину Геннадий хотел завести дружбу с ее мамой, Аллой Константиновной, которая заведует солидным магазином, где часто бывают в продаже дефицитные импортные товары. Иными словами, ему хотелось без лишних затруднений отовариваться импортом. Алла Константиновна от дружбы такой уклонилась. Зоркальцев мгновенно перестал оказывать Ирине любезности и приглашать ее на свою роскошную дачу.

— Часто Ирина туда ездила?

— Нет, всего два или три раза.

— А других женщин Зоркальцев на дачу привозил?

— Только тех, которые чем-то ему были полезны.

— Какую пользу приносила Зоркальцеву Леля Кудряшкина?

— Она сожительствовала с каким-то книжным спекулянтом и помогала Геннадию доставать книги повышенного спроса.

— Он книголюб?

— Не сказал бы. Мода теперь такая.

— Лично вы у Зоркальцева на даче были?

— Относительно.

— Не понял…

Фарфоров зажал в кулак бороду:

— Не поджигал я эту проклятую дачу. Поверьте, не поджигал!

— Вполне, Вадим Алексеевич, верю, — успокаивающим тоном сказал Бирюков. — Тем более, алиби ваше доказано.

— Тогда к чему подобный вопрос?

— Пытаюсь выяснить, кто распустил о вас слух и с какой целью.

— Какая цель! Обыватели порою строят такие догадки, что уму непостижимо. Кто-то болтнул обо мне без злого умысла, а другие подхватили.

— А если все-таки «болтнули» с умыслом, чтобы, скажем, отвести подозрение от действительного преступника?

— Не знаю, не знаю… — Фарфоров по-стариковски ссутулился. — Я уже высказывал в угрозыске предположение, что оговорить меня могла только Леля Кудряшкина. После смерти Ирины она набивалась мне в жены, я отказался от ее услуг.

— Леля даже такие планы строила?!

— Будто не знаете Кудряшкину. В планах у Лели недостатка нет.

Бирюков помолчал.

— Вадим Алексеевич, ответьте на мой вопрос конкретно: бывали вы на даче у Зоркальцева?

Фарфоров зажал коленями ладони рук. На его лице появилась болезненная гримаса. Пауза затягивалась, однако Антон не торопил. Наконец бородатый геолог глубоко вздохнул:

— Хорошо, я скажу нечто новое. На даче Зоркальцева мне довелось побывать всего один раз. Произошло это так… Весной прошлого года, когда Ирина была еще жива, однажды в конце рабочего дня ко мне в кабинет внезапно вошла расстроенная Таня Зоркальцева и буквально со слезами стала умолять съездить с нею на дачу. Я попытался выяснить, что случилось, но она, будто помешавшись, повторяла одно и то же; «Потом узнаете, Вадим Алексеевич, потом узнаете». Я не смог отказать плачущей женщине. Когда мы приехали на дачу, там, к моему удивлению, находились сам Зоркальцев, Ирина, Леля Кудряшкина и еще какой-то элегантно одетый молодой мужчина с пижонскими черными усиками. Все четверо вальяжно сидели у камина и слушали японский транзистор…

Фарфоров надолго замолчал, и Антон вынужден был поторопить:

— Произошел семейный конфликт?

— Не сказал бы… Правда, Таня резковато бросила мужу: «Если не прекратишь подобные встречи, сожгу твой роскошный дом свиданий». Зоркальцев принялся объяснять, мол, встреча деловая, не надо раздувать из мухи слона и все в таком роде… — Фарфоров снова сделал затяжную паузу. — Сейчас думаю, не вспомнился ли Кудряшкиной тот случай и не решила ли она воспользоваться пожаром, чтобы причинить мне неприятность. Может ведь такое быть?

— Может, — согласился Антон. — А откуда жене Зоркальцева стало известно, что муж находится на даче с компанией?

— После Таня мне сказала, будто случайно увидела из окна проезжавшую мимо нашего треста свою машину и догадалась, что муж повез компанию на дачу.

— Ваши отношения с Зоркальцевым после того случая не испортились?

— Нисколько, — Фарфоров вялым движением руки показал на прозрачно-слюдянистый камин. — Вскоре после того случая Геннадий собственными руками соорудил вот это украшение квартиры. У Зоркальцева воистину золотые руки…

Слушая ответы, Бирюков исподволь присматривался к Фарфорову. Первоначальная нервозность Вадима Алексеевича постепенно прошла. Он вроде бы проникся доверием к собеседнику и теперь, похоже, чувствовал некоторую неловкость от того, что поначалу взял было несколько враждебный тон. И о Зоркальцевых, и о бывшей своей жене Фарфоров отзывался объективно, не сгущая темные краски. Неприязнь в его голосе сквозила лишь к Леле Кудряшкиной. Между тем к концу беседы именно Кудряшкина интересовала Бирюкова, поскольку невыясненным оставался вопрос о бирюзовом перстне, который якобы видел у Лели Вадим Алексеевич. Когда Антон заговорил об этом, Фарфоров спокойно подтвердил, что несколько дней назад Леля приходила к нему домой и действительно показывала серебряный перстень с бирюзой, чтобы определить, не фальшивый ли камень. Он сказал: «Бирюза не поддельная». Тогда Леля спросила: «Сколько рэ можно заплатить за такую прелесть?» — «Пятьсот рублей». — «Однако!»— удивленно воскликнула Кудряшкина и сразу ушла.

— Она что, у кого-то хотела купить этот перстень? — уточнил Бирюков.

Фарфоров повел сутулыми плечами.

— Я не понял, чего Леля хотела: купить или продать. Но в том, что это был перстень Геннадия Зоркальцева, не сомневаюсь ни на йоту. Геннадий покупал перстень с рук и так же, как Кудряшкина, приносил его мне, чтобы определить стоимость.

— Вы сказали об этом Кудряшкиной?

— Нет, разговор с Лелей был лаконичным. Я не переношу ее присутствия.

Антон извинился перед Фарфоровым за отнятое время и поднялся из кресла. Вадим Алексеевич проводил его до двери. Расставаясь, дружелюбно пожал протянутую руку.

Теплый солнечный вечер заметно поугас, когда Бирюков вошел в сумрачный подъезд девятиэтажного дома, где находилась квартира Лели Кудряшкиной. Остановившись перед знакомой дверью, нажал кнопку электрического звонка — звонок не работал. Пришлось постучать. В квартире никто не отозвался. Антон постучал сильнее — опять тишина= После третьей попытки открылась соседняя дверь слева. Выглянувшая на лестничную площадку белоголовая чистенькая старушка с прищуром оглядела Бирюкова:

— Ленка сегодня чего-то подзадержалась на работе. Должно, позднее заявится.

— Во сколько, примерно? — спросил Антон и посмотрел на часы, показывающие пять минут десятого.

— Дак, кто ее, молодуху, знает, во сколько. Придет, не беспокойся. Она всегда ночевать домой приходит, — старушка еще раз окинула Антона взглядом. — Ты, милок, случаем, в телевизерах не разбираешься?.. В прошлом месяце чего-то речь отнималась, а теперь соображение пропало.

— У кого? — занятый своими мыслями, спросил Бирюков.

— Дак, у телевизера. Речь слышна, а соображения нету.

— Ах, изображение… — Антон засмеялся. — Давайте, бабуся, посмотрим, почему он «соображать» перестал.

Следом за старушкой Бирюков вошел в комнату с каким-то необычным для городской квартиры крестьянским уютом. Электрическую лампочку под потолком укрывал оранжевый абажур, со старомодного карниза, укрепленного над широким окном, спускались тюлевые шторы, сквозь которые виднелась лоджия, усаженная, словно палисадник, яркими цветами. Пол в комнате, между старинным резным буфетом и круглым столом на изогнутых ножках, устилали пестрые домотканые половики. Сбоку от окна, в углу, стоял «Рекорд» с небольшим экраном. Антон подошел к телевизору, щелкнул кнопкой стабилизатора и стал искать причину, отчего «пропало соображение». Неисправность оказалась пустяковой — надо было всего лишь отрегулировать частоту строк. Видимо, старушка стирала с телевизора пыль и нечаянно повернула регулятор. Когда «Рекорд» заработал, она радостно всплеснула руками:

— Смотри-ка! Еще чище стал казать! — И повернулась к Бирюкову. — Сколько, милок, за ремонт возьмешь?

Антон засмеялся:

— Я ничего не ремонтировал. Если можно, посижу с полчасика у вас, подожду Кудряшкину.

— Сиди! Ты по какому делу к Ленке?

— Кое-что узнать надо.

— Коль надо, узнаешь. У нее что на уме, то и на языке. Простецкая девка. Вот сожитель у нее был, Мишка, тот другой закваски. Прикидывался ученым работником, по дальним командировкам колесил, а как милиция разобралась… — старушка заговорщицки понизила голос до шепота. — Книжками, сукин сын, спекулировал. И, видать, крупно ворочал. Когда после суда имущество из квартиры стали забирать, полнехонький грузовик одними книгами нагрузили. Ленка-то в панику ударилась, как Мишку посадили. Прибежала ко мне в слезах: «Чо теперь делать, баба Зина? Без копеечки осталась, хоть в петлю полезай». — «И-и-и, — говорю, — в твои ли годы о петле думать! Устраивайся на работу, берись за ум да подыскивай настоящего мужа, а не сожительствуй с разными проходимцами». Полный вечер вправляла Ленке мозги. Послушалась. На завод поступила, дырки какие-то там сверлит. А чо?.. Если с душой, можно и на дырках хорошо зарабатывать. Теперь Ленка повеселела. Выпивку бросила, не курит, из парней никого не водит. Редко по воскресеньям забегает к ней один. Наружностью видный, а по манере поведения — чижик-пыжик с крашеными волосами. Работает, Ленка сказала, Карлсоном в ресторане…

Бирюков улыбнулся:

— Наверное, гарсоном? По-русски— официантом.

— Может, и так. Я иностранных слов не понимаю. Знаю, по телевизеру Карлсона показывают, который с моторчиком, как самолет, летает.

Бирюков, словно уставший спортсмен на дальней дистанции, почувствовал второе дыхание. Разговорчивая старушка показалась ему бесценным кладом. От нее можно было получить сведения не только о Леле Кудряшкиной, но и о семье Харочкиных, живущих, как выяснилось, «дверью напротив». Осторожно задавая вопросы, Антон едва успевал запоминать информацию. Прежде всего баба Зина — так называли старушку соседи, а по паспорту Зинаида Григорьевна Петелькина — «обсказала» Антону свою судьбу. Жизнь ее прошла в колхозе. Ровно полвека трудилась дояркой, теперь на заслуженной пенсии. Перебраться из деревни в город сманила внучка Верка — по фамилии тоже Петелькина. Верке двадцать четыре года. Замуж пока не собирается. Работает водителем троллейбуса на пятом маршруте и до того «принципиальная», что даже родную бабку, когда та едет в ее троллейбусе, заставляет расплачиваться за проезд. Учится Верка на третьем курсе заочного института — хочет стать начальницей над всеми троллейбусами. Сегодня внучке выпала вечерняя смена, поэтому придет с работы в первом часу ночи. К городской жизни баба Зина, можно сказать, уже привыкла, весь Новосибирск вдоль и поперек объездила. С соседями живет мирно, хотя такие, как Харочкины, ей очень даже не нравятся.

— Почему? — спросил Антон.

— Ну их к лешему… — старушка махнула сухонькой рукой. — О себе много заботятся. Когда вот эту, где живем, кооперативную многоэтажку распределяли, так Евген Евгеныч дополнительно к своей квартире хотел и Веркину заграбастать. Дочка, видишь, у Харочкиных на выданье, Анжелка. Себе плановали — трехкомнатную, где теперь живут, а дочке — Веркину. Хорошо, начальство городское на дыбы поднялось за Верку, не то облизнулась бы моя внучка с кооперативом.

— А как вообще Харочкины?..

— Куркули. Раньше таких раскулачивали.

— Дочь их как?

— Анжелка… Непутевая. И внешностью не удалась, и по манере поведения никуда не годится. Табак курит в открытую при родителях, выпивает без меры. Нынче в майские праздники чуть тепленькая подъехала на такси к дому. Какие-то ребята с ней были, куражилась перед ними, — старушка понизила голос. — Не знаю, насколько правда, Ленка Кудряшкина на днях сообщила мне новость, будто забеременела Анжелка и сама не знает: то ли от учителя, то ли от ресторанного Карлсона… Этот — ресторанный — вроде бы не прочь жениться на Анжелке, но такое приданое заломил, что у Людмилы Егоровны и Евген Евгеныча уши завяли… Ничего, очухаются — заплатят жениху, сколько ни запросит.

— Такие богатые?

— Очень даже. Ты, милок, зашел бы к ним для интересу. Правда, грязновато в квартире, но чего только нет!.. — старушка подняла глаза к потолку. — Верка меня грызет, чтоб абажур выбросила. Говорит, во всем Новосибирске ни у кого такого старья не сыщешь. А мне, милок, жалко уничтожать вещь. Она хоть и не модная, но трудом нажита. У Харочкиных же — все по моде. И все дорогое. Недавно такую люстру подвесили — смотреть боязно. Людмила Егоровна хвасталась, будто из заграничного стекла, стоимостью… Сколько, думаешь? Две с лишним тыщи! Это, считай, однокомнатная кооперативная квартира под потолком висит. А вдруг оторвется?..

— Да-а-а, — стараясь поддержать установившийся со старушкой контакт, протянул Бирюков и сразу переменил тему: — Зинаида Григорьевна, вы говорили, что ресторанный гарсон по воскресеньям забегает к Кудряшкиной. Как же, в таком случае, его отношения с Анжеликой?..

Петелькина трубочкой выпятила губы:

— Сама, милок, дивлюсь. Прибегал вроде к Ленке… К слову, раньше Ленка с Анжелкой душа в душу жили, а последнее время, примечаю, будто между ними черная кошка пробежала. Может, со зла Ленка на Анжелку ляпнула. У нее такое бывает. Не взлюбит человека, как бодливая корова становится.

— А о Фарфорове Кудряшкина не рассказывала?

— Кто такой?

— Один из ее знакомых, бородатый мужчина.

— Нет, милок, бородатых мужиков у Ленки не видела. Стриженый как-то спрашивал ее. Помню, я полюбопытствовала: «Чо, родимый, в заключении отбывал?» Парень обиделся: «В солдаты, бабка, хотели забрать, да отменили».

— Как он выглядел?

— Допризывного возраста. Одежка неприметная. Какая именно, теперь даже вспомнить не могу.

— Давно это было?

— Можно вычислить… — старушка, рассуждая вслух, стала загибать пальцы. — Мишку-спекулянта посадили в конце марта. В апреле к Ленке зачастил этот… из ресторана. В мае он приутих, реже заглядывал. Так… А стриженый появился где-то в начальных числах июня.

— Внучка ваша не дружит с Кудряшкиной?

— Нет, моя Верка строгой манеры поведения. Она с Ленкой больше все — мимоходом. А с Анжелкой тоже просто так: здравствуй — до свидания.

— Тот учитель, о котором говорили, часто у Харочкиных бывает?

— Не часто, но видала его. Очень обходительный, любезный человек. Как-то у Верки контрольная задачка не получалась. Он тут подвернулся, в минуту помог. Верка после говорила, что сильно умный мужчина. Самые трудные задачи, как семечки щелкает… — Петелькина внимательно присмотрелась к Антону. — Ты, милок, случаем, не следователь? Очень уж подробно все выспрашиваешь.

— Я из уголовного розыска.

— Ишь ты! Серьезное что-то случилось?

В своей работе Бирюков придерживался принципа — собирать информацию, а не распространять.

— Человека потерявшегося ищем, — уклончиво сказал он.

— Давно?

— Две недели.

— Э-э-э, милок! У нас в колхозе скотник Потап Романенков цельный месяц потерянным считался. Милиция и прокурор с ног сбились в розысках, а после оказалось— в соседнем селе у Нюрки Свешниковой, беспутной молодухи, Потап на целых тридцать дней пригрелся. А ты говоришь, две недели. Две недели — пустяк…

На лестничной площадке внезапно хлопнула дверь. Баба Зина прислушалась:

— Ленка пришла.

Бирюков поднялся. Прикидывая мысленно план предстоящего разговора с Кудряшкиной, показал взглядом на усаженную цветами лоджию:

— Зинаида Григорьевна, продайте несколько цветков.

— Ленке хочешь преподнести? — мигом сообразила Петелькина. — За ремонт телевизера без денег букет соберу. Я продажей не занимаюсь — для красы ращу.

Кудряшкина открыла дверь, едва Бирюков успел постучать. За прошедший год Леля заметно изменилась. Шелушившееся от косметики лицо поблекло. Большие печальные глаза с зеленоватыми зрачками, словно от длительного недосыпания, глубоко ввалились. Похудела так, что простенькое платье казалось явно великоватым.

— Здравствуйте, Леля, — весело сказал Бирюков и широким жестом протянул перед собою букет.

Кудряшкина отпрянула от цветов:

— Это что за хохма?..

— Это — вам.

— От кого?

— Лично от меня и от уголовного розыска.

Леля смерила Антона сердитым взглядом:

— Не смешно. Если к Мишке притопал, он — в казенном доме, а книги в фонд государства уплыли. Ни менять, ни продавать теперь нечего.

— Я, Лелечка, пришел поговорить с вами по душам.

— В моей душе пусто, как у грешницы.

Антон посерьезнел:

— Возьмите же цветы. Честное слово, это вам — от меня.

Кудряшкина неловким движением, чуть не рассыпав, приняла букет, скривила в ухмылке губы:

— Во юмор… Раньше парни с бутылкой приходили, теперь же охапками траву волокут. Давно надо было вас, алкашей, Указом припугнуть…

Бирюков пропустил колкость мимо ушей и перешел с Лелей на «ты»:

— Не лезь без причины в пузырь. Мне действительно надо с тобой поговорить. Можно войти?

Леля мгновение поколебалась:

— Ну, заходи… Только не надолго.

— Не пугайся, до утра не останусь.

— Я не из пугливых.

Кудряшкина посторонилась, и Бирюков вошел в пустую, если не считать раскладушки с постелью да облезлого стула, комнату. Всей «роскошью» здесь был стоявший прямо на полу синий телефонный аппарат. Антон медленным взглядом обвел голые стены, посмотрел на прислонившуюся к косяку Лелю:

— Да-а-а, пустовато стало…

Леля молча унесла цветы в ванную. Вернувшись, усмехнулась:

— Еще что скажешь?

— Еще скажу, что ты меня не узнала. Помнишь, в прошлом году, когда погибла Ирина Крыловецкая, мы с тобой долго разговаривали вот в этой самой комнате, только битком заваленной книгами, о Вадиме Фарфорове?

Кудряшкина уставилась на Антона:

— Геолог?.. С Вадькой вместе работаешь?..

— Нет, теперь я в другом ведомстве, — слукавил Антон.

— В каком?

— Секрет фирмы.

— Не темни. Серьезно спрашиваю.

Бирюков не успел ничего ответить — зазвонил телефон. Леля присела на корточки и сняла трубку. Видимо отвечая на вопросы, грубовато заговорила:

— Привет… Ну у тебя и уши… Нет, не он… Русского языка не понимаешь? Не он!.. Какая тебе разница — кто… Ну приходи, приходи — убедись! — И сердито бросила трубку. — Вот кадра! Сквозь кирпичные стены слышит мужской голос. Думает, с ее королем романсы кручу. Сейчас припрется дура красномордая.

— Анжелика? — спросил Антон.

— Как догадался?

— Если ты «с королем романсы крутишь», то, кроме Анжелики, появиться некому. Смотрела фильм «Анжелика и король»?

Кудряшкина изумленно вскинула тонко выщипанные брови:

— У тебя не голова, а электронно-вычислительная машина. С ходу усекаешь.

— Спасибо за комплимент. «Король» — это гарсон из ресторана?

— Неужели Их Величество из Португалии на такую дуру позарится…

— А как фамилия «короля»?

— Фамилия красивая — Милосердов, — Леля, явно кого-то передразнивая, прогнусавила нараспев: — Воль-дэма-а-ар…

«Неужели бывший муж Галки Терехиной?» — мелькнуло у Антона, и он опять спросил:

— У Анжелики что-то серьезное с ним?

— Чего привязался? Прикостыляет сейчас «принцесса на горошине», спроси у самой, что там у них: серьезное— не серьезное… — Кудряшкина хотела добавить еще что-то ядовитое, но входная дверь без стука распахнулась.

В комнату вошла сильно располневшая молодая девица с накрученными под прозрачным платком бигуди, в длинном, чуть не до пят, халате. Пунцовым длинноносым лицом и расплывшейся фигурой она так сильно походила на рассерженную Людмилу Егоровну Харочкину, с которой Антон сегодня утром чуть было не столкнулся в прокуратуре у дверей кабинета Маковкиной, что не представляло никакого труда сообразить: это Анжелика.

Словно демонстрируя ярко-пестрый до рези в глазах халат, Анжелика крупным шагом прошлась по пустой комнате, смерила бесцеремонным взглядом молчаливо стоящего Бирюкова и посмотрела на прищурившую глаза Кудряшкину:

— Ну, как новый халатик?..

— Как на корове седло, — притворно вежливо ответила Леля. — Еще что новенького скажешь?

— Дай закурить.

— А выпить не хочешь?

— Хочу. У тебя что есть?

— Мартини, водка, рислинг, виски…

— Накропи соточку виски.

— О' кэй! С чем прикажете подать: с содовой или… ну ее на фиг?

До Анжелики только теперь дошло, что Леля над ней насмехается. Обидчиво надув пухлые губы, сна с сильным прононсом заговорила:

— Нэ поднимай волны. Сигарэту нэсчастную пожалэла. Ладно — попросишь у мэня…

Кудряшкина вспыхнула:

— Не попрошу ни в жизнь! Убедилась, ягодка, с кем романсы кручу, и катись колобком к маме с папой!

Анжелика нахмурилась, поплыла к выходу. У порога хотела что-то сказать, но вместо этого неожиданно, совсем по-детски, показала Кудряшкиной язык. Леля хлопнула себя руками по бедрам:

— Ну не дура ли?!

— Сама из психушки! — огрызнулась Анжелика, скрываясь за дверью.

Кудряшкина глянула на Бирюкова:

— Видал жертву всеобщего среднего образования?..

— Смешная девушка, — из солидарности сказал Антон.

— Девушка… роковой любви, — саркастически усмехнулась Леля и тут же сменила тему. — Пойдем на кухню, там договорим. Есть хочется, аж смех берет. В столовке поужинать сегодня не успела — к скорняку за шапкой проездила. Показать, какого голубенького песца зимой носить буду? — не дожидаясь согласия Антона, она принесла из прихожей полиэтиленовый пакет, вытащила пушистую, с голубоватым отливом серую шапку, торжественно надела ее на голову и повернулась на одном каблучке. — Видал красоту?! Еще воротник для пальто, сказал скорняк, такой же получится.

По ассоциации Бирюкову вспомнился перепуганный после угона «Лады» кладовщик Тюленькин, занимавшийся разведением песцов.

— Где шкурку покупала? — спросил Антон.

— Не в магазине, конечно. По госцене такую голубизну днем с огнем не сыщешь. Знакомый парень раздобыл по блату, — Кудряшкина бережно положила шапку на раскладушку. — Ну, пойдем перекусим за компанию.

Кухня выглядела веселее, чем комната. У электрической плиты стоял новый стол со шкафом для посуды. Возле стола — две табуретки, тоже новые. В углу — небольшой холодильник «Морозко». Остановившись перед ним, Леля озадаченно прижала ладонь ко лбу:

— В морозилке — торричеллиева пустота. И в магазин на радостях не забежала. Чего ж пожевать?.. — глянула на Антона. — Вчерашние пряники с чаем будешь?..

— За компанию — можно, — ответил Антон, садясь на табуретку.

Кудряшкина налила под краном чайник, поставила его на включенную плиту и тоже села. Глядя Бирюкову в лицо, вдруг сказала:

— Глаза у тебя красивые.

— У тебя — тоже, — зная неравнодушие Лели к своей персоне, улыбнулся Антон.

— Не ври. У меня глаза зеленые, как у кошки, а у тебя — синие, будто чистое небо. И взгляд у тебя умный. Люблю умных парней, но в жизни уголовные обормоты ко мне липнут. Уже троих фраеров сменила и все не могу научиться понимать людей. Лишь вот теперь… На инструментальный завод устроилась. Третий месяц не курю, хотя и тянет сильно. С выпивкой завязала. Это соседка, баб Зина, меня образумила. Добрый она человек. Знает, что я — не конфетка, а жалеет. Даже деньги взаймы дает. Завидую Верке Петелькиной, что у нее такая бабка есть. А у меня все поумирали. Мама — когда я в пятый класс ходила, отец чуть позднее. Шофером работал и по пьяной лавочке с другом в речку кувыркнулся на самосвале… Доучивалась за счет колхоза…

— Ты из села? — спросил Антон.

— Ну, из Мошковского района. Приехала в Новосибирск в институт поступать — конкурс не прошла. Назад вернуться постыдилась, совсем лопоухая была. Тут городские хмыри налетели… Осточертело все. Махну, наверно, назад в село родное, устроюсь дояркой на ферме. Баба Зина говорит, теперь доярки до трехсот рэ в месяц получают, если не ленятся. А я раньше не ленивая была. Это в городе привыкла дурочку валять… — Кудряшкина облокотилась на стол, подперла кулаками подбородок. — Что-то меня на откровенность поволокло. Наверно, от радости, что шапку приличную завела. Давай теперь ты выкладывай: кто такой и зачем пришел?

Бирюков показал удостоверение. Кудряшкина, заглянув в раскрытые корочки, опешила. Поблекшее лицо ее зарозовело. Леля зябко повела плечами и криво усмехнулась:

— С тобой не заскучаешь… А вообще-то терять мне нечего. С протоколом будешь допрашивать или на слово поверишь?

— Поверю на слово, — сказал Антон.

— Хоть за это спасибо. О ком рассказывать?

— О Зоркальцеве и Анжелике.

— Оклеветала красномордая Генку. Тот, дурачок, скрылся, но все равно ведь поймают. А вообще Генка — мировой мужик. Хочешь знать, это он устроил меня ученицей на свой завод. Деньги, понятно, любит зашибать. А кто теперь не любит?.. Всем красиво жить хочется. Знаешь, например, как Зоркальцев «Жигули» купил? Сам рассказывал, что собрал из утиля небольшой мотоцикл и продал его на законном основании. За полученный «навар» купил подержанный «Урал» с коляской. Своими руками довел до ума и выручил полную стоимость «Урала». Потом за пустяковую цену взял разбитый в аварии «Москвич», отремонтировал — комар носа не подточит. Таким макаром и наскреб кругленькую сумму на новенькие «Жигули». Ну какое здесь преступление?

— Зоркальцева в этом и не обвиняют. Что у него с Анжеликой получилось?

— Ничего! С Милосердовым Анжелика доигралась до бэби, а когда Людмила Егоровна — вот по ком тюрьма плачет! — подняла пыль до потолка, Анжелика поджагз хвост и на своего репетитора бочку покатила. Честно, Зоркальцев не насильник. Уж на что Ирка Крыловецкая ухо с глазом была и то никакими приемчиками не охмурила Геннадия. А то на гундосую Анжелику он позарился бы. Ни в жизнь!..

— Что сама Анжелика говорит?

— Сказать ей нечего. Гундосит, что мама буром в прокуратуру поперла, теперь сама не знает, как затормозить.

— Говорят, Милосердов не прочь на Анжелике жениться…

— За деньги «карлсон» — как баба Зина его называет— на обезьянке женится.

— Чего он к тебе похаживал?

— Мишка наказал за квартирой приглядывать, друзья они были. Друг и приспособился с «королевой» встречаться, когда она объявила, что в приданое будет новенькая «Волга», трехкомнатная квартира с венгерским гарнитуром и дачка в два этажа…

На плите задребезжал крышкой вскипевший чайник. Кудряшкина, протянув руку, щелкнула выключателем и опять повернулась к Бирюкову.

— Ставь пряники на стол, — сказал Антон.

— В самом деле будешь?..

— Почему бы нет? Ты ведь есть хотела.

— Уже расхотелось.

— Перестань…

За чаем с черствыми пряниками Бирюкову удалось выяснить, каким образом среди знакомых Зоркальцева распространился слух о поджоге дачи Фарфоровым. Оказывается, Кудряшкина, услышав на заводе разговор о пожаре, опрометчиво брякнула: «Это, наверно, геолог Фарфоров «красного петуха» пустил в отместку за то, что его бывшая женушка липла к Зоркальцеву». Кто-то передал это жене Геннадия Митрофановича, Тане. Та приходила к Кудряшкиной на работу «разбираться», и, когда Зоркальцев бесследно пропал, о Фарфорове заговорили еще больше. В возникшую таким образом «версию» Кудряшкина сама не верила. Больше того, Леля даже проговорилась Антону, что почти на сто процентов знает, кто действительный виновник пожара, но назвать его категорически отказалась: «Не скажу ни в жизнь! Может, еще один человек, как Вадька Фарфоров, пострадает от сплетен».

— А какой перстень ты приносила к Фарфорову оценивать? — внезапно спросил Лелю Антон.

— Перстень?.. — Кудряшкина поперхнулась чаем. — Отвяжись! Какой еще перстень?..

— Серебряный, с бирюзой. Стоимостью пятьсот рублей.

— Однако!.. Это Вадька в отместку мне придумал.

Что-то показалось Бирюкову подозрительным в таком ответе. Но он сознательно не стал акцентировать на перстне внимание и снова повернул разговор к Зоркальцеву, стараясь узнать: кто из знакомых Кудряшкиной, когда и где видел в последний раз Геннадия Митрофановича.

В кухне уже давно затемнело. Кудряшкина включила свет, отложила недоеденный пряник и мелкими глоточками допила из стакана чай. Облокотившись на стол, задумалась:

— Кажется, Вера Петелькина, бабы Зинина внучка, где-то видала Генку в тот самый день, когда он пропал.

Остаток вечера до полуночи Антону Бирюкову пришлось коротать в обществе бабы Зины у экрана безупречно работающего телевизора. Едва диктор объявил об окончании трансляции, входная дверь открылась, и тотчас из коридорчика раздался строгий девичий голос:

— Бабуль! Сколько можно напоминать, что не в деревне живешь! Опять дверь незапертой оставила.

— Ага, Верка заявилась, — шепнула Антону баба Зина и громко добавила: — Не командуй, командир! У меня нынче кавалер в гостях находится.

В комнату вошла стройная темно-русая девушка в джинсовом костюме. Бирюков представился ей и объяснил причину позднего визита. Этого оказалось мало. Вера потребовала предъявить документы. Лишь после того, как убедилась, что перед ней действительно сотрудник уголовного розыска, стала отвечать на вопросы. Да, она видела Зоркальцева именно одиннадцатого июня. Причем — дважды. Первый раз, когда вела троллейбус по Красному проспекту в сторону городского аэропорта, второй — при обратном рейсе. Бирюков попросил рассказать подробнее. Вера ровными зубками прикусила нижнюю губу, чуть подумала:

— Когда ведешь троллейбус, подробности запоминать некогда. Что, например, вас интересует?

— Например, почему вы запомнили, что одиннадцатого июня?

— В тот день баба Зина получила пенсию, а получает она ее каждый месяц одиннадцатого числа, — Вера повернулась к бабушке. — Так, бабуль?..

Старушка утвердительно кивнула.

— Понятно, — сказал Антон. — Теперь расскажите, как увидели Зорькальцева первый раз в тот день.

— Перед остановкой за Центральной сберкассой мне надо было объехать стоявшие у обочины белые «Жигули». По привычке глянула на номерной знак и узнала машину Зоркальцева. Геннадий Митрофанович всегда на машине приезжал к Харочкиным, номер мне примелькался. Стараясь не задеть машину, я увидела в ней Геннадия Митрофановича. Он разговаривал с каким-то худощавым парнем. Разглядеть парня не разглядела, но помню на его голове белую пляжную кепочку с темным козырьком.

— Мирно они разговаривали?

— Да. По-моему, о чем-то договаривались. Зоркальцев сидел за рулем, а парень стоял на тротуаре, склонившись к передней дверце машины. Я объехала «Жигуленка» и, направляясь на остановку, стала прижиматься к обочине. Уличные часы на остановке показывали… что-то около десяти утра. Обратным рейсом, примерно через час, при выезде на проспект с Калининской площади меня задержал красный светофор. Я на секундочку расслабилась и опять увидела машину Зоркальцева, успевшую свернуть под зеленым огнем светофора с проспекта вправо, к улице Дуси Ковальчук. Геннадий Митрофанович сидел за рулем, а на заднем сиденье, по-моему, был парень в белой кепочке, с которым Зоркальцев разговаривал у Центральной сберкассы.

— Если не ошибаюсь, милок, ты интересуешься домашним учителем Харочкиных? — неожиданно обратилась к Антону внимательно слушавшая разговор баба Зина. — Дак, в тот самый день, когда почтальонка мне пенсию принесла, я, честное слово, видала, как учитель подкатывал на белой легковушке к нашему подъезду. Утром цветы в лоджии поливала. Он, учитель, значит, с черным чемоданчиком вылез из машины и в подъезд вошел. Чего-то к Харочкиным наведывался — их дверь открывалась. После, когда я нацедила из крана в ванной вторую лейку, машина от подъезда уже укатила.

— Кроме учителя, в машине еще кто-нибудь был? — спросил бабу Зину Антон.

— Выглядывал, как сурок, какой-то мальчуган в белой кепчонке. Может, аккурат тот самый, про какого Вера говорит…

В гостиницу УВД Бирюков заявился лишь во втором часу ночи. Полусонная администратор сказала, что вечером звонил майор Шехватов и просил обязательно позвонить ему домой до двадцати четырех. «Видимо, есть что-то новое, но звонить-то сейчас на квартиру слишком поздно», — подумал Антон. Не включая в номере свет, он быстро разделся и лег. Перебирая мысленно собранную за день информацию, с огорчением пришел к выводу, что широкий круг таинственности по делу Зоркальцева упорно не сужается.

Глава VII

— Так вчера и не дождался я твоего звонка, — не отрываясь от чтения протокола допроса, сказал Шехватов, едва Бирюков переступил порог кабинета. — Поздно пришел в гостиницу?

— Во втором часу. Есть новости?

— Савелий Вожегов нашелся… — Шехватов подал Бирюкову протокол допроса. — Прочитай, любопытные показания.

Антон присел к столу и сосредоточенно углубился в чтение показаний Савелия Кузьмича Вожегова, записанных на нескольких страницах оперуполномоченным Минского ОУР. Анкетные данные и общие сведения о Вожегове, указанные в протоколе, совпадали с теми, которые Бирюков уже знал. Новое для Антона началось с третьей страницы:

«…О потайном складе немецкого оружия я солгал ребятам в колонии для «авторитета», не думая о последствиях. Следующим вечером после этого ко мне подошел один на один осужденный Жора Коробченко, по прозвищу Дизайнер, и предложил бесплатно выколоть мне на груди «Трех богатырей». Я посмотрел эскиз татуировки на бумаге и согласился. Наколку делали тайком в библиотеке, где Коробченко числился библиотекарем-художником. В последний вечер, заканчивая татуировку, Коробченко, как бы между прочим, намекнул, что давно мечтает приобрести пистолет с патронами. Опять же, не думая о последствиях, я сказал: «Как освободишься из колонии, приезжай в Минск. Будет хоть сто пистолетов». Коробченко спросил мой домашний адрес и телефон. И то, и другое я ему солгал. Больше на эту тему мы в колонии не говорили. Отбыв наказание, я вернулся к родителям в Минск и позабыл о том разговоре. 30 мая утром мне на квартиру неожиданно позвонил Коробченко, сказал, что находится на железнодорожном вокзале в Минске и хочет меня увидеть насчет того, о чем договорились. Встретились мы у входа в вокзал. Первым делом Жора упрекнул меня за то, что я дал ему «липовый» домашний адрес. «Ты, Сава, в дальнейшем шуточки брось. Горсправка работает четко», — сказал он. Я начал было сочинять, мол, родители поменяли квартиру, но Коробченко махнул рукой: «Не наводи тень на ясный день. Когда надо, найду тебя под землей». У меня имелось пять рублей. Чтобы задобрить Жоржа — это его настоящее имя, я предложил пообедать. Зашли в вокзальный ресторан. За обедом Коробченко спросил: «Как насчет немецкого «вальтера» с патрончиками?» Пришлось опять лгать: «Понимаешь, пока я находился в колонии, солдаты с миноискателями обнаружили склад, и теперь там ничего не осталось». Жорж обозвал меня нехорошим словом и сказал, что моя брехня добром не кончится. Чтобы задобрить его, я пообещал раздобыть денег. Под предлогом купить новую импортную куртку в этот же день выпросил у мамы сто рублей. Куртку купил в магазине отечественную за сорок рублей, остальные деньги отдал Коробченко, думая, что он сразу уедет из Минска. Однако 31 мая Жорж снова позвонил мне, потребовал еще полсотни, чтобы купить в дорогу что-нибудь из одежды. По его голосу чувствовалось, что он сильно выпивши. Я понял: вымогательству теперь не будет конца, и честно рассказал обо всем родителям. Папа хотел немедленно заявить в милицию, но мама сказала, что никуда заявлять не надо, а лучше мне уехать от уголовных дружков в деревню Ханевичи Гродненской области, где живет мамин отец, то есть мой дедушка. Утром 1 июня мама проводила меня на поезд. Коробченко больше я не видел. Куда и какого числа Жора уехал из Минска, а также, где он находится в настоящее время, не знаю. С моих слов записано правильно и мною прочитано». — Ниже стояла разборчивая подпись Вожегова.

В сопровождающем протокол письме оперуполномоченный Минского ОУР сообщал, что безвыездное нахождение Вожегова С. К. в деревне Ханевичи со 2 июня с. г. до настоящего времени подтверждается свидетельскими показаниями.

— Вот наконец стало ясно, что ничего неясно, — проговорил Бирюков, возвращая протокол Шехватову.

— Голубев вчера вечером звонил… — Шехватов помолчал. — Самое удивительное, Тюленькин «опознал» Вожегова, но подписать протокол опознания категорически отказался и начинает даже поговаривать, будто никакого нападения на него не было, а «Ладу» угнали, когда он купался в реке.

— Старик боится мести, — сказал Антон. — Не могу понять, откуда он узнал о «Трех богатырях»? Это ж, можно сказать, уникальная татуировка. И еще, Шурик Ахмеров сразу навел на след Вожегова. Что это, какой-то расчет или чистая случайность?

— Философы утверждают, что случайность — одна из форм проявления необходимости.

— Ни у Тюленькина, ни у Ахмерова я не вижу даже намека на эту «необходимость».

— Завтра из колонии должен поступить материал на Коробченко, может, что-то прояснится, — нахмурившись, сказал Шехватов. — Рассказывай, что вчера узнал.

Бирюков подробно пересказал собранную за день информацию. Заканчивая, добавил:

— Такие вот разрозненные факты, Виктор Федорович, получаются. Логическая цепочка из них не вяжется, а след Зоркальцева и его пассажира в белой кепочке оборвался для нас на повороте с Красного проспекта к улице Дуси Ковальчук…

— Отыскать бы этого пассажира — след потянулся бы дальше. Давай прикинем: куда Зоркальцев мог выехать по улице Дуси Ковальчук?

Бирюков подумал:

— На Мошково и Болотное. Но, судя по тому, что машина обнаружена в Рожневском урочище, Геннадий Митрофанович свернул с магистральной трассы на проселочную дорогу и заехал в наш район. Это, опять же, таит загадку: зачем ехать скверными проселками около трех часов, если можно всего за полтора часа промчаться по прекрасному шоссе?

— Обрати внимание, таинственный угонщик «Лады» Тюленькина тоже ехал из вашего райцентра в Новосибирск проселками. Не допускаешь мысли, что другой дороги он не знал?

— Допускаю и попробую выяснить, насколько хорошо Зоркальцев ориентировался в районных дорогах.

— Еще какие планы наметил?

— Планы большие. Поговорить с женой Зоркальцева — раз, с родителями Анжелики Харочкиной — два, с самой Анжеликой — три, с гарсоном Милосердовым — четыре. А там, глядишь, еще что-то непредвиденное выплывет.

— Считаешь, Харочкины оговорили Зоркальцева?

— Если верить Кудряшкиной…

— Можно ли ей верить?

— Знаешь, Виктор Федорович, по сравнению с прошлым годом Леля здорово изменилась. Многое, конечно, осталось прежним, но в целом она вроде бы поумнела. Во всяком случае, дурь из нее, как прежде, не прет наружу.

— Что ж, хорошо, когда люди умнеют… На Милосердова обрати особое внимание. По-моему, этот гарсон — темная личность, если выбирает жену по приданому, — Шехватов задумался. — Почему Кудряшкина наотрез отказалась от бирюзового перстня? Неужели Фарфоров солгал?

— Не мог Вадим Алексеевич солгать. Ложь — не в его характере.

— О Зоркальцеве какое мнение сложилось?

— Пока — смутное. В погоне за длинным рублем Геннадий Митрофанович, кажется, говоря языком футболистов, забил гол в свои ворота.

Шехватов посмотрел на часы:

— Мне, Антон Игнатьевич, пора на совещание. Вечером встретимся.

К высокому многоэтажному зданию геологического треста Бирюков подъехал на маршрутном автобусе в самом начале рабочего дня. Разговор с женой Зоркальцева состоялся в кабинете начальника отдела кадров, предусмотрительно вышедшего по «неотложному» делу.

Убитая горем Татьяна Петровна — по-девичьи хрупкая, с тонкими чертами лица и аккуратно уложенными в прическу каштановыми волосами — казалась осунувшейся, постаревшей. Одета она была в безупречно сшитый серый костюм, ворот которого прикрывал отложной воротничок синей в белую горошину блузки.

Беседа долго не клеилась. Тихим, срывающимся голосом Татьяна Петровна отвечала на вопросы лаконично, а большей частью вообще пожимала худенькими плечиками. Все, касающееся пожара и исчезновения мужа, для нее было «совершенно не объяснимым». Ничего не могла сказать она и о прошлом мужа, ссылаясь на провалы в памяти от переживаемого несчастья. На вопрос Бирюкова: был ли у Геннадия Митрофановича серебряный перстень с бирюзой? — по инерции сказала «не знаю», но вдруг задумалась:

— Простите, Гена носил на пальце такой перстень.

— Одиннадцатого июня он не оставил его дома?

— Нет, не оставил.

— Почему Зоркальцев уволился с завода?

— Гена расстраивался из-за какого-то конфликта на почве репетиторства и не хотел, чтобы об этом узнали в заводском коллективе.

— Конкретно не говорил, что за конфликт?

— Нет, но… незадолго до пожара на даче Гене звонила очень рассерженная женщина и, угрожая большими неприятностями, требовала вернуть деньги за репетиторство. По-моему, Гена называл ее Людмилой Егоровной…

— Не Харочкина?

— Фамилии он не упоминал. После я спросила Гену, чем это вызвано? Он усмехнулся: «Такая тупица попалась, что легче медведя научить четырем действиям арифметики».

— Ну и отдал Геннадий Митрофанович эти деньги?

— Собирался отдать, на самом деле — не знаю.

— Часто муж отлучался на машине из дома?

— Ежедневно ездил к ученикам.

— Обычно ученики ходят к репетиторам.

— Гена не хотел, чтобы у нас в квартире постоянно толклись недоросли. Сам ездил к ним.

— Ради чего он так сильно увлекался репетиторством? Семья у вас небольшая…

— Не знаю, — Зоркальцева заплакала и уже сквозь слезы еле слышно добавила: — Я ничего не знаю…

Большего, сколько Бирюков ни старался, он так и не узнал. Когда вернувшийся в кабинет начальник отдела кадров принялся успокаивать плачущую Зоркальцеву, Антон попрощался. В коридоре ему неожиданно попал навстречу вышедший из бухгалтерии бородатый Фарфоров. Вадим Алексеевич смущенно поздоровался и, как будто оправдываясь, показал заполненный бланк командировочного удостоверения.

— Опять улетаю. В Нижневартовск, на неделю. Вы ко мне?..

— Вадим Алексеевич, — сказал Антон, — Леля Кудряшкина заявляет, что никакого перстня вам не показывала.

Фарфоров нервно дернул плечом.

— Это бессовестная ложь с ее стороны. У меня, разумеется, нет свидетелей, но, если хотите, могу повторить при Кудряшкиной то, что говорил относительно перстня.

— Понятно. О Зоркальцеве нового не слышали?

— Как вам сказать… Разное болтают.

— Что именно?

— Например, будто Зоркальцев безбожно зарабатывал на своих «Жигулях», — Фарфоров тяжело вздохнул. — По соображениям этики не назову фамилии моей сотрудницы, которую Геннадий однажды довез от кинотеатра Маяковского до аэропорта Толмачево и без зазрения совести сорвал с нее десять рублей. Почти в два раза дороже, чем на такси.

— Не постеснялся взять такие деньги даже со знакомой?

— Знакомство было односторонним. Геннадий не знал сотрудницу, а она несколько раз видела его у нашего треста, когда он подъезжал в «Жигулях» за женой, за Таней. Произошла эта поездка по чистой случайности. Сотрудница торопилась в аэропорт, но будто назло — ни одного такси. Решила «голосовать» частникам. Одна из машин остановилась. За рулем оказался Зоркальцев. Узнав, в чем дело, Геннадий, не моргнув, заявил: «Десять рублей. Дешевле в Толмачево не поеду». Чтобы не опоздать на самолет, сотруднице пришлось раскошелиться… Другой случай был со мною. Ныне в мае я прилетел в Толмачево из Красноярска. Вышел с рюкзаком за плечами из аэровокзала — такси на стоянке нет. Смотрю, подъезжает Зоркальцев в «Жигулях». Я — к нему. Геннадий охотно повез меня, но в пути, сославшись на кончающийся бензин и отсутствие денег, попросил заправить машину. Таким образом, поездка обошлась мне тоже в десять рублей. Тогда я не придал этому значения, а теперь, когда узнал от сотрудницы и о ее поездке с Геннадием, думаю, что такой приработок для Зоркальцева был закономерным.

— Не знаете, в районные центры Зоркальцев ездил? — спросил Бирюков Фарфорова. — Хорошо ли он знал дороги?

— Рассказывал, что объездил все близлежащие от Новосибирска районы. Зоркальцев — заядлый грибник. Обычно в августе, когда в вузах начинаются приемные экзамены, Геннадий заканчивал репетиторство и позволял себе отдохнуть на природе… — Фарфоров виновато посмотрел на Бирюкова. — Простите, спешу на самолет…

Антон протянул руку.

— Всего доброго.

Из геологического треста Бирюков отправился в противоположный конец города, чтобы на овощной базе встретиться с завхозом Евгением Евгеньевичем Харочкиным. Тот оказался лысым худощавым человеком неопределенного возраста. В черном сатиновом халате с оттопыренными лацканами Евгений Евгеньевич сидел в похожем на тесную кладовую кабинетике и, прикусив кончик языка, увлеченно перебирал какие-то накладные. Антон осторожно присел на расшатанный стул. Поздоровался. Харочкин молча кивнул в ответ, спрятал накладные в ящик стола и только после этого посмотрел на Бирюкова воспаленными глазами.

— Вы от Генриетты Николаевны по поводу болгарских помидорчиков?..

— Нет, я от Натальи Михайловны по поводу вашей дочери, — в тон ему ответил Бирюков.

На бледном лице Харочкина появилась растерянность.

— Извините… Э-э-это кто — Наталья Михайловна?

— Маковкина — следователь прокуратуры. Я пришел по ее поручению.

Харочкин смущенно зарозовел.

— С прокуратурой не хочу иметь никаких дел. По всем вопросам, связанным с Анжеликой, обращайтесь к ее мамаше. Она затеяла этот балаган.

— Мне хотелось бы прежде переговорить с вами.

— Не могу! Не могу! Извините, не мужское дело — вмешиваться в женские дела.

— Анжелика ваша дочь… — начал было Антон, но Евгений Евгеньевич испуганно замахал руками.

— Не моя она дочь! Не моя!..

— Чья же?

— Спросите у Людмилы Егоровны! Вы знаете мою супругу, Людмилу Егоровну? Не женщина — тигр! По своей физической слабости я не могу ничего поделать с этой лошадью. Выбросила фонтан дурости! Ославила в прокуратуре свое чадо ненаглядное, теперь волчицей завывает. Нет, нет! Пожалуйста, избавьте меня от греха, решайте вопрос по Анжелике с Людмилой Егоровной. Только с ней! Я маме с дочкой сказал: «Если дело примет широкую огласку, брошу все к чертовой бабушке и уйду, уйду из дома…»

Бирюков с трудом остановил бурное словоизлияние Харочкина. Мало-помалу они разговорились, и Евгений Евгеньевич чуть не со слезами поведал Антону о своей горькой жизни. Началась эта жизнь семнадцать лет назад, когда директор городского рынка, где в ту пору Харочкин работал кассиром, уговорил его, деревенского несмышленого паренька, жениться на несовершеннолетней тихоне — дочери Людочке. Как выяснилось вскоре после пышной свадьбы с богатым приданым, «тихоня», несмотря на несовершеннолетие, оказалась в положении, а крутым нравом — похлеще родимого папы, Егора Исаевича, перед которым трепетали не только служащие рынка, но и нахальные клиенты из южных мест. С годами несдержанная Людочка превратилась в неуправляемую Людмилу Егоровну. Она окончательно подмяла хлипкого мужа под каблук.

— Семнадцать лет страдаю за один необдуманный шаг молодости, — жалобно проговорил Харочкин, заканчивая невеселое повествование. — Чтобы понять, как живу, представьте себя в одной клетке с разъяренным тигром. Представили?.. Вот так! А вы хотите решить со мной вопрос по Анжелике. Увольте. Не могу, не могу… За малейшее неверно сказанное слово Людмила Егоровна разорвет меня на мелкие кусочки.

— Что значит, «неверно сказанное»? — спросил Антон. — Говорите правду, все будет верно.

— Правда правде — рознь. Один так понимает, другой по-иному. Сто человек — сто мнений. Сразу не угадаешь, какое из них верное…

Разговор прервался телефонным звонком. Харочкин угодливо ответил, и тотчас до слуха Бирюкова донесся слегка приглушенный трубкой волевой голос:

— Евген, ты отоварил представителя Генриетты?!

— Люда, у меня сидит представитель прокуратуры, — вкрадчиво проговорил Евгений Евгеньевич.

— На чем влип?..

По бледному лицу Харочкина пошли бордовые пятна.

— Люда, ты оглушила меня… Вопрос касается Анжелики.

Тон в трубке мигом понизился, но Бирюков все-таки услышал:

— Ты ничего не знаешь. Понял?..

— Конечно, конечно, я все сделаю по закону, через бухгалтерию, с оплатой, — наивно выкрутился Евгений Евгеньевич, торопливо опустил трубку и, не глядя Антону в глаза, стал объяснять: — Супруга, легка на помине. Пробивает для своей начальницы парочку килограммов болгарских помидоров. И так кричит по телефону, что у меня перепонки трещат.

Бирюков понял: после конкретного указания супруги говорить с Харочкиным об Анжелике — пустое занятие. «Безвольный папа отказался от дочери, придется начинать с волевой мамы», — подумал Антон.

Приемный пункт макулатуры находился на задворках большого старинного здания. Прилегающий к нему участок переулка напоминал платную стоянку личного транспорта — столько здесь было мотоциклов с колясками, приземистых «Запорожцев», разномастных «Жигулей» и даже солидных «Волг». Еще больше, чем автомашин, толпилось народу. С раздутыми мешками, баулами, чемоданами, хозяйственными сумками и просто с пухлыми бумажными связками люди самых разных возрастов — от подростков до стариков и старух — упорно двигались к похожему на дощатый сарайчик «Пункту», в дверях которого виртуозно жонглировала весовыми гирями раскрасневшаяся Людмила Егоровна Харочкина.

Бирюков, конечно, знал о существующем книжном буме, но только теперь убедился воочию, сколь велика армия одержимых, способных часами стоять в очереди, чтобы получить за макулатуру талон на популярную книгу. Стараясь вникнуть в суть «макулатурного порядка», Антон прислушался к разговорам. Говорили в основном о Дрюоне и Дюма, изредка упоминали широко известного Сименона, сетовали на неорганизованность и сумбурность макулатурного эксперимента, затянувшегося на многие годы. Говорили равнодушно, от скуки.

Неожиданно рядом с Бирюковым остановился похожий на студента парень в очках. Сбросив с плеча на землю увесистый рюкзак, он закурил сигарету, огляделся и, явно затевая от нечего делать разговор, спросил:

— «Макаку» ждешь или у «мака» талоны купить хочешь?

— Не знаю, что лучше… — уклончиво ответил Антон.

— «Макаки» свой товар уже распродали — раньше надо было приходить. А за талоны эта зверь-баба, — парень показал на Людмилу Егоровну, — по семь шкур сдирает, не рад будешь книжке. Не советую с ней связываться. Поезжай в Обской пункт, там «мак» — запойный дедок. Вот у него, когда похмелье к горлу подступает, можешь хоть десяток талонов по сносной цене взять.

Парень, видать, был в макулатурных делах не новичком. Поэтому Бирюков признался, что пришел сюда впервые и существующего жаргона книжников не знает. Парень затянулся сигаретой.

— То-то, вижу, без товара заявился и глазеешь, как на спектакль. «Макаки» — это продающие макулатуру. Кстати, по двадцать копеек за кэгэ. Обычно уборщицы или алкаши. Кто у них покупает? Чуть не все сдатчики. За один талон надо брякнуть на весы двадцать кэгэ макулатуры, а ты, допустим, только девятнадцать накопил. Из-за килограмма еще сюда потащишься? Какой резон? Купил за двугривенный у «макаки» — и дело готово. Можешь вообще не собирать макулатуру, а покупать. Уразумел?.. «Мак» — тоже торгаш, но торгует не макулатурой, а самими талонами. Чаще всего это приемщики макулатуры или те чиновники, которые распределяют талоны. Отдал денежки — и дело готово. Не надо с рюкзаком сюда тащиться да нервничать, пока эта зверь-баба твой хлам примет. Иди с купленным талончиком в магазин и выкупай книжку, если поступила в продажу. Культура!..

— И хорошо «маки» зарабатывают на талонах? — спросил Бирюков.

— Еще бы! Не только зарабатывают, но и связи имеют во всех сферах народного хозяйства. Теперь в кого пальцем ни ткни — каждый книголюб. Каждому до слез хочется иметь «Трех мушкетеров», «Королеву Марго» и дрюоновских «Железных королей».

— Откуда берутся лишние талоны?

Парень кивнул в сторону приемного пункта.

— Какой мудрец точно сосчитает, сколько в том сарае макулатуры — десять или одиннадцать тонн? На одну усушку-утруску можно списать двести талонов. Перемножь их на трешки-пятерки, и навар «мака» узнаешь…

У весов послышался недовольный шум. Парень поправил очки, насторожился.

— Кажется, прикрывает зверь-баба лавку с товаром. Всегда так: час-другой поработает и — шабаш. Надо разобраться…

Вскинув на плечо рюкзак, он направился к весам. Бирюков тоже подошел поближе. Парень, вытянувшись на цыпочках, через головы впередистоящих крикнул:

— Ну, в чем дело, мамаша?!

— В шляпе, сынок! — зычно ответила Харочкина.

— Серьезно спрашиваю. Не надо хамить.

Людмилу Егоровну словно укололи. Она уставилась на парня разгневанно.

— Врэжу гирькой по очкам — будэшь знать, кто хамит!

— А если гирька назад отскочит?..

Стараясь угодить приемщице, на парня со всех сторон осуждающе закричали, однако Людмила Егоровна, несмотря на оказанную ей солидарность, громко объявила:

— Талоны кончились, нэ базарьте!

Парень досадливо повернулся к Бирюкову.

— Вот тебе наглядный пример. Успела зверь-баба распродать талончики. Запоздал я сегодня на аукцион, придется разворачивать лыжи к дому.

Сдатчики макулатуры стали понуро расходиться. В переулке зафырчали моторы разъезжающихся автомашин. Нахмуренная Людмила Егоровна замкнула дверь «Пункта» амбарным замком. Бирюков подошел к ней и, показав служебное удостоверение, представился. Полное лицо Харочкиной побагровело. С таким же прононсом, как у Анжелики, она сердито выпалила:

— Очкарик пэрвым мэня оскорбил!

— Я пришел насчет вашего заявления в прокуратуру, — сказал Антон.

— А что заявление?.. — Харочкина вроде бы растерялась. — Что вы с этим заявлением, как черти, за грешную душу ухватились?

— Но вы ведь сами писали прокурору…

— Погорячилась, конечно, — на глазах Харочкиной как-то неестественно, словно она поднатужилась, выступили слезинки. — А вообще таких, как Зоркальцев, надо расстреливать.

— Он вернул вам деньги за репетиторство?

— Нэ-э-эт.

— Почему?

— Потому что сбежал.

— Когда вы с ним виделись последний раз?

— В прокуратуре, когда следователь вызывала.

— А по телефону когда ему звонили?

— Через день после этого. Хапуга-развратник хочет замылить четыре сотни за неоконченное репетиторство. Не на ту нарвался! Свои кровные из горла вырву!

— Чем вы угрожали Зоркальцеву при телефонном разговоре?

— Чэто-о?.. — Харочкина уставилась на Антона разгневанным взглядом. — Не бери на пушку, ласковый гражданин! Как бы извиняться не пришлось за такие приемчики!

— Я, Людмила Егоровна, запрещенных приемов не применяю, — спокойно сказал Антон. — Напрасно повышаете голос. С чего это вы такие нервные?

— На моем месте любой занервничает. У дочери свадьба на носу, а прокуратура рогатки строит… — Харочкина попыталась улыбнуться. — Посодействуйте договориться со следователем — в долгу не останусь.

— В таких делах я не содействую, — сухо ответил Бирюков. — Как вы сами расцениваете поведение своей дочери?

На лице Харочкиной появилось такое выражение, словно она хотела крикнуть: «Врэжу гирькой — будэшь знать!» Однако Людмила Егоровна не крикнула, а лишь покривила уголки губ.

— Дэвочка как дэвочка.

— Не рано ли ей замуж?

— Почему рано? В ее возрасте сейчас любую только пальцем помани… В старых девах засиживаться никому не хочется…

— Так ведь Анжелике еще и восемнадцати не исполнилось…

— Ну и что? Мы с отцом не возражаем против брака, получим в горисполкоме разрешение — все будет по закону. Жених — не шаромыжник, а вполне серьезный обеспеченный мужчина.

— Милосердое?..

— Ну, Владимир Милосердое. Он вам не нравится? Антон улыбнулся.

— Я за него замуж не собираюсь.

— Почему же спросили о нем?

— Работа такая — расспрашивать. Скажите, Анжелика в открытую дома курит?

— Она ничего от матери не скрывает. Что удивительного — теперь девушки поголовно сигаретами дымят.

— И это вас ничуть не тревожит?

— Нет. Никотином Анжелика сгоняет полноту.

— Спиртным — тоже?..

— Чэто-о?.. — вроде как не поняла Людмила Егоровна. — В наше время редко кто из молодежи от рюмки откажется.

— Да?

— Да, да! Ничего не вижу страшного, если дэвочка иногда не рассчитает своих сил и немного перепьет лишнего. С кем по молодости такого не бывает?..

Бирюкову не так уж редко приходилось беседовать с родителями провинившихся подростков. Встречались среди них и такие, кто всяческими путями старался уменьшить вину своего ребенка, показать его в более приглядном свете. Все они при этом, как замечал Антон, чувствовали неловкость и стыдливо уводили глаза в сторону. Людмила Егоровна, выгораживая Анжелику, неловкости и тем более стыда не чувствовала. О перепившей несовершеннолетней дочери Харочкина говорила так спокойно, будто ребенок переел мороженого. В планы Бирюкова не входило переубеждение неразумной родительницы, поэтому он перевел разговор к тому, ради чего встретился с этой агрессивно настроенной женщиной:

— Зачем Зоркальцев приезжал к вам домой утром одиннадцатого июня?

Людмила Егоровна надула и без того полные щеки.

— Кто вам сказал?

— Свидетели.

— Вранье! Одиннадцатого числа я полный день была на работе и прохвоста-репетитора не видала!

— Сегодня что-то рано закончили работу…

— К адвокату надо. Буду писать жалобу на следовательницу.

— Вы разве в частной лавочке работаете? Когда хотите — тогда и бросаете работу, куда хотите — туда идете?

— Чэто-о-о? Я постоянно перевыполняю план. Можете спросить у моего начальства!

— Нет, — Антон отрицательно повел головой, — у вашего начальства я спрашивать не буду. Я попрошу сотрудников БХСС, чтобы они немедленно занялись вами.

— У меня талоны кончились.

— БХСС разберется, куда вы их сплавили, не проработав и полдня.

Харочкина мгновенно сникла:

— Чэго разбираться… Открою пункт…

Через полчаса после неприятного разговора с Людмилой Егоровной Бирюков уже беседовал с ее дочерью. Квартира Харочкиных была богато обставлена дорогой мебелью, но на удивление не прибрана. В том же длинном халате, который вчерашним вечером демонстрировала перед Лелей Кудряшкиной, Анжелика сидела, небрежно откинувшись на спинку дивана. Толстым указательным пальцем она стряхивала пепел с сигареты «Кэмэл» в поставленную рядом с собою пепельницу и, закатывая глаза к потолку, где красовалась огромная чешская люстра со множеством хрустальных висюлек, равнодушно отвечала на вопросы. Собственно, ответы ее вряд ли можно было назвать ответами: «Нэ помню, была в трансе», «Кажется, нет, а вроде бы — да». Анжелика даже «забыла», кто привез бутылку коньяка на дачу: то ли Зоркальцев, то ли она сама.

— Ты уже тогда была нетрезвой? — спросил Антон.

— Кажется, нэт.

— Что значит, кажется?..

— Нэ помню.

— Почему же при допросе и на очной ставке с Зоркальцевым утверждала, будто коньяк был его?

Анжелика, уставясь томными глазами на люстру, дернула уголками пухлых губ.

— Так мне тогда казалось.

— Теперь кажется по-иному?

— A-а… Надоела вся канитель.

— Ты хотя бы сама себе даешь отчет, что наговорила на Зоркальцева? — сделав ударение на слове «что», спросил Бирюков.

— А чэго мне перед собой отчитываться… Геннадий Митрофанович не мальчик, выкрутится.

— Вдруг тебе придется «выкручиваться», а не Зоркальцеву?..

— Это почему же?

— Если ты наговорила на допросе заведомую ложь, тебя могут привлечь к судебной ответственности за клевету.

Анжелика раздавила в пепельнице сигаретный окурок.

— Ну уж… Не пугайте, я несовершеннолетняя. Меня мама научила, как говорить.

— Значит, привлекут маму. Ты этого хочешь?

— Нэт, конечно. Маме надо свадьбу готовить. Милосердое сказал, как прокуратура прикроет дело Зоркальцева, мы сразу подадим заявление в загс.

— Где ты познакомилась с Милосердовым?

— В ресторане «Орбита», он там работает.

— А встречались где?

— У Мишки-Империалиста.

— В квартире которого Кудряшкина живет?

— Ну.

— Чем же вы с ним занимались?

— Ничем.

— Сидели и молчали?

Анжелика лениво усмехнулась;

— Что уж мы, совсем дураки?.. Про любовь говорили, анекдоты рассказывали…

— Еще?..

— Еще Вольдэмар учил меня целоваться.

— Научил?

— Что уж я, круглая дура?.. Я до него умела.

«Ее умственный инфантилизм граничит со слабоумием», — подумал Бирюков и вновь спросил:

— Как ты в школе училась?

— Нормально.

— А поточнее?

— Посредственно.

— Почему так слабо?

— Желания не было. Хотела после восьмого класса бросить. Мама настояла, чтобы до десяти училась. Теперь в торговый институт поступать заставляет.

— Как же ты с посредственными знаниями туда поступишь?

— Поступлю. Теперь за книжные талоны куда хочешь можно поступить.

— А сразу нельзя обменять талоны на вузовский диплом? — иронично спросил Антон.

Словно прощая неудачную шутку, Анжелика снисходительно усмехнулась.

— Ну уж… рассмешили…

— Когда ты видела Зоркальцева последний раз? Анжелика щелчком вытолкнула из пачки сигарету.

— Да ну его на фиг…

С горем пополам Бирюкову все-таки удалось выяснить, что Зоркальцев последний раз приходил к Харочкиным утром 11 июня. Пришел, как всегда, с черным «дипломатом». Хотел вернуть деньги за репетиторство, но родителей не было дома. Потом очень серьезно допытывался у Анжелики насчет ее свадьбы с Милосердовым. Почему Геннадия Митрофановича именно свадьба интересовала, Анжелика не поняла, но ответила Зоркальцеву, что все будет как надо, а мама на днях заберет из прокуратуры свое заявление. После такого ответа Геннадий Митрофанович повеселел и минут через пять ушел. Куда — не сказал.

Из квартиры Харочкиных Бирюков вышел с таким облегчением, как будто вырвался на чистый воздух из затхлого подвала. По плану, намеченному на сегодняшний день, еще предстояло встретиться с официантом Милосердовым. Антон посмотрел на часы. Обеденное время кончалось, и он решил совместить приятное с полезным.

Расположенный в старинном здании небольшой ресторанчик «Орбита» был почти пустым. На удивление быстро подошла жизнерадостная молоденькая официантка с серебристым, как у снегурочки, кокошником, прикрывающим спереди волнистые светлые волосы. Из кармана накрахмаленного кружевного передника она достала крохотный блокнотик, уставила в него карандаш и выжидательно замерла. Антон, заглянув в меню, сделал заказ. Девушка тут же удалилась на кухню, а Бирюков обвел взглядом ресторанный зал. Мужчины-официанта не заметил. Когда жизнерадостная официантка принесла обед и стала переставлять тарелки с подноса на стол, Бирюков как бы между прочим сказал:

— Что-то Милосердова сегодня не видно…

— Володя на два месяца ушел в отпуск, — приветливо ответила девушка.

— У вас такие длинные отпуска?

— На капитальный ремонт закрываемся. Поэтому к очередному отпуску Милосердову приплюсовали месяц без содержания. Лето — пора отпусков. Володя — мужик богатый. Сейчас, наверное, под южным солнцем загорает.

— Как он здесь работает?

— Образцово-показательно. По вечерам своих клиентов имеет, обслуживание — люкс.

— Чаевые не берет?

— Рожденный брать не брать не может.

Девушка оказалась с юмором. Антон улыбнулся.

— Любопытный афоризм.

— Шутка официантов и таксистов. Все берут.

— И вы — тоже?

— Я недавно работаю, еще не привыкла.

— Со временем надеетесь привыкнуть?

— Клиенты приучат. Вчера одному представительному дяде положила на стол пятьдесят копеек сдачи. Он их в упор не видит. Поднимается, чтобы уйти. Я подсказываю: «Возьмите свою мелочь». Ох как он разобиделся: «Я не мелочник! Или тебе, красавица, полтинника мало?!» Так и ушел обиженный. А метрдотель головомойку мне устроил: «Ты, Клава, раз и навсегда прекрати подобные грубости! Что за хамство такое: «Возьмите свою мелочь?» Привыкай говорить вежливо: «Товарищ, вы серебро забыли». Еще лучше — вообще промолчи или, в крайнем случае, поблагодари с улыбочкой, когда клиент оказывает материальное вознаграждение. Пойми раз и навсегда: мы — сфера обслуживания! Нам категорически запрещено обижать клиента», — официантка обаятельно улыбнулась Антону. — Вы кушайте, пожалуйста, а то обед остынет.

Антон решил воспользоваться общительностью девушки.

— Мне, Клавочка, надо узнать домашний адрес Милосердова.

— Сейчас у девчонок спрошу.

Минут через десять она вернулась и с огорчением сказала, что никто из работников домашнего адреса Володи Милосердова не знает. Бирюкова это озадачило.

— Как же так?..

— Говорят, Володя часто квартиры меняет и никому адреса своего не дает.

— Он, правда, жениться надумал?

Официантка хитро прищурилась.

— Хотите на свадьбе погулять?

— Приятели мы с ним когда-то были, — вздохнул Антон. — И вот не могу поверить, чтобы Милосердое женился…

— Я тоже этому не верю. Скорее слон запляшет под гармошку, чем Володя женится. У него проходных поклонниц — отбою нет, — официантка достала из кармана кружевного передничка небольшой листок бумаги и положила на стол. — Пожалуйста, счет. Как покушаете, заплатите.

— Мне не перед кем счетами отчитываться, — с улыбкой сказал Антон.

— Можете сохранить на память. Порядок у нас такой…

Глава VIII

После обеда Бирюков решил заглянуть к Шехватову, чтобы обменяться последней информацией и попутно навести в адресном бюро справку о прописке Милосердова. Когда он вошел в кабинет начальника отдела розыска, Шехватов разговаривал со следователем Маковкиной. Увидев Антона, Маковкина убрала со лба белый завиток волос и улыбнулась.

— Судя по вашему лицу, время бежит, а дело стоит?.. — спросила она Антона.

— Вы, Наташенька, прозорливы, как легендарный Шерлок Холмс. Вторые сутки нахожусь в запарке и ничего существенного сообщить не могу, — в тон ей ответил Бирюков. — Если не секрет, о чем это вы секретничаете?

Шехватов показал протокол допроса.

— Нечаянный интерес получили. Молоденькая девчушка, кассир из Центральной сберкассы, увидела в городе расклеенную листовку с фотографией разыскиваемого Зоркальцева и пришла к нам. Утверждает, что узнала мужчину, которому утром одиннадцатого июня выдала наличными деньгами ровно семь тысяч. Запомнила даже его фамилию, потому что впервые выдавала такую крупную сумму. Полученные деньги Зоркальцев положил в черный «дипломат». И еще кассир помнит, что в тот же день, почти в одно время с Зоркальцевым, какой-то паренек в белой кепочке с черным козырьком предъявил ей лотерейный билет, выигравший женский зонт за восемнадцать рублей, и попросил выдать стоимость выигрыша деньгами. Девушка оставила билет себе, чтобы получить зонт, а парню отдала свои деньги. Тот пошутил, что, мол, перепродажа лотерейных билетов карается по закону, потом попросил четыре банковские денежные упаковки, какие обычно кассиры выбрасывают в мусорные корзины. Она, разумеется, не пожалела «мусора»… Как думаешь, что бы это значило?..

— По-моему, паренек в белой кепочке — «кукольник», — ответил Бирюков. — Иначе для чего ему денежные упаковки?

— Мы предполагаем, что Зоркальцев был знаком с этим… «кукольником».

— Конечно, — подтвердил Антон. — Имея в «дипломате» семь тысяч, Геннадий Митрофанович не посадил бы в машину случайного пассажира, чтобы сорвать с него трешку или пятерку.

Бирюков стал рассказывать, как, по словам Фарфорова, Зоркальцев «подрабатывал» на собственной машине. Внимательно слушая, Шехватов крутил в пальцах красный карандаш, а Маковкина, словно журналистка, берущая интервью, что-то записывала в блокнот. В заключение Антон рассказал о разговоре с официанткой ресторана. Все трое помолчали.

— Хочу уточнить, Антон Игнатьевич, — сказала Маковкина. — Когда, по вашему мнению, Зоркальцев заезжал к Харочкиным: до посещения сберкассы или после?

— Если учесть, что соседка Харочкиных баба Зина видела, как из стоявшей у подъезда машины «выглядывал какой-то мальчуган в белой кепчонке», то — после. Но ведь Зоркальцев мог и в сберкассу приехать с этим «мальчуганом», — ответил Бирюков и посмотрел на Шехватова. — Ты как думаешь, Виктор Федорович?

— Я думаю о ресторане «Орбита». Пожар на даче Зоркальцева почему-то ассоциируется у меня с этим увеселительным заведением. Подождите минутку, сейчас переговорю с нашим следователем… — Шехватов ловко бросил карандаш в подставку и снял трубку внутреннего телефона. — Андрюша, как у тебя движется дело по даче Зоркальцева?.. Затормозилось? Почему? Хозяин потерялся. Скоро найдем хозяина. Ты мне подскажи, какая ниточка тянулась от пожара к ресторану «Орбита»?.. Счет из «Орбиты» обнаружен на месте пожара?.. Будь другом, принеси материалы этого дела, жду, — положив трубку, Шехватов обратился к Бирюкову. — Ты только что обедал в «Орбите». Всем посетителям выписывают там счета?

— О всех не могу сказать, но лично мне выписали, — Антон сунул руку в карман и тут же вспомнил, что выписанный официанткой счет так и остался лежать на столе.

Вскоре в кабинет вошел коренастый розовощекий лейтенант. Солидным баском проговорив «Здравия желаю», он положил на стол перед Шехватовым материалы расследования.

Шехватов, раскрыв обложку, перелистнул несколько протокольных страниц. Бирюков и Маковкина придвинулись со стульями к столу. Антон увидел подклеенный верхними уголками к чистому листу бумаги измятый, вроде бы даже затоптанный, фирменный счет ресторана «Орбита», датированный двадцать пятым мая. Синей шариковой пастой в него были вписаны заказанные клиентом вина и закуски на общую сумму 45 рублей 92 копейки. Под счетом стояла подпись из одной закорючки, напоминающей заглавную букву «Л» с хвостиком.

Шехватов поднял взгляд на следователя.

— Выяснил, Андрюша, кто в «Орбите» так лаконично расписывается?

— Официант Милосердое Владимир Олегович. В деле есть протокол его допроса, — четко ответил лейтенант.

Шехватов перелистнул еще несколько страниц, и Антон вместе с ним стал читать показания Милосердова, занимающие всего одну страничку:

«По поводу предъявленного мне для опознания счета от 25 мая с. г. подтверждаю, что этот счет выписан мною, но внешность клиента, которому его выписывал, вспомнить не могу. 25 числа я работал в вечернюю смену и обслуживал группу туристов-дальневосточников, которые расплачивались сообща, по одному счету. С уверенностью утверждаю: счет выписан не позднее 22.00 местного времени, так как после 22.00 меня на работе не было. Примерно в 21 час 40 минут, открывая по просьбе клиентов бутылку шампанского, я по неосторожности повредил проволочной закруткой на пробке себе правую руку, и дежурный администратор отпустил меня с работы. Всего вечером 25 мая мною было обслужено около десяти столов, и все клиенты, насколько помню, расплачивались по общим счетам, по 10–12 рублей с человека. Каким образом выписанный мною счет оказался на месте пожара, объяснить не могу».

Заканчивался протокол красивой подписью. В ней без труда можно было разобрать фамилию. Шехватов вновь поднял глаза на лейтенанта.

— Интересное совпадение… Счет выписан двадцать пятого мая, как утверждает Милосердое, вечером, а дача Зоркальцева сгорела в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И тебя, Андрюша, не заинтересовало, кто с этим счетом прикатил прямо из ресторана на пожар? Почему только через две недели после пожара допросил Милосердова?

— Почти весь день двадцать шестого числа я выяснял у официанток «Орбиты», кем выписан счет…

— На такой пустяк потратил столько времени?

— Было предположение, что счет фальшивый. Никто не мог узнать почерка.

— Даже сам Милосердое?

— Двадцать шестого Милосердова в ресторане не было. Он накануне получил отпускные и уехал в деревню к родственникам. На допрос явился после третьей повестки. После его допроса я хотел встретиться с потерпевшим Зоркальцевым. Отправил почтой повестку, но, пока она дошла, Зоркальцев сам потерялся. На этом дело и тормознулось.

— Какое у тебя сложилось впечатление о Милосердове?

Лейтенант кашлянул в кулак.

— Впечатление в целом неплохое. Человек грамотный, интеллигентный, умеет вести себя с достоинством. Говорит медленно, как переводит с иностранного. Одет с иголочки, но одежда не очень дорогая. Правая рука забинтована. На мой вопрос — что с рукой? — пояснил: было заражение от прокола проволокой с пробки шампанского, теперь заживает… Лицо красивое, загоревшее. Волосы короткие, недавно подстриженные и выкрашенные в рыжий цвет. Постоянно носит темные очки с зеркальными стеклами в золоченой импортной оправе, не снимает их даже в помещении.

— Не поинтересовался, почему Милосердое выписал счет не своим почерком?

— Говорит, всегда так пишет счета. Писать, мол, приходится в спешке, да и выписка счетов — одна формальность. Клиенты почти всегда оставляют их на столах.

— А тот клиент, который оказался на месте пожара, не оставил. Почему?

Лейтенант потупился.

— Не могу сказать, Виктор Федорович, почему. Может, умышленно хотел навести подозрение на кого-то, может, что-то другое…

— Как о Милосердове на работе отзываются? — опять спросил Шехватов.

— Отзывы противоположные. Администрация считает Милосердова образцовым работником, а официантки посмеиваются, называют его гарсоном-фокусником и рвачом экстра-класса. Говорят, что безбожно обсчитывает завеселевших клиентов.

— Если в «Орбите» заведен порядок — выписывать счета, каким образом это сделать? Счет — это документ, где можно проверить и сравнить стоимость блюд по меню…

— Со слов официанток, Милосердое нагло приписывает опьяневшим клиентам блюда, которых они не заказывали. При этом наряду с «липовым» счетом у него всегда готов правильный счетик. Чуть-чуть клиент заподозрит что-то неладное и начнет «заводиться», сразу: «Ах, простите! Ошибочка по рассеянности вышла — это счет с другого стола. Вот, пожалуйста, ваш. Проверьте — до копеечки верно…» — лейтенант смущенно откашлялся в кулак. — Надо, Виктор Федорович, мне в помощь сотрудника уголовного розыска, иначе — труба. У меня, кроме дачного пожара, более серьезные дела висят…

Шехватов не успел ответить. Коротко постучав, в кабинет вошел похожий на убеленного сединой профессора высокий мужчина с папкой в руке. Бирюков обернулся к вошедшему и узнал старшего эксперта-криминалиста научно-технического отдела УВД Аркадия Ивановича Дымокурова, который славился среди работников розыска не только криминалистическими познаниями, но и тем, что никогда не делил работу на свою и чужую. По выработанной многолетней привычке, Дымокуров поздоровался с каждым из присутствующих за руку, поклонившись, корректно пожал протянутую руку Маковкиной и с ноткой извинения обратился к Шехватову:

— Прошу простить за неожиданный визит. Поступили интересные сведения по нашим запросам. Ознакомьтесь, Виктор Федорович… — с этими словами Дымокуров достал из папки и подал Шехватову машинописный лист бумаги с подколотой к нему фотографией коротко стриженного молодого парня.

Шехватов вгляделся в фотоснимок, пробежал взглядом машинописный текст и тотчас стал читать вслух:

— Коробченко Жорж Вениаминович — уроженец Мошковского района Новосибирской области, осужденный городским судом Омска за кражу импортных товаров из железнодорожных контейнеров, отбыл срок наказания двадцать пятого мая. По имеющимся сведениям, уехал на родину. До привлечения к ответственности учился на первом курсе Омского художественного училища. За время нахождения в исправительно-трудовой колонии нарушений предписанного режима не имел. Работал художником-оформителем. Все поручения выполнял добросовестно. Обладает несомненным талантом живописца. Активно участвовал в художественной самодеятельности. Указанной в вашем запросе татуировки «Трех богатырей» не имеет. На основных фалангах пальцев левой руки вытатуировано слово «Леля». Фотографию Коробченко прилагаем. Начальник ИТК… — Шехватов глянул на Бирюкова. — Таким образом, Антон Игнатьевич, первое условие теоремы доказано: Жорж Коробченко— лицо не вымышленное. Он действительно отбывал наказание вместе с минчанином Савелием Во-жеговым и Шуриком Ахмеровым из вашего района…

— Можно еще одно условие доказать: фамилия наколотой на пальцах Жоржа «Лели» — Кудряшкина, — недолго подумав, проговорил Бирюков. — Имя редкое, а Кудряшкина, как и Коробченко, тоже из Мошковского района. И возраст их совпадает.

— Логично, но это надо подтвердить показаниями. Желательно, не откладывая.

— Понятно.

Дымокуров достал из папки еще несколько документов и тоже передал их Шехватову.

— Пришел еще один ответ. Из Главного информцентра МВД, куда мы посылали отпечатки пальцев, обнаруженные в такси, где был ранен из нагана шофер…

— Сегодня ночью шофер умер, — хмуро вставил Шехватов.

— Печально… — Дымокуров, словно отдавая дань памяти, сделал затяжную паузу и затем уже продолжил — По дактилоскопической формуле удалось установить, что владелец этих пальцев Жорж Вениаминович Коробченко. Его же отпечаток с дуговым узором остался на машине Зоркальцева возле ручки правой передней двери.

— Срочно объявите розыск Коробченко, — сказала Шехватову Маковкина.

Шехватов набросал текст розыскной ориентировки. Прочитав написанное, сделал несколько уточнений и попросил следователя-лейтенанта:

— Андрюша, двинь оперативно этот заказ в типографию. Расклеим портрет Жоржа Вениаминовича не только в Новосибирске, но и во всех районах области. Чтобы нигде ему укрытия не было.

Лейтенант вздохнул.

— Как же, Виктор Федорович, насчет помощи мне? Шехватов взглядом указал на Бирюкова.

— Вот Антон Игнатьевич попутно с розыском Зоркальцева займется и пожаром на его даче. Сейчас мы посовещаемся, потом он зайдет к тебе.

Однако совещанию не суждено было состояться. Позвонивший из райцентра Слава Голубев сообщил, что в Рожневском урочище колхозный пастух обнаружил убитого мужчину…

Глава IX

Оперативная машина мчалась с такой скоростью, что Антон Бирюков едва поспевал указывать шоферу проселочные повороты, по которым можно было сократить расстояние от Новосибирска до Рожневского урочища. Хмурая чаща показалась внезапно, когда петляющая среди березовых рощиц дорога приподнялась на взгорок. Плотная стена леса даже под ярким солнцем выглядела темной и непроницаемой.

Спустившись со взгорка, дорога прижалась к опушке. Машину сильно затрясло на корневищах, и шоферу пришлось сбавить скорость. Как он ни торопился, оперативная группа из райцентра во главе с прокурором и подполковником Гладышевым приехала к месту обнаружения трупа раньше. Бирюков еще издали у кромки леса увидел знакомый желтый «уазик». Рядом с «уазиком» щипала траву гнедая оседланная лошадь. Высокий белобородый старик, то и дело показывая кнутовищем на лес, о чем-то рассказывал окружившим его оперативникам. Тут же стояли два парня в механизаторских комбинезонах.

Маковкина, за ней Шехватов, Бирюков и эксперт-криминалист Дымокуров выбрались из машины на свежий воздух, пропитанный запахами травы и леса. После кратких приветствий подполковник Гладышев показал на парней-механизаторов.

— Понятых попутно привезли, — сразу обратился к старику. — Выкладывай, Силантьев, товарищам из Новосибирска, что нам рассказывал.

— Значится, Пчелка меня на мертвеца навела… — смущенно начал старик и вдруг, сунув два пальца в рот, так молодецки свистнул, что стоящий рядом с ним районный судмедэксперт Борис Медников, вздрогнув от неожиданности, шутливо перекрестился.

В одно мгновение из-за «уазика» стремительно выбежала породистая сибирская лайка. Подбежав к хозяину, она вскинула красивую голову, словно хотела спросить: «Зачем звал?»

Старик кнутовищем указал на собаку.

— Вот эта самая Пчелка, когда я пригнал коров к урочищу, ненормально вести себя стала. Собака она умная — на любого зверя бесстрашно идет. А тут лезет, дурная, под ноги Гнедку — того и гляди, лошадь запнется. Вот, думаю, разъязви тебя, испортилась собака! Спешился с мерина, наблюдаю за Пчелкой, она, родимая, совсем хвост поджала и шажками, шажками — к лесу. Вроде как за собой в урман зовет. Какой же, размышляю, зверюга там объявился?.. А собака по земле стелется — тянет в урман. Эх, думаю, надо глянуть. Потопал за Пчелкой. Десяток шагов по бурелому пролез — чую, мертвечиной пахнет, хоть нос затыкай. Не совру: испужался. Думаю-соображаю, а Пчелка дальше тянет. Шагнул еще пяток шагов, вижу — у вывернутой с корнями сухостоины земля разрыта и хворостины для прикрытия сверху наброшены. Пчелка оглядывается на меня, скулит, а сама тихонько начинает землицу лапами скрести. Гляжу — черная рука из-под земли. Тут мне враз стукнуло: это ж мертвяк зарыт! Выгребся проворно из урочища, влез на Гнедка да наметом — в сельсовет! Чтобы, значится, до районной милиции дозвониться…

Подполковник Гладышев посмотрел на затягивающегося папиросой прокурора, затем на Шехватова.

— Пойдем?..

— Одну минутку, — попросил эксперт-криминалист Дымокуров, доставая из объемистого кофра фотоаппарат.

Воспользовавшись заминкой, участники оперативных групп, не сговариваясь, разделились «по интересам». К Дымокурову подошел районный эксперт капитан милиции Семенов, Маковкина заговорила со следователем Лимакиным и прокурором, а Слава Голубев мигом оказался возле Бирюкова с Шехватовым, которые стояли рядом с подполковником Гладышевым.

— Кто, Игнатьич, по-твоему, там зарыт, а?.. — нетерпеливо спросил Голубев.

— Я не бабка-угадка, — ответил Антон. — Надо, Слава, вот что сделать… Вернешься отсюда в отдел — пригласи Шурика Ахмерова и узнай у него все возможное о Жорже Коробченко. Вместе они наказание в ИТК отбывали. Результат разговора с Ахмеровым сразу сообщи по телефону Виктору Федоровичу.

— Бу-сделано!

Дымокуров вышел с фотоаппаратом на клеверное поле, чуть не до стада, пасущегося неподалеку, и сфотографировал лес издали. Когда он вернулся к оперативникам, прокурор, придавив ногою окурок, сказал:

— Давайте, товарищи, рассредоточимся, чтобы одним заходом прочесать весь участок.

С первых шагов в урочище почувствовалась застойная сырость. Было тихо и душно. Под ногами оперативников затрещали старые, догнивающие в густой траве сучья. Впереди, как пулемет, застрекотала сорока. Перекликаясь с нею, скрипуче крикнула вспугнутая кедровка.

Шехватов и Маковкина шли по примятой колхозным пастухом тропке. По бокам от них пробирались через травяные заросли Бирюков с Голубевым. Позади — парни-понятые и оказавшийся в роли свидетеля бородатый пастух. Забежавшая вперед лайка быстро вернулась. Жалобно поскуливая, она стала жаться к ногам хозяина. Тот незлобиво ругнул собаку. Вскоре ощутимо почувствовался смердящий запах. В душном безветрии, казалось, этим запахом пропитан весь лес. Оперативники подошли к упавшей от старости дуплистой осине. У вывороченного корневища неестественно торчала из разрытой земли почерневшая кисть со скрюченными пальцами.

Аркадий Иванович Дымокуров с разных точек отщелкал несколько кадров. Все стояли молча, будто не знали, что делать дальше.

— Голубев, лопату! — приказал подполковник Гладышев.

Слава быстро сбегал к «уазику». Однако лопата почти не потребовалась. Труп одетого в джинсы и в синюю рубаху с засученными до локтей рукавами мужчины оказался зарытым, что называется, символически. Видимо, зарывавший его очень спешил. С левой стороны рубаха на трупе морщилась стянутыми складками от засохшей крови. На латунной пряжке поясного ремня выделялась выпуклая надпись «Консул».

Бирюков тихо сказал стоявшему рядом Шехватову:

— Зоркальцев…

Шехватов кивнул. Судмедэксперт Борис Медников раскрыл потертый саквояж и стал натягивать на потные руки резиновые перчатки. Кое-как натянув их, он наклонился над трупом и сразу отвернулся из-за удушливого запаха. Пришлось доставать из саквояжа предусмотрительно взятый респиратор. В защищающей маске судмедэксперт стал похожим на колхозника, работающего с ядохимикатами. Присев на корточки, Борис легонько смахнул с почерневшего лица трупа прилипшую землю. Хотя лицо заметно взялось тлением, в его чертах еще можно было обнаружить сходство с фотографией Зоркальцева.

Дымокуров опять щелкнул затвором фотоаппарата. Маковкина, придерживая у носа надушенный платочек, попросила судмедэксперта расстегнуть на трупе рубаху и обнажить грудь. Когда эксперт выполнил это, все увидели с левой стороны огнестрельную рану. Дымокуров снимал кадр за кадром. По просьбе Маковкиной Борис повернул труп спиной кверху. Чтобы осмотреть спину потерпевшего, разрезал ножницами рубаху. На спине никаких ранений не было. Медников принялся прощупывать вздувшуюся кожу.

— Нам, кажется, повезло… — глухо пробурчал он через респиратор и попросил Голубева подать из саквояжа скальпель.

Тренированным движением судмедэксперт сделал надрез под левой лопаткой, ловко извлек чуть сплющенную желтую пулю и положил ее на подставленный Дымокуровым чистый лист бумаги. Окружив эксперта-криминалиста, все стали рассматривать смертоносный кусочек металла. Пуля, без всякого сомнения, была от нагана. Задержал ее в трупе, как объяснил Медников, позвоночник потерпевшего, от которого она несколько срикошетила.

Ни документов, ни денег в карманах убитого не нашли. Маковкина с понятыми принялась писать протокол. Бирюков и Шехватов отошли в сторону, тихо заговорили.

— У меня давно возникло предчувствие, что Зоркальцев именно так закончил свою жизнь, — сказал Антон, глядя на заросший травою ствол поваленной осины.

— Далеко от этого места «Жигули» обнаружили? — спросил Шехватов.

— Километров на десять ближе к райцентру.

— Вывод?..

— Преступник после убийства Зоркальцева ехал к нам, но, видимо, побоялся с окровавленным сиденьем въезжать в райцентр… Смотри, там что-то чернеет, — показав на осину, вдруг проговорил Бирюков. Он подошел к осине и ногою отвел траву от ствола — из-под дерева высовывался угол раздавленного в лепешку черного «дипломата».

К Бирюкову с Шехватовым тут же подошли другие оперативники. Эксперт-криминалист щелкнул фотоаппаратом и только после этого осторожно вытащил «дипломат». Чемоданчик был пуст и так сильно расплющен, будто его проутюжили асфальтовым катком.

Глава X

На следующий день после выезда в Рожневское урочище Антон Бирюков ни свет ни заря сидел в кабинете милицейского следователя-лейтенанта и беседовал с ним о пожаре на даче Зоркальцева. Молодой лейтенант провел большую следственную работу. Единственным его промахом, пожалуй, являлось то, что он слишком поздно допросил официанта Милосердова. По горячему следу тот, конечно, мог бы вспомнить что-то конкретное о туристах-дальневосточниках, ужинавших в «Орбите» 25 мая. И опять же, винить следователя за этот промах было нельзя, так как, по свидетельским показаниям, Милосердое действительно уезжал из Новосибирска.

Бирюков долго рассматривал в материалах дела подклеенные фотоснимки пепелища и обгоревшей металлической канистры, обнаруженной на месте пожара. Еще раз внимательно изучил счет из «Орбиты», по которому можно было лишь предположить, что клиенты, судя по количеству заказанных блюд и спиртного, не принадлежали к прекрасному полу, и попросил лейтенанта рассказать об официанте Милосердове все, что ему известно. Лейтенант повторил вчерашний свой рассказ. В конце добавил:

— Одна из официанток при разговоре с глазу на глаз назвала Владимира Олеговича вежливым хамом и с юмором показала, как он подсчитывает клиенту стоимость заказа: «Пятьдесят да пятьдесят — рубль пятьдесят. Бутербродик с паюсной икоркой брали? Нет?.. Ну, что ж вы от такой прелести отказались! Надо было брать. Итого — два семьдесят».

— Эту официантку Клавой зовут? — спросил Антон.

— Да, молодая веселая девушка.

— По-моему, у нее какая-то неприязнь к Милосер-дову.

— Нет. Клава секретарь комсомольской организации в «Орбите» и беспощадна ко всем рвачам, не только к нему.

— Лично у тебя какое мнение о Милосердове?

— Лично мне Владимир Олегович хитрую бухгалтерию не демонстрировал. На вопросы отвечал, как говорится, копейка в копейку, но что-то в нем есть от налима, скользкое. Его уж если брать, то сразу за жабры. А у меня фактов мало.

— Говорят, он часто квартиры меняет…

— Да, за полгода в паспорте три прописки. Объясняет, что проводил последовательный обмен, чтобы поселиться в старом доме, планируемом к сносу. В будущем году, когда дом станут сносить, рассчитывает получить отдельную благоустроенную квартиру. Ловкость рук, конечно, но официально не возбраняется, — лейтенант смущенно покраснел. — Вообще-то повстречайтесь с ним. У вас опыта больше, чем у меня.

— Придется повстречаться…

Двухэтажный бывший купеческий особняк, где поселился Милосердое, Антон Бирюков нашел не сразу. Построенный еще в дореволюционные времена, полуразвалившийся дом каким-то чудом оказался почти в центре нового жилмассива, и, чтобы пробраться к нему, пришлось долго обходить длинные, как Великая китайская стена, многоэтажки. В замусоренном дворике возле дома на растянутых веревках сушились простыни, а на вкопанной у крыльца скамейке сидела сгорбленная старуха и, приглядывая поверх очков за сосредоточенно играющей в куклы девочкой, штопала шерстяной чулок.

Поздоровавшись с нею, Антон спросил:

— Не знаете, Милосердое дома?

— Наверно, дома. Недавно парень какой-то спрашивал его. Зашел в подъезд и пока не выходил, — не отрываясь от своего занятия, ответила старуха.

Бирюкову не хотелось начинать разговор с Милосердовым в присутствии постороннего. Чтобы выждать, когда парень уйдет, он заговорил со старухой. Та оказалась не особо разговорчивой и оживилась лишь после того, как Антон умышленно поинтересовался предстоящим сносом дома.

— К концу лета твердо обещают снести. Раныие-то в этот «особняк» желающих не было. Теперь же зачуяли, что снос близко, и отбою не стало от предложений на обмен, — иронично проговорила старуха. — Взять того же Милосердова — из благоустроенной комнаты в центре города перебрался к черту на кулички в нашу развалюху.

— Тихо живет?

— Как мышка. Толком и в лицо не знаю. То на работе он, то уезжает.

— Друзья к нему часто ходят?

— Нет. Только этот парень, что перед тобой пришел, последнее время чуть не каждый день домогался, когда, дескать, сосед из отпуска вернется.

Бирюков внезапно почувствовал необъяснимую тревогу.

— Где Милосердова квартира?

— Внизу. С крыльца — сразу направо, — старуха кивком показала на закрытое окно. — Вот это самое окошко.

Антон вошел в пахнущий древесной плесенью узкий коридор. Постучал в правую дверь. За дверью послышался шумок, затем вроде бы кто-то сказал приказным тоном: «Не открывай!» Пришлось стукнуть резче. Через незначительную паузу тихий мужской голос, как показалось Антону, заискивающе спросил:

— Кто?

— Милосердое здесь живет? — уклонился от ответа Бирюков.

— Кто спрашивает?

— Милиция. Откройте!

На этот раз пауза затянулась. Во дворе глухо стукнуло, как будто с разбегу кто-то упал. Тотчас сердито закричала старуха:

— Ошалел, паразит! Чтоб ты себе дурную башку свернул, окаянный!

Бирюков быстро выглянул из коридорчика во двор, но, кроме развешанных на веревках простыней и склонившейся над плачущей девочкой старухи, ничего не увидел. Он тут же вернулся к двери и громко сказал:

— Откройте немедленно!

Сразу щелкнул замок. Дверь отворилась. На пороге стоял щеголевато одетый, бледный, как полотно, молодой мужчина. По зеркальным очкам и забинтованной руке Антон догадался, что перед ним Милосердое. Строго спросил:

— Почему не открывали?

— Не мог… не знаю… грабитель… — перепуганным голосом невнятно забормотал мужчина.

— Вы Владимир Олегович Милосердов?

— Да.

— Я из уголовного розыска, Бирюков.

Антон, не дожидаясь приглашения, шагнул в небольшую комнату, заставленную старинной мебелью, словно антикварный магазин. Совсем недавно закрытое окно, на которое показывала с улицы старуха, теперь было распахнуто настежь. Кое-как протиснувшись к нему, Антон посмотрел во двор. Старуха успокаивала девочку. Бирюков с досадой понял происшедшее, но на всякий случай, чтобы удостовериться, спросил:

— Что случилось, бабушка?

Старуха подняла сердитое лицо:

— Парень, до тебя пришедший, из этого окошка выпрыгнул. Чуть не затоптал, обормот, внучку!..

Бирюков повернулся к застывшему у порога, словно изваяние, Милосердову:

— Объясните, Владимир Олегович…

— Не знаю, не могу понять…

Милосердое затряс короткими рыжими кудрями. Выглядел он настолько перепуганным, что, казалось, никак не может прийти в себя. «Или способный артист, или здесь действительно произошло что-то ошеломляющее», — подумал Антон и сказал:

— Давайте присядем, надо серьезно поговорить.

Милосердое, как ванька-встанька, закивал головой. Он угодливо предложил Бирюкову старинный стул с гнутыми ножками. Сам же прихлопнул створки распахнутого окна, старательно задвинул шпингалеты и уж затем, будто враз обессилев, почти упал в кресло-качалку. Видимо, стараясь взять себя в руки, принялся медленно раскачиваться. При каждом движении назад-вперед зеркальные очки вспыхивали солнечными зайчиками. Это раздражало Бирюкова, однако Антон терпеливо ждал.

Кое-как успокоившись, Милосердое мало-помалу заговорил. По его словам выходило, что минут двадцать назад в квартиру буквально ворвался незнакомый парень в черных очках и шляпе. Угрожая пистолетом, стал требовать деньги: «Чем больше, тем лучше!» Перепугавшийся Милосердое стал объяснять налетчику, что отпускные потратил на поездку в деревню, а других денег у него в квартире нет. Парень, не выпуская из рук пистолета, начал делать «форменный обыск». Когда раздался первый стук в дверь, он щелкнул взведенным курком, насторожился и запретил открывать. Когда же за дверью послышалось: «Милиция. Откройте!», распахнул окно и выскочил.

Бирюков попросил хотя бы в общих чертах обрисовать форму пистолета. Милосердое с помощью пальцев изобразил нечто похожее на наган. Заметив на его безымянном пальце свежую ссадину, Антон поинтересовался:

— Чем повредили?

— Палец?.. — Милосердое поморщился. — Грабитель сорвал перстень.

— Серебряный, с бирюзой? — почти наугад спросил Антон.

— Да, да.

— Где и когда этот перстень покупали?

— У одной знакомой девушки, недавно.

— Владимир Олегович, называйте имена и фамилии своих знакомых, — попросил Бирюков.

— Собственно, зачем такие подробности?.. — Милосердое уставился на Антона непроницаемыми стеклами очков. — Допустим, у Лели Кудряшкиной купил. Вам это о чем-то говорит?

— О многом. Сколько заплатили?

— Пятьсот рублей. Можете проверить — Кудряшкина не отопрется.

«Уже проверял — отпирается», — озабоченно подумал Антон, а вслух спросил, почти равнодушно:

— Геннадия Митрофановича Зоркальцева знаете?

— Пару раз, кажется, видел на квартире у одних знакомых, — по инерции уклончиво ответил Милосердое и сразу извинился. — Простите, у Харочкиных, видел. Зоркальцев готовит их дочь к поступлению в институт.

Сказал «готовит», а не «готовил», как будто не знал, что Зоркальцева уже нет в живых. Это не ускользнуло от внимания Бирюкова, и он без всяких обиняков спросил:

— Вы действительно собираетесь жениться на Анжелике Харочкиной?

На лице Милосердова появилось не то удивление, не то растерянность, однако ответил он очень спокойно:

— Действительно.

— Знаете, что у них произошло с Зоркальцевым?

— Знаю — ничего не произошло. Это очередная глупость Людмилы Егоровны. Думаю, она исправит свою ошибку. Зоркальцев ни в чем не виноват.

— Вы уверены в этом?

— Да. Анжелика утверждает, что мама нафантазировала на репетитора.

— У вас с Анжеликой приличная разница в возрасте…

Милосердое опустил голову.

— Это не имеет существенного значения.

— Позвольте нескромный вопрос. Почему вы, человек с высшим педагогическим образованием, работаете официантом?

Переставший было раскачиваться Милосердое вновь засверкал стеклами очков и, видимо, решил отделаться шуткой:

— Судьба играет человеком…

— Хотелось бы, Владимир Олегович, услышать от вас серьезный ответ, — сказал Бирюков.

Милосердое резко остановил кресло-качалку, уставился очками в пол. После некоторого раздумья заговорил:

— Свою педагогическую карьеру я испортил в зародыше, когда, закончив институт, вместо школы пошел работать переводчиком в «Интурист». Намерения были серьезные. Хотел в совершенстве овладеть языком, так сказать, при постоянном живом разговоре с иностранцами. Не получилось. Друзья подвели. Одному хотелось иметь импортные джинсы, второму — свитер, третьему— пачку зарубежных сигарет. По легкомыслию молодости я старался выполнять дружеские заказы и… пришлось с «Интуристом» расстаться. Работать в школе побоялся — многое из педагогики забыл. А куда еще с моей специальностью устроишься?.. Случайно попалось объявление: «Тресту ресторанов требуются официанты». Рассчитывал поработать временно, чтобы иметь кусок хлеба, но в конце концов решил кормиться по принципу: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— Ну и как эта «синица» кормит?

— Не жалуюсь, концы с концами свожу… — Милосердое чуть улыбнулся и вдруг сменил тему. — Вы, кажется, сказали, что ваша фамилия Бирюков?..

— Да, моя фамилия Бирюков, — подтвердил Антон.

— Вы родом не из Березовки?

— Оттуда.

— Галину Терехину знаете?

— В одной школе десять лет учились.

— О! Значит, это о вас я так много наслышан. Терехина ведь первая моя жена.

— Почему не ужились с ней? В школе Галка была жизнерадостной и бескомпромиссной девчонкой.

— Такой же идеалисткой и осталась. Готова, как в старину говорили, перебиваться с хлеба на квас, но — упаси бог! — только бы чтоб люди не подумали, что живем не по средствам. Так и жили с ней несколько лет: купим какую-нибудь вещь и впору хоть у соседей на троллейбус пятак занимай… — Милосердое несколько раз качнулся. — Не вынес я такой жизни, ушел от Галины. Честно сказать, теперь жалею…

— К чему вы этот разговор завели? — прямолинейно спросил Антон.

— Чтобы предупредить вас — у Галины может быть негативное впечатление обо мне. Не каждому слову надо доверять.

— Мы обычно не только доверяем, но и проверяем.

— Конечно, конечно…

Милосердое, похоже, успокоился и вроде позабыл о недавно пережитом потрясении. Говорил он, как правильно подметил следователь-лейтенант, с некоторым замедлением, будто прислушивался к каждой фразе. От этого речь получалась задумчивой, плавной. Внимательно наблюдая за ним, Бирюков никак не мог представить его в роли «вежливого хама». Перед Антоном сидел культурный, сдержанный человек, сознающий прошлые свои ошибки и оценивающий их несколько иронично. Одет Владимир Олегович был в светлые, тщательно отутюженные брюки и перетянутую в талии пояском японскую пижаму с закрытым воротом и широкими, как у кимоно, рукавами.

Бирюков обвел взглядом необычную обстановку комнаты: старинный инкрустированный шкаф; часы с безжизненной медной тарелкой маятника, деревянный резной футляр которых упирался в потолок; огромный купеческий буфет с причудливой резьбой и золотыми полосками на дверцах. Несмотря на допотопное производство, мебель сохранилась хорошо, и Антон по достоинству оценил труд старинных мастеров, умевших делать вещи на века. Особенно прочно выглядел покрытый зеленым сукном письменный стол на точеных ножках. На столе возвышался бронзовый чернильный прибор с огромным взлетающим орлом. Современный телефонный аппарат рядом с ним казался игрушечным.

Вероятно заметив, что Антон рассматривает мебель, Милосердое, будто оправдываясь, сказал:

— Нравится мне старина — износу ей нет. У наследников знаменитого профессора почти за бесценок купил.

В заставленной мебелью комнате было душно. Бирюков, чтобы вытереть вспотевший лоб, потянул из кармана пиджака носовой платок и услышал, как об пол стукнулась расческа. Нагнувшись за ней, Антон заметил у стола блеснувшую целлофановой оберткой коричневую книжицу. Вместе с выпавшей расческой поднял ее — это было водительское удостоверение Зоркальцева.

— Так… Объясните, каким образом этот документ оказался у вас? — хмуро проговорил Бирюков.

Милосердое сверкнул стеклами очков.

— Наверное, у парня из кармана… — внезапно заволновался он. — Да, конечно же!.. Парень, когда выхватил пистолет, стоял на этом самом месте. Честное слово! Не верите?..

— Верю, — сказал Антон, решив про себя, что пора начинать разговор, ради которого пришел сюда. — Владимир Олегович, где находится дача Зоркальцева?

— Представления не имею! — торопливо выпалил Милосердое, видимо, не ожидавший столь быстрой смены разговора.

— О том, что дача сгорела, конечно, знаете?

— Следователь говорил. Даже выписанный мною счет показывал.

— Не вспомнили тех клиентов?

— Не вспомнил.

Очень быстрый ответ насторожил Бирюкова. Антон еще острее почувствовал раздражающее влияние поблескивающих зеркальных очков, сквозь которые совершенно не просматривались глаза собеседника, и спросил:

— Почему, Владимир Олегович, даже в комнате не снимаете ваши очки?

— Глаза болят. В деревне помогал родственнику строить гараж и так насмотрелся на электросварку, что врачи предупредили: без темных очков — ни шагу.

Милосердое крепко сжал сцепленные в пальцах руки. Внешне он выглядел спокойно, и это показалось Бирюкову неестественным. По наблюдениям Антона, люди, подвергшиеся нападению вооруженных грабителей, как правило, очень долго не могли прийти в себя.

— Какие деньги требовал от вас парень? — опять задал вопрос Бирюков. — Задолжали ему?

— Первый раз в жизни его видел.

— Как он выглядел?

— Ростом — средний. В летней рубашке, джинсах, шляпе и в темных очках — типичный бандит. Цвет одежды, естественно, назвать не могу — у самого очки с темными стеклами…

Милосердое, видимо машинально, хотел показать Бирюкову цвет своих очков, на какой-то миг приподнял их, но, спохватившись, водворил на прежнее место. Однако Антон успел заметить, что на воспаленных веках нет ресниц.

— Что с вашими глазами? — быстро спросил Бирюков.

— Говорю, электросварки нахватался.

— Так сильно, что даже ресницы сожгли?

— Это врачи так… лечили…

— Первый раз встречаюсь с таким лечением, — недоверчиво проговорил Бирюков, осененный внезапной догадкой. — Владимир Олегович, ведь это вы сожгли дачу Зоркальцева.

— Ошибаетесь, — очень спокойно ответил Милосердое, но от взгляда Бирюкова не ускользнуло, как у того задрожали руки.

— В какой поликлинике лечили глаза? — пошел в наступление Антон.

Руки Милосердова задрожали сильнее.

— Какая разница?

— Сейчас позвоню, и врачи наверняка подтвердят, что у вас был ожог, — Антон протянул руку к телефону. — Так где лечились?

— Нигде не лечился, — вроде бы со злостью сказал Милосердое после долгого молчания. — А глаза действительно обжег… у костра на рыбалке.

— Кто может подтвердить?

— Со мной никого не было. Перепил и сунулся сдуру в пламя.

— Зачем же об электросварке и врачах солгали?

— Без задней мысли. Неудобно в пьянстве признаваться.

Бирюков интуитивно почувствовал, что Милосердое изворачивается. Надо было действовать решительно. Антон набрал номер Шехватова. Едва в телефонной трубке послышался знакомый голос, сказал:

— Виктор Федорович, звоню из квартиры Милосердова. Приезжайте срочно со следователем и прокурором. Придется делать обыск…

— Не надо! Не позволю!.. — Милосердое внезапно вскочил с кресла-качалки, протянул руку к трубке, словно хотел вырвать ее из рук Бирюкова.

Антон отстранился.

— Почему не позволите? Мы ведь не самодеятельный спектакль разыгрываем. Все будет по закону.

— В моей квартире нечего искать! Ищите бандита, который хотел меня ограбить.

— Виктор Федорович, срочно приезжайте, — сухо сказал Антон и, положив трубку на аппарат, встретился взглядом с зеркальными очками Милосердова. — До приезда следственно-оперативной группы у вас есть время искренне рассказать всю правду. Поймите, что с вами не в бирюльки играют и что на языке юристов есть определение, называемое чистосердечным признанием…

Милосердое, обмякнув, опустился в кресло. Какое-то время он в упор глядел на Антона. Затем его будто прорвало:

— Я действительно поджег дачу Зоркальцева. Из ревности поджег! Хочу жениться на Анжелике Харочкиной, а Зоркальцев роман с ней завел, увеселительные вечера стал на даче устраивать! У меня разум помутился, взял канистру с бензином. Когда поджигал, пламя опалило лицо. Я готов возместить Зоркальцеву причиненный ущерб. Все заплачу, все… — И заплакал по-детски, навзрыд.

Зрелище было не из приятных. Бирюков поморщился.

— Куда исчез Зоркальцев, знаете?

— Честное слово, не знаю, — захлебываясь слезами, с трудом выдавил из себя Милосердое. — Последний раз он заезжал ко мне, как бы не соврать… Одиннадцатого июня. Да, да! Одиннадцатого…

— Зачем?..

— Чтобы купить… — Владимир Олегович вяло показал рукой через плечо, — этот старинный гарнитур.

— Не сторговались?

Милосердое достал из кармана пижамы носовой платок и стал вытирать щеки под очками.

— Сторговались на семи тысячах. Геннадий утром свозил меня к нотариусу, чтобы заверить расписку в получении от него денег, потом привез деньги. Сказал, вечером подгонит за покупкой грузовик, но до сих пор не приезжает. Уже который день пошел…

— В какое время он был у вас?

— К нотариусу мы ездили после девяти утра, а деньги Геннадий привез где-то около одиннадцати. Точно не могу сказать, не помню.

— В машине с Зоркальцевым никого не было?

— Когда к нотариусу ездили, не было. А когда деньги он привез, я машину его не видел.

Бирюков обвел взглядом мебель.

— Не много ли семь тысяч за это? Вы ведь говорили, будто за бесценок купили…

— Но это же антиквар! — Милосердое вроде бы оживился. — Семь тысяч — дешевизна. Я сам столько же отдавал, но понадобились деньги на машину. Вот Зоркальцев и уговорил меня.

— Он не подозревал вас в поджоге дачи?

— Нет, конечно.

— Зоркальцевские деньги у вас?

— У меня.

— Покажите.

Милосердое очень тяжело, словно это стоило ему больших усилий, поднялся из кресла, втиснулся в узкую щель между купеческим буфетом и шифоньером, дольше минуты что-то там передвигал и наконец, выбравшись оттуда, положил перед Антоном на стол семь денежных пачек, упакованных крест-накрест стандартными бумажными обертками. Одна из оберток была разорвана.

Дрожащим пальцем Милосердое указал на нее.

— Из этой тысячи я отдал пятьсот рублей Леле Кудряшкиной за бирюзовый перстень.

— Где Кудряшкина его взяла?

— Не знаю. Говорила, подарок, но чей — не сказала.

— Значит, парень именно эти деньги требовал?

— Да, кричал: «Выкладывай семь тысяч, которые получил от Зоркальцева!»

— Откуда он узнал о вашей сделке?

— Понятия не имею. Кроме меня и Геннадия, об этом никто не знал. Какое-то роковое стечение обстоятельств…

— Но хоть что-то можете объяснить?

— Не могу! Я ничего не знаю…

За окном послышался шум мотора. Бирюков глянул в окно и увидел оперативную машину. При официальном допросе, проводимом в присутствии прокурора, Милосердое полностью признал себя виновным в поджоге дачи Зоркальцева и, по его словам, готов возместить причиненный ущерб или нести за совершенное преступление уголовную ответственность. Когда же разговор зашел о самом Зоркальцеве, Владимир Олегович так слезно начал доказывать прокурору свою непричастность к исчезновению Геннадия Митрофановича, что на него неприятно стало смотреть.

Никто не поверил, конечно, в то, что Милосердое поджег дачу из-за ревности. Скорее всего причиной было какое-то деловое соперничество между ним и Зоркальцевым. Но в чем?.. Милосердое продолжал упорно твердить об Анжелике, а Зоркальцев не оставил никаких свидетельств на этот счет.

Глава XI

Вернувшись в отдел, Бирюков с Шехватовым принялись обсуждать внезапно сложившуюся ситуацию. Разговор прервался телефонным звонком. Из дежурной части сообщили, что туда обратилась гражданка, утверждающая, будто на расклеенной по городу листовке опознала своего бывшего ученика Жору Коробченко.

— Направьте ее ко мне, — сказал дежурному Шехватов.

Вскоре в кабинет вошла высокая пожилая женщина с седыми коротко стриженными волосами. Она медленно села на предложенный Шехватовым стул и тяжело вздохнула:

— Моя фамилия Юдина, зовут Марией Федоровной. Сорок лет в школе учительствовала, теперь пенсионерка… — женщина опять тяжело перевела дыхание. — Час назад из хлебного магазина вышла. Вижу, милицейский товарищ листовку приклеивает, где… разыскивает милиция. Подошла — батюшки! Жору Коробченко ищут. А я видела его в начале этого месяца на вещевом рынке. Понимаете, в воскресенье пошла на рынок, чтобы купить приличный воротник к зимнему пальто. В мастерской всякую ерунду предлагают… И вот на рынке столкнулась с Жорой, только что купившим у какого-то мужчины прекрасную шкурку голубого песца…

— Внешность того мужчины запомнили? — воспользовавшись паузой, спросил Шехватов.

— Пожалуй, в пенсионном возрасте, щупленький, лысый… Одет, как раньше говаривали, по-крестьянски, но в собственной машине ездит.

— Какой марки машина?

— «Жигули» или что-то в этом роде. Новешенькая, вишневого цвета.

Шехватов переглянулся с Бирюковым:

— Кажется, Тюленькин. — И опять спросил Марию Федоровну: — Коробченко при вас покупал шкурку?

— Нет, я встретила Жору уже с песцом.

— Почему решили, что он у этого мужчины купил песца?

— В тот день на рынке больше ни у кого песцов не было. Попробовала поторговаться — не по карману. Пятьсот рублей шкурочка!.. Видимо, Жора дешевле сторговался.

— Зачем ему понадобился песец?

— Ох уж этот Жора… — Юдина грустно покачала головой. — Как всегда, вдохновенно стал лгать, невесте подарок. А какая у него может быть невеста, если он только-только из колонии вышел? Еще прихвастнул, что работает в геологоразведке, не пьет теперь. У него ведь все несчастья из-за пьянки…

— Давно его знаете?

— В начальных классах учила. Очень способный был мальчик, но алкоголь сгубил. Видимо, у Жоры это от отца — неизлечимого алкоголика. А мама Жорина была прекрасная женщина. Как и я, учительницей работала. Мы с ней параллельные классы вели. Ох, сколько Фаина Андреевна маялась со своим муженьком! И лечила, и чего только не делала — все впустую. Так в пьяном угаре и погиб человек. Два с лишним года находился на принудительном лечении. Едва вышел оттуда — встретил шофера-дружка. На радостях так отметили встречу, что вместе ухнули на самосвале с моста в речку. Оба и погибли.

Бирюкову тотчас вспомнилась последняя встреча с Лелей Кудряшкиной и рассказ Лели о том, как ее отец «по пьяной лавочке кувыркнулся на самосвале».

— Мария Федоровна, в каком районе это было? — быстро спросил Антон.

— В Мошковском.

— Вы там жили?

— Я и теперь там живу. Приехала в Новосибирск погостить к сыну да вот загостилась второй месяц.

— А как фамилия шофера, который погиб с отцом Коробченко?

— Кудряшкин.

— Вы его дочь знаете?

— Как же не знать. Леля с Жорой у меня в одном классе учились… Славная была девочка, но рано осталась без родителей. После десятилетки уехала в Новосибирск и где-то здесь затерялась.

— Вам хотелось бы ее повидать?

— Разумеется!

Бирюков вырвал из записной книжки листок, написал на нем адрес и номер телефона и протянул Юдиной:

— Вот Лелины координаты.

— Спасибо, — поблагодарила Мария Федоровна.

— Как Жора относился к Леле? — спросил старую учительницу Шехватов.

— Дружили они. Ох уж этот Жора… Очень способный, эмоциональный был мальчик, но, знаете, с какой-то болезненной тягой к отрицательным поступкам. Первоклассником я застала его у школьного туалета с папиросой. Прикуривать еще не умел. Просто поджигает спичкой табак — тот, естественно, не загорается. Спрашиваю: «Зачем ты это делаешь?» Смутился: «Интересно, Марь-Федоровна, попробовать. Не говорите маме, честное слово, больше не буду». Однако во втором классе уже покуривал основательно, и ни Фаина Андреевна, ни я так и не смогли уберечь его от пагубной привычки. А вот другой случай… Фаина Андреевна от постоянных неурядиц с алкоголиком-мужем страдала расстройством сна. Врач прописал ей снотворное. И, знаете, Жора утащил у мамы эти таблетки. Усыпил чуть не весь класс, а сам наглотался больше всех. Врачи чудом спасли от отравления. В пятом классе он выпил вина. Все всполошились, стали контролировать Жору. Он выправился, стал хорошо учиться. Схватывал новый материал прямо на лету, участвовал в художественной самодеятельности, замечательно рисовал. Восьмой класс закончил в числе лучших. А после восьмого что-то опять сломило его. Самое, знаете, удивительное в том, что после каждого проступка Жора понимал свою вину, раскаивался, но через неделю-другую опять срывался. Десятилетку закончил с грехом пополам, однако прекрасно сдал вступительные экзамены в Омское художественное училище. Фаина Андреевна заботливо проводила сына на учебу, одела его с иголочки, а через полгода прилетела страшная весть — Жора арестован за кражу. У Фаины Андреевны не выдержало сердце — инфаркт… Хоронили ее без меня. По решению педсовета я срочно уехала в Омск, где Жора привлекался к суду, чтобы выступить, так сказать, в качестве законного представителя несовершеннолетнего подсудимого, поскольку Жоре в ту пору еще не было восемнадцати. На суде мне довелось узнать все подробности. Оказывается, в училище Жора учился нормально всего около трех месяцев. Затем стал избегать сокурсников, нашел компанию сомнительных дружков, стал бесконтрольно выпивать. Выпивка, разумеется, требует денег. Жора быстренько распродал справленные мамой вещи и… Тут-то и сговорили собутыльники его на кражу. Следствие было проведено тщательно, вина Жоры доказана. Да и сам он ничего не отрицал.

— Мария Федоровна, — обратился к Юдиной Бирюков, — при встрече с вами на рынке Коробченко не говорил о Кудряшкиной?

— Ни слова. Знаете, какой-то встревоженный был, и разговор толком не получился. Мне показалось, будто Жора испугался меня… Откуда у него деньги на песца?

— А сплутовать он не мог?

— Каким образом?

— Есть такой «кукольный» прием. В базарный день мошенник присматривает простоватого торговца и азартно начинает торговаться. Договорившись о стоимости покупаемой вещи, разрывает банковскую упаковку на денежных купюрах и дает пересчитать деньги продающему. Тот убеждается в достоверности суммы, но мошенник вдруг начинает колебаться — стоит ли покупать? Под этим предлогом он забирает деньги у продающего и на какой-то момент сует их к себе в карман. Затем сразу «А, была не была! Покупаю!» И тут же, под шумок, вручает продающему пачку денег, но уже не ту, которую продающий пересчитывал, а «куклу», где купюры под упаковкой лишь сверху да снизу прикрывают нарезанную по их формату бумагу. Торговец спокойно прячет «куклу» в карман и обнаруживает, что его надули, как правило, уже дома…

Старая учительница задумалась:

— А это похоже на Жору, в школе еще любил разные фокусы. Но ведь вместе с этой… как вы сказали, «куклой» у него должны быть и настоящие деньги в упаковке. А откуда они у Коробченко, если он недавно из колонии?

— Видимо, раздобыл, — сказал Шехватов.

Ответив еще на несколько вопросов, Мария Федоровна поднялась уходить. У порога она внезапно остановилась и досадливо махнула рукой.

— Ох, годы, годы… Самого главного, ради чего пришла, не сказала. В листовке написано, будто Коробченко вооружен. По-моему, это ошибка. При всех своих отрицательных качествах Жора никогда не отличался агрессивностью. Он от природы труслив, как ягненок.

— В критических ситуациях, бывает, и ягнята показывают зубы, — ответил Шехватов.

Юдина, попрощавшись, вышла из кабинета. Бирюков с Шехватовым молча посмотрели друг на друга.

— Вот, Виктор Федорович, и появилась точка пересечения пути Коробченко с Тюленькиным — барахолка, — сказал Антон. — Выходит, уже до угона «Лады» они встречались. И голубого песца Леле на шапку подарил Коробченко. Любопытно, на какие деньги Жора купил эту шкурку?..

— Надо тебе вечером еще раз побывать у Кудряшкиной, — вместо ответа посоветовал Шехватов.

Однако в этот вечер встретитьстя с Лелей Бирюков не смог. По словам разговорчивой бабы Зины Петельки-ной, Кудряшкина после работы с полчасика побыла дома и куда-то исчезла. Антон терпеливо просидел со старушкой у телевизора до конца программы и вынужден был уйти в гостиницу ни с чем.

Глава XII

Утром в областной отдел розыска позвонил из райцентра Слава Голубев. Как всегда, на одном дыхании он выложил информацию: Коробченко прислал Шурику Ахмерову открытку, в которой срочно требует сто рублей.

— Требует. Вот она, у меня в руках, эта открытка.

Голубев перевел дыхание.

— Требует. Вот она, у меня в руках, эта открытка. Читаю дословно: «Немедленно шли телеграфом до востребования сто знаков». Ни подписи, ни адреса нет. На открытке — штемпель Новосибирского главпочтамта с позапрошлым числом. Почерк — загляденье! Шурик говорит, кроме Коробченко, так никто не пишет, И еще, Игнатьич… в колонии Шурика «учили», что адресом в таких посланиях является штемпель отправления, то есть на Новосибирский главпочтамт надо денежки посылать.

— Ну, это и без «учителей» ясно. Еще какие новости?

— Все! Шурик сказал, фигу пошлет.

— Как он отзывается о Коробченко?

— Говорит, в колонии мировой парень был. Не задирался и героя из себя не строил, как некоторые другие.

— Тюленькин как?..

— Замкнул свою «ладушку» в гараж, пешком ходит на работу.

Бирюков пересказал показания старой учительницы о покупке Жорой голубого песца и попросил Славу по возможности выяснить у Тюленькина, когда тот был на барахолке последний раз.

— Да разве ж барыга скажет правду! — прочастил Слава.

— Через соседей узнай, свидетелей поищи. Пойми, Славочка, это очень для нас важно.

— Я-то понимаю. Гражданин Тюленькин — без понятия. Ладно, Игнатьич, постараюсь!

Когда Бирюков положил телефонную трубку, слышавший весь разговор Шехватов озабоченно проговорил:

— Коробченко лихорадочно ищет деньги. Как бы он еще не наделал бед.

— Надо главпочтамт взять под наблюдение, — сказал Антон.

— Немедленно возьмем. А ты не откладывай встречу с Кудряшкиной.

Бирюков поднялся. До завода, где работала Леля, он доехал на троллейбусе, Моложавый, с черными усиками заместитель директора по кадрам, заглянув в предъявленное Антоном удостоверение личности, мигом насторожился:

— Кудряшкина трудится добросовестно, дисциплину не нарушает, и, то сказать… мастер никаких претензий не имеет.

— У розыска тоже к ней претензий нет, — успокоил Бирюков. — Свидетелей ищем. Позвоните, чтобы Кудряшкиной разрешили на час с работы отлучиться.

— Пожалуйста, — протягивая руку к телефону, согласился замдиректора.

Через несколько минут Леля вышла из заводской проходной. Увидев поджидающего ее Бирюкова, она ничуть не удивилась. Сунув замасленные руки в карманы синего рабочего халата, небрежно бросила:

— Привет. Явились, не запылились.

— Стараюсь работать без шума и пыли, — улыбнулся Бирюков. — Прошлым вечером домой к тебе приходил, но, увы…

— Вечерами я на дело ухожу.

— Жаргончик…

— С кем повелась, от того и набралась.

— От Жоры Коробченко?

— Ой, мама родная, опять про Жору.

— Почему «опять»?

— Потому, что кончается на «у». Вчера после работы едва заявилась домой — Мария Федоровна звонит. Бывшая учительница моя. В гости пригласила. И вот до глубокой ночи с ней о житье-бытье да о Жорике говорили. То, что алкашом Жорка стал, дураку ясно, но в убийстве зря его подозреваете. Коробченко, как воробей в сухих вениках: шороху много, а не страшно.

Лицо Кудряшкиной было усталым. Видимо, не выспалась и утром торопилась на работу. С безоблачного неба пекло яркое солнце. Бирюков кивком показал на пустуюшую скамейку в затененном сквере рядом с проходной. Предложил:

— Сядем?..

Кудряшкина, не вынимая рук из карманов халата, молча прошла впереди Антона к скамейке. Усевшись на краешек, грубовато сказала:

— Долго трепаться некогда — дырки надо сверлить. За это деньгу мне платят. Спрашивай без дипломатии. Что знаю — скажу, чего не знаю — извини. Мне терять нечего.

— Когда последний раз виделась с Коробченко? — спросил Бирюков.

— Когда песца на шапку принес. Дай сигарету.

— Я некурящий.

Леля, хмыкнув, уставилась взглядом на носки своих простеньких туфель.

— Слава богу… Чуть не сорвалась, дура… Короче, песец обошелся мне в двадцать рублей, а занимала я Жорке пятьсот. Четыреста восемьдесят он вернул вместе с песцом. Деньги эти перехватила на пару дней у соседки, бабы Зины Петелькиной. Не веришь, у нее спроси. Баба Зина не соврет.

— Когда это было?

— Перед тем, как Зоркальцев потерялся. Когда Мария Федоровна встретилась с Жоркой на барахолке.

— Какими купюрами ты давала Коробченко деньги?

— Разными, — Кудряшкина с усмешкой глянула на Антона. — Еще и номера спросишь?

Бирюков пропустил иронию мимо ушей.

— Вернул он тебе какими?

— Новенькими, как из Госбанка, десятками.

— Не говорил, где взял?

— Я первый раз сорок восемь новых десяток в руках держала, удивилась: «Ты, фраер, однако, банк ломанул?» Жорка засмеялся: «Не, сберкассу».

— После исчезновения Зоркальцева виделась с Коробченко?

Леля вновь принялась рассматривать носки туфель. Ответила не сразу.

— Забегал как-то Жорка ко мне домой. Попросил рубашку состирнуть, засиделся и заночевал. Утром я его выпроводила и на работу ушла. Больше не видела.

— Кровавых пятен на рубашке не было?

— Нет.

— Честно, Леля?..

— Честно говорю, крови не было, а в кармашке… шоферское удостоверение Генки Зоркальцева было.

— Каким образом оно к Коробченко попало?

— Сказал, вроде у дома Милосердова нашел. Хотел в ГАИ сдать, да позабыл.

— Коробченко знаком с Милосердовым?

— Расспрашивал меня: кто такой, кем работает, где живет…

— Нелогично. Удостоверение нашел у дома Милосердова, а сам спрашивал тебя, где тот живет…

Леля растерянно уставилась Антону в глаза.

— Честно так было. Сначала про дом сказал, а потом расспрашивать начал. До меня этот «юмор» сразу не дошел.

— Что ему ответила?

— Ну, естественно, рассказала, где последняя хата Милосердова находится.

— Вещи какие-нибудь у Коробченко были?

— Какие у алкаша вещи? Шляпа да куртка.

— А еще?

— Бутылка «Агдама» и плавленый сырок.

— А наган?..

— Чего?.. Не видала никакого нагана. И Жорка о нем не хвастал. Честно, я выпивать отказалась. Жорик один всю бутылку замочил и растрепался, как заяц во хмелю.

— О Зоркальцеве не упоминал?

— Когда мне перстень с бирюзой… — Кудряшкина болезненно поморщилась, словно нечаянно прикусила язык. — Нет, о Зоркальцеве особого разговора не было.

— Не «особый», выходит, был?

— Да ну тебя! Прилип, как банный лист…

— Ты же обещала сказать все, что знаешь.

— Обещанного три года ждут.

— Такой срок нас не устраивает. Коробченко может в ближайшие дни неприятностей наделать.

— Не бойся, ничего не наделает, лопух болтливый… — Леля мельком глянула на Антона. — Правда, Зоркальцева убили?

— Правда.

— Не Жоркиных рук это дело.

— Чьих же?

— Наверно, гарсон Милосердое Генку прикончил. Дачу-то зоркальцевскую он спалил. Анжелика, дура красномордая, мне похвасталась, что из ревности он…

— Что Зоркальцев с Милосердовым не поделили?

— Дураку ясно, не Анжелику.

— Что же?..

— Деньги. Жорка своими глазами видел, как Зоркальцев получил в Центральной сберкассе семь тысяч и… канул.

— Каким же образом его перстень с бирюзой к тебе попал?.. Не тяни, Леля, время. Милосердое признался, что у тебя купил перстенек за пятьсот рублей. Выходит, ты — соучастница преступления…

— Офонарел?! — Кудряшкина широко открытыми глазами уставилась на Бирюкова. — Перстень Жорка нашел вместе с Генкиным шоферским удостоверением. Попросил кому-нибудь толкнуть, мне Милосердое подвернулся. Какое тут соучастие?

— Зачем же к Фарфорову пошла?

— Затем, чтобы узнать, не фальшивый ли камешек. Жорка понятия не имел, за сколько можно продать эту цацку, а Вадька разбирается. Вот и поперлась, дура.

— Что спросила?

— Ой, мама родная! Это Вадим меня спросил: «Зоркальцева?» Я говорю: «Чо, правда Генкин?» Фарфоров, как всегда, плечами вздернул, мол, кто его знает. Да если б он мне сказал…

— Леля, где Коробченко обитает?

— Не знаю.

— По телефону не звонит?

Кудряшкина отвернулась.

— Леля, — укоризненно заговорил Антон, — поверь, мы задержим Коробченко и без твоей помощи, но тогда могут выясниться факты не в твою пользу. Зачем тебе это надо? Ты и без того наделала глупостей. Теперь вроде одумалась, стала жить по-человечески, и опять все насмарку. Почему молчишь? Звонит или нет Коробченко?

— Утром сегодня звонил, — наконец тихо ответила Кудряшкина. — Хотел, когда вернусь с работы, в гости зайти.

— Я приду раньше. Можно?

Леля даже вскочила со скамейки.

— Не вздумай! Задерживай Жорку где хочешь, только не в моей квартире. Он же сразу поймет, кто его заложил. А если вышку схлопочет? С какой совестью буду жить после этого?

Бирюков тоже поднялся, посмотрел на часы.

— Ладно, Леля, пожалуй, ты права. Спасибо за откровенность.

— Чего уж… — Кудряшкина носком туфли прочертила на песчаной дорожке полосу и, не поднимая на Антона глаза, натянуто усмехнулась. — Вместо спасибо… прошу, не рассказывай Марии Федоровне про мое общение с разной сволочью. Знаешь, вчера она всю душу мне разбередила. Говорила как с родной дочкой. Советует вернуться в деревню, к себе в дом жить зовет. В колхозе доярок не хватает, а я — здоровая лошадь. Могу там рекорды ставить. Короче, на полном серьезе хочу из городского муравейника в родные места податься. Не расскажешь, а?..

— Не расскажу, — твердо пообещал Антон.

Глава XIII

Задержание любого преступника таит непредвиденную опасность. Не перечесть случаев, когда сотрудники уголовного розыска, задерживая даже безобидных, казалось бы, с виду карманников, попадали в такие сложные переплеты, что только молниеносная реакция и смекалка спасали им жизнь.

Оперативное совещание по задержанию Коробченко проводил начальник УВД. Сам в прошлом оперативник, генерал не раз попадал на лезвие риска и прекрасно знал цену неосторожного поступка. Поэтому сейчас он старался взвесить каждый шаг, чтобы предупредить возможную беду. Операция предстояла очень серьезная — по всем предположениям выходило, что Коробченко вооружен и, оказавшись в ловушке, наверняка применит оружие.

Выслушав рапорты, генерал задумался.

— Как на главпочтамте?.. — наконец спросил он.

— Пока Коробченко даже поблизости от почтамта не появляется, — ответил Шехватов. — Или выжидает, пока Шурик Ахмеров отправит ему перевод, или увидел расклеенную по городу нашу ориентировку и осторожничает. Не появлялся он в последнее время ни в аэропортах, ни на вокзалах Новосибирска. Сегодня утром буфетчица пельменной, что у остановки «Башня», видела парня, похожего на Коробченко.

— И все?

— Все, товарищ генерал.

— Надо усилить патрулирование в районе «Башни», привлечь дружинников, выставить наряды сотрудников, одетых по форме, чтобы Коробченко стороной обходил многолюдные места. Ни один случайный человек не должен пострадать. Запомните: ни один!.. Учитывая, что преступник может оказать вооруженное сопротивление, прокурор разрешил нам тоже применить оружие. Но Коробченко нужен следствию живым… — начальник УВД помолчал. — Квартира Кудряшкиной для задержания отпадает по двум причинам. Во-первых, опыт мне подсказывает, что Коробченко туда не придет. Он уже насторожен. Во-вторых, нельзя не считаться с тем, что запутавшаяся в прошлом девица теперь вроде бы одумалась. Задержание надо провести так, чтобы Коробченко не заподозрил бывшую соклассницу…

На столе генерала включился селектор. Дежурный по управлению доложил, что несколько минут назад на главпочтамте появился сомнительного вида гражданин Тюрин, который спрашивал у контролера переводных операций, не поступил ли телеграфный перевод на имя Коробченко Жоржа Вениаминовича. При этом Тюрин предъявил контролеру свой паспорт с новосибирской пропиской по улице Фабричной и доверенность Коробченко на получение денег, заверенную печатью гастронома № 2.

— Где этот гражданин сейчас? — спросил генерал.

— Контролер ему ответила, что очередное поступление переводов будет через полчаса. Тюрин сел в операционном зале и поглядывает на настенные часы. Вероятно, ждет.

— Не упускайте его из виду.

— Есть не упускать Тюрина из виду!

Генерал обвел взглядом участников группы задержания.

— Вот вам возможность выйти на Коробченко, минуя Кудряшкину. — И посмотрел на Бирюкова: — Срочно в оперативную машину и — на главпочтамт. Группа выедет следом. Не забывайте об осторожности.

В операционном зале главпочтамта посетителей было мало, и Антон сразу приметил обрюзгшего лысого мужчину с отеками под глазами. Облокотившись на край овального стола в центре зала, мужчина поминутно вытирал грязным носовым платком потеющую лысину и нетерпеливо взглядывал на светящиеся цифры электронных часов.

Бирюков умышленно подошел к одному из пустующих окошек с табличкой «Выдача телеграмм до востребования», с минуту постоял возле него и вроде бы в ожидании сел рядом с мужчиной. Мужчина ничуть не встревожился. Промокнув платком мокрый лоб, он как ни в чем не бывало повернулся к Бирюкову, с тяжелой астматической одышкой спросил:

— Папиросочки не найдется?

— Не курю, — равнодушно ответил Антон.

— Жалко. Тоже деньги ждете?

— Телеграмму.

— В деньгах, значица, не нуждаетесь?

— Нет.

— Хорошо вам… А я поиздержался, даже на курево не осталось… — Мужчина несколько раз кряду глубоко вздохнул. — Не сможете на полчасика… одолжить пару рублевок?

— Почему не смогу, — Антон сунул руку в карман, но вдруг словно спохватился — Только хотелось бы знать, кому даю в долг.

Тоскливые глаза мужчины азартно оживились, и он, будто опасаясь, как бы собеседник не изменил благое намерение, торопливо протянул пухлую руку:

— Будем знакомы!.. Тюрин Борис Петрович — мастер по ремонту кассовых аппаратов из «Рембыттехники». — Видимо, заметив на лице Бирюкова недоверие, быстро достал паспорт с вложенным в него листком. — Вот, документ… Через полчаса получу по доверенности целую сотенку, рассчитаюсь…

Бирюков вроде из любопытства заглянул в паспорт, прочитал написанную каллиграфическим почерком доверенность Коробченко и сделал вид, что усомнился:

— Почему этот товарищ сам не получает деньги?

— Говорит, паспорт потерял… А без паспорта какая чудачка ему сотнягу выдаст?..

— Родственник или знакомый?

— Жорка-то?.. На почве «Агдама» познакомились.

— Как?

— Я очень уважаю вино «Агдам»… Никакой гадости, кроме «Агдама», не пью…

— Вам совсем нельзя пить, без вина задыхаетесь. Тюрин утвердительно наклонил лысую голову.

— Правильно, без вина задыхаюсь, но… как приму стаканчик, задышка проходит… Многолетняя привычка. Было время, коньяком сосуды расширял, потом водочкой, теперь… вино выручает. Нет, я не алкоголик. Ни разу от запоя не лечился и не собираюсь. Пью мало — бутылочку в день, для поддержания здоровья… И вот, значица, позавчера промашку допустил — винные магазины закрылись. Испугался. Думаю, к утру крышка — задохнусь. Тут Жорка и нарисовался с двумя бутылками «Агдама». Познакомились… Заночевал у меня. Поутрянке пришлось в знак благодарности его угощать, да малость переборщили… Сегодня вот без копейки, задыхаюсь…

— Выходит, компаньон ваш тоже на мели?

— Вчера днем хвастал, дескать, полный карман денег принесет, а вернулся с кукишем в кармане… Утром доверенность мне настрочил, вот теперь жду… Ну так как насчет пары рубликов?

— Где потом вас искать? — спросил Антон.

— Долго здесь торчать будешь? — Тюрин перешел на «ты».

— Пока не получу телеграмму.

— Так я ж мигом! Через дорогу, у знакомой буфетчицы в «Ветерке» подлечусь — и назад. Мне отсюда без сотни уходить нельзя…

«Придется рискнуть для пользы дела», — подумал Бирюков, доставая деньги.

Завладев двумя рублями, Тюрин прытко устремился к выходу. Через окно Бирюкову было видно, как он, не обращая внимания на красный огонь светофора, перебежал улицу, угрожающе показал кулак чуть не сбившему его таксисту и безоглядно двинулся к летнему кафе с вывеской «Ветерок». Следом за Тюриным к «Ветерку» направились два рослых дружинника.

Почти тотчас из служебной двери в операционный зал вошел одетый в штатское Шехватов и сел рядом с Бирюковым. С едва приметной улыбкой спросил:

— Финансируешь винную монополию?

— Побоялся, что задохнется без похмелки и отрубит концы к Коробченко, — ответил Антон. — К слову, сотрудникам БХСС надо заняться «Ветерком» — запрещенной торговлей там занимаются.

— Это как сорняки: вроде бы и вырвешь, а корни остаются. Со временем, конечно, все похмельные места ликвидируем, — Шехватов вздохнул. — Я только что из второго гастронома, где Тюрин заверил доверенность. Заведующая говорит, прекрасный мастер по кассовым аппаратам, но без спиртного жить не может.

— На каком основании ему заверили доверенность?

— Без всяких оснований, по знакомству шлепнули печать. Ротозеи… Есть новость. Утром Кудряшкина заказала с квартирного телефона междугородные переговоры с Минском, а полчаса назад сняла заказ. Хотела разговаривать с квартирой Вожеговых…

— Это Коробченко хотел говорить со своим бывшим дружком, но Кудряшкина, видимо, его предупредила, чтобы к ней больше не заявлялся.

— Тоже так считаю. Что узнал от Тюрина о Коробченко?

— Случайное знакомство на почве выпивки. Сейчас «подлечится», попробую узнать, где у них назначена встреча. Дружинники не испортят нам дело в «Ветерке»?

— Ребята надежные, проинструктированы. Кстати, до выяснения личности Коробченко прокурор санкционировал арест на поступающие ему переводы, если, разумеется, они поступят. Чтобы Тюрин не торчал здесь без толку, девушка-оператор ему скажет, что до следующего утра поступления денег не будет. По нашим предположениям, Коробченко, не дождавшись ничего от Шурика Ахмерова, попытается все-таки дозвониться до Савелия Вожегова. Не от скуки же он заказывал через Кудряшкину разговор с Минском. Поэтому берем под наблюдение все пункты междугородных переговоров. На твоей совести — центральный пункт… — Шехватов, кинув взгляд в окно, поднялся. — Мастер по кассовым аппаратам, кажется, закончил лечебную процедуру. В случае чего — звони в дежурную часть. Операция по задержанию Коробченко — там основная забота.

— Понятно.

Бирюков тоже посмотрел в окно. Тюрин неторопливо шел от «Ветерка» к главпочтамту. На углу он остановился у светофора, дождался зеленого огня и вместе с другими пешеходами степенно перешел улицу.

— Как здоровье? — с улыбкой спросил Бирюков, когда Тюрин подошел к нему.

— Терпимо! А ты все сидишь, ждешь?

— Жду.

— Переводы не приносили, не видел?

— Не приносили.

— Будем ждать вместе, — Тюрин грузно опустился на стул и с облегчением вздохнул. — Спасибо, друг, выручил… Ты, к слову сказать, новосибирец или приезжий?

— Приезжий.

— В гостинице, поди, обосновался?

— В гостинице.

— На черта тебе деньги впустую платить? Перебирайся ко мне, бесплатно на раскладушке спать будешь. Бабу с сыном я недавно выгнал, королем живу. Квартира хоть и однокомнатная, но в благоустроенном доме. Тепло, светло и мухи не кусают…

— У вас уже есть один постоялец, — намекнул Антон.

— Жорка-то?.. Не велика персона — на кухне переспит. К тому же он сегодня ночью уезжает.

— Куда?

— Его, болтуна, не поймешь. Выпьет — кругом друзья: в Красноярске, Минске и даже в нашей области. А когда протрезвеет, молчит. Вроде мешком из-за угла пришибленный, озирается. У него на почве вина… эта… как ее… мания преследования. Немного постарше моего сына, а уже алкаш… — Тюрин почти не задыхался. Умолкал он лишь тогда, когда терял нить мысли или подыскивал нужное слово. — Вот наградил меня бог сынком. Ростом под потолок вымахал, а ума — как у дебила. Представляешь, значица, раскопал единожды мою заначку — на черный день я две бутылочки «Агдама» припрятал. И что?.. Обе бутылки, зараза, в унитаз выплеснул! Меня кондрашка с расстройства хватила. «Скорую» пришлось вызывать, чтобы сердце не лопнуло, а ему хоть бы черт… — Тюрин, закрыв глаза, огорченно покачал головой.

— Почему Коробченко собрался уезжать? — воспользовавшись паузой, спросил Антон.

— Говорю, на почве алкоголя — мания преследования. А может, тунеядец — мотается из города в город. Ну, переселяешься ко мне?.. Давай — не пожалеешь! Мужик я компанейский, за бутылкой могу много интересного рассказать. Было время, работал начальником цеха в «Рембыттехнике». Вот когда в моем распоряжении спирту имелось, хоть ноги мой…

Краем уха слушая пьяную болтовню Тюрина, Бирюков старался мысленно представить Коробченко. Из всех свидетельских показаний выходило, что Жора — трусливый хвастунишка, рано пристрастившийся к спиртному. Такие люди обычно бывают слабовольными… А если трус завладеет оружием?..

— Борис Петрович, — внезапно обратился к Тюрину Антон, — Коробченко не хвастался наганом?.

— Нет! От сырости у него наган заведется?. — Тюрин уставился на Антона. Ты, наверно, боишься, что Жорка ночью ограбит? Плюнь! С твоей комплекцией щелчком его пришибить можно.

— Как он одет?

— Говоря по-японски, кимоно-то плоховато. Старые джинсы с заплатками на коленках, рубаха синяя — так себе. Правда, куртка болоньевая и шляпа фетровая — ничего. И черные очки — тоже, видать, дорогие, в желтой оправе.

— Всегда в очках ходит?

— Очки у него вроде маскировки: то снимет, то наденет. Вот шляпу на улице не снимает — позорной прически, видать, стыдится. С другом, говорит, на пару коньяков поспорил и оболванился наголо, как уголовник… Алкаш! Коньяки те давно испарились, а волосы — дожидайся, когда отрастут.

— Почему он вместе с вами за переводом не пришел?

— Поехал к знакомой. Мы с ним договорились сойтись в семь вечера за рестораном «Садко», — Тюрин глянул на электронные часы. — О-ёй! Время-то, значица, седьмой час качает. Надо пощекотать выдавальщицу переводов… — И, поднявшись с места, торопливо ушел к окошечку с табличкой «Выдача переводов».

Несколько минут он что-то доказывал «выдавальщице», совал в окошечко паспорт с доверенностью, но в конце концов, сердито махнув рукой, с мрачным видом вернулся к Бирюкову. Возмущенно заговорил:

— Вот развелось бюрократов! До утра, мурлычит, ждать бесполезно. Извини, друг, не могу тебе долг отдать. Ну ты, правда, переселяйся из гостиницы ко мне. Запомни: улица Фабричная… — Тюрин назвал номер дома и квартиры и тяжело задышал, словно действие «Агдама» внезапно иссякло. — Не хочешь переселяться, заходи просто так вечерком. Бутылочку приноси, покалякаем…

Едва Тюрин, сгорбившись, вышел из почтамта, Антон подошел к телефону-автомату и набрал 02. Услышав в трубке голос дежурного, сказал:

— Это Бирюков. В семь вечера Коробченко наметил встречу с Тюриным за рестораном «Садко».

— Принято к сведению! — словно обрадовался дежурный. — Тюрина контролируем. Общий план операции не меняется, за вами — центральный переговорный пункт. Будет возможность, позванивайте нам.

Антон повесил трубку и вышел на улицу. Солнечный с утра день к вечеру нахмурился. Небо над городом затянули сизые облака, предвещающие либо сильный ливень, либо грозу. Прилегающие к почтамту улицы, как обычно в первые послерабочие часы, были запружены народом. Влившись в пеструю толпу, Бирюков прошел мимо входа в переговорный пункт к кинотеатру «Победа». Исподволь приглядываясь к прохожим, стал рассматривать красочные рекламные щиты. Мысли были невеселые — при таком многолюдье задержать Коробченко, если бы сейчас он здесь появился, было нелегким делом.

«Когда, как он появится?.. Один или в компании с Тюриным?.. И появится ли вообще?» — размышлял Антон. А люди проходили мимо, выстраивались в очередь за «Вечеркой» у газетного киоска на противоположной стороне улицы, покупали билеты в кино, безостановочным потоком вливались в широкие двери универсама и с загруженными сумками выходили оттуда. Никто из них не догадывался, что весь личный состав милиции города поднят по тревоге и что, быть может, через минуту-другую вот здесь, среди них, появится вооруженный преступник.

Время тянулось томительно. Через каждые полчаса Антон набирал 02, надеясь узнать в дежурной части что-либо новое, однако новостей не было — Коробченко словно исчез из Новосибирска. Ни в семь вечера, ни в восемь у ресторана «Садко» он не появился. К сожалению, не дошел туда и Тюрин. В сквере перед оперным театром мастер по кассовым аппаратам встретил знакомых собутыльников, и вся теплая компания прочно обосновалась среди штабелей пустой тары на задворках ближайшего гастронома.

В девятом часу из нависших над городом сизых туч упали на серый асфальт первые крупные капли, и вскоре разразился проливной дождь с ослепительными вспышками молнии и трескучими разрядами грома. Улица опустела. Бирюков торопливо укрылся в кабине телефона-автомата, расположенного возле самого входа в переговорный пункт. От нечего делать еще раз набрал 02.

— Ух, вовремя позвонили! — облегченно вздохнул дежурный. — Наконец-то нарисовался Жора Коробченко. У макулатурного ларька встретился с Анжеликой Харочкиной. Похоже, взял у нее сколько-то денег. После этого намеревался зайти в переговорный пункт, что на Восходе, но, вероятно заметив там дружинников, направился к центру города. Сейчас пережидает ливень в кабинке телефона-автомата рядом с автовокзалом.

— Там задержать нельзя?

— В кабину никого не впускает. Правую руку держит в кармане куртки. Даже когда Харочкина передавала ему деньги, не вынул руку из кармана. Сторонится прохожих, особенно мужчин.

— Понятно. Одет Коробченко как?

— Желтые старые туфли, джинсы с заплатками на коленях, коричневая синтетическая куртка с капюшоном и надвинутая на глаза зеленая фетровая шляпа. Без очков.

— Рост какой?

— От силы метр шестьдесят… — дежурный помолчал. — Вот подсказывают, на полголовы ниже Анжелики Харочкиной…

Небольшой вестибюль переговорного пункта плотно заполнили укрывшиеся от дождя. Бирюков с трудом протиснулся сквозь толпу в освещенный лампами дневного света зал. Здесь было посвободней. Скрипучим, раздражающим голосом невидимый радиодинамик то и дело объявлял названия городов, номера заказов и кабин. Справа от входа стояли застекленные кабины с телефонами междугородной автоматической связи. Внимательно присматриваясь к залу, Антон попытался прикинуть возможный путь Коробченко от входа, если Жора здесь появится, но долго ломать голову не стал, поскольку предугадать это можно было лишь по чистой случайности.

Через полчаса ливень утих и вестибюль опустел Время приближалось к десяти часам, однако из-за пасмурной погоды казалось, будто уже наступает ночь. Поубавилось народу и в зале, появились свободные стулья. Бирюков выбрал место с таким расчетом, чтобы не выделяться среди ожидающих и в то же время видеть входную дверь. Раздражавший вначале скрипучий радиодинамик со временем словно нейтрализовался, и Антон почти механически теперь улавливал только названия городов да номера кабин, в которые приглашались для переговоров. На освободившийся рядом с Бирюковым стул присела худощавая женщина с поблекшим лицом и, видимо, от нечего делать доверительно стала жаловаться на свою дочь Милочку, уехавшую в прошлом году после окончания пединститута на Байкало-Амурскую магистраль, в Тынду, и не написавшую с той поры маме ни одного письмеца, вот только раз в месяц, регулярно, вызывает на телефонный разговор. Междугородная связь с Тындой, вероятно, работала не так хорошо, как с крупными городами Союза, и женщина дважды нетерпеливо уходила к окну заказов, чтобы «поторопить разговор». Вернувшись, она снова и снова начинала говорить о Милочке, как хорошо ее дочь преподает физику в старших классах. Не выпуская из виду входную дверь, Антон механически поддакивал женщине…

Почти интуитивно Бирюков узнал Коробченко — настороженного, в надвинутой на глаза шляпе, с правой рукой в кармане куртки. Почти минуту Жора напряженно изучал переговорный зал из вестибюля через стеклянную дверь, затем исподтишка огляделся и, напружинясь, медленно вошел, направился к окну заказов. Облокотившись левой рукой на по ированный барьер перед окном, он с напускным равнодушием оглядел зал. Не поворачивая головы к сидящей за барьером блондинке, о чем-то тихо спросил.

— В течение часа, — равнодушно ответили ему через микрофон.

Коробченко опять что-то сказал, и опять через микрофон послышалось:

— Если хотите раньше, разменяйте деньги на пятнадцатикопеечные монеты и сами набирайте Минск по автомату из восьмой кабины.

При упоминании Минска, как показалось Антону, Коробченко испуганно подался вперед, однако от окна не отошел. Что-то бубнила под ухо Бирюкову разговорчивая соседка. Бирюков машинально кивал ей в ответ. Краем глаза Антон видел, как Жора левой рукой протянул блондинке трехрублевую купюру, зажал в кулак полученную горсть мелочи и по-кошачьи осторожно, готовый каждую секунду среагировать на малейшее движение в зале, пошел к кабине № 8. Боком протиснувшись в кабину, он плотно прикрыл за собой дверь и немигающим взглядом исподлобья уставился в зал.

«Какую же беду ты еще хочешь сотворить на свою несчастную голову?» — с внезапной жалостью подумал Антон о Коробченко, чувствуя, что у самого от напряжения пересохло во рту.

Главным сейчас было — не просчитаться ни на долю секунды, не замешкаться. Рано или поздно Коробченко станет набирать номер. Значит, волей-неволей он отвернется от зала, чтобы смотреть на цифровой диск телефона. «Только бы не упустить этот момент… Только бы Жора повернулся к телефону… Только бы не сунулись преждевременно сюда оперативники…» — тревожно стучало в мозгу Бирюкова, хотя со стороны казалось, что он продолжает беседовать с разговорчивой соседкой.

Наконец Коробченко левой рукой снял телефонную трубку, поднес ее к уху и, по-прежнему глядя в зал, замер, как манекен в витрине. Бирюков ощутимо чувствовал пристальный Жорин взгляд — видимо, из всех клиентов, находящихся в зале, Коробченко с особым подозрением присматривался к его рослой фигуре.

— Тында по приглашению, двадцатая кабина, — без всякой интонации, скрипуче разнеслось по всему залу из динамика.

Собеседница Антона, резво вскочив на ноги, словно оглушенная, закрутила головой. Тотчас поднялся и Бирюков. Мгновенно заметив, что двадцатая кабина расположена почти напротив восьмой, он еще толком не знал, каким образом поступит дальше. Единственным стремлением Антона в этот момент было — хоть чем-то притупить настороженность Коробченко.

— Можно, я скажу вашей Милочке несколько воспитательных слов? — внезапно спросил женщину Антон. Та обрадованно схватила его за рукав.

— Ради бога!..

Однако «воспитывать» Милочку Бирюкову не пришлось. Как только он следом за женщиной вошел в переговорную кабину, Коробченко повернулся к укрепленному на стене аппарату междугородной связи и указательным пальцем левой руки, не выпуская из нее телефонной трубки, стал резко накручивать цифры.

…После Антон и сам не мог вспомнить в деталях, каким образом очутился в кабине № 8, за спиной Коробченко. Отчетливо в его памяти запечатлелся лишь тот момент, когда он почувствовал в своей ладони горячую Жорину руку с зажатой в ней рукояткой нагана. И еще запомнились Антону безумно расширенные глаза на белом, как мел, мальчишеском лице.

Глава XIV

При обыске в карманах Коробченко нашли заверенную нотариусом расписку Владимира Олеговича Милосердова в том, что тот получил от Зоркальцева семь тысяч рублей наличными, полпачки измятых сигарет «Прима», коробок спичек, винную пластмассовую пробку и два рубля восемьдесят пять копеек пятнадцатикопеечными монетами. Изъятый у него наган с пятью оставшимися патронами, судя по номеру, принадлежал охраннику Колчину, труп которого, завернутый в брезент, обнаружили под вездеходом тюменские железнодорожники 12 июня. Первый допрос, сразу после задержания, проводила следователь Маковкина в присутствии прокурора, Шехватова и Антона Бирюкова.

Низко опустив стриженую голову и зажав между плотно стиснутыми коленями трясущиеся ладони, Коробченко обреченным голосом давал показания. Он ни в чем не запирался, не лгал напропалую, как это обычно делают на первом допросе, пытаясь выиграть время, уголовники-рецидивисты. Напротив, чистосердечным признанием Жора хотел «облегчить душу и избавиться от кошмара, накрученного глупой гастролью в Минск и обратно». Многое из рассказанного им в дальнейшем надо было подтверждать свидетельскими показаниями и тщательными экспертизами, но главное сейчас заключалось в том, что задержан именно тот преступник, которого искали и который с оставшимися в нагане патронами мог безрассудно натворить еще немало серьезных бед.

…Жизнь Жоры Коробченко, по его словам, складывалась, как у всех, но сам Жора, сколько себя помнил, не хотел быть «инкубаторным». Единственный сын у матери-учительницы, он получил хорошую дошкольную подготовку и в начальных классах считался лучшим учеником. Чтобы не прослыть среди соклассников «маминым сынком», рано начал покуривать, бравируя, отведал вина. Хотелось быть лидером во всем. В старших классах учиться стало труднее, однако завоеванное лидерство уже не давало Жоре покоя, и он решил «лидировать» там, где легче. Природа не наделила его физической силой и смелостью, но после стакана вина эти недостатки словно исчезали. С отъездом Коробченко на учебу в художественное училище исчезло и сдерживающее начало требовательной мамы, контролировавшей дома чуть ли не каждый Жорин шаг.

В училище Жоре понравилось. Учащиеся в группе подобрались способные, а преподавание специальных дисциплин вели профессиональные художники, знающие толк в своем деле. Почти на четыре месяца Жора забыл о вине. Пытался даже бросить курить, но не смог — не хватило силы воли. Перед Новым годом Коробченко захандрил. Причиной явился в общем-то пустяк: в красочной предновогодней стенгазете в числе лучших пяти учеников группы упоминалась и фамилия Жоры, однако стояла она не первой, а пятой — последней. «Плохо — становлюсь серым», — мрачно решил Жора и почувствовал непреодолимое желание «тонизироваться».

В первое утро нового года Жора очнулся с раскалывающейся от боли головой в незнакомой квартире. Мучительно соображая, как здесь очутился, с трудом узнал в вышедшем из ванной в одних плавках высоком мускулистом парне с белыми до плеч волосами бармена Стаса, за стойкой которого вчера исподтишка, вместо кофе, пил «виски с содовой» и которому шутя бросил, кажется, последнюю десятку за длинную пачку фирменных сигарет «Честерфилд». Стас сладко потянулся, поиграл загорелыми мускулами. Подойдя к дивану, где лежал Жора, усмешливо сказал:

— Ну, художник, волосы болят? Вставай, полечим твою лихую голову.

Когда Жора, кое-как сполоснув лицо, вернулся в комнату, бармен в роскошном персидском халате сидел в кресле у журнального столика и, покачивая белой головой в такт мелодии, слушал стереомузыку, утробно льющуюся из японского радиоприемника с подсветкой, переливающейся всеми цветами радуги. На столике стояли две золоченые рюмочки-наперстки, открытая бутылка коньяка с неимоверно яркой этикеткой и хрустальная ваза с крупными оранжевыми апельсинами.

— Какой дурак научил тебя пить виски одним глотком? — с улыбочкой спросил Стас.

Коробченко смущенно пожал плечами.

— Дикарь, воспитанные люди пьют маленькими глотками, — наливая вино в рюмки, назидательно заговорил бармен. — Нам, русским лапотникам, надо учиться этому искусству у цивилизованной заграницы… Но привез я тебя в свой дом, разумеется, не для обучения хорошему тону. Помнишь наш вчерашний разговор? Забыл. Вот дурной… Что ж, напомню: нужен приличный портрет моей собственной персоны, чтобы украсить эти голые плоскости, — Стас широко провел рукой, будто показывая комнатные стены с хаотически развешанными по ним разномастными иконками. — Портрет, уточняю, нужен на холсте, масляными красками, в реалистической манере. Модерна в живописи я не признаю. Способен создать такой шедевр?

— Можно попробовать, — неуверенно ответил Жора. Стас опять улыбнулся.

— Вчера ты был решительнее. Лечись, дикарь…

Жора трясущейся с перепоя рукой взял рюмку — к горлу сразу подступила тошнота, внутри все горело. Опохмеляться не хотелось, но соблазняли красочная наклейка на бутылке и какое-то подмывающее желание отведать хоть капельку ни разу не пробованного заграничного напитка. Переборов тошноту, Коробченко опорожнил рюмку. Стас тут же налил еще. Тошнота и внутренний жар после второго глотка стали ослабевать, а после пятой или шестой рюмки Жора вдохновенно начал перечислять, какие потребуются краски и материалы, чтобы задуманный портрет получился «на уровне». Когда бутылка опустела, «ударили по рукам».

Бармен на удивление быстро раздобыл все, перечисленное Жорой, и на следующей неделе Коробченко принялся набрасывать эскиз будущего художественного полотна. Вначале Стас хотел запечатлеться в фирмовых джинсах с зеленой строчкой и в ковбойской рубахе навыпуск, но на «художественном совете», в котором, кроме Стаса и Жоры, приняли самое активное участие сомнительного поведения девицы с кошачьими именами — Муся, Киса и Люся, окончательно было решено, что Коробченко изобразит бармена в персидском халате, задумчиво сидящим у журнального столика с чешскими фужерами и красивыми бутылками, якобы характеризующими профессиональную деятельность.

Работал Стас в баре посменно. Три раза в неделю, после занятий в училище, Коробченко приезжал к нему домой писать с натуры. После каждого сеанса бармен доставал импортную бутылку. Обильно угощая Жору, назидательно поучал:

— Запомни, дикарь, святое правило: чтобы не стать хроническим алкоголиком, никогда не превращай похмелье в самостоятельную пьянку…

Жора никаких правил не соблюдал. Чем больше он пил, тем непогрешимее, увереннее себя чувствовал. Угощений Стаса ему стало не хватать. Чтобы постоянно «тонизироваться», пришлось унести на вещевой рынок дубленый полушубок, справленный мамой перед отъездом в училище. Жалко было расставаться с хорошей вещью, но Коробченко успокоил себя тем, что прилично заработает на портрете бармена и купит настоящую импортную дубленку.

Совершенно неожиданно для Жоры начались неприятности в училище — дрожащая с похмелья рука никак не хотела выводить на ватмане ровных штрихов. Коробченко под предлогом болезни стал пропускать занятия. Поначалу ему сочувствовали, доставали дефицитные лекарства, которые Жора заказывал «от фонаря», но когда узнали истинную причину прогулов, решили обсудить поведение симулянта на комсомольском собрании. Ему сделали строгое предупреждение. Коробченко «в знак протеста» ударился в такой запой, что позабыл не только о занятиях, но и о портрете своего мецената. Опомнился он лишь, когда от денег, вырученных за полушубок, не осталось ни копейки. С училищем пришлось расстаться.

Постепенно продавая одежду, чтобы с горем пополам кормиться в студенческих столовых, Жора вновь принялся за портрет бармена. Через месяц работа была закончена. Почти двухметровое полотно в композиционном отношении очень сильно смахивало на известную суриковскую картину «Меншиков в Березове», а задумавшийся на нем Стас, облаченный в роскошный персидский халат, беспардонно походил на опального Александра Даниловича. Однако «худсовет» — особенно девицы с кошачьими именами — приняли выполненную работу на «ура». Жора ликовал. Только радость его была недолгой — меценат оказался прижимистым. В благодарность за свое классическое изображение бармен отвалил художнику… бутылку шотландского виски. Оскорбленный до глубины души, Коробченко встретил утро следующего дня в медвытрезвителе.

Платить за вынужденные услуги специализированного учреждения Жоре, понятно, было нечем. Пришлось плюнуть на оскорбленное самолюбие и снова идти к бармену. Стас, выслушав просьбу — одолжить пятьдесят рублей, — усмехнулся:

— Дикарь, чтобы иметь отечественную валюту, надо постоянно вкалывать, а не глотать по-черному спиртное. Хочешь быстро подкалымить, могу рекомендовать хорошему человеку. Запомни: в конторе осмотра вагонов на станции Омск-грузовой спросишь Толика Ерофеева. Скажешь, по моей протекции…

Толик Ерофеев оказался стильным «фитилем» — ростом под потолок. «Вкалывал» он осмотрщиком вагонов и даже на работе был во всем фирмовом. На причастность его к железнодорожному транспорту указывала лишь форменная фуражка с крылатой кокардой. Поигрывая молоточком на длинной рукоятке, Толик с ухмылочкой выслушал Коробченко, немного помолчал и сухо изрек:

— Выходи сегодня в ночную смену на контейнерную площадку.

— Мне надо заработать не меньше пятидесяти рублей, — робко заикнулся Жора.

— Сработаешь без брака — десять четвертных получишь.

От нечего делать Жора пришел на контейнерную заранее. Сам Толик появился к одиннадцати. «Работать» начали в полночь, но допустили «брак». Застигнутые милицией с четырьмя толстыми кипами импортных джинсов, украденных из контейнера, оба «осмотрщика» укатили с «ночной смены» в автомашине с зарешеченными окнами. В итоге вместо обещанных Толиком десяти четвертных Жора получил три года пребывания в колонии и под охраной отправился в Красноярский край. Толик, как выяснилось при судебном разбирательстве, оказался «осмотрщиком» со стажем и отбыл выполнять назначенное ему судом пятилетнее задание в места более отдаленные. К удивлению Коробченко, на протяжении всего судебного процесса Ерофеев ни словом не обмолвился о бармене Стасе. Промолчал о нем и перепуганный Жора.

О внезапной смерти матери Коробченко узнал, уже находясь в колонии, из письма Лели Кудряшкиной. Сообщение это ошеломило так, что Жора не мог найти себе места. Стараясь приглушить душевную боль физической болью, начал было накалывать на пальцах левой руки татуировку «Мама», но вспомнил школьную любовь и выколол «Леля». Нестерпимо хотелось «тонизироваться», однако в колонии не было даже запаха спиртного. Постепенно Жора «привык не пить». Обдумывая свою неудачно начавшуюся жизнь, внезапно для себя сделал вывод: виновник всех бед — бармен Стас. И Коробченко сам себе поклялся убить Стаса. Мысль о беспощадной мести сильно овладела Жорой. Увлекательный рассказ Савелия Вожегова о складе немецкого оружия под Минском еще больше разжег воображение.

Коробченко «заболел» навязчивой идеей — любыми путями раздобыть пистолет.

Отбыв наказание, Жора прямиком направился в Минск. Здесь, в первую же встречу с Вожеговым, выяснилось, что оставшийся от войны склад с пистолетами — пустой треп. Взятые «на испуг» у Вожегова деньги Коробченко пропил одним махом. Оставаться в чужом городе Жоре не хотелось, а возвращаться в Сибирь было не на что. К счастью, на железнодорожном вокзале он случайно познакомился с охранником Колчиным, приехавшим из Тюмени за вездеходом. Узнав, что Жора сибиряк, Колчин сам предложил за компанию с ним махнуть в родные края.

— У меня, Демьян Леонтьич, ни копейки нет, — честно признался Коробченко.

— Ничего, Егор, — называя Жору на русский лад, сказал Колчин. — Переживем. Я из дому мясной тушенкой запасся. Чая да сахара на весь путь хватит. Хлеба купим, а вода на каждой станции бесплатная.

Таких бескорыстных людей Коробченко за свою короткую жизнь еще не встречал. Из Минска отправились солнечным утром 3 июня. Под однотонный перестук колес Колчин добродушно советовал Жоре:

— Подавайся-ка, Егор, к нам в геологоразведку. Работа, без утайки скажу, нелегкая, зато государству полезная и хорошо оплачиваемая. Лениться не будешь, приоденешься славно, захочется — собственный автомобиль приобретешь. Кум королю и брат министру станешь. В колонии, говоришь, побывал?.. Плохо начинать жизнь с колонии, да в молодости, бывает, соскальзывают с правильного пути. Потом оглядятся и по-хорошему жить начинают. Главное, Егор, чтоб стержень надежный у человека был. Когда стержня нет, тогда, брат, плохо. Сам человек тогда мучается до гроба и другим беды причиняет. Встретил на днях в Тюмени одного такого парня. Буровиком у нас работал, да запил. На вид — вылитый старик, одежонка — хоть выбрось. «Здорово, друг, — говорю. — Ты еще живой?» Он трясется весь с перепоя и жалобно в глаза заглядывает: «Живой, Леонтьич, да что толку. Одолжи десять копеек, на флакушку одеколона не хватает». Представляешь, Егор, до какой степени может человек допиться?.. Ты-то сам как по этому делу? Не злоупотребляешь?

— За три года в колонии ни глотка не выпил, — увильнул от прямого ответа Коробченко.

— В колонии, положим, рад бы выпить, да не дадут. Ты, Егор, о вольной жизни отвечай…

Жора торопливо отвернулся от внезапно загрохотавшего встречного поезда. Почему-то не смог он ни солгать Колчину, ни правды сказать. Колчин будто догадался о душевной раздвоенности попутчика и, когда встречный товарняк прогрохотал мимо, сменил тему разговора.

Так они и ехали, словно отец с сыном, коротая время в разговорах о житье-бытье. Не знавший отцовского внимания Коробченко уже на второй день проникся к добродушному охраннику таким уважением, что твердо решил с приездом в Тюмень устроиться на работу в геологоразведку. Так бы могло и произойти, но…

На рассвете 8 июня железнодорожный состав, в котором находилась платформа с вездеходом, прибыл на сортировочную станцию Свердловск. Прохладную утреннюю тишину нарушали хриплые радиоголоса диспетчеров да снующие по многочисленным путям маневровые тепловозы. Постукивая по буксам длинным молотком, к платформе подошел осмотрщик вагонов и на вопрос Колчина — долго ли придется стоять? — ответил, что состав подлежит расформированию, поскольку, мол, основная часть его должна уйти в южном направлении. Оставив Жору присматривать за вездеходом, Колчин пошел к маневровому начальству, чтобы разузнать, долго ли их здесь промаринуют. Вернулся он нескоро, часа через три. С одышкой поднялся на платформу, потер ладонью левую половину груди и хмуро проговорил:

— Попсиховал малость, елки-зеленые, сердчишко затрепыхалось…

— Надолго застряли? — спросил Жора.

— Говорят, суток двое тут проторчим, а в Тюмени вездеход до зарезу нужен.

Колчин достал из нагрудного кармана гимнастерки стеклянную пробирочку, тряхнул ее над ладонью и сунул под язык крохотную белую таблетку. Посмотрев на опустевшую стекляшку, сказал:

— Лекарство, елки-зеленые, кончилось. Будь другом, Егор, сгоняй в аптеку за нитроглицерином, без него мне — труба… — И, порывшись в другом кармане, протянул Жоре рубль.

До ближайшей аптеки пришлось ехать с пересадкой, сначала на трамвае, потом на автобусе. Возвращаясь к сортировочной станции, Коробченко заплутал в незнакомом городе. Когда он наконец добрался до железной дороги, состава на прежнем месте не оказалось. Жора заметался по путям между вагонов. Больше часа он искал платформу с вездеходом и наткнулся на нее в отдаленном тупике. Взобравшись на платформу, радостно закричал:

— Демьян Леонтьич! Держи лекарство!..

Колчин, с низко опущенной головой, сидел на расстеленной брезентовой палатке, прислонившись боком к гусенице вездехода. Жора посчитал охранника спящим и принялся тормошить его за плечо, но тот вдруг безжизненно рухнул лицом вниз. Коробченко от неожиданности испуганно огляделся. Кругом не было ни души. Словно загипнотизированный, Жора уставился на Колчина, пытаясь сообразить, куда в таких случаях надо заявлять: в «Скорую помощь» или в милицию?.. Мысль о милиции как обожгла: «Я ведь только-только из колонии, паспорт даже не получил. Вдруг подумают, что это убийство?..» Взгляд неожиданно остановился на пристегнутой к поясу охранника кобуре с торчащей из нее черной рукояткой нагана. Почти неосознанно Коробченко вытащил наган и сунул его себе под рубаху, за пояс джинсов. В сознании тревожно заколотилось; «Немедленно скрываться надо, чтобы потом не лепетать перед следователем! А если мертвого охранника без нагана сегодня же обнаружат железнодорожники?.. Да и куда скроешься без денег?»

Преодолевая мучительный страх, Жора обшарил карманы Демьяна Леонтьевича — набралось чуть побольше десяти рублей с мелочью. После этого завернул труп Колчина в брезент и, обливаясь холодным потом, с трудом затянул его под вездеход. Ближайшим пассажирским поездом Коробченко уехал из Свердловска в Омск с твердым намерением отомстить бармену Стасу.

Подстерег он бармена во втором часу ночи, когда тот после работы, отпустив такси, направился узким переулком к своему дому. Дрожащей рукой Жора поднял наган со взведенным курком и неуверенно проговорил:

— Ну, пала, давай рассчитаемся…

Стас с удивлением шагнул было к Жоре. Коробченко отскочил назад и уже более твердо приказал:

— Выкладывай, пала, деньги! Все выкладывай, сколько набрал сегодня за вечер!

— Дикарь, ты в своем уме?.. — заискивающе спросил бармен, вытаскивая из кармана вместительный бумажник.

— Брось кошель и поворачивайся!

Стас угодливо бросил бумажник на дорогу, развернулся и вдруг с неожиданной прытью, петляя, как перепуганный заяц, кинулся наутек вдоль переулка. Коробченко стал ловить удаляющуюся спину на мушку, но трясущаяся рука выписывала такие кренделя, что стрелять было бессмысленно. Кроме переполоха, ничего бы не получилось.

В оставленном барменом бумажнике оказалось около ста рублей и один билет денежно-вещевой лотереи. С этой добычей на следующий день Коробченко появился в Новосибирске. Бесцельно бродя по большому городу, Жора вспомнил, что где-то здесь живет Леля Кудряшкина, присылавшая ему письмо в колонию, и через горсправку узнал Лелин адрес. Вечером он заявился к Кудряшкиной в гости. Удивленная Леля встретила бывшего соклассника как родного. Стали вспоминать прошлое. Чтобы поднять свой авторитет, Жора похвалился, что сразу после колонии устроился в Тюменскую геологоразведку и зарабатывает теперь уйму денег.

— Слушай, геолог!.. — обрадовалась Кудряшкина. — Займи пятьсот рэ на голубого песца. Давно мечтаю о приличной шапке, но спекулянты на толчке оборзели…

Коробченко хвастливо заявил:

— Чо занимать? Я подарю тебе песца!

Близко к полночи Жора уехал от Кудряшкиной в аэропорт Толмачево, чтобы «присмотреть лопоухого северянина с толстым кошельком». После приземления магаданского рейса он «положил глаз» на тощего мужичка с большущим рюкзаком, из которого торчали ветвистые оленьи рога, но того встретил военный подполковник и увез в «Жигулях», что называется, из-под носа у Жоры. Остальные магаданцы разъехались из аэропорта в такси — никто из них не захотел взять с собой постороннего попутчика. Неудача разозлила Жору. Чтобы ночь не пропала даром, он решил «провести опыт на таксисте».

Таксист попался на редкость неразговорчивый. Коробченко, устроившись на заднем сиденье, с трудом дождался, когда въехали в пустынный ночной город. На одной из тихих улиц Жора неслышно взвел курок и попросил остановиться. Приоткрыв дверцу, резко выхватил из-за пояса джинсов наган. Угрожающе бросил:

— Деньги…

Шофер, словно сонный, медленно развернулся. Несколько секунд он растерянно смотрел на уставившийся в него глазок наганного ствола, затем с непостижимой ловкостью схватил Жору за руку и изо всей силы дернул к себе. Выстрел прозвучал глухо, как в бочке…

После неудачного «опыта» Коробченко стал обходить стороной сотрудников милиции. Гнетущий страх отпускал его из цепких когтей лишь за бутылкой вина, и Жора усиленно начал «тонизироваться». Барменские деньги подходили к концу, когда Кудряшкина при очередной встрече спросила с подковыркой:

— Слушай, геолог, где обещанный песец?

— Что-то не шлют зарплату, — попробовал увильнуть Жора.

— Трепач, — ядовито ухмыльнулась Леля.

— Да ты что, Лелька?! — Жору внезапно осенило. Вспомнив Митю-кукольника с соседней койки в колонии, Коробченко самым искренним образом сказал: — Если торопишься, перехвати у кого-нибудь пятьсот знаков. Верну их тебе вместе с песцом. Клянусь, гадом стать!

Кудряшкина вроде бы засомневалась, но на следующий день все-таки передала Коробченко деньги. Дальнейшее для Жоры было «делом техники и ловкости рук». Обменяв в сберкассе разномастные купюры на пятисотрублевую пачку новеньких десяток, он смастерил «куклу» и в первое же воскресенье блистательно надул на барахолке суетливого старичка, торгующего из-под полы песцовыми шкурками. Кудряшкина, увидев заветную шкурку и возвращенные четыреста восемьдесят рублей, пришла в восторг и даже чмокнула Жору в щеку. Жора воспрял духом — оказалось, что деньги можно шутя добывать и без нагана. Загвоздка заключалась только в том, где разжиться на первый случай, — из одних бумажек «куклу» не смастеришь.

Утром 11 июня Коробченко зашел в Центральную сберкассу, чтобы проверить доставшийся ему от бармена лотерейный билет, — денег уже не было ни рубля. К великому удивлению Жоры, билет оказался счастливым— видимо, бармен не успел получить по нему выигрыш. Женский зонт Коробченко, конечно же, был не нужен, до зарезу нужны были деньги. Зубоскаля с молоденькой кассиршей, загоревшейся желанием приобрести выигранный зонтик, Жора услышал у соседнего окошка разговор «фирмового» мужчины с контролером и краем уха уловил, что тот собирается получить наличными несколько тысяч. День складывался настолько удачно, что Коробченко даже подумал: «На ловца, и зверь бежит». Получив восемнадцать рублей за выигрыш, Жора на всякий случай выпросил у кассирши четыре банковские упаковки и «сел фирмачу на хвост». Тот спокойно набил деньгами черный «дипломат», вышел из сберкассы и подошел к стоящим у обочины белым «Жигулям». Коробченко упал духом — добыча, как в аэропорту, опять ускользала из-под носа. Когда «фирмач» сел в машину, Жора подсунулся к нему. Сказал первое пришедшее в голову:

— Товарищ, до зарезу надо в Мешково…

— Туда электрички бегают, — равнодушно ответил мужчина и включил зажигание.

— Мама при смерти, ждать некогда, — не моргнув глазом, соврал Коробченко. — Уплачу сколько надо…

— Двадцать пять целковых, — сказал мужчина. — Только поедем не сразу, полчаса мне нужно на свои дела.

— Годится! — обрадовался Жора и, стараясь не смотреть на черный «дипломат», лежащий рядом с водителем, шмыгнул в машину на заднее сиденье.

Мужчина, покружив по городу, подъехал к дому, где жила Леля Кудряшкина. Остановившись, он вытащил из замка зажигания ключ, взял «дипломат» и, сказав Жоре: «Подожди», ушел в кудряшкинский подъезд. Коробченко не на шутку трухнул — не ловушка ли? «Надо сматываться!» — мелькнула у него тревожная мысль, но набитый деньгами чемоданчик, словно магнит, удерживал Жору в машине. Мужчина вернулся сравнительно быстро. Положил «дипломат» рядом с собою и опять принялся кружить по городу. В незнакомом для Жоры новостроящемся районе он остановился у доживающего последние дни двухэтажного домика и, как прежде, сказав: «Подожди», ушел с чемоданчиком в дом. На этот раз его не было так долго, что Коробченко уже настроился потихоньку улизнуть, но, будто на свою беду, в самый последний момент «фирмач» все-таки появился.

— Значит, в Мошково?.. — небрежно бросив на переднее сиденье чемоданчик и усевшись за руль, спросил он.

— Угу, — неторопливо кивнул Жора.

— Деньги — на бочку.

— Сразу, что ли?.. — растерялся Коробченко.

Мужчина усмехнулся:

— Ты хотел перечислением или в кредит?

— Нет, ну это… еще не приехали… — Жора дрогнувшей рукой достал восемнадцать рублей. — Вот, пока — аванс. Приедем — остальное выложу.

Мужчина внимательно пересчитал деньги, сунул их в карман новеньких джинсов и вжикнул ключом зажигания. «Ну, гусь! Ну, скотина! Без зазрения совести последние рубли у меня хапнул, а у самого чемодан тысячами набит. Калымщик, кровосос»… — распалял себя Жора, пока машина кружилась по городским улицам, чтобы выехать на загородное шоссе.

Трасса к Мошково оказалась оживленной. Машины безостановочно пылили одна за другой, и Жора почти с отчаянием понял, что «играть» наганом на такой дороге— гиблое дело. Примерно на полпути Коробченко издали увидел сворачивающую вправо проселочную дорогу. Мысль стукнула внезапно.

— Сверните вон по тому проселку до первой деревни, — заискивающе попросил Жора. — Надо тетю прихватить, мамину сестру. Я заплачу, честное слово, еще десятку прибавлю…

Мужчина сбросил газ и вроде бы заколебался. Коробченко для верности мигом приврал:

— Тетя — героиня соцтруда, денег — куры не клюют. «Волга» у нее своя. Может, мы тут же расплатимся с вами и махнем до Мошкова на тетиной машине.

«Фирмач» иронично скривил губы, но все-таки съехал с шоссе на проселок. Поросшая травой дорога запетляла среди зеленых березовых рощиц. До боли памятным и родным вдруг повеяло на Жору. Точно по таким вот рощицам он совсем еще пацаненком бродил вместе с мамой. Собирал большущие-пребольшущие грузди, на солнечных травянистых пригорках объедался переспевшей лесной клубникой. От нахлынувших воспоминаний, будто тугим обручем, беспросветно-дикая тоска сдавила грудь. «Мама, прости!» — чуть было не закричал Коробченко, но вместо крика, перепугавшись своей слабости, до скрипа сжал зубы.

Поплутав между рощицами, дорога приподнялась на взгорок, с него потянулась к хмурому урочищу. Кругом— насколько видел глаз — не было ни души. «Вот тут деньги ваши — станут наши», — с ненавистью к лощеному «фирмачу» подумал Коробченко. Чувствуя охватившую все тело дрожь, тихо попросил:

— Тормозните, по нужде надо…

Мужчина остановил машину. Не оборачиваясь, усмехнулся:

— Не вздумай, не расплатившись до конца, убежать к тете.

Жора широко распахнул дверцу и вылез из машины. Словно перед прыжком в омут, глубоко вздохнул, выхватил из-за пояса джинсов спрятанный под рубахой наган и, подражая Мите-кукольнику, угрожающе процедил:

— Это ты, пала, щас на тот свет побежишь…

Мужчина повернулся к Жоре всем корпусом. Он не успел произнести ни слова. И никто никогда не узнает, о чем он подумал в последний миг жизни. Коробченко выстрелил прямо в сердце…

Выстрел громыхнул настолько неожиданно, что даже сам Жора долго не мог сообразить, какую непоправимую трагедию сотворил. Ледяными глазами он уставился на уткнувшегося лицом в черный «дипломат» мужчину. Из шокового транса вывела застрекотавшая на опушке леса сорока. Коробченко испуганно огляделся. Боязливо, как будто опасаясь удара электрического тока, вытащил из-под головы мужчины заветный чемоданчик. Лихорадочно отщелкнул замки и ошарашенно сел на траву — вместо толстых пачек денег в чемоданчике белел сложенный вчетверо листок бумаги. Трясущимися руками Жора развернул бумажку. Почти не понимая смысла, стал читать расписку какого-то Владимира Олеговича Милосердова о получении им от Геннадия Митрофановича Зоркальцева семи тысяч рублей в уплату за какой-то мебельный гарнитур. Когда, наконец, смысл расписки дошел до сознания, Коробченко вскочил на ноги и, словно озлобившийся дикарь, исступленно принялся топтать пустой чемоданчик. Приступ ярости сменился отчаянным страхом. С трудом преодолевая лихорадочный озноб, Жора ухватил под мышки безжизненное тело мужчины, еле-еле протянул его через дверцу машины и волоком потащил в урочище…

От преднамеренного убийства Жоре достались свои же восемнадцать рублей, снятый с пальца Зоркальцева перстень, водительское удостоверение на его имя и сиротливо стоящая на проселочной дороге автомашина «Жигули», управлять которой научился еще в школе.

Вдобавок к этому в машине оказались темные очки в золотистой оправе, новенькая японская куртка и приличная шляпа. Куртку, правда, низкорослому Жоре можно было носить лишь с подогнутыми рукавами, но шляпа пришлась по голове.

Усаживаясь за руль «Жигулей», Коробченко думал только об одном: поскорее и подальше умчаться от места преступления. Через несколько минут надсадной езды он вдруг сообразил, что с окровавленным сиденьем можно «припухнуть» на первом же милиционере, и без всякой жалости загнал машину в урочище. Выбравшись из чащи, решил идти по проселочной дороге, куда она приведет. На закате солнца дорога привела Жору к указательному щиту с названием райцентра, в котором жил Шурик Ахмеров. Раздумывая, стоит ли встречаться с Шуриком, грозившим «капитально завязать с прошлым», Жора вытащил из-за пояса наган, натерший живот, — в барабане осталось пять патронов. «Четыре — ментам, если станут задерживать, пятый — себе», — мрачно решил Коробченко, Выхода не было. Жора сорвал со стриженой головы пляжную кепочку и со злостью швырнул ее в кусты. В шляпе и темных очках он казался себе совсем не похожим на преступника. Хотел надеть куртку, но вечер был душным. Жора сунул наган в карман куртки, перекинул ее через плечо и зашагал дальше.

Едва переставляя ноги от усталости, Коробченко наугад брел по райцентру. Неожиданно вышел к большому деревянному мосту через речку. У Дома культуры, среди высоких тополей, во всю мощь гремела музыка, а на берегу одинокий старикашка в длинных, до колен, черных трусах окатывал водой из ведерка новенькую вишневую «Ладу».

У Коробченко от жажды пересохло горло. На подгибающихся ногах он спустился с примостовой насыпи через тальниковые кусты к воде. Пил пригоршнями, всхлипывая. Напившись, ополоснул соленое от пота лицо и, тяжело дыша, сел прямо на песок у самой воды. Сильно хотелось курить, но курева не было. Жора без всякой надежды пошарил по карманам куртки. Заметив на рукаве бурое пятно, стал оттирать его. В это время к берегу подошел с мылом и мочалкой старик, закончивший мыть «Ладу». Коробченко показалось, что он где-то встречался с этим стариком, однако желание закурить пересилило мелькнувшую было осторожность.

— Дедок, не угостишь куревом? — обратился к старику Жора.

Тот вроде с удивлением прищурил глаза, подтянул сползающие с выпуклого живота трусы.

— Погоди, внучек… Сейчас угощу… — И засеменил к машине.

Пятно на рукаве куртки оттиралось плохо. Жора с трудом поднялся, присел у воды на корточки и принялся тереть рукав мокрым песком. В тяжелой голове кружились страшные мысли. Что-то подозрительное вдруг почудилось в поведении старика. Коробченко тревожно оглянулся и, как ужаленный, вскочил на ноги: старик, держа в руке скрученный жгутом бельевой шнур, на цыпочках подкрадывался к нему. Лихорадочно нащупывая в кармане куртки наган, Жора попятился в кусты.

— Ты чо, дед?.. Ты чо?.. Умом тронулся?..

Старик от злости побагровел.

— Я тебе тронусь!.. Я тебя, стервец, сейчас угощу до слез! Кто всучил мне прошлым воскресеньем вместо денег бумажки за песца?.. Скажешь, не ты, голодранец?! Ну-ка, паскудник, шагом марш в милицию!..

В другое время Коробченко запросто улизнул бы от старика — в одних трусах тот далеко бы не угнался. Но теперь ноги были как чугунные. «Последнюю пулю — себе!»— отупело подумал Жора и выхватил наган. При виде направленного на него оружия старик враз осекся.

— Ложись! — закипел злостью Коробченко.

Старик, будто подкошенный, ткнулся лицом в землю. С необъяснимо откуда взявшейся силой Жора втащил старика в кусты, крепко спеленал его бельевым шнуром и затолкал в раскрытый с перепугу рот скомканный носовой платок. Тряся перед обезумевшими от страха глазами наганом, угрожающе засипел сквозь зубы:

— Брякнешь ментам мои приметы — смерть! Говори, старый дурак, что скрутил тебя богатырь! Вот тут у меня картина «Три богатыря» товарища Шишкина наколота… — перепутав впопыхах художников, Жора стукнул себя кулаком в грудь. — Понял, спекулянт?! Гавкнешь другое— под землей разыщу!

…На угнанной «Ладе» Коробченко мчал по знакомой проселочной дороге до тех пор, пока не кончился бензин. В Новосибирск он добрался глубокой ночью. У какого-то предприимчивого таксиста раздобыл бутылку водки. В каком-то проходном дворе отыскал укромное местечко за вонючим мусорным ящиком. Жадными глотками, прямо из горлышка, осушил всю поллитровку и тут же «отрубился».

Рассвет следующего дня Жора встретил с раскалывающейся головой и с такой болью во всем теле, будто ночью через него переехал автобус. Долго не мог сообразить, где находится. Яркое солнечное утро казалось мрачным и серым. Глаза застилала кровавая пелена* Мучительно тошнило, а трепещущееся сердце, казалось, вот-вот разорвется. Столь гнетущее состояние свалилось на Жору впервые. С великим трудом он дождался, когда открылись парфюмерные магазины. В одном из них купил флакон тройного одеколона. Укрывшись от прохожих в ближайшем сквере, торопливо стал «лечиться». Что было потом, Жора почти не помнил. На пригородном теплоходе Он вроде бы уплыл по Оби в Кудряшовский бор. Там, кажется, познакомился с каким-то парнем, тоже загибающимся с похмелья. Опять пили одеколон и какую-то гадость типа лосьона или «Ланы». Каким-то образом Заехали в Бердск или в Речкуновку. После, в поисках спиртного, долго бродили среди многоэтажек вроде бы Затулинского или Верх-Чемского жилмассива. Весь день Коробченко ничего не соображал и совершенно не контролировал свои поступки. В голове назойливо кружилась одна-единственная мысль: как бы не потерять наган, без которого, казалось, теперь уже не существовало жизни. Этот, по словам Жоры, ужасный кошмар остался в его сознании черным мельтешением. Не известно, чем бы все это закончилось, если бы у Коробченко было много денег, однако…

Оставшиеся от лотерейного билета деньги кончились быстро. Жора попытался сойтись с подгулявшей компанией не то грузчиков, не то браконьеров. Предложил было им по дешевке бирюзовый перстень Зоркальцева, но те сами могли отдать за бутылку последнюю нательную рубаху.

Выручила Кудряшкина. Кому Леля продала перстень, Жору не интересовало. Завладев пятью сотнями, он ударился в такой бесшабашный загул, что даже позабыл о семи тысячах, отданных Зоркальцевым какому-то Милосердову. Об упущенном Коробченко вспомнил почти случайно, когда вытаскивал из кармана джинсов последние рублевки и вместе с ними вытащил расписку с фиолетовым нотариальным штампом. Жора сунулся в горсправку, но по указанному горсправкой адресу Милосердое уже не проживал. Чувствуя, что тысячи будет вырвать нелегко, Коробченко — в расчете на авось — разослал почтовые открытки дружкам по колонии и стал упорно разыскивать Владимира Олеговича. Помогла опять же Кудряшкина, которая, оказывается, знала не только самого Милосердова, но и адрес, где тот теперь живет. Едва Леля упомянула о двухэтажном доме в новостроящемся районе Новосибирска, Жора мигом сообразил, что именно к этому домику подвозил его Зоркальцев перед смертью. По нескольку раз на день он приходил в новостроящийся район. Застав наконец владельца семи тысяч, Коробченко был близок к заветной цели, однако в самый последний момент, когда перепуганный наганом Милосердое полез в тайник, за дверью раздался строгий голос: «Милиция. Откройте!» Приставив к виску полуобморочного официанта наган, Жора успел всего-навсего сорвать с пальца Владимира Олеговича бирюзовый перстень…

В этот же день в застекленной витрине у Железнодорожного РОВД Коробченко увидел розыскную ориентировку со своей фамилией и портретом. Раньше Жора не задумывался о ценности жизни, а тут вдруг с ужасом почувствовал, насколько жизнь ему дорога и на каком тонком волоске она повисла. Жора заметался, как обложенный флажками волчонок. Надо было срочно бежать из Новосибирска, а в кармане не осталось ни рубля. Рисковать с наганом он больше не хотел. Решил тратить патроны только на то, чтобы как можно дольше продлить свою жизнь. В помощь дружков по колонии Коробченко не верил. Хрупкая надежда теплилась у него лишь в отношении Савелия Вожегова — единственного сына обеспеченных родителей. И Жора уговорил Кудряшкину заказать с квартирного телефона разговор с Минском. Зная, что мающийся похмельной болью Тюрин просидит на главпочтамте впустую и встреча с ним ничего хорошего не сулит, Коробченко к ресторану «Садко» не пошел. В седьмом часу вечера он позвонил Кудряшкиной, чтобы узнать, на какое время междугородная пообещала дать Минск. Леля, даже не выслушав его, грубовато рубанула:

— Тебя угрозыск ищет, фраер несчастный!

— Доищется… — многозначительно сказал Жора. — Лелька, займи на пару дней сотенку.

— Балда, у меня трояк до получки остался.

— Ну хоть трояк дай. Могу перстень подарить, который ты Милосердову продала.

Кудряшкина словно задохнулась:

— Слушай… ты совсем чокнулся? Тот перстень, оказывается, Генки Зоркальцева. Если с ним заметут, вышка тебе.

— Не каркай… Иду за трояком…

— Не вздумай!

— Чо ты психуешь? Давай встретимся где-нибудь.

— Чтобы за компанию с тобой встать к стенке? Нет, земляк, ищи другую дурочку.

Коробченко будто холодом обдало.

— Лелька, я погибаю… — в отчаянии проговорил он. — Придумай что-нибудь…

Кудряшкина по доброте душевной «придумала» отправить Жоре последние три рубля через соседку Анжелику Харочкину, подарив той импортную жевательную резинку.

Скрытно пробираясь обходными улицами к макулатурному ларьку, куда обещала подойти Анжелика, Коробченко украдкой кинул бирюзовый перстень в кузов проезжавшего самосвала, загруженного щебнем. Расписку Милосердова, словно спасательную соломинку, он сохранил на случай, если придется доказывать, что деньгами Зоркальцева не воспользовался, хотя прекрасно понимал — легче от этого ему не будет…

Из Новосибирска Антон Бирюков уезжал рано утром. Умытый вчерашним ливнем город омолодился. В многочисленных лужицах на подсохшем асфальте искрились солнечные блики. Было тепло и тихо. До отправления электрички оставалось около часа, и Бирюков, чтобы развеять гнетущее состояние от ночного допроса, пошел к вокзалу пешком.

У Железнодорожного РОВД хмурый сержант милиции вынимал из витрины розыскную ориентировку с фотографией Жоры Коробченко. Остановившаяся возле сержанта любопытная старушка спросила:

— Словили одного бродягу?

— Так точно, бабушка, — ответил сержант.

— И когда вы всех их переловите?

— Придет время — переловим.

Старушка вздохнула.

— Дай господь вам удачи…

Сначала на вокзале, затем в электричке, под убаюкивающий перестук колес, Бирюков всю дорогу сосредоточенно размышлял о Жоре Коробченко, так безобразно и глупо растоптавшем свою судьбу…

А через два года в областной газете Антон увидел большую фотографию улыбающейся девушки. Подпись под фотоснимком гласила, что это Елена Кудряшкина — победительница зонального соревнования молодых мастеров машинного доения. Бирюков долго рассматривал знакомое лицо. Потом взял ножницы, аккуратно вырезал фото из газеты и положил в ящик рабочего стола как память о Леле, которая не сразу, но с помощью добрых людей все-таки нашла свое место в жизни.

ЗАВЕЩАНИЕ

В спальне с вделанного в потолок большого крюка, на каких раньше подвешивали детские люльки, свисала короткая пеньковая веревка с петлей на нижнем конце… Возле табуретки сидел черный крохотный котенок и безостановочно, как заводной, мяукал.

Глава I

Этот день для Антона Бирюкова начался неприятным разговором с начальником районного отдела внутренних дел подполковником Гладышевым. Причиной тому явился рапорт о переводе на другую работу, который с соблюдением необходимых в таких случаях формальностей Бирюков подал подполковнику через секретаря. Собственно, Антон заранее предполагал, что вряд ли ему удастся легко перейти из уголовного розыска на более спокойную должность, поскольку служба у него, как говорится, шла ровно и он считался одним из лучших оперативников не только в своем районе, где от начинающего оперуполномоченного вырос до начальника отдела, но, пожалуй, и во всей Новосибирской области. А какой же руководитель с легким сердцем даст согласие на перевод с понижением толкового сотрудника, если, к тому же, еще и достойной замены вроде бы нет? Однако Бирюков не думал, что подполковник примет его рапорт так болезненно.

Нахмурив седые брови, Гладышев сухо предложил сесть, суровым взглядом уставился Антону в глаза и без всякой дипломатии рубанул:

— Никуда я тебя, голубчик, не переведу! Понял?..

Бирюков спокойно выдержал взгляд:

— Нет, Николай Сергеевич, не понял. Я ж не в начальники стремлюсь — наоборот, прошусь на понижение…

— Не прикидывайся, Антон Игнатьевич, понижением, — не дал договорить подполковник. — Рано в твоем возрасте в обоз пристраиваться! Вот уж не ожидал от тебя такого подвоха.

Какой же это подвох?

Гладышев отвел взгляд в сторону. Хмуро распечатал пачку «Казбека». Прикурив, выпустил густое облако табачного дыма и заговорил с ноткой обиды:

— Я ведь тебя, голубчик, с первого дня работы у нас перспективным на рост считаю. В начальники ведущего отдела продвинул. Планировал вот-вот предложить должность моего заместителя по оперативной работе. Честно скажу, замену себе готовлю — мне ведь до пенсии сущий пустяк остался. И вдруг — «прошу освободить от занимаемой должности». Додумался! Неужели не хочешь в тридцать с небольшим возглавить один из крупнейших РОВД?..

— Нет, Николай Сергеевич, не хочу, — без тени позерства ответил Бирюков.

Седые брови подполковника удивленно вскинулись:

— Объясни, почему?

— Начальник райотдела — это и администратор, и хозяйственник, и еще много всякой всячины под его опекой. Я по складу характера для такой должности не гожусь. Не умею волчком вертеться — реакция замедленная.

— Брось прибедняться! Знаю твою реакцию… Обиделся? За что? Мы ведь твою работу ценим. Недавно орденом Красной Звезды тебя наградили. «Отличника милиции» имеешь. Ну, хочешь, на присвоение внеочередного офицерского звания представим. Все основания для этого есть.

Бирюков улыбнулся:

— Звания не прибавляют ума и способностей.

— Вот как! Выходит, знаки отличия — пустое дело?

— Нет, не пустое. Заслуги должны отмечаться.

— Тогда в чем же дело?

— У меня в рапорте написано…

— Рапорт — формальная бумага. Давай словами, начистоту выкладывай.

Бирюков вздохнул:

— Надоело, Николай Сергеевич, постоянно жить, как говорят психологи, в области отрицательных эмоций. Боюсь зачерстветь, стать равнодушным к чужому горю.

— Не сгущай краски. Может, устал? В отпуск хочешь?

— Нет, не хочу.

— Вот упрямый! Ну и, положа руку на сердце, куда метишь?

— Хотя бы, скажем, во вневедомственную охрану… Подполковник наигранно засмеялся:

— Ну, рассмешил. С твоей-то комплекцией — во вневедомственную! Ростом под потолок, в плечах — косая сажень и… в охрану. Заскучаешь там после оперативной работы.

— Не заскучаю.

— А-а-а, брось ты… — подполковник поморщился, хотел было что-то сказать, но совсем не вовремя зазвонил телефон.

Гладышев снял трубку. По отрывочным фразам подполковника и по тому, как насупились его брови, Антон догадался, что звонит из Березовки участковый инспектор милиции Кротов и докладывает о чем-то серьезном. Минуты через две подполковник оборвал говорящего:

— Ладно, Михаил Федорович, подробности после расскажешь! Следственно-оперативная группа сейчас к тебе выедет. Прими меры, чтобы место происшествия сохранилось в неприкосновенности. Понял?.. Все!

Гладышев бросил телефонную трубку на аппарат и посмотрел Бирюкову в глаза:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

— Происшествие?.. — насторожился Антон.

— Вроде бы самоубийство, но Кротов предполагает более серьезное… Ты ведь из Березовки родом?

— Да.

— Молодую доярку Тамару Тиунову знаешь?

Бирюков задумался:

— Не помню что-то. Наверное, из приезжих.

— Может быть. Так вот, сегодня ночью эта самая Тиунова то ли утопилась, то ли убили ее и… концы в воду. Время терять не будем. Сейчас созвонюсь с прокурором и помчим, как ты говоришь, — подполковник досадливо поморщился, — в область отрицательных эмоций. Собирайся. О рапорте позабудь. Воевать, Антон Игнатьевич, надо на передовой линии, а не в обозе…

Через полчаса видавший виды милицейский «уазик» с включенной фиолетовой мигалкой пропылил по малолюдному утреннему райцентру, встряхнулся на рельсах железнодорожного переезда и, вырвавшись за окраину городка, стремительно помчался по щебеночному шоссе. Насколько хватало глаз, под ярким июльским солнцем зеленели пшеничные поля с небольшими березовыми рощицами. Кроме молоденького шофера, подполковника Гладышева и Антона Бирюкова, в машине сидели грузноватый районный прокурор Белоносов, моложе-во-белобрысый следователь прокуратуры Петр Лимакин и два эксперта: смуглый неразговорчивый криминалист Семенов в форме капитана милиции и преждевременно располневший, флегматичный с виду врач Борис Медников.

— Товарищ подполковник, — неожиданно обратился к Гладышеву шофер, — где эта Березовка находится?

— На двадцатом километре от райцентра повернем вправо, — ответил Гладышев.

— К Потеряеву озеру, что ли?

— К нему.

— Ясно!

— Наверно, рыбачил там?

— Нет. Слышал легенду, будто озеро получило свое название оттого, что в нем купеческие обозы в старину терялись, проезжая зимой по льду из Березовки в Ярское.

— Это не легенда — самая настоящая быль. О кухтеринских бриллиантах слыхал?

— Читал где-то…

— Ну, брат, читал!.. — подполковник окинул взглядом участников следственно-оперативной группы. — А мы вот, голубчик, не только читали, но даже и видали полный горшок драгоценностей, почти шестьдесят лет пролежавших в могиле березовского трактирщика Гайдамакова. Жаль, ты не работал у нас в то время. Тоже поглядел бы на старинные цацки, из-за которых много крови пролилось.

— И на большую сумму этих «цацек» было?

— По нынешним деньгам — на миллион двести пятьдесят тысяч.

— Ничего себе! — удивился шофер. — А как они в могилу попали, товарищ подполковник?

— Жена трактирщика спрятала от полиции в гроб к отравленному мужу. С гробом и закопали.

— Жена мужа отравила?

— Нет, она только спрятала драгоценности. Мышьяку подсыпал трактирный буфетчик, который вместе с Гайдамаковым ограбил купеческий обоз.

— А как раскрыли это дело?

— На досуге порасспрашивай Бирюкова, он все подробности знает, — сидящий на переднем сиденье подполковник обернулся к Антону. — Кстати, участковый Кротов хотел рассказать мне по телефону о каком-то колдовстве бабки Гайдамачихи. Не та ли самая это… трактирщица?

— В Березовке одна Гайдамачиха была, — ответил Антон.

— Елизавета Казимировна?

— Да.

— После судебного процесса, когда Гайдамакову оправдали, мы, помнится, устроили ее в интернат для престарелых…

— Она всего месяц там прожила. Затосковала по своей избушке, вернулась в Березовку и, насколько знаю, нынче в феврале умерла.

— Кротов говорит, перед смертью Гайдамакова двухэтажный особняк построила.

— Весной прошлого года на месте бывшего трактира начинала какую-то стройку, но, что из этого вышло, не знаю. Давно в Березовке не был.

— Надо почаще родителей проведывать. Недавно отца твоего, Игната Матвеевича, в районном управлении сельского хозяйства встречал. Жалуется, что ты совсем забыл стариков. Кстати, сколько лет он возглавляет Березовский колхоз?

— Больше сорока, как с фронта вернулся.

— Ого! Здоровьишко пока, значит, есть?

— Не жалуется. У нас еще дед Матвей жив. Нынче столетие будет отмечать.

— Вот геройский старик! Он в империалистическую, кажется, полным Георгиевским кавалером стал? Сохранились у него царские кресты?

— Всех четырех Георгиев в шкатулке хранит. Школьникам любит показывать. Но особенно дорожит орденом Красного Знамени, который в гражданскую войну получил.

— Сильно постарел?

— Не очень, как законсервировался. Недослышит по-прежнему…

Дремавший судмедэксперт Борис Медников внезапно топнул ногой и суровым басом, будто скомандовал:

— Не перебивай, ядрено-корень!

Все удивленно посмотрели на него. Подполковник вопросительно вскинул брови:

— Что с тобой, Боря?

Медников приставил к правому уху ладонь:

— Я грю, чо гришь?..

Следователь Лимакин засмеялся:

— Мозги у доктора провернулись.

— Сам ты провернутый, — флегматично отпарировал судмедэксперт. — Бирюковского деда Матвея вспомнил. Ух, не любит старик, когда его перебивают в разговоре или шепотом с ним говорят. А еще запомнился мне в Березовке «смертный враг» Гайдамачихи — худенький такой мужичонка с оригинальным прозвищем Кумбрык.

— Колхозный конюх?.. — глянув на Антона, с улыбкой спросил прокурор.

— Бывший, — уточнил Антон. — Теперь Иван Васильевич Торчков на пенсии.

— С чего ему такое прозвище дали?

— Любит рассказывать о своем фронтовом командире кавалерийской бригады, но вместо комбриг у него получается кумбрык. Да у Торчкова многие слова на свой манер: павильон — наполеон, универмаг — ермак, зоотехник — завтэхник, невыносимо — невозносимо…

Глава II

За разговором чуть не проехали поворот на Березовку. Старый почтовый тракт, круто сворачивающий вправо с укатанного автомашинами щебеночного шоссе, нырнул в густой смешанный лес. Заросшая по обочинам высокой травой, дорога походила на ровную узкую просеку. Промчавшись по лесу, «уазик» опять вырвался на простор и легко поднялся на пологий берег Потеряева озера. Отсюда, с возвышенности, вытянутая по сибирскому обычаю одной длинной улицей Березовка была как на ладони. Рядом со старинным бревенчатым домом колхозной конторы стоял раскрашенный яркими лозунгами недавно построенный сельский Дом культуры, возле него — типовой кирпичный сельмаг. Даже вросшую в землю избушку Гайдамачихи в самом конце села и ту разглядеть можно. В запустевшем Гайдамачихином огороде — низенькая черная банька, а за огородом — укрытое среди берез и огороженное штакетником сельское кладбище. У околицы, на берегу озера, желтел добротными свежими бревнами недостроенный двухэтажный особняк с высокой крышей под шифером.

— Красота, как… в Швейцарии! — резко сбросив газ, произнес шофер.

Подполковник иронично прищурился:

— Часто там бываешь?

— Где?

А В Швейцарии.

— Ни разу не был, на картинках видал.

— А-а-а, — вроде бы с разочарованием протянул подполковник и, тронув за рукав Бирюкова, показал взглядом на недостроенный особняк. — Роскошный домина. Гайдамаковой?..

— Она начинала стройку, — сказал Антон. — На этом месте, по словам стариков, раньше трактир находился.

— Красивое место. Здесь в прошлом и паромная переправа на Орское была?

Бирюков рукою указал на торчащие у берега почерневшие столбы:

— Вон остатки причала.

— А где, по-твоему, жила доярка Тамара Тиунова?

Антон посмотрел на небольшой домик через усадьбу от старой избушки Гайдамачихи, возле которого столпилось около десятка женщин.

— Там, судя по собравшемуся народу, в конце села.

Через узкий проулок между огородами «уазик» въехал в деревню. Тотчас у машины появился участковый инспектор — коренастый пожилой капитан милиции. Привычно козырнул:

— Здравия желаю, товарищи!

— Здравствуй, Кротов, — первым выходя из машины, поздоровался Гладышев. — Что у тебя случилось?

— Происшествие, товарищ подполковник, — понизив голос, ответил участковый. — Исчезла молодая женщина. Вчерашним вечером видели ее вполне здоровой. В задумчивости сидела на берегу Потеряева озера, а сегодня не вышла на работу. Когда мне сообщили об этом…

— Кто сообщил?

— Доярка Таня Инюшкина после утренней дойки у колхозной конторы встретилась и говорит: «Михаил Федорович, Тамара Тиунова чего-то на работу не явилась, пришлось ее коров доить. Сейчас забежала к ней узнать, что случилось, а изба распахнута, и котенок в комнате беспрестанно мяучит. Я побоялась в избу заходить, окликнула Тамару — она не ответила. Никогда раньше такого не было». Меня, понятно, сообщение Инюшкиной насторожило. По долгу службы решил безотлагательно проверить тревожный сигнал. Вместе с Таней направился к избе Тиуновой. Дверь и вправду открытой оказалась. В избе никого нет, с потолка веревочная петля свисает, а на полу кровяные пятна. Считаю нужным добавить, что на кровати вроде бы какая-то записка лежит…

— Что ж, придется начинать, как водится, с осмотра, — сказал прокурор.

Пригласив из присутствующих женщин двух понятых, участники следственно-оперативной группы друг за другом вошли в избу, разделенную дощатой перегородкой на небольшую кухоньку и почти такого же размера спальную комнату. В спальне с вделанного в потолок большого крюка, на каких раньше подвешивали детские люльки, свисала короткая пеньковая веревка с петлей на нижнем конце. На петле виднелись бурые пятна, словно за нее хватались окровавленными руками. Несколько кровяных пятен было на полу. Здесь же валялась скомканная окровавленная кофточка и опрокинутая набок табуретка с отломленной ножкой. Возле табуретки сидел черный крохотный котенок и безостановочно, как заводной, мяукал.

Антон Бирюков по оперативной привычке обвел взглядом комнату. У левой стены стояла опрятно заправленная кровать с высокой горкой пухлых подушек. На цветастом покрывале белел исписанный неровным крупным почерком тетрадный листок. Рядом с кроватью стоял простенький шифоньер с открытой дверкой. В нем висело на плечиках несколько женских платьев и кофточек. Небольшое оконце было прикрыто белой ситцевой занавеской. На подоконнике сквозь занавеску просвечивался горшочек с цветущей геранью. В переднем углу темнела старая-престарая доска-икона, на которой с трудом можно было разглядеть лик Николая-угодника. Перед иконой висела на трех серебряных цепочках позолоченная лампадка с застывшими по краям потеками воска от сгоревшей до основания свечи.

Пока эксперт-криминалист Семенов щелкал фотовспышкой и соскабливал для последующего исследования пятна крови, Бирюков тихо спросил стоявшего рядом Кротова:

— Тиунова верующей была?

— Со старухой Гайдамаковой она дружбу водила, — прошептал в ответ Кротов и скосил глаза на икону. — Буквально на днях остриглась чуть не наголо и ходила повязанная платком, как старуха. Предполагаю, может, вера такая есть, при которой женщины стригутся?..

Бирюков, задумавшись, промолчал.

Когда криминалист управился со своими делами, следователь в присутствии понятых принялся проводить тщательный осмотр. Прокурор и подполковник Гладышев, Цложив за спину руки, склонились над лежащей на кровати запиской. Антон подошел к ним и тоже стал читать:

«Господь Всевышний! Прости, Милостивый, мой смертный грех. Не по воле разума он сотворен, а по велению Нечистой Силы, опутавшей меня и замутившей разум. Нет мне спасения от Злого Духа ни днем, ни ночью. Нет больше сил и нет другого выхода, как уйти из мирской жизни. Прими, Милостивый, в свой стан. Пригрей мою грешную душу. Аминь! Аминь! Аминь!»

Дважды перечитав записку, Бирюков глянул на продолжающего мяукать котенка. Оказавшаяся в понятых заведующая Березовским сельмагом низенькая, как колобок, Бронислава Паутова, которую в Березовке издавна все подростки называли тетей Броней, перехватила взгляд Антона. Дрогнувшим голосом негромко сказала:

— Молочка б котику плеснуть. Кажись, со вчерашнего вечера не кормлен.

— В селе у Тиуновой родственники есть? — спросил прокурор.

— Никого у нее здесь нет, — ответила Паутова. — Три года назад из города Тамарка к нам заехала с мужем. Мужик спился, ушел калымить к шабашникам, какие Гайдамачихе новую двухэтажку строили. Теперь в Серебровке на строительстве колхозной фермы работает.

— Сюда не приезжает?

— А что тут приезжать — Серебровка рядом. Пьяный иногда приходит, чтобы покуражиться перед Тамаркой.

Мяуканье котенка стало походить на осипший писк.

— Унесите его на улицу, — попросил Паутову прокурор. — Пусть кто-нибудь из женщин к себе в дом возьмет, накормит.

— Ой, нет! — испугалась Паутова. — Накормить, конечно, накормят, а в дом — никто не возьмет. Это ж колдовской котик, от Гайдамачихиной кошки.

— Что еще за колдовство? — заинтересовался прокурор.

— Ой, не знаю. Это в Березовке все так говорят.

— Что говорят?

— Да болтают что попало… — Паутова приподняла руку, словно хотела перекреститься, но вовремя спохватилась. — Вы, граждане следователи, шибко не верьте нашенским сплетням. Тамарка хорошая молодуха Непонятно, что она тут натворила или с ней кто-то беду сотворил…

— Какого возраста Тиунова?

— На прошлой неделе двадцать четыре года исполнилось. Шампанскую бутылку у меня, в сельге, покупала, чтобы подружек с фермы ужином угостить.

— Выпить любила?

— Ой, нет! В отличие от свово бывшего Ауженька — чистая трезвенница.

На этом разговор прокурора с Паутовой оборвался. Бирюков прошел из спальни через прибранную кухоньку с чисто вымытым полом в тесные пустые сенцы. Здесь тоже, как и на кухне, пол был вымыт, даже выскоблен до желтизны. Видимо, только вчера Тиунова сделала в избе основательную приборку. Постояв в раздумье, Антон приоткрыл дверь из сенец в кладовку — стены и потолок кладовки были увешаны пучками высушенных трав. Такого разнообразного запаса лечебных растений Антону не приходилось видеть. Пустырник, душица, полынь, мать-и-мачеха, красавка, подорожник, кровохлебка и еще какие-то, не известные Антону, травы источали столь сильный запах, что голова начинала кружиться. Бирюков прикрыл дверь и вышел на свежий воздух, в освещенный солнцем двор, заросший курчавой муравой. Он хотел было подойти к односельчанкам, но из соседнего двора, отделяющего усадьбу Тиуновой от избушки Гайдамаковой, вдруг послышалось:

— Здорово, Игнатьич!

Бирюков повернулся на голос. Облокотившись на покосившуюся изгородь из жердей, стоял морщинистый Торчков и, словно демонстрируя два ряда вставных зубов, безмятежно улыбался.

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — Антон подошел к старику. — Как живется?

— Как в старой Польше: у кого деньжат больше, тот и пан.

— И как лично у вас с деньжатами?

— Лучше всех, но никто не завидует. А куда мне, Игнатьич, деньги? Вином я теперь злоупотреблять перестал, табак давно бросил, барышнями не увлекаюсь. Живу по шутейной присказке: кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет. А если сурьезно, то вдвоем с Матреной две пенсионных сотни получаем. Плюс, как говорят по телеку, личное подсобное хозяйство, гарантирующее нам полное материальное благополучие. Проще говоря, пенсионные сотняги расходятся на мелкие расходы. К примеру сказать, недавно цветной телевизер приобрели, дак мне с ним… и бутылки не надо. Так, холера, красиво показывает — не оторвешься. Щас вот только по второй программе смотрел кино про инженера Карина. Смысл в том, что башковитый изобретатель придумал гибельболоид. Хотел, разбойник, весь мир световым лучом уничтожить, да ни хрена не получилось у него всеобщей гибели — наши разведчики за шкирку взяли. Злободневная история, хоть и давно произошла. Теперешние агрессоры ведь тоже брязгают оружием, до космоса уже добираются. Не поверишь, Игнатьич, настолько завлекся кином, что прозевал, когда милиция к моей соседке подкатила… — Торчков вдруг понизил голос — Неужели крякнула Томка?..

— Исчезла куда-то.

— Во учудила чудачка. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь— проверь: доконала-таки ведьма свою ученицу. Сколько раз по-соседски предупреждал Томку: «Брось якшаться с Гайдамачихой». Куда там! Не послушалась, попрыгунья. А я как в воду глядел. Случаем, не слыхал про ведьмино завещание?

— Нет.

— Ну, Игнатьич, ты ж многое потерял! Слушай меня… Гайдамачиха, почуяв близкую смерть, стала обучать Томку колдовству: травы разные запаривать, любовную присушку варить, ворожбу на картах осваивать и так и далее. Проще говоря, наставницей Томкиной стала. А разве может ведьма наставить на правильный путь? У нее своя, колдовская, политика. Знающий мужик мне толковал, значит, чтоб ведьмам очиститься перед смертью от грехов, надо любой ценой передать колдовские знания остающемуся в живых ученику. Не поверишь, подбирая к Томке ключи, ведьма завещала ей деньгами много тысяч да еще недостроенный домище, что возвели наемные шабашники на месте прежнего трактира. По секрету тебе скажу, дом этот охраняется пришельцами.

— Какими?

Торчков многозначительно подмигнул:

— Есть тут у нас, залетные инопланетяне…

— Откуда у Гайдамаковой большие деньги? — заинтересовался Антон.

— От колдовства, понятно. Она ж, как фокусник, действовала. Для примера, на моих глазах был такой случай. Покупает ведьма в сельмаге у Брониславв Паутовой печатку хозяйственного мыла. Подает десятку, вроде бы более мелкими деньгами не располагает. Бронька со мной ала-ла языком чешет и как ни в чем не бывало выкладывает ведьме сдачу с двадцатипятирублевой бумажки. Чуешь, чем пахнет?..

— Обсчиталась Паутова — и только.

— Держи карман шире — Бронька тебе обсчитается! Помню, когда… — Торчков заскорузлым пальцем щелкнул себя по горлу, — злоупотреблял этим делом, был аналогичный случай. Пятнадцати копеек у меня на «Яблочную» не хватало. И перехватить не у кого — хоть плачь. Все Матренины закутки в доме обшарил — кроме дореформенной пятнашки, ни копейки не нашел. Решил этот пятнашник вместо действующей монеты Броньке всучить. Смело так на прилавок рублевку с мелочью звякнул, говорю: «Без сдачи!» И что? Думаешь, прошел номер?.. Дудки! Бронислава мой фокус мигом разгадала и давай срамить на весь магазин! Со стыда чуть не сгорел…

Бирюков улыбнулся:

— Это, Иван Васильевич, житейские «фокусы», а не колдовские.

— Зря, Игнатьич, меня опровергаешь, — Торчков обидчиво моргнул. — Могу более сурьезное рассказать. Было это в первый год, когда я с Отечественной в Березовку вернулся. Понятно, и другие фронтовики к своим домам заявились. В том числе — папаша твой, Игнат Матвеевич. Дело, сам понимаешь, выдающееся. Решили отметить возвращение. Собрались в вашем доме. Поужинали плотно, повспоминали военные подвиги, засиделись. Ночью я до своей хаты подался. Только из вашей калитки выхожу — трактирщик Гайдамаков навстречу: «Здоров, Иван Василич!» — «Здоров!» — говорю, а самому даже невдомек, что трактирщика еще до моего рождения в могилку закопали. «Зайдем, — говорит, — ко мне в трактир, угостить тебя желаю». — «Что ж, — говорю, — не возражаю угоститься по случаю такой встречи». А самому опять же до мозгов не доходит, что Березовский трактир давным-давно колчаковцы спалили. Другими словами, вроде под гибносом нахожусь. Приходим этаким макаром к Потеряеву озеру, а там, не поверишь, преогромаднейший домина!.. Похлеще, чем теперь ведьма построила. Ну, понятно, сели за стол. Закусок всяких разных на столе… аж глаза разбегаются. Если, вдвоем все те угощенья осадить, запросто от заворота кишков крякнуть можно. А спиртного — ни грамма! Только чай… Ну, само собой понятно, что этот напиток хоть и крепкой заварки, но все ж таки не водка — много не выпьешь. Посидели малость, повспоминали: я — Отечественную войну, Гайдамак — германскую, какая до революции была. Поднимаюсь идти домой. Он говорит: а чо ты, Иван Василич — мой званый гость, пешком потопаешь? Ты ж кубанцкий кавалерист. Садись на моего выездного жеребца — мигом домчит». И опять мне невдомек, что от Потеряева озера до моей хаты — десять воробьиных шагов. Отказываться неловко. Заученным манером вскакиваю на разгоряченного конягу, и понес он меня!.. Такой свист в ушах, я аж зажмурился! Страшно… Вдруг петух запел!.. Открываю глаза — тишина. Вроде светает. Кругом могильные кресты, оградки… А сам я сижу не на лихом коне, а на надгробном камне Гайдамакова… — Торчков зябко передернул плечами. — Вот, Игнатьич, где я страху натерпелся. Жуть!.. До этих пор, как вспомню, мороз по коже продирает.

— Почти как в стихотворении Пушкина, — рассмеялся Антон. — «А подо мною не конь, а старая скамья. Вот что случается порою».

— Ну, Игнатьич, обижаешь!.. — не на шутку расстроился Торчков. — Не веришь — спроси у Арсентия Инюшкина. Он очевидцем был, как поутрянке я с кладбища напролом через ограду продирался. А секрет, хочешь знать, вот в чем… Арсентий мне разъяснил. Когда, значит, я из вашего двора после праздничного ужина вышел, Гайдамачиха с пустым ведром дорогу пересекла, к Потеряеву озеру направлялась. Я, понятно, матюгнулся, чтоб под ногами, ведьма, не путалась. Тут она, должно быть со зла, колдовство и напустила. Инюшкин вполне тверезый следом за мной шел, слыхал, как в ответ на мое сурьезное замечание Гайдамачиха чего-то буркнула, и сразу я — волчком-волчком, закрутился-закрутился и с глаз пропал… Арсентий — мужик не робкого десятка, но, как увидал такую свистопляску, и он сдрейфил. Прибег домой — шмыг под одеяло. А утром, будто черт ему в уши дудит: иди, дескать, на могилки, выручай друга. С опаской, однако пришел Арсентий к кладбищу. Думал, приснилось, а я и вправду, как одичавший кабан, через кладбищенскую изгородь на волю рвусь…

Зная, что Кумбрыка не переслушать, Бирюков извинился перед разговорчивым Земляком и подошел к судачащим у избы Тиуновой женщинам. Те сразу примолкли. Лишь Таня Инюшкина, с мужем которой, Анатолием, Антон учился в одном классе, вроде обрадовалась и тревожной скороговоркой стала рассказывать, как очень таинственно исчезла Тамара Тиунова. В это время из избы вышел подполковник Гладышев. Таня разом замолчала.

Подполковник отозвал Бирюкова в сторону.

— Что, Николай Сергеевич? — спросил Антон.

— Головоломка какая-то… Придется берег озера тщательно обследовать. Мы посоветовались с прокурором… Если труп не обнаружим, предлагаю тебе остаться здесь на несколько деньков да побеседовать обстоятельно с народом. Официальных следственных действий пока не проводи. Прислушайся, что в селе говорят, прозондируй наиболее вероятные версии, если они возникнут. Наклюнется мотив преступления — следователь начнет работать…

Глава III

В родительский дом Антон Бирюков заявился под конец дня, когда следственно-оперативная группа, завершив необходимые юридические формальности, но так и не обнаружив трупа, уехала из Березовки. Невысокая худенькая Полина Владимировна встретила сына упреком:

— Спасибо, сынок, что зашел.

Антон поцеловал мать в щеку.

— Не сердись, мам.

— Я давно перестала сердиться, — прежним тоном продолжила Полина Владимировна. — Совсем забыл нас. Думала, и теперь даже на минутку не заглянешь. Хотела уж до Тиуновой дойти, хоть издали на тебя взглянуть, да побоялась: не помешать бы твоей работе.

— А у меня там никакой работы не было, — снимая форменный пиджак, с подчеркнутой бодростью сказал Антон.

— Как же это, сынок?.. Не отыскали Тамару?

— Нет. Окровавленный носовой платочек на берегу нашли — и все.

— Ох, что-то не верится, чтобы Тамара сама покончила с жизнью. Что-то, сынок, тут загадочное…

Неожиданно, пристукивая дубовым батогом, из своей комнаты вышел ссутулившийся от старости высоченный дед Матвей. Увидев Антона, он ничуть не удивился. Вскинул белую, словно свежий снег, бороду и громко пророкотал:

— Внук, ядрено-корень, объявился! Здрав-желаю, милицейский офицер!

— Здравствуй, дедусь! — так же громко ответил Антон и обнял старика. — Как воюешь, гвардейский бомбардир?

— Круговую оборону держу, Антошка. Твоим родителям угодить не могу: то просыпаюсь чуть свет, то телевизерный ящик громко включаю.

— Кино смотришь?

— Все подряд гляжу.

Полина Владимировна тихо сказала Антону:

— Как цветной купили, почти не отходит от телевизора. В Березовке теперь два постоянных смотрельщика: наш дед да Иван Торчков.

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо гришь?..

— Телевизор, говорю, любишь смотреть! — с улыбкой крикнула Полина Владимировна.

— Ну-ну, люблю! Зачерпни-ка, Поль, кваску. «Спокойной ночи, малыши» начинается, надо глянуть, чем они там сегодня позабавят.

Напившись, старик шутливо хлопнул Антона по затылку и удалился в свои «апартаменты», где вскоре громко заговорил телевизор. Полина Владимировна заботливо принялась собирать на стол. Антон, склонившись под умывальником, ополоснул лицо, неторопливо вытерся свежим полотенцем и, присев к столу, огляделся. Все в кухне было знакомым с детства. Бирюковы не гнались за модой и не любили менять мебель. Поэтому, как в детские и школьные годы Антона, обстановка здесь сохранилась прежней: просторный прямоугольный стол под цветной клеенкой, тяжелые табуретки, вместительный коричневый буфет с посудой, на стене — большая застекленная рама с семейными фотографиями, на которых запечатлелась вся династия Бирюковых в разные годы жизни. Вот только не стало просторной русской печи, где, будучи мальчишкой, Антон отогревался, прибегая зимой с улицы по уши в снегу. Печку заменила современная газовая плита. Да еще тумбочка с телефоном появились.

— Мам, почему тебе не верится, что Тиунова сама могла покончить с жизнью? — спросил Антон.

Полина Владимировна вздохнула:

— Потому, сынок, что Тамара о смерти никогда не заикалась. Самоубийцы, задумав нехорошее, всегда намек об этом дают. У них ведь это вроде навязчивой болезни становится.

— А правда, Гайдамакова оставила Тиуновой какое-то завещание?

Сосредоточенно нарезая ломтями хлеб, Полина Владимировна ответила не сразу:

— Болтают в селе, будто Елизавета Казимировна завещала ей недостроенный дом на берегу озера, старую свою избушку на курьих ножках и сколько-то денег.

— За какие заслуги такая честь?

— Старуху прошлой осенью парализовало, руки и ноги отнялись — годков-то ей уж за восемьдесят было. Из родни у нее, как известно, ни души не осталось. Сын, что от брака с Гайдамаковым, погиб в Отечественную, а второго-то Цыгана — ты ведь сам задержал с поличным, когда выкапывали из могилы бриллианты купца Кухтерина. Говорят, так в колонии и умер, бродяга ненормальный?

— Простыл он в ту слякотную ночь на кладбище и такое воспаление легких подхватил, что врачи оказались бессильны.

— Докопался, кладоискатель… Ну так вот, Елизавету Казимировну хотели в районную больницу увезти. Она ж ни под каким предлогом не захотела туда. Мол, все одно от смерти не отбояриться, пусть хоть на Березовском кладбище зароют. А как одной Жить, парализованной? Стала просить женщин, чтобы помогли дотянуть последние денечки. У всех своих забот хватает — кому охота чужую обузу на себя брать? А Тамара согласилась. Да еще так заботливо ухаживала, будто за родной. В благодарность Елизавета Казимировна сделала Тамару своей наследницей.

— Откуда у старухи деньги? Сколько помню, кроме козла Кузи да собаки Ходи, у нее никакого хозяйства не было.

— Елизавета Казимировна в лечебных травах хорошо понимала. Ох, многим людям она помогла излечиться. К слову сказать, и тебя, сынок, она вылечила. На первом году жизни ты так сильно болел, что я в отчаянии была. Если бы не травки да примочки, не знаю, чем бы кончилось. Платили старухе за это, конечно. Цену за леченье она не назначала, сами давали, кто сколько может. А в войну — на картах кому только не гадала! Опять же, каждый старался отблагодарить…

— И угадывала?

— Знаешь, сынок, в большинстве правду говорила. Даже кому похоронки приходили, и тех обнадеживала: мол, ошибка это, не погибли ваши родственники — в плену находятся. Казенный дом карты указывают, — Полина Владимировна тяжело вздохнула. — Ох, труднешенькое было время. Одними утешениями, считай, и спасались.

— Торчков говорит, Гайдамакова колдовством занималась…

— Не слушай ты этого балаболку! Кумбрык наплетет тебе полный короб небылиц. Ему то какие-то зеленые человечки мерещатся, то тарелки над Березовкой летают, то собака по-людски с ним разговаривает. Дворняжку вместо породистой овчарки купил в райцентре и теперь дрессирует ее, как цирковой клоун.

— А я, мам, помню: по селу и раньше ходили слухи о колдовстве.

— Эти сказки от старины тянутся. Вот заговоры, правда, Елизавета Казимировна знала.

— Какие заговоры?

— Ну, вот такой случай… В Ярском, что за Потеряевым озером, умерла молодая мать. Осталась ее маленькая дочка. Вскоре стали замечать, что девочка как-то все уединяется. Тихая такая, все по уголкам прячется и говорит вроде бы сама с собой. Садятся за стол, а она: «Не хочу, я уже с мамой поела». Стали приглядывать за ней — ничего не могут понять. А потом пастух, он пас у кладбища, заметил, что девочка на могилке сидит и разговаривает, как бы с матерью. Пастух не стал ее окликать. А она поговорила-поговорила, поднялась и выходит с кладбища. Когда шла мимо пастуха, раскрыла ладошки и тихонько ему шепчет: «Мне мама игрушки подарила». А в ладошках — щепочки, камешки. Отец девочки после рассказа пастуха забеспокоился. Стал водить дочку по врачам — ничего не помогло, еще хуже стало. Кто-то подсказал: надо, мол, к бабке Гайдамачихе обратиться. Привезли девочку в Березовку. Елизавета Казимировна о чем-то с ней пошепталась и оставила пожить у себя. Что она делала — не знаю. Но через неделю девочка успокоилась, отошла как-то, веселенькой стала. Отец привел в дом мачеху. Наладилась вроде новая жизнь. Сидят это вечером они всей семьей, ужинают. Вдруг калитка стукнула. Вихрь прошел по двору, резко дунуло в открытое окно, что-то пыльное, как темь, пронеслось по избе. Девочка вскрикнула, дернулась, точно ее по лицу ударили. «Мамочка, прости!» — закричала. И щека у нее краснотой загорелась… И все, как рукой сняло. Она, девочка эта, теперь уже взрослая, твоя ровесница. Да ты, сынок, ее знаешь: Марина Зорькина, у нас в колхозе экономистом работает.

Антон нахмурился:

— Не помню что-то…

— Да как же, сынок?.. Она тебя хорошо знает. Вспомни, как дорогой из райцентра на Ярское приезжий шофер морячка убил и в старый культстановский колодец сбросил. Ты первый год тогда в милиции работал. Марина мне говорила, что ты расследовал это убийство…

— Марина?.. Зорькина… Ах, вот кто!.. — словно обрадовался Антон. — Она в Ярском на птицеферме работала заведующей, и моряк тот ехал к ней. Любовь у них была. А каким ветром Зорькину в Березовку занесло?

— Заочно институт кончила по экономической специальности. В Ярском колхозе на этой должности опытный человек работает и на пенсию не собирается. Отец-то наш и сговорил Марину к себе. Теперь не нарадуется. Говорит, очень соображающая в экономике. И внешностью — загляденье. А как она квартиру свою обставила — любо посмотреть. И умница, и с людьми обходительная, и пошутить умеет, и певунья…

Антон засмеялся:

— Хватит, мам, не продолжай! Когда сватать пойдем?..

Полина Владимировна огорченно махнула рукой:

— Все на шутку поворачиваешь. За тридцать ведь уже, чего доброго, так бобылем и останешься…

Антон хотел было снова отшутиться, но у дома, фыркнув мотором, остановился запыленный председательский «газик». Лязгнула дверца. Из машины устало вылез похожий ростом и ссутулившейся фигурой на деда Матвея Игнат Матвеевич. Отпустив шофера, он отряхнул о голенище сапога кепку и направился в дом. Увидев сидящего за столом сына, поздоровался. С улыбкой сказал:

— Ну, мать, попали мы с тобой впросак. По случаю приезда редкого гостя надо бы чарки на стол выставлять, а у нас — «сухой закон»…

— Тем лучше, — тоже улыбнулся Антон.

— Не приловчился к вину?

— Нет.

— У-у, кержак! — шутливо проворчал Игнат Матвеевич и, склонившись к умывальнику, стал намыливать руки.

За ужином заговорили о житье-бытье, об установившейся хорошей погоде, которая нынче, как никогда, способствует добротному сенокосу. Вспомнили младшего из Бирюковых — Сергея, заканчивающего в будущем году механический факультет сельхозинститута и категорически отказавшегося от предложения вернуться с дипломом в Березовку, где председательствует отец. Боится, как бы люди не подумали, что здесь ему будут поблажки.

— Как он вообще-то, Сережка? — спросил Антон.

Игнат Матвеевич, разламывая ломоть хлеба, усмехнулся:

— Как все нынешние бодрячки: заграничные джинсы с заклепками, рубаха расписная с наклейкой, магнитофон — чем громче орет, тем лучше. Контуженные они, что ли, завывающей музыкой. Полмесяца на каникулах был — оглушил нас с матерью. Дед Матвей телевизор — на всю мощь, Серега магнитофон — еще громче. Хоть из дому убегай.

— В работе как?

— Прошлым летом практику у нас проходил. За любую работу хватается горячо, но быстро остывает. Больше командовать любит. Похоже, в колхозе долго не засидится — в верха пойдет.

— Считаешь, это хорошо?

— Чего ж хорошего-то? — Игнат Матвеевич нахмурился. — Посмотри в нашем районном управлении — специалистов тьма! С виду такие дипломированные молодцы, а начнешь по делу советоваться — руками разводят. Или такой совет дадут — хоть стой, хоть падай. Позапрошлым летом засуха с выпасами нас прижала. Приехал в Березовку зональный агроном — энергичный стригунок. Покрутился по конторе и говорит: «Двигай, председатель, скот пастись на пары, все равно ведь земля пустует». У меня глаза на лоб полезли. Что из тех паров получится, если мы на них скот пасти станем?! Сорняки расплодим — и только! Вот так вот… По-моему, среди районных спецов есть даже такие, выпорхнувшие в сельские края из крупных городов, кто на полном серьезе считает, что белая корова — дает молоко, а черная — кофе.

— Вот подзагнул, папаня! — засмеялся Антон.

— Если и подзагнул, то не очень. Правда, сын, столько развелось в сельхозуправлении безответственных рукамиводителей, что диву даюсь, за какие коврижки они получают приличную зарплату.

— Надо бы сказать «зряплату», — скаламбурил Антон. — Было бы совсем по-торчковски.

— Встречался с Кумбрыком?

— Да, порассказывал мне Иван Васильевич сегодня…

— О летающих тарелках?

— Почему непременно о них?

— Ну как же… С уходом на пенсию Торчков стал в нашем районе ведущим специалистом по неопознанным летающим объектам.

— Сегодня он этой темы не касался. Больше нажимал на колдовские сюжеты. С ним на самом деле был случай, когда «нечистая сила» занесла его ночью на могилу Гайдамакова?

— На Арсентия Инюшкина ссылался?

— Да. Сговорились они, что ли?

Игнат Матвеевич пожал плечами:

— Кто их знает. В молодости Арсентий Инюшкин большим причудником был, мог шутку подстроить. Но сам Кумбрык, по-моему, действительно не знает, какая «сила» закинула его на кладбище. Когда Торчков откровенно врет, то каждый раз при пересказе добавляет что-нибудь новенькое, более интригующее. А в этом закидоне сорок лет одно и то же слово в слово трындит.

Антон помолчал:

— Не знаешь, пап, зачем Гайдамакова перед смертью строительство такого роскошного дома на берегу озера затеяла?

— Я отговаривал Елизавету Казимировну от этой стройки. Дескать, и стройматериалы теперь под ногами не валяются, и строителей нелегко отыскать — с колхозными объектами зашиваемся. Порой переплачиваем наемным бригадам, только бы строили. Нет, уперлась и ни в какую. В молодые годы с ее сыном Викентием я дружбу водил, вместе на фронт уходили. И погиб Викентий под Брянском на моих глазах. Ради этой памяти не смог я отказать старухе. Откровенно признаться, не думал, что Елизавета Казимировна осилит такую стройку. Но она, несмотря на преклонные годы, оказалась сноровистой, Подрядила шабашников, которые только-только строительство Дома культуры у нас закончили. Видать, заплатила им хорошо. Те ухари такую прыть проявили, что я глазом не успел моргнуть, как особняк у Потеряева озера вырос.

— В какую цену такая стройка могла обойтись?

— Тысяч десять, не меньше.

— Где же Гайдамакова эти тысячи взяла?

Игнат Матвеевич укоризненно прищурился:

— В нашей семье, сын, не принято считать чужие деньги.

— А если это были нетрудовые доходы?

— Елизавета Казимировна воровством не занималась.

— Незаконно обогащаться можно не только за счет воровства…

— Ты, видать, Торчкова наслушался. Теперь меня послушай. Гайдамачиха была гордой старухой, самолюбивой. А деньги, сын, Елизавете Казимировне люди по доброй воле несли, за ее услуги. Пока старуха была жива, мало кто из березовцев по пустякам в больницу ездил. Вот тебе такой пример. Ногу я как-то в райцентре подвернул. Заехал в районную поликлиннику — очередь к хирургу, пушкой не пробьешь. Ладно, думаю, пере-топчусь, само пройдет со временем. Прикатил домой. Сутки идут, вторые — нога все хуже и хуже. Распухла в ступне так — шагнуть не могу. Мать подсказала, давай, дескать, бабку Гайдамачиху позовем. Позвали. Посмотрела старуха болячку, покачала головой, прощупала когтистыми пальцами опухоль да — как повернет ступню! Я белугой взвыл. Глянула она на меня, будто на мальчишку, пошептала себе под нос, сплюнула три раза через левое плечо и… наутро зашагал я без всякой печали. Разве за такое не отблагодаришь?.. Профессиональных врачей и то завели теперь моду благодарить. Те, субчики, государственную зарплату получают, а принеси после выздоровления «подарочек» — не каждый возмутится да за дверь выставит.

— Но согласись, папа, чтобы скопить десять тысяч, много благодарений надо собрать.

— К Гайдамаковой со всех окрестных сел люди ехали.

— Вы с мамой как сговорились.

— Зачем нам сговариваться. Каждый в Березовке тебе об этом скажет.

— А что ты думаешь об исчезновении Тиуновой? — внезапно сменил тему Антон.

Игнат Матвеевич озабоченно потер кончиками пальцев седые виски.

— Вот это, сын, для меня загадка…

Давно Полина Владимировна прибрала со стола посуду, умолк телевизор в комнате деда Матвея, отужинавшего после всех, а отец с сыном продолжали сидеть за столом?

Глава IV

Разбудил Антона протарахтевший по селу трактор, Тотчас горласто закричал петух. Из распахнутого настежь окна веяло прохладой и запахом усыпанного спелой ягодой малинника, густо разросшегося в палисаднике. За стеной кашлянул дед Матвей, поскрипывая половицами, вышел во двор. На кухне вполголоса заговорили мать с отцом.

Непривыкший нежиться по утрам, Антон сбросил с себя легонькое одеяло и рывком поднялся с постели. Вспомнив, что раньше сам, а позднее младший брат Сережка прятали под кроватью двухпудовую гирю, заглянул туда. Гиря стояла на месте. Вытащив ее, Антон, вместо гимнастики, принялся почередно выжимать двухпудовку.

— Пуп не надорви, — заглянув в комнату, сказал Игнат Матвеевич.

— Не надорву, — Антон тыльной стороной ладони вытер со лба испарину. — Пап, когда участковый Кротов появляется в конторе?

— Зачем он тебе?

— Вчера договорились утром встретиться.

— К девяти подходи.

Антон сунул гирю под кровать, быстро оделся. Вышел во двор и зажмурился от только что взошедшего солнца. Глубоко вдохнул отдающий росной свежестью воздух. По двору важно расхаживал нарядный, словно гусар, здоровущий петух. Из-за сеновала, опираясь на батог, вышел белобородый дед Матвей. Позевывая, спросил:

— Соскучал, Антошка, по дому?

— Хорошо у вас! — Антон сладко потянулся. — Как в раю!

— А ты кидай, ядрено-корень, к дьяволу свой ад да перебирайся у наш рай.

— Что я здесь буду делать?

— На комбайн пойдешь работать либо на трактор. Можешь милиционером устроиться на место Мишки Кротова. Ему давно пора на пенсию.

Антон улыбнулся:

— Подумаю над твоим предложением!

— Чо думать? Кидай уголовную работу! У нас теперь припеваючи колхозники живут, не так, как раньше, — дед Матвей с прищуром глянул на солнце. — Пошли чай швыркать, не то я утреннюю гимнастику пропущу.

— Ты по утрам гимнастику стал делать?

— Не, по телевизеру гляжу. Шибко красиво там парень с барышней выгибаются. Как резиновые.

— Вон что! — засмеялся Антон. — Пойдем, дедусь, почаевничаем…

Сенокосная страда для сельчан издавна — дело всеобщее. Уже к девяти утра, когда Антон Бирюков направился в колхозную контору, Березовка словно вымерла. Пусто было и в конторе. Только за дверью бухгалтерии слышалось частое пощелкивание костяшек на счетах да скрип арифмометра. Рядом с бухгалтерией Антон увидел на двери табличку «Участковый инспектор милиции М. Ф. Кротов» и вошел в узкий, как пенал, кабинетик. Одна стена «пенала» была увешана листовками с цветными знаками из Правил дорожного движения, на другой висел большой плакат с красноносым пьяницей, обнимающим, словно дорогое сокровище, зеленую бутылку сорокаградусной. Надпись на плакате предупреждала: «Алкоголь — враг здоровья!» Торцом к окну стоял небольшой ученический стол, на котором, кроме черного телефонного аппарата и стеклянной пепельницы, заполненной канцелярскими скрепками, ничего не было. Задумчиво глядя в окно, за столом сидел Кротов в летней форменной рубахе с капитанскими погонами. Заметив вошедшего Бирюкова, он обернулся к двери и резво вскочил.

— Приветствую, Михаил Федорович, — протягивая участковому руку, сказал Антон.

— Здравия желаю, товарищ Бирюков, — участковый показал на стул возле стола. — Прошу садиться.

Усаживаясь, Антон спросил:

— Что нового?

Кротов развел руками:

— Информация настораживающая. Только что звонил из райцентра следователь Лимакин и просил передать вам, что все кровяные пятна по группе и резус-фактору совпадают с кровью Тиуновой. Доярки ежегодно проходят медицинское освидетельствование, и в районной поликлинике о них имеются эти данные.

— Наша задача, Михаил Федорович, выяснить: что произошло с Тиуновой? Как по вашему мнению?..

Участковый неторопливо сел на свое место, наморщил лоб.

— Первоначально я предполагал, что у Тиуновой не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере. Однако наличие кровяных пятен в избе наводит на мысль о преднамеренном убийстве. Причиной такого преступления могут являться колдовские деньги Гайдамаковой.

— Вы верите в колдовство? — удивленно спросил Антон.

— Никак нет, товарищ Бирюков, — ответил участковый, — лично я считаю суеверную белиберду пережитком прошлого. «Колдовскими деньгами» некоторые из березовцев называют наследство, доставшееся Тиуновой. Другие селяне окрестили его «завещанием ведьмы». Считаю нужным добавить, что и сама Тиунова распространяла по селу слух, будто после смерти старухи к ней в избу стало проникать неизвестное лицо, именуемое в народе домовым.

Бирюков побарабанил пальцами по столу.

— А если, Михаил Федорович, этот «домовой» искал деньги?..

— Полагаете, преступник проникал в избу?

— Исключать такую версию нельзя.

— Согласен с вами. Пытаясь выяснить распространившиеся слухи, я беседовал с Тиуновой. Ни на кого из людей она не жаловалась, а самым серьезным образом утверждала, что ей не дает покоя нечистая сила. Вероятно, Гайдамакова настолько опутала Тиунову всякими предрассудками, что у Тамары произошло умственное помешательство с признаками мании преследования. Вчера я уже говорил вам, что недавно Тиунова остриглась почти наголо. Разве нормальная женщина сделает такую прическу…

— Да, нормальная женщина наголо не пострижется. Может, действительно у Тиуновой было какое-то психическое заболевание… — Антон недолго подумал. — К врачам Тамара не обращалась?

— На прошлой неделе она несколько раз ездила в райцентр, но, по какому вопросу, не могу знать.

— Сейчас попробуем это выяснить…

Бирюков снял телефонную трубку и принялся набирать номер следователя прокуратуры. Через несколько минут он договорился с Лимакиным, что тот узнает в районной поликлинике, была ли там на приеме доярка из Березовки Тамара Тиунова, и сразу позвонит Кротову. Лимакин позвонил через полчаса. Оказывается, Тиунова месяц назад приезжала к терапевту. Жаловалась на головные боли, отсутствие сна и галлюцинации. При обследовании врач выявил у нее расстройство нервной системы, однако чрезмерных отклонений от нормы не обнаружил. Тиуновой был выписан рецепт, но, как выяснил следователь, ни в одной из аптек района она по этому рецепту лекарство не получала.

Пересказав участковому содержание разговора со следователем, Бирюков добавил:

— Еще одна загадка…

Кротов поцарапал затылок.

— Полагаю, Тиунова не успела выкупить лекарство.

— Неужели ей не хватило месяца? Тем более что она несколько раз ездила в райцентр на прошлой неделе и могла зайти в центральную аптеку, где имеются все лекарства, — сказал Антон и сразу спросил: — Не умышленно ли кто распространял слухи о завещании Гайдамаковой?

— Трудно сказать, товарищ Бирюков. Люди в Березовке хорошие, но… что скрывать, наследство Тиуновой досталось богатое — только один дом стоит больше десяти тысяч. У малосознательных граждан это могло вызвать зависть…

— Не от Торчкова ли все разговоры пошли?

Участковый задумался:

— Возможно. Однако, доложу вам, россказни Торчкова, кроме смеха, иных впечатлений у березовцев не вызывают.

— А как, Михаил Федорович, на ваш взгляд, бывший муж Тиуновой? Не возникла ли у него зависть к внезапно разбогатевшей жене?

— Павлик Тиунов — парень тихий, и, если бы не увлечение спиртными напитками, цены ему не было бы. Очень способный к технике. Приехали Тиуновы в Березовку из Новосибирска. Колхоз помог им приобрести домик, обзавестись приусадебным хозяйством. Тамара устроилась дояркой, Павлик стал шоферить на самосвале, да вот этот враг, — Кротов показал взглядом на бутылку на плакате, — губит людей. Сгубил он и Павлика. Несколько раз я задерживал Тиунова за рулем в нетрезвом состоянии. Профилактические беседы не помогли— пришлось перевести на общие работы. Это, видимо, оскорбило его, и Тиунов подал заявление об уходе из колхоза. Примкнул к бригаде шабашников. Возглавляет бригаду Асатур Хачатрян, человек уже в годах, добросовестный и трудолюбивый строитель. У него Павлик Тиунов и работает. Часто его вижу, бывая дома. Здесь, на центральной усадьбе колхоза, у меня лишь рабочий кабинет, а живу, как вам известно, в Серебровке.

— Не надоедает каждый день в Березовку ходить?

— Никак нет, товарищ Бирюков. Это для меня вроде физзарядки. К тому же, на дому телефон, мотоцикл в моем распоряжении.

— Среди строителей, Михаил Федорович, нет подозрительных лиц?

Кротов, прежде чем ответить, подумал.

— Я предупреждал Хачатряна, чтобы он не брал в свою бригаду первых встречных, именуемых в народе «бичами». По весне проводил проверку — документы у всех были в порядке.

— Надо еще раз проверить. Может, у Хачатряна новички появились. Сегодня вечером, Михаил Федорович, проведите эту работу. Присмотритесь к строителям, с Тиуновым побеседуйте о его взаимоотношениях с бывшей женой. Только без официальности, а, так сказать, по душам. Понимаете меня?

— Так точно. Будем настраиваться, что исчезновение Тиуновой не обошлось без постороннего влияния?

— Нет, Михаил Федорович, предвзято настраиваться не будем, но проверка не повредит.

— Понятно, товарищ Бирюков, — участковый вздохнул. — Я вот еще предполагаю, что если Тамара бросилась в озеро сама, то через день-другой труп должен всплыть, поскольку погода стоит жаркая и вода в озере как парное молоко. В этом случае…

— Наша работа облегчится, — не дал договорить Кротову Антон. — Но если Тиунову убили, то труп наверняка не всплывет. И лежать он будет где-то до тех пор, пока мы его не отыщем…

Антон не торопился заканчивать беседу с Кротовым. До вечера в Березовке делать ему было нечего — все, с кем следовало переговорить, находились или на сенокосных лугах, или в поле, на летних выпасах скота. Вышел он из кабинета участкового, когда солнце приближалось к зениту.

Одновременно с Антоном, словно сговорившись, из бухгалтерии вышла эффектная блондинка. Фирменное платье «сафари» цвета хаки подчеркивало безупречную фигуру, а волнистые волосы были уложены в модную прическу, какую могут соорудить не в каждой районной парикмахерской. Встретившись голубыми глазами со взглядом Бирюкова, блондинка вроде бы вздрогнула, но тут же лукаво прищурилась и сказала:

— Здравствуйте, Антон Игнатьевич.

— Здравствуйте, — машинально ответил Антон и лишь после этого сообразил, что перед ним — Марина Зорькина, которую вчерашним вечером так старательно ему нахваливала мать.

— Не узнали? — с прежней лукавинкой спросила блондинка.

— Узнал, но с трудом, — Антон улыбнулся. — Вы, Марина, еще больше похорошели, а перед хорошенькими девушками я теряюсь.

— Знаем мы вас… — проговорила Зорькина таким тоном, словно хотела добавить известную гоголевскую фразу «как вы плохо играете», однако вместо этого спросила: — Надолго в Березовку?

— Пока не прогоните.

— Я?!

— Вы.

— С чего бы вдруг такое?..

— Не знаю, так получилось.

— Стихийно?

— Как обвал в горах.

Марина весело засмеялась:

— Не ожидала от вас такой смелости. Помните, каким робким и симпатичным мальчиком вы были при первой нашей встрече в Ярском?

— Теперь несимпатичный?

— Теперь мужественным богатырем стали, — Зорькина снизу вверх глянула на рослого Бирюкова. — Даже виски побелели…

Бирюков наигранно вздохнул:

— Старость — не радость. Но, как поет ныне популярный Вахтанг Кикабидзе, мои года — мое богатство…

— В этом отношении мы с вами одинаково богаты.

Зорькина мельком глянула на золотые наручные часики.

— Куда-то спешите? — спросил Бирюков.

— Обеденное время…

— Стараетесь не опоздать к столу?

— Конечно.

— Возьмите за компанию, — шутливо сказал Антон.

Марина на какую-то секунду замешкалась, но с прежней лукавинкой ответила:

— Кроме окрошки из холодильника и разогретого лангета — у меня ничего не будет.

— А чай?..

— В неограниченном количестве.

— «Так это уже кое-что» — говорят одесситы.

Перебрасываясь шутками, они вышли из конторы. Недолго прошли по безлюдному селу и остановились у стандартного кирпичного дома на два хозяина. Зорькина открыла калитку и улыбнулась Бирюкову:

— Милости просим…

Бирюков сам не мог понять, для чего он напросился к Зорькиной на обед. Получилась какая-то необдуманная мальчишеская выходка. Однако менять намерение было поздно. Внезапный отказ мог показаться неостроумным розыгрышем и обидеть Марину, а Антон поймал себя на мысли, что ему очень не хочется этого.

— Нахально я поступаю, правда? — спросил он.

Зорькина в ответ нараспев продекламировала:

Крикнул Мишка, став на вышку:

«С парашютом прыгну я!»

Дальше смелость улетела:

«Ма-а-амочка, сними меня»…

— Думаете, струсил? — засмеялся Бирюков. — Да я за вами — в огонь и в воду!

— Ой как здорово! — сказала Марина с таким видом, что Антон не понял, шутит она или говорит серьезно.

Просторная с большими светлыми окнами квартира Зорькиной сияла чистотой и красивой полированной мебелью. Всё здесь находилось удивительно на своем месте, и Антон про себя отметил, что не зря вчера мать говорила о Марине: «А как она квартиру свою обставила— любо поглядеть».

— У вас прекрасный вкус, — рассматривая одну из полок с книгами, сказал Бирюков.

— Вы окончательно решили убить меня комплиментами? — занимаясь у газовой плиты приготовлением обеда, спросила Зорькина и сразу перевела разговор на другое: — Наверное, из-за Тиуновой приехали в Березовку?

— Из-за нее, — признался Антон.

— Жалко Тамару. Никогда бы не подумала, что с ней такая беда случится. Ужас какой-то…

Марина достала из холодильника небольшую кастрюлю с окрошкой, поставила на стол тарелки, положила столовые ножи, вилки и ложки. Тонкими ломтиками нарезала хлеб и стала разливать по тарелкам окрошку. Обедать начали молча. Принимаясь после окрошки за лангет, Антон привычно взял вилку в правую руку, а столовый нож — в левую. Заметив это, Зорькина шутливо сказала:

— Воспитанные дети держат вилку левой рукой.

Антон виновато глянул на нее:

— Я левшой родился. Воспитывал меня дед Матвей деревянной ложкой: то по лбу, то по левой руке, когда я хватался ею за ложку или вилку.

— Крепко он вас воспитал.

— Рука у деда была крепкая и ложка тяжелая — до сих пор помню.

Марина улыбнулась. За чаем она задумалась и невесело проговорила:

— Странно, живем в селе на виду друг у друга и не знаем, что у кого на душе.

— Чужая душа — потемки, — ожидая подвоха, уклончиво сказал Антон.

— Тамара насквозь светилась, а вот…

— Вы о Тиуновой?

— Конечно. Не могу понять, зачем ей срочно понадобилась модная прическа, и, как назло… такая неудача с волосами!

— Что за неудача?

— Волосы вдруг захотелось Тамаре обесцветить и сделать такую прическу, как у меня. Поехала на прошлой неделе в районную парикмахерскую и вернулась оттуда… без волос.

— Почему?

— Сразу после обесцвечивания пергидролем стала делать химическую завивку. Химия — штука серьезная. От пергидроля волосы отмирают, а «химка» еще больше их сжигает. Сама не своя приехала Тамара из парикмахерской.

«Выходит, напрасно мы с Кротовым считали, что Тиунова добровольно сделала сумасшедшую стрижку», — подумал Бирюков, а вслух спросил:

— Неужели из-за такого пустяка можно сильно расстроиться?

— Это для мужчин волосы — пустяк, но для молодой женщины остаться без волос — трагедия. Жди потом, когда-то они вновь отрастут…

— А вообще, Марина, какие-нибудь странности в поведении Тиуновой были в последнее время?

— Ничего странного я не замечала за ней. Перед поездкой в парикмахерскую она, вполне нормальная, ко мне прибегала. Я еще предупредила: «Смотри, Томочка, сразу после обесцвечивания под «химку» не садись, посоветуйся с мастером». Она отмахнулась: «Моим космам никакая «химка» не страшна».

— Как Тиунова к религии относилась? — снова спросил Антон.

Зорькина поправила на лбу локон.

— Кто теперь из молодых серьезно к этому относится…

— Зачем же Тамара икону с лампадкой в своей избе держала?

— Это, наверное, бабушка Гайдамакова Тамаре что-то насоветовала… — Марина задумчиво помолчала. — Любопытной старушкой была Елизавета Казимировна.

— Хорошо ее знали?

— Гайдамакова лечила меня в детстве, — ответила Зорькина и, словно разговор стал для нее неприятен, глянула на часы: — Извините, Антон Игнатьевич, обеденное время кончается…

Бирюков поднялся из-за стола.

— Спасибо, Марина, за угощение. Вы умеете превосходно готовить.

Зорькина погрозила пальцем.

— Нет ничего вульгарнее, как хвалить человека в лицо.

— Если не изменяет память… — Антон приложил руку ко лбу: — Это Сомерсет Моэм сказал?..

Марина лукаво прищурилась.

— С вами опасно разговаривать — нельзя умные мысли классиков выдать за свои. Любите литературу?

— Люблю.

— В юности, наверное, стихи сочиняли?

— Один раз чуть было гениальное стихотворение не выдал. Проснулся однажды, глянул в окно на ясный морозный день и мигом придумал начало: «Мороз и солнце — день чудесный!» Даже заплясал от радости. А через минуту вспомнил, что до меня это уже сочинил Пушкин. Больше стихами не грешил, — Антон хитро улыбнулся. — Банальный вопрос: какие у вас планы на сегодняшний вечер?

— Планов — никаких, но встретиться с вами не смогу, — с внезапной сухостью сказала Зорькина.

— Почему? — удивился Бирюков.

— Потому что ни о Тиуновой, ни о бабушке Гайдамаковой больше ничего не знаю. Вы ведь ради них со мной встретились?

— Вот глупости! Поверьте, Марина…

— Позвольте вам не поверить, — вроде бы шуткой не дала договорить Зорькина и, сразу посерьезнев, показала на часы — Мне пора на работу, Антон Игнатьевич…

— Ну что ж… — без всякого притворства вздохнул Бирюков. — Как говорится, насильно мил не будешь.

Глава V

Идти домой, где дед Матвей, наверняка, смотрит телевизор, а неугомонная мать, по всей вероятности, занимается бесконечной огородной работой, Антону не хотелось. Через проулок, против родительского дома, он неторопливо вышел на берег Потеряева озера. Здесь, у воды, было прохладнее, чем в селе, и казалось, что солнце печет с безоблачного неба не так жарко. Расстегнув форменный пиджак и сняв фуражку, Антон присел на поваленную бурей засохшую березу. Когда-то к этой березе бабка Гайдамакова привязывала здоровенной цепью свою лодку, на которой сама никогда не плавала. Ветхую посудину часто брали «напрокат» березовские мальчишки-рыболовы, расплачиваясь из улова десятком свежих чебаков старухе на уху.

Как и в прежние годы, озеро сияло огромным зеркалом. Над водной ширью лениво кружили белогрудые чибисы. Иногда какая-нибудь из птиц резко пикировала к воде, склевывала то ли зазевавшуюся рыбешку, то ли задремавшего жучка и, мгновенно взмыв к небу, опять продолжала парить в плавном полете.

Бирюков попытался сосредоточить мысли на Тиуновой, но из головы не выходила встреча с Зорькиной. Антон с усмешкой стал анализировать свое поведение: «Расшаркался, провинциальный Дон Жуан. На обед бессовестно напросился. Зачем, спрашивается? Это ж не в моем характере — мести хвостом перед девушками. Со стороны, должно быть, смешно было на меня смотреть. Чистой воды пижон! Поэтому Марина и подтрунивала над моими комплиментами… Но почему она, увидев меня в конторе, вроде бы вздрогнула? Неужели я остался для нее страшной памятью о погибшем женихе, которого она, наверняка, любила? Ведь не зря до сих пор не выходит замуж. А вдруг она просто растерялась от неожиданной встречи и не знала, как поступить: сделать вид, что не узнала меня, или вести себя, будто ничего прежнего не было?.. За обедом, кажется, все шло хорошо — подумаешь, вилку не в ту руку взял! Кто теперь на такие пустяки обращает серьезное внимание… Разговор о Тиуновой и Гайдамачихе Марина завела сама. Может, это умышленно: захотела узнать, ради чего перед ней пижоню?.. Мне надо бы промолчать — ведь не ради этого я к ней напросился. А вдруг и у нее что-то шевельнулось ко мне? В таком случае Марина ждала другого разговора, а я, как черт за грешную душу, ухватился за первый же намек о смерти Тиуновой. Вот дурная привычка выработалась — мгновенно хвататься за служебное! Нет, надо постоянно себя контролировать — иначе получается, как сказал бы Боря Медников, черт-те что и с боку бантик. Сомерсета Моэма вспомнил! Блеснул эрудицией. Зачем?..»

На взгорке, у недостроенного дома Гайдамаковой, два загоревших до черноты подростка, в джинсах и без рубах, пытались запустить бумажного змея с длинным тряпичным хвостом. Судя по энергичным жестам, мальчишки отчаянно спорили друг с другом. Со всех ног они бросались то в одну, то в другую сторону, но упрямый «змей», едва приподнявшись в воздух, тут же кувырком падал на землю.

Засмотревшись на мальчишек, Бирюков стал вспоминать свое детство, прошедшее в этих самых местах, на берегу Потеряева озера. Неожиданно рядом с Антоном остановилась кривоногая грязно-белая дворняга, а следом за нею словно из-под земли вырос улыбающийся Торчков — в большущих сапогах и в длинной, почти до колен, рубахе навыпуск. Он поздоровался и, видимо, еще издали заметив, как Антон наблюдал за мальчишками, сказал:

— Таньки да Толика Инюшкиных двойняшки пустяками занимаются. Так и знай, очередную пакость изобретают.

— Шалят мальчуганы? — спросил Антон.

— Невозносимо хулиганят! — Торчков сел рядом с Антоном. — В прошлом годе осенью чуть заикой меня не сделали. У тех же, Инюшкиных, заговорился я до ночи с Арсентием, дедом этих бандитов. Выхожу со свету на темное крыльцо, навстречу — черное с двумя головами! Не поверишь, Игнатьич, глаза, ноздри и ощеренные зубы у голов огнем полыхают! Ноги мои разом подкосились: «Змей Горыныч!» Ладно, следом за мной Арсентий до ветру из дому вышел. Вначале заржал, как жеребец, а после схватил хворостину да давай «Горыныча» охаживать! Оказалось, внуки его шутку учудили: внутренности из громадных тыкв выкинули, прорезали дырки, как на человеческой морде, и горящие лампочки от электрических батареек в тыквы вставили. Мне, понятно, ни хрена не случилось от их потехи, быстро оклемался. А учуди они такую штуку перед бабой на сносях?.. Как пить дать, недоносок на свет выпрыгнул бы. Скажи, Игнатьич, не так?..

— Так, — согласился Антон и, посмотрев на дворнягу, спросил: — Ваша собачка, Иван Васильевич?

— Моя, Игнатьич. Купил щеночком у одного жулика в райцентре. Доказывал, проходимец, будто ее мама — породистая овчарка. Папа — тоже знаменитых кровей. Даже золотую медаль из бронзы показывал. А щеночек, как подрос, оказался не овчаркой, а двор-терьером. Это наш завтехник так выразился. Но, без вранья скажу, шибко умная собака. Смотри, щас калякать с ней буду… — Торчков присвистнул: — Пальма, ходь сюда!

Собака мигом прижалась к его ноге.

— Ну-ка, скажи Игнатьичу, сколь годов я не злоупотребляю выпивкой?

— Гав! Гав! — дважды пролаяла дворняжка.

— Правильно, вторую годовщину росинки спиртного в рот не беру, — Торчков погладил собаку. — А теперь подсчитай, сколь я выпил вина за свою жизнь?

— У-у-У— задрав морду, протяжно завыла дворняга.

Бирюков расхохотался.

— Во, шавка, выкомаривает! — с гордостью проговорил Торчков. — Не поверишь, кому ни покажу этот номер — все за животы хватаются.

Собака, будто выполнив отведенную ей сценарием роль, побежала к озеру. Торчков, проводив ее взглядом, усмехнулся:

— А Гайдамачиху не любила — пуще, чем я. Бывало, как увидит старуху, аж из кожи вон лезет. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь: даже теперь, мертвую ведьму, узнает…

— Как это, мертвую?.. — не понял Антон.

— А вот так! В самую ту ночь, когда Томка Тиунова сгинула, Пальма извелась от лая. Как зарядила в полночь гавкать — спасу нет. Не вытерпел я, вышел из хаты на двор и обомлел… Не поверишь, Гайдамачиха в черном одеянии, в каком ее в гроб уложили, сгорбившись, от Томкиной избы — к кладбищу, к кладбищу — и пропала. Видать, не может, ведьма, угомониться — выгребается ночами из могилы и шастает по деревне.

Бирюков недоверчиво посмотрел на Торчкова:

— Не сочиняете, Иван Васильевич?

— Истинный бог! — Торчков даже перекрестился. — Можешь спросить у моей Матрены Прокопьевны, каким заполошным я в хату со двора влетел — считай, полный час мыкал, слова сказать не мог. Матрена у меня — баба сурьезная, не даст соврать.

— А раньше по ночам собака не лаяла?

— Брехала, но я не выходил для проверки, поэтому болтать не стану. Вот одну загадку, Игнатьич, приметил… Ведьму в феврале схоронили, так?.. Зиму и весну Пальма молчала. А последний месяц чуть не каждую ночь стала нервничать. По моим соображениям, Гайдамачихе не хватало колдовской силы, чтобы из мерзлой земли выкарабкаться. Теперь же лето, земля оттаяла… Ухватываешь мою мысль?..

— Не совсем, — стараясь не разочаровать Торчкова недоверием, сказал Антон.

— Тогда поясню: не чудят ли тут инопланетяне?.. Небось слыхал про неопознанные летающие объекты?

— Слышал, — сдерживая улыбку, ответил Антон.

— Да вот… Аккурат той ночью, как мне увидеть ведьму, над Березовкой сильный гул пронесся, и сразу по всему селу электричество отключилось…

— Не самолет пролетел?

— Самолеты постоянно над нами летают, а тут электросвет погас. Вот в чем вопрос! Утром спрашиваю колхозного электрика Женьку Туманова, чо, мол, у тебя, друг, ночью с электром случилось? Он в ответ: «Вставки, Иван Васильевич, на подстанции сгорели». Я глубже копаю, дескать, почему? Он туда-сюда: «От перегрузки». Я еще глубже: раньше, мол, не перегружались, а непременно в эту ночь вдруг перегрузились… Женьке деваться некуда, плечами пожал: «Наверно, пролетающий НЛО энергией подпитывался». Ухватываешь, Игнатьич, что к чему?.. К слову сказать, этот электрик давно у меня на примете. Шибко уж подозрительная фамилия — Туманов… Тебе это ни об чем не говорит?

— Нет.

— Телевизор редко смотришь. А я вот своими ушами недавно по телеку слыхал: гуманоид это, значит, слетающей тарелки.

— Раньше такой фамилии вообще в Березовке не было, — сказал Антон.

— Дак откуда ж ей раньше было взяться! Весной нынче, как земля оттаяла, Женька тут объявился. Парень здоровый, в годах — под тридцать, но не пьет, не курит, с жинкой не живет. С чего бы?..

Бирюков улыбнулся:

— Я тоже, Иван Васильевич, не пью, не курю и до сих пор еще ни разу не женился.

— Ну, Игнатьич, ты себя с Тумановым не путай! — Торчков смущенно кашлянул. — Ты — в доску нашенский, а Туманов — залетный. Вот я и думаю: не специально ли Женька сюда запущен из другого мира, чтобы пронюхать про колхозное житье да курс направлять пролетающим объектам?..

— А лично вы, Иван Васильевич, не видели этих объектов? — стараясь не рассмеяться, спросил Антон.

— Видал, Игнатьич! — Торчков с самым серьезным выражением лица показал рукой под обрывистый берег, где шелестел широкими листьями густой камыш. — На прошлой неделе, вон у тех камышей, приспособился я рыбеху на удочку дергать. Прикорму из каши с постным маслом полную кастрюлю в воду вывалил. Клев — как никогда! Завлекся рыбалкой, не успеваю червяков надевать. Вдруг слышу над головой — ш-ш-шух-х-х! И сразу: тарелка не тарелка, а что-то круглое — ш-ш-шлеп об воду! Не поверишь, меня с ног до головы обкатило мокрым фонтаном и вроде как взрывной волной на крутояр выкинуло. Закрутился я туда-сюда — кругом ни души. Откуда что свалилось — не могу понять, хоть разбейся. Глянул с верхотуры на озеро: где объект шлепнулся — мазутное пятно, а вон там, за камышами, — Торчков показал в конец обрыва, — зеленые человечки мельтешат…

— Как они выглядели?

— Ростом — небольшие, вроде карликов. А костюмчики на них — будто у нашенских космонавтов. Все отличие только в том, что на блестящих кумполах вокруг голов — рожки, как у комнатной телевизерной антенны.

— Много их было?

— Кажись, двое или трое.

— И долго они «мельтешили»?

— Нет, не долго. Я очухаться не успел, как человечки, по-моему, в воду ушли.

— Кроме вас, никто их не видел?

— Дак я ж в единственном числе, Игнатьич, у озера находился. Утром рассказал мужикам возле колхозной конторы. Некоторые, говорят, тоже слыхали шумок пролетающего объекта, но видеть его никому, кроме меня, не посчастливилось.

— И откуда, Иван Васильевич, у вас такие обширные познания по летающим объектам? — стараясь польстить старику, спросил Антон.

Торчков приосанился:

— Коля Синицкий меня заразил. Молодой паренек после института два года учителем в нашей школе работал. Теперь в районную газету ушел, фантастические рассказы своего собственного изготовления там печатает. Ух, крепко парень подкован в этих вопросах! Бывало, сойдемся — до третьих петухов можем калякать. Я ему — про колдовские дела, он мне — про тарелки. Убедительные факты приводил. Оказывается, пришельцы из космоса побывали на нашей земле-матушке еще до православной веры. В африканских песках сурьезные ученые откопали ихний аэродром. Тогда у них, видать, техника еще слабовата была, вроде теперешней нашей. Ну, дак с той поры тьма годов промелькнуло. Понятно, за такое время гуманоиды нас обскакали на тысячу лет вперед. Теперь они аэродромов не строят и, наверно, не только на тарелках, а и на чайном блюдце запросто могут в кругосветное путешествие махнуть. К слову сказать, думаешь, с бухты-барахты появилось выражение «Не в своей тарелке»? Ты хоть одного чудака видал, который бы вместо стула или, скажем, табуретки на тарелку сел?.. Дудки! Даже беспробудный пьяница не перепутает стул с тарелкой. А вот говорят же так. Почему?.. Хочешь знать, Игнатьич, это еще до нашей веры появилось. Коля Синицкий в Библии вычитал о пришельцах, которые, улетая домой, прихватили в качестве вещественного экспоната нашего земляка. Вот тот бедолага-земляк и оказался… не в своей тарелке. С той поры и пошло гулять в народе это, вроде бы непонятное, выражение.

— Да-а-а, — будто соглашаясь со стариком, проговорил Бирюков и, чтобы остановить увлекшегося «тарелками» Торчкова, быстро спросил: — Значит, Иван Васильевич, в ту ночь, когда Тиунова исчезла, электричество в Березовке было выключено?

— Я ж русским языком об этом сказал. Не веришь, у любого спроси… — Торчков почесал за ухом. — Могу тебе добавить еще интересную примету: Женька Туманов перед той ночью к Томке не приходил, а вот раньше частенько к ней заглядывал. Врать не стану, на ночевку вроде бы не оставался, а все так это… Под предлогом товарищеских отношений: то дровишек Томке нарубит, то стайку починит, то по электрической части поломку устранит. И все подобные работы выполнял без материального вознаграждения, за одно лишь спасибо.

— А бывший муж часто к Тиуновой наведывался?

— Зимой Павлика я вообще в Березовке не видал. С весны же нет-нет да заглядывал он сюда. Больше все заметно подвыпивший к Томке приходил и права качать ей начинал. Но Томка его мигом усмиряла и выпроваживала на все четыре стороны.

— Пальма на него лаяла?

— Не-е. Павлик ведь, пока с Томкой не разбежался, в соседях со мной жил. Собака его знала как облупленного. Вот на Женьку Туманова она постоянно брехала пуще, чем на Гайдамачиху. Поэтому я и предполагаю, что Женька с нечистой силой одной веревочкой связан, — Торчков внезапно спохватился: — Который час, Игнатьич, а?..

Антон посмотрел на часы:

— Без пятнадцати шесть.

— Ох, елки-моталки! Щас же по телеку «Очевидное — невероятное» начнется. Может, новенькое покажут, — Торчков, резво вскочив, окликнул прохлаждающуюся у воды собаку: — Пальма, ходь сюда! Домой потопаем.

Бирюков вновь остался на берегу один. Неприятный осадок от встречи с Зорькиной после разговора с фантазирующим Торчковым сменился необъяснимой грустью. Антон задумался. Было в торчковской «фантастике» что-то реальное: неожиданно погасший в селе электросвет, неистовый лай собаки, сгорбленная фигура, удалившаяся от дома Тиуновой к кладбищу…

«Надо проверить эти факты показаниями других сельчан, не увлекающихся «тарелками», — невесело подумал Бирюков, задумчиво глядя на недостроенный особняк Гайдамаковой.

Близнецы Инюшкины все-таки запустили в небо бумажного змея и еще раньше Торчкова убежали в Березовку. Антону вдруг захотелось без свидетелей побывать в желтеющем на взгорке недостроенном особняке Гайдамаковой. Не давала покоя мысль: зачем одинокая, доживающая последние дни старуха затеяла строительство такого терема?..

Бирюков надел фуражку, перекинул через плечо пиджак и неторопливо пошел к особняку. Внешне двухэтажный дом напоминал начальственные коттеджи, расплодившиеся за последнее время в райцентре словно грибы после теплого дождя. Только те были кирпичными, а этот — из добротных сосновых бревен. Схожа была и внутренняя планировка дома. Видимо, поднаторевший на строительстве коттеджей Хачатрян использовал здесь уже апробированный проект, слегка изменив его в сторону уменьшения.

Антон обошел нижний этаж с пустующими кладовками, кухней и туалетом. По широкой лестнице с красивыми перилами поднялся на второй этаж. Отсюда через большие окна без рам можно было разглядеть буквально каждую усадьбу в Березовке. Фасадом особняк был обращен к неоглядной дали Потеряева озера с небольшим островком на середине. Там, у островка, на ледяной дороге в метельный февральский вечер 1917 года трактирщик Гайдамаков ограбил подводы сибирского миллионера Кухтерина, пытавшегося сплавить часть своих драгоценностей из тревожно заволновавшейся России в Китай.

На противоположном берегу озера, над черной полоской горизонта виднелись крыши домов старинного села Ярского. Засмотревшись на них, Бирюков вспомнил, как десять лет назад в том самом Ярском он, начинающий сотрудник уголовного розыска, проводил первое в своей жизни расследование, связанное с убийством жениха Марины Зорькиной. Тотчас, будто наяву, вспомнилась первая встреча с Мариной, и сразу почему-то защемило сердце.

Задумавшись, Бирюков хотел присесть на подоконник и вдруг увидел на нем нарисованного зеленым фломастером человечка с короткими, как у лилипута, ножками и такими же, непропорционально укороченными по отношению к туловищу, руками. Вместо головы человечек имел круглый, словно выведенный циркулем, шар с двумя расходящимися кверху лучами антенн. Над правым лучом стоял крестик, каким принято обозначать знак «плюс», над левым — черточка, знак «минус». Антон с любопытством посмотрел на соседний подоконник— там тоже красовался человечек. Точно такие же, будто сделанные по трафарету, зеленые человечки были изображены на всех восьми подоконниках верхнего этажа.

Бирюков сосредоточенно стал осматривать чисто подметенный паркетный пол. Кроме его собственных, едва приметных, следов, на паркете ни малейших отпечатков не было.

Глава VI

Полина Владимировна встретила Антона обеспокоенно:

— Ты где, сынок, полный день пропадал? Обедать не приходил и хмурый чего-то…

— В гостях пообедал, — ответил Антон.

— Неужели правда у Маринки Зорькиной был?

Антон удивился:

— Кто это тебе успел доложить?

— В селе, сынок, живем. Здесь, сам знаешь, люди как на ладошке, — уклончиво сказала мать.

— А все-таки?..

— Бронислава Паутова по секрету сообщила. В сельмаге лучше, чем по радио, новости известны, — Полина Владимировна пристально посмотрела Антону в глаза: — Ну, понравилась Марина? Славная она, правда?..

— Я не понравился ей, мам.

— Не говори глупости, сынок! Маринка, считай, не выходит от нас. Все книжки, оставшиеся от тебя да от Сергея, перечитала. А у самой этих книг — хоть отбавляй! Когда тебя орденом наградили, газету приносила с твоей фотографией. Спрашивала: не женился ли? Думаешь, это спроста?..

— Ничего я, мам, не думаю, — усмехнулся Антон. — Не надо об этом. Может, помочь тебе что?..

Полина Владимировна посмурнела:

— Да какая мне помощь… Вот, разве, в сельмаг сходил бы, деду Матвею рафинаду купить. Он с сахарным песком чай не пьет, вприкуску швыркает.

— Больше ничего не покупать?

— Остальное, сынок, у нас все есть.

Березовский сельмаг находился рядом с новым Домом культуры, на месте которого, как помнил Антон, совсем недавно стоял невзрачный домик со скромной вывеской «Клуб». Напротив сельмага, через дорогу — дом, где одну половину занимала Зорькина. Сворачивая к магазину, Бирюков не утерпел и скосил взгляд в сторону этого дома. На крыльце, одетая в светлое домашнее платьице, с книгой в руках сидела Марина. Антону показалось, что она тоже покосилась на него и сразу опять уткнула взгляд в книгу.

В магазине не было ни единого покупателя. Скучающая за прилавком Паутова, увидев вошедшего Бирюкова, расплылась в такой радостной улыбке, будто встретила долгожданного гостя.

— Здравствуйте, дорогой землячок, — ласково пропела она. — И как это надумали заглянуть в мою лавчонку.

— Здравствуйте, тетя Броня, — по привычке с детства поздоровался Антон. — Дед Матвей у нас без рафинада остался.

Располневшая с годами еще больше, низенькая ростом Паутова, словно колобок, метнулась вдоль прилавка и услужливо подала коробку с расфасованным сахаром. Бирюков расплатился и стал разглядывать заложенные и заставленные всякой всячиной магазинные полки. Ему хотелось ненавязчиво начать разговор с заведующей сельмагом, осведомленной «лучше, чем по радио». Однако Паутова, не сдержав любопытства, опередила его:

— Как там, Антон Игнатьич, насчет Тамарки Тиуновой, дело не прояснилось?

Бирюков пожал плечами:

— Дело ясное, что дело — темное.

Паутова многозначительно вздохнула:

— Темное, Игнатьич, очень темное…

— А что такое, тетя Броня?

— Видать, колдовское богатство, как ни крути, счастья не приносит. Не стала я вчера следователям говорить, но перед тобой, земляком, скрывать не буду. Незадолго до вчерашнего дня состоялся у нас с Тиуновой откровенный разговор. Советовала я Тамарке передать колдовские деньги государству. Она сначала колебалась, потом согласная со мной стала, да, видно, замешкалась. Тут нечистая сила и попутала ее…

— Тиунова что-то вам рассказывала?

— Чего и зачем, Игнатьич, мне рассказывать? Я своими глазами все видела, — Паутова посмотрела в окно. — Для тебя не секрет, что моя усадьба напротив Тиуновой, как вот Маринки Зорькиной, через дорогу. Не хотелось бы, да и то увидишь. К тому ж, вдобавок, дворовая собачка Торчкова последнюю неделю прямо извелась лаем — заснуть невозможно было. Я думала, к Кумбрыку кто-то повадился. Не утерпела в последнюю ночь, приподняла оконную занавеску — возле торчков-ского двора никого нет, а от Тамаркиной избы вроде как женщина — бегом к озеру!..

— Не на кладбище?

— Нет, Игнатьич, поверь моим глазам, к озеру побежала.

— Не Тамара Тиунова?

— Ни-ни, Игнатьич! Тамарка ж недавно почти наголо обстриглась, а у той я приметила такие растрепанные космы, как у ведьмы. Наверно, привидение…

— Это не Торчков о привидении вам рассказал?

— Ей-богу, Игнатьич, сама видела! Кумбрык за последнее время на летающих тарелках помешался. Вечером на днях иду с работы, а Торчков, мокрешенький с ног до головы, в земле, как черт, вывалянный, от Потеряева озера бежит. Спрашиваю: «Что с тобой, Кумбрык?» А он глаза вытаращил: «Молчи, Бронислава! Щас инопланетная тарелка малость не на башку мне приземлилась». Да как матюгнется в сердцах, дескать, нашли аэродром, сморчки зеленые! Видать, вправду что-то серьезное свершилось у озера. Обычно Кумбрык грубых выражений не употребляет, а тут, наверно, допекли его, коль он так простонародно выразился.

— А что за электрик Туманов в Березовке появился, о котором Торчков рассказывает?

— В этот раз Кумбрык ничего о Женьке Туманове не болтал, перепуганный сильно был. — Паутова вдруг понизила голос: — По секрету, Игнатьич, могу сказать, что Женькина фамилия придумана. Я отца его с довоенной поры знала. Из Ярского мы с ним. И всегда Андрей, Женькин отец, был Тумановым, а не Тумановым.

— Где он теперь? — заинтересовался Бирюков.

— Женька говорил, будто нынешней весной помер в Новосибирске.

— Кто же фамилию изменил: отец или сын?

— Этого не знаю. Андрей после войны в здешних местах не появлялся. Его вообще пропавшим без вести считают. Извещение такое старикам Тумановым в войну приходило.

— Как же вы сына его узнали?

— По лицу. У Женьки, как у Андрея, нос на семерых рос, да одному достался. Вот так-то, дорогой Антон Игнатьич… А Торчков инопланетным жителем обзывает Женьку. Салл Женька тоже постоянно Кумбрыка разыгрывает. Как вместе сойдутся, живот от смеха над ними надорвешь. Кумбрык все исподтишка, намеками Женьку пытает, а тот вроде пужается его…

— Говорят, последнее время Туманов часто у Тиуновой бывал?

— Зря не скажут. Похаживал Женька к Тамарке, особенно как она Павлика своего выгнала да от Гайдамачихи завещание получила. Дело, понятно, житейское. Любовь не картошка — не выбросишь в окошко.

— А не деньги Туманова интересовали?

Паутова задумалась:

— Зарплата у электрика, конечно, не председательская. Мог Женька вполне заинтересоваться наследством. Но, если с другой стороны посмотреть, вроде это не похоже на него. Мужик непьющий. Работает хорошо, в свободное время рыбалкой занимается. До самого острова на надувной лодке уплывает. Меня даже свежей рыбкой угощал.

— А о Тиуновой какое ваше мнение?

— Худого ничего о Тамарке не скажу. Простецкая женщина… была или, как уж теперь говорить, не знаю. И наружность имела приятную, пока волосы не обкорнала. По моим приметам, Женька Тамарке очень нравился. Мужик он — не чета Павлику. Сам по себе и Павлик не плохой мужичонка, когда трезвый. Но уж, как выпьет, ревновал Тамарку до оскорбления. Трудно с такими мужьями жить.

— Может, Павлик вымогал у Тиуновой деньги?

— Пьющему человеку, понятно, всегда рубля не хватает, но Павлик не из тех, которые добывают на бутылку пакостными манерами. Когда с Тамаркой жил, часто у меня то трешку, то пятерку перехватывал. И не было случая, чтобы не вернул. Если не сам, то Тамарка с получки расплачивалась.

— Тетя Броня, почему в Березовке распространилось мнение, будто Гайдамакова скопила деньги колдовским путем? — внезапно спросил Бирюков.

Паутова всплеснула пухлыми руками:

— Да разве, Игнатьич, честным трудом скопишь такие тыщи, как у Гайдамачихи? Она ж только шабашникам за строительство двухэтажного дома не меньше пятнадцати тысяч бухнула, а еще, ходят слухи, нетронутой наличности около двадцати осталось. Думаешь, у каждого из березовцев такие запасы? Я вот с военной поры беспрестанно работаю. Всего одну дочку вырастила, ну, понятно, немножко помогаю ей. А где мои сэкономленные тыщи?.. Если и наскребется запасу, то всего лишь с тыщонку, не больше.

— У вас дом хороший, обстановка в доме добротная, одеваетесь прилично. Да и дочери, сами говорите, хоть немного, да помогаете. Гайдамачиха же одна-одинешенька жила, одевалась как попало, а в избе у нее — хоть шаром покати было. А ведь она пенсию за погибшего сына получала да лечебными делами подрабатывала…

— Не получала Гайдамачиха никакой пенсии!

— Как это не получала? Старший сын-то ее погиб на фронте…

— Что верно, то верно: погиб Викентий. Я его хорошо знала до войны, но… Всем березовским пенсионерам в один день из райцентра пенсию присылают, а Гайдамачихе ни разу не прислали.

— Странно, — сказал Антон.

— Вот то-то и оно, что странно! — живо подхватила Паутова. — Насчет же колдовства скажу определенно. Ты, Игнатьич, уже после войны родился. В ту пору когда мужики с фронта возвернулись, Гайдамачиха притихла. Но в военные годы бабка на дружеской ноге с нечистой силой была. Она и войну-то предсказала. Я тогда в Ярском жила и помню, как старухи между собой шептались: мол, Гайдамачиха из Березовки утром видела огненную зарю и двух всадников на небе. Один всадник на белом коне, другой — на черном. И вроде бы эти всадники такую кровавую битву меж собой затеяли, что полнеба кровью обагрилось. А через неделю после такого видения война и на самом деле грянула. Откуда, если не от нечистой силы, Гайдамачиха о начале войны прознала? В предвоенную пору ведь ни в Березовке, ни в Ярском не только телевидения или радио, как теперь, электричества и того не было — керосиновые лампы по вечерам палили.

— В газетах могла прочитать. Международная обстановка была очень тревожной и…

— Гайдамачиха никогда газет не читала. Она в грамоте ни бэ, ни мэ, ни кукареку, — не дала Антону договорить Паутова и понизила голос — А еще знал бы ты, Игнатьич, какие таинственные слухи бабка в военные годы распространяла… В Ярском у нас была заброшенная церквушка. И вот ежегодно, на пасху, Гайдамачиха приезжала в эту церковь и в полночь будто бы видела там два больших гроба, один из которых наполнялся кровью, другой — цветами. И каждый раз говорила старухам: мол, как только наполнение кровавого гроба прекратится, а другой гроб заполнится цветами, тогда только война и кончится.

— Кто, кроме Гайдамаковой, эти гробы видел?

— А не нашлось в Ярском такого смельчака, чтобы в полночь идти в заброшенную церковь.

— Значит, Елизавета Казимировна просто сочиняла…

— Ой, нет! Весной сорок пятого года женщины из Ярского упросили вашего деда Матвея, чтобы он проверил: правду ли говорит Гайдамачиха? Матвей Василич не побоялся нечистой силы. Надел овчинный тулуп, чтобы не простудиться, и полную ночь в церкви пробыл. А утром вышел оттуда и сказал собравшимся женщинам: «Поступление крови в гроб прекратилось, а в другом гробу цветы уж не вмещаются. Верьте моему слову, бабоньки: через неделю, не то раньше, говоря по-немецки, капут войне настанет». И ведь как в карты глядел! Ровно через семь дней, девятого мая, победу объявили…

Антон покачал головой:

— Выходит, и мой дед к колдовству причастен?

— Ой, что вы! — словно испугалась Паутова. — Матвей Василич всего лишь проверил предсказание Гайдамачихи. И ведь подтвердилось!

— Надо будет мне с дедом потолковать.

— Потолкуй, Игнатьич, потолкуй!

— Говорят, тетя Броня, Гайдамакова гипнозом владела?

— Это как?

— Торчков рассказывал, будто она могла, скажем, десятку вместо двадцатипятирублевки продавцу подсунуть…

— Да ну его к лешему, Кумбрыка! Заболтал однажды летающими тарелками мне голову, я и передала Гайдамачихе лишнюю сдачу. Она тут же, не отходя от прилавка, деньги те вернула. Чего уж напраслину на бабку плести…

Разговаривая с заведующей сельмагом, Бирюков искоса нет-нет да и посматривал в окно. Марина Зорькина, уткнувшись взглядом в книгу, по-прежнему сидела на крыльце. Антону почему-то подумалось, что она задалась целью проверить: долго ли он пробудет в магазине?

Эти косые взгляды Бирюкова, видимо, не ускользнули от наблюдательной Паутовой.

— Что-то Маринка сегодня зачиталась на крылечке, — вдруг сказала она и вздохнула: — Очень хорошая девушка, и лицом, и статностью. Умом тоже не обижена. Но не везет красавице на замужество, хоть разбейся.

— Видимо, не густо в Березовке с женихами, — улыбнулся Антон.

— От женихов-то у Маринки отбою нет. Многие из приезжих командированных к ней подмасливаются, но… Даже Женька Туманов, как в Березовку заявился, и тот начал было клинья подбивать, да быстренько получил отставку и на Тамарку Тиунову переключился.

— Может, он решил побогаче невесту выбрать.

— Кто его знает… — Паутова загадочно усмехнулась, — инопланетного жителя.

По селу проплыл грузовик, в кузове которого сидело около десяти молодых женщин, и остановился рядом с магазином. Женщины шустро стали выбираться из кузова.

— О-о-о! — обрадованно воскликнула Паутова. — Толик Инюшкин доярок привез с вечерней дойки. Сейчас отоварятся кто чем, и магазин закрывать можно.

— Заговорился я с вами, — сказал Антон.

— Чего там, Игнатьич! — махнула рукой завмаг. — Не стесняйся, заходи в любое время, если деревенские новости заинтересуют.

Бирюков не успел отойти от прилавка, как в магазин шумной толпой ввалились доярки. Следом за ними степенно вошел рослый, под стать Бирюкову, Анатолий Инюшкин в яркой ковбойской рубахе с засученными до локтей рукавами.

— Привет, начальник угрозыска… — удивленно проговорил он, увидев Антона.

— Здравствуй, Толик, — ответил Антон и пожал школьному другу широченную ладонь.

— Зазнался, что ли?.. — с обидой спросил Инюшкин. — Вчера Татьяна доложила, что ты в Березовке. Весь вечер ждал, думал, по старой дружбе заглянешь в гости, но так и не дождался.

— Стариков своих давно не видел. Засиделись с отцом допоздна, — Бирюков взял Инюшкина за локоть. — Отнесу вот деду сахар и сразу — к тебе.

— Ну, ты это… Не передумай, лады?..

— Лады, Толик!

Бирюков вышел из магазина. Над ожившей к вечеру Березовкой синело безоблачное небо. Где-то высоко, в этой синеве, удалялся слабый гул реактивного самолета. В селе мычали пригнанные с выпасов коровы, переговаривались женщины. Марины Зорькиной на крыльце уже не было. Зато у родительского дома Антон еще издали увидел деда Матвея. Как в давнее время, когда еще не засматривался телевизором, старик сидел на скамейке перед палисадником и, опершись сцепленными в костистых пальцах ладонями на батог, словно грел свою белую бороду в лучах заходящего солнца. Подсев к нему, Антон спросил:

— Надоел, дедусь, телевизор?

— Лектричество, ядрено-корень, опять погасло. Не кажет без него телевизер, — недовольно ответил старик.

— И часто оно, электричество, у вас гаснет?

— В последнее время, считай, через каждый вечер барахлит.

— Почему?

— Кумбрык с пеной у рта доказывает, какая-то тарелка к нашей лектростанции цепляется. Только что туда побежал вынюхивать причину.

Антон, сдерживая улыбку, кашлянул:

— Слушай, дедусь, какие гробы ты видел перед концом войны в Ярской церкви?

— В церквах, Антошка, раньше царей да их родственных причиндалов хоронили. Доводилось мне служить в старом Петрограде, где расположена Петропавловская крепость. Вот там чертова дюжина разных гробов захоронена. И даже сам Петра Первый там зарыт.

— Это я знаю. А как ты угадал, когда война закончится?

Дед Матвей вскинул бороду:

— Какая? Империалистическая или гражданская?

— Отечественная!

— В Отечественную я не воевал. Проситься — просился на боевой фронт, однакось мне заявили, дескать, отвоевался, годами устарел.

— Но говорят, что ты даже ночевал в Ярской церкви.

— В Ярской?.. — Дед Матвей задумался. — Кажись, ночевал. Чего там было не переночевать. Отыскал угол почище, завернулся в тулуп да и прохрапел с вечера ДО утра.

— Зачем?

— Бабы упросили, чтоб конец войны предсказать.

— И что же?..

— День в день угадал. Я ж, Антошка, старый солдат. Знаю, как столица добиваемого государства пала— конец военным действиям не за горами. А тут аккурат объявили взятие нашими войсками Берлина, и бабская делегация из Ярского ко мне явилась с просьбой переночевать в их церкви да узнать, когда проклятому фашизму капут настанет. Я и без ночевки мог сказать, что больше недели фашист не продержится.

— Зачем же пошел в церковь?

— Для убежденности. На голое слово бабы не поверили бы.

— Значит, никаких гробов с кровью да цветами ты не видел?

— Откуда им взяться?.. Это Лизавета Гайдамакова сочиняла сказки про гробы да цветы. А когда я согласился проверить ее сочинения, заегозила передо мной: дескать, не выдавай обман, ради Христа. Скажи народу, будто и впрямь те гробы в полночь выявляются.

— Выходит, ты соучастником обмана стал, — подзадорил деда Антон.

— Чего?.. — Дед Матвей нахмурился. — Конец войны я точно угадал! Что касаемо гробов да цветов… Обман обману — рознь. У нас, Антошка, в стране разрешаются полные свободы религии и слова.

— И как же ты понимаешь эти свободы? — не отставал Антон.

— Как надо, так и понимаю! Разумный человек не станет в религиозных поклонах без толку лоб расшибать. А дураку чем крепче запрещаешь, тем пуще он в разную чепуху верит. Возьми того же Кумбрыка — помешался мужик на летающих тарелках. Каждый день про них без устали молотит. Ну и что с его пустой молотьбы?.. Думаешь, он вред обществу приносит? Государство от его брехни слабеет или колхозная жизнь хуже становится? Наоборот, колхозникам веселее, когда свой брехун в селе проживает — со стороны артистов приглашать не надо для смеха. Или ты не согласен со мной? Скажешь, из ума выжил, неверно рассуждаю?..

— Согласен, — с улыбкой сказал Антон и подал деду Матвею коробку купленного сахара. — Вот тебе рафинад в награду за верные рассуждения. Скажи маме, что я к Инюшкиным в гости пошел.

— Вином угощать станут, гляди, не переборщи, как Кумбрык у Гайдамачихи на поминках.

— Я, дедусь, вообще этим делом никогда и нигде не злоупотребляю.

Дед Матвей усмехнулся:

— Послушать Кумбрыка, он тоже не употребляет, а за поминальным столом затянул, как на свадьбе, «Шумел камыш, деревья гнулись»…

Глава VII

Инюшкины с давних пор славились в Березовке хлебосольством и веселостью. Заводилой в семье был Арсентий Ефимович, который, по рассказам стариков, в молодости обладал недюжинной силой и способен был на разные выдумки, как никто другой из березовцев. Лихой кудрявый красавец с годами основательно облысел, но зато отпустил роскошные усы. Состарилась и его жена Анна Трифоновна — когда-то улыбчивая черноглазая хохотушка. Лишь жгуче-черные глаза ее и теперь постоянно щурились, будто она хотела вот-вот рассмеяться или рассказать что-то невероятно смешное. Компанейским парнем удался и единственный сын Инюшкиных Анатолий, унаследовавший от отца гвардейский рост и немалую силушку, но, с легкого словца Анны Трифоновны, так и оставшийся навсегда «Толиком». Жену Толика — Таню, в школьные годы учившуюся тремя классами младше, Антон Бирюков знал меньше, чем самих Инюшкиных, однако слышал, что Таня вошла в эту семью «как своя кровная».

Просторный дом Инюшкиных выделялся среди других березовских домов высоким резным крыльцом, затейливой в сибирском стиле резьбой по карнизу и жестяным петушком на коньке крыши.

Встретили Инюшкины Антона Бирюкова радушно. Анна Трифоновна и Таня мигом засновали между кухней и горницей, где чуть не наполовину был заставлен угощениями просторный стол. Арсентий Ефимович, поглаживая гладкую, как бильярдный шар, голову, сразу завел с Антоном разговор о начинающемся массовом облысении мужчин и беспомощности в этом злободневном вопросе современной медицины.

— А народные средства вы не пробовали? — поддерживая ироничный тон разговора, спросил Бирюков.

— Пробовал. По совету Гайдамачихи, царство ей небесное, две недели луком голову натирал.

— И что же?..

Арсентий Ефимович вздохнул:

— С последними волосенками распрощался.

Скучноватый Толик улыбнулся Антону:

— У каждого свои заботы: у Торчкова — летающие тарелки, у нашего отца — лысина.

— В твои годы, когда копна волос голову украшала, я тоже беззаботный был, — Арсентий Ефимович вроде бы укоризненно посмотрел на сына. — А Торчков давно ко мне присматривается. Моя ж блистательная макушка— лучше всякого маяка для пролетающих тарелок. Вдобавок, на днях я похвастался Кумбрыку, что Женька Туманов пообещал мне раздобыть через своих инопланетян такую микстуру, от которой даже на чемодане, если на него брызнуть, волосы дуром начинают расти…

— Неужели Торчков серьезно верит в инопланетян? — спросил Антон.

— Без всякого сомнения! Сегодня утром советовался со мной, куда лучше жалобу написать, в ЦК или в Совет Министров, по поводу того, что пролетающие тарелки стали цепляться к Березовской электроподстанции, а у него по сей причине телевизор не кажет. Кое-как я отговорил: мол, у Совета Министров без «тарелок» забот хватает; лучше будет, если серьезно потрясти наше колхозное руководство, чтобы на месте решили вопрос с организацией службы тарелочного отпугивания. Это Коля Синицкий свихнул Кумбрыку мозги.

— А вчера Иван Васильевич мне рассказывал, как бабка Гайдамакова его заколдовала и очнулся он на кладбище.

— На меня ссылался?

— Да.

Арсентий Ефимович впервые за время разговора не сдержал улыбки:

— Хочешь узнать разгадку колдовского приема Гайдамачихи?

— Любопытно…

— Никому, Антон Игнатьевич, об этом не рассказывал, но тебе, как начальнику угрозыска, расскажу всю правду. Авось где-нибудь при расследовании пригодится. С самого начала повествовать?

— С того момента, как вы с Торчковым вышли от наших.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, утробно расхохотался.

— Нормально вышли, в обнимку. Ваня Торчков всегда славился тем, что выпьет на копейку, а опьянеет на рубль. Вот и в тот раз… Кумбрык только было во весь голос затянул: «Шли два героя с германского боя!», а тут, как на грех, Гайдамачиха с пустым ведром — поперек нашего пути. Геройство Кумбрыка будто корова языком слизнула, уперся — ни тпру, ни ну! Дескать, ни шагу не шагну через ведьмины следы. Не бросать же человека в таком состоянии посреди дороги. Я вокруг себя крутанул его и говорю: «Двигаем, Ваня, в другую сторону!» — «А еще стакашек для храбрости в той стороне не отыщется?» — «Найдем, Ваня! Старый трактир вновь открылся. Если стакашек не подадут, чаю от пуза напьемся!» Ну и двинулись туда, куда шли, — у Кумбрыка после кругаля все направления в голове спутались. Заходим ко мне — я в ту пору еще холостяком был. Дома — никого. Раскочегарил я маманин ведерный самовар и — на стол. Наливаю по стакану крепкого чая, а Кумбрык раскуражился: «Давай чего-нибудь покрепче!» Вижу, его хоть сейчас на плече домой неси. Говорю: «Извини, Ваня, трактир уже закрылся». Кумбрыку шлея под хвост попала: «Давай чарку, хоть тресни! Хочешь, на спор любое отмочу?!» Я в шутку: «Проскачи галопом до Гайдамаковой могилы и обратно». Думал, он струсит, а Кумбрык — шапку в охапку и дунул из хаты в темноту. Целых полчаса я ждал, рассчитывал, вернется. Нет, не вернулся. Утром просыпаюсь с первым петушиным криком. Думаю: «Напрасно подшутил над выпившим человеком. Надо посмотреть, не завалился ли где в канаву?» Вышел на улицу — ни души. На всякий случай через проулок возле торчковской избы прошел к кладбищу: не застрял ли где там?.. Гляжу, Кумбрык дурак дураком через кладбищенскую ограду ломится. Подбежал ко мне, протер заспанные глаза и давай плести про трактир да лихого жеребца, на котором будто бы старый трактирщик отправил его домой. Думаю, или свихнулся мужик ночью на кладбище, или начисто заспал вчерашнее. Пришлось мне, на всякий случай, приврать Кумбрыку, как Гайдамачиха «вихрь на него напустила». Так эта сказка и до сей поры в Березовке бытует…

Из горницы вышла Анна Трифоновна. Прищурясь, спросила:

— Ну, сказочник, наговорился? Приглашай гостя к столу.

— К столу — не на молотьбу! Это, мать, мы разом организуем! Где моя большая ложка?.. — Арсентий Ефимович обнял Бирюкова за плечи. — Пошли, дорогой Антон Игнатьевич, отужинай с нами чем бог послал.

Стол был так обильно заставлен всевозможными салатами и закусками, что Бирюков невольно улыбнулся:

— Кажется, бог посылает вам неплохо?

— Живем по современному принципу: кто работает, тот и ест, — мигом подхватил Арсентий Ефимович. Окинув взглядом стол, он смущенно кашлянул: — В одном только прошу нас извинить: спиртного в доме не держим, поскольку выпивка теперь осуждается и правительством, и народом.

— За что ж извинять, — сказал Антон. — Трезвость — дело хорошее. Сами-то вы как к этому относитесь?

— Положительно! Честно говоря, разбаловался было народ в последние годы: что ни мероприятие — то банкет! Праздников поразвели — отмечать не успеваешь. Даже День рыбака придумали. А в нашей округе чуть не каждый — рыбак. Потеряево озеро ведь кишит рыбой. Торговля тоже способствовала распространению пьянства. У Брониславы Паутовой сельмаг был забит «Осенним омутом»…

— «Осенним ароматом», — поправил Толик.

— «Омут» для такого вина больше подходило, — отпарировал Арсентий Ефимович и продолжил: — При такой постановке непьющий человек белой вороной казался. Теперь — иные пироги. Всех любителей запойной жизни прижали к ногтю, а в сельмаге, кроме шампанского, ничего из спиртных напитков не купишь. А мне, например, шампанское и даром не надо…

— Потому что у тебя от него изжога, — с улыбкой вставила Анна Трифоновна.

— Не обижай, мать!..

Все весело уселись к столу. Толик сразу повернулся к Бирюкову:

— Ну расскажи, Антон, как сам-то живешь?

— У меня свои проблемы, — уклончиво ответил Бирюков.

— Из соклассников кого видишь в райцентре?

— Там, кроме меня, никого из наших нет. По большим городам все разлетелись. В прошлом году к Галке Терехиной в Новосибирске заходил. Посидели — поговорили.

— Ну как она?..

— Преподает в школе. С мужем развелась — деляга оказался.

— Напрасно Галина из Березовки уехала. Здесь ее школьники любили.

— Очень нужна была Галине школьная любовь! — вклинился в разговор неугомонный Арсентий Ефимович. — В городе с одним мужиком не ложилось — другого подыщет. А тут кого ловить?.. Вон Зорькина Марина— во всех отношениях разлюли малина, а засиделась на выданье.

— Ну, ты уж нашел кого в пример привести, — возразил Толик. — Марина, если б захотела…

— Чего ж ей не хочется, больная, что ли?

— Отец! — оборвала Анна Трифоновна. — Не увлекайся.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, подмигнул Антону:

— Не жена — прокурор! Категорически не позволяет говорить о женском персонале.

Анна Трифоновна усмехнулась:

— Тебе позволь, так ты без умолку будешь чесать языком о женщинах, как Торчков о тарелках.

— Молчу, мать.

Сноха Инюшкиных Таня, не проронившая за столом ни слова, смущенно покраснела и вдруг обратилась к мужу:

— Толь, зачем Игнат Матвеевич тебя в контору вызывал?

Толик нахмуренно опустил глаза:

— Я ведь говорил, с районной спасательной станции надо завтра аквалангистов привезти.

Таня еще больше вспыхнула кумачом:

— Решили все-таки искать Тамару в озере?

— Ну. Не для купанья же сюда спасатели приедут. Арсентий Ефимович удивленно повел усами:

— Да тут целый полк водолазов надо, чтобы в таком океане человека отыскать.

— Если Тамара сама утопилась, далеко от берега она не могла уплыть, — сказал Толик.

— А если ее ухайдакали да увезли в лодке на середину?..

— Если бы да кабы… Поищут спасатели — станет виднее, — Толик посмотрел на Антона. — Вот какое дело, да?

Бирюков интуицией чувствовал, что всем Инюшкиным давно не терпится перевести разговор к Тиуновой, но крестьянский такт гостеприимства не позволяет им сделать это сразу.

— Да-а, — ответил Антон и повернулся к Тане. — Вы, Танечка, дружили с Тамарой, расскажите о ней, что знаете.

Таня растерянно моргнула. Перекинув со спины на грудь толстую косу, она принялась теребить распушившиеся кончики волос.

— Это все завещание виновато. Гайдамачихины деньги свели с ума Тамариных завистников.

— Кого именно?

Таня кончиками волос смахнула со щеки слезу.

— Тот же Торчков, тетя Броня Паутова, все березовские старухи стали жужжать, словно осы: мол, колдовские деньги до добра не доведут… Надо, мол, их сжечь и дом на берегу озера спалить — иначе погибнешь ты, Томочка, с ведьминым завещанием, никакого счастья тебе с ним не будет.

— Как Тиунова к этому относилась?

— Вначале Тамара отшучивалась. Говорила, что своих денег хватает — у нее и вправду самый большой заработок из всех нас, доярок, был.

— Другие хуже работали?

— Как сказать, хуже… — Таня постепенно стала успокаиваться. — Все мы стараемся работать в полную силу, но у других женщин еще ведь и личное хозяйство имеется: и коровы, и овцы, и поросята. Вот и разрываются доярки между своим да общественным. А у Тамары, кроме котенка, никакой живности не было. Она целыми днями с фермы не уходила. Поэтому и получала от каждой закрепленной за ней коровы почти по четыре тысячи литров молока за год. Другие же доярки еле-еле до двух с половиной тысяч надаивают. Корова — хоть своя, хоть колхозная — уход любит…

— Правильно Танюшка говорит! — решительно подхватил Арсентий Ефимович. — Некоторые куркули у нас такие личные стада поразвели, что на колхозную работу сил не остается. Да и чего, спрашивается, тратить силы на колхоз, если от своего подсобного хозяйства доход больше, чем от колхозного заработка?..

— Отец, ты бы помолчал, — сказала Анна Трифоновна.

— Да если все молчать будем, колхозы в тартарары скатятся! Вот, смотри, какая петрушка выходит. Ежегодно, считай, только в нашем районе несколько сотен буренок из общественного стада погибает от разных заболеваний. А хоть одна собственная корова у колхозника подохла? Много лет назад, согласен, торчковская коровенка копыта отбросила. Так ведь Кумбрык и при этом внакладе не остался — около трехсот рублей страховки отхватил с государства. А колхозный падеж скота на убытки списывается! Или возьмем эти… животноводческие комплексы принялись раздувать чуть не на тысячу коров. Навязывало ведь сельхозуправление нам такую стройку. Хорошо, Игнат Матвеевич отказался. А в Ярском молодой председатель колхоза не сумел отбояриться от районных мудрецов. Вбухали несколько миллионов. А толку?.. Мы с Игнатом Матвеевичем из интереса подсчитали, что если коровы начнут доиться сметаной— лишь при этом условии — лет через двадцать такая стройка окупится. Скажи, не дурь беспросветная?..

— Замитинговал?..

— Мать, дай наболевшее высказать.

— Не увлекайся!

Арсентий Ефимович сердито наколол вилкой ломоть ветчины:

— Молчу, мать, но в последнем слове заявляю: негоже колхозникам раздувать личное хозяйство в ущерб колхозному. И комплексы надо с умом строить там, где они могут окупиться в короткое время, а не в расчете до двухтысячного года.

— Ты напиши об этом, как Торчков, в Совет Министров.

— А что?.. И напишу! Сельское хозяйство — это не летающие сковородки.

— Тарелки, — с улыбкой поправил Толик.

— Какая разница, — Арсентий Ефимович подмигнул Бирюкову: — Правда, Антон Игнатьевич?..

— Правда, — улыбнулся Бирюков и, возобновляя прервавшийся разговор о Тиуновой, обратился к Тане: — Значит, вначале Тамара отшучивалась, говорила, что своих денег хватает, а потом?..

Таня глубоко вздохнула:

— Потом она всего бояться стала. Началось это после того, как в ее избе кто-то обыск сделал.

— Какой обыск?

— Ну, как сказать… Вверх тормашками все перевернули: постель, белье в шифоньере, сундучок Гайдамачихи, который Тамара из бабкиной избы к себе забрала, в кладовке лечебные травы пообрывали, даже золу из печки выгребли. А вот на столе, под клеенкой, у Тамары две пятидесятирублевки лежали — их не тронули…

— Может, не нашли?

— Может быть.

— Что же пропало?

— Из Тамариных вещей — ничего. А из Гайдамачихиного сундучка, кажется, что-то взяли. Но, что именно, Тамара не смогла от испуга определить. Там старушечьи тряпки лежали, икона с лампадкой да разная пустяковина. Говорила лишь, что до обыска сундучок вроде бы плотнее был забит.

— Когда это случилось?

— Десятого мая. Мы на следующий день после Праздника Победы перевели коров на выпаса. Приехали домой с вечерней дойки. Минут через несколько Тамара прибегает ко мне перепуганная: «Танюшка, у меня обыск сделали!» Я сразу — к ней. В избе, правда, шурум-бурум, но на полу ни следочка не видно. Я предложила позвать участкового Кротова, а Тамара побоялась, что после вмешательства милиции бандиты ей мстить начнут, и упросила меня никому об этом не рассказывать. Я хоть и обещала молчать, но честно вам признаюсь, что все-таки рассказала участковому. Михаил Федорович стал беседовать с Тамарой, а она, как сумасшедшая, начала ему городить про нечистую силу. На меня до слез обиделась. А за что? Я ведь хотела как лучше…

— Как же «бандиты» в избу проникли? — снова спросил Антон.

— У Тамары замочек был — спичкой можно отомкнуть.

— Значит, замок не взломали?

— Нет, замочек чин-чинарем был замкнут.

— А у бывшего мужа Тиуновой ключа не осталось?

— Оставался у Павлика ключ, но Павлик, как с Тамарой разошелся, ни разу без нее в избу не входил.

— Как Тиунова намеревалась распорядиться деньгами, которые ей оставила Гайдамакова?

Таня, пожав плечами, потеребила кончик косы.

— Мне она только говорила, что сделает все так, как бабка написала в завещании, а что там было написано, никто в Березовке не знает. Старухи плетут, будто вместе с деньгами Гайдамачиха передала Тамаре свои колдовские знания, но это ж, курам на смех. И вообще насчет завещания Тамара очень странно себя вела. Как-то таинственно всем отвечала: мол, со временем узнаете, на какие дела бабкины деньги уйдут. А после обыска или как там… икону с лампадкой в передний угол повесила. Молиться стала, словно заправская богомолка, хотя раньше вполне нормальной, неверующей, была. В новосибирскую церковь ездила, потом— в больницу. Врач выписал лекарство, но Тамара не стала его выкупать, решила травами лечиться. Вот в лечебных травах разбираться Гайдамачиха действительно Тамару научила. Видели, сколько у нее в кладовке всякой всячины было заготовлено?

— Видел, — сказал Антон. — От чего Тиунова лечилась?

— С головой у нее что-то произошло. То какие-то угрожающие голоса слышались, то сама Гайдамачиха к ней вдруг являлась и как будто грозила ей пальцем. Короче говоря, в последнее время Тамара до такой степени была запугана, что боялась одна ночевать. Несколько раз мы с Толиком у нее оставались на ночь, но ничего не видели и не слышали. — Таня посмотрела на мужа. — Правда ведь, Толь?..

Толик утвердительно кивнул.

— И Женька Туманов, когда ночевал у Тамары, ни голосов не слышал, ни видений не видел, — продолжила Таня и, вероятно, заметив на лице Антона вопросительное выражение, смущенно пояснила: — У Женьки с Тамарой серьезные намерения были. Они пожениться хотели. Тамара даже ездила в райцентр, чтобы прическу, как у Марины Зорькиной, к свадьбе сделать, но там ей так напортачили, что почти без волос осталась. Из-за этого они сильно разругались с Тумановым.

— А Туманов не из-за денег хотел жениться? — спросил Антон.

— Ой, да вы что! Женька по характеру хороший. И главное — совершенно непьющий.

— Совершенно непьющие меня всегда настораживают, — опять вклинился в разговор Арсентий Ефимович. — Это, так и знай, или баптист, или от запоя леченный.

Анна Трифоновна вздохнула:

— Воздержись, отец, от своих оценок. Лучше включи-ка свет, а то совсем мы засумерничались.

С заходом солнца в просторной горнице Инюшкиных действительно стало сумрачно. Арсентий Ефимович поднялся из-за стола и щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула яркая люстра.

Толик повернулся к Антону:

— Отключилась летающая тарелка — подстанция заработала.

— Теория Торчкова? — спросил Антон.

— Его. Юмор со стариком… К нашей подстанции подключили летнюю дойку Серебровской бригады. Временную проводку туда протянули, а она где-то короткое замыкание дает. От этого предохранительные вставки на подстанции горят и энергия по всему селу вырубается. Тут Торчков сразу бежит к Туманову выяснять насчет пролетающих неопознанных объектов, а Женька нарочно старика разыгрывает…

— Говорят, когда с Тиуновой случилось несчастье, подстанция всю ночь не работала?

— Ну. Как раз накануне той ночи Туманов подключил дойку. Вначале все хорошо шло — коров нормально подоили, а к ночи — замыкание. Хватились электрика — его нет. Без Женьки на подстанцию никто не суется. Лишь утром, когда Женька появился на работе, исправили повреждение.

— Где же он всю ночь был?

— Говорит, рыбачил на Потеряевом озере. На самом же деле, кто знает… Но в Березовке ночью его не могли найти — иначе повреждение раньше бы устранили.

— А вообще что за человек Туманов?

— Вроде нормальный.

— Откуда он здесь появился?

— Из Новосибирска. Работал, кажется, на «Сибсельмаше», но что-то не поладил то ли с семьей, то ли с начальством и махнул в сельскую местность.

— Правда, что у него в Ярском дед с бабкой живут?

— Не слышал об этом. Женька не любит о себе рассказывать, а о родственниках — тем более.

Бирюков посмотрел на Арсентия Ефимовича:

— В Ярском вроде живут старики Тумановы…

— Ну как же! — словно обрадовался тот. — Знаю Тумановых, с их сыном, Андреем, на войну вместе призывались. Еще из Ярского с нами уходил на фронт Маркел Чернышев, а из Березовки — отец твой, Игнат Матвеевич, и Викентий Гайдамаков. Военное крещение немец устроил нам в Брянских лесах. Ух, крепко досталось!.. Там где-то Андрей Туманов и потерялся, когда из окружения прорывались. Викентий же Гайдамаков позднее погиб. Этот достойно сложил голову — посмертно был награжден медалью «За отвагу».

— А Женька Туманов — не сын ли Андрея Туманова? — усиливая ударением фамилии, спросил Бирюков.

Арсентий Ефимович задумался. Будто осененный внезапной догадкой, он вдруг повернулся к Анне Трифоновне:

— Слушай, мать! Носы-то… что у Женьки, что у Андрея, как по одному шаблону сделаны, а? И отчество — Андреевич…

Анна Трифоновна пожала плечами:

— Я никогда того Андрея не видела.

— Да?.. — Арсентий Ефимович перевел взгляд на Бирюкова. — В таком разе, Антон Игнатьевич, спроси у своего отца — он подтвердит мои слова. — И внезапно переменил тему. — Я вот, дорогие мои женщины, что думаю насчет Тамары Тиуновой… Ненормальной она стала после смерти Ивана Скорпионыча Глухова…

— При чем Глухов-то? — недоуменно спросила Анна Трифоновна.

— При том, мать, что, когда Скорпионыча выписали из больницы, Тамара лечила его травами…

— Ну и что?..

— Не отравила ли она старика? Ведь Скорпионыч последние годы, как рассказал на суде правду о кухтеринских бриллиантах, находился в контрах с Гайдамачихой, а Гайдамачиха по злости могла подучить Тамару…

Анна Трифоновна махнула рукой:

— Опять увлекся. Гайдамачиха в феврале умерла, а Глухова увезли в больницу через месяц после ее смерти. Как старуха могла предугадать, что Скорпионыч заболеет, и заранее подучить Тамару?

— Ну, может, Тамара, по ошибке, вместо целебной да ядовитую траву Глухову подсуропила…

— Не сочиняй, сказочник!

Примолкшая было Таня сказала свекрови:

— Мама, а это ведь правда, что смерть деда Глухова расстроила Тамару до слез.

— Сердобольная она была. Вот и расстроилась оттого, что не могла вылечить старика, — ответила снохе Анна Трифоновна.

Антон Бирюков хорошо знал березовского старожила Ивана Серапионовича Глухова, прозванного Скорпионы-чем. При расследовании дела о кухтеринских бриллиантах этот самый Глухов был одним из осведомленных свидетелей и помог следствию распутать клубок еще дореволюционного преступления. Но о том, что Иван Серапионович умер, Антону известно не было. Поэтому он спросил:

— Давно Глухова нет в живых?

— Следом за Гайдамачихой похоронили, — ответил Арсентий Ефимович.

— Крепкий старик был. Что с ним случилось?

— С желудком чего-то произошло, на глазах стал таять после похорон Гайдамачихи. В райцентровской больнице сделали операцию. Вроде бы на улучшение здоровье пошло. Только из больницы выписали — вновь захандрил. Тамара с лечебными травами к нему подключилась, и тут он вскорости того… приказал долго жить.

— Племянник Глухова говорил, что из больницы старика выписали в безнадежном состоянии, — сказал Телик. — Когда при операции желудок разрезали, там дело гиблым оказалось.

Арсентий Ефимович глянул на сына:

— Этот племянник, наверно, с нетерпением ждал, когда дядя на тот свет отправится.

— Почему.

— Потому что единственный ведь наследник Скорпионыча был. Как Тамаре Тиуновой от Гайдамачихи, так и ему от дяди приличное богатство надурничку отвалилось.

— По-твоему, всем только наследство и надо? — с упреком спросил Толик.

— Не всем, однако большие деньги на слабонервных людишек одурманивающе действуют…

Арсентий Ефимович хотел еще что-то добавить, но в это время на крыльце послышался громкий топот, и тотчас в дверях горницы появились два одинаковых подростка, которых Бирюков видел на берегу озера, у дома Гайдамаковой, когда они долго не могли запустить бумажного змея.

— Здрасте… — в один голос, вроде бы растерявшись, проговорили мальчишки.

— Привет лунатикам! — бодро ответил Арсентий Ефимович и с гордостью повернулся к Антону. — Мои внуки-близнецы, Егор да Роман. Космонавтами стать готовятся, хотят на Луну лететь.

— На Луне уже делать нечего, мы теперь на Марс собираемся, — бойко проговорил один из подростков.

Бирюков окинул взглядом мальчишек, как две капли воды похожих друг на друга и одеждой, и внешностью. С улыбкой спросил Арсентия Ефимовича:

— Как вы их различаете?

— Простым способом. Егор!..

— Что? — мигом ответил тот, который «собирался на Марс».

— Видал?.. Этот марсианин Егор, стало быть, другой Роман.

Мальчишка, поддернув джинсы, засмеялся:

— Ошибся, дед. Я — Роман, а другой — Егор.

Арсентий Ефимович нахмурил брови:

— Почему не на свою кличку откликаешься?

— Нарочно, чтобы ты не задавался.

— Ишь ты, «нарочно»!.. Я вот тебя по правде высеку, чтоб на всю жизнь запомнил свое имя и не позорил деда. Кто у тебя дед?..

— Ветеран войны и труда! — отчеканил подросток.

— То-то!.. — Арсентий Ефимович погрозил пальцем. — А ты шутки шуткуешь над ветераном. Чему вас в школе учат?

— Больше не буду.

— Гляди, не то я твои заграничные штаны основательно ремнем выстегаю на заднем месте.

Бирюков доброжелательно посмотрел на мальчишек:

— Ну и как идет подготовка в космонавты?

Нормально! — опять в один голос ответили подростки.

— А это, случайно, не вы чуть не на голову Торчкову посадили летающую тарелку?

Мальчишки коротко переглянулись.

— Нет, — сказал не то Егор, не то Роман. — Мы конструированием летающих тарелок не занимаемся. Мы сейчас разрабатываем конструкцию змея с трещоткой.

— А зеленых человечков рисовать умеете?

— Умеем. У нас полный альбом их нарисован.

— Можно посмотреть?..

Мальчишки разом скрылись за дверью и через несколько секунд ворвались в горницу с ученическим альбомом для рисования. Бирюков с интересом стал рассматривать сделанные цветными карандашами фантастические рисунки, но в них ничего похожего на тех «человечков», что были нарисованы на подоконниках в доме Гайдамаковой, не было.

— Молодцы, — похвалил мальчишек Антон. — Фантазия у вас прекрасно работает. А как успехи в школе?

— Пятый класс закончили, — уклончиво, но в один голос ответили подростки.

— С какими оценками?

Мальчишки переглянулись:

— С нормальными.

Таня строгим взглядом смерила сыновей:

— Сказали бы уж честно: серединка на половинку. Вон сколько трояков нахватали!

— Мы к десятому классу исправимся, — бойко заявил не то Егор, не то Роман.

— К десятому будет поздно, — предупредил Антон.

— Можем со следующего класса взяться за учебу.

— Беритесь, а то не видать вам космонавтики, как своих ушей, — сказал сыновьям Толик.

Анна Трифоновна поднялась из-за стола и повела внуков ужинать на кухню. Бирюков, глядя им вслед, тихо проговорил:

— Славные мальчуганы.

— Сил на них не хватает, — вздохнувши, сказала Таня. — Чем взрослее становятся, тем — неугомонней. Однажды Торчкова чуть не довели до разрыва сердца. Валерьянкой пришлось старика отпаивать.

— В деда удались, — глянув на Арсентия Ефимовича, усмехнулся Толик.

Инюшкин-старший покосился на сына:

— А что дед, у бога теленка съел?.. Дед в молодые годы выдающимся гармонистом в Березовке был. Эх, бывало-то… — Арсентий Ефимович гордо расправил широченную грудь:

Выйду на улицу, гляну на село.

Девчата играют и мне весело…

И вздохнул:

— Если б Анютка Трифонкова не приколдовала, до сих пор бы холостячил.

— Это уже что-то новое, — удивленно сказал Толик. — Раньше в Березовке про колдовство один Торчков рассказывал.

Арсентий Ефимович украдкой глянул на дверь.

— Пока прокурора нет, расскажу вам, молодежь, истинную быль. После войны, как известно, женихов в селе маловато числилось, а гармонистов — и того меньше. Понятно, как всякий знаменитый человек, кочевряжился я. С одной девахой вечер пройдусь, с другой, с третьей… Пришла очередь и Анютку Трифонкову — так в молодости теперешнюю Анну Трифоновну называли — проводить с вечерки. Занозистая плясунья и хохотушка была. Ну, значит, идем. Ремень гармони у меня — на левом плече, правой рукой Анютку за плечи обнял — тогда под ручку ходить моды не было. Дошли до ее дома. Думаю, пора целоваться, а то петухи скоро запоют. Только к Анютке сунулся, она — ладошкой по моим губам, аж зубы лязгнули. Ох ты, думаю, стрекоза! По военной привычке делаю разворот через левое плечо, гармошку — под мышку и строевым шагом — до своей хаты! Следующим вечером наяриваю на гармони изо всей силы, но на Анютку гляжу как на врага народа. И так веду себя на протяжении целой недели. Дескать, плевать мне с верхней полки на таких стрекоз! Замечаю, Анютка по-прежнему и пляшет, и частушки зажигательные поет, и меня, выдающегося гармониста, вроде как в упор не видит. Вот тут и случилось непонятное… Не могу, хоть разбейся, с Анюткой заговорить! Язык отнимается — до того я стеснительный вдруг перед ней стал. А на вторую неделю еще пуще стали твориться таинственные дела. Выхожу утречком на заре из дома и глазам не верю — на моем пути, поперек всей деревни, цепочка пшеничных блинов разбросана. Да такие румяные, свежие — только что со сковородки! Хоть и не робкий я был парень, но… развернулся да в избу. По секрету вам скажу, за мое любовное непостоянство девчата давно грозились порчу на меня напустить. Думаю, вот она, порча, началась — со зрения. Набрался все-таки решимости, выхожу снова на улицу — ни одного блинчика и в помине нет. Куда, спрашивается, подевались?.. Молчу, чтоб деревенские не обсмеяли, никому— ни слова. На другое утро — опять поперек дороги блины! Я назад да к окошку пристроился, чтобы узнать, какая же нечистая сила блинчики подметает? Вижу, Гайдамачихин Ходя — пудель у старухи такой был — в пять минут блинами позавтракал. На третье утро — та же история! Сильно меня озадачило это загадочное явление. Встречаю Гайдамачиху и осторожно ей так, мол, и так, Елизавета Казимировна, вы уж меня извините, но какой-то нехороший человек вознамерился обкормить вашего Ходю пшеничными блинами. Каждое утро, мол, собачка так плотно кушает, что есть опасение, как бы у нее от переедания заворот кишок не случился. А Гайдамачиха мне на ухо шепчет: «Чудак ты, Арсюха. Это ж Анютка Трифонкова тебя блинами привораживает. Если не хочешь упустить счастья, бери сватов да торопись к Анютке, пока другие, более прыткие, не обскакали». Ох ты, думаю, стрекоза! Что ж с тобою делать?.. А самого так и подмывает, так и подмывает свататься… — Арсентий Ефимович посмотрел на Антона. — Вечером прихватил в карманы соответствующий обычаю боезапас и прямиком — к твоему деду. Так, мол, и так, Матвей Васильевич, решил я покончить с холостяцкой житухой и облюбовал, дескать, Анютку Трифонкову, но опасаюсь, что без поддержки авторитетных сватов выставит она бесповоротно меня за дверь. Дед Матвей разгладил бороду: «Это, ядрено-корень, еще надо поглядеть, как Анютка насмелится выставить фронтовиков!» Надевает мундир с четырьмя Георгиями да с орденом Красного Знамени и заставляет твоего отца, Игната Матвеевича, чтоб тот надел свою гимнастерку с тремя звездами солдатской Славы для выступления, так сказать, в качестве моего дружка. Понятно, я тоже расположил на пиджаке медали от плеча до плеча. И вот… Как нагрянули мы при таком параде к Анютке, тут она сразу и испеклась…

— О чем, отец, разговорился? — с иронией спросила внезапно вошедшая в горницу Анна Трифоновна.

— Да вот, мать… про войну молодежи рассказываю, — мгновенно выкрутился Арсентий Ефимович.

— А кто испеклась-то, война, что ли?..

Толик засмеялся:

— Блины испеклись, которыми ты выдающегося гармониста приколдовала.

Анна Трифоновна на мгновение оторопела, но тут же отделалась шуткой:

— Подумаешь, три раза собаку накормила. Другие девушки неделями потчевали Ходю оладушками.

— Кто тебя научил такому колдовству?

— Бабка Гайдамакова приметила, что выдающийся гармонист сохнет по мне, и подсказала, как его спасти.

Арсентий Ефимович шевельнул гусарскими усами:

— Выходит, ты по мне не сохла?

— Нисколько.

— Чего ж к Гайдамачихе за присушкой побежала?

— Из жалости к тебе.

— Мама, если откровенно — ты действительно верила тогда в колдовство? — спросил Толик.

— Молодая была… — уклончиво ответила Анна Трифоновна.

— А какую роль блины в колдовстве играли?

— Надо было, чтобы тот, кого привораживают, перешел через них.

— Но ведь отец, по его словам, ни разу не перешел, а на тебе все равно женился… — не отставал Толик.

Анна Трифоновна улыбнулась:

— Любили мы с ним друг друга.

— Так бы сразу и сказала! — воспрянул духом Арсентий Ефимович. — Я вам, молодежь, такую штуку объясню… Бабка Гайдамачиха по любовной части наблюдательная старуха была. Приметит, у кого из заневестившихся девчат не получается контакта с женихом, приглядится, и если выявит, что жених лопоухий и сам не может с приглянувшейся невестой дотолковаться, тут сна с присушкой и подкатывается. Многих таким фертом старуха и в Березовке, и в Ярском сосватала. И ни одна пара после ее вмешательства не развелась впоследствии. Почему?.. Да потому, что Гайдамачиха любовь молодым внушала, и люди ей верили. Теперешние же молодые ни в какие чудеса не верят. Попрыгают друг с дружкой разок на танцульках и прытью — в загс. Зарегистрируются, а любви-то между ними тю-тю. По этой вот статистике и получается, что количество разводов на душу населения с каждым годом возрастает.

— Проблемный вопрос, — глянув на Бирюкова, с подчеркнутой серьезностью сказал Толик.

— Очень проблемный, — в тон ему подтвердил Бирюков и спросил Арсентия Ефимовича: — Значит, напрасно Гайдамакову колдуньей считали?

— Старуха была такая же колдунья, как Кумбрык — марсианин, — усмехнулся Арсентий Ефимович, — Вот страшные сказки Гайдамачиха умела рассказывать. Мы ведь ровесники с ее Викентием были. Пацанами, бывало, соберемся зимним вечером в избушке Гайдамаковых, раскочегарим дровами докрасна печку-чугунку, сядем возле нее на пол и ждем. Гайдамачиха убавит фитиль в керосинке, чтобы чуть-чуть лампа светилась, и начинает… Каких только страстей она не знала! И про Змея Горыныча, и про домовых, и про леших.

— Сибирская деревня с давних пор сказками да легендами полнилась, — со вздохом сказала Анна Трифоновна. — В глухомани жили. Зимой — вечера долгие. Надо было чем-то их заполнять. Вот и придумывали. Это теперь и книжек разных полно, и кино, хоть каждый день смотри по телевизору. А до войны ничего не было. Ночью выйдешь за дверь — темь кромешная, едва керосинки в окнах светятся…

— Зато как привольно жить перед войной начинали! — вновь перехватил инициативу Арсентий Ефимович. — Всеобщий подъем прямо-таки рвался из людей наружу. Бывало, лишь травка зазеленеет весной — такие игрища начинались, аж сердце пело. Даже женатые мужики в годах напропалую резались с молодежью и в лапту, и в чижика, и на спор боролись. Часто задаю себе вопрос: если б не проклятая война, насколько бы лучше мы теперь жили?!

— Это у тебя тоска по невозвратно ушедшему прошлому, — сказал Толик.

— Ты бы, сынку, хоть одним глазом взглянул на ту, по-настоящему счастливую, жизнь, тоже бы затосковал. Ныне-то даже трава на улице перестала расти — всю земельку тракторами перемесили.

— Много ли теперь без тракторов сделаешь? Размах не тот, как раньше.

— Размахиваться мы умеем! — с пафосом воскликнул Арсентий Ефимович и сразу сник. — Однако вместо удара нередко шлепок получается. Вон в Ярском колхозе в прошлую весну двести гектаров сверх плана засеяли пшеницей. А сколько из них убрали осенью? Сто пятьдесят — ушло под снег. Кому, спрашивается, нужен такой размах, а?..

Толик усмехнулся:

— Будто раньше в Сибири зерно под снег не оставалось…

— А считай, нет! Серпами бабы клочки дожинали, в собственных баньках колхозные снопы досушивали, но… оставить хлеб в поле — величайшей бедой считалось. Довоенный крестьянин всю зиму спокойно спать не мог, если хоть малая толика урожая под снегом зазимовала.

— Теперь, по-твоему, за судьбу урожая никто не переживает?

— Теперь приноровились собственные промашки списывать на природные условия, дескать, суровые они у нас. То и дело слышишь: Сибирь — зона рискованного земледелия. А раньше что, Крым в Сибири был?..

Анна Трифоновна вздохнула:

— Однако заговорились мы, отец. Не пора ли чайку попить?

За чаепитием Таня опять повернула разговор к Тиуновой.

— Антон Игнатьевич, вы давно в уголовном розыске. Встречалось в вашей работе хоть одно такое же преступление, как с Тамарой? — спросила она.

— Стандартных преступлений, Танечка, не бывает, — ответил Бирюков. — Что-то похожее припоминается… Несколько лет назад в райцентре в небольшой избенке соседи обнаружили мертвую женщину. Вся комнатушка была буквально залита кровью, а на полу так же, как у Тиуновой, мяукал черный котенок. Кстати, взял кто-нибудь Тамариного котенка?

— Гайдамачихина кошка к себе его утащила. Интересно, бабку давно уже похоронили, а кошка так из старой избы и не уходит. Чем она там питается, непонятно.

— Мышей в деревне хватает, — сказал Арсентий Ефимович. — Кошка всегда к жилью привыкает, собака — за хозяином идет.

— Кто же убил ту женщину? — вновь спросила Таня.

— Никто не убивал. Умерла от легочного кровотечения.

Таня резко повернулась к Толику:

— Толь, а ведь у Тамары тоже с кровотечением что-то было. Помнишь, она недавно палец порезала и несколько дней ранка не заживала. Кровь все сочилась и сочилась…

— Это, Танюшка, болезнь такая, — авторитетно вставил Арсентий Ефимович и глянул на Антона: — Не знаешь, Игнатьевич, как по медицине такое заболевание называется?

— Гемофилия, — ответил Антон. — Несвертываемость крови.

— А она не заразная? — вроде испугалась Таня.

— Нет, от родителей унаследуется.

— Так, может… Тамару и не убивали?..

— Все может быть, Танечка, — Бирюков посмотрел на часы — время приближалось к полночи. — Кажется, засиделся я у вас…

— Давайте, на дорожку, еще чайку, — предложила Анна Трифоновна.

— Спасибо, — с улыбкой отказался Антон, поднимаясь из-за стола.

Толик с Таней вышли проводить Антона. У калитки все трое остановились. Ночная прохлада освежала мирно засыпающее село. В черно-синем небе ярко сияли звезды. Вязкую тишину нарушал однотонный скрип коростеля, доносящийся от Потеряева озера. Словно перекликаясь с ним, где-то вдали, в приозерном болоте, постанывала выпь. В домах почти не было огней, но окна Зорькиной светились.

— Марина, как всегда, еще не спит, — сказала Таня. — Привыкла полуночничать, когда на заочном в институте училась. — И, вроде специально для Антона, добавила: — Она у нас ученый экономист, с высшим образованием.

— Ученье — свет, а ученых — тьма, — пошутил Антон.

— Кроме шуток, Зорькина толк в экономике знает, — поддержал жену Толик. — Раньше наш колхоз за год около трехсот тысяч прибыли получал, а как Марина взялась помогать Игнату Матвеевичу в экономических вопросах, по полтора-два миллиона ежегодно имеем. И это — не предел, резервов еще полно имеется.

— Неужели от экономиста так много зависит? — удивился Антон.

— Еще как много! У Зорькиной все по науке и с умом. До нее была у нас городская экономисточка. На зарплате колхозников да на премиальных экономила. Теперь же и колхозники стали прилично зарабатывать, и прибыль подскочила.

— И вообще Марина хорошая, правда, Толь? — спросила Таня. — Мне нравится, как она на школьных утренниках Снегурочкой выступает. А помнишь, нынче в новом Доме культуры «новогодний сюрприз»?.. — Таня повернулась к Бирюкову. — Знаете, Антон Игнатьевич, самодеятельность наша к Новому году концерт подготовила. Толик был ведущим. В середине концерта выходит и объявляет: «Дорогие товарищи! Позвольте преподнести вам большой новогодний сюрприз. У нас в гостях… известная, популярная певица… Алла Пугачева!» У Торчкова, сидевшего в зале наискосок от меня, от удивления чуть вставная челюсть не выпала. Другие захохотали, мол, шутка это. Поднимают занавес — у микрофона на самом деле вроде бы Пугачева стоит. Грянул оркестр, и она запела «Айсберг». Все рты пооткрыли — правда, Пугачева! И голос, и движения, и волосы вразлет… Кончилась песня — что тут было!.. Пришлось Марине в том же наряде спеть эту песню своим голосом. Ну просто поразительно!.. Торчков, наверно, до сих пор считает, что настоящую Пугачеву видел.

Толик захохотал:

— Многие тогда клюнули на нашу с Мариной удочку. Как поперли колхознички за кулисы, думал, всю дальнейшую программу сорвут.

— Вы очень Марине нравитесь, но она умело скрывает это, — вдруг сказала Таня Антону. — У нее под стеклом на рабочем столе в конторе лежит ваша фотография из газеты. Я недавно спрашиваю: «Любовь?» Марина даже глазом не повела: «Нет, Танечка, сын председателя колхоза». Вообще-то, Антон Игнатьевич, вот бы вам жениться на Марине. Вы такой…

— Холодный, как айсберг в океане? — засмеялся Антон.

Таня смутилась:

— Да нет же-Такой спокойный, а Марина веселая, с улыбочкой всегда…

— Танюшка дело говорит, — подхватил Толик. — Лучшей пары тебе не подыскать, по-дружески советую.

Антон протянул Толику руку, улыбнулся:

— Спасибо, сосватали…

В кухне дома Бирюковых горел свет. Полина Владимировна сосредоточенно вязала пуховую шаль, а Игнат Матвеевич, придерживая одной рукой очки, пристально изучал лежащую перед ним на столе сводку со множеством цифровых столбиков.

— Наконец-то, — сказала Полина Владимировна, когда Антон вошел в дом. — У Инюшкиных был?

— У них, мам.

— Значит, ужинать не будешь?

— Как угадала?

— От них голодными не уходят.

— Эго точно, — Антон подсел к отцу. — Ты правда отправляешь завтра Толика Инюшкина за спасателями?

Игнат Матвеевич снял очки:

— Прокурор звонил. Хочет, чтобы спасатели на моторной лодке покружились по озеру. Может, труп быстрее всплывет.

— Мне кажется, это пустая затея.

— Почему?

— Потому что… — Антон трижды вроде бы сплюнул через левое плечо. — Таких баек сегодня наслушался, что становлюсь суеверным.

Игнат Матвеевич нахмурился:

— Кротов просил тебе передать… Павлик Тиунов разбился.

— Как?!

— Завел колхозный трактор «Беларусь» и вместе с другим шабашником Алексеем Резвановым покатил из Серебровки в райцентр. В каком состоянии и как они там ехали, не знаю, но в результате оказались под Крутихинским мостом. Резванов отделался переломом ноги, а Тиунов чуть не вдребезги расшиб голову и вряд ли выживет…

Глава VIII

Обычно Антон Бирюков не жаловался на бессонницу, однако в эту ночь он спал плохо. Слишком много накопилось за день впечатлений и отделаться от них было нелегко. Исчезновение Тамары Тиуновой казалось настолько странным, что вопросы цеплялись один за другой. Подвешенная к потолку петля вроде бы отметала версию о преднамеренном преступлении. Зачем преступнику имитировать самоубийство потерпевшей, если он не оставил на месте происшествия ее трупа? И в то же время… может быть, как раз это убийца и считает своим козырем?.. Имитация рассчитана на то, будто Тиунова намеревалась повеситься, но у нее, по казенному выражению участкового Кротова, «не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере». В таком случае, чем объяснить кровавые пятна? Сопротивлялась Тамара преступнику или сама нанесла себе рану? Если у нее действительно была несвертываемость крови, тогда из пустяковой ранки могло кровоточить долго… А если Тиунова на самом деле хотела повеситься, но не повесилась, что ей помешало? Внезапно погас свет или, скажем, подвернулась табуретка. Может такое быть? Вполне — у табуретки отломлена ножка. А вдруг ножку отломили при сопротивлении?.. Но других признаков сопротивления нет. Даже посторонних отпечатков ног в избе Тиуновой не оставлено. На чистом полу они наверняка бы остались… Почему на берегу озера оказался окровавленный носовой платочек? Чей он?.. По группе и резус-фактору крови — вроде бы Тиуновой, но ни понятые, ни опрошенные доярки не могли уверенно сказать, что платок принадлежал Тамаре, потому как Паутова уже полгода торгует в сельмаге точно такими платочками… Отчего разбился Павлик Тиунов на небольшом Крутихинском мосту? Чистая случайность это дорожное происшествие или оно какими-то ниточками связано с исчезновением Тамары?..

Проснулся Бирюков невыспавшимся и вялым. Упражнение с двухпудовкой разогнало сон. В теле появилась свежесть. Завтракая вместе с отцом, Антон спросил:

— Ты ездишь на своих «Жигулях»?

— Нет. На служебном «газике» так за день укатываюсь, что к вечеру голова кружится, — ответил Игнат Матвеевич.

— Разреши мне в райцентр съездить.

— Когда думаешь поехать?

— Сразу после завтрака.

— Поезжай. Только прихвати попутно Марину Зорькину. Ей надо в сельхозуправление сегодня, — Игнат Матвеевич взял с буфета сводку, которую изучал вчерашним вечером, — вот с этой цифирью явиться.

Упоминание о Зорькиной словно укололо Антона.

— Разве Марина с Теликом Инюшкиным не может съездить? — недовольно спросил он.

— Толик поедет на грузовике, чтобы со спасателями и моторку их привезти. Вдобавок, ему предстоит еще свозить доярок на утреннюю дойку. Это часов до двенадцати затянется, а Марине надо быть в управлении к десяти… — Игнат Матвеевич недоуменно поднял брови. — Чего ты вдруг зачванился? Или попутчица помешает по службе?..

— Нет, не помешает. Надо — увезу и привезу.

— Вот и хорошо. Подъедешь к Зорькиной домой и скажешь, чтобы обещанный ей «газик» не ждала. Ты ведь знаешь, где Марина живет…

— Знаю, — хмуро сказал Антон.

Через полчаса Бирюков уже остановил «Жигули» против Марининых окон и коротко надавил на сигнал. Зорькина собралась быстро. Антон решил ехать проселочной дорогой через Серебровку, чтобы попутно посмотреть Крутихинский мост, где случилось происшествие с Павликом Тиуновым. Новенькая машина почти бесшумно катилась проселком. По обочинам мелькали небольшие березовые рощицы, тянулись широкие колхозные поля с набравшими силу изумрудно-зелеными всходами пшеницы.

Зорькина, в легкой голубой кофточке и в джинсовой юбке, сидела справа от Бирюкова на переднем сиденье, придерживая на коленях толстую папку с документами. Ехали, будто сговорившись, молча. Бирюков непроизвольно нет-нет да и косил взгляд вправо: то на четкий профиль Марины, то на ее красивые загорелые ноги. Зорькина краем глаза, видимо, заметила это. Она отвернулась к боковому стеклу и, словно припоминая мотив старой песенки, тихонько пропела:

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер…

Антон чуть улыбнулся:

— Намек понял, но плакать обо мне некому.

— Ой ли?.. — внезапно повернулась к нему Марина. — Вы, кажется, обиделись на меня вчера?

— Я не обидчивый.

— Почему же сегодня такой хмурый?

— Обстоятельства невеселые складываются.

— Не сердитесь, пожалуйста. Знаете, почему отказалась провести с вами вечер?.. — Марина лукаво прищурилась. — Чтобы сплетен меньше было. Паутова и так уже интересовалась: «Когда, Мариночка, свадьбу сыграем?»… Пришлось ее огорчить: «Сегодня, тетя Броня, не будем, а завтра — посмотрим».

— Вы за словом в карман не лезете.

— У меня, Антон Игнатьевич, карманов нет. Приходится все слова в голове носить.

— У вас не язык — бритва.

— Безопасная.

— Можно и безопасной человека зарезать.

— Ну, пожалуйста, не обижайтесь… — вдруг будто испугалась Марина. — Меня часто заносит, когда волнуюсь.

— С чего бы вам сегодня волноваться?

— Ну как же… — Марина приподняла с колен папку, — Вот, в управление еду вместо Игната Матвеевича отчитываться по заготовке кормов.

Сказано это было таким тоном, что Бирюков не понял, серьезно говорит Зорькина или по-прежнему шутит.

Машина легко взбежала на пригорок, и внизу показалась заросшая камышом небольшая речушка Крутима с широким добротным мостиком. К удивлению Антона, Павлик Тиунов свалился в речку на «Беларуси» не вправо по ходу, как он ехал из Серебровки, а влево, свернув на встречную полосу движения.

У моста желтый К-700 мощно тянул на пологий берег небольшой синий тракторишко с помятой кабиной. На обочине перекуривали человек пять колхозников Серебровской бригады. Среди них Бирюков узнал сутулую фигуру бригадира Гвоздарева — бывшего боцмана, который в память о флотской службе неизменно продолжал носить старую капитанскую фуражку с давно почерневшим «крабом».

Проехав мост, Бирюков свернул с проезжей части дороги и заглушил мотор. Извинившись перед Зорькиной за незначительную задержку, он вышел из машины и подошел к колхозникам. Здороваясь с бригадиром за руку, спросил:

— Что, Витольд Михайлович, натворил Павлик Тиунов дел?

— Не говори, Антон Игнатьевич, — густым басом ответил Гвоздарев. — И себе, циркач, башку разбил, и трактор угробил.

— Из Серебровки ехал? — уточнил Антон.

— Ну.

— Как же он в левую сторону ухнул?..

— Кто их, алкашей, поймет! Зальют бесстыжие глаза и прут буром.

— Чего их в райцентр потянуло?

— Да черт их знает!

— Сильно Тиунов разбился?

— Без сознания в районную больницу увезли.

— А второй…

— И второй из шабашников, Лешка Резванов. Этот отделался легким испугом — успел выпрыгнуть из кабины. Ногу лишь подломил при прыжке, пар-р-рашю-тист. Не пойму, где успели набраться? Очевидцы говорят, оба трезвыми из Серебровки укатили. А Резванов, вроде, вообще непьющий парень. Какая нечистая сунула его в компанию к Павлику?.. — Гвоздарев сердито раздавил подошвой сапога окурок. — Вот, дьяволы? якорь им в нос!

— Если б водку гнали не из опилок, то что б им было… — усмехнувшись, сказал молоденький колхозник в заплатанных джинсах.

Гвоздарев показал здоровенный кулак:

— Вот вам что надо вместо водки!

— Я ж пошутил, Витольд Михалыч.

— Знаю тебя, шутника! Опять на рогах ходил? Ишь каким фонарем разукрасился! Ну, друг, попадешься ты мне на глаза в рабочее время — устрою я тебе кавказскую шутку… — Гвоздарев тяжело вздохнул и повернулся к Антону. — Повело Тиуновых в пропасть. В Березовке, говорят, Тамара как в воду канула, здесь бывший муженек ее… прыжки с трамплина на колесном тракторе устроил. Чокнулись они, что ли?..

Проговорив с Гвоздаревым в общей сложности минут десять, Бирюков вернулся к машине и, плавно тронувшись с места, сказал:

— Что ни день, то хуже. Еще не нашли Тамару — Павлик разбился.

— Краем уха слышала ваш разговор, — тихо ответила Зорькина. — Что-то здесь не просто, Антон Игнатьевич. Павлик Тиунов прекрасно знает технику. Он ни трезвый, ни пьяный аварий не делал. Наверное, неисправность какая-то его подвела…

— В ГАИ узнаю.

Притихшая Зорькина, помолчав, заговорила снова:

— И все-таки не верится мне, что Тамару убили.

— Почему?

— А вот почему. В избе у Тамары нашли парик?

— Какой парик?

— С длинными вьющимися волосами.

— Нет, мы искали — с короткими ровными, — ожидая подвоха, сказал Бирюков и, покосившись на Зорькину, заметил, что ее светло-голубые глаза вроде бы потемнели.

— Антон Игнатьевич, я вполне серьезно. Нынче на новогоднем концерте Толик Инюшкин уговорил меня сыграть под Аллу Пугачеву и раздобыл где-то парик с такими, как у нее, волосами. Когда Тамара Тиунова осталась без прически, она попросила у меня этот парик. Нашли вы его? Паутова, бывшая в понятых, говорит, что не нашли…

— Нет, не нашли, — подтвердил Антон.

— Значит, Тамара в этом роскошном парике куда-то скрылась из Березовки.

— А если она в этом парике да — в озеро?..

— Парик бы не удержался на голове и всплыл.

Бирюков, свернув на обочину, остановил машину. Зорькина удивленно насторожилась.

— Послушайте, Марина… Вы даже не представляете, какую ценную информацию мне подарили, — сказал Антон. — Разрешите, поцелую за это?

— В порядке единовременного вознаграждения?

— Нет, от души.

В глазах Зорькиной засветились озорные искорки.

— Спасибо, Антон Игнатьевич, но целоваться пока не будем. У меня хотя и бесцветной помадой, а губы все-таки накрашены.

— Чем же вас отблагодарить?

Зорькина улыбнулась и сразу посерьезнела:

— Не думайте, что я такая умная. Это Тамара, когда брала парик, сказала: «Пусть они, черти, теперь меня поищут!» Сразу я не придала значения Тамариным словам, а вот сейчас… вымыслила.

— Кто «они, черти»?

— Этого не знаю. И куда Тамара скрылась, тоже не могу сообразить. — Зорькина коротко глянула на свои золотые часики. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то как бы мне не опоздать в управление.

— Ох, Марина, Марина… — Бирюков включил скорость. — У меня даже голова закружилась.

— От успеха?

— Нет, честное слово, я становлюсь к вам неравнодушным. Вы, случайно, не собираетесь замуж?

— Где уж нам уж…

— Много бы я отдал, чтобы узнать: почему вы тянете с замужеством?

— Могу ответить в кредит: потому, что в Березовке нет клуба «Кому за тридцать».

— А если без шуток?..

— Какие могут быть шутки в серьезном деле?

— Неужели так сильно любили того погибшего моряка, что до сих пор не можете забыть?

Зорькина вдруг грустно усмехнулась:

— Когда переписывалась с тем заочником, мне было всего семнадцать годиков. В таком возрасте любовь романтическая… Не могу себе простить одного: парень ведь погиб из-за меня. Не писала бы я ему — он бы не поехал ко мне в Ярское, а, значит… судьба не свела бы его с тем пьяным шофером.

— Нельзя из-за случайности ставить крест на своей судьбе.

— По-моему, вы тоже с крестом живете. Почему?

— Не хочу жениться без любви.

— Говорят, любовь, как талант, не всем от природы дается.

— Кто ее знает, — Антон с улыбкой посмотрел на Марину. — Может, я действительно бесталанный. Как-то все шиворот-навыворот выходит… Кто мне нравится, тем я не нравлюсь, и наоборот…

— Значит, если вы мне нравитесь, то я вам не нравлюсь?

— Нет, это хорошо, если…

— Но по вашей теории получается, что плохо, — не дала договорить Зорькина и внезапно рассмеялась.

Антон скосил взгляд:

— Я что-то смешное сказал?

— Нет, Антон Игнатьевич. Вспомнила, как Арсентий Ефимович Инюшкин объяснял Торчкову теорию относительности: «Вот, Ваня, это, значит, таким образом понимать надо. Идут, скажем, заключенные в колонии на обед. Так?» — «Так». — «А на самом деле они сидят». — «Как сидят, если они идут?!» — возражает Торчков. «Ну идут-то они на обед, — объясняет Инюшкин, — а в колонии-то сидят. Так?» — «Ну, сидят, а тут-то идут!» — «Вот в этом и весь секрет теории, что идут они относительно, а сидят основательно».

Бирюков засмеялся:

— Вы очень виртуозно сменили тему разговора.

— Побоялась в вашей теории запутаться.

Впереди показались окраинные домики райцентра. Высадив Зорькину возле трехэтажного здания райисполкома, где находилось управление сельского хозяйства, и договорившись с ней встретиться здесь же через два часа, Бирюков подъехал к районному отделу внутренних дел. Поначалу Антон планировал сразу выяснить в ГАИ обстоятельства происшествия с Павликом Тиуновым, но, узнав от дежурного, что подполковник Гладышев несколько раз звонил в Березовку и не мог его там разыскать, поднялся на второй этаж. Увидев Бирюкова, Гладышев обрадовался:

— Молодец, что приехал. Вот заварила Тиунова кашу. Оказывается, до своего таинственного исчезновения она переоформила у нотариуса завещание Гайдамаковой в пользу Березовского колхоза при условии, что колхоз на эти деньги достроит старухин особняк и оборудует в нем детский сад имени Викентия Гайдамакова. Ты мог такое представить?..

— Именно такое — нет, — честно признался Бирюков. — Но мысли о завещании у меня бродили разные. Больше почему-то думалось, что Елизавета Казимировна готовила какой-то памятник себе, а не сыну.

— Викентий — это ее сын, погибший на фронте?

— Да. И, по-моему, он заслуживает, чтобы детсад в Березовке назывался его именем. Посмертно Викентий Гайдамаков был награжден медалью «За отвагу».

Подполковник задумался:

— Хорошо ли будет увековечить фамилию бывшего трактирщика?

— Дети, Николай Сергеевич, за поступки своих родителей не отвечают. Тем более, насколько знаю, Викентий родился через полгода после смерти отца. Кровавая история трактирщика со временем канет в Лету, а светлое имя хорошего человека надо сохранить в памяти односельчан… — Бирюков чуть помолчал. — Вопрос только в том, чтобы деньги, на которые будет достраиваться детский сад, не пахли кровью.

— Деньги эти, как бы тебе сказать… Словом, за потерю единственного кормильца, каковым являлся Викентий, с сорок седьмого года Гайдамаковой была назначена пенсия. Перечислялась она на сберегательную книжку, и старуха ни рубля с этой сберкнижки не истратила. Вместе с процентами в сберкассе накопилось около семнадцати тысяч рублей.

— При таком раскладе, как говорится, и раздумывать нечего. Быть в Березовке детскому саду имени Викентия Гайдамакова!

Подполковник внимательно посмотрел на Бирюкова:

— Что-то ты сегодня приподнятый, как на крыльях. Что-нибудь хорошее узнал о Тиуновой?

— Разве это плохое, что Тиунова отказалась от завещания в пользу колхоза? — вопросом на вопрос ответил Антон.

Гладышев погрозил пальцем:

— Не увиливай в сторону. Докладывай, чем Березовка дышит.

Бирюков профессионально четко, буквально в пятнадцать минут, доложил всю собранную о Тиуновой информацию и глянул на часы. Подполковник, заметив его взгляд, спросил:

— Куда торопишься?

— В ГАИ — насчет Павлика Тиунова. После надо переговорить в прокуратуре со следователем Лимакиным.

— С Лимакиным наговоришься в Березовке. По заданию прокурора он выезжает туда со спасателями. Разумеется, и тебе придется поприсутствовать на поисковых работах.

— По-моему, нечего там искать! — горячо сказал Антон.

— Нечего или чего, — проворчал подполковник, — а перестраховка в таком деле не повредит. Я, например, не разделяю твоего оптимизма. И вообще ты сегодня вызываешь у меня подозрение…

Бирюков улыбнулся:

— Что, дыхнуть?..

Гладышев удивленно шевельнул седыми бровями.

— Может, ты, правда, того?..

— Нет, Николай Сергеевич, ни того ни этого, — Бирюков посерьезнел. — Просто интуиция мне подсказывает, что Тамара Тиунова жива.

— На одной интуиции, Антон Игнатьевич, далеко не уедешь. Нужны факты, а их у тебя нет.

— Будут, Николай Сергеевич. По-моему, таинственная беглянка вот-вот должна обратиться в сберкассу за своими собственными деньгами. Не была она еще там?

— Нет, не была. Работников сберкассы мы на вся-, кий случай предупредили.

— Значит, скоро будет. Вот с Павликом, чувствую, дело хуже. Жив он еще?

— Пока держится, но без сознания. Из Новосибирска вертолетом хирурга привозили. Сделали операцию на черепе, однако какой будет исход, врачи пока не знают, — подполковник достал из лежащей на столе пачки «Казбека» папиросу и стал разминать. — По этому происшествию я полностью в курсе дела. Медэкспертиза установила, что в момент совершения аварии и сам Павлик, и его дружок Резванов были трезвыми…

— Выходит, что-то случилось с рулевым управлением трактора?

Гладышев нахмурился:

— Сотрудники ГАИ утверждают, что рулевое управление было исправно.

— Тогда что же произошло? — с недоумением спросил Антон.

— Резванов ничего объяснить не может. Говорит, хотели съездить в райцентр за водкой. На Крутихинском спуске к мосту Тиунов до предела разогнал трактор и крикнул Резванову, чтобы он выпрыгивал из кабины. Едва тот выпрыгнул, трактор рухнул под мост.

— Почему Павлик в левую сторону свернул?

— Вероятно, чтобы оставить в живых Резванова, который сидел в кабине справа.

— Странно все это… — Бирюков задумался. — Если Павлик хотел покончить с собой, зачем ему понадобилось брать из Серебровки свидетеля?

— Поступки алкоголиков, как и сумасшедших, не всегда поддаются логической расшифровке, — хмуро сказал подполковник и сразу спросил — Ты на чем приехал?

— На отцовских «Жигулях».

— Значит, транспортом обеспечен. Пока следователь собирает спасателей, повстречайся в больнице с Резвановым. Может, он тебе что-то новое расскажет.

Антон глянул на часы и торопливо поднялся. Заметив вопросительный взгляд подполковника, сказал:

— До отъезда в Березовку надо у райисполкома с одним товарищем встретиться.

— Товарищ в юбке? — быстро спросил Гладышев.

— В джинсовой.

Подполковник облегченно вздохнул и стал прикуривать.

— Теперь все понятно. А то никак не мог сообразить, чего ты сегодня такой суетливый?..

— От вас, Николай Сергеевич, даже пустяка не скроешь, — улыбнулся Антон.

— Хотел бывшего оперативника провести? — тоже с улыбкой спросил Гладышев. — Такие пустяки, голубчик, часто свадьбой заканчиваются.

Бирюков засмеялся.

Подполковник, выпустив к потолку густое облако табачного дыма, вздохнул:

— На свадьбу не забудь пригласить, оптимист.

— Не забуду, если до этого дойдет.

— «Если дойдет»… — передразнил подполковник. — А куда ты, голубь, денешься? По глазам вижу, что безнадежно погорел.

Прежде, чем встретиться с Резвановым, Бирюков зашел в кабинет судмедэксперта, чтобы выяснить, действительно ли Тамара Тиунова страдала гемофилией. На основании сохранившихся в поликлинике данных медицинского обследования, гемофилии у Тиуновой не было, но кровь ее, по словам Медникова, в общем-то здоровая, имела пониженную свертываемость. В какой-то мере это подтверждало наметившуюся версию, и настроение Бирюкова еще больше поднялось.

— А как Павлик Тиунов, жить будет? — спросил судмедэксперта Антон.

— Все под богом ходим… — уклончиво буркнул Медников.

— Поконкретнее бы, Боря.

— Конкретно скажу через сутки-двое.

— Резванов как?

— Этот заслуженный мастер беспарашютного спорта через месяц будет прыгать, как стрекозел. Перелом несложный, быстро зарастет.

— Можно с ним поговорить?

— В восьмой палате хирургического корпуса лежит. Кроме него, там, кажется, сейчас никого нет. Все выздоравливающие на природе гуляют.

Восьмая палата находилась на первом этаже. Резванов с загипсованной, будто толстая кукла, ногой лежал на койке у самого окна и, тихонько выпуская табачный дым в приоткрытую створку, покуривал. Когда Бирюков вошел в палату, он мигом выщелкнул окурок за окно, болезненно сморщился и застонал.

— Не бойтесь, я не врач. За курево ругать не буду, — поправляя на плечах наброшенный медсестрой белый халатик, сказал Антон.

— Чего мне бояться… — вроде бы пересиливая боль, ответил Резванов. — Скучно одному лежать.

Бирюков присел возле кровати на легонькую табуретку. На вид Резванову было около двадцати лет. Худощавый, словно подросток, он был одет в полосатую больничную пижаму с подвернутой до колена штаниной на правой загипсованной ноге. Длинные, как у попа, волосы переплелись сосульками. Лицо прыщеватое, с мучительной гримасой. Глаза страдальческие, бесцветные. Веки покрасневшие. Еще не приученный к бритве подбородок зарос реденькими рыжеватыми завитушками.

— Чтобы не скучать, расскажи-ка, Алексей, что у вас с Павликом Тиуновым произошло, — попросил Бирюков.

— А кто вы такой?

— Начальник уголовного розыска.

— Чего мне рассказывать… — Резванов опять мучительно простонал. — Сам Павлик гробанулся и меня, зараза, чуть не угробил. Не хотел я с ним ехать, уговорил ведь…

— Он что, умышленно под мост свалился?

— Спросите у него, дурака… Когда из Серебровки выехали, начал бывшую свою жену сволочными словами крыть. Даже проговорился, будто отомстил ей за то, что с березовским электриком Тумановым спуталась.

— Чем отомстил?

— Не знаю… До самоубийства ее довел, что ли…

— Ну а потом?..

— Потом, когда к Крутихе стали подъезжать, побелел весь, затрясся и как заорет во все горло, козел: «Прыгай, Лешка, пока не поздно!» Как я из кабинки трактора выскочил — не помню, — Резванова словно перекорежило от боли. — Ой-ой-ой, нога…

Большего, сколько ни старался, Бирюков не узнал. Из больничной палаты Антон вышел с твердым убеждением, что Резванов многое не договаривает и чего-то боится: то ли, чтобы вину за поврежденный трактор не свалили на него, то ли чего-то другого…

Глава IX

Точно в назначенное время, как условились с Зорькиной, Бирюков остановил «Жигули» на асфальтированной площадке у входа в райисполком, рядом с одиноко стоящей новенькой «Волгой». Марины не было. Убедившись по часам, что не опоздал, Антон выключил двигатель и от нечего делать стал рассматривать вывески по краям больших стеклянных дверей. На глаза почти сразу попались крупные золотистые буквы «ЗАГС». Тут же вспомнилась хорошо знакомая заведующая загсом, седая невысокая женщина в очках, и Антон попытался представить, как он с Зорькиной подает ей заявление о регистрации брака.

«А что если это сделать прямо сейчас, не отходя от кассы?» — вдруг мелькнула у Антона веселая мысль. Тотчас, будто легка на помине, из райисполкома вышла Зорькина. Придерживая Марину за локоток и обольстительно заглядывая ей в лицо, шел высокий моложавый мужчина с институтским ромбиком на лацкане безупречно сидящего светлого пиджака. На широком крыльце они остановились. О чем между ними был разговор, Бирюков не слышал, но в ответ на слова мужчины Марина отчаянно кокетничала.

Антон из озорства коротко надавил на сигнал. Зорькина, будто испугавшись, оглянулась и торопливо подала мужчине руку. Почти вырвавшись от него, она легко сбежала по ступенькам невысокого крыльца и, помахивая папкой, подошла к «Жигулям». Бирюков, не поднимаясь с сиденья, распахнул перед нею дверцу.

— Без необходимости, товарищ водитель, в районных центрах подавать звуковые сигналы запрещается, — строгим тоном сказала Марина, усаживаясь в машину на переднее сиденье.

— У меня была аварийная ситуация, — шутливо ответил Антон.

— На стоянке?..

— Где же еще у ротозея могут украсть из-под носа красивую девушку? Что за ловелас перед вами хвостом мел? Почему я его не знаю?

— Новый председатель из Ярского колхоза. Хотел подбросить в Березовку на «Волге».

— Ух, разбойник с большой дороги! Я ему подброшу…

Марина улыбнулась:

— Откуда у вас такая агрессивность? Настроение испортилось?

— Напротив, настроение — на все сто!

— Как у деда Матвея?

— Не на сто лет, а на сто процентов, — Антон подмигнул, — Даже оригинальная мысль появилась. Сказать?

— Скажите.

— Пока этот разбойник вас не украл, предлагаю зайти в загс и оставить там заявление.

— Зачем?

— Чтобы через месяц получить свидетельство о законном браке.

Зорькина уставилась на Антона широко открытыми глазами.

— Оригинально!.. Так вот сразу: раз, два и — в дамках?

— Не в дамках, а в дамах. Разве не надоело в девушках ходить?

— Ужасно надоело! Только с девушками, которым за тридцать, так не шутят.

— Какие могут быть шутки в серьезном деле? — словами Зорькиной спросил Антон.

Зорькина сокрушенно вздохнула:

— Эх жаль, паспорта с собой нет…

— У меня заведующая загсом знакомая, договорюсь.

— По блату? — в глазах Марины засветилась озорная лукавинка. — Это уже будет не законный, а блатной брак.

Бирюков с усмешкой царапнул затылок:

— По-моему, при подаче заявления паспорт и не нужен.

— Нужен, Антон Игнатьевич, непременно нужен! — без тени сомнения воскликнула Зорькина.

— Вы разве уже регистрировались?

— Ни разу.

— Откуда такая убежденность?

— Подруга восемь раз замуж выходила, и каждый раз, говорит, у нее паспорт спрашивали.

Бирюков засмеялся:

— Марина, с вами невозможно разговаривать.

— Правда? Это опять от волнения меня занесло.

— Что-то часто вас заносит.

— Сама удивляюсь.

— Не лукавьте. Идем в загс или нет?

— Обязательно! Только в другой раз, сегодня смелости не хватает.

— Не везет мне на смелых девушек, — вздохнул Антон.

— А вы с молодыми дружбу заводите — они ничего не боятся.

— Зато я их боюсь.

— Почему?

— Еще в куклы играть заставят.

— Не бойтесь! Теперь рано от кукол отвыкают. У каждого времени свои игрушки… — Зорькина покосилась на председателя Ярского колхоза. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то увезут меня в «Волге».

— Пусть попробуют!..

Бирюков лихо тронул машину с места. Марина, откинувшись от неожиданности на спинку сиденья, мечтательно зажмурилась:

— Слава богу, кажется… поехали.

— Лучше бы не добавляли «поехали», — с улыбкой сказал Антон.

— Почему?

— Я тогда расценил бы ваши слова в другом смысле.

— Считайте, это от волнения добавлено, — не то в шутку, не то всерьез проговорила Марина и весело засмеялась.

По райцентру ехали молча. Бирюкову вдруг стало неловко за свое опрометчивое предложение. «Вот отмочил номер! — с внутренней усмешкой подумал он. — Что-то я сегодня, как сказал бы фантазирующий Торчков, не в своей тарелке. А вдруг бы Марина согласилась?.. Так можно доиграться до а-я-яй!.. Вообще-то, я ведь не шутил, но так по-дурацки выступил, что хоть стой, хоть падай. Во, балбес!»

Антон сам над собою рассмеялся.

Возле дороги потянулись знакомые поля с березовыми островками. Светло и просторно было под безоблачным голубым небом, прочеркнутым, будто по линейке, ровной белой полосой от пролетевшего реактивного самолета. Марина по-прежнему сидела, откинувшись на спинку сиденья. Она словно отдыхала от только что перенесенной непосильной нагрузки.

В молчании проехали Крутихинский мост. Ни тракторов, ни колхозников во главе с бригадиром Гвоздаревым здесь уже не было. Даже проломленные Павликом Тиуновым перила на мосту успели починить.

— О чем задумались, Антон Игнатьевич? — внезапно спросила Зорькина.

— О том же, о чем и вы, — машинально ответил Бирюков.

— Умеете читать чужие мысли?

— Конечно. Это ж моя работа.

— С вами страшно общаться.

— Не так черт страшен, как его малюют.

— А вы не боитесь уголовников?

— Нет, я смелый.

— А они?..

— Они меня боятся.

— Хотите, сделаю для вас что-нибудь хорошее?

— Сделайте.

— Давайте наколдую, что в этом деле, которое теперь расследуете, ни одного трупа не будет…

— Вы колдунья? — принимая игру, спросил Антон.

— Ужасная. Елизавета Казимировна передала мне духовное завещание. Колдовать?..

— Колдуйте!

— Кол-дую… — Зорькина сосредоточенно уставилась вдаль, словно хотела разглядеть что-то непонятное в приближающемся березняке, и замерла, будто нахохлившаяся птица. Через несколько секунд она облегченно вздохнула — Трупов не будет.

— Прекрасно, — улыбнулся Антон. — Теперь наколдуйте еще что-нибудь хорошее.

Марина опять, уставясь взглядом в березняк, затаила дыхание и неожиданно вскрикнула:

— Явление Христа народу!

Бирюков ничего не успел понять — метров за сто впереди из-за березняка на дорогу выскочил босоногий Торчков и, петляя, как заяц, устремился навстречу машине. Бежал старик не быстро, но с таким угрожающе-отсутствующим видом, что казалось, будто он вознамерился протаранить «Жигули». Антон плавно затормозил и, чтобы привести земляка в чувство, громко окликнул;

— Иван Васильевич! Что случилось?

Пробежав по инерции еще несколько шагов, Торчков изумленно остановился. Щелкнув вставной челюстью, он вроде бы хотел развернуться обратно, однако, разглядев в машине Бирюкова, с большим трудом выдохнул:

— Игнат Антоныч… пришельцы… ведьму из могилы вытащили…

— Как вытащили?!

— Натурально, Игнат Антоныч… Тьфу!.. Антон Игнатьич, гуманоиды разрыли Гайдамачиху…

Бирюков глянул на растерянно насторожившуюся Зорькину:

— Это, Марина, что-то нехорошее. — И опять повернулся к Торчкову. — Куда вы бежите, Иван Васильевич?

Торчков диким взглядом крутнул по сторонам:

— А игде я нахожусь?

— В пяти километрах от Березовки, — Антон показал вправо на небольшую рощицу. — Вон за тем леском — Серебровская пасека.

— Ну, елки-моталки… Это ж, выходит, я не в тую сторону ударился и много лишнего прочесал.

— Куда вы направлялись?

— В Березовку.

— А бежали в райцентр, мимо Серебровки.

Торчков обессиленно рухнул на заросшую травой Обочину:

— Вот, черти зеленые… специально сбили с курса…

— Садитесь в машину, — открывая заднюю дверцу, сказал Антон.

— Погодь, Игнатьич… — Торчков, вроде избавляясь от кошмарного сновидения, потряс головой. — Надо чуток отдышаться… Давно таким аллюром не бегал… Сердце заходится…

— А что это вы по дороге зигзагами петляли?

— Фронтовая привычка… Чтоб пулю в спину не влепили…

— Так часто приходилось убегать, что даже привычка выработалась?

— Как говорится, было дело под Полтавой. — Торчков мало-мальски продышался. — Да, Игнатьич, на фронте я врукопашную таким приемом атаковал. Наверно, потому и жив остался, что фашиста перещустрил. Ребята-однополчане часто говорили: «Ты, Ваня, вперед не вырывайся, держись позади, а то под ногами путаешься». Не прижился, Игнатьич, я в пехоте. Вот в каварер… в кавалерии другая жизнь пошла. Даже сам кумбрык сколь раз пророчил: «С лошадьми, Иван, у тебя большое будущее». И ведь как в зеркало глядел — до самой пенсии от лошадей я не оторвался… — Торчков удивленным взглядом вдруг уставился на босые ноги. — Слушай, Игнатьич, а игде мои сапоги?..

— Не знаю, Иван Васильевич. На дорогу вы босым выбежали.

— Ну, черти зеленые!.. Вдобавок и разули на ходу…

— Что там с Гайдамаковой случилось? — нетерпеливо спросил Бирюков.

— Холера ее знает, что.

— Чего ж панику подняли?

Торчков с упреком посмотрел на Антона:

— Ну, Игнатьич, обижаешь… Если бы тебя так напаниковали гуманоиды, ты б при своей физкультурной подготовке дальше меня драпанул…

Антон не удержался от смеха:

— Хоть что-то можете толком объяснить?

— Толком… Какой может быть толк, когда чуток не запалился от длительного аллюра… — Торчков глубоко, всей грудью, вздохнул. — Клубнику, Игнатьич, я собирал, ну так… в километре от березовского кладбища. Электричество опять в деревне выключилось, заняться нечем. Думаю, наберу спелой клубнички да с холодным молоком напузырюсь ею досыта. Погода, видишь, какая— тепло, светло и мухи не кусают. Задумался. Кидаю потихоньку: одну ягодку в кошелку, другую — в рот. Вдруг за спиной — «пчиш-ш-ш!» Оборачиваюсь — ракета только огненным хвостом мелькнула, а на траве… гуманоиды растянули, как рыбацкий бредень, Гайдамачихино черное платье и бесшумно ко мне пляшут. Не, не идут! А иноходью так, будто подплясывают, подплясывают…

— Вы, Иван Васильевич, сегодня с утра, случайно, не выпили?

— Перекрестись, Игнатьич!.. — Торчков обиженно поморщился. — Матрена не даст соврать, что у меня… это… как теперь говорят по телеку, трезвость — норма жизни.

— Ну и как же они выглядят, гуманоиды? — с улыбкой спросил Антон.

— Небольшенькие, вроде карликов или младших школьников, и зелененького цвету.

— Сколько их было?

— Толпа!

— А не двое, Иван Васильевич? — из-за плеча Антона внезапно сказала Зорькина.

Увидев ее, Торчков растерянно щелкнул челюстью:

— Марина?.. Ты правда здесь?..

— Разве не видите?

Торчков сморщил и без того морщинистое лицо, тряхнул головой и удивился:

— Правда — Марина! Почему говоришь: «А не двое?», если я говорю: «Толпа»?

— Потому, Иван Васильевич, что это Егорка с Романом Инюшкины вас напугали, — ответила Зорькина.

— Инюшкины, Свинюшкины, — обиделся Торчков. — По-твоему, я не отличу березовских пацанов от гуманоидов. Разве у Егора с Ромкой могут быть на плечах стеклянные кумпола вместо голов?

— У Инюшкиных есть зеленые маскарадные костюмчики, похожие на скафандры космонавтов, — Зорькина весело посмотрела на Антона. — Близнецы прыгали в них на новогодней елке, где я Снегурочкой была. И ракеты мальчишки умеют запускать. Недавно меня тоже чуть не перепугали на берегу озера таким запуском.

— Маринка, слушай сюда! — строго окликнул Торчков. — Возможно, с точки зрения экономики, ты правильно объясняешь, но…

— При чем здесь экономика? — удивилась Марина.

— При том, что она — твой конек. Но по НЛО ты меня не обскачешь, — Торчков, схватившись за поясницу, поднялся на ноги и прислонился к машине. — Объясни мне, недоразвитому, откуда у Инюшкиных хулиганов взялось Гайдамачихино черное платье? Или ведьма им в наследство свои тряпки оставила?..

— А если это платье вовсе не Гайдамаковой? — задала встречный вопрос Марина.

— Говори мне! Не скрою, на поминках у Гайдамачихи я малость злоупотребил, так сказать, перебрал, однако на похоронах был трезвый как стеклышко и своими глазами наблюдал, в каком платье ведьму закопали. Что теперь скажешь?

Зорькина улыбнулась:

— Теперь не знаю, что сказать.

— Вот и отвыступалась! И не сбивай Игнатьича со следственного пути! — захорохорился Торчков. — Знаешь, насколько здорово я помог ему в розыске кухтеринских брильянтов?..

— Садитесь в машину, Иван Васильевич, — сказал Антон. — Поедем на место происшествия.

Торчков, кряхтя, забрался в машину:

— Слыхал, Игнатьич, скоро откукарекаешься?

— Вы бы, Иван Васильевич, лучше о летающих тарелках нам что-нибудь рассказали, — попросил Антон, делая вид, что не понял последнего вопроса.

— Если без шуток, неопознанные летающие объекты— вопрос очень сурьезный и злободневный. Я вот давно собираюсь попросить Марину, чтоб она помогла мне кой-кого потрясти…

Зорькина лукаво прищурилась:

— Я ведь, Иван Васильевич, не в министерстве землетрясения работаю.

— Дак этот вопрос не обязательно через министерство решать, — не понял подвоха Торчков. — Вот мы теперь привыкли по каждому пустяку то в Совет Министров, то в ЦэКа писать. А для чего, спрашивается, на местах руководители сидят? Чтоб за них дядя работал?..

— Кого же и за что трясти надо?

— Кого… Начинать надо с правления колхоза. Инопланетяне-то распоясались до невозможности, считай, каждый день к нашей подстанции цепляются. Это ж экономическое преступление — бесплатно питаться колхозной электроэнергией! Почему тебя, как экономиста, такое расточительство не волнует? И председатель колхоза мышей не ловит, хотя я неоднократно намекал Игнату Матвеевичу: мол, посадят нас гуманоиды на щетки. Думаешь, он принял меры?.. Ничуть не бывало! Как Женька Туманов подключал пролетающие объекты на подпитку, так и продолжает подключать.

— Придется Туманову сделать начет за перерасход электроэнергии, — сдерживая смех, сказала Зорькина.

— Дак, Марин, давно бы тебе пора этим заняться! — вдохновился Торчков. — Тут, если заглянуть в корень, не одним экономическим ущербом пахнет. Женька ведь еще и моральный урон колхозникам наносит: телевизер-то, считай, каждый день отключается. Где гарантия, что колхозник в часы досуга не потянется вновь к бутылке?..

— А что, Иван Васильевич, тянет все-таки выпить? — спросил Антон.

— Нет, я не о себе говорю. Для меня, Игнатьич, вопрос с выпивкой решен окончательно и бесповоротно. Хочешь знать, почему?..

— Любопытно…

— Вот лично тебе нравится шампанская водка?

— Относительно.

— Ты на теорию относительности не ссылайся. Там не сразу смикитишь: что к чему. Отвечай прямо: нравится или нет?

— Не нравится.

— Почему?

— Я вообще спиртное не люблю, Иван Васильевич.

— Ну, земляк, с тобой каши не сваришь, — разочарованно проговорил Торчков и сразу обратился к Зорькиной — А ты, Марин, уважаешь шампанскую?

— Нет, от него в горле першит.

— Вот в точку сказала! У тебя — першит, у Арсюхи Инюшкина изжога открывается, а у меня, не поверишь, невозносимая икота наступает. Всего от одного стакашка, ну прямо… дураком становлюсь. Матрена аж из хаты выгоняет. «Иди, — говорит, — на двор, алкаш, проикайся». А какой я алкаш, если вино никудышное?..

Бирюков и Зорькина рассмеялись.

— Вам хаханьки, а дело сурьезное… — Торчков обиженно уставился в боковое стекло и вдруг закричал: — Тпр-р-ру-у-у, Игнатьич! Сапоги, сапоги…

Бирюков резко затормозил. Слева, метрах в десяти от дороги, на зеленеющем густом клубничнике, словно на выставке, рядышком друг с другом стояли два больших кирзовых сапога. Тут же лежала кверху дном плетеная корзиночка. Чуть поодаль виднелась свернутая черная тряпка.

— Вот оно, место происшествия, — таинственным шепотом проговорил Торчков. — Аккурат тут чуть было я не оказался в чужой тарелке. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь.

— Пойдемте, Иван Васильевич, вместе проверять, — сказал Бирюков, вылезая из машины.

Торчков и Зорькина тоже вышли на свежий воздух. В траве безостановочно стрекотали кузнечики. Где-то высоко-высоко в голубом небе тянул свою песню неутомимый жаворонок. Антон подошел к сапогам и спросил у Торчкова:

— Ваши?

— Мои, елки-моталки! Скажи, Игнатьич, разве при такой расстановке я мог из сапогов выскочить? Я ж от них вот так вот освобождался… — Торчков поочередно дрыгнул босыми ногами. — А тут, обрати внимание, как на солдатском параде, гуманоиды носочки подровняли.

— И корзинка ваша?

— Моя. А вот та драп-дерюга — ведьмина.

Бирюков подошел к тряпичному свертку и развернул его. Это действительно оказалось длинное старушечье платье с широкими обносившимися рукавами и с большим, пришитым спереди, карманом. В кармане лежала сплющенная коробка «Космоса» с тремя измятыми сигаретами.

— Марин!.. — глянув на Зорькину, воскликнул Торчков. — Скажи, не Гайдамачихина хламида?..

— Правда, Елизаветы Казимировны, — подтвердила Зорькина и посмотрела на Торчкова. — Но хоронили бабушку не в этом платье, а в новеньком.

— Дак она сколь раз по ночам из могилки вылезала! — заершился Торчков. — Пообносилась…

— Не сочиняйте, — сказала Зорькина. — Это платье из сундука, который хранится у Тамары Тиуновой.

— А вот это откуда?.. — спросил Антон, осторожно придерживая двумя пальцами сигаретную коробку.

Зорькина недоуменно пожала плечами, но Торчков опять не растерялся:

— Ведьма — что ты хочешь! Там, если в могиле пошуровать, наверняка и поллитровка найдется.

— Иван Васильевич! — строго одернула Зорькина. — Зачем на мертвого человека наговариваете? Елизавета Казимировна никогда не пила и не курила.

— Я, Марин, сам уже десять лет не курю, а как ста-кашек… — Торчков вдруг осекся и вроде бы боком, боком стал прятаться за Бирюкова. — Игнатьич… — прошептал он. — Гуманоиды, кажись, Арсюху захомутали…

Бирюков оглянулся. Со стороны березовского кладбища к «месту происшествия» шел усатый Арсентий Ефимович Инюшкин. Отсвечивая под ярким солнцем неприкрытой лысиной, рослый старик держал за руки двух зеленых человечков, но издали казалось, что человечки ведут его.

— Вот они, близнецы-пришельцы! — весело засмеялась Зорькина.

Мальчишки в ярко-зеленых скафандрах с расходящимися рожками антенн и прозрачными шарами-шлемами на самом деле здорово походили на инопланетян, какими их рисуют в современных фантастических книгах.

— Ты, Маринка, дохохочешься… — тревожно начал было Торчков, но улыбающийся Инюшкин не дал ему договорить:

— Ваня, обувай сапоги, сейчас лунатиков лупцевать станем!

— Кажись, точно, Арсюха… — И заволновался: — Крепче, елки-моталки, держи их, Ефимыч, я щас за прутом сбегаю!..

Инюшкин громко захохотал:

— Не бегай, Ваня, заблудишься в кустах. Мы их словами отхлестаем до такой степени, что навсегда позабудут дорогу на нашу планету, — Арсентий Ефимович строго посмотрел на внуков, невинно глазеющих из шаров-шлемов. — Ну, лунатики, чего с вами делать? Начальнику уголовного розыска вас отдать или дед Иван за прутом сбегает?..

— Мы больше не будем, — глухими голосами ответили из «скафандров» подростки.

— И где ты, Арсюха, их обнаружил? — воспрянул духом Торчков.

— На кладбище сцапал.

— Долго выслеживал?

— Разом накрыл! Видишь, мундиры не успели снять.

— Могилка Гайдамачихи сильно разрыта?

— Очнись, Ваня! Это ж мои внуки…

Торчков недоверчиво посмотрел на мальчишек:

— А как узнал, что они энтим делом занимаются?

Инюшкин опять захохотал:

— Бронислава Паутова ко мне взмыленная прибежала. Где-то здесь ягоды брала и видела, как зеленые человечки тебя пугнули, что ты босиком в райцентр деру дал. Решил выручить по старой дружбе. Я этих мурзилок еще дома приметил, когда они зеленые мундирчики свои примеряли, сообразил…

— Бронислава, говоришь, подсказала? Ну, Бронька! Насквозь все видит и слышит. Не баба, а черт-те что… — Торчков угрожающе придвинулся к одному из мальчишек — Чего лупаешь глазелками, как невинная овца? Как дам щас по стеклянному кумполу!..

Успокоив расходившегося не на шутку Торчкова, Антон Бирюков стал выяснять у подростков, где они взяли старое платье Гайдамаковой. Оказалось, что мальчишки случайно нашли его в лопухах у кладбищенских ворот.

Пришлось Антону со всей компанией побывать на кладбище. Ни у ворот, ни у затянутой редкой травою могилы Елизаветы Казимировны никаких следов он не обнаружил.

Глава X

Поставив «Жигули» дома в гараж и наскоро пообедав, Бирюков заторопился в колхозную контору. Участковый Кротов оказался на месте. В своем служебном кабинетике он сурово отчитывал близнецов Инюшкиных. Мальчишки стояли по стойке «смирно» и слушали участкового с такими удивленными глазами, как будто им рассказывали страшную-престрашную сказку.

— Хулиганят, понимаете ли, — указав взглядом на них, сказал Кротов, когда Антон вошел в его узкий «пенальчик». — Приходится объяснять, какое наказание они могут понести за подобные проступки.

— Мы больше не будем, — отрепетированным дуэтом тихо проговорили подростки.

Участковый еще больше нахмурился:

— Сколько раз уже обещали?..

— Теперь — последний, — быстро сказал один из подростков, а второй, что побойчее — то ли Егор, то ли Роман сразу добавил: — Теперь дед Арсентий нас рассекретил и Торчков не будет бояться «зеленых человечков».

Бирюков присел на свободный стул у стола. С улыбкой посмотрев на мальчишек, спросил:

— Какую «тарелку» вы чуть не посадили на голову Торчкову?

— Диск от старой сеялки с обрыва в воду бросили. Пока дед Иван карабкался на обрыв, мы за камыши убежали.

— А если бы этот диск на деда Ивана «приземлился»?

— У нас расчет был точный.

— Можно даже при самом точном расчете просчитаться.

— Честное пионерское, больше не будем, — упавшими голосами ответили подростки и потупились.

— Теперь скажите: кто нарисовал зеленых человечков на подоконниках в новом доме Гайдамаковой?

— Не знаем.

— Честное пионерское?

Мальчишки, переглянувшись, еще ниже склонили головы.

— Что же вы, мужики?.. — не дождавшись ответа, с упреком спросил Антон.

Тот, что бойчее, вдруг смело глянул Антону в глаза и стал торопливо рассказывать, как в прошлом году осенью дед Иван Торчков грозился поджечь строящийся дом бабушки Гайдамачихи, а дядя Миша Элоян из бригады строителей, чтобы припугнуть Торчкова, нарисовал зеленым фломастером на каждом подоконнике зеленых человечков. После этого Торчков близко не стал подходить к дому — считает, что дом взяли под охрану инопланетяне.

— Кто подсказал это Элояну? — опять спросил Бирюков.

— Мы, — хмуро ответили подростки. — Больше не будем…

Наступило молчание.

— У вас еще вопросы есть к сорванцам? — обращаясь к Антону, спросил участковый.

— Нет.

Кротов погрозил мальчишкам пальцем:

— Смотрите, непоседы, у меня! — И громко скомандовал: — Кру-у-у~гом!

Мальчишки резко крутнулись через левое плечо, а после кротовской команды «Шагом марш!» так быстро исчезли из кабинета, словно их ветром выдуло.

— Что за дядя Миша Элоян? — сразу спросил участкового Антон, едва за подростками закрылась дверь.

— Маляр-художник с высшим образованием. Очень спокойный, порядочный человек, — не задумываясь, ответил Кротов.

— Не мог он принять участие в истории с Тиуновой?

— На мой взгляд, это исключается.

— А как, на ваш взгляд, Алексей Резванов?

Участковый придвинул к себе стеклянную пепельницу, заполненную канцелярскими скрепками.

— Довольно трезвый и тихий парень. Работает в наемной бригаде подсобником. Прибыл сюда полтора месяца назад. Трудовой книжки не имеет, но паспорт с новосибирской пропиской в полном порядке. В бригаде Алексея называют «Расстригой». Почему он получил такое прозвище, не знаю.

— Надо будет, Михаил Федорович, срочно узнать. Прозвище не стандартное, с религиозным оттенком… — Бирюков помолчал. — И еще меня интересует электрик Туманов.

— Евгений, по-моему, сейчас в колхозной бухгалтерии. Только что его голос был там слышен. Позвать?..

— Сначала расскажите, что он собою представляет. Кротов принялся нанизывать скрепку на скрепку.

— В Березовке — с нынешней весны. Имеет судимость за злостное хулиганство. Приговорен новосибирским судом к двум годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на один год. Говорит, уехал сюда ст старых дружков, из-за которых попал на скамью подсудимых. Хотел поселиться в Ярском, но я посоветовал осесть пока в Березовке, поскольку в течение года он ограничен в праве выбирать место жительства по своему усмотрению. Очень добросовестный работник…

— Но судимость за хулиганство схлопотал…

Кротов развел руками:

— Бывает, товарищ Бирюков, и порядочные люди совершают ошибки.

— От алкоголя не лечился?

— По имеющимся сведениям, нет.

— Говорят, в Ярском у Туманова дед с бабкой живут?

— Мне об этом неизвестно.

Бирюков недолго подумал:

— Пригласите. Михаил Федорович, его сюда. Только, пожалуйста, не официально.

Кротов понятливо кивнул и вышел из кабинета. Антону было слышно, как участковый открыл скрипнувшую соседнюю дверь бухгалтерии и сказал: «Евгений, освободишься— загляни ко мне на пару минут». — «Я уже свободный», — ответил за стеной глуховатый мужской голос. «Тогда пройдем, потолкуем». — «Айда, пошли».

Туманов появился в кабинете вместе с Кротовым. По физическому развитию он не уступал Антону. Высокий, плечистый, с гладко зачесанными назад черными, как смоль, волосами. Лицо грубое, словно высеченное из камня, с клинообразным большим носом, начинающимся от узкого лба почти без прогиба в переносице. Одет прилично, но старомодно.

Кротов, сообразив, что Бирюкову лучше побеседовать с Тумановым, что называется, с глазу на глаз, под предлогом ремонта служебного мотоцикла, стоящего у конторского крыльца, сразу вышел.

— Дипломат, — посмотрев ему вслед, с ироничной улыбкой сказал Туманов.

— Третий лишний, — тоже улыбнулся Бирюков.

— Допрашивать будете?

— Нет, Евгений Андреевич, никаких допросов не будет. Меня интересует ваше откровенное мнение: что могло случиться с Тамарой Тиуновой?

Туманов нахмурился;

— Сам второй день ломаю голову. Довели, гады, бабенку.

— Кто?

— Если бы я знал, кто… своими бы руками открутил башку подлецу.

— Тамара ничего вам не рассказывала?

— Ровным счетом. Она вообще не любила бедой делиться, а последние дни прямо как умом помешалась. Короче, я не дурак и догадываюсь, что у нее вымогали Гайдамачихины деньги. Но кто это делал, не знаю.

— Не Павлик?

— Павлик — тряпка. Последнее время, будто ребенок, упрашивал Тамару, чтобы назад его приняла. Тамара, конечно, дулю показала… — Туманов исподлобья уставился на Антона. — Короче, я хотел на Тамаре жениться, и если бы она не замудрила со свадебной прической… Сколько дурехе говорил: «Что тебе эта прическа далась?» — «Нет, без прически не могу ехать в загс!» Теперь вот поехали…

— Сами вы где в ту ночь были?

— На надувной лодке у острова рыбачил.

— А что с электроэнергией тогда случилось?

Туманов опустил глаза:

— Все одно к одному… И я на рыбалку уехал, и энергия вырубилась, и с Тамарой задвиг получился. Я уже на острове был, когда Березовка во мрак погрузилась. Хотел вернуться, чтобы исправить повреждение, а потом думаю, ничего до утра не случится. От острова ведь не меньше получаса на лодке скрестись надо. С рассветом приплыл, наладил предохранители, чтобы утреннюю дойку не сорвать. Кстати, сегодня заменил электропроводку в Серебровской бригаде, больше замыкать не будет.

— Где же пролетающие НЛО подпитываться энергией станут? — с улыбкой спросил Антон.

Туманов тоже улыбнулся:

— Торчков нажаловался? Вот — клоун…

— Зачем Тиунова икону держала?

— Дурью маялась. Привидения ей стали казаться. Решила молитвами от них избавиться. Даже в Новосибирск к попам ездила. Я несколько ночей караулил, думал, схвачу какого-нибудь сукиного сына за шиворот, но не удалось. Наверное, знали, что я начеку.

— Судимость за что получили?

— За дурость. Подвыпившие дружки затеяли драку. Начал их успокаивать, ну и… Когда следствие началось, друзья оказались собаками, покатили на меня телегу. Короче, пришлось всю заваруху на себя брать, в результате— оправдываю теперь доверие судей, которые решили, что меня не обязательно исправлять в колонии.

— Старики Тумановы в Ярском не родня вам? — снова спросил Антон.

— Если верить завмагу Паутовой, то это мои дед с бабкой.

— А на самом деле?

— На самом деле для стариков Тумановых я совершенно чужой, — Туманов нервно сжал кулаки, нахмурился. — Мама моя рано умерла. Жил я с отцом в Крыму и о Сибири не имел представления. Отец крутился снабженцем на крупном заводе и десять лет назад заработал на свою шею семь годиков лишения свободы. После Отбытия наказания он поселился в Новосибирске, чтобы забыть прошлое, и меня сюда перетянул. Кстати, я вполне мог не рассказывать вам об этом. Лично мои документы чистые, а судимость моя — нелепая случайность. Наверное, сейчас думаете, что яблоко недалеко от яблони падает?

— Нет, Евгений Андреевич, я так не думаю, — сказал Антон.

Туманов невесело усмехнулся:

— Спасибо. Но коль уж я исповедовался перед вами, то добавлю, что папа мой, несмотря на его собственные грешки, с детства вдалбливал мне в голову: жить надо честно! Ангел, конечно, из меня не получился, но подлостью и махинациями я не заражен. Если будете пытаться в чем-то меня уличить, напрасно потеряете время.

— Зачем мне вас уличать? — внезапно спросил Антон.

— Ну как же… алиби у меня нет. Чувствую, что попал на подозрение.

— Мне кажется, Тамара Тиунова жива.

— Честно говоря, мне тоже этого хочется, но… — Туманов сухо кашлянул. — Что-то, кажется, она перемудрила.

— Что именно?

— Не знаю. Не могу понять.

— Где Тамара может скрываться?

— Представления не имею. Поверьте на слово, знакомствами ее не интересовался. На всякий случай, думается, надо поискать в озере. Бабенка она эмоциональная и, знаете… маленько с завихрением. Могла бухнуться сдуру в омут. Говорят, Толик Инюшкин уехал за спасателями…

Бирюков глянул на часы.

— Скоро должен приехать.

— Это хорошо.

В конце разговора, когда Туманов поднялся, чтобы уйти, он хмуро посмотрел на Бирюкова и попросил:

— Если можно, не рассказывайте в селе о судимости моего отца. Об этом даже участковый не знает. А о родственных связях с Тумановыми придумала тетя Броня Паутова. Фамилии наши только начальной буквой разнятся, да и приметный мой нос, видите ли, показался Паутовой знакомым. Я в шутку поддакнул, а она, как сорока, сразу старикам расстрекотала. Короче, Тумановы приезжали из Ярского ко мне и тоже признали по внешности за своего внука. Пришлось огорчить их правдой, но они все равно уговаривают перебраться к ним. Толкуют, мол, родных никого нет, годы преклонные. Просят помочь скоротать старость. Честно говоря, не знаю, что делать. Может быть, стоит согласиться?

Бирюков посмотрел Туманову в глаза:

— Как поступать со стариками, решайте сами. Ну а о том, что мне рассказали, не волнуйтесь. В своей работе я придерживаюсь старомодного принципа: собирать информацию, но не распространять ее.

— Спасибо.

Антон ободряюще улыбнулся:

— Не за что, Евгений Андреевич.

Едва Туманов вышел из конторы, в кабинете появился участковый Кротов. Бирюков попросил его срочно съездить на «отремонтированном» мотоцикле в Серебровку и выяснить там все возможное об Алексее Резванове.

Глава XI

Толик Инюшкин привез из райцентра следователя Лимакина и спасателей-аквалангистов во второй половине дня. Два спортивно скроенных молодца мигом спустили с грузовика на воду легкую дюралевую лодку с подвесным мотором, скинули с себя рубахи-распашонки, с трудом стянули узкие джинсы и, оставшись в ярко-красных фирменных плавках, нарядились в спасательные доспехи.

Необычное для деревни явление привлекло внимание березовской детворы, усыпавшей берег. Не усидели, конечно, дома и Торчков с Арсентием Ефимовичем Инюшкиным. Пристроившись на стволе поваленной березы рядом с Антоном Бирюковым и следователем, старики с детским любопытством глядели на аквалангистов, выписывающих мотолодкой лихие вензеля по зеркальной глади Потеряева озера. Следом за бурлящим винтом мотора озеро распахивалось, словно его вспарывали гигантским скальпелем. Длинные усы бугрящихся волн разбегались в стороны и, ослабнув, медленно угасали.

Накрутив десятка полтора восьмерок в прибрежной части, аквалангисты заглушили мотор и стали рассматривать водное пространство, надеясь увидеть всплывший от поднятого волнения труп. Однако труп не всплывал. Тогда аквалангисты, переезжая на лодке с места на место, стали поочередно нырять.

— Квадратно-гнездовым способом работают, — наблюдая за ними, авторитетно сказал Инюшкин Торчкову.

— Специалисты! — подхватил Торчков. — Должно быть, неплохо получают.

— А ты как думал! Человек, Ваня, есть главное наше богатство.

— Дак, они ведь не человеков — утопленников достают.

— Ну, скажем, иной раз и живого из воды могут вытащить, если близко от них бултыхаться…

Бирюков и следователь тихо беседовали между собою. Антон высказал предположение, что Тамара Тиунова, по всей вероятности, жива. Однако при такой версии странной казалась авария на Крутихинском мосту. По словам Алексея Резванова, Павлик Тиунов сознательно хотел покончить с жизнью. Невольно возникал вопрос: что толкнуло его на столь трагический шаг? Алкогольная депрессия или что-то другое, связанное с таинственным исчезновением его бывшей жены?

— Мне думается, Павлик каким-то образом причастен к вымогательству у Тамары завещанных ей Гайдамаковой денег, — сказал следователь.

Антон недолго подумал:

— Не исключено, конечно. Но меня Алексей Резванов чем-то настораживает. Чувствую в его поведении какую-то фальшь, а сообразить пока не могу.

— Я тоже заподозрил Резванова в неискренности, — согласился Лимакин. — Если верить ему, Павлик даже признался, что на почве ревности довел Тамару до самоубийства. К чему, спрашивается, такое признание?..

Бирюков опять задумался:

— А что, Петя, если в этом вся разгадка? Не Алексей ли наряжался Гайдамачихой? Старушечье платье будто на него пошито…

— Дельное предположение, — сказал следователь. — Павлику этот наряд явно не по росту. А электрик Туманов как?..

— Моей комплекции.

— Значит, в ряженые тоже не подходит — маловато ему платьишко старухи будет. Получается: или Резванов, или кто-то еще, кого мы не знаем…

Сидевший рядом с Бирюковым Торчков неожиданно зашептал:

— Игнатьич, смотри, смотри… Женька-гуманоид приземлился…

Антон скосил взгляд и увидел Туманова. Колхозный электрик, свесив с обрыва ноги, сидел на берегу возле камышей, где «зеленые человечки» чуть не посадили на Торчкова диск от старой сеялки, и наблюдал за ныряющими аквалангистами с таким хмурым видом, словно ожидал смертного приговора.

— Я, Игнатьич, щас Арсентию мысль высказал, — опять зашептал Торчков. — Не начудили ли с Тиуновой пришельцы. Чего им стоит, скажем, прихватить Томку в свою тарелку и… ищи-свищи ветра в поле. Может такое быть, а?..

Антон подмигнул удивленно насторожившемуся следователю и с самым серьезным видом ответил Торч-кову:

— В наше время, Иван Васильевич, невозможного нет.

— Вот в точку сказал! — Торчков мигом повернулся к Инюшкину. — Слыхал, Арсюха? Игнатьич со мной согласен насчет пришельцев. Женька-гуманоид не зря подмазывался к Томке, а техника у них вполне позволяет. Помнишь, нынче после новогоднего праздника возле серебровской пасеки стог колхозного сена пропал? Ведь участковый Кротов так и не нашел его. Это, на спор бьюсь, тоже инопланетных рук дело!

Инюшкин удивленно дернул усами:

— Сено-то, Ваня, зачем инопланетянам?

— Дак они ж там у себя давно поуничтожили всю флору и фауну* Мне Коля Синицкий без вранья говорил, что ихним школьникам в начальных классах даже эти, как их… гербарии и те не из чего сделать.

— Чего-то ты загибаешь…

— Ничего, Арсюха, не загибаю!

Торчков и Инюшкин, словно обидевшиеся дети, отвернулись друг от друга.

— Веселые у тебя земляки, — с улыбкой сказал Бирюкову следователь.

— С ними не заскучаешь, — ответил Антон.

Аквалангисты тем временем подплыли к обрывистому берегу, где сидел нахмуренный Туманов, и один из них нырнул у самых камышей. Колхозный электрик е таким напряженным видом уставился на булькающие водяные пузыри, что казалось, у него нет ни малейшего сомнения в том, что наконец-то со дна озера поднимут труп. Однако ушедший под воду аквалангист минут через десять всплыл на поверхность с двумя водочными бутылками. Забравшись в лодку, он стащил с головы дыхательную маску, показал бутылки следователю и крикнул:

— Вот и все утопленницы!

Бирюков повернулся к Торчкову:

— Иван Васильевич, не пришельцы ли в озере пировали?

Торчков смущенно поморщился:

— Не, Игнатьич, врать не стану — это приезжих рыболовов работа. Что попало в озеро кидают. — И вдруг обратился к аквалангисту: —Эй, паренек! Там, кроме посуды, железных предметов не обнаружил?

— Валяется какая-то круглая железяка, — ответил аквалангист.

— Слышь, будь другом, достань ее.

— Да зачем она вам?

— Для выяснения принципиальных разногласий.

— Ну если так — сейчас достану, — засмеялся парень и опять надел маску.

Через минуту он вышел из воды прямо на берег и бросил к ногам Торчкова круглую металлическую пластину. Торчков с таким неподдельным интересом стал рассматривать заржавленный диск от тракторной сеялки, что Бирюков, не удержавшись от улыбки, спросил:

— Далеко ли, Иван Васильевич, улетишь на такой «тарелке»?

— Да-а-а, Игнатьич, на такой ероплан где сядешь, там и слезешь. Пойду-ка я лучше телек дома погляжу, — со вздохом проговорил Торчков и опасливо покосился на подошедшего Туманова. — Женьк, как там сейчас с электром?..

— Нормально, дед Иван, — ответил повеселевший Туманов. — С сегодняшнего дня все НЛО будут в райцентре подпитываться энергией.

— Ну гляди, тебе видней…

Торчков растерянно потоптался, еще раз вздохнул и, шаркая большими сапогами, вразвалочку зашагал к деревне. Бирюков со следователем подошли к причаленной у берега мотолодке, Стали совещаться с аквалангистами, основательно проверившими весь прибрежный участок озера. Сообща сделали вывод, что тратить время на поиски больше не стоит.

Пока спасатели укладывали свое имущество в грузовик, на мотоцикле прикатил из Серебровки участковый Кротов. Новостей он никаких не привез, но все-таки узнал, что шабашники прозвали Резванова Расстригой за длинные волосы и за нательный золотой крестик, который Алексей постоянно носит на шее.

— Что-то не заметил я у Алексея этого крестика, — обращаясь к следователю, сказал Бирюков.

— Я тоже не видел на нем никакого золота, — ответил Лимакин.

— Надо к нему приглядеться.

— Попробуем. Ты с нами в райцентр поедешь?

Бирюков чуть поколебался:

— Нет, переночую еще одну ночку у родителей. Завтра на отцовской машине прикачу в отдел к началу рабочего дня.

Глава XII

С той поры, как Антон Бирюков стал начальником отдела уголовного розыска, свободные вечера для него выдавались редко. В отделе всегда находилось к концу дня что-то незавершенное, что-то срочное, и так далее, и тому подобное. На этот же раз, в Березовке, никакой спешки не было. Был просто теплый июльский вечер, который можно провести по своему усмотрению.

Конечно, Антон понимал, что остался в родном селе с намерением еще раз встретиться с Зорькиной. «Не могу же я уехать отсюда в пожарном порядке, даже не попрощавшись с Мариной». Мучила и мальчишеская выходка с загсом. «Надо же, до такого додумался! — ругал себя в душе Антон, расхаживая дома по кухне. — Вот сердцеед-гангстер! Пришел, увидел, победил… Придется это дело спускать на тормозах».

Однако тормозить вовсе не хотелось, а каким образом завязать с постоянно отшучивающейся Зорькиной серьезный разговор, представлялось смутно. Привыкший логически отрабатывать служебные версии, Бирюков начал было мысленно проигрывать предполагаемые ситуации предстоящего объяснения, но сам над собою усмехнулся: «Бери, чудак, протокол и официально под запись с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний: любишь — не любишь? Если не любишь, почему?»…

Неожиданно во дворе послышался разговор. Полина Владимировна кому-то сказала: «Нет, милая, не уехал, — после паузы опять: — Да ты проходи в дом! Один он там скучает». По крыльцу быстро простучали каблучки, и, к удивлению Антона, в дверях появилась Зорькина.

— Добрый вечер, Антон Игнатьевич, — бойко проговорила она, но тут же смутилась. — Я к вам по служебному делу. Хочу обрадовать…

— Ваш приход для меня — уже радость, — улыбнулся Антон.

— Я серьезно.

— Что-то случилось?

— Тамара Тиунова жива.

— Значит, ваше колдовство сбывается?

Марина отбросила со лба прядку волос:

— Вы разве не верили, что я ужасная колдунья? — И сразу посерьезнела: — Сегодня, перед концом работы, мне вдруг позвонила экономист районного элеватора Верочка Барабанова, мы вместе учились на заочном, и стала дотошно расспрашивать, здорово ли милиция ищет Тамару. Я мигом подлизалась к Вере. Оказывается, Тиунова вторые сутки живет у нее и очень боится, как бы не нагорело ей за такой таинственный трюк.

— Это не розыгрыш?

— Честное слово, нет.

— Ну, Марина!.. Если бы вы были моим помощником, я бы в потолок на работе плевал.

— Ой, мне не нравится, когда начальство в потолок плюет, — тотчас съязвила Зорькина.

Антон засмеялся:

— Как говорят близнецы Инюшкины, больше не буду. Почему Тамара оказалась у Барабановой?

— Подруги они, обе из Новосибирска. В одном доме там жили. Теперь на элеваторе Вера работает, в конторе.

— Она не сказала, долго Тамара у нее пробудет?

— Насколько поняла, Тамаре некуда деваться. Да и я Веру попросила, чтобы никуда не отпускала.

Антон глянул на часы — был десятый час вечера.

— Хотите сразу ехать в райцентр? — спросила Зорькина.

— Сегодня уже поздно. Поеду завтра с утра пораньше.

Марина улыбнулась:

— Ладно, я пошла. Желаю успеха.

— Можно, провожу?

— Проводите, если не лень.

— Ну, Марина, обижаете, — по-торчковски протянул Антон.

Перебрасываясь шутками, они вышли на пустынную, залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Было тепло и тихо. Лишь далеко в поле, за околицей чуть слышно рокотал работающий трактор да у дома Инюшкиных, запустив в небо бумажного змея, покрикивали друг на друга неутомимые проказники «зеленые человечки».

— Пойдемте к озеру, — предложил Марине Антон.

— Пойдемте, — сразу согласилась она.

Через проулок медленно дошли до берега к поваленной старой березе и, словно сговорившись, сели на нее рядышком. Зорькина с улыбкой посмотрела на Антона:

— Расскажите что-нибудь детективное.

— Я детективов не читаю, — сказал он.

— Вы — не из книжек, из своей жизни.

— В жизни детективные истории не так интересны.

— Почему?

— Шелухи много.

— Мне любопытно, за что вас наградили орденом?

— Наган у мальчишки отобрал.

— В газете писали, что за задержание особо опасного преступника…

— Это для солидности, чтобы страшнее было. Если с наганом, значит — особо опасный. На самом деле молоденьким губошлепом тот преступничек был.

— А патроны в нагане были?

— Оставалось маленько.

— Губошлеп ведь мог вас застрелить…

— Кто бы ему это позволил? — Антон улыбнулся Марине. — Я не люблю о своей работе рассказывать. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. А чтобы проще разговаривалось, предлагаю перейти на «ты». Согласны?..

— Разве не помните, что мы уже были «такими»?

— Когда?

— Господи, оказывается, вы все забыли… — со вздохом проговорила Марина и обидчиво усмехнулась: — Конечно, для вас то время — маленький эпизод в большой битве за торжество добра и справедливости. Где уж тут вспомнить о давних отношениях с занозистой на язык заведующей птицефермой в старомодных туфлях-лакировках и в голубой косыночке с якорьками…

Антон дотронулся до ее руки:

— Не надо, Марина, вспоминать то время. Давайте говорить о сегодняшнем дне.

— Не было бы того времени, не наступил бы и сегодняшний день… — многозначительно сказала Зорькина. Глаза ее погрустнели, но она быстро совладала с собой и удивительно легко перешла на «ты»: — Неужели думаешь, что все исчезает бесследно?

— Нет, я так не думаю.

— Значит, у тебя тоже от того времени что-то осталось?

— Конечно.

— Интересно, помнишь ли, как самый-самый первый раз меня увидел?

Антон задумался:

— Я впервые тебя не увидел, а услышал.

— Как?

— Поздно вечером сидели с Маркелом Маркеловичем Чернышевым у него в доме за шахматами. Рядом с домом, у клуба, заиграл баян и ты запела:

В тихой роще, у ручья, целовалась с милым я.

И никто на белом свете мне, девчонке, не судья!

Зорькина, озорно прищурясь, вдруг тихонько подхватила припев:

Ой-люли, ой-люлй, у меня, Марины,

Губы алы от любви, словно от малины..

— Вот так… алогубая, — улыбнулся Антон. — На следующий день утром мы встретились на птицеферме и, когда я начал расспрашивать о женихе-заочнике, ты ядовито подковырнула: «Не иначе, вашей маме невестка потребовалась?»

Марина положила поверх руки Антона свою теплую руку:

— Не обижайся за ту подковырку. Я ведь тогда совсем глупышкой была, а ты мне показался очень строгим. Не обижаешься?

— Нет, я не обидчивый.

— Спасибо. Ох, как быстро летит время… Это ж только подумать: десять лет промелькнуло!

Зорькина внезапно оглянулась. Перехватив ее взгляд, Антон шутливо спросил:

— Боишься, но подглядывает ли тетя Броня Паутова, чтобы не прозевать нашу свадьбу?

— Пусть подглядывает, мы из детского возраста выросли. Правда?

— Правда. Может, нам на самом деле пора подумать о свадьбе?

— Думай не думай, чему бывать — того не миновать.

— Очень туманно. Не могу догадаться.

— Как ты такой, недогадливый, начальником уголовного розыска работаешь?

— Сам удивляюсь. Ну, так как?..

— Как пожелаем, так и сделаем. Только ты больше не пугай меня загсом.

Антон засмеялся:

— Без него не обойтись.

Зорькина задумчиво стала смотреть на недостроенный особняк Гайдамаковой. Бирюков ласково погладил ее руку. Она не шевельнулась, только с грустинкой сказала:

— Так и не пожила ни денечка Елизавета Казимировна в новом доме. Очень интересная старушка была. Когда мама умерла, я сильно испугалась. Переживала, не знаю как… И Елизавета Казимировна стала лечить. Сказки чудесные рассказывала. В новолуние выводила на перекресток, что-то шептала таинственно-таинственно. Давала пить какую-то вкусную водичку, после которой мне снились красивые-красивые сказочные сны. Показывала на небе звезды — она их все наперечет знала. И о каждой звездочке у нее была особая сказка… Признаюсь, Антон, я очень впечатлительная и обидчивая. Это, наверное, оттого, что росла без мамы…

Бирюков, словно согревая, взял ее небольшую руку в свои широкие ладони. Она смущенно улыбнулась и продолжила:

— Потом еще раз, уже взрослая, обращалась к Елизавете Казимировне. Помнишь, как ты тонул в Потеряевом озере?

— Помню.

— Чем это можешь объяснить?

— Собственной дуростью. Уплыл дальше километра ст берега, а когда возвращался, попал в холодные родники. Мышцы стало сводить судорогой.

— Видишь, как все просто. А я тот случай отнесла на свой счет.

— С какой стати?

— Позубоскалила с тобою и вдруг — беда. Перед этим ведь морячок из-за меня погиб…

— Не из-за тебя. Нелепая случайность там произошла.

— Ну я так думала, что из-за меня. Чуть с ума не сошла. Вбила в голову, будто злой рок надо мной витает: с кем из ребят ни поболтаю, тот непременно должен погибнуть. Это какой-то ужасный кошмар был. Исхудала — кожа да кости. Сон совершенно потеряла. И тогда вспомнила о Гайдамаковой. Приехала в Березовку, все-все старушке рассказала. Приготовила Елизавета Казимировна целебное снадобье и говорит: «Надо тебе, Мариночка, уехать отсюда». — «Куда же я уеду, если у меня, кроме Ярского, во всем белом свете ни единой родной души нет?» — «Не хочешь уезжать, займись каким-либо серьезным делом. Учиться поступи. Надо, миленькая, отвлечься от нехороших мыслей, забыть случившуюся беду». Так вот я и поступила на заочное в сельхозинститут. Ой, как поначалу трудно пришлось! Потом втянулась в учебу и даже, не хвалясь, диплом с отличием получила.

— Не зря тебя все березовцы уважают, — сказал Антон.

— Слишком-то уважать не за что. Просто я стараюсь добросовестно делать свою работу.

— В наш век — это немало.

Незаметно подкрались сумерки. Зеркальная гладь Потеряева озера потемнела. На ней замерцали отражающиеся крапинки звезд, густо усыпавших небо. Изредка вода у камышей всплескивала, видимо, шальная щука или окунь хватали задремавшую рыбешку. Вспыхнувшие от всплеска круги быстро исчезали, и звездные отражения опять светились на своих местах. Посвежевший к ночи воздух крепко отдавал настоем полевых трав. У самой воды, на песчаном откосе, попискивали кулички да в приозерных кустах всхлипывала какая-то одинокая птица.

— Красота, как в сказке, — задумчиво сказал Антон. Марина словно обрадовалась:

— Я угадала, что ты именно это скажешь!

— Тоже умеешь читать чужие мысли?

— Не умею, но высчитываю.

— Экономически?

— Практически. Помнишь, десять лет назад мы с тобой вот так же сидели у Потеряева озера, только на другом берегу, в Ярском?.. Точно такой же был теплый поздний вечер, таким же звездным было небо и озеро, и ты, задумавшись, точно так же сказал: «Красота, как в сказке».

— У тебя прекрасная память.

— Опять хвалишь в лицо?

— Неужели в лицо можно только лгать? Мне, например, та встреча припоминается смутно, а ты даже помнишь сказанное мною.

— Значит, для меня та встреча была памятнее…

Зорькина осторожно высвободила свою руку из рук Антона, обхватила ладонями плотно сжатые колени и стала смотреть на озеро. Бирюков чувствовал, что ей хочется о чем-то спросить, что она ждет, чтобы он заговорил первым. Но он молчал. И Марина не вытерпела:

— Антон, почему ты до сих пор не женился?

— Работы много, некогда невесту присмотреть.

— Тебе неприятно отвечать на такой вопрос?

— Я не знаю, что на него ответить. Никогда об этом не задумывался.

— Тетя Броня Паутова говорила, будто несколько лет назад ты хотел жениться на какой-то следовательнице в Новосибирске…

Бирюков засмеялся:

— Будто не знаешь тетю Броню..

— Опять увиливаешь?

— С кем поведешься, от того и наберешься.

— Все-таки скажи: это правда?

— Не успел я объясниться с той следовательницей, как генерал выпроводил меня из Новосибирска в район.

— Почему?

— Наверное, какая-то ведьма наколдовала.

— А если откровенно?

— То же самое получается.

Зорькина хлопнула его по руке:

— Вот упрямый!

— Значит, тебе можно упрямиться, а мне нет?.. Почему сама-то до сих пор не замужем?

— Девушки, как поэты, должны проявить свои таланты в молодости.

— Что ж не проявила?

— Учиться поздно начала.

— Теперь жалеешь?

— Нет, уже привыкла.

Антон взял Зорькину за плечи и легонько повернул лицом к себе. Она вздрогнула, робко попыталась отвести его руки, но сразу притихла и удивленно уставилась снизу вверх ему в глаза.

— Марина… — сказал он.

— Что?

— Ты очень красивая и славная.

— Еще что скажешь?

— У меня нет сил с тобой расстаться.

— У меня — тоже. Еще?..

— Завтра утром я уезжаю из Березовки. Поедем вместе?

— Зачем?

— Не спрашивай, ты знаешь. Поедем?..

Она отрицательно повела головой.

— Почему, Марина?

— Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— Какие?

— Как десять лет назад.

— Вот ерунда!

— Нет, Антон, это серьезно. Я почему-то страшно боюсь, что опять принесу тебе беду. Будь осторожен.

— Да в чем мне осторожничать?

— Во всем. Помоги Тамаре Тиуновой выбраться из беды.

— Это ж пустяковое дело!

— Не упрощай. Я ужасно за тебя тревожусь. Предчувствие редко меня обманывает…

Бирюков ощутил, как плечи Зорькиной вздрогнули, будто в ознобе.

— Тебе холодно?

Она беспомощно улыбнулась:

— Нет, мне жарко.

Антон крепко прижал Марину к себе, и тотчас их губы слились в поцелуе…

Хотя Антон заявился домой близко к полуночи, в доме еще не спали. Мать возле кухонного стола вязала пуховую шаль, отец через очки сосредоточенно читал газету, а дед Матвей с детским любопытством рассматривал картинки в свежем «Крокодиле». Игнат Матвеевич поверх очков глянул на сына:

— Бабье лето еще далеко, а ты уже закружился.

— Женюсь я, папа, — присаживаясь к столу, без всяких обиняков сказал Антон. — Как тебе это нравится?

— Хозяин — барин.

— Предполагал, что так ответишь. Почему не спрашиваешь, на ком?..

— Чего спрашивать, когда ты насквозь Мариниными духами благоухаешь.

— Ну и… одобряешь выбор?

Игнат Матвеевич постучал пальцем по лбу:

— Крыша поехала?.. Марина никогда за тебя не пойдет.

— Пойдет. Уже договорился.

— Ох, налетчик какой!

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо, Игнат, гришь? Кто летчик?

— Антон жениться захотел!

— Пора, пора, пока не разбаловался с барышнями. Кого выбрал-то?

— Марину Зорькину.

— Красивая семья получится. Жить хорошо будут.

— Да Антон-то ее знает всего один день!

— А чо, ядрено-корень, сапоги зря топтать! Я с твоей матерью на вечерке познакомился, а утром уже сосватал. И всю жизнь в ладу прожили, — дед Матвей ободряюще подмигнул Антону. — Бери, Антошка, штурмом Маринку! Продолжай род Бирюковых!

— Отец чего-то недоволен, — сказал Антон.

— Пошли его к лешему, зануду старого!

— Потише шуми, пионер, — хмуро буркнул Игнат Матвеевич.

— Чо гришь?

— Спать, говорю, пора, юноша! А ты раскричался на всю деревню… — Игнат Матвеевич снял очки, бросил газету на буфет и сердито вышел из кухни.

— Иди укладывайся, — весело обронил ему вслед дед Матвей и опять подмигнул Антону. — Запыхтел, как старый паровоз…

— Что это он не в духе? — посмотрев на мать, спросил Антон.

Полина Владимировна улыбнулась:

— Так ведь, сынок, если ты увезешь Марину отсюда, он же без экономиста останется. Не обращай внимания, попыхтит да перестанет. Маринка по душе ему. Ужинать будешь?

— Спасибо, мам, не хочу.

— Попей хоть чайку. Отощаешь ведь.

— Ничего. У меня запас прочности большой.

Глава XIII

Теплая солнечная погода держалась словно по заказу, и Антон Бирюков, занятый своими мыслями, почти не заметил, как домчался на «Жигулях» от Березовки до районного элеватора. В отличие от страдной зерноуборочной поры сейчас асфальтированная стоянка автомашин перед элеватором пустовала. Показав щупленькому старичку-вахтеру удостоверение, Антон миновал узкий коридорчик проходной. У фуражного склада несколько самосвалов грузились комбикормами. Один из шоферов, высокий кудрявый парень в ярко-пестрой рубахе нараспашку, показался Антону знакомым. Он пригляделся и узнал шофера Серебровской бригады Тропынина. Тот тоже сразу признал Бирюкова, разулыбался и подошел к нему:

— Зравствуйте, Антон Игнатьевич!

— Здравствуй, Сергей, — Антон пожал Тропынину руку. — Как работается?

— Время идет — машина возит.

— Ты, случайно, Павлика Тиунова не знаешь?

— Кто из шоферов его не знает! Башковитый в технике парень. Если что-то надо в машине подшаманить, мигом сообразит.

— Что с ним на Крутихинском мосту произошло?

— Не пойму. Или тормознул резко, или с рулевкой что-то случилось. Видел я уткнувшийся в речку трактор. Он же под прямым углом, считай, с моста гикнулся.

— Тормоза и рулевое управление были исправны.

— Значит, у Павлика в мозгах фаза вырубилась.

— Он не поговаривал о самоубийстве?

— Никогда! Тихий, безобидный. Раньше увлекался выпивкой, а в последнее время заметно притормозил и вроде подумывал, как бы совсем покончить с этим делом.

— Когда ты последний раз видел Тиунова?

Тропынин вздохнул:

— Перед его прыжком в никуда. С Расстригой они собирались на попутке в райцентр мотануть. Потом, смотрю, уже на «Беларуси» покатили. Это, наверняка, Расстрига сбил Павлика насчет трактора. Сам Павлик не шкодливый в таких вопросах, да и бригадир Гвоздарей с него бы шкуру снял за угон.

— Кто из них, по-твоему, инициатор поездки?

— Расстрига! Павлик робко упирался, а тот бутылкой его соблазнял.

«Резванов мне говорил обратное», — быстро подумай Антон и уточнил:

— Ты, Сергей, не путаешь?

— Что мне путать? — удивился Тропынин. — Факт, как говорится, не реклама.

— Что-то ты не жалуешь Резванова.

— За что его, придурка, жаловать? Павлик хоть и алкашит. но имеет золотые руки. А Расстрига — трезвенник, но из-за угла мешком напуганный. Как сутулая глиста, мотается по стройке — ни богу свечка, ни черту кочерга. Асатур сказал, после этой свистопляски близко к бригаде волосатика не подпустит.

— О Тамаре Тиуновой что-нибудь слышал?

— Слыхал: то ли повесилась, то ли утонула.

— Не Павлик с Резвановым довели ее?

— Не знаю, Антон Игнатьевич, сочинять не буду.

— Веру Барабанову сегодня не видел здесь?

— Недавно процокала каблучками в контору. — Тропынин глянул на часы. — Ох, Антон Игнатьевич! Пора мне крутить километры…

Круглолицая, с ямочками на щеках, Вера Барабанова встретила одетого по форме Бирюкова испуганно. Сидела она в отдельном кабинетике, половину которого занимал письменный стол, заваленный грудами каких-то папок и цифровых отчетов. Разговор долго не клеился. О Тамаре Тиуновой Вера даже слышать не хотела и всяческими уловками пыталась выяснить, откуда уголовному розыску стало известно, что они подруги. В конце концов Антону надоело толочь воду в ступе и он рискнул слукавить:

— Наш сотрудник видел вас, Верочка, с Тиуновой. Волосы у Тамары очень ему понравились.

Вера расстроенно хлопнула кончиками наманикюренных пальцев по кромке стола:

— Ну говорила же Томику, чтобы сняла с головы мужскую приманку! Не послушалась, дурочка. А что вы ее ищете?

Антон нахмурился:

— Хотим от дальнейшей беды спасти.

— Какой?

— Разве Тамара вам ничего не рассказывала?

— Нет. Она вообще сама не в себе. Как сумасшедшая, по вечерам крестится и какие-то молитвы шепчет.

— Как мне с ней переговорить?

— Томик абсолютно ничего не скажет. Ей правда что-то серьезное угрожает?

— Поверьте, из-за пустяка я не стал бы ее искать.

Вера, прикусив ровными зубками нижнюю губу, задумалась:

— Вы знакомы с ней?

— Нет, я ни разу Тамару не видел.

— Это плохо. Томик почему-то боится милиции, — Вера опять прикусила губу. — А в моем присутствии можете с ней поговорить?

— Конечно, могу.

— Тогда пойдемте вместе. Без меня Томик даже дверь вам не откроет.

— Я на машине, можем подъехать.

— Тем лучше.

Ехали недолго, но Антону пришлось изрядно поплутать по улочкам и переулкам, пока Вера не показала на небольшой шлакоблочный домик:

— Вот здесь я живу. — И, с интересом посмотрев на Антона, спросила: — Вы сын председателя Березовского колхоза, не так ли?..

— Так, — подтвердил Антон.

— Придется вас представить Томику. Можно?

— Для пользы дела, пожалуйста.

Вера энергично поднялась на крыльцо и костяшками пальцев трижды стукнула в дверь. Вскоре за дверью послышались легкие шаги. Приглушенный женский голос спросил:

— Верунь, ты?

— Я, Томик, открывай.

В замочной скважине щелкнул ключ. Дверь медленно распахнулась, и Бирюков увидел щупленькую курносую женщину с миловидным лицом. Одета она была в ситцевое васильковое платье. На худеньких, как у школьницы, ногах — новенькие красные босоножки. Из-под белой с зелеными горошинами косынки виднелись короткие, словно у подростка, неопределенного цвета волосы. Увидев за спиной Веры рослого Антона, женщина так сильно побледнела, что на ее носу отчетливо выступили коричневые веснушки.

— Томик, не пугайся, это сын председателя вашего колхоза Игната Матвеевича Бирюкова, — на одном дыхании проговорила Вера. — Он приехал, чтобы тебе помочь.

Тиунова словно онемела, а в ее расширившихся карих глазах будто застыл ужас. Вера ласково взяла подругу под локоть, и все трое вошли в светлую кухоньку.

— Что вы так испугались, Тамара? Я, честное слово, не кусаюсь. — Антон развернул удостоверение. — Вот, смотрите: фамилия моя Бирюков, отчество — Игнатьевич.

Бледность с лица Тиуновой постепенно стала сходить, веснушки на носу потускнели. Она даже вроде бы попыталась улыбнуться и тихо проговорила:

— Вас без документа можно узнать, на Игната Матвеевича здорово похожи.

— Ну вот и познакомились.

— Я раньше о вас знала.

— Да? Откуда?

— У Марины Зорькиной фотографию из газеты видела на столе. Марина очень хвалила вас.

— Значит, я хороший. А вы испугались. Чего?

Тамара зябко вздрогнула и обхватила плечи скрещенными на груди руками:

— Я чуть не повесилась…

— «Чуть» за преступление не считается, — Антон улыбнулся. — Кто довел вас до такой жизни?

— Не знаю. Наверное, завещание бабушки Гайдамаковой поперек горла стало нечистой силе.

— Томик, что ты плетешь?! — энергично вклинилась в разговор Вера. — Какая еще «нечистая сила»? Чудес нет!

— Наверно, есть, Верунь…

— О, господи! Помешалась ты, что ли?

— Может, и помешалась.

— Еще не лучше!..

Чтобы успокоить подруг, Бирюков предложил:

— Давайте, девушки, присядем. Говорят, в ногах правды нет.

Все трое, как по команде, сели на табуретки у кухонного стола. Бирюков ободряюще посмотрел на Тиунову:

— Тамара, расскажите все по порядку.

Тиунова поежилась, глянула на Веру, потом — на Антона, опустила глаза и неуверенно, перескакивая с пятого на десятое, стала рассказывать уже известное Бирюкову: как она ухаживала за умирающей Гайдамачихой и как та перед смертью оставила ей все свое состояние, указав в завещании, что Тамара соблюдет одно условие — докончит строительство дома на берегу озера и передаст его в дар колхозу, чтобы в нем оборудовали детский сад имени Викентия Гайдамакова. А еще Елизавета Казимировна передала Тамаре триста рублей наличными специально на похороны и просила, если из этих денег что-то останется, съездить в церковь, чтобы поставить свечечку за упокой души рабы Елизаветы. После поминок у Тамары осталось сто двадцать пять рублей. В один из выходных дней, в средине марта, Тиунова съездила в город, разыскала там церковь возле цирка и на все оставшиеся деньги напокупала свечей. Продававший свечи церковный служитель поинтересовался, кого это она так богато поминает. Не привыкшая врать, Тиунова рассказала всю историю с Гайдамаковой. Служитель посоветовал заказать молебен, но Тамара не знала, что это такое, да и Елизавета Казимировна об этом не просила, и никаких молебнов заказывать не стала.

В Березовку Тиунова вернулась со спокойной душой и чистой совестью. В начале апреля договорилась с бригадиром наемной бригады Асатуром Хачатряном, приехавшим на строительство фермы в Серебровку, что как только бригада закончит колхозную стройку, сразу возьмется за доводку недостроенного дома Гайдамаковой. Потом вдруг Тамаре стало жалко расставаться с внезапно свалившимся богатством и она начала обдумывать, как бы получить в сберкассе завещанные деньги, продать недостроенный особняк, свою избушку и уехать из Березовки вместе с электриком Тумановым. Этими «черными мыслями» Тамара ни с кем не делилась, но неожиданно ей пришло «святое письмо», в котором сообщалось, будто один человек сидел на берегу реки и увидал сошедшего с неба бога. Содержание письма она не запомнила, но в конце там предлагалось переписать это письмо на отдельные листки девять раз и разослать переписанное своим знакомым. Тому, кто не выполнит этого, предсказывалось большое горе. Тамара перепиской заниматься не стала, подумала, что это чей-то розыгрыш, и бросила листок вместе с конвертом в печку. А через неделю и вправду свалилось горе: кто-то забрался в избу и устроил «форменный обыск».

— Что у вас тогда пропало? — спросил Бирюков.

— Из моих вещей — ничего, — тускло ответила Тиунова. — А из сундучка бабушки Гайдамаковой черное платье взяли.

— В карманах этого платья что-нибудь было?

— Ничего не было. После смерти Елизаветы Казимировны я выстирала ее вещички, проутюжила и аккуратно сложила в сундучок.

— Хотя бы предположительно можете сказать, кто побывал в избе?

— Нечистая сила.

Бирюков посмотрел в тревожные глаза Тиуновой:

— Тамара, без рук никакая «сила» не сможет рыться в сундучке. Другое дело, руки могут быть нечистыми. Давайте вместе подумаем: кто мог это сделать?

Тиунова пожала худенькими плечами:

— Я долго думала и ничего не придумала.

— Кто ж вам насчет «нечистой силы» подсказал?

— Павлик на следующий день приходил три рубля на похмелье просить. Я на него напустилась, а он отпираться стал, мол, нечистая сила меня с колдовскими деньгами попутала.

— А сам Павлик этих денег не просил?

— Он только на бутылку всегда клянчил. Надоел до невозможности попрошайничеством. Как-то хотела ему сразу десять рублей дать, чтобы хоть недели две не привязывался. Он посмотрел на меня жалобно, как некормленый теленок, и говорит: «Том, я все равно их за раз прикончу. Лучше буду по троечке у тебя брать, ладно?»

— Накануне «обыска» Павлик не появлялся?

— Утром в тот самый день был, но я ему ни копейки не дала — мелких денег не оказалось. А в конце дня приехала с вечерней дойки и ужаснулась… Это бог меня наказал за то, что хотела присвоить чужое богатство. Я, честное слово, ни рубля бы не присвоила, совесть не позволила бы, но… появлялась же черная мысль…

Бирюкову пришлось потратить не меньше часа, чтобы выяснить у Тамары хронологическую последовательность дальнейших событий. Ее робкие ответы окончательно убедили Антона, что Тиунову самым бессовестным образом шантажировали, вымогая у нее доставшиеся по завещанию деньги. Оказывается, вскоре после «обыска» Тамаре сунули под дверь записку недвусмысленного содержания: «Завтра в полночь поклади десять тысяч на крыльцо. Домовой». Тамара сожгла записку и деньги не положила. Тогда кто-то стал ночью ходить по крыше и загробным голосом, будто из печки, требовать опять же десять тысяч рублей. Несколько раз ровно в полночь то в одном, то в другом окне появлялась похожая на Гайдамачиху женщина в черном платье и осуждающе качала закутанной в платок головой.

— Может быть, мужчина, переодетый женщиной? — уточнил Бирюков.

Тиунова пожала плечами. Настороженно слушавшая Вера оживилась:

— Томик, ты ничего не скрывай!

— Я и так не скрываю, — вяло ответила Тамара.

— Надо было тебе для интереса рублей десять положить на крыльцо и через щелочку поглядеть, кто там на дармовщину захотел красиво пожить.

— Я сто рублей своих положила, их не тронули.

— Значит, в эту ночь не пришли. Надо было еще раз попробовать.

— Приходили, Верунь, но я побоялась посмотреть, кто. Всю ночь, в шифоньере спрятавшись, просидела. Вот почему мне и думается, что не люди требовали с меня деньги. Скажем, если бы Павлик, он бы и рубль подобрал, — Тиунова тревожно глянула на Антона. — Почему сотню не взяли?

— Потому, что поняли, если вы ни за что ни про что выложили на крылечко сто рублей, то, когда побольше напугаетесь, положите и десять тысяч.

— Собственных денег у меня столько нет, а Елизаветы Казимировны деньги я, честное слово, не посмела бы отдать.

— Как вы догадались переделать завещание на колхоз? — спросил Антон.

— Женя Туманов мне давно это подсказывал, но я все тянула. А тут вижу, спасения нет… Пришлось срочно переделать.

— Неужели действительно хотели повеситься?

Тиунова молча кивнула.

— Потом раздумали?

— Испугалась.

— Чего?

— Только петлю к потолку приделала — электросвет погас. Я свечку в лампадке зажгла. На табуретку стала, глянула на окно — там черная женщина головой качает… — Тиунова словно от страха передернула плечами. — Не помню, или табуретка подвернулась, или в обморок я упала… Когда пришла в себя, из носа кровь течет.

Хотела опять в петлю сунуться, но у табуретки ножка оказалась отломленной… Кое-как нашла чистое платье в шифоньере, переоделась, напялила на голову парик и — бегом к озеру, на старую трактовую дорогу, в райцентр…

— Носовой платок у озера не бросали?

— Потеряла я его, не знаю где.

— Как ты еще не додумалась утопиться, — испуганно сказала Вера.

— Я воды боюсь, — тихо проговорила Тиунова.

— А если бы не боялась, дурочка?..

— Не знаю, Верунь…

Выяснив общую картину происшедшего с Тиуновой, Бирюков осторожными вопросами стал выяснять круг ее знакомых, стараясь хотя бы предположительно выйти на след вымогателя. Тамара, откровенно рассказывавшая о себе, внезапно замкнулась, и даже активное подбадривание Веры не помогло вызвать ее на дальнейшую откровенность. Антон быстро изменил тактику и попросил Тамару обрисовать словами служителя церкви, у которого она покупала свечи. По словам Тиуновой, это был угрюмый бородатый старик «в какой-то монашьей рясе».

— Платье Елизаветы Казимировны ему не подойдет? — спросил Бирюков.

Тамара догадалась, куда он клонит, и сделала попытку усмехнуться:

— Нет, конечно. Да я и не рассказывала ему, где живу. Я только о завещании рассказала.

— И старик не пытался ваше место жительства узнать?

— Нет. Пробурчал насчет молебна — и все.

— А среди друзей Павлика не знаете Алексея Резванова?

Тиунова удивленно посмотрела на Антона, затем сразу перевела взгляд на Веру, словно хотела услышать от нее подсказку. Вера промолчала.

— Что вы растерялись? — поторопил Антон.

Тамара опять глянула на Веру:

— Верунь, ты Расстригу помнишь?

— Который грамдисками спекулировал?

— Ну.

— Помню, но фамилии его не знаю.

— Это ж и есть Лешка Резванов, — Тиунова повернулась к Бирюкову. — В Новосибирске мы с ним в одной многоэтажке жили, в соседних подъездах.

— Что он за человек?

— Неплохой сам по себе. Только вот работать не любит. То магнитофонные записи на барахолке продавал, то грампластинки, за которые его много раз сильно били…

— Били? Почему?

— На обычные дешевые пластиночки наклеивал этикетки модных заграничных ансамблей и продавал их втридорога.

— Расстригой его уже в Новосибирске прозвали?

— Ну, на барахолке такую кличку приклеили, а через Павлика, наверное, и шабашники Лешку так называть стали. Он же волосатый, как поп, и всегда с крестом на шее.

— Каким образом Резванов в наемной бригаде оказался? — снова спросил Бирюков.

— Я уговорила Асатура взять Лешку подсобным рабочим, — Тамара потупилась. — Когда в церковь ездила, заехала бывших соседей проведать и во дворе случайно Резванова встретила. Разговорились. Я стала хвалить деревенскую жизнь. Он заинтересовался и попросил для него подыскать здесь какую-нибудь денежную работенку. Я сказала, что в колхозе скотники до зарезу нужны. Лешке эта работа не понравилась. Тут мне на ум пришли шабашники. Лешка обрадовался, говорит: «Годится! С перелетными грачами можно за лето приличный навар подкалымить». Ну, вскоре и подкатил сюда. Первое время вроде ничего работал, а потом Асатур мне жаловался, что работник он никудышный, и говорил, что выгонит Лешку из бригады.

— «Обыск» у вас сделали до приезда Резванова или после?

Тиунова задумалась:

— Наверное, через неделю после того, как я познакомила Лешку с Асатуром.

Бирюков поднялся:

— Тамара, сейчас мы с вами садимся в машину и едем в районную больницу.

— Зачем?

— Дорогой объясню.

— Прямо сейчас надо ехать?

— Немедленно.

— Парик можно надеть?

— Ни в коем случае!

— Я стесняюсь без волос…

— Повяжите голову платком, вам перед народом выступать не придется. Только, пожалуйста, не пугайтесь.

Глава XIV

Бирюков вел «Жигули» на предельно возможной в условиях райцентра скорости. Сидевшая рядом с ним Тиунова боязливо поглядывала на мелькавшие встречные машины и прижималась к спинке сиденья на виражах при обгонах. Несколько минут ехали молча. Видимо, не вытерпев напряжения, Тамара сказала:

— Ой, как быстро вы ездите…

— Надо ковать железо, пока горячо, — не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги, ответил Антон.

— А что мне делать в больнице?

— Ничего. Просто посидите на скамейке под окнами хирургического корпуса, чтобы Алексей Резванов увидел, что вы живы и здоровы.

— Лешка разве там? Что с ним случилось?

— Сам себя перемудрил, — уклончиво сказал Антон.

— А зачем ему меня видеть?

— Это, Томочка, пока секрет фирмы.

— Меня судить будут?

— Осудят того, кто вас чуть до беды не довел.

— А мне что же теперь делать?

— Следователь запишет ваши показания, и поедете домой, в Березовку. Выйдете замуж за Туманова, если захотите, и будете с ним жить да не тужить.

— Откуда вы про Туманова знаете? — удивилась Тиунова.

Бирюков, с прищуром глядя на дорогу, улыбнулся:

— Работа у меня такая.

— Женю теперь и калачом ко мне не заманишь.

— Чего манить — сам придет. Парень он, чувствуется, порядочный.

— Грубоватый маленько… — Тамара помолчала. — Резкие словечки часто с языка срываются.

— Это в одиночестве разбаловался. Заведет семью, попридержит язык.

Тиунова глубоко вздохнула:

— Может быть. Ой, как стыдно… Наделала перепою-лоху. И что дуре втемяшилась в голову нечистая сила?..

— Рассказали бы сразу правду участковому Кротову, тот бы скоренько всю нечисть прибрал к рукам.

— Близок локоть, да не укусишь… Если бы не смерть деда Глухова, может, я и не перепугалась бы так сильно…

— Что, смерть Глухова? — быстро спросил Антон.

— Вернувшись в Березовку после операции, Иван Серапионыч травки у меня попросил. Сделала успокаивающий отвар, старик немножко попил и… умер. Правда, говорят, его в безнадежном состоянии врачи домой отправили, но мне от этого не легче. И зачем, ненормальная, взялась лечить?..

Тиунова, нахохлившись, замолчала. Впереди, среди разлапистых старых сосен, показались двухэтажные корпуса районной больницы. Попросив Тамару посидеть в машине, Бирюков прежде всего зашел к судебно-медицинскому эксперту. Борис Медников настойчиво что-то искал в своем столе. Антон поздоровался с ним за руку.

— Вчерашний день, Боря, ищешь?

— Сигаретку где-то прятал, да не могу найти, — судмедэксперт сокрушенно кашлянул — Ладно, не буду сегодня никотином травиться, подольше проживу.

Антон присел к столу возле телефона.

— Боря, помнишь старика Глухова из Березовки?

— Скорпионыча, причастного к кухтеринским бриллиантам?

— Да.

— Помню, лечился у нас.

— Когда он умер, вскрытие было?

— Его вскрывали при операции за несколько дней до смерти. Рак желудка — в последней стадии. Старик со слезами выпросился из больницы, чтобы умереть в родном селе.

— Понятно. Как Павлик Тиунов?

— Выкарабкается, кризис миновал. Но сегодня разговаривать с ним тебе не разрешат. Рано еще.

— Позже переговорим. Алексей Резванов как себя чувствует?

— Курит втихаря, разгильдяй, в палате. С этим можешь хоть до вечера болтать, — Медников уставился на Антона. — Чего привязался? Нашел Тиунову?

— Нашел. В машине у меня сидит.

— Значит, вскрывать не надо?

— Нет.

— Хочешь анекдот про летающего крокодила?..

— Я уже три раза от тебя его слышал.

— Давно вместе работаем. Пора менять репертуар или разбегаться.

— Лучше измени репертуар, — улыбнулся Бирюков, снял телефонную трубку и торопливо набрал номер следователя Лимакина. Услышав знакомый голос, коротко доложил о том, как чуть ли не случайно отыскал Тамару Тиунову.

— Поздравляю с успехом! — обрадовался следователь. — А я успел провести дактилоскопическую экспертизу сигаретной коробки из кармана Гайдамачихиного платья. Результат интересный: и Алексея Резванова отпечатки пальцев есть, и Павлика Тиунова.

— Прекрасно! Петя, разреши мне сейчас этого Алеху вызвать на откровенность…

— Стоит ли торопиться?

— Душа горит, понимаешь?

Лимакин помолчал:

— Ты, кажется, сегодня на взлете, как влюбленный.

— Угадал! А ты, чувствую, уже отлетался?

— Да нет, как говорит Боря Медников, еще маленько подлетываю, но… низэнько-низэнько…

Антон хохотнул:

— Расправляй, следователь, крылья! Ну что? Иду к Резванову?..

— Иди. Чуть позднее я тоже приду в больницу.

Бирюков резко опустил трубку на телефон, шутливо махнул судмедэксперту пальцами и вышел из кабинета. Нахохленно сидящая в машине Тиунова встретила его молчаливо-тревожным взглядом.

— Тамара, Павлик курит? — сразу спросил ее Антон.

— Никогда не курил, даже в пьяном виде.

— Молодец Павлуша! — Бирюков показал на одну из скамеек под окнами хирургического корпуса. — Сейчас, Томочка, садитесь вон туда и отдыхайте. Из окна напротив, на первом этаже, на вас должен посмотреть Алексей Резванов. Ни слова ему не говорите. Можете только рукой махнуть, будто узнали его и шлете привет. Понятно?

На носу Тиуновой внезапно появились веснушки.

— Понятно, — еле слышно проговорила она.

— Не пугайтесь, пожалуйста. Страшного ничего не будет. Алексей глянет и мигом исчезнет. Ну, благословите меня?..

Тиунова растерялась:

— Я не умею благословлять. Я только утреннюю и вечернюю молитвы знаю.

Антон улыбнулся:

— Это, Томочка, к слову так говорится.

Резванов по-прежнему скучал в палате один. Только теперь он не покуривал тайно в окошко, а, заложив руки за волосатый затылок и вытянувшись вдоль кровати, лежал на спине. Испуганно глянув на вошедшего Бирюкова, Алексей сморщил прыщеватое лицо и уставился болезненным взглядом на загипсованную ногу. Бирюков, придвинув возле кровати поближе к окну табуретку, сказал:

— Итак, Леша, могу тебя обрадовать. Павлик Тиунов пришел в сознание и наверняка будет жить.

Резванов промолчал, словно сказанное его не касалось.

— Ты, кажется, не рад? — спросил Антон.

— Он, козел вонючий, чуть на тот свет меня не отправил, а я должен аплодисментами его выздоровление встречать, — не отрывая взгляда от ноги, пробурчал Алексей.

— В этом надо еще разобраться: кто из вас кого хотел на тот свет отправить.

— Кто за рулем сидел, тот и правил бал.

— Руль можно и со стороны повернуть…

— Мне еще не надоело жить.

— Ты и не намеревался сводить с жизнью счеты, Ты, Лешенька, хотел другу рот закрыть.

Резванов скосил на Антона недобрый взгляд:

— Нужен мне такой друг, как козе — баян. Чего ему рот закрывать?

— Чтобы Павлик не проболтался, что ты вымогал у Тамары деньги.

— Нужны мне Томкины копейки, как…

— Попу — гармонь, икона — папуасу? Знаю я, Леша, этот набор фраз. А ты не копейки, десять тысяч рубликов хотел у Тамары на хапок сорвать. Неужели, дружок, не совестно? Тамара тебе, как порядочному человеку, помогла устроиться в наемную бригаду, а ты отблагодарил ее, называется…

— Я без Томки мог дотолковаться с Асатуром.

— Асатур тебя, мошенника, близко бы к бригаде не подпустил.

— Какой я мошенник?

— Самый настоящий. И мошенник, и вымогатель, и даже… убийцей чуть не стал. Мало, видать, тебя лупцевали на барахолке за отечественные пластинки с импортными наклейками.

Резванов ошарашенно повернулся к Бирюкову.

— Что, Леша, будто новорожденный младенец глаза раскрыл?.. — Антон сделал паузу. — Думал, забрался в глухую деревню и все концы от городских похождений в воду канули? Нет, дорогой, здесь милиция тоже не в бирюльки играет.

— Конечно, вы сейчас можете что угодно мне пришить.

— Я не в ателье работаю, где шьют по заказу.

— Павлик сам говорил, что довел Томку до самоубийства.

— А Тамара говорит, что «нечистая сила», нарядившаяся в украденное из сундучка старушечье платье, десять тысяч у нее вымогала. Кстати, в кармане этого платьишка сигаретная коробка «Космоса» обнаружена, на которой сохранились твои пальчики. У тебя следователь снимал отпечатки пальцев?

— Ну и что?..

— Экспертиза — штука точная.

— И больше ничьих отпечатков на той коробке нет? — с ехидцей ухмыльнулся Резванов.

— Есть Павлика Тиунова, — спокойно ответил Антон. — Но, во-первых, Павлик не курит, и, отправляясь на «дело», ему брать с собой сигареты никакой необходимости нет. Во-вторых, старушечье платье Павлику — за глаза и выше, а тебе — в самый раз. Улавливаешь, что к чему?..

Резванов долго молчал. Наконец опять ухмыльнулся?

— Как Томка могла рассказать, что у нее вымогали деньги, если Павлик довел ее до самоубийства?

Антон грустно посмотрел в тревожно бегающие бесцветные глаза:

— Ну и настырный же ты, Леша. Ничего тебе Павлик подобного не говорил. Ты сам видел через окно, как при свете лампадки пытавшаяся повеситься Тамара упала на пол. Утром следующего дня до Серебровки донеслись разговорчики, что вроде бы она утопилась в Потеряевом озере. И тут ты с перепугу решил пустить в речку с Крутихинского моста Павлика, чтобы он тебя не выдал. А Тамара, кстати говоря, жива и здорова… — Бирюков, поднявшись с табуретки, подошел к окну. — Вон она сидит на скамейке. Приподнимись, погляди…

Резванов, мучительно морщась, придвинулся на край кровати и высунул косматую голову в окно. Напряженно застывшая Тиунова, увидев его, побледнела так, что веснушки на ее курносом лице стали видны издали. Но у нее все-таки хватило сил натянуто улыбнуться и махнуть Резванову рукой. Тот отшатнулся от окна, будто ему залепили хлесткую пощечину.

— Убедился? — сухо спросил Антон.

Резванов вытащил из-под подушки измятую пачку сигарет, пошарив по карманам полосатой пижамы, нашел коробок спичек и бесцеремонно закурил. Несколько раз кряду жадно затянулся.

— Все равно вымогательство мне не пришьете, — хрипло проговорил он.

Бирюков нахмурился:

— Поверь, я — не портной и не собираюсь тебе ничего шить. Ты сам зашьешься на допросе у следователя. Но тогда, Леша, будет поздно. Отвечать, дружок, придется не за вымогательство, где, в общем-то, пустяковое наказание. Будешь ты нести ответственность, говоря юридическим языком, за умышленное причинение Павлику Тиунову тяжкого телесного повреждения, опасного для жизни. По этой статье потолок — восемь лет. Благодари судьбу, что Павлик остался жив, иначе ты мог бы достукаться до двенадцати годиков лишения свободы. Сколько тебе сейчас лет?

— Двадцать скоро будет.

— Рановато свернул на обочину жизни. Неужели ты на самом деле верил в успех своей авантюры? Ну, какой чудак, скажи откровенно, преподнесет тебе десять тысяч на блюдечке с голубой каемочкой?

— Томка трусиха, могла и преподнести колдовские деньги. Они ж шутя ей достались от ведьмы.

— Это пенсия Гайдамаковой за погибшего сына. Почти сорок лет бабка копила, чтобы добрая память о сыне на земле осталась.

Резванов исподлобья посмотрел на Бирюкова:

— Откуда я знал про пенсию. В Серебровке только и болтали о ведьмином завещании. Дескать, вот отвалился Томке Тиуновой дармовой кусок.

— У завистников длинные языки.

— Ну и что мне теперь, капитально сидеть?

— Пока лежи, поправляйся, — Бирюков встретился с Резвановым взглядом. — Слушай, Алексей, где твой крестик?

Резванов нехотя сунул руку в карман пижамы и вытащил оттуда тонкую золотую цепочку с небольшим крестиком.

— Почему снял с шеи? — спросил Антон.

— Не хотел перед следователем козлом выглядеть.

— Значит, понимаешь, что такие цацки не украшают человека?

Резванов промолчал. Словно легок на помине, в палату вошел следователь Лимакин с неизменным своим портфельчиком.

— Не наговорились еще? — спросил он.

— Все, мы с Алексеем нашли общий язык, — ответил Бирюков. — На этом свою миссию заканчиваю.

Лимакин посмотрел на мрачного Резванова:

— Будете менять показания?

— Буду, — чуть помолчав, тихо ответил тот.

Следователь повернулся к Антону:

— Предупреди Тиунову, чтобы подождала меня. Тоже надо допросить.

— Тамара уже предупреждена.

Остаток дня Бирюков провел в райотделе. Настроение было приподнятое. Радовало, что дело обошлось без трупов. Лишь перед концом работы он почувствовал тревожное беспокойство и тут же поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет обещанного звонка Зорькиной. Однако Марина почему-то не звонила. Антон полистал телефонный справочник и стал набирать номер экономиста Березовского колхоза. Телефон оказался занятым. Антон накрутил цифры вторично — в трубке опять зачастили короткие гудки. Он опустил трубку на аппарат, чтобы чуть позднее сделать третью попытку, но телефон вдруг зазвонил сам.

— Уголовный розыск, Бирюков, — привычно ответил Антон.

— Здравствуйте, — послышался знакомый женский голос. — Это Вера Барабанова. Узнали?

— Узнал, Верочка. Здравствуйте, хотя мы с вами сегодня уже здоровались.

В трубке раздался тяжелый вздох:

— Ой, все перепуталось в доме… Товарищ Бирюков, у меня паспорт украли.

Антон нахмурился:

— Когда? Где?

— Дома. Утром был на месте, а после вашего посещения— исчез. Вам не кажется это странным?

— Верочка, я разыскиваю воров, а сам не ворую.

— Ужас… Все-таки посмотрите, пожалуйста, у себя по карманам.

— Сегодня, кажется, не первое апреля?..

— Товарищ Бирюков, вполне серьезно вас прошу.

Антон прощупал карманы пиджака — никакого паспорта там, конечно, не было.

— Вынужден, Верочка, огорчить. Мои карманы чисты, как душа младенца.

— Ужас! Что теперь мне делать?

— Обратитесь в милицию, к начальнику паспортного стола.

— А если сейчас к вам приеду? Можно?..

— Приезжайте, пока я здесь.

В трубке сразу запикали гудки отбоя. Бирюков, откинувшись на спинку стула, задумался. Что-то странное показалось ему в этом внезапном звонке. Как-то необычно говорила Вера Барабанова, но в том, что это был ее перепуганный тревожный голос, сомнения не было. Буквально через полминуты телефон зазвонил вновь. Бирюков настороженно ответил и сразу узнал голос Зорькиной.

— Антон, до тебя невозможно дозвониться, — с упреком сказала Марина. — С кем ты так долго разговаривал?

— Сначала тебе безуспешно названивал, потом мне позвонили.

— А какой Верочке свиданье назначил?

— Ты подслушивала?

— Зачем? Я без подслушивания, как тетя Броня Паутова, насквозь все вижу и все слышу.

— Наверное, твой телефон подключился во время моего разговора с Верой Барабановой?

— Не гадай, все равно не угадаешь. Паспорт не нашел в карманах?

— Нет.

— Поищи еще раз…

Бирюков уловил в тоне Зорькиной игривость.

— Марина, это ты говорила со мной голосом Веры, — почти наугад сказал он.

Зорькина весело рассмеялась:

— Здорово тебя напугала?

— Ну, пугачиха, погоди! Как узнала, что сегодня был у Барабановой в доме?

— Звонила Верочке, чтобы повлияла на Тамару — ничего от тебя не утаивать. А она говорит, что ты без моей поддержки управился, Антон, все ли хорошо с Тамарой?

— Нормально. Трупов не будет.

— Значит, здорово я наколдовала?

— Очень!

— Возьми в помощники — разом покончим с преступностью.

— Беру! Когда приедешь?

— Не знаю, Антон…

В голосе Марины вроде бы мелькнула неуверенность.

— У тебя что-то случилось? — тревожно спросил Бирюков.

— Игнат Матвеевич сегодня с самого утра со мной не разговаривает.

— Это он от расстройства, что скоро останется без экономиста.

— Ты ему рассказал?

— Конечно.

— Ох, кажется, поторопился.

— Что, сердце красавиц склонно к измене?

— Почему?

— Уже передумала.

— Нет, но…

— Марина, никаких «но»! Я сейчас кладу трубку и мчусь на «Жигулях» в Березовку, чтобы утром вернуться сюда вместе с тобой.

— Не будем раздувать прежде времени рекламу. Лучше я сама завтра приеду в управление.

— Паспорт не забудь.

— Не забуду.

— Где тебя встретить?

— Встречать не надо. Как освобожусь, сразу тебе позвоню. А теперь клади трубку.

— Клади ты первая.

— Антон, будь джентльменом…

Они долго еще перепирались друг с другом и в конце концов положили телефонные трубки разом. На следующий день Марина позвонила Антону ровно в полдень. Встретились они у входа в райисполком под золотистой вывеской «ЗАГС».

* * *

Ясным солнечным днем в конце августа, когда сенокосная страда уже завершилась, а уборочная еще не началась, Антон с Мариной ехали вдвоем на отцовских «Жигулях» в Березовку. Одетая в белое нарядное платье, Марина бережно держала на коленях сумочку, где лежало только что полученное свидетельство о заключении брака.

Антон ласково посмотрел на Марину:

— Не жалеешь, что сменила свою красивую фамилию?

Она весело крутнула головой:

— Ни капельки! Только, по-моему, в загсовских документах я от волнения расписалась «Бирукова».

— Первый блин всегда комом.

— Блины-то у меня сразу нормальные получаются, а вот тут маху дала…

С магистрального шоссе свернули на старый тракт, по которому обычно возвращались из загса все березовские молодожены. Вырвавшись из узкой лесной просеки, машина легко взбежала на полого возвышающийся берег Потеряева озера. У проулка, на въезде в село, стояла большая праздничная толпа.

— В чем дело, земляки? — останавливая машину, спросил Антон. — Что за демонстрация?

Словно в ответ ему, стоявший впереди всех Арсентий Ефимович Инюшкин растянул до отказа малиновые меха и торжественно ахнул на двухрядке туш. Антон с Мариной вылезли из машины. Их сразу окружили ликующие селяне. Не успевая пожимать тянущиеся к нему руки, Антон весело отшучивался.

Внезапно откуда-то сбоку раздался громкий жизнерадостный возглас:

— Игнатьич! Обрати внимание на мой свадебный сурприз!..

Антон удивленно повернулся и от души захохотал. Никогда не унывающий «главный специалист района по летающим тарелкам» Иван Васильевич Торчков, прозванный с давних пор в Березовке Кумбрыком, безмятежно улыбаясь, держал над головой транспарант своего собственного изготовления. На длинном куске фанеры крупными кривыми буквами было начертано древесным углем:

«ИЩО ОДИН ПЕТУХ АТКУКАРЕКАЛ!»

INFO

ББК 84 Р7

Ч 49

Черненок М. Я.

Ч 49 Точки пересечения. — Повести. — Новосибирск:

Новосибирское книжное издательство, 1987.— 264 с., ил.

Ч 4702010200-034/М143(03)-87*40-87

Михаил Яковлевич Черненок

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Повести

Редактор А. Б. Шалин

Художник В. И. Трохимюк

Художественный редактор А. Н. Тобух

Технический редактор Н. Т. Федорова

Корректоры Л. И. Коршунова, Л. И. Давыдова

ИБ № 2143. Сдано в набор 03.10.86. Подписано в печать 03.08.87. МН05298. Формат 84X108/32. Бум. книжн. журн. Гарнитура журнальная рубл. Высокая печать. Усл. печ. л. 13,86. Усл. кр. отт. 14, 7. Уч. изд. л. 14,83.

Тираж 30000 экз. Заказ № 76. Цена 1 р 10 к.

Новосибирское книжное издательство. 630132, Новосибирск, ул. Красноярская, 112, Полиграфкомбинат, 630007, Новосибирск, Красный проспект, 22.

…………………..

Сканирование — Беспалов, Николаева

DjVu-кодирование — Беспалов

FB2 — mefysto, 2023

Content

МИХАИЛ ЧЕРНЕНОК
ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ
Повести

ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

ЗАВЕЩАНИЕ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

INFO