Луис Сепульведа

МОБИ ДИК.

Подлинная история белого кита, рассказанная им самим

© Luis Sepúlveda 2019

© А.Н. Мурашов, перевод, предисловие 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Предисловие переводчика

Белый кит капитана Ахава

Двести лет назад, в ноябре 1820 года, у тихоокеанского побережья Южной Америки кит-кашалот атаковал и потопил трехмачтовое китобойное судно «Эссекс» из Нантакета, штат Массачусетс, США. После долгих скитаний из двадцати одного члена экипажа спаслись только восемь человек. Старший помощник капитана Полларда Оуэн Чейз написал в 1821 году «Рассказ о необычайнейшем и ужасном кораблекрушении китобойного судна “Эссекс“». Однако тот кашалот не был белым.

Легенда соединила его с другим кашалотом, который действительно был альбиносом, и притом очень большого размера. Ему дали имя Моча́ Дик по названию острова Моча у чилийского побережья. Он много раз нападал на китобойные суда. В майском номере «Никербокера, или Нью-Йоркского ежемесячного журнала» за 1839 год Джеремия Рейнольдс описал такое нападение. А в 1810—30-х годах их произошло больше ста. Возможно, память о ките-убийце и катастрофе «Эссекса» и сохранилась бы до наших дней, но вряд ли кто-нибудь вспомнил бы про Оуэна Чейза или Джеремию Рейнольдса, если бы в 1850 году их повествования не побудили взяться за перо одного из величайших американских писателей Германа Мелвилла. И Мелвилл написал роман «Моби Дик».

В этом романе о китобоях и белом кашалоте-убийце Моби Дике корабль тоже отбывает из Нантакета, а имя кита напоминает о Моче Дике. Однако сам по себе сюжет погони за китом не объясняет, почему в американской и мировой литературе роман Мелвилла приобрел такое значение, что лишь немногим уступает «Дон Кихоту». Дело в том, что Мелвилл нашел Моби Дику достойного противника – капитана Ахава.

Ахав одержим ненавистью к великому белому киту и маниакально хочет убить его. Для повествователя, моряка Измаила, который завербовался на судно Ахава, чувства капитана непонятны.

Два имени, Измаил и Ахав, отсылают читателя к Библии. Измаил – сын Авраама от служанки. С Авраама начинается религия Иеговы, давшая начало христианству, иудаизму и исламу, так что его считают «отцом веры». В жизни Измаила для Мелвилла, возможно, важно то, что он был изгнан отцом из дома, то, что он жил разбоем в пустыне и умер в конце концов как праведник. Поэтому своему рассказчику, наблюдателю по сути дела, автор дает это имя. А вот Ахав – израильский царь-богоборец, отступивший от Иеговы, единого невидимого Бога. Ахав приносил жертвы идолам и истреблял пророков.

То, что персонажи Мелвилла носят библейские имена, не странно. В протестантской, пуританской Америке чтение Ветхого Завета было повседневной практикой, и детям охотно давали ветхозаветные имена. Однако Мелвилл мог назвать своих персонажей иначе, но Ветхий Завет был для него не просто священной книгой, в том числе историей христианства, но во многом книгой о китах, или, как часто именует их писатель в романе, левиафанах.

Две части Ветхого Завета связаны с китом или его аналогом, чудовищем левиафаном. Это Книга Ионы и Книга Иова. Пророку Ионе единый Бог, Иегова, повелевает возвестить гибель большому богатому городу Ниневии в Персии. Иона боится ярости ниневитян и бежит в малоазийский город Тарсис на корабле. Поднимается страшная буря, и моряки, узнав, что вероятный виновник ее – Иона, прогневивший своего Бога бегством, выбрасывают его в море. Буря тут же утихает. Иону проглатывает кит, в его чреве он находится три дня, после чего выходит из него невредимым на берег и отправляется в Ниневию. Таким образом, Кит – спаситель Ионы, посланный Богом. Книга заканчивается благополучно: ниневитяне раскаются в грехах, и Иегова решает пощадить город.

В книге Ионы есть и угроза кораблекрушения, и кит, выглядящий довольно страшно, хотя и выступающий в роли спасителя. То, что кит, как и буря, послан Богом, связывает его с левиафаном Книги Иова. В ней левиафан предстает высшей демонстрацией мощи Иеговы. Сокрушенному горем праведнику Иову голос Бога из бури говорит о чудовищном величии левиафана, рядом с которым человек – слабое маленькое существо. Психолог Карл Густав Юнг посчитал Иегову в этой книге попросту «аморальным» («Ответ Иову») и приписал нравственную победу в споре с Ним Иову. Но все, вероятно, сложнее. Во-первых, Творец приходит и отвечает именно слабому страдающему маленькому Иову, а не громадному левиафану. То есть происходит невероятное: Иов сумел вызвать Творца на суд! Во-вторых, услышав голос из бури, Иов говорит Богу: раньше я слышал о Тебе, а теперь увидел Тебя. Однако здесь непонятно, что́ увидел Иов, если Бог был только голосом. Эта сцена следует за описанием мифического животного. Таким образом получается, что в образе левиафана Иов «видит» подобие самого Бога. Юнг, впрочем, отмечает териоморфный (подобный животному) облик Иеговы, современный созданию «Иова». Можно предположить, что в сознании иудеев той древней эпохи проявление Невидимого еще не лишилось животных черт. Хотя, с другой стороны, «аморальный» и подобный животному бог, конечно, не стал бы открыто судиться с человеком, не ответил бы ему даже словами о своем бесконечном величии – тем более не признал бы его невиновным.

У Мелвилла Ахав-богоборец преследует, как видно, не просто кита. Он враждует с высшим проявлением сверхчеловеческого могущества, природного или божественного. Моби Дик – и кит, и левиафан – топит его корабль. Состязаться с этим могуществом нечестивый Ахав не может. Он может только бросить вызов. Мелвилл не настаивает на героизме своего трагического персонажа, скорее властный и жестокий Ахав сам уподобляется своему противнику, «чудовищу левиафану», белому киту. Но следует напомнить, что праведный страдалец Иов оправдан Богом, а у Мелвилла, наоборот, окрас кашалота может указывать на библейское значение белого цвета: он символизирует оправданность и невинность Моби Дика.

Именно таким предстает великий белый кит острова Моча в книге Луиса Сепульведы, реконструирующего события, которые могли привести к нападению кашалотов на «Эссекс» и другие китобойные суда.

Александр Мурашов

И киты выходили

подкарауливать Бога среди

танцующих полос воды.

Омеро Аридхис. Глаз кита

Глаз кита издалека запечатлевает то, что видит у людей. Он хранит тайны, которых мы не должны знать.

Плиний Старший. Естественная история

Древний язык моря

В одно утро 2014 года, когда в Южном полушарии было лето, неподалеку от Пуэрто-Монт, в Чили, на галечном пляже появился кит-кашалот длиной в пятнадцать метров. Он был странного пепельного цвета. Он не двигался.

Одни рыбаки говорили о том, что, возможно, он потерял ориентацию в пространстве, другие – что он, вероятно, отравился всем этим мусором, плавающим в море, и глубокое скорбное молчание стало погребальным приношением от всех нас, окружавших огромное морское животное под серым небом Южного полушария.

Кашалот, покачиваемый мелкими волнами отлива, пролежал едва ли два часа, когда к берегу приблизился корабль и бросил якорь на небольшом расстоянии. С корабля в воду спрыгнули люди, вооруженные толстыми крюками, которыми они зацепили хвост животного. Вскоре корабль медленно развернулся носом на юг, волоча за собой безжизненное тело морского гиганта.

– Что будет с китом? – спросил я рыбака, который, держа шапку в руках, смотрел, как удаляется корабль.

– Хотят почтить его. Когда выйдут в открытое море, вскроют тело и выпотрошат, чтобы не держалось на поверхности, потом дадут ему утонуть в холодной океанской глубине, – низким голосом ответил рыбак.

Скоро корабль и кит затерялись меж смутными очертаниями островов. Люди стали расходиться, но один мальчик остался, пристально глядя в море. Его темные глаза тщательно изучали горизонт, две слезы скатились по его лицу.

– У меня тоже печально на душе. Ты местный? – обратился я к нему в знак приветствия.

Мальчик уселся на гальку, прежде чем ответить, и я последовал его примеру.

– Конечно. Я лафкенче. Знаешь, что это значит? – спросил он.

– «Люди моря», – ответил я.

– Почему ты грустишь? – захотел он узнать.

– Из-за кита. Что с ним такое стряслось?

– Для тебя это просто мертвый кит, а для меня гораздо больше. Твоя печаль – не то, что моя.

Мы провели какое-то время молча, слушая размеренный шум волн, набегавших и спадавших, а потом он протянул мне что-то, что было по размеру больше его ладони.

Раковину одного очень ценного морского моллюска, твердую, как камень, морщинистую снаружи и жемчужно-белую изнутри.

– Приложи ее к уху, и кит будет говорить с тобой, – сказал лафкенче и ушел.

Память кита говорит о человеке

Человеку всегда внушали страх мои размеры, он чувствовал неудовлетворение, потому что не мог овладеть мной. «Зачем нужно такое большое животное?» – спрашивал себя человек с начала времен. А я наблюдал за ним, когда он впервые подошел к морю и обнаружил, что тело его не пригодно для исследования пучин, но что он может использовать что-то плавучее и бросить вызов стихии волн.

И я видел человека, когда он передвигался по морской поверхности на четырех утлых досках, мы смотрели друг на друга, благоразумно соблюдая дистанцию, и я испытывал любопытство и изумление, глядя на его усилия. Меня восхищало, с какой смелостью и какой настойчивостью атакует он морскую зыбь. Он плавал на судах, которые не заходили на небольшую глубину, так как не выдерживали столкновения с рифами и трения об острые кораллы.

«Он еще научится», – говорил я себе, поскольку видел, как человек отчаян и настойчив, хотя он и водил пока свои суда, не теряя из виду берега, робея вступить в схватку с далеким горизонтом.

И человек быстро научился передвигаться по морю. И так же, как я, кит лунного цвета, узнал от другого кита, а тот – от еще одного, тайну прибоя и течений, человек делился с себе подобными всем, что узнавал, и в море людей появлялось все больше. Корабли становились крупнее, они могли теперь ловить ветер гладкими поверхностями, называвшимися парусами. Вскоре люди овладели секретом звездного неба, указывающего путь по воде. Они отважились плавать по ночам и перестали бояться горизонта.

Иногда мы встречались в неизмеримом одиночестве океана, и я, кит лунного цвета, поднимался к поверхности, чтобы дышать, а они с бортов своих кораблей дивились мне, и я не видел угрозы, только их удивление, когда эти моряки указывали друг другу на меня и восклицали: «Вон там белый кит!» Я никогда не подплывал слишком близко к кораблям. Я уважал этих моряков за храбрость и считал их обитателями моря, как и я сам.

Так проходил за годом год, за веком век, время двигалось по кругу, размеченному холодом или теплом, которые ветер и течения приносили с собой. Человек был занят неопределенностью своей судьбы, а я бороздил свой соленый удел – от первых дней до самого конца жизни.

Кит говорит о своем мире

Я, кит лунного цвета, живу в море, на границе которого восходит над берегом день и на горизонте которого погружается в волны солнце, уступая место звездам. Воды в нем холодные, разделенные ледяными потоками, приходящими из отдаленных пределов, где все белое.

Море там превращается в одну огромную скалу соляного цвета.

Она растет, когда ночи становятся очень длинными, и уменьшается в размерах, когда дни кажутся бесконечными.

На берегу этого моря живет мало людей, леса подступают почти к самой воде. Я часто опускаюсь в подводные бездны, недосягаемые для других животных. Благодаря огромным легким я могу долго находиться на глубине, не выныривая, чтобы вздохнуть. А когда я все же выплываю из морской пучины, то из отверстия на спине выходит воздух, который я вдохнул прежде, и я заново наполняю легкие, чтобы погрузиться обратно. Я плыву в темноте, издавая большой головой щелчки, и когда эти звуки возвращаются ко мне, я знаю, что впереди препятствие. Щелчки мощные, они оглушают кальмара – мою любимую добычу.

Когда я нахожусь почти на поверхности моря, я одним глазом оглядываю берег и все, что на нем. Мой другой глаз устремлен к горизонту.

Я плыву, и по мере того как вода вокруг холодеет, полоса земли крошится на острова, разделенные глубокими темными протоками, или прорезается фьордами с высокими крутыми берегами. Эти тихие воды – место, предназначенное для встречи с самками и спаривания.

Я, кит лунного цвета, – из породы кашалотов, из вида, обитающего возле островов и фьордов. В какой-то момент, уже неразличимый в таинственной бездне времени, другие кашалоты лунного цвета завели обряд спаривания. Для этого они поднимались из глубин и выпрыгивали из воды, замирали в воздухе, а затем падали вниз хребтом, производя большие пенные всплески, и погружались, колотя воду хвостами, опускались почти до морского дна и поднимались вновь для быстрого прыжка. Выпрыгивая так, что тела казались подвешенными к небу, самцы-кашалоты заверяли самок в своей жизненной силе и ловкости, и самки спаривались с ними. После такого обряда одна самка родила меня, кашалота лунного цвета, родила в холодном море, окружающем остров, который люди называют Моча, и я унаследовал силу и ловкость всех самцов моей стаи. Я сосал густое молоко матери, которая вместе с кашалотами-самцами защищала меня, пока я не достиг размера, подобающего самому большому созданию в океане, и не смог жить в полном одиночестве.

Мой мир – это мир молчания. Никто не стонет, не кричит, не ворчит, не визжит под зыбью вод, и лишь мы, самые крупные создания, порой нарушаем тишину. Мы, кашалоты, испускаем щелканье и треск, голубые киты и черные дельфины ориентируются с помощью мелодичных песен; обычные дельфины совершают долгие путешествия, держась одной стаей посредством свистков. А на поверхности моря, наоборот, непрестанно слышны голос ветра, удары волн, гогот чаек и бакланов, а иногда – голос того, кто менее приспособлен жить в море: человека.

Кит рассказывает, что он узнал о человеке

Далеко от берега в открытом море я увидел большой корабль. Это было прекрасное судно с тремя мачтами, вонзающимися в небо, паруса на них раздувались ветром.

Он изящно передвигался по морю, преодолевая волны, и моряки на палубе прилагали усилия, чтобы не сбиться с курса. Я нырял, плыл навстречу кораблю и поднимался на поверхность, пока не приблизился к нему с подветренной стороны, чтобы сопровождать его.

Люди увидели меня и стали кричать в изумлении: «Белый кит!» – но тогда резкий свисток отозвал их от борта и заставил вернуться к своим занятиям. Не впервые я подплыл к кораблю. Меня всегда забавляли крики удивления и восхищения. И нередко я приветствовал моряков, подскакивая над водой и ударяя хвостом по поверхности, прежде чем погрузиться. Поведение моряков на этом судне показалось мне странным, и я подумал, что, возможно, они привыкли видеть в море китов. Сам я привык видеть корабли: одни шли в теплые моря, другие в холодные. Там, где заканчивается берег того моря, в котором живу я, оно соединяется с другим, в котором я никогда не был и куда не поплыву, потому что ярость волн там настолько велика, что никакая сила с ней не справится. Слишком велик риск того, что прибой швырнет тебя и разорвет о рифы. Люди называют то место, где соединяются два моря, мысом Горн, и вздрагивают, когда произносят это название.

Хотя моряки не обращали на меня внимания, я решил все же проплыть некоторое время вместе с кораблем. Потом, поднявшись из воды в четвертый раз, я увидел другое судно, идущее в том же направлении.

Это был величавый корабль, раздутые паруса придавали ему бо́льшую скорость, чем у первого, и вскоре он его нагнал. Меня заинтересовало, чем обернется встреча людей в море. Когда мы, киты, оказываемся рядом, для спаривания ли, для того, чтобы позаботиться о родящих самках и об их детенышах, мы движемся кругами, подпрыгиваем, падаем на спину и плывем по водной глади, отталкиваясь хвостовыми плавниками. Мы выражаем при встрече радость, выдыхая с силой воздух из легких и вращая телом на месте. Мы поем, издаем свистки и потрескивания. А что сделают люди, чтобы выразить свою радость? Когда более быстрый корабль подошел к другому, я услышал шум, как грохот черных туч во время бури. Он был страшней, чем тот, что при вспышке молнии раздирает воздух и ударяется о скалы или волны. Такое приветствие, в котором не слышались никакой радости, оказалось у людей. В боках обоих кораблей открылись черные пасти, изрыгающие огонь, опять раздался ужасный шум. И затем первый корабль загорелся, с него стали падать в море пылающие снасти, вспыхнули мачты, на которых держались паруса, и рухнули под крики, полные ненависти, страха и отчаяния, испускаемые людьми, которые прыгали с бортов в воду.

Наполовину разрушенный, первый корабль быстро затонул, а второй стал удаляться, оглашая все вокруг суматошными торжествующими криками победителей. На поверхности воды остались тела побежденных, некоторые пытались удержаться на плаву, но их силы быстро иссякли, и они тоже превратились в неподвижные пятна, колыхаемые волнами.

Странным показалось мне поведение людей при встрече в море. Маленькая сардинка не нападает на другую сардинку, медлительная черепаха – на другую черепаху, прожорливая акула – на акулу. Похоже, люди единственные из существ, нападающие на подобных себе. Это мне не понравилось в них.

Кит говорит о встрече с другим китом

Однажды в ясный день, когда море пребывало в покое, я направился в холодные воды, ища себе в пищу кальмаров. Одним глазом я наблюдал за далеким берегом, а другим – за тем, как море сливается с небом на горизонте, где не было ни одного облака.

Когда я в очередной раз поднялся из воды, чтобы вдохнуть, я услышал знакомое пение кита-гринды, но это было не то пение, которым киты призывают друг друга туда, где изобилует добыча, и не печальная песнь скорби.

Когда умирает детеныш гринды, его мать, или мать матери, или одна из старых самок, уже не способных рожать, сжимает его ртом и перемещается так целыми днями, пока его тело не теряет упругость и не начинает разрываться, и она его отпускает, зная, что оно не поплывет по течению, а исчезнет в молчании глубин. Другие гринды сопровождают ее и повторяют песнь скорби, чтобы разделить ее всей стаей и отпугнуть хищников, которые могут напасть на самку, несущую тело детеныша, поскольку дни, проведенные без еды, истощают ее.

Но пение этой гринды не было ни призывом, ни песнью скорби. Оно было стоном боли. Я погрузился, издал щелканье, которое, не обладая ни формой, ни весом, проделало свой путь по глубоким водам и, вернувшись ко мне, указало, где находится гринда.

Я увидел, поплыв навстречу, что ее тело наполовину поднимается над водой. Из спины торчала палка с куском веревки, прикрепленной к кольцу.

Я расположился сбоку от этого кита и, медленно двигаясь, отыскал его глаз, чтобы он отразился в моем. У нас, китов всех видов, глаза маленькие сравнительно с громадами тел, мы общаемся с помощью пения или щелканья, но, главное, общаемся глазами. В глазах отражается то, что мы видим, и то, что видели.

В глазу гринды я увидел, что палка, торчащая из его спины, – это гарпун, человеческое изобретение. Гарпун пробил его легкие, поэтому он почти не мог дышать.

В глазу гринды было предостережение: люди начали охотиться на нас, море теперь бороздит много кораблей, моряки с которых хотят убивать китов. Они называются китобоями.

Но больше ничего я не узнал по глазу гринды, потому что безмолвие морских пучин потребовало, чтобы стихли звуки в воздухе и в его раненных легких. Вскоре я услышал песнь скорби, ее пели другие киты его вида. Они приблизились к нему, погружаясь и вновь показываясь на поверхности. Так они совершали круговое движение, выражавшее печаль, которая должна была продолжаться, пока море не поглотит его тело.

Кит говорит о намерениях людей

После встречи с китом-гриндой я вернулся к своей стае, находившейся невдалеке от острова Моча. Два самца и несколько самок перемещались согласованным ходом, сторожа самку, которая кормила детеныша, родившегося в мое отсутствие.

Я подплыл к старшему из самцов, уже многократно прерывавшему свое уединение, чтобы спариваться и заботиться о детенышах. Его возраст был понятен по сотням паразитов, маленьких рачков, спутников, которые живут на нашем теле, не беспокоя нас, потому что питаются водорослями, тоже находящимися на наших спинах. Когда мы задерживаемся на поверхности, эти водоросли служат пищей морским птицам.

Я с почтением приблизился к этому киту и подплыл к его глазу, чтобы передать ему то, что видел. Я надеялся, что он все объяснит мне, чтобы я понял, что произошло.

Он знал все, что было известно и мне. Так же, как и я, другой кит лунного цвета, как многие другие киты, благодаря которым не прерывалась цепь существования нашего вида, видел людей сначала на малых суденышках, потом на других, побольше, наблюдал, как они переставали испытывать страх перед горизонтом и начинали все смелее прокладывать путь среди волн.

Потом глаз старого кашалота поведал мне о странствии, которое он совершил вместе с голубым китом. Тогда он впервые узнал про опасность, исходящую от китобоев. Старый кашалот хотел знать больше, и голубой кит предложил ему направиться в теплые воды, чтобы посмотреть на таких людей.

Они плыли возле поверхности. Приподнимались дышать и опять окунались много раз, пока не достигли берега, который показался старому кашалоту странным, но красивым, потому что сами звезды, казалось, жили там вместе с людьми и сверкали для них.

Голубой кит сказал ему тогда, что сияют не звезды, а нечто, называющееся у людей лампами, и что в этих лампах горит часть нашего тела. Люди охотились на нас не ради пропитания, а ради жира наших внутренностей, который, сгорая, освещал жилища людей. Они убивали нас не из страха перед нашим видом, они поступали так, потому что боялись темноты. А у китов был свет, избавлявший людей от мрака.

«Люди, – подумал я, – такие маленькие существа и такие неумолимые враги». Но в глазу старого кашалота я увидел, что на берегу, далеко от острова Моча, были и другие люди, называвшиеся «лафкенче», или «морской народ».

Они брали на берегу все необходимое для жизни и воздавали хвалу щедрости моря, исполняя древний обряд. Собрав пропитание, они шли в ближайший лес, который называли «лему», просили у леса разрешения взять стволы и сучья, потом приносили их на песчаный берег и разжигали там костры, отблеск которых отражался в беспокойных водах. Тогда мы, киты и дельфины, поднимались из моря и приветствовали этих людей прыжками, а они отвечали нам веселыми криками.

Но не все люди походили на этот «народ моря».

Мы, киты и дельфины, слышали, как морские люди встревоженно говорят о «других», которые прибывали из дальних мест. Их становилось все больше. Эти «другие» брали у леса, у земли и у моря все, что хотели, не прося позволения и не выражая никакой благодарности. Китобои принадлежали к этому «другому» виду людей. Они охотились на нас, потому что люди из еще более дальних от острова Моча мест пришли из мира неблагодарности и алчности.

– Так что настало время, – сказало мне око старого кашалота, – покинуть эти воды и скрыться в безмерности океана. Как только детеныш закончит питаться молоком матери, мы уйдем далеко, очень далеко и будем ждать.

Я с волнением спросил, чего мы будем ждать.

– Тебя, – ответил глаз старого кашалота, и он опустил веко, давая понять, что больше не станет отвечать на вопросы.

Кит говорит о своей великой тайне

Времена года сменялись, дни становились короче, света меньше. Отлучение детеныша от сосцов матери совпало с перелетом птиц в более теплые районы и с сильными дождями, стершими очертания острова.

Размер детеныша достигнул двух третей размера взрослого кашалота, и он был готов к путешествию на бесконечный простор моря.

И я тоже чувствовал, что силен и готов отправиться в глубокие воды, где меня ждало одиночество, прерываемое только тогда, когда я улавливал щелканье старого кашалота. Я быстро плыл на его зов. Там меня ждала вся стая, хотя я и не знал, почему и зачем.

Самки, самцы и подросший кашалот-детеныш удалялись по отдельности и исчезали в огромном океане. Мы со старым китом оставались вдвоем.

Однажды он подплыл ко мне и подплыл к моему глазу.

– Хочешь знать, почему мы надеемся на тебя? – заговорил его глаз с моим. – Я открою тебе тайну, великую тайну морей, но прежде я должен передать тебе кое-что, слышанное мной от другого кита, такого же старого, как я теперь, а он услышал это еще от одного, такого же старого, как он.

– Тебе не предстоит дальний путь или, по крайней мере, пока еще твое странствие не будет долгим. Как ты знаешь, на том острове, что люди называют Моча, живут только птицы и маленькие лесные звери. И еще ты знаешь, что в проливе, отделяющем остров от земли, не живут ни киты, ни дельфины, вовсе не потому, что там мелко или течения могут бросить нас на скалы.

Люди, обитающие на берегу, лафкенче, морской народ, по какой-то причине, ускользающей от нашего понимания, насторожены прибытием чужестранцев, тех, что берут все, даже в чем не нуждаются, прибытием китобоев, которые убивают нас, чтобы завладеть светом, затаенном в наших телах, – они умеют его зажигать.

Лафкенче, морскому народу, известно, что придет еще много людей, их жадность увеличится, и никакая сила не сможет им противостоять. Они готовятся к большому путешествию за горизонт, туда, куда никогда не плавал ни один кит, как бы силен он ни был, на пажити солнца, куда чужеземцы не смогут приплыть, как бы быстры и велики не были их корабли. Но лафкенче тоже люди, они не могут долго плыть, не теряя последних сил, не могут погружаться, чтобы увеличить скорость, не умеют находить путь на глубине, не способны издавать щелканье, которое предупредит их в темноте о препятствиях впереди. Но каждый из них с рождения знает дорогу в то место за горизонтом, куда не доберутся чужеземцы, завоеватели и китобои.

В водах между островом Моча и берегом живут четыре очень старые самки китов, они живут там с начала времен. Они первые, единственные и последние киты тремпулькаве. Только они видят в ночной темноте, потому что днем они превращаются в четырех старых женщин из народа лафкенче, а когда солнце опускается за горизонт в свое далекое жилище, они приходят на берег, погружаются в воду и через некоторое время выныривают, превратившись опять в четырех китов. Их назначение – готовить нас к дальнему путешествию.

Тебе кажется непонятным то, что я рассказываю? – продолжал старый кашалот. – Ты должен знать, что между китами и лафкенче существует договор, древний, как само море. Киты большие и сильные, люди маленькие и хрупкие. Мы, киты, можем плавать на большие расстояния, но только люди знают дорогу в то место, где мы будем в безопасности.

Когда умирает кит, мы чувствуем печаль и сопровождаем его тело, пока оно не потонет. Когда умирает один из лафкенче, они тоже страдают, печалятся и ждут ночи, чтобы принести его на берег, потому что знают, что одна из четырех китовых самок, тремпулькаве, перенесет тело на остров. Там, подобно тому, как рак меняет панцирь, мертвый выходит из своего тела, легкий, как воздух, и ждет вместе с другими из своего рода, умершими раньше него.

Этот остров называют еще «нгил ченмайве», место сбора перед великим путешествием. Когда придет пора умереть последнему из лафкенче, он, будучи один, должен будет прийти в одно определенное место на берегу, там, где волна касается земли. Это произойдет ночью, чтобы четырем старым самкам тремпулькаве было легче перенести его на остров. Тогда, наконец, соберется весь род, и, легкие, как ветер, они усядутся на спины четырех старых самок и отправятся в путь. Мы, все киты и все дельфины, будем сопровождать их и защищать от опасностей, так что у них будет самая могучая охрана.

А твое назначение, молодой кашалот лунного цвета, – оставаться в проливе между землей и островом Моча, заботиться о четырех старых самках, мы же будем ждать вас на бесконечном просторе океана, чтобы отправиться в великое путешествие.

Вот что рассказал старый кашалот и следом погрузился в воду, хлопая хвостом по ней.

Я же, белый кашалот лунного цвета, наполнил легкие воздухом и взял направление на остров.

Кит рассказывает о времени, проведенном между берегом и островом Моча

Когда я прибыл в широкий пролив, отделяющий остров Моча от берега, спокойные дни стали протекать с медлительностью приливов и отливов. Мне хватало пищи, потому что течения приносили кальмаров и осьминогов, покинувших свои убежища на морском дне. Когда выходило солнце, я наполовину поднимался из воды и так передвигался, поглядывая одним глазом на берег, на котором лафкенче во время отлива собирали моллюсков – мидий и петушков, отделяли других моллюсков, морское блюдце, от скал или шли к невысоким каменным оградам неподалеку от берега и доставали из оставшихся между этими оградами суматошных рыб.

А другим глазом я смотрел на остров, с его густой зеленью и высокими деревьями. Его окутывало глубокое молчание, густое, как туман, едва нарушаемое выкриками морских птиц. Только тюлени иногда отдыхали на галечном пляже и резвились, уверенные, что люди не помешают им.

По ночам я искал четырех старых самок и, поскольку не находил их, стал думать, что, может быть, старый кашалот ошибся и у меня нет никаких причин оставаться здесь. Но однажды ночью во время прилива я услышал сетования и печальные голоса лафкенче и увидел, что толпа несет тело мертвеца на берег.

Его положили лицом к небу, с раскинутыми руками, в каждую из которых вложили пять камней, отражавших свет Луны и звезд.

– Тремпулькаве! – прокричали люди в сторону близкого темного леса и удалились. Когда последний из них скрылся в своем доме, из чащи показались четыре старухи. Усталыми шагами, свойственными их возрасту, они вышли на пляж, голые, прикрытые распущенными длинными седыми волосами. Достигнув лежавшего тела, они с бормотанием выхватили камни из рук мертвеца. Одна из них стремительно вошла в воду, погрузилась – и через несколько мгновений кит, небольшой, похожий на гринду, с темной кожей, вынырнул и подплыл к берегу, и три оставшиеся старухи водрузили ему на спину мертвое тело.

Потом они тоже бросились в море, и четыре кита, держась на поверхности, направились к острову, ударяя хвостами по воде и разбивая отражение Луны.

Их тела казались древними, как само время. Ни единого местечка на них не осталось свободным от паразитов, от морских блюдец, раков, морских звезд, поллиципесов и других моллюсков всех размеров и цветов, и блестящих камешков, которыми лафкенче оплачивали перемещение мертвецов на остров.

Когда их миссия была окончена, четыре старые китовые самки вернулись на берег и, едва коснувшись его, уменьшились. Их горбатые спины стали согбенными плечами, мощные хвосты – тощими и слабыми ногами. Покрываясь длинными седыми космами, они медленными шагами направились к сумрачному лесу и исчезли в его тьме.

Много раз я видел с тех пор странствие старых самок с мертвыми телами на остров. Но видел и то, что число лафкенче оставалось немалым, они рожали детей, которые росли долго, окруженные радостью, и по этому я мог судить, что мне придется еще много времени провести в ожидании того, что последний из их рода приготовится к великому путешествию.

Кит рассказывает о времени ожидания

Сменялись времена года, так же как дни бури и штиля. Когда начинало смеркаться, я проплывал по проливу между островом и землей от одного конца до другого в настороженном одиночестве или сопровождал четырех самок в их погребальном плавании.

Они приветствовали меня фырканьем, выражавшим благодарность, когда поднимались, чтобы выдохнуть воздух из легких.

С приближением зари, когда единственный обитатель неба – звезда, называемая денницей, я удалялся от пролива в открытое море. Там, утомленный ночным бдением, я наполнял легкие, вытягивал тело и замирал, пока не принимал вертикального положения, так что моя могучая голова почти касалась поверхности.

И засыпал.

И видел сны.

Мне снилось то место, куда все мы, киты, отправимся под предводительством лафкенче. В убежище солнца море всегда прозрачное и тихое, стаи кальмаров неистощимы, сильные волны не мешают при спаривании, и, избавленные от всех угроз, кашалот и финвал покажут великолепие своих тел малому полосатику, самому маленькому из китов. Море там будет изобильно мелкими животными, на счастье голубому киту, горбачу и всем усатым китам, которые откроют рты, чтобы вода стекала в них – потом они вытолкнут ее через усы, и она оставит им в глотке вкусную для них еду – планктон. Дельфины с серебристыми спинами и нарвалы с длинным бивнем будут оспаривать без ссор друг у друга плоских рыб, покрытых песком на морском дне.

Иногда, в оцепенении сна, я чувствовал близость кораблей, но сохранял вертикальное положение, и лишь конечная часть моей головы поднималась на поверхность, как скала. Так я мог слышать голоса людей, сам не показываясь им на глаза.

Слушая их в покое и тишине, я узнал тогда, что много судов плавает для того, чтобы охотиться на нас, и им нужно не только масло для ламп, но и оберегающий наши тела жир, и еще нечто драгоценное, называющееся серой амброй, с помощью которой воде передают ароматы цветов и трав. Люди смазывали такой водой тело, чтобы скрыть собственные настоящие запахи.

Когда солнце, возвращаясь к своему очагу, окрашивало красным горизонт, я возвращался в пролив между островом и берегом, чтобы охранять старых самок и заботиться о них – и ждать.

Кит рассказывает о первой встрече с китобоями

Однажды ненастной ночью лафкенче совершали свой обряд с мертвецом, которого положили на берег, исхлестанный волнами и дождем.

Как обычно, они раскинули ему руки и положили в каждую по пять камушков, отражавших яркие молнии, которые сверкали над островом. Сквозь ливень они прокричали: «Тремпулькаве!» И четыре старухи с длинными белыми космами еще раз повторили то, что делали с незапамятных времен: сначала одна бросилась в воду, всплыла, превратившись в самку кита, а потом три других, погрузив на ее спину покойника, тоже метнулись в разъяренное море.

Я сопроводил четырех самок с их грузом туда, куда они направлялись, наблюдая одним глазом за тем, как они преодолевают громадные волны. Другим глазом я увидел, что в пролив входит корабль, освещенный грозовыми вспышками.

Сперва я подумал, что это судно ищет у берега острова прибежища, где бы переждать бурю, но потом раздался среди шума волн и ветра крик:

– Прямо по курсу киты!

На судне подняли еще больше парусов, чтобы поймать ветер, и оно побежало прямо на нас.

Мы с четырьмя старыми самками находились в середине пролива. Я видел, как самки медленно продолжают свой путь, не подозревая об опасности. Другим глазом я наблюдал, как приближается корабль китобоев.

Я никогда не сталкивался с ними прежде и не знал, что предпринять. Я хотел было атаковать их, но расстояние между мной и ними не позволяло погрузиться достаточно глубоко, чтобы набрать скорость и силу удара, и тогда я вспомнил кое-что, о чем говорили лафкенче.

Они были уверены, что чужеземцы в своей алчности всегда хотят большего, а я, кашалот лунного цвета, по размеру представлял собой добычу гораздо лучше, чем четыре старые самки.

Я нырнул, поплыл в сторону корабля и, поднимаясь на поверхность, подпрыгнул. Молния осветила небо, и на палубе корабля меня смогли увидеть моряки, которые тут же побежали к борту.

– Кит с правого борта! Огромный кит! – кричал один из них.

Три раза я ударил хвостом по воде, чтобы бросить им вызов, и добился того, что они сменили курс и повернули нос корабля в мою сторону. Я дал им подойти ко мне поближе, прежде чем нырнуть снова и вынырнуть с новым прыжком так, чтобы все тело оказалось над водой, чтобы они заметили меня в ночной темноте посреди бури. И таким образом, пропадая и показываясь вновь, иногда оставаясь в покое на поверхности, я добился того, что корабль следовал за мной и вышел из пролива в открытое море.

На рассвете шторм утих, а люди продолжали преследовать меня. Их корабль был большой и поэтому двигался медленно, он не мог состязаться со мной в проворстве, когда я менял направление под водой и внезапно показывался то по одну сторону судна, то по другую.

Погружаясь и поднимаясь на небольшом расстоянии от китобоев, я решил, что должен узнать, как они действуют, когда пытаются убить нас, выведать все их приемы, все их сильные и слабые стороны. Для этого, поднявшись с глубины, я замер на поверхности.

С одного борта судна они с помощью веревок опустили лодку, и пятеро моряков сели в нее. Они приближались, отталкиваясь от воды шестами, на концах которых были подобия плавников. Один из китобоев стоял, высоко поднимая такую палку, какую я видел торчащей из спины кита-гринды. Гарпун.

Я понял, каким образом они нападали. Эти маленькие суденышки могли передвигаться с большой скоростью и легко менять курс.

Чтобы вызнать о китобоях побольше, я начал кругами плавать вокруг лодки. Я захватывал воздух и погружался, не теряя их из виду. Находясь под водой, я менял направление и выныривал там, где они не ждали. Они в ярости разворачивали лодку, а человек с гарпуном требовал, чтобы они поторапливались.

Но я уже узнал о китобоях достаточно. Воспользовавшись их алчностью, я хотел увести их от четырех старых самок, и они предпочли заполучить меня, главную добычу, кашалота лунного цвета. Теперь мне надо было лишь понять, чего они боятся.

Я наполнил воздухом легкие, опустился в темную бездну, развил скорость и вынырнул всем телом из воды очень близко возле маленького суденышка. Падая, я поднял волну, пенный поток, который опрокинул лодку.

Я видел, как они в отчаянии плыли, хватаясь за перевернувшееся суденышко. Затем, отдаляясь от них, я услышал имя, которое мне дали китобои:

– Мы за тобой вернемся, Моча́ Дик! – крикнул человек с гарпуном.

Его полный ненависти голос стал предвестием того, что произошло потом.

Кит рассказывает о том, как преследовали его китобои

Моча Дик, так они назвали меня, вероятно потому, что в первый раз увидели возле острова Моча. Я, как и прежде, выполнял назначенное мне задание – оберегал по ночам четырех старых самок, а днем выплывал в открытое море.

От быстрых дельфинов я знал, что от пролива, соединявшего два больших моря, приходило все больше судов, чтобы охотиться за нами.

– Они говорят о тебе, – сообщили мне дельфины. – Они называют тебя Моча Дик, или великий белый кит, и команде, которая убьет тебя, предложена награда.

Безо всякого злого умысла я навлек на себя ненависть китобоев. Мне неведомо, совершил ли я ошибку, пощадив моряков из опрокинутой лодки, или еще большей ошибкой было то, что я не атаковал корабль. Я позволил им уйти живыми, а они рассказали другим китобоям обо мне и, что хуже, о том, что в проливе между берегом и островом есть и другие киты.

Я изменил свои привычки. Когда рассветало, я отправлялся в открытое море на расстояние, с которого мне был виден остров, зеленое пятно, вырисовывавшееся на фоне берега, и одним глазом смотрел вдаль, туда, где воды были холодными, а другим – в сторону теплых вод. Я не спал.

Мы, киты, можем спать по-разному. Один вид сна – глубокий, когда вытягиваешь тело вертикально, так что голова достает до поверхности воды. Другой вид – когда спишь в горизонта льном положении, при этом спина поднимается над водой, а остальная часть тела остается погруженной. Но второй вид сна не глубокий, это просто отдых, чтобы набраться сил. В таком состоянии я пребывал в темноте пролива, в чуткой дремоте ожидая криков лафкенче и появления четырех старых китов для исполнения своей миссии.

Случалось, что я видел приближающиеся суда и плыл им навстречу, обращал на себя внимание китобоев, выныривая возле их кораблей, и увлекал их за собой в открытое море. Поскольку я знал об их образе действий, я соблюдал дистанцию, не давая им повода спустить на воду легкие и подвижные лодки. Когда я добивался того, чтобы они начинали преследовать меня, то уходил в самые темные глубины моря и, быстро передвигаясь там, возвращался к острову и берегу.

Время текло, и ничто не понуждало меня оставить выполнение порученного мне задания, пока в очередной раз не укоротились дни и не удлинились ночи. Однажды на рассвете, под серым небом, при небольшом бризе, я услышал пение кита-горбача. Это было пение совсем иного толка, не то, которое раздается, когда нужно удерживать вместе стаю китов, ищущих пищу и накопивших достаточно жира, чтобы двигаться из холодных вод в теплые, где самки родят детенышей, кормят их и учат их тайнам моря.

Я направился навстречу горбачу и, увидев кита, понял причину пения. Это была самка, недавно родившая и потому отставшая от стаи. Маленький китеныш прижимался к ней, к ее груди, источавшей густое, твердеющее молоко. Детеныш сосал его с жадностью и удовольствием.

Изнуренная, с китенышем, еще не способным плыть самостоятельно, самка горбача пребывала в неподвижности. Я подумал, что где-то неподалеку должна быть стая, вместе с которой она мигрировала в теплые воды. Поэтому я погрузился и издал щелканье, чтобы отыскать других китов.

Мне пришлось провести под водой немало времени, я издавал щелчки много раз, но они возвращались ко мне, не принося никаких сведений о присутствии поблизости других китов.

Я поднялся на поверхность рядом с самкой горбача, чтобы вздохнуть, и обнаружил, что слишком отвлекся и нам уже поздно спасаться от китобоев, настигавших нас.

Я ощутил страшную боль в боку. В меня вонзился гарпун, и единственное, что мне удалось сделать, это опять уйти в глубину. Я погружался в бездну, встряхиваясь, чтобы освободиться от гарпуна, поранившего меня, но все было бесполезно, потому что китобои тянули веревку, привязанную к кольцу на конце гарпуна, чтобы причинить мне больше вреда и взять меня измором.

Я вынырнул, выдохнул и вдохнул – и увидел, что самку горбача китобои тоже ранили. С помощью веревок они поднимали ее на борт большого судна, та же участь постигла и детеныша. Оба они еще могли двигаться, когда охотники начали рассекать их тела на части. Кровь самки и китеныша лилась за борт потоком, окрашивая в красный цвет морскую гладь.

Ко мне приближались охотники, загарпунившие меня. В тот момент я подумал, что уже знаю о них достаточно. Я знал, что маленькие суда называются лодками, а шесты, с помощью которых их приводили в движение, – веслами, тот, кто бросает заостренные палки, зовется гарпунером, и это он ранил меня в бок. Ненависть китобоев возбуждали мы, огромные морские существа.

Гарпунер размахнулся своим оружием с острым наконечником, чтобы нанести мне решающий удар. Надо было действовать быстро, и так я и сделал.

Я погрузился очень близко от лодки и поспешно опустился в пучину вертикально, на глубину увеличенной в двадцать раз длины моего тела, затем развернулся и, выныривая, нацелился в киль лодки. От удара моей головы она раскололась надвое, люди очутились в воде, испуская крики ужаса, а я давил их ударами хвоста. Снова и снова я накидывался на тех, кто плыл к большому кораблю, а тот торопливо удалялся, поставив паруса по ветру, чтобы спастись от моего карающего гнева. Они и думать забыли о пятерых моряках из лодки, все еще живых.

Я тоже поплыл прочь, не зная, что причиняло мне худшее страдание – то, что я увидел, или гарпун в боку. Я направился к проливу, таща за собой кусок веревки, один конец которой был привязан к кольцу гарпуна, а другой к обломку лодки.

Ручей крови лился с моей спины и терялся в морских водах.

Кит говорит с четырьмя старыми самками

Когда наступил вечер, разразилась сильная буря, ветер поднимал огромные волны, а дождь и мрак делали берег почти неразличимым. Но, несмотря на риск быть выброшенным прибоем на пляж, я подплыл к берегу в поисках помощи.

Я подпрыгнул несколько раз напротив жилищ лафкенче, издал несколько щелчков, перекрывая шум бури. Я не мог бы точно сказать, сколько раз выскакивал из воды, пока группа лафкенче не выбежала к полосе прибоя и не начала кричать то, что я ожидал услышать:

– Тремпулькаве!

Четыре старухи вышли из лесу, их обливал дождь, и длинные седые волосы облепляли согбенные тела. Все четыре бросились в море одновременно и вмиг очутились возле меня. Одна из этих самок расположилась рядом с моим глазом, а прочие три ухватили ртами веревку, чтобы ее рывки не заставляли меня страдать сильнее, чем один гарпун, вонзенный в бок.

К счастью, у этих четырех самок были зубы, как и у меня самого, и они сумели перекусить веревку.

– Мы признательны тебе, великий кашалот лунного цвета, мы знаем, что ты наш защитник, – поведал мне глаз старой самки.

– Не знаю, правильно ли я поступил, кинувшись на зов самки горбача и подвергнув себя риску, ведь я подверг тем самым риску и вас, – ответил я глазом моей собеседнице.

– Никто не вправе осуждать тебя, ни лафкенче, ни мы. Никто. Отдохни, восстанови силы и исполняй то, что тебе поручено, – сказал старая самка, и они вчетвером вернулись на берег.

Избавленный от балласта, который мне приходилось тащить за собой, я почувствовал, что боль смягчилась. От морской соли моя рана затянулась, а гарпун стал новой частью моего тела.

Я глубоко спал этой ночью в проливе между берегом и островом.

Кит говорит в последний раз

Я видел с тех пор не раз, как четыре кита переносят мертвецов на остров, и не раз встречал китобоев в открытом море и отвлекал их внимание от пролива. В меня вонзались гарпуны, но ни один, по счастью, мне не причинил никакого вреда, кроме боли, которую я научился терпеть. Я считал ее ценой, которую плачу за возможность уводить далеко в море от острова охотников, одержимых желанием убить меня. Меня удивляли их настойчивость и упрямство, мне хотелось узнать, откуда они являлись, в какой части океана или земли обитают такие люди и удовлетворятся ли они когда-нибудь достигнутым.

Однажды днем на море царил штиль, почти не было волн, и легкий бриз рябил водную гладь. Надо мной прокричал альбатрос, великая морская птица. На своих гигантских крыльях он опустился вниз, рядом со мной, и, сложив их, покачивался на воде перед одним из моих глаз, чтобы я видел его глаза.

– Я приветствую тебя, великий кашалот лунного цвета, которого люди зовут Моча Дик, – начал он. – Тебе следует знать, что они ненавидят тебя и боятся. Я вижу в твоем глазу, что у тебя много вопросов, – я отвечу тебе на них. Эти люди появляются из очень далеких краев, и ничто не может удержать их в их устремлениях, даже смерть. Они прибывают из краев, которых мы никогда не видели и не увидим, потому что они пересекают такой же огромный океан, как этот, чтобы добраться до пролива и до места, которое они называют мысом Горн. Там весь берег загроможден обломками судов, молчаливыми свидетельствами кораблекрушений и дерзости людей, которые, несмотря ни на что, по-прежнему плывут туда.

На кораблях, которые не перестают приходить, они говорят о тебе, великом белом ките Моча Дике. Чтобы распалить свою жадность и посеять страх среди неискушенных мореходов, они описывают тебя еще больше, чем ты есть – более сильным, более жестоким.

Они придут за тобой, придут еще и потому, что знают, что эти воды у пролива – часть пути, по которому киты мигрируют из холодных морей в теплые, возле острова больших черепах, который они называют Галапагос, в те моря, где киты рождают детенышей; часть пути, по которому они, оголодавшие, возвращаются назад, в холодные воды, изобилующие планктоном, кальмарами и осьминогами.

Они неизбежно придут. Сейчас они плавают, убивая китов, дельфинов, тюленей, моржей, пингвинов и чаек. В их котлах все, что живет, оканчивает жизнь, превращаясь в жир или масло.

Тебя, великий кашалот лунного цвета, избрали для великой миссии, и когда последний из лафкенче будет перенесен на остров и оттуда начнет длинное путешествие за горизонт, мы все, все живые существа океана, последуем за тобой в море чище этого, море без китобоев.

Альбатрос, огромная морская птица, не сказал мне больше ничего. Одним прыжком он вскочил мне на спину, пробежал несколько шагов, раскрывая крылья, и поднялся в небо.

Все, что он сказал мне, вызвало у меня не гордость от важности моей миссии, а страдание, не меньшее, чем причинил мне когда-то первый вонзившийся в меня гарпун. Теперь у меня в теле было много гарпунов.

Я стал спать все меньше, чувствовал усталость от того, что раз за разом выходил из пролива в море и отвлекал китобоев. По ночам в дремоте я томился по тому дню, когда умрет последний из лафкенче.

Но ход событий ускорился. Однажды ночью во время отлива, при полной луне на безоблачном небе, меня вывел из дремоты крик: «Тремпулькаве!» Едва четыре старые самки отплыли в сторону острова, неся тело мертвого человека, я заметил два корабля, один у входа в пролив, а другой у выхода из него.

Я ринулся к кораблю у входа в пролив, потому что течение придавало ему бо́льшую скорость, чем второму. К этому первому кораблю я подплыл, когда китобои уже спустили на воду три лодки с четырьмя гребцами и гарпунером в каждой. Полная луна освещала спины четырех старых самок.

Я нырнул и поднялся на поверхность между двумя лодками. Один гарпун угодил рядом с моим глазом, другой воткнулся в спину. Я почувствовал запах собственной крови. Я разбил на куски ударами хвоста две лодки и прихлопнул моряков из них. Вновь нырнув и вынырнув, чтобы расправиться и с третьей лодкой, я испытал ужас и ярость.

С корабля, замыкавшего выход из пролива, тоже спустили несколько шлюпок. Одна из них уже возвращалась, таща за собой старую самку, которой смертоносный гарпун попал в середину головы. Две из трех оставшихся самок извивались от боли из-за гарпунов, ранивших их в спины, а последняя, тоже раненая, старалась добраться до острова, чтобы закончить то, что должна была сделать.

Тогда я понял, что совершил ошибку. Я подвел свой род, подвел лафкенче, старых китовых самок и всех морских существ. Мы никогда не отправимся в великое путешествие, мы навсегда останемся здесь, обреченные на то, чтобы спасаться от алчности людей и мигрировать с одного конца океана на другой в поисках безопасности.

Я погрузился в неведомое прежде море, море ненависти.

В его пучине из-под свода моего черепа раздался самый мощный щелчок, колыхнувший воду и ударной волной оглушивший рыб, моллюсков и раков, всех подводных обитателей. Я устремился на китобоев.

Ничего не значила боль от гарпунов, вонзившихся в меня, едва я поднялся на поверхность. Я разламывал лодки одну за другой. Моряки кричали, цепляясь за их куски, но во мне не было жалости. Глухой к стонам и призывам на помощь, к просьбам о пощаде, я не допустил, чтобы хотя бы один из них удержался на плаву. Одних я давил ударами хвоста, других хватал челюстями и тянул вниз, пока не слышал хруст костей под водой. Потом, заново наполнив легкие воздухом ненависти, я нырнул и метнулся прямо на корабль.

При первом столкновении я протаранил головой борт корабля, в пробоину хлынула вода. Второй удар я нанес в подводную часть судна и проломил дыру еще больше. Корабль накренился, с одного борта люди падали в море, с другого бросали на воду свою последнюю лодку.

От третьего удара моей головы наклонились мачты, и паруса коснулись волн. Судно начало тонуть. Я нырнул и поспешил к другому кораблю. На поверхность я выскочил всем телом, свет полной луны сверкнул на гарпунах, торчавших из меня. Падая на один из бортов судна, я увидел людей на палубе.

Они жались друг к другу в ужасе от того, что предстало их глазам. Там, на палубе, не было китов – только тела четырех старух, голые, окровавленные, прикрытые длинными седыми волосами…

Я вернулся к остаткам первого корабля, когда они были уже почти поглощены морем, и перебил хвостом всех выживших, еще цеплявшихся за обломки. И корабль полностью исчез среди волн.

Лодка, которую успели спустить с его борта, удалялась, люди гребли с отчаянными усилиями, и я позволил им бежать. Другой корабль уходил на всех парусах в противоположном направлении.

Я в последний раз миновал пролив между берегом и островом Моча. В молчании на меня смотрели лафкенче, собравшиеся у кромки волн. Им уже никогда не кричать: «Тремпулькаве!» – чтобы старые самки отнесли тело одного из них на остров, в «нгил ченмайве», туда, где должны были встретиться все, чтобы отправиться в великое путешествие – путешествие, которого не будет.

С девятью гарпунами в спине я поплыл в открытое море искать другие китобойные суда, потому что я, великий кашалот лунного цвета, которого люди, дрожа от страха, называют Моча Дик, отправился за ними.

Я – проклятие, которое будет преследовать их без передышки.

Я – сила тех, кому больше нечего терять.

Я – неумолимое правосудие морей.

Говорит море

Много историй рассказывают в Южном полушарии.

Рассказывают, что в Тихом океане, на чилийском побережье, напротив острова Моча 20 ноября 1820 года великий белый кашалот напал на судно китобоев «Эссекс» и потопил его. Это судно вышло из порта Нантакета в Северной Атлантике пятнадцатью месяцами раньше.

Рассказывают, что огромный белый кашалот атаковал корабль, потому что китобои убили самку кита и ее детеныша.

Рассказывают, что понадобилось много кораблей для охоты на великого белого кашалота, которого называли Моча Дик и который имел 26 метров в длину. В момент его гибели, через двадцать лет после кораблекрушения «Эссекса», в его теле насчитывалось больше сотни гарпунов.

Рассказывают, что в ночи полнолуния с восточного берега необитаемого острова Моча можно увидеть, как из глубин поднимается на поверхность огромный белый кашалот, того же цвета, что луна.

Да, много разных историй рассказывают в Южном полушарии.

Астурия,

у Кантабрийского моря

Август 2018

Content

Луис Сепульведа
МОБИ ДИК.
Подлинная история белого кита, рассказанная им самим

Предисловие переводчика Белый кит капитана Ахава

Древний язык моря

Память кита говорит о человеке

Кит говорит о своем мире

Кит рассказывает, что он узнал о человеке

Кит говорит о встрече с другим китом

Кит говорит о намерениях людей

Кит говорит о своей великой тайне

Кит рассказывает о времени, проведенном между берегом и островом Моча

Кит рассказывает о времени ожидания

Кит рассказывает о первой встрече с китобоями

Кит рассказывает о том, как преследовали его китобои

Кит говорит с четырьмя старыми самками

Кит говорит в последний раз

Говорит море