Татьяна Сорокина

Мгновение

Сколько он там пролежал? Сколько людей прошло мимо него, ничего не заметив?

Никто не сказал мне. Я даже не знаю, поймали ли его убийцу. Хочу верить, что поймали.

Была поздняя осень. Тем утром перед школой я решила покурить за остановкой общественного транспорта, но прошла чуть дальше нее в сторону леса. Я подумала, что если мамины знакомые, которые были повсюду в этом городе, тоже захотят выкурить сигаретку, они поступят так же, как я — пройдут за остановку. Поэтому мне следовало быть умнее и хитрее всех маминых знакомых, и уйти еще дальше — вооон в том направлении, где так мрачно торчат кусты. Деревья сбросили почти всю листву, было пасмурно и сыро. Я топталась на месте, переступая с ноги на ногу, и смотрела вниз, как всегда вниз, и тут увидела эту маленькую руку. Сначала она показалась мне ненастоящей, слишком серой и застывшей. Такая маленькая. Я подошла чуть ближе и присмотрелась. Пальцы с ногтями в грязи, подушечки, суставы, складочки. Я вспыхнула. Настоящая! Не в силах оторвать взгляд от этой руки, я вслепую полезла в рюкзак за телефоном. Сигарета упала на землю, но я не заметила этого. Когда рюкзак поехал с плеча, открывшись наполовину и угрожая рассыпать все свое содержимое, я отошла и отвернулась. Затем я достала телефон и набрала 112.

— Здравствуйте, кажется, я нашла тело ребенка, — сказала я.

Меня попросили описать, что я имею ввиду и где нахожусь.

Все время, пока я ждала полицию и скорую помощь, я стояла спиной к этой страшной неживой руке, наполовину засыпанной листьями. Было сразу понятно, что этот ребенок умер. Вид этих пальцев не оставлял сомнений.

Когда приехали полицейские, они удивились, увидев меня. Они ожидали увидеть кого-то взрослого, но я объяснила, что мне уже 14 лет, и показала на страшные кусты. Дальше один из них подошел к кустам (и к руке), а второй отвел меня в сторону и стал расспрашивать обо всем. Он записал мои данные и велел идти в школу.

Я никому не рассказала о произошедшем ни в школе, ни дома.

На следующий день вышел выпуск новостей, в котором показали и страшный лесок, и остановку, и мой дом. Одноклассники принялись горячо обсуждать это известие, а когда посреди одного из уроков в класс вошли завуч и полицейский и попросили меня отлучиться для беседы с ними, все быстро смекнули, кто был тем таинственным подростком из выпуска новостей, который обнаружил тело. Полицейский приходил, чтобы спросить, не курила ли я в тот день, пока ждала их. Я сказала, да, и назвала марку сигарет, которые покупала. Завуч была возмущена моим признанием и одновременно жалела меня. Когда полицейский ушел, сострадание в ней взяло верх, и она предложила поговорить с ней о моих чувствах и пережитом стрессе. Я ответила, что со мной все в порядке и могу ли я вернуться на урок? Она неохотно согласилась, но настояла, чтобы я сходила к школьному психологу.

В класс я возвращалась настоящей звездой. Следующие недели и месяцы я была знаменитостью школы, ведь именно я нашла тело убитого ребенка. Ребенка, убитого маньяком! Кровожадным маньяком, который рыщет повсюду в поисках новой жертвы. Маньяка, поджидающего за каждым углом. Маньяка, с которым вы, возможно, видитесь и разговариваете каждый день.

Я не хотела рассказывать о той маленькой мертвой руке никому. Потому что видела ее своими глазами и понимала, что это не шутки. Это не повод прославиться и привлечь внимание. Эти маленькие пальцы с грязными ногтями — часть целого человека, которого я даже не рассмотрела, мертвого маленького человека, брошенного в листву, словно ненужную вещь. Как отработанный материал, как мусор.

Мне хотелось об этом забыть.

К психологу я не пошла. Не потому, что протестовала или хотела кому-то что-то доказать. Школьный психолог казалась мне очень странным человеком. Она одевалась в мешковатые свитера с оленями и юбки с кружевами, а с ее носа то и дело съезжали очки с толстенными стеклами. Она автоматическим движением руки водружала их на место, и именно это движение раз в две минуты выбивало из колеи. Разговаривая с этой женщиной, я переставала следить за словами, полностью сосредоточиваясь на медленном сползании очков с ее переносицы. Потом — раз! — и они снова на месте. Спустя секунду они снова начинали движение, чтобы — раз! — вновь оказаться там, где им положено было быть. Именно это движение рукой чаще всего передразнивали ученики на школьных капустниках.

Во-вторых, я действительно считала, что мне не нужна помощь. Тому ребенку нужна была помощь, пусть даже посмертно, его родителям нужна была помощь, но точно не мне. О чем мне говорить с психологом? Я видела эту руку всего мгновенье и не разглядела всего тела целиком. Мне было неизвестно ни о способе убийства, ни о том, как давно оно произошло. Полицейские очень быстро отправили меня в школу и после того, как расспросили о моем курении в тот день, больше со мной не говорили. Моя жизнь продолжалась.

После окончания девятого класса я забрала документы из школы и поступила в строительный техникум. Мне хотелось как можно скорее начать самостоятельную жизнь и съехать от матери.

После занятий мы с однокурсниками часто проводили время в общежитии или у кого-то на квартире, общались, выпивали, травили байки. Было весело. Сколько бы я ни выпила, никогда не рассказывала о том случае. Когда после занятий все расходились по своим делам, а меня не тянуло домой, я шла в библиотеку и сидела над книгами, восполняя пробелы в знаниях. Я подрабатывала почтальоном, три раза в неделю разнося по адресам квитанции, письма и извещения. Денег было мало, и я на всем экономила.

В 19 лет я съехала от матери и поселилась в съемной квартире с еще тремя девушками. Я работала бариста в маленьком киоске недалеко от техникума, а по вечерам готовила чертежи для курсовых и дипломных работ на заказ. Я познакомилась с симпатичным парнем, но наши отношения продержались всего несколько месяцев. После расставания с ним я сделала свою первую татуировку — маленькую рыжую лисицу на руке.

После окончания техникума какое-то время я искала себя. Работала в бюджетном учреждении конструктором, после него — в магазине одежды. Затем вновь стала бариста, после него работала кладовщиком, курьером, принимала звонки в колл-центре сотового оператора. За это время я сменила множество разных причесок и цветов волос: была черной, как смоль, и с красными кудряшками, и шатенкой с короткой стрижкой. На моей руке появились новые татуировки в виде букета цветов, звездного неба, Тоторо и мотоцикла. Я проколола ноздрю и пупок, много курила и носила классную кожаную куртку с заклепками.

В 25 я съехала из квартиры с девушками и поселилась в своей собственной съемной квартире. Это было настоящее счастье — больше не ждать, когда освободится ванная комната (мои прежние соседки могли находиться там часами), а пользоваться ей единолично. Я могла слушать музыку всю ночь напролет, ходить в белье и есть ночью. В прежние времена, стоило мне только после заката солнца открыть дверцу холодильника, как из комнат раздавались голоса: «Кто там жрет? Хочешь стать жирной?!» Я поставила в своей комнате стол для компьютера, кресло-мешок и проигрыватель с пластинками.

Мне нравилась моя жизнь. Я не отказывалась ни от чего. Если кто-то звал меня пойти на вечеринку, я шла. Предлагали работу — я соглашалась. В разное время я жила с двумя парнями. Одним из них был автомеханик, с которым я познакомилась в столовой, когда работала на складе. Он тоже обедал в этой столовой, и как-то раз нам обоим не хватило свободных столиков. Мы заняли один на двоих и разговорились. Спустя несколько месяцев он перебрался ко мне. От него пахло машинным маслом, а руки всегда были в темных пятнах. Ему нравились моя татуированная рука и колечко в пупке. Он подарил мне много разных пластинок с музыкой, сделал небольшой ремонт на кухне, а я честно пыталась научиться варить борщи. Но такая спокойная жизнь казалась мне скучной. Я возненавидела стоять у плиты и отказывалась ложиться спать ровно в десять. Мы расстались.

Я поменяла работу и спустя некоторое время сошлась с другим парнем. Он был программистом в колл-центре, и тоже мог не спать всю ночь напролет. Меня не пугал его лишний вес и привычка заказывать пиццу. Мы провели много времени, слушая рок и попивая пиво. Он рассказывал мне о новинках в IT, прокачал мой компьютер и установил на него много действительно классных программ. И все было отлично с этим парнем, если бы не его ревность. Он отказывался бывать со мной в разных местах, а когда я возвращалась домой, устраивал сцены. Откровенно говоря, я не всегда приходила трезвой. Но его ревность никогда не была оправдана. Поэтому мы расстались.

После расставания с программистом я стала бороться с тоской, погрузившись в работу. Знакомые попросили меня составить несколько смет для одной частной организации, и я с радостью согласилась. Деньги заплатили хорошие. В той организации моими услугами остались довольны и предложили стать их внештатным сотрудником. Я вновь согласилась, уволилась из колл-центра и стала работать на себя.

К тридцати годам я покрыла татуировками левую ногу и постриглась максимально коротко. Мои друзья и приятели, бывшие однокурсники и коллеги давно обзавелись семьями и стали родителями, и наше веселье сошло на нет. Не было больше умопомрачительных вечеринок с выпивкой и танцами, играми на желание, поездок посреди ночи в какие-то места и разговоров до рассвета. Я не особо скучала по всему этому, но иногда мне становилось одиноко. Чтобы уменьшить одиночество я подобрала на улице тощего кота без уха, отмыла его и вылечила от десятка разных болезней, которые у него были. Получился отличный домашний кот! Он был так благодарен за спасение, что не отходил от меня ни на шаг. Спал в моих ногах, яростно урчал, лежа на подоконнике и наблюдая за моими перемещениями по комнате, лежал в раковине, когда я принимала ванну.

Моя жизнь стала размеренной и простой. Я составляла сметы дома, изредка выбираясь к заказчикам. Дома меня всегда ждал мой кот, а в холодильнике — баночка пива. По вечерам я смотрела сериалы или слушала пластинки, полистывая в интернете каталоги с татуировками. Жизнь меня не тяготила, но и не приносила радости. Было просто… нормально.

Однажды у меня разболелся зуб, и я отправилась в стоматологию. Там на мои татуировки обратил внимание мой лечащий врач и показал свою руку. Оказалось, у нас были похожие рисунки мотоциклов. Мы разговорились о том, где, когда и у каких мастеров делали их. Было приятно слушать болтовню доктора о тату-салонах города, пока он долечивал мне зуб. Закончив с этим, он поинтересовался татуировками моего мужа. Я ответила, что мне о них ничего неизвестно, поскольку мужа у меня нет. Он предложил обменяться телефонами.

Спустя три недели мы стали жить вместе. Андрей был в разводе, детей не имел, работал стоматологом и обожал собак и мотоциклы. Он мечтал купить Сузуки Хаябуса и с увлечением рассказывал о его мощности и крутящем моменте. От него я переняла привычку пользоваться перчатками при мытье посуды, научилась разбираться в блюзе и полюбила жареную с ветчиной картошку. У него были тонны учебников по стоматологии, он все время чему-то учился, и, возвращаясь с работы, часто рассказывал мне о необычных случаях в своей практике. Я перестала курить после того, как увидела в одном из его учебников жуткие фотографии болезней десен и горла, вызванных, в том числе, курением. Он научил меня пользоваться зубной нитью и ополаскивателем для рта. От меня Андрей перенял неплохие навыки работы с узкоспециализированными строительными программами, мастер-класс по отстирыванию пятен с белоснежной медицинской формы, несколько рецептов простых, вкусных и быстрых в приготовлении блюд, а также уважение к кошкам. По выходным мы стали наведываться в приют для бездомных животных, где помогали по мере сил прибирать помещения, гулять с животными и фотографировать их для соцсетей.

Так прошло четыре года. Наша жизнь устоялась, мы притерлись и привыкли друг к другу, словно были вместе уже тысячу лет. Нам было интересно друг с другом, спокойно и надежно. Именно о таких отношениях я мечтала, когда была девочкой и училась в школе.

Однажды Андрей сказал:

— Пора пожениться и подумать о детях.

Я замерла.

— Каких детях? — спросила я.

— Наших с тобой.

— Да ну их нафиг! — отмахнулась я. — Пойдем лучше черешню есть, я помыла.

Андрей принялся есть черешню, и я обрадовалась завершению разговора. Но через несколько дней он вернулся к этой теме снова. Мне пришлось сообщить, что я не намерена иметь детей. Андрей удивился и расстроился. Он попросил озвучить причину моего решения, но я не могла назвать какой-то определенной причины. Мне просто не нравились дети. Они кричат, бегают, дурно пахнут, отнимают все твое время, твой сон, твое здоровье, твое личное пространство и место в шкафу.

— Ты думала убирать ребенка в шкаф? — улыбнулся Андрей.

Я расхохоталась.

— Только его вещи. Ты даже не представляешь, сколько у таких карапузов вещей! Разные ванночки, пеленки, одежда, обувь на любой сезон, игрушки, соски, подгузники, коляски, манежи и вся эта хрень, которую фиг, где разместишь.

Андрей согласно кивнул.

— Много, конечно. Но ведь все это маленькое и быстро раздается родственникам и друзьям. Дети очень быстро растут. Но ты, конечно, права, в этой квартире действительно мало места.

Он обвел взглядом мою уютную съемную квартиру, которую я любила всей душой с тех пор, как поселилась в ней, съехав из квартиры с девушками.

— Надо покупать свое жилье, согласна?

— Нет, если после этого придется заводить детей, — ответила я.

Андрей посмотрел на меня проницательным взглядом врача. Я ответила таким же взглядом сметчика.

— Надеюсь, ты обдумаешь свое решение еще раз, — после паузы сказал он.

Я действительно стала думать об этом. Ночью ко мне не шел сон. Я любила Андрея, сроднилась с ним и понимала его желание создать полноценную семью. Но вынашивать и рожать ребенка? Мне была физически неприятна мысль о том, что внутри меня будет сидеть другой человек, как паразит, питающийся моими жизненными соками. Нести за него ответственность всю оставшуюся жизнь? А если этот ребенок начнет меня бесить, станет неуправляемым, куда я его дену? Я потеряю право на личное пространство, по крайней мере, первые несколько лет. Неизвестно, что сделает беременность с моим телом, моими зубами, моей кожей. Я представляла маленькие ручки, тянущиеся ко мне, и по моим собственным рукам бежали мурашки. Я не была готова становиться матерью. Я ничего не знала о воспитании и детской психологии, и не хотела узнавать.

Спустя неделю за ужином Андрей снова заговорил об этом. Я сказала, что обдумала его предложение.

— Купить свое жилье и переехать, я согласна, но заводить детей — нет.

— Почему? — спросил он.

— Не мое это. Я очень тебя люблю и хочу быть с тобой, но родить ребенка — это не для меня.

— Усыновление? — предложил он.

— Извини. Я вообще не хочу детей.

Мы долго молчали после этого, сидя рядом и глядя друг на друга. Я понимала, что этот разговор станет, скорее всего, концом нашей совместной жизни. Ведь именно так я бы и поступила, если бы не могла получить то, чего ожидала от отношений, — прекратила бы их. Мне было больно отказывать Андрею, но я не могла поступить по-другому.

Он встал и подошел к раковине, чтобы вымыть посуду. Я смотрела на его спину, желая обнять его и прижаться к нему всем телом. Но это был бы обман. Именно в этот момент я почувствовала, что со мной что-то не так. Любая другая женщина на моем месте была бы счастлива получить предложение заключить брак и завести детей. Многие женщины до сих пор живут только ради этого. Почему не я? Почему ужас сковывает меня, стоит только подумать о материнстве?

Мы прожили вместе еще несколько недель. Затем Андрей извинился и сказал, что ему надо побыть одному, все обдумать. Он собрал спортивную сумку с одеждой и покинул квартиру. Мы с котом снова остались вдвоем. Я снова начала курить. Мне было очень грустно. Я сделала новую татуировку, но впервые это не улучшило моего настроения. Тогда я сделала небольшую перестановку мебели в комнате, и это немного развеселило меня, но затем я вновь погрузилась в тоску.

Однажды, спустя месяц после нашего расставания, я ехала на трамвае домой из офиса. Я специально села на трамвай, так как его маршрут пролегал мимо стоматологии, в которой работал Андрей. И мне повезло. Я увидела его из окна. Он стоял на крыльце, разговаривая с какой-то девушкой. Он был в повседневной одежде, скорее всего, шел на работу. Девушка, с которой он разговаривал, была прехорошенькая. Длинные темные волосы, нежное платье, стройные ноги, туфли на небольшом каблуке. Полная мне противоположность. Она кокетничала, поправляла волосы. А Андрей улыбался, глядя на нее и протягивая руку к входной двери.

Судьба сжалилась надо мной, и трамвай поехал, постепенно скрывая от меня эту сцену. Я, сколько могла, оборачивалась назад, продолжая наблюдать за ними, но, в конце концов, трамвай повернул на другую улицу. Я почувствовала жар в глазах и с ужасом поняла, что вот-вот расплачусь. Какая чушь! Я не плакала лет с десяти.

— Маша? — позвал меня кто-то.

Я не отреагировала. Чья-то рука тронула меня за плечо, и я обернулась. Позади меня сидела пожилая женщина в круглых очках и странном свитере.

— Людмила Ивановна? — неуверенно уточнила я после паузы. Так звали нашего школьного психолога со сползающими очками.

— Да! — обрадовалась она. — А я все смотрю и думаю, ты это или не ты? Как дела, Маша?

— Норм, — ответила я.

— Точно?

Что-то в ее голосе заставило меня задержаться с ответом. Я внимательнее посмотрела на нее, не зная, что сказать, и она кивнула.

— Пойдем, выпьем чая, — предложила она. — Я выхожу на следующей остановке, тут мой дом. Расскажешь, как ты живешь, чем занимаешься, — она по-свойски похлопала меня по плечу и встала. — Пойдем. Пол часа всего, ты ведь не опаздываешь?

— Нет, — ответила я, снова почувствовав себя школьницей, которую привели в кабинет к психологу.

— Ну, вот и славно!

Мы вышли на остановке и направились в сторону ее дома. По пути она рассказывала о своей жизни: что она ушла из школы, сейчас на пенсии, выдала дочь замуж, с внуками видится по выходным, а сама увлекается вязанием, и вот какой отличный свитер себе связала, и внуку тоже, и он носит, носит его! Болтая об этом, Людмила Ивановна провела меня к себе домой и усадила на кухне. Она заварила чай, а я все молчала, не понимая, зачем вообще согласилась на эту авантюру. В юности мои авантюры были веселей. Мне надо домой. Покурить, выпить пива и забыть о том, что я только что увидела возле стоматологии.

— А теперь расскажи, как твои дела на самом деле, — попросила Людмила Ивановна. Я подняла на нее глаза и увидела участие. Меня поразило это. В ее лице было только доброты и заботы, что ком встал у меня в горле.

— Почему вам так интересно? — с подозрением поинтересовалась я.

— Я часто тебя вспоминала, — призналась она.

— Меня?

— Да. Ты ведь так и не пришла побеседовать о том, что произошло.

Сначала я не поняла, что она имеет ввиду, а потом вспомнила. Тот ребенок!

— А разве это важно?

Она молча кивнула.

— Ты замужем? — спросила она.

— Нет.

— А дети есть?

— Н-нет.

— Ты довольна своей жизнью?

— Вроде бы.

— Вроде бы?

— Да, — уже тверже ответила я.

— Это очень хорошо! — обрадовалась она. — С одноклассниками видитесь? В прошлом году у вас было 18-летие выпуска из школы, верно?

— Да, — подтвердила я, поражаясь памяти этой пожилой женщины.

— Как быстро летит время! — воскликнула она, и мы немного поболтали о скоротечности жизни.

Когда я уходила, Людмила Ивановна сунула мне записку с номером своего телефона и попросила звонить, если что.

«Если что, — повторяла я про себя по дороге домой. — Если что — что?»

Я решила пройтись пешком. В моей голове одновременно крутилось множество мыслей о странном чаепитии у бывшего школьного психолога, о сцене возле стоматологии, о страхе иметь детей, и о том, как мне жить дальше без Андрея. Мне снова и снова представлялись маленькие руки, тянущиеся ко мне снизу. Дома я сидела у раскрытого окна и курила, выпуская дым на улицу.

Если что — что?

Почему она решила, что мне нужен ее телефон? Потому что видела, как я едва не расплакалась в трамвае? Потому что мужчина, которого я очень люблю, общается с прекрасными женщинами? Потому что я не такая, как та юная фея в легком платье? Потому что я не настоящая женщина, если боюсь иметь детей? Потому что маленькие руки, тянущиеся ко мне, могут стать мертвыми? Как у того ребенка, которого я нашла утром перед школой?

Я позвонила ей на следующий день и стала приходить к ней домой раз в неделю. Мы пили чай и разговаривали. И это были удивительные разговоры! Ни с кем я не говорила о таких личных вещах. Я рассказывала о своей непростой матери, о своих отношениях с мужчинами, о любви к татуировкам и страхе забеременеть.

Она сказала, что я имею право на все-все чувства, которые испытывала и испытываю сейчас. И что если я действительно не готова иметь детей — это правильно. И что мне необязательно делать новую татуировку каждый раз, когда мне грустно. Что я не должна бояться и закрываться татуировками от этого мира — не все дети умирают. Тот ребенок, которого я нашла — исключение из правил. Этот мир не так жесток, как можно подумать. Ведь я спасла бездомного кота, обреченного на смерть, пусть даже этого никто не заметил. Это означает, что добро не всегда можно увидеть сразу, но его действительно много в этом мире. И я никогда не стану своей матерью, потому что я уже другая. И я заслуживаю любви, и могу ощущать любовь. Разве это не здорово? Я настоящая женщина, потому что именно я принимаю решения, как выглядеть и как жить. И что вообще за понятие такое — «настоящая женщина»? Разве я, со своими короткими волосами, менее настоящая, чем та девушка на крыльце стоматологии? Кому Андрей сделал предложение — мне или ей?

И я смеялась и плакала на этих встречах, и много говорила, и думала и вспоминала, и была окружена заботой и добротой. Кто бы мог подумать! Странная женщина из школы в жутких свитерах и со сползающими очками действительно интересовалась мной.

То страшное мгновение, когда я видела руку мертвого ребенка, действительно перевернуло мою жизнь. Крик, который я не издала в тот день, все время стоял в моей груди. Все эти годы внутри меня был крик ужаса. Моя бурная молодость, вечеринки, алкоголь, татуировки, согласие на любую авантюру — все это были способы спастись от мира, в котором ты можешь найти труп ребенка по дороге на занятия. Страх материнства ассоциировался у меня с этой маленькой серой рукой с черными ногтями. Что я буду делать, если моего ребенка настигнет подобное? Что я буду делать, если эта рука станет моей рукой?

То ужасное мгновение.

Я попыталась разузнать подробности того убийства: поймали виновного или нет. В интернете ничего не нашлось, зато в библиотеке среди подшивок старых газет это событие бурно обсуждалось. Из них я узнала, что та маленькая ручка принадлежала девочке пяти лет по имени Наташа. Ее родители были алкоголиками, а сама она не посещала детский сад. К сожалению, я не смогла найти информацию о поимке ее убийцы, но теперь я, по крайне мере, узнала, кого нашла тем страшным осенним утром.

— Мы с Андреем не алкоголики, — сказала я Людмиле Ивановне.

— Конечно, нет, — согласилась она.

— Думаю, я позвоню ему.

Людмила Ивановна улыбнулась.

— Ты имеешь право на любое решение, — сказала она. — И любое решение будет верным.

Вместо звонка Андрею я зашла за ним на работу в конце смены. Он увидел меня на крыльце и очень обрадовался. Мы обнялись.

— Я так скучал, — сказал он, беря меня за руку.

— А я много думала и говорила с психологом. Я многое поняла, и больше не боюсь.

Он посмотрел мне в глаза и увидел ответ на свой вопрос.

И ответ был праивльным.

Content

Татьяна Сорокина
Мгновение