Замостьянов Арсений

Тайны и герои 1812 года

Арсений Замостьянов

Тайны и герои 1812 года

© Замостьянов А. А., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Стоявшие насмерть

Награда для победоносцев

Любая история начинается с предыстории.

Более 250 лет назад, 7 декабря 1769 года, указом императрицы Екатерины II был учреждён орден Святого Георгия — высшая военная награда России. В истории этого славного ордена наиболее ярко отразилась героическая летопись русской армии и её полководцев. Именно георгиевские кавалеры приняли на себя удар наполеоновской Великой армии в 1812 году.

Весь XVIII век Россия воевала непрестанно и не уставала побеждать. Главные слова того времени — «виктория» и «виват». Главная песня — «Гром победы, раздавайся!..» А преобладающий цвет — цвет пороха и огня, Георгиевская лента. Пётр Вяземский писал об этой эпохе: «Воинственная слава была лучшим достоянием русского народа: упоенные, ослепленные ею, радели мы мало о других родах славы. Военное достоинство было почти единою целью, единым упованием и средством для высшего звания народа…».

Доблесть требовала наград. Их не хватало. После Полтавской победы Пётр Великий задумал учредить сугубо военный орден, которым награждались бы истинные воины, полководцы, не уступавшие своему царю в воинской доблести. Он хотел посвятить орден своему небесному покровителю, святому русскому князю, «благочестием и мужеством знаменитому», не раз громившему врагов на ратном поле — Александру Невскому. Но наш первый император не успел учредить эту награду. Волю Петра вскоре после его смерти исполнила его вдова и преемница — императрица Екатерина I. Но она стала награждать новым орденом не только за ратные подвиги. Орден Святого Александра Невского часто вручали придворным и государственным деятелям, что соответствовало и его девизу — «За труды и Отечество».

За службу и храбрость

К идее военного ордена вернулась императрица Екатерина II, внимательно изучавшая начинания Петра. Она подумывала о такой награде ещё в мирные времена, а в конце 1860-х России пришлось воевать на два фронта: с османами за выход к Чёрному морю и с польскими «конфедератами», развязавшими в своей стране гражданскую войну. Конфедераты стремились ограничить власть короля — союзника России Станислава-Августа Понятовского и проводили политику притеснения некатолического населения польских окраин — «диссидентов», то есть, православных, униатов, лютеран, приверженцев иудаизма. Россия защищала угнетённых, а одновременно стремилась укрепить своё политическое влияние в Речи Посполитой.

Дела на фронтах империи шли с переменным успехом. Турки, которым помогали и британские, и французские кораблестроители, ещё доминировали на Чёрном море. Крымская конница беспокоила русские позиции набегами. Главной армии, которой командовал генерал-аншеф Александр Голицын, не удавалось разбить османов в генеральном сражении. В это время в кабинете Екатерины появилась старинная икона — изображение Святого Георгия, поражающего змия. Императрица знала, что этого святого на Руси издавна считали покровителем воинов.

В декабре 1768 года Екатерина в неурочный час вызвала к себе статс-секретаря Сергея Козмина. Она напомнила ему, что несколько лет назад поручала президенту Военной коллегии Захару Чернышеву «поразмыслить над статутом воинского ордена». С тех пор генерал Чернышев, один из героев Семилетней войны, отдалился от придворной жизни: он не ладил с фаворитами императрицы. Но проект ордена Святого Георгия он разработал на совесть — и сумел угадать намерения императрицы. Делу дали ход! В феврале 1769 года Екатерина получила и эскизы, и статут воинской награды.

Первые экземпляры ордена изготовил придворный ювелир императрицы, алмазных дел мастер Леопольд Пфистерер. Ему удалось воплотить идею Екатерины. Орден резко отличался от уже существовавших к тому времени российских наград. Он не блистал алмазами и яхонтами. Белый эмалевый крест с тонкой золотой каймой выглядел строго и аскетично. Никакой помпезности! Специальным указом запрещалось украшать орден драгоценными камнями «по собственному почину». Ничто не должно было нарушать простоты и гармонии георгиевского креста. Подразумевалось, что блеск этой награде придают подвиги героев. По-спартански лаконично звучал и орденский девиз: «За службу и храбрость».

Уникальным был и статут ордена, определявший, что вручается он только за личные заслуги: «Ни высокая порода, ни полученные пред неприятелем раны, не дают право быть пожалованным сим орденом: но дается оный тем, кои не только должность свою исправляли во всем по присяге, чести и долгу своему, но сверх того отличили еще себя особливым каким мужественным поступком, или подали мудрые, и для нашей воинской службы полезные советы». Орден этот было велено никогда не снимать, «ибо заслугами оный приобретается». Единственное исключение делалось для ордена 4-й степени, который можно было получить и «за исправную выслугу» не менее 25-ти лет в офицерских чинах, а на флоте — за 18 навигационных кампаний. Но в мае 1855 года этот порядок отменили, и с тех пор Георгия любой степени можно было получить только за личный подвиг.

Число будущих кавалеров не ограничивалось, «ибо в него положено принимать столько, сколько достойными себя окажут». Орден Святого Георгия стал первой русской наградой, имевшей четыре степени, а также первым орденом, за который полагалась ежегодная пенсия.

Екатерина понимала: чтобы поменять ход войны, необходимы не только кадровые перемены, но и идеологические новации. Нужно было сплотить армию и встряхнуть столичную элиту, которая, по мнению монархини, относилась к войне спустя рукава. По замыслу императрицы, вокруг новой награды должна была вырасти плеяда победоносцев — нечто вроде рыцарского ордена.

В XVIII веке, по старой традиции, за воинскую доблесть, как и за придворную расторопность, награждали не только орденами, но и драгоценными перстнями и табакерками, деревнями с крепостными крестьянами и охотничьими угодьями. Полководцы с гордостью принимали из августейших рук и кошельки с золотыми монетами. Но Георгиевский крест стал цениться гораздо дороже. Этого и добивалась Екатерина.

Мы, как правило, судим о екатерининском веке по громким успехам и парадным картинам. Но русское дворянство того времени — это не только Румянцевы и Суворовы, но и те продувные недоросли и вертопрахи, которых высмеивал Денис Фонвизин. Те, кто воспринял манифест Петра III «О вольности дворянства» как индульгенцию от службы и право на вечный отпуск за счёт крепостных. Екатерину и ее соратников тревожило, что многие представители знатных фамилий с прохладцей относятся к службе. А воевать предстояло долго — за Чёрное море и Дунай, за Кубань и Кавказ. Польские и шведские дела тоже требовали усиленной бдительности. Подобно Петру Великому, Екатерина относилась к армии как к главному оплоту империи. Если у страны есть верная шпага и разящий штык — на любых переговорах с любой державой её дипломаты держатся уверенно. Как говорил канцлер Александр Безбородко, вспоминая о екатерининских временах, «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без соизволения нашего выстрелить не могла».

Ордена должны были поощрить тех, кто служил ревностно и «пробудить сонливых». В значительной степени затея удалась. «Недоросли» ринулись в армию «на ловлю счастья и чинов», и многие из них со временем стали дельными офицерами.

Георгиевский праздник

Для торжественного учреждения ордена императрица избрала любимый в народе осенний Юрьев день — 26 ноября (9 декабря). Как известно, в прежние времена в этот праздник крестьяне имели право уйти от помещика.

Об учреждении воинской награды должна была узнать вся страна. Во всех крупных городах священники в своих проповедях рассказывали пастве о святом Георгии и о новом полководческом ордене. В самых людных местах были расклеены афиши, извещавшие о вечернем фейерверке в честь освящения нового ордена.

Торжество началось в полдень, в парадных покоях Зимнего дворца. Императрица появилась перед избранной публикой в «орденской одежде георгиевских цветов» — то есть, в жёлто-чёрном платье. В дворцовом храме состоялось богослужение. Возле иконостаса, на столике, посверкивало золотое блюдо, на котором лежали знаки ордена — белый крест, лента и четырехугольная звезда.

Митрополит Платон произнес проповедь о святом Георгии, который «от дьявольской лести оледеневшую землю добрее сделал». После молитвы статс-секретарь императрицы Степан Стрекалов, обладавший мощным голосом, возвестил, что гроссмейстером ордена будет сама монархиня.

Императрица подошла к блюду и «соизволила сама на себя возложить георгиевский крест 1-й степени и золотую звезду». Хор грянул «Многая лета», а с Петропавловской крепости прогремел праздничный салют в сто один залп. По дороге из храма в личные покои гвардейцы приветствовали императрицу многократным «Ура!».

Других награждений в этот день не последовало. Продолжительных пиров и великосветских кутежей Екатерина не любила — в особенности, в военное время. На ужин, кроме монархини, осталось лишь 17 персон. Зато народные гуляния по набережным Петербурга продолжались допоздна. С песнями, фейерверками и криками «Виват!».

По замыслу Екатерины, вокруг ордена возникли устойчивые традиции. Можно вспомнить и солдатские, и полковые георгиевские награды. Для поддержания высочайшей репутации ордена была образована Кавалерская дума — организация, в которую входили офицеры, награждённые орденом Святого Георгия. Они получили собственную резиденцию, архив, печать и казну. Каждый год 26 ноября (9 декабря) отмечался День георгиевских кавалеров, надолго ставший главным русским воинским праздником.

Основные торжества происходили в Зимнем дворце, в его Георгиевском зале. Специально для праздника в 1778 году на Гарднеровском заводе был изготовлен фарфоровый сервиз на 800 персон с георгиевской символикой, из которого гости вкушали яства на всех орденских торжествах вплоть до 1916 года. Повара украшали пироги сахарным изображением святого Георгия. Император непременно посещал не только генеральский банкет, но и пирушку нижних чинов и выпивал с ними чарку водки.

Первые кавалеры

После георгиевского праздника дела на театре боевых действий, на удивление, пошли на лад, и первое награждение не заставило себя ждать. Впрочем, подвиг, который отметила императрица, был совершён ещё до учреждения ордена.

Георгиевским кавалером номер один стал подполковник Фёдор Фабрициан. В ноябре 1769 года он командовал особым отрядом в 1600 штыков. Это были егеря, подкрепленные несколькими батальонами 1-го гренадерского полка. Они действовали на востоке современной Румынии, в районе рек Серета и Прута, и продвигались к Дунаю. В городе Галаце располагались отборные османские части — янычары, поклявшиеся драться против неверных до последней капли крови, и хорошо обученная легкая кавалерия. Они двинулись навстречу русскому отряду и взяли его в кольцо. Но Фабрициан не дрогнул. Он приказал своим егерям атаковать турецкую батарею. Им удалось быстро захватить несколько вражеских пушек и посеять панику в османском строю. Турки беспорядочно отступали. Только на поле боя их погибло более тысячи. Отряд Фабрициана занял Галац. «За разбитие с вверенным ему деташементом в 1600 человек под городом Галацом, 15 ноября 1769 года, весьма многолюднаго против онаго числа неприятельскаго войска и овладение оным», — так говорилось в указе о награждении подполковника орденом Св. Георгия 3-й степени.

А первым кавалером 4-й степени ордена стал секунд-майор Каргопольского карабинерского полка Григорий фон Паткуль, сражавшийся в Польше. «При разбитии 12 января 1770 года при местечке Добре польских мятежников весьма людной партии отличился храбростию против протчих», — сказано в реляции. В том бою трехтысячный русский отряд наголову разгромил вдвое превосходящую польскую колонну. Поляки, не ожидавшие нападения, потеряли полторы тысячи убитыми и ранеными, у русских потерь практически не было. Расторопные действия Паткуля позволили захватить всю артиллерию противника — 18 пушек. Сражение произвело сильное впечатление на всех противников России в Польше — и неудивительно, что императрица щедро наградила отличившихся.

Первые награждения орденами 2-го и 1-го класса состоялись в один день. Повод был веский — разгром 150-тысячной турецкой армии в генеральном сражении при Кагуле, ставший переломным для всей русско-турецкой войны 17681774 гг. Османов вёл в бой сам великий визирь Иваз-Заде. Русских было почти в семь раз меньше, но в финале сражения турки панически бежали, оставив победителям казну визиря, 140 пушек и 60 знамён. Сразу три генерала, отличившиеся в той битве, были удостоены Георгия 2-й степени — Пётр Племянников, Николай Репнин и Фёдор Боура. А высшую награду получил командующий, Пётр Румянцев — безусловно, главный герой кампании 1770 года. Екатерина сочла, что за столь великую победу можно награждать только высшим орденом. Так Румянцев стал первым (если не считать императрицы) кавалером Георгия 1-й степени. «Одно ваше слово «стой!» проложило путь новой славе», — с восхищением писала Екатерина Румянцеву, вспоминая один из ключевых эпизодов битвы, в которой полководец зычным окриком остановил отступавших солдат.

Главная награда

Заслужить Георгия было чрезвычайно трудно. Даже всесильный фаворит Екатерины Потёмкин получил высшую степень полководческого ордена не за паркетные или альковные подвиги, а за штурм Очакова — одной из крупнейших турецких крепостей на Чёрном море. Орденом Святого Андрея Первозванного, высшим орденом России, со времени его учреждения в 1698 году до 1917 года было награждено более 1000 человек, а Георгия 1-й степени за всю историю его существования были удостоены 25 человек, включая Екатерину Великую, Александра II, а также восемь зарубежных монархов и военачальников, получивших высшую степень русского воинского ордена, главным образом, по дипломатическим соображениям. То есть, за полтора столетия существования ордена его удостоились лишь 15 русских полководцев — лучшие из лучших, цвет армии. Да и вторую степень Георгия было получить труднее, чем высшую степень любого российского ордена. Георгиевских кавалеров 2-й степени за все времена набралось только 125 человек, включая иностранцев.

Всеми четырьмя степенями ордена были награждены только четверо: Михаил Кутузов, Михаил Барклай-де-Толли, Иван Паскевич и Иван Дибич. Все они имели отношение к Отечественной войне 1812 года. Три выдающихся полководца получили три высшие степени ордена, но миновали четвертую. Это Александр Суворов, Григорий Потёмкин и Леонтий Беннигсен. Эмалевый крестик ценился дорого! После победы над турками при Рымнике, осенью 1789 года, узнав о долгожданной награде, Суворов писал дочери Наташе: «Слышала ли сестрица, душа моя? Ещё от моей щедрой матушки: Рескрипт на полулисте, как Александру Македонскому… Да выше всего, голубушка, первый класс Святого Георгия. Чуть, право, от радости не умер!». Ни одна другая награда таких эмоций не вызывала.

Из флотоводцев первую степень георгиевской награды получил лишь один адмирал Василий Чичагов — за разгром шведского флота в Ревельском и Выборгском морских сражениях в 1790 году. Безусловно, штурм Корфу, да и весь Средиземноморский поход адмирала Фёдора Ушакова в 1799 году заслуживал высшей воинской награды. Но правивший тогда император Павел I не любил георгиевскую награду и никого не награждал этим «екатерининским» орденом. Ушаков никогда не снимал Георгия 2-й степени, полученного после победы над турецким флотом в Керченском проливе по представлению Потёмкина и по указу матушки Екатерины. А орден Св. Георгия после пятилетней павловской опалы был возрожден Александром I и стал главной наградой Отечественной войны 1812 года.

В последний раз Георгий 1-й степени был вручён в 1877 году — великому князю Николаю Николаевичу Старшему, который, как значилось в указе, «овладел твердынями Плевны» и пленил армию Османа-Паши. После этого орден существовал еще 40 лет, но ни в русско-японскую, ни в Первую Мировую войну, ни, тем более, в Гражданскую никто столь высокую награду не заслужил. Да и награждения 2-й степенью были редки, всего лишь шесть за всю Великую войну. Последним кавалером Георгия 2-го класса стал французский маршал Фердинанд Фош.

Орден не скомпрометирован ни одним незаслуженным или случайным награждением. Не было убедительных побед — и не было эмалевых крестов. Георгий так и остался в истории достойной наградой для настоящих победоносцев, для тех, чья служба и храбрость не знают осечек и преград.

Память о 1812-м

Заметки к 210-летию отечественной войны

Нашествие

Это было ровно двести десять лет тому назад. Значит, с тех пор прошло три жизни продолжительностью в 70 лет. Рукой подать! Если вдуматься, как близки к нам исторические события, которые мы привычно считаем чем-то глубинно далёким.

22 июня император Наполеон нашёл слова для политического обоснования нового похода за славой, хлебом, золотом и мировым господством. О, это было воинственное воззвание: «Солдаты! Вторая польская война началась. Первая окончилась в Фридланде и в Тильзите. В Тильзите Россия поклялась быть в вечном союзе с Францией и в войне с Англией; ныне она нарушает свои клятвы! Она не желает дать никакого объяснения в странных своих поступках, покуда французские орлы не отойдут за Рейн и тем не покинут своих союзников на ее произвол.

Россия увлечена роком. Судьба ее должна свершиться. Не думает ли она, что мы переродились? Или мы более уже не солдаты Аустерлица? Она постановляет нас между бесчестием и войной. Выбор не может быть сомнителен. Идем же вперед, перейдем Неман, внесем войну в ее пределы.

Вторая польская война будет для французского оружия столь же славна, как и первая; но мир, который мы заключим, принесет с собою и ручательство за себя и положит конец гибельному влиянию России, которое она в течение пятидесяти лет оказывала на дела Европы».

Бывший генерал Бонапарт умел разговаривать с армией, знал толк в пропаганде. Умел вдохновлять на подвиги воинство, воодушевлённое революционными идеями свободы и жаждой наживы. Как и принято в подобных случаях, он нашёл благообразный политический повод для вторжения. Нарушение тильзитских соглашений, нарушение (неизбежное для России!) континентальной блокады, вечный польский вопрос… Конечно, это недостаточные причины для фантастической по тем временам переброски огромной армии на тысячи километров на Восток. Неслучайно наименование войны, предложенное Наполеоном — Вторая польская — не приживётся. Для французов война станет «русским походом», для нас — Отечественной.

Отбросив лукавую риторику, мы увидим, что Наполеон не мог смириться с существованием в Европе неподконтрольной ему сильной армии. Великий завоеватель понимал, что, пока Россия остаётся воинской державой, о французской гегемонии говорить не придётся. Вряд ли Бонапарт когда-нибудь верил в прочность тильзитских соглашений. Он намеревался сделать с русской армией то, что он триумфально проделал с австрийской и прусской. Перед ним лежала огромная крестьянская империя — не столь густонаселённая, как знакомые ему страны Европы. Здесь царил патриархальный уклад, даже внешне русские бородачи не были похожи на французских или итальянских пейзан. Целых сто лет, начиная с Петра Великого, Россия не знала серьёзных поражений. Первое ощутимое поражение нанёс русским он, Наполеон, при Аустерлице. Значит, нужно подчинить эту страну!

К тому же, Россия и Франция давно — как минимум, с елизаветинских времен — не могла «поделить» Польшу, Речь Посполитую. На неё оказывали влияние и Париж, и Санкт-Петербург. Недаром Екатерина Великая первоначально с удовлетворением восприняла новости о Великой Французской революции. Ей казалось, что смута на несколько десятилетий выбьет Францию из числа великих держав — и Париж более не сможет воздействовать на западных соседей Российской империи. Великая императрица ошиблась, не учла мобилизующей силы революций. Свержение монархии встряхнуло Францию, выдвинуло на первые роли в армии и в государстве по-настоящему талантливых и амбициозных людей, которые легко расставались со стереотипами. Франция стала сильнее. Здесь можно провести аналогию (конечно, частичную) с петровскими реформами. В итоге революционных изменений Россия и Франция превратили свои армии в лучшие в мире, их столкновение было неминуемо. Обе страны верили в свое великое предназначение, обе стремились к экспансии. Французы, выдвинувшие на первые роли генерала Бонапарта, ставшего революционным императором, были мощным соперником. Во многом в 1812 году они превосходили Россию — по опыту побед, по промышленному потенциалу. Да и по мобилизационному. Всё это давало Наполеону надежду на раскол в российской элите — вплоть до свержения Александра I. Французский военный гений был готов выдавить русских в Азию.

И вот в начале лета 1812 года Великая армия перешла через Неман. Триумфальным маршем топтала русскую землю.

Победно шли его полки,

Знамена весело шумели,

На солнце искрились штыки, Мосты под пушками гремели… — напишет Тютчев.

Они шли за наживой, за трофеями, верили в свою удачу, в не раз подкреплённую победами удачу императора.

Инициативный, могущественный агрессор, готовый к тяготам походов, всегда обретает тёмную, но почти необоримую силу. В этом секрет великих завоеваний от Кира до гитлеровского Рейха. Ведь мало кто оказывал им сопротивление! Человек по грешной природе своей «животолюбив», отдавать жизнь «за други своя» непросто, куда легче покориться мировому гегемону. Народы расступаются перед завоевателями. Так Наполеону покорились все, кроме испанцев, португальцев, англичан и русских. Гитлеру — все, кроме англичан, русских и, пожалуй, сербов. Англичанам по географическим причинам было чуть проще. В остальных государствах против завоевателя с горем пополам (а вовсе не до последней капли крови!) сражались регулярные армии, а народные очаги сопротивления были, как говорят физики, пренебрежимо малы. Есть на свете единственное государство, в котором вот уже четыреста лет не принято гнуть спины перед иноземными поработителями. Нам повезло в этом государстве родиться. Может быть, прав был император Пётр в своей запальчивости: «Природа произвела Россию одну, она соперниц не имеет»?

План Наполеона был во многом авантюристическим, но не сумасбродным. По прежним кампаниям — по Прейсиш-Эйлау, по Фридланду, даже по Аустерлицу — он знал упорство русского солдата. Но держался невысокого мнения о полководцах, да и императора Александра не считал твёрдым правителем. Плацдармом для нашествия стала вся Европа, кроме британских островов. Полумиллионная Великая армия с блистательной репутацией при смелом блицкриге казалась несокрушимой силой. Кто устоит перед натиском Нея и Даву — надёжных проводников воли Наполеона? А в русской армии даже единоначалия не было! Вырисовывалась вполне достижимая перспектива: разгромить в генеральном сражении основные силы русских, принудить Александра (или его преемника, если гвардия с горя устроит в Петербурге очередной переворот) к капитуляции. Россия превратилась бы в очередного сателлита могущественной Франции. В поставщика пушечного мяса, лошадей и хлеба для новых походов — против Британской империи.

В колоссальной по тем временам армии Наполеона природных французов было меньше половины. Поляки, баварцы, итальянцы, датчане, голландцы… Надменный Евросоюз, сыны воинской интеграции. Даже недавние союзники императора Александра — пруссаки и австрийцы — теперь готовы были сражаться под знамёнами Наполеона. Ему (как и основателю несостоявшегося «Тысячелетнего Рейха») многое удавалось по праву сильного, до поры до времени, а точнее — до вторжения в Россию.

Презрение к России, к её святыням, к её героям было идеологической основой нашествия 1812 года. Заставить полумиллионное войско сражаться в тысячах километров от родных мест — технически непростая задача для первой половины Х1Х века, когда главным транспортным средством оставалась лошадь. Вот Наполеон и попытался возродить дух крестовых походов, когда религиозная ярость помогала превозмогать лишения. Наполеон — дитя Французской революции, он не был религиозен. Значит, требовалось доказать собственной армии, что Россия — мировой агрессор, коварное и жестокое государство, а уничтожение России — великое благо для нынешних и будущих поколений цивилизованных европейцев. Французы намеревались приструнить и подчинить варваров, таково было кредо той войны — и потому неизбежно впадали в недооценку противника. И потому не могли наладить деловые отношения с жителями оккупированных территорий. «Благородные» рыцари Наполеона вели себя в России как поработители: им внушили презрение к русскому «скоту». Гордыня помогла Наполеону успешно ввязаться в драку вдали от родной Франции. Но гордыня помешала ему победить Россию.

Антикрепостническая пропаганда мало кого убедила, а вот бесчинства оккупантов народ оценил по заслугам и без промедления. Для мужика Наполеон был антихристом, воплощением зла — и это не только результат умелой агитации Ростопчина и подобных ему проницательных вельмож. Это шло от души, от сердца: идти на басурмана. Как будто ветры Куликова поля задули над страной, всколыхнули историческую память, заставили встать за землю русскую. Крестьяне сжигали хлеб, оставляли захватчикам пепелища. «Не доставайся злодею!», — таков был народный лозунг того лета. Что это — дикость или великий патриотический подвиг? Для французов — первое, для нас, безусловно, второе.

С двухсотлетней исторической дистанции воспринимаем ту Россию в духе героической идиллии. А в XIX веке судьбы Отечественной войны были предметом острых споров. В наше время то и дело подвергается сомнениям официальная патриотическая версия Великой Отечественной 1941 — 45-го, продолжаются дипломатическое противостояние по результатам Второй Мировой. Всё это было и в XIX веке. Говорили и о воровстве интендантов, которые довели русскую армию до голода. И о том, что за патриотическими словесами дворяне и купцы прятали корыстный интерес. Известен такой беспощадный отзыв о российской элите 1812 года: «Не покрыло ли оно себя всеми красками чудовищнейшего корыстолюбия и бесчеловечия, расхищая всё, что расхитить можно было, даже одежду, даже пищу, и ратников, и рекрутов, и пленных, несмотря на прославленный газетами патриотизм, которого действительно не было ни искры, что бы ни говорили о некоторых утешительных исключениях». Неужели «не искры»? Как же в таком случае устояла Россия? Как одолела Великую армию? Изворовавшаяся страна непременно распалась бы, раскололась под ударом. Будем судить по результатам. Несмотря на все ошибки и пороки, несмотря на показуху и интриги, несмотря на отсутствие признанного «военного вождя», Россия оказалась в 1812-м году сильнее всех в мире по стойкости патриотического духа. Случайных побед не бывает. А очернить можно любую страну — как и любую семью.

Император Александр в год нашествия, по собственному признанию, только начал читать Священное Писание — впервые, хотя ему шёл тридцать пятый год. До войны 1812 года любимый внук Екатерины «учился понемногу» и разговаривать по душам с Православной Русью не мог. Потому в годину великих испытаний государственным секретарём, правой рукой государя стал Александр Семёнович Шишков — адмирал, учёный, будущий министр Просвещения, патриот, яростный борец с иностранщиной в русском языке и в русской жизни. Кто, если не Шишков, написал приказ по русской армии, подписанный императором 25 июня:

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного, как призвав на помощь свидетеля и защитника правды. Всемогущего Творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог».

Как важно найти ёмкий, точный, эмоциональный образ, который станет крылатым. Эти слова наполнили смыслом первый акт русского сопротивления: «На начинающего Бог». В пропагандистской войне Россия устояла, потому что Шишков хорошо знал и армию, и народ. Знал, какая патетика царапнет сердца…

Шишков был автором и царского Манифеста о вторжении Наполеона: «Неприятель вступил в пределы наши и продолжает нести оружие свое внутрь России, надеясь силою и соблазнами потрясть спокойствие Великой сей Державы. Он положил в уме своем злобное намерение разрушить славу ее и благоденствие. С лукавством в сердце и лестью в устах несет он вечные для нее цепи и оковы. Мы, призвав на помощь Бога, поставляем в преграду ему войска наши, кипящие мужеством попрать, опрокинуть его, и то, что останется неистребленного, согнать с лица земли нашей. «…» Да найдет он на каждом шагу верных сыновей России, поражающих его всеми средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам. Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина. Благородное дворянское сословие! ты во все времена было спасителем Отечества; Святейший Синод и духовенство! вы всегда теплыми молитвами призывали благодать на главу России; народ русский! храброе потомство храбрых славян! ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».

Шишков обращался к православным братьям, пытался преодолеть стену непонимания, разделившую дворянство от крестьянского большинства. После Победы именно он, адмирал и государственный секретарь, предложит выгравировать надпись на памятной медали — цитату из псалма: «Не нам, не нам, но имени Твоему». В июне и июле 1812-го до Победы путь лежал долгий, но Россия не рассыпалась. Ощетинилась и приняла удар.

О патриотическом воспитании

О патриотическом и военно-патриотическом воспитании сегодня толкуют на всех педагогических перекрёстках. Должна ли школа вообще воспитывать? Жизнь не даёт на этот вопрос однозначного ответа. Да и возможны ли такие ответы — однозначные, окончательные? У патриотического воспитания немало оппонентов, для которых эти материи — сплошное варварство. Самым утончённым, самым современным идеологам не в радость маршевые трубы патриотизма, ведь они заглушают трели общечеловеческих ценностей.

Есть и такое мнение: патриотизм не только необходим человеку, но и присущ ему органически. Чего же тут воспитывать? Приучать к националистическому бахвальству, к шовинизму?

Но патриотизм, чувство Родины, чувство единство с историей Отечества, с разными поколениями соотечественников — всё это не сорная трава. Патриотизм не может развиваться сам по себе, его следует культивировать, если мы заинтересованы в сохранении России как независимого государства, русского языка, единой культуры многонационального народа, проживающего в России и в странах распавшегося Советского Союза. Не сохраним пространство — окажемся бессильными перед любым испытанием, перед любым кризисом.

Тем временем антипатриотическое воспитание набирает ход — в телепередачах, в интернете, в нарождающихся мультикультурных и попросту бескультурных традициях.

Память о войне 1812 года много лет возвышала души.

Как часто мы замечаем в нашей жизни тревожные симптомы, вздыхаем о старых добрых временах, критикуем день нынешний. В прошлом ищем идеалы: «Богатыри — не вы!». Современность всегда выглядит неприглядно: «Настоящее уныло… Что пройдёт — то станет мило». Даже древние египтяне ворчали: не та пошла молодёжь. И ведь не ошибались! Но некоторые поветрия последнего времени достойны уважения. Я говорю о том интересе к истории Отечества, который прослеживается сегодня в настроениях общества. Англичане потихоньку забывают про адмирала Нельсона, не говоря о Ричарде Львиное Сердце. Немцы вообще пребывают в растерянности и в горячке самобичевания. У них осталась одна забава: каяться от зари до зари. Американцы, конечно, настроены патриотически, у них нет сомнений, что их держава во всём должна первенствовать. И тех, кто изображён на долларовых банкнотах, они помнят и уважают. Но более-менее глубоких знаний о Вашингтоне и Линкольне у них нет, есть поверхностное, ритуальное почтение, а горячего любопытства днём с огнём не встретишь. Нет его! Как нет и стремления разобраться в секретах истории. Дело в том, что для всех народов Запада героическую историю давно заслонил англо-американский шоу-бизнес и его величество Голливуд. Национальными героями стали придуманные персонажи блокбастеров, пружинисто шагающие в ореоле спецэффектов. А Россия тянется к родной истории. Да, к мифам — но к мифам, основанным на историческом материале. И Александр Невский значит для нас больше, чем Ричард для британцев. А Суворов для нас поважнее, чем хромой Фридрих для современных пруссаков. Вспомним: в какой ещё стране телевизионный конкурс на определение наиболее выдающихся деятелей отечественной истории (у нас он назывался «Имя Россия») вызвал столь бурные споры среди десятков тысяч активистов? Аналогичные конкурсы прошли во многих странах, но нигде не было столь широкого резонанса. Напомню, что в нашем конкурсе первенствовал Александр Невский. Ни в одной другой стране деятели столь отдалённой от нас эпохи не вызвали такого количества откликов! Правда, вероятнее всего, при честном подсчёте голосов оказалось бы, что победил Сталин, но в любом случае святой князь Александр Ярославович остался в памяти народной. Другой симптом — популярность телевизионных дебатов на историческую тему. В первую очередь — популярнейший «Суд времени». В телестудии сталкивались мнения не только по актуальным проблемам истории последних ста — ста пятидесяти лет, но и по сюжетам истории далёкого прошлого. Преданья старины глубокой по-прежнему волнуют нас! Не отпускают. На этот счёт есть пустопорожнее мнение: Россия погружена в прошлое, поэтому её настоящее убого, а будущее трагично. Но «Копание в прошлом» — это не топтание на месте, не прозябание. Если бы прервалась связь времён, если бы мы начали с чистого листа — это означало бы окончательную победу бескультурья и деградации. История — это основа культуры. Ведь она включает в себя и историю литературы, и историю ремёсел, и историю искусств, и историю науки. И, конечно, историю войн, которая включает в себя всё вышеупомянутое. В прошлое расходится немало дорог, бродить по которым — наслаждение и польза.

Зачем нужен юбилей войны 1812 года в школе? Снова — оптичивание мероприятий, натужная обязаловка, которая отвлекает от учёбы? А не скатимся ли мы к шовинизму?

Необходим новый подход к изучению священных эпизодов российской истории. Они должны стать основой воспитания. Да-да, военнопатриотического воспитания. В древней Элладе изучение «Илиады» было фундаментом образования. Читали героическую поэму о боевом прошлом ахейцев — и вырастали в героев, которых невозможно было одолеть. Греки превосходили соседей интеллектуально и физически — во многом благодаря системе образования, основанной на уважении к великому историческому прошлому. Здесь есть, чему поучиться. 1812-й год — это наша «Илиада». Только она не помещается в одну книжку. Потому что это — и «Война и мир» Толстого, и научно-популярные жизнеописания Кутузова, Багратиона, Дениса Давыдова, и стихи о победе 1812 года, в первую очередь — лермонтовское «Бородино». Стихотворение всенародно известное, с его звучных аккордов для многих из нас начиналось знакомство с русской литературой. И это прекрасно! Так и должно продолжаться. Человек, знающий наизусть хотя бы три строфы из «Бородина», хранящий память о первом ярком знакомстве с этим стихотворением — не станет равнодушным обывателем «без роду, без племени». А равнодушие — штука опасная, оно — питательная среда для хищнического, потребительского отношения к жизни. И ведь «Бородино» не превратилось с годами в архаичный реликт. Там живая русская речь. Звучная, полнокровная. Там — редкостная убеждённость, потому что удалось поэту попасть в унисон со стихией исторической правды. И получилось поистине государствообразующее стихотворение — в этом жанре, пожалуй, наиболее сильное в русской поэзии. Не зная «Илиады», невозможно было понять суть древнегреческой цивилизации, приобщиться к ней. «Бородино» для нас — такой же пароль, открывающие ворота в Россию. Изучайте Лермонтова всерьёз, без постмодернистских искажений, которые, к сожалению, проникают и в школы. Изучайте его, как сокровенный эпос великого народа — и на уроках литературы, и на уроках истории. Учитесь читать, произносить и пересказывать прочитанное по «Бородину» — вот вам и патриотическое воспитание. Не искусственное, не «по разнарядке», а нутряное, природное. Вдумаемся: лучшие произведения русской литературы связаны с воинским подвигом 1812 года. С героическим сопротивлением агрессору. «И клятву верность сдержали мы в Бородинский бой», — что может быть выше? Звёздные часы в судьбе народа! Принижать их значение — значит, разрушать цивилизацию.

Идеология Победы

В годы великих испытаний народ показывает свою суть. И победы в наполеоновских войнах показали всему миру, что такое Россия, какова она — эта загадочная страна, которую на Западе долго считали варварской. Да, европейские светила, корифеи века Просвещения с почтением относились к императору Петру. Но представляли его всё-таки в известной степени варваром или великим цивилизатором тёмных восточноевропейских масс. Да, русская армия показала себя во всей красе в Семилетнюю войну. Да, после потёмкинской военной реформы русская армия стала сильнейшей в мире — тому подтверждение блистательные победы Суворова в русско-турецкой войне и польской кампании 1794 года. Но всемирная эпопея борьбы с Наполеоном имела куда больший резонанс. Не только героизм русского солдата восхитил Европу в те годы. Все увидели на востоке Европы великую державу, крепкую государственность и народ, народ, достойный не только уважения, но и восторга. Русский солдат — крепостной крестьянин — которого в Европе считали рабом, оказался подлинным рыцарем. Конечно, не все это приметили и оценили. Многие удивлялись: почему эти «рабы» сражаются не за страх, а за совесть? Почему в их облике и обычаях есть и достоинство, и уверенность в себе?

Россия побеждала — а у победителей всегда немало недругов, завистников. Неслучайно именно тогда появилось понятие «русофобия». Но среди европейских мыслителей были и те, кто стремился понять и полюбить Россию. Первое имя, которое приходит на ум — Жермена де Сталь. Она была дочерью Жана Неккера — министра финансов при короле Луи XVI. Неккер был реформатором, он действовал в суматошный период пролога Французской революции. Когда общественная жизнь окончательно радикализировалась — отошёл в тень и настали для Франции кровавые времена. А его дочь проявила себя как убеждённая противница якобинцев и генерала Бонапарта. Наполеон приказывал сжигать её книги… Она побывала в России, общалась с нашими политиками, писателями, полководцами. Присматривалась и к людям «простого звания». Вышла книга Ж. де Сталь о России. Приведу её слова: «В характере русского народа — не бояться ни усталости, ни физических страданий. В этой нации совмещаются терпение и деятельность, весёлость и меланхолия; в ней соединяются самые поразительные контрасты, и на этом основании ей можно предсказать великую будущность. Этот народ характеризуется чем-то гигантским во всех отношениях; обыкновенные размеры неприложимы к нему».

То и дело мы слышим разговоры о том, что народ, приверженный Православию, по всем статьям проигрывает более просвещённым и успешным католикам и протестантам. События наполеоновских войн показали идиотический уровень этих рассуждений, но мы слышим их снова и снова. А Жермену де Сталь наши деды убедили: Россия с её традициями и богатырскими ухватками — это великая сила.

Есть в истории государства Российского эпизоды, к которым каждый из нас хочет быть причастным. Звёздные часы России — удивительной страны, в которой нам посчастливилось родиться. Написал я эти строки и подумал: как это банально, как натужно. Манная каша какая-то, да и только! Я, правда, и манную кашу до сих пор люблю — если горячая, да под чай с лимоном. Но к чему ломиться в открытую дверь? Что может быть смешнее, чем прилежное повторение прописных истин: фрукт — яблоко, Волга впадает в Каспийское море, подвиг героев 1812 года не меркнет, «богатыри — не вы!». Когда-то и впрямь восхищение победами русского оружия воспринимались как дежурная банальность. Так было в 1912-м, когда верноподданнические стихи о 1812-м годе радостно декламировали гимназисты — среди которых немало было будущих смутьянов 1917 года. Так было в наше брежневское детство, когда патриотическое воспитание поставили на широкую ногу. В первую очередь, прославляли, конечно, советских героев, но и про Кутузова не забывали. Выходили книги о победах русского оружия, предназначенные для детей: упомяну только «В грозную пору» Брагина, замечательные книги Анатолия Митяева и Сергея Алексеева.

Есть ведь и другой взгляд на судьбу России — панический, ехидный, высокомерный. «Вот всё у нас так!», — повторяют острословы, когда случается нечто отвратительное, постыдное или просто неприятное самолюбию: «Как это по-нашему!». А другие понимающе кивают, чувствуя себя посвящёнными в таинство Благородного Сопротивления Свинцовым Мерзостям России. В последние годы нашу страну они полюбили называть собачьей кличкой «Рашка». Насколько меньше было бы таких нападок на Россию, если бы мы твёрже боролись с собственной гордыней. Потому что основа русофобии русских людей — в ощущении, что «я лучше этого государства, этой эпохи, этого общества». Мы выпячиваем своё надменное «я», откармливаем высокомерное «эго».

Презрение к «родным осинам» — это не исключительно русское явление. Это банальное, как бревно, «обратное общее место» национального чванства — чванство антинациональное. Приглядимся к себе, это присуще человеку: в приступе гордости мы отвергаем государственные устои и высокомерно взираем с высокого холма на серую массу. Да, с высокого холма сограждане всегда кажутся маленькими и серыми. Особенно сильным это искушение было, есть и будет для интеллигенции. У Пушкина читаем: «чёрт догадал меня родиться в России с душою и талантом». Правда, куда чаще он бывал яростным русофилом, а без сомнений, без противоречий, без уязвлённости палитра художника бедна…

Помните у Вертинского — перепетое Гребенщиковым «в бездарной стране»? Но как покаянно он ответил сам себе в более позднем (времён Великой Отечественной) стихотворении:

О Родина моя, в своей простой шинели,

В пудовых сапогах, сынов своих любя,

Ты поднялась сквозь бури и метели,

Спасая мир, не веривший в тебя!

Да, человеку невмочь всю жизнь проскользить в одном благостном настроении. А всё-таки скромность и патриотизм лучше самовлюблённости и отщепенческой гордыни.

Воспоминания об этой войне окрыляют — как увертюра Чайковского «1812-й год».

200 лет назад император Наполеон, подмявший под себя всю Европу, готовился к великому походу на Восток. Казалось, для него нет невозможного. В те времена, если вы произносили: «Великий человек!» — уже не стоило пояснять, о ком идёт речь. Это было нашествие двунадесяти языков — таким запечатлелось в фольклорной памяти. Союзники остались где-то далеко, за Ламаншем, а «объединённая Европа» нахлынула на Россию…

На волне Французской революции была создана уникальная армия. Революция выдвинула молодых, дерзких, одарённых людей, которые готовы были идти на смерть. Они были новаторами, реформаторами армии. В то же время, император Павел Первый опруссачил русскую армию, свёл на «нет» старания Потёмкина, Румянцева, Суворова, чем резко ослабил боеспособность нашей армии. Александр Первый исправил многие перегибы отца, при нём, как известно, усилилась артиллерия, но на уровень 1790-х годов русская армия не вернулась. Потому для борьбы с Наполеоном потребовалось напрячь все силы. Потребовалось самопожертвование Москвы после бородинской схватки.

Бородино

«Бородинская годовщина» — это словосочетание нам известно по стихам Жуковского и Пушкина. Победа 1812 — 1814-го целое столетие была словом правды, которое отражало агрессию самых искромётных русофобов.

Бой московский,

Взрыв кремлёвский —

И в Париже русский штык! —

Это В. А. Жуковский, наш певец во стане русских воинов. Только так побивались доводы клеветников России.

Этот спор продолжился и в ХХ веке. Помните, как воевал с «голосами» и «подголосками» Сергей Михалков, который, подобно Жуковскому, создал два государственных гимна нашей страны: «Да, посмей назвать отсталой / Ту великую страну, / Что прошла через войну. / И почти до звёзд достала / Перед рейсом на Луну!».

Та же расстановка сил: Россию хотят идеологически поработить, прижать к земле, чтобы страна сама себя ненавидела и презирала, а мы в ответ — пробуждаем историческую память о победах.

Недаром возникла потребность увековечить подвиг победителей Наполеона. И Бородинское поле уже в XIX веке превратилось в священный заповедник исторической памяти. Такого обилия величественных памятников не знало ни одно поле в мире. Стоял там и монумент, посвящённый французским героям.

Но не вычеркнуть из нашей истории и позорные эпизоды беспамятства. После Октября наследие царизма хотели сбросить с корабля современности. Не в чести у новой власти оказались и герои 1812 года. Ведь они сражались «за веру, царя и Отечество», защищали феодальные порядки. И не могли понять неистовые ревнители пролетарской правды, что глупо применять учение Ленина к реалиям начала XIX века, когда в России не было ни влиятельной буржуазии, ни массового пролетариата… Конечно, государство не объявляло героев Бородина врагами трудового народа, но их оттеснили на обочину государственной идеологии. В школьных учебниках прославлялась Великая Французская революция. Сочувствовать крепостникам, феодалам было не принято, о народном патриотизме упоминалось вскользь.

Бородинский мемориальный комплекс сохранял статус просветительского учреждения, но слава его поблекла. Горстка энтузиастов честно несла свой крест. Они сохранили музей, сохранили бородинский заповедник истории.

И всё-таки бородинские памятники ветшали, их отправляли на переплавку. В 1932-м году радикалы пошли в атаку на Бородинский музей. Нашлись варвары, которым хватило бесстыдства разорить могилу Багратиона — генерала, который в любой операции сражался там, где опаснее, и получил смертельное ранение на Бородинском поле. Между прочим, грузинский князь Багратион был одним из любимых героев Сталина! Уничтожили и памятник на батарее Раевского, чугун пошёл на нужды индустриализации. Думаю, неслучайно всё это случилось в начале тридцатых, когда борьба между космополитами и государственниками в партии и в советском государстве вошла в наиболее ожесточённую стадию.

Радикалам хотелось начать историю с чистого листа, перечеркнуть всё, что было в «старом мире». Но они проиграли, не могли не проиграть. И уже в 1937 м 125-летие Бородинского сражения страна отмечала, как подобает наследникам героев. Теперь ни о какой смердяковщине в официальной пропаганде не могло быть и речи. О Кутузове, Багратионе, Раевском, Денисе Давыдове заговорили как о всенародных героях.

Стране понадобился глубинный патриотизм, уходящий корнями в далёкое прошлое. Портреты Кутузова отныне украшали каждую воинскую часть. Пожалуй, каждый советский человек знал «в лицо» Кутузова и Багратиона. Теперь и представить было нельзя, что каких-нибудь пять лет назад памятники этим героям свозили на свалку. Учителя с воодушевлением принялись воспевать подвиги героев Бородина, в новых учебниках предлагались более взвешенные оценки исторического прошлого. Советский патриотизм распространили на всю историю России, тем самым восстановили связь времён. Вот вам и намёк, и «добрым молодцам урок». Ведь это и сегодня актуально! Снова радикалы (на сей раз — не левые, а правые) предлагают нам осколки истории. Призывают к саморазрушительному покаянию, стремятся вычеркнуть из истории целые пласты.

В середине тридцатых началось восстановление бородинского мемориала — правда, осенью 41-го на поле русской славы снова звучали взрывы, снова погибали герои, сдержавшие «клятву верности». Война снова докатилась до Москвы. 10 октября на Бородинское поле прибыли войска 32-й дивизии под командованием полковника Полосухина. Заняли оборону. Поле ратной славы избороздили окопы. Знамёна русских полков, сражавшихся при Бородине в 1812-м, не успели эвакуировать из музея. Полковник Полосухин приказал отдать эти знамена частям, которым предстояло сражаться на Бородинском поле. На шесть дней герои-полосухинцы задержали продвижение врага, а потом

пришел приказ отступать за Москву-реку — на новые позиции. В неравных боях дивизия не дрогнула, ни одно знамя, ни одна из священных реликвий 1812 года не досталась врагу.

Немцы (впрочем, это снова была объединённая Европа!) заняли Бородино, а в Спасо-Бородинском монастыре устроили лагерь для военнопленных. Это продолжалось недолго: битва за Москву стала первой крупной победой Красной армии, а врага, как встарь, отбросили на Запад.

Прошло два с половиной сражений — и года имя Багратиона загрохотало на Западе страны. В честь неустрашимого полководца назвали военную операцию, проведённую в июле — августе 1944 года, когда враг был разбит в Белоруссии. Советский народ словно приносил извинения герою Бородина за кощунственную выходку 1932 года.

Страна возвратилась на круги своя, возродила армию.

К счастью, лермонтовское «Бородино» и «Война и мир» Толстого никогда не исчезали из школьной программы!

Бородинское поле снова стало символом доблести: «Не до ордена, была бы Родина с ежедневными Бородино». Романтизация воинского подвига — это не дикий милитаризм, а победы высокой культуры над духом разрушения.

В предвоенные годы в нашей стране начался расцвет баталистики, героики — во всех искусствах и науках. Героика стала жизненной философией. Художники вспоминали традиции Верещагина, создавали полотна, посвящённые 1812 году. Тема побед над Наполеоном зазвучала в новых военных песнях. А ещё — исторические романы, диссертации, научно-популярные издания… А фильмы?

В годы войны на экраны вышел «Кутузов». Фильм о том, как Россия оказалась на грани порабощения, но выстояла и погнала врага. Актёр Алексей Дикий создал образ народного героя, подлинного вождя, у которого «сперва сапог, а уж потом — фамилия». Вскоре ему предложат новую роль — Сталина. В годы войны самой популярной книгой во всех библиотеках СССР была «Война и мир». Именно тогда композитор Прокофьев начал работать над оперой по толстовской эпопее. Образы героев 1812-го окружали поколение победителей и в тылу, и на фронте. Плакаты, конверты, почтовые марки, карикатуры, в которых русские воины разных эпох одолевали врага. В эту патриотическую пропаганду было вложено немало таланта. Героика прошлого помогала побеждать, укрепляла боевой дух. С тех пор победные традиции в России стали основой народного самосознания. Их пытались поколебать, оплевать, но тщетно. Срабатывал патриотический инстинкт самосохранения. Он не утратился и в XXI веке. Но его нужно воспитывать, тренировать, опираясь на лучшие качества народа, на лучшие традиции нашей истории. Это невыгодно тем, кто хочет видеть Россию бессильной, погрязшей в склоках, в пьянстве, в междоусобицах. И они будут отстаивать свои интересы, будут умело навязывать нам свои глянцевые, броско упакованные ценности. Не поддавайтесь, когда вам говорят: во имя будущего откажитесь от исторического прошлого. у беспамятства свои аргументы: любовь к прошлому тянет назад назад, в трясину отсталости. Ложь! Мы отстаём и деградируем, когда подчиняемся чужой логике, когда отрываемся от почвы. Но — без паники, есть у России запас прочности!

В какой ещё стране событие двухсотлетней давности остаётся столь острым патриотическим переживанием? Благодарная любовь к победителям Наполеона у нас в крови. Стоит только увидеть гравюры Теребенева, парадные портреты военной галереи Зимнего дворца или просто вспомнить образ гусара или казака, летящего в бой — и мы ликуем, как ликовали современники Ермолова и Милорадовича. За это — великое спасибо тем, кто превратил страницы истории в пласт культуры. Лермонтову! — здесь можно поставить и три восклицательных знака. Денису Давыдову — он ведь не только воевал, но и воспевал; не только воспевал, но и анализировал… Льву Толстому, Чайковскому, Тютчеву! Дикому — за роль Кутузова в кино, Закариадзе — за роль Багратиона. С. Ф. Бондарчуку — за киноэпопею. Музейным работникам, добровольцам, которые сохраняли в Бородине огонь памяти даже, когда не было государственной поддержки. Школьным учителям истории и литературы. Без них мы бы не понимали друг друга с полуслова, вспоминая 1812-й год.

Все правители России в Кремле каждый божий день проезжают мимо трофейных пушек, добытых в победных походах 1813 — 14 годов. Почаще бы подходили, приглядывались к этим почтенным орудиям. Они о многом могут рассказать. В первую очередь — о величии России, о непревзойдённой ратной славе. О том, что не пала под ударом держава.

Двести лет прошло, но мы помним. И будем помнить.

Азбука Победы

А Победа получилась нешаблонная. Неприятель занял Смоленск, затем обе армии не дрогнули при Бородине, но Наполеон продолжал наступать и вскоре занял Москву — первопрестольную столицу. О такой катастрофе привыкшие к победам гордые патриоты империи Петра Великого и помыслить не могли.

Русские войска в кампании 1812 года нанесли французам лишь два — три не слишком крупных поражения. И не эти — победные для русской армии — сражения решили исход войны. Но за полгода Наполеон потерял армию — при чём, вопреки бонапартистским легендам, это случилось до наступления морозов. Скифская война? Отчасти да. И Михаил Илларионович Кутузов не отрицал, что наша задача — обмануть, перехитрить непобедимого противника. Такую дорогу к победе увидел Кутузов — не прямоезжую, извилистую.

Толстой связывал Победы 1812 года с «дубиной народной войны». И здесь снова не вся правда. Хотя опыт народного ополчения и партизанского движения (связанный с исторической памятью о Смутном времени) бесценен и партизанская борьба показала русский характер, о который разбились великие армии и в 1812-м, и в 1943-м.

Наполеон, конечно, не думал о капитуляции, отступая от стен Москвы. Но планы Бонапарта продолжить наступательную войну с Россией в 1812-м году не могли осуществиться: мощь, которую Франция копила десятилетиями, за полгода растаяла в северной империи. Но и в преддверии новой — заграничной — кампании Кутузов предусмотрительным маневром преградил резервным французским армиям пути к объединению в единый кулак. В Польше располагались два свежих корпуса — Ренье и Шварценберга. В Прибалтике — боеспособный корпус Макдональда. Наш главнокомандующий выдвинул против Макдональда войска Витгенштейна, а против Ренье — армию Чичагова. Между тем, главные силы русской армии преследовали остатки французских войск, отступавших по направлению к Вильно. Их вёл на Запад Наполеон. В Сморгони состоялся знаменитый военный совет, на котором Наполеон заявил своим маршалам: «Оставляю вас, чтобы привести триста тысяч солдат. Война не кончилась за одну кампанию, нужно готовиться ко второй кампании». Получив подкрепление, он намеревался снова воевать на территории России. Наполеон был гением мобилизации — и многие верили, что ему удастся с новыми силами навалиться на обескровленную Россию. Наполеон тайно покинул армию, направился в Париж. Временным главнокомандующим поредевшей Великой Армией стал маршал Мюрат. Ему не удалось оказать сопротивление, закрепиться в Вильно: от Великой Армии осталась горстка горемык и храбрецов.

10 ноября русская армия вступила в Вильно. Кутузов имел право торжествовать победу: «Война окончилась за полным истреблением неприятеля». Жить ему оставалось четыре месяца… Великий стратег, храбрый солдат и осторожный полководец ушёл, совершив главное: он уничтожил армию захватчиков. В последние годы всё популярнее становится сенсационная антикутузовская версия 1812 года. Исследователи и публицисты, в надежде на лёгкий успех и широкий резонанс, выстроили многоэтажные корпуса предположений на одном факте: Кутузов был масоном. Это правда. В отличие от Суворова, отрицательно относившегося к масонству и Пушкина, чьё увлечение обществом вольных каменщиков было кратковременным и несерьёзным, Кутузов был самым настоящим масоном, дослужился до орденского имени «Зеленеющий лавр» с девизом «Победами себя прославить».

Но нельзя судить о русском масонстве XVIII — начала XIX века по стереотипам нашего времени. Молодой Михайло Голенищев-Кутузов нашел в ложе превосходный круг общения: это была лаборатория разнообразных идей, в том числе и патриотических. Да, ближе к 1812 году в русской масонской среде многие симпатизировали Наполеону. Но масонство не было однородным, и Кутузов — не ангел во плоти, но человек своенравный и хитроумный — не впадал ни от кого в зависимость. Он был приверженцем не просто патриотических, а почвеннических идей. Истинно русский человек, Кутузов впитал и премудрости европейского просвещения, и глубину православной старины. Вспомним, что Наполеон называл его «старым лисом Севера». Да, князь Смоленский сражался за свою северную империю и на поле боя, и на стезе политической.

Кутузов шахматы предпочитал азартной баккаре. Своей стратегии Михаил Илларионович следовал неуклонно, умело приспосабливая для этого обстоятельства. Он не боялся ни царской немилости, ни народных проклятий. Для него и Бородинское сражение было, главным образом, очистительной жертвой, без которой армия не обрела бы морального права оставить Москву.

Мало кто мог осмыслить планы Кутузова: выиграть время, накопить силы, заманить противника в западню.

Кутузов был мастером выигрывать не сражения, но войны. «Когда речь идёт не о славе выигранных только баталий, но вся цель, будучи устремлена на истребление французской армии… я взял намерения отступить».

Когда француз занял Москву — положение Кутузова стало шатким. Только будущее могло доказать его правоту — и, как мы знаем, доказало. Но это был маневр на краю пропасти. Запомним великую дату: 13 сентября 1812 года. Военный совет в Филях. И бессмертные слова Кутузова: «С потерею Москвы не потеряна Россия. Самым уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю.». Наполеон был убеждён, что из Москвы он сумеет навязать России мир, выгодный Франции. Но Кутузов видел дальше! Как стратег, как политик, он превзошёл гениального корсиканца. Когда мы читаем письма Кутузова, обращения к армии, невольно приходит мысль: вот бы России такого правителя! Но он не был главой государства — и, конечно, подчинился императору, после изгнания французов за пределы России, перешёл рубикон, двинулся в Западную Европу. Этому посвящено одно из самых проникновенных обращений Кутузова к армии. Вчитаемся — и увидим глубину мыслей потрясающую: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах Империи. Каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем; стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят нам бессмертную славу. Не было еще примера столь блистательных побед; два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев. путь их усеян трупами. Только в бегстве своем сам вождь их не искал иного, кроме личного спасения. Смерть носилась в рядах неприятельских; тысячи падали разом и погибали. Так Всемогущий Бог изъявлял на них гнев Свой, и поборал Своему народу. Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Перейдем границы, и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли дома наши, ругались Святынею; и вы видели, как десница Вышнего праведно отомстила их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем! Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствия и угнетений даже самые те народы, которые вооружались против России. Непременная воля Всемилостивейшего ГОСУДАРЯ нашего есть, чтобы спокойствие жителей не было нарушаемо, и имущества их остались неприкосновенными».

Около 530 тысяч солдат оставил Наполеон в России. Колоссальная армия!

В споре с Александром Кутузов отстаивал для армии право на передышку. К тому же, он не желал, чтобы из всех стран антинаполеоновской коалиции одна Россия несла ощутимые потери. Первой задачей 1813 года Кутузов считал создание боеспособной немецкой армии, которая сражалась бы с войсками Наполеона. Кутузов писал воззвания к немецкому народу, не сидели сложа руки и русские дипломаты. После Калишского союзного трактата пруссаки начали мобилизовывать армию и набирать ополчение. Кутузов мог вздохнуть: отныне не только русские солдаты будут погибать в схватках с Великой армией. Между тем, русские войска заняли Берлин и Гамбург, где их встречали как освободителей. Сам Кутузов так далеко не выдвигался, его путь лежал в столицу Саксонии — Дрезден. В середине апреля, по дороге в Дрезден, фельдмаршал захворал.

Он и умрет на чужбине, в зарубежном походе, в Бунцлау. Солдат, служивший Родине до последнего вздоха. Дипломат, мыслитель, хитрец, каких немного было в истории России. «Дипломат» — это мы не для красного словца. Приведу одну характерную для Кутузова мысль: «Буонапарт… не подумал, что двум нациям, равно храбрым и могущественным, в сущности, не о чем спорить и они должны не истреблять, а взаимно уважать друг друга и развивать связи во всех областях. Должны содействовать достижению всеобщего согласия для сохранения мира на земле». Так способен мыслить только выдающийся дипломат! Не забудем и восхитимся: эти слова были сказаны в разгар противостояния и сказал их солдат, который умер, надорвав силы на этой войне. Никакой мстительности, никакого озлобления.

У Кутузова две могилы: под Болеславцем (что в современной Польше), и в Казанском соборе, в Петербурге. Туда отвезли набальзамированное тело князя Смоленского. До сих пор продолжаются споры — где же похоронено сердце Кутузова? Существует романтическая легенда, что оно до сих пор покоится «на старой саксонской дороге», у деревушки Тиллендорф. Эта легенда вдохновляла красноармейцев, которые освобождали Польшу в 1945-м. Они клялись бить врага у польской могилы Кутузова. По решению Военного совета I Украинского фронта на старом деревенском кладбище возвели Кутузовский мемориал, центром которого стал памятник полководцу. Рядом с могилой Кутузова захоронены останки 141 советского воина, погибшего в боях за освобождение Силезии от фашистов, в том числе 42 Героев Советского Союза. У входа на территорию кладбища застыли в вечном карауле фигуры российских солдат — гренадера 1813 года и советского бойца 1945 года. А Евгений Долматовский написал стихи:

Достойно несут свою службу гвардейцы На самом на дальнем пороге,

И слышно, как бьется Кутузова сердце У старой саксонской дороги!

Кем остаётся для нас Кутузов? Израненный дородный герой глядит на нас с портретов. Пример неброского героизма, государственной мудрости, русского умения терпеть невзгоды, выжидать и преодолевать себя. Не о Кутузове ли вспоминал немецкий железный канцлер, когда, в критические минуты он говорил сам себе: «По-русски, Бисмарк, по-русски!». По-русски — значит, терпеливо и целеустремлённо.

Теперь бы всё это понять, трижды осмыслить — какое нам ещё патриотическое воспитание?

По заветам Кутузова

Кутузов мечтал видеть Россию и Францию союзниками. Время показало, что и в этом вопросе полководец проявил проницательность. Логика истории сблизила Россию и Францию.

Так сложилось, что Россия никогда не нападала на Францию, никогда не участвовала в агрессивных военных союзах, направленных против Французской империи или республики. При Екатерине Великой и при Павле Первом появлялись планы нападения на революционную Францию в целях искоренения революционной «гиены». Богоборчество и антимонархизм якобинской республики ужасали русских патриотов. Они собирались огнём и мечом спасти Францию от революции, наставить французов на путь истинный… Обстоятельный план такой интервенции вышел из-под пера Суворова. Нет, русский полководец не намеревался поработить Францию, не хотел превращать её в вассала петербургской короны. Суворов горел желанием вернуть Францию Бурбонам, вернуть её французскому дворянству, возродить влияние католической церкви. Но и такая интервенция, как известно, не состоялась. Как бы повернулась история, если бы в 1793-м или в 1799-м русские войска (вместе с австрийскими и прусскими частями) заняли революционный Париж? Можно только гадать. В реальной истории русские оказались в Париже только в 1814-м, преследуя армию Наполеона от стен московского Кремля. Парижане с ужасом ожидали «северных варваров», но русские в гостях варварства не допускали и вполне поладили с мирными французами. Пребывание русских во Франции предвосхитило будущий политический союз двух держав.

При Александре Третьем союз России и Франции стал основой внешней политики двух стран, основой их мирного процветания. Свидетельство тому — роскошный, парадный парижский мост, который до нашего времени носит имя русского императора.

И это при том, что Россия всегда географически и политически была связана с германскими государствами — вечными противниками Франции.

Ещё в знаменитой энциклопедии Дидро и Д'Аламбера написано: «Торговля с русскими выгодна для Франции, полезна для Голландии и невыгодна для Англии». Дидро и его современники мечтали укрепить экономические связи Франции и России. По поводу Англии автор энциклопедической статьи о России де Жокур лукавил — просто его не устраивало, что Англия оставалась крупнейшим партнёром северной империи. Надежды энциклопедистов сбылись в конце Х1Х века.

Оценим политическую зрелость русского императора. Самодержец, не просто убеждённый монархист, а само олицетворение монархии — он сделал ставку на дружбу и сотрудничество с республикой. Этот договор ко многому обязывал! И царь-миротворец с уважением вслушивался в слова французского гимна, которые не сулили монархам ничего, кроме плахи.

Столетие войны 1812 года отмечалось с небывалым размахом. Патриотический праздник пришёл тогда в каждую гимназию… Тогда в России правил последний из Романовых — Николай Александрович. Он продолжал профранцузскую политику отца — и в 1912-м году, отмечая славную сотую годовщину, Россия не посылала проклятий бывшим противникам. Антифранцузские мотивы просто не допускались. Русские и французы в ХХ веке относились друг к другу по-рыцарски, без злопамятности. Русские и французы вместе воевали против агрессора в годы Первой Мировой. Вместе сломали хребет гитлеровской Германии — и французы помнит, что город на Волге, славный Сталинград стал местом решающей битвы не только за освобождение Советского Союза, но и за свободу Франции.

В годы Холодной войны, когда ведущие страны мира, по существу, объявили бойкот Советскому Союзу, голлистская Франция вела самостоятельную политику и оставалась для России дружественной державой. А ещё ярче это проявлялось, когда голлистов сменяли социалисты.

Взаимоуважение двух великих народов окрепло в годы войн. Оно необходимо нам и в мирное время. Священная память о 1812 годе сегодня не разъединяет Россия и Францию. Погружаясь в героику Отечественной войны, российские школьники узнают и о французской культуре. Ведь о 1812-м, о рыцарском противостоянии России и Франции писали Стендаль, Беранже, де Сталь, Дюма. История произвела маневр, достойный Бонапарта и Кутузова: наши народы начали с кровавого противостояния, а пришли к дружбе, к совместному почитанию памяти доблестных павших героев. История всегда права.

Александр I. Перед лицом вселенной

Он не был великим полководцем. Порой мешал военачальникам своими капризами и поспешными распоряжениями. Но в политической судьбе России и Европы начала XIX века он сыграл решающую роль. Его нацеленность на полную победу над Наполеоном удивляла современников — и определила судьбу кампаний 1813–1814 годов. Именно император Александр I стал олицетворением победы в Отечественной войне 1812 года. И не допустил политической нестабильности в трудные месяцы французского наступления.

Императора Александра Павловича нельзя назвать ни последовательным реформатором, ни непреклонным консерватором. Но ему удалось остаться в истории победителем. Немногим удалось оказать столь же сильное влияние на судьбы России и Европы. И памятник Александру Первому стоит у Боровицкого холма по праву.

1815-й год был звёздным часом императора Александра Павловича. После победы над наполеоновской Францией он встал во главе Европы. За спасение от нашествия двунадесяти языков его прозвали Благословенным — и не только в России. Двести лет назад он был надеждой консервативно настроенной, да и просто усталой части европейского общества. В нём видели надежду на спасение от кровавой сумятицы наполеоновских войн. Дух императора витает и в московском Александровском саду, и в Царскосельском лицее, который тоже назывался Александровским. И в Париже. Весна 1814-го… Таких эффектных побед история России не знала. Русский император, победитель, въехал в Париж на серой лошади, которую когда-то подарил ему Наполеон (бывали и у великих противников дни сближения).

Сразу вспоминается, как его заклеймил Пушкин: «Властитель слабый и лукавый». Несправедливый вердикт. Но тем, кто спешит безоглядно идеализировать победителя Наполеона, надо бы почаще припоминать эти строки. Но Пушкин сформулировал и парадную версию истории императора: «Он взял Париж, он основал Лицей». Армия и Просвещение — и впрямь главные направления политики Александра Павловича.

Прекрасное начало

Родился будущий император Александр Павлович в Петербурге 12 декабря 1777 года. Царственная бабушка, Екатерина Великая, в своих сказках величала его царевичем Хлором и любила без памяти. «Как стал царевич вырастать, кормилица и няни начали примечать, что сколь он был красив, столь же умен и жив. Повсюду разнесся слух о красоте, уме и хороших дарованиях царевича», — это из той самой сказки.

Екатерина воспитывала его как идеального правителя, в духе рационального века. Почти по чертежам Вольтера и Монтескье. Почти — потому что она была реалисткой и ко всему приноравливалась. К международному положению, к потребностям и возможностям России, к нашему климату. Царевича Хлора окружали лучшие воспитатели, но приохотить его к учёбе толком не сумели. Книгочеем он не стал. Но получил представление о политических учениях и даже поглядывал в сторону республиканских идей. Он писал Лагарпу, любимому учителю, что мечтает «поселиться с женою на берегах Рейна и жить спокойно частным человеком, полагая свое счастие в обществе друзей и в изучении природы». Такой вот руссоистский идеал. Всю жизнь время от времени он будет повторять эту мысль — так, чтобы собеседник запомнил, записал, а то и огласил. Что это — кокетство?

Из него готовили просвещённого монарха, но времена поменялись. Уже пошатнулось всевластие классицизма с его приматом общественного над личным. Один из воспитателей будущего императора — М.Н.Муравьёв — был одним из зачинателей русского сентиментализма. Ускользающий принц не слишком подпал под влияние талантливого литератора, но «сентиментальную» систему ценностей усвоил. Он ценил иронию, легкомысленное отношение к монументальным делам и больше всего интересовался собственными чувствами — утончёнными и поверхностными. Он, в отличие от предшественников, и на троне умел преспокойно вести частную жизнь и до поры, до времени ставил её выше государственного служения. Политику воспринимал как развлечение, как интеллектуальную игру, в которой нужно доказать превосходство над соперником. Непринуждённость стала приметой его политического стиля — и подчас она обезоруживала соперников.

Его считали выдающимся дипломатом. Говорили о холодном лицемерии, о равнодушном двуличии воспитанника Екатерины Великой. Многих очаровала его холодность, некоторых и отпугнула. Вот уж кто умел скрывать мысли и намерения, не говоря уж об эмоциях. Именно таким он был до ухода в религию. Главная задача дипломата неизменна — подороже продать свои уступки и подешевле купить уступки партнёров. Александр не всегда отождествлял свою политику с интересами России. В молодые годы он и вовсе недооценивал Отечество: второго такого западника на троне у нас не бывало. Горизонты его честолюбия простирались шире родных осин. Он впитал идею екатерининского Греческого проекта. Строил планы вселенского масштаба — и, что удивительно, многое доводил до ума. Тут достаточно произнести два слова: «Священный Союз»!

Одежда дана людям, чтобы прикрывать срам, а язык — чтобы отвлекать собеседников от неприглядной правды. Внук великой Екатерины чётко следовал этому правилу, сызмальства получив придворные уроки. Ведь ему приходилось метаться между двумя дворами. С одной стороны — могущественная императрица, отрывавшая его от родителей, с другой — русский Гамлет, гатчинский изгнанник, Павел Петрович. Там и прошли дипломатические университеты будущего императора. Ключевский заметил: ему приходилось держать «две парадные физиономии». И повсюду его любили: он умело производил благоприятное впечатление. Всем он улыбался, всех кротко выслушивал. Аккуратно менял маски и никогда не отступал от роли. Актёр Актёрыч!

Александр Павлович — в известном смысле антипод первого русского императора. Тот — воплощённая энергия и ярость. Порывист был и отец Благословенного — Павел Петрович. Великая бабушка активно вмешивалась в главные дела империи, стремилась к интеллектуальному лидерству. А на Александра Пушкин намекал в сказке о Золотом Петушке: «Царствуй лёжа на боку!». Сдержанность считалась главной его добродетелью. Но надо признать, что за годы правления Александра Россия преобразилась — без рывков и внутренних потрясений. В этом Александр, пожалуй, схож, с кротким богомольцем на московском троне — Фёдором Ивановичем. Правда, при царе Фёдоре состоял предприимчивый и властный правитель — Борис Годунов. А тихий Александр умело играл на противоречиях влиятельных сановников, не допуская чрезмерного возвышения ни одного из них. Сталкивал екатерининских орлов с «молодыми друзьями», а Шишкова со Сперанским. Он умел властвовать, как сейчас говорят, без фанатизма, но и без сдачи позиций. А ведь его правление начиналось в крайне неблагоприятных условиях.

Знал ли Александр о заговоре против отца? Павел относился к сыну мнительно, прекрасному принцу угрожала суровая опала — возможно, ссылка в какой-нибудь отдалённый монастырь. Любимцем царя стал тринадцатилетний племянник, герцог Евгений Вюртембергский. Павел намеревался его усыновить. И тут граф Пален посвятил Александра в планы заговорщиков. Конечно, будущий царь взял с Палена слово, что Павлу сохранят жизнь. Но он не мог не помнить о судьбе Петра Третьего… Пален ухватил суть маневров Александра: «Он знал — и не хотел знать». Потом Александр упадёт в обморок, увидев обезображенное тело отца. Но там же, возле трупа, его поздравляли как нового императора. Хорошо написал в мемуарах фон Беннигсен — один из предводителей заговора: «Император Александр предавался отчаянию довольно натуральному, но неуместному». А графу Палену приписывают слова: «Полно ребячиться, ступайте править!». Пален держал в руках паутину заговора, приобрёл большую силу. Александру хватит ума быстро отдалить его от трона. Но в ту ночь молодой император произнёс известные слова: «Батюшка скончался апоплексическим ударом. При мне всё будет, как при бабушке». Эту фразу запомнили все. Можно ли представить себе более унизительную клятву для нового самодержца? Ничего себе — «прекрасное начало». В душе он не был сторонником Екатерины. Например, он никогда не вернётся к принципам потемкинской военной реформы, которая превратила нашу армию в сильнейшую на континенте. Но во хмелю переворота балом правили екатерининские орлы. За несколько месяцев императору удалось утвердить собственную власть над враждующими придворными группировками. Пешкой он не стал. А спасительный цинизм выветривался постепенно — после нескольких потрясений в личной жизни, после первых поединков с Наполеоном, наконец, после московского самосожжения. И вместо лощёного, невозмутимого сноба явился тихий богомолец.

Российская империя в те времена не находилась в политической изоляции. В Европе с елизаветинских времён, со времён Бестужева, без участия северной империи не обходилось ни одно капитальное политическое предприятие. Европейцы не признавали русской культуры, свысока относились к Православию — следы этих предрассудков мы видим в Энциклопедии Дидро. С уважением относились только к двум проявлениям России: к армии и к дипломатии.

И в Париже русский штык!..

Лесков в «Левше» приметил, что царь Александр (в отличие от младшего брата) не слишком верил в русских людей. Ни одного из нашенских главнокомандующих он не воспринимал всерьёз — ни Каменского, ни Кутузова. Они казались ему отжившими староверами. Другое дело — Моро, Веллингтон, Бернадот. Им он готов был доверить спасение России от Наполеона, а с Кутузовым уживался вынужденно. Россия открылась ему только через несколько лет после Отечественной войны, по мере погружения в православие.

Император и в молодости догадывался, что с народом власть должна говорить не в западническом духе: патриоты России не воспринимали язык старых жирондистов. Неслучайно в 1812-м на несколько месяцев голосом Александра стал адмирал Шишков. Это он сочинял манифесты, в которых Александр предстал былинным, сказочным русским царём. А ведь за несколько лет до Отечественной войны демонстративный патриотизм Александра Шишкова считался крамолой: считалось, что он противоречит имперскому курсу. Но адмирал гнул свою линию.

В Рождественском манифесте накануне 1813 года император говорил с народом как проповедник и духовный лидер. Признавая заслуги полководцев и воинов, главным он считал провиденциальный подтекст победы. Составлял Манифест Шишков, но он не только прививал императору патриотическую идеологию, но и следовал его вкусам, нагоняя мистики. Храмы в те времена заменяли совинформбюро: батюшки воспроизводили Манифест перед прихожанами.

Сразу после молебнов с благодарностью за победу армия двинулась на Запад. Император чувствовал себя гражданином, даже императором мира — и потому подчас не придавал решающего значения сбережению русского народа. Нужно ли было продолжать войну в 1813-м году? Александру подчас противопоставляют Кутузова, который, как принято считать, был противником войны на чужой территории, за туманные интересы. Но князь Смоленский умер как раз в заграничном походе, по дороге в Саксонию. Кутузов понимал, что даже после катастрофы русского похода наполеон не прекратит бороться за мировую гегемонию. Понимал, что новой кампании не избежать. Но не желал, чтобы русская армия несла все тяготы войны в Западной Европе, освобождая немцев и австрийцев от французского владычества. Александр считал эту проблему второстепенной. К 1813-му году он научился относиться к мобилизации армий по-бонапартовски, считал сотнями тысяч. Колебания Кутузова считал препятствием на пути к победе. Немцы, безусловно, немало выиграли из-за антинаполеоновской одержимости Александра.

Битва за Париж стала для Александра праздником возмездия. К капитуляции французов принудила русская артиллерия, а к восстановлению монархии — такт императора Александра. Он въехал в город — и сделал всё, чтобы не выглядеть завоевателем. Какой-то парижанин крикнул: «Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества!». Александр ответил с улыбкой: «Я пришел бы к вам ранее, но меня задержала храбрость ваших войск». Он читал Плутарха и знал цену крылатым выражениям, в которых воплощается сила и великодушие героя. Такой ответ польстил французам, они повторяли его не без восторга. Александр в Париже собирал коллекцию таких маленьких побед.

Союзников Александра усиление России тревожило уже в 1814-м. Они не ограничивались газетными карикатурами на русских варваров. Европейские канцлеры без промедлений перейдут к секретным переговорам. Тайный антироссийский военный союз державы учредили поспешно. Глава английской дипломатии лорд Каслри уже несколько месяцев твердил в узком кругу, что, если Россия не захочет остановиться на Висле — её к этому нужно принудить войной. Роберт Стюарт, виконт Каслри, будущий маркиз Лондондерри, был опаснейшим противником. Это не платный агент пяти хозяев вроде Талейрана… Правда, Англия в то время вела войну в Америке, а Талейран готов был предложить англичанам французское пушечное мясо — взамен на щедрые субсидии.

Англичане не желали, чтобы, вместо колосса на Сене появился колосс на Неве. На новый 1815-й год лорд Каслри получил желанный подарок: пришло известие, что в Генте был подписан мирный договор между Британией и Америкой. Теперь у Англии развязаны руки. А через два дня, 3 января три дипломата собрались на тайную вечерю.

Это была не просто конвенция, а полноценный продуманный тайный военный союз. Каждая из трех держав обязывалась выставить армию в 120 тысяч человек: 30 тысяч кавалерии, 120 — пехоты. Плюс — артиллерия. Значит, в скором времени против России вступила бы в поход 450-тысячная армия. Расчёт прост: не допустить превращения России в единственную военную сверхдержаву. В генеральном сражении потрепать обескровленную в походах русскую армию. Уж тогда Александр станет смирным! А Россия откатится подальше на Восток, в Азию и не станет вмешиваться в европейские дела.

Между тем, Александр упивался ролью европейского гегемона. Восхищал дам и политиков благородными манерами и великодушными помыслами. И не знал, что против него готова двинуться огромная армия. Но русские дипломаты могли заметить, что австрийцы, англичане и французы неожиданно стали твёрже, самоувереннее.

Помощь пришла к Александру, откуда и не ждали — с острова Эльба. И вот уже Наполеон движется к Парижу, король Людовик XVIII бежит без оглядки от «корсиканского чудовища». Бежит опрометью — он даже не успел уничтожить архив! И Наполеон в кабинете короля обнаружил экземпляр «Секретного трактата об оборонительном союзе против России». Как ликовал Наполеон, изучая этот документ. Быстро же его противники успели перессориться… Сам Наполеон считал Россию империей варваров и после самосожжения Москвы только утвердился в этом мнении. Он боялся нового нашествия гуннов — завоевателей с Востока. И видел, что у России есть потенциал для экспансии. «Европой будут управлять казаки», — этой перспективой Бонапарт пугал современников. Но, прочитав трактат о тайном союзе Франции, Австрии и Англии, Наполеон решил не лезть напролом, а затеять международную интригу.

Он послал экземпляр «трактата» Александру. Сейчас русский царь опомнится. Конечно, он не станет союзником Наполеона, это исключено. Но он, несомненно, оставит австрийцев и англичан наедине с чудовищем. И тогда. У англичан в Европе войска немного, разбить австрийцев — невелика забота. И — всё сначала!

Александр на эти маневры не обратил внимания. Почему? Тут может быть несколько объяснений. Возможно, царь уже знал о переговорах.

Международный шпионаж в России со времён Потёмкина развит был отменно. Но главное — он опасался Наполеона сильнее, чем всех союзников-монархов, вместе взятых. А Талейрану и Меттерниху знал цену. Талейрану — в прямом смысле. Ведь французский дипломат несколько лет был платным агентом русского царя. Цену ему он знал.

Считается, что Александр после победы не боролся за территориальные приобретения, поставил себя выше этой суеты. Но права России на герцогство

Варшавское он отстаивал усердно, чем и напугал союзников. Российская империя во времена Александра окончательно обосновалась на берегах Вислы. Правда, щедрые либеральные дары императора не могли ни удовлетворить шляхту, ни умерить тревогу Лондона, Вены и Парижа. Но что ему, победителю, до всей этой суеты! Он знал, что такое триумф Агамемнона, Цезаря и Августа.

Консерватор и мистик

Первые пятнадцать лет правления завершались былинно, в ореоле победы и всемирного влияния. Россия после 1815-го при Александре не сражалась в Европе, но военное доминирование Петербурга ощущалось. А потом накатила усталость — и сподвижники перестали узнавать государя. Он стал сторониться политики с её ложью и кровью. Искал правду в беседах с монахами, в Евангелии. Сильная причина для раскаяния — косвенное участие в убийстве отца. Многое напоминало ему об этом злодеянии. Он молился, он истребил в себе монаршье честолюбие. Таким и ушёл. Но до ухода ещё десять лет пребывал на престоле после парижского триумфа.

Сейчас принято противопоставлять мессианство национальным интересам. Дипломатия Александра на развалинах Европы в больше степени была направлена на утверждение глобальных интересов человечества, чем Российской империи. И себя он видел именно на фоне мировой истории. Акт Священного Союза он начертал самостоятельно. Да, это была попытка оттянуть закат Европы, спасти стареющую христианскую цивилизацию, потерявшую инстинкт самосохранения после Французской революции. В Священный союз он поверил с неожиданной искренностью. То был уже не молодой скептик, но христианин, склонный к мистике и даже к экзальтации. «Пожар Москвы осветил мою душу», — это легендарное признание многое объясняет и в политике Александра.

Запала, как известно, хватило ненадолго: к 1850-м годам противоречий оказалось больше, чем скреп. А Парижский трактат 1855 года уничтожил мир Священного Союза, исключил Россию (как оказалось, на время) из клуба вершителей судеб Европы. Да и сам клуб лишился смысла. Но Александр верил, что создаёт условия для мирного братства монархов на века.

В акте об образовании Священного союза говорилось о Спасителе, о Троице и о вечной дружбе монархов. Конечно, автор этих слов — Александр. Это он желал, чтобы каждый монарх ощутил себя «перед лицом вселенной». В 1815-м так говорить не принято! Времечко-то было скептическое. И в Европе звучал Бетховен, а не Бортнянский.

После таких проповедей некоторые подозревали Александра в умопомешательстве. А он просто искренне и простодушно воспринял Евангелие, к которому впервые обратился только в 1812-м году. И мыслил с максимализмом неофита.

К сожалению, мы часто судим об исторических процессах по стереотипу: если правительство занимается реформами — это честь для монарха и благо для народа. Всё остальное воспринимается, как пагубный застой. Вот и в биографии нашего императора выделяют «дней Александровых прекрасное начало» и стагнацию последнего десятилетия, когда усталый царь отказался от реформ. Если бы всё было так просто! Указ 1803 года «О вольных хлебопашцах» считается прогрессивным начинанием Александра, но своей задачи он не выполнил. За всё время действия указа свободу получили полтора процента крепостных… Даже осмеянные военные поселения оказались более эффективной задумкой и просуществовали до 1857 года.

Но либеральные комментаторы демонизировали позднего Александра. «Тот, которым восхищалась Европа и который был для России некогда надеждою, как он переменился! Одним словом, теперь ничего нельзя предвидеть хорошего для России», — восклицал Николай Тургенев. Так и утвердилось.

Поворот императора к консерватизму не был болезненным, как не было укоренённым его «республиканство». Просто, всерьёз увлекшись Евангелием и политикой, он обнаружил себя консерватором. Правда, только в последние годы царствования он отмахнулся от мистиков масонской закваски и погрузился в православную традицию. Много лет немалое влияние оказывал на императора Александр Голицын — министр Просвещения, организатор Русского библейского общества и, конечно, вольный каменщик.

Летом 1822 года лидер придворных консерваторов, граф Аракчеев устроил встречу императора с архимандритом Фотием. Молодой старец призывал ополчаться против духовного Наполеона — министра просвещения А.Н.Голицына, от деятельности которого православная церковь изнывала. Через месяц выходит императорский указ о запрете масонских лож и тайных обществ. Архимандриту Фотию было всего тридцать лет, но сам облик молитвенного святителя, его пылкие речи внушали трепет. Он не боялся в лицо обличать политику императора: Александр давно уже не слыхал столь строгих интонаций. В конце концов Аракчееву и Фотию с превеликим трудом удалось скомпрометировать Голицына перед государем — и «ересиарха» удалили с основных должностей. Но это случилось за полтора года до смерти императора. Таганрогский рубеж — 19 ноября 1825 года — прервал правление Александра, когда политика окончательно ему наскучила.

Орлы победы

Когда Михайло Илларионович Кутузов — ещё не фельдмаршал, но уже князь — прискакал на Бородинское поле осматривать позиции — над ним парил орёл. Заметив воинственную птицу, столь редкую в наших краях, старый генерал обнажил голову и крикнул: «Ура!», лукаво поглядывая на свидетелей этого действа. Он знал толк в символике и пропаганде.

Не успел этот сюжет попасть в газеты, а Державин уже написал оду «На парение орла»:

Мужайся, бодрствуй, князь Кутузов! Коль над тобой был зрим орёл, — Ты верно победишь французов И, россов защитя предел,

Спасёшь от уз и всю Вселенну…

Всё-таки некоторые рифмы история, как будто заранее, ещё до великих свершений, выводит золотом по граниту: «Полтава — слава», «Кутузов — французов».

Кутузов умел воодушевлять армию, — не забывая о двойной бухгалтерии и хитром покере. «С такими молодцами — и отступать?» — громогласно воскликнул он, зная, что великое отступление только началось и армию ещё предстоит приучить к невыносимой мысли: враг займёт Белокаменную.

Что это означало? С первых дней войны наш главный пропагандист, секретарь государя А.С. Шишков взывал к религиозным чувствам православных. Ещё громче звучал голос Церкви, которая в те времена, кроме прочего, выполняла функции Совинформбюро, сплачивала страну, призывала к сопротивлению, к неповиновению.

Великая армия ещё недалеко продвинулась на восток, ещё не встретила ожесточённого сопротивления, — а наполеоновские кавалеристы уже устраивали конюшни и спальни в церквях. В первую очередь воровали в храмах всё золотое и серебряное — выламывали, выковыривали всё, что можно продать. А уж в Смоленске и в Москве.

«Не доставайся злодею!» — так говорили крестьяне, предавая огню родные сёла. В Германии захватчики находили «и стол, и дом». Бюргеры рады были поживиться, снабжая Великую армию. В России иные традиции общения с агрессором. Горели амбары, магазины — и благодатной осенью Великая армия таяла от голода и болезней.

В Смоленске Наполеон надеялся втянуть русскую армию во второй Аустерлиц, а Багратион верил, что на этом рубеже можно остановить и обескровить врага.

В чём превосходство Наполеона перед другими полководцами того времени? Не только в революционной дерзости, не только в том, что он без колебаний раздувал мировые пожары, хотя, увы, инициативность агрессора гипнотически действует на консервативных политиков.

Наполеон искусно создавал численное превосходство на ключевых направлениях атаки. Действовал быстро, перегонял противника. Но первые сражения 1812 года показали: русские не уступают Великой армии.

Армия Багратиона героически отразила атаки корпуса маршала Даву под Салтановкой, где яростно сражался корпус Раевского, а французы потеряли почти вдвое больше русских. У Барклая отличился арьергард генерала Остермана-Толстого, задержавшего французов в боях при Островно. Это там, в тихом белорусском местечке, граф Остерман-Толстой на вопрос офицеров, попавших под обстрел французской артиллерии: «Что делать?» ответил: «Ничего. Стоять и умирать». И стояли. И не только умирали, но и противника истребляли и брали в плен.

Но снова приходилось отступать… Приходило отчаяние: неужели молитвы, подвиги, отвага — всё это было зря?!

Фёдор Глинка вспоминал: «Солдаты наши желали, просили боя! Подходя к Смоленску, они кричали: «Мы видим бороды наших отцов! Пора драться!»

Смоленск героически защищали корпус Дохтурова и дивизия Коновницына, сменившие воинов Раевского, а ещё — ополченцы, набранные по всем городам губернии. В Смоленске и Дорогобуже их было около 12 тысяч. Но Барклай дал приказ к отступлению по Московской дороге. Герои из корпуса Дохтурова, сражавшиеся в городе, уже, по существу, не бились за Смоленск, а прикрывали отступление армии. Жаркое лето слилось с пламенем битвы. Пятнадцатитысячный город лежал в руинах пожарищ.

Незадолго до сражения в Смоленск свозили раненых из-под Могилёва и Витебска. Их оставили в горящем Смоленске. Страшная смерть нескольких тысяч раненых товарищей ужаснула армию.

Багратион метался. Он намеревался даже броситься в бой с одной своей армией, но в таком случае у Наполеона было бы пятикратное численное превосходство. В ярости он писал в Петербург Аракчееву: «Я клянусь Вам моею честью, что Наполеон был в таком мешке, как никогда, и он мог бы потерять половину армии, но не взять Смоленска. Войска наши так дрались и так дерутся, как никогда. Я удерживал их с 15 тысячами больше 35 часов и бил их, но он (Барклай, кто же ещё. — Прим.) не хотел оставаться и 14 часов. Это стыдно и пятно армии нашей, а ему самому, мне кажется, и жить на свете не должно. Ежели он доносит, что потеря великая, неправда». Он, если и преувеличивал, то самую малость: французам дорого стоили схватки с войсками Раевского, Неверовского и Дохтурова.

Атаман Платов гневно бросил Барклаю с казачьей прямотой: «Как видите, я в плаще. Мне стыдно носить русский мундир!» Вихрь-атаман совершал невозможное на стенах Измаила, был неустрашим в боях и к ретирадам не привык. Как и все «суворовцы», Матвей Платов Барклая ненавидел. С каким удовольствием он рассёк бы этого шотландца шашкой. Багратион, всё ещё веривший, что государь передаст ему командование, писал Аракчееву в Петербург: «Ваш министр, может, хорош по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу нашего Отечества.»

Почему Наполеон не закрепился на Смоленской земле? Почему продолжил авантюрное наступление? Если бы он позаботился о надёжном тыле в западных областях России, если бы попытался стянуть к Смоленску новые войска и начал наступление весной 1813-го. Это был бы уже не Наполеон! Он рассчитывал, что быстрый натиск заставит русских ошибаться — и на полях сражений, и в дипломатических кабинетах. А растерянному, слабому правительству можно будет навязать свою волю.

Орёл парил над Бородинским полем, но после неслыханного сражения враг занял Москву. И покуражился там вволю. Захватчики не сомневались: перед ними существа низшего порядка, русские варвары. Они показали москвичам, что такое просвещённый народ. Шишков предупреждал: нашу землю топчет антихрист, на Россию двинулись безбожники. И Великая армия вполне соответствовала такой аттестации: обычным делом стало осквернение престолов, святых мощей. То ли хотели сломить дух православного народа, то ли опьянели в погоне за наживой.

Убили священника Георгиевского монастыря отца Иоанна Алексеева, иеромонаха Знаменского монастыря Павла. Ограбили и подожгли Спасо-Андроников монастырь. Пытали наместника Новоспасского монастыря отца Никодима под гогот войск. Избили, изранили наместника Донского монастыря Вассиана, казначея Богоявленского монастыря… в поиске кладов (чаще всего — мифических) прибегали к изощрённым пыткам. Запрягали монахов в телеги. Напяливали митры и в таком виде на лошадях гарцевали по монастырям.

Есть в Москве храм Сорока мучеников Севастийских, что в Спасской слободе. Современный адрес — Динамовская улица, 28, неподалёку от Новоспасского монастыря. Этот храм тоже разграбили лихие оккупанты. Настоятелю — о.

Петру Вельяминову — было 66 лет, по тем временам — глубокий старик. Вся его жизнь прошла в этом храме. Когда после эпидемии этот приход хотели ликвидировать, отец Пётр отстоял его, и вскоре храм стал известен на всю Москву.

В первый же день оккупации он спрятал всё самое ценное — старинные кресты со святыми мощами, утварь. Всё, что осталось в храме, иноземцы распотрошили, разворовали, не боясь Бога. Отца Петра схватили. Унижения он принял стоически, с тихой молитвой. Его истязали, требовали выдать сокровища.

Солдаты вошли в раж: несколько раз взвизгнула сабля, старец упал, но святынь не выдал. Его несколько раз ударили штыком. Так и остался старик возле церковных стен — в луже крови, израненный, но ещё живой. Ранним утром французский офицер прострелил ему голову. Похоронили отца Петра в Новоспасском монастыре, в спешке, без отпевания.

Иноземцы трижды раскапывали его могилу — им всё сокровища мерещились, и, увидев свежую землю, они думали, наверное, что здесь зарыли клад. Алчность полностью овладела душами завоевателей. Только в декабре, после изгнания французов из России, отца Петра отпели. Несправедливо, что имя этого мученика малоизвестно. Почему? О жертвах ХХ века у нас вспоминают непрестанно, боюсь, что не без политического расчёта: расковыривая раны Гражданской войны, мы раскалываем страну. А память о 1812-м объединяет, но остаётся на втором плане на отшибе «повестки дня».

Сегодня легче лёгкого восхищаться упрямством Барклая, который сохранил армию, отдав Наполеону Смоленск. Нетрудно через 200 лет отдать должное стратегическому гению Кутузова, который перехитрил Наполеона. Но представьте себе, каково было русским офицерам, воспитанным на победных традициях Румянцева и Суворова, отступать, сохраняя образцовый порядок, когда враг двигался на Москву!

Конечно, прав был Иван Кованько:

Хоть Москва в руках французов, Это, право, не беда:

Наш фельдмаршал, князь Кутузов, Их на смерть впустил туда!

Свету целому известно,

Как платили мы долги;

И теперь получат честно За Москву платёж враги.

Побывать в столице — слава,

Но умеем мы отмщать:

Знает крепко то Варшава,

И Париж то будет знать!

Но какими страданиями оплачена эта правда.

Для многих из нас знакомство с русской литературой началось с хрестоматийного: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром, французу отдана?» А ведь это мучительный вопрос. Если даром — как жить после этого? Мучительный! У нас и интонации такой трагической не найдётся… А мы нередко декламируем «Бородино» как бодрую идиллию.

Себялюбивым умам трудно уклониться от сладкого соблазна: отделить себя от государства. «Я люблю страну, но ненавижу наше государство» — многих прельщает эта запальчивая демагогия. В 1812 году выстояло государство, выстоял народ — одно не отделить от другого. Орёл Победы не парит над одинокими, разобщёнными рыцарями.

Израненная, но непобедимая страна не забыла «Как оплакивали родимую, мать родимую, мать-кормилицу, златоглавую Москву милую, разорённую Бонапартием». Вдумаемся: и после этого Россия не стала мстить Франции, не растоптала покорённую страну, напротив, отстояла в дипломатических боях независимость возрождённого Французского королевства. «Благодарность» Талейрана не знала границ: через полгода он уже сколачивал тайный военный союз против России, в который кроме королевства Бурбонов вошли недавние сторонники расчленения Франции: Англия и Австрия. Они постарались бы выдавить Россию из Европы, да помешал яркий стодневный «дембельский аккорд» Бонапарта.

Сегодня многие народы выторговывают себе коврижки за то, что в истории кто-то когда-то их обидел. Россия не позволяет себе нытья, не роняет воинскую честь. Если враг пришёл в дом — его бьют, если разбили — не помнят зла. И это правильно. Если народ начнёт плакаться — пиши пропало. Возможно, вам посочувствуют, потом предоставят льготы, потом накормят от пуза, но в итоге непременно поколотят. «Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели», сказал поэт, прошедший дорогами другой войны. Победитель. А победители 1812 года пели по праву:

Спесь мы Франции посбили, Ей кудерки пообрили!

Давно не звучала эта солдатская песня.

Но орёл всё ещё парит над Бородинским полем.

Бородино — поле русской славы

Ровно двести десять лет назад на Бородинском поле, в самом центре необъятной России, сошлись две сильнейшие в мире армии. Одни сражались за свою землю, другие пришли сюда издалека — в погоне за славой и наживой. Героическая слава Бородина нередко заслоняет всю войну 1812 года. Никогда на территории России не гремели столь масштабные, многолюдные и кровопролитные сражения. Такое не забывается.

К Бородинскому полю русские войска пришли не победным маршем.

Летом 1812 года Россией нависло чёрное солнце Аустерлица, предвещавшее новую грандиозную победу Наполеона.

Два месяца отступлений, горящие сёла и города, тысячи беженцев. Наконец, тысячи раненых, оставленных врагу — такова была трагедия Смоленска. Россия оказалась на грани катастрофы. Многим казалось, что причина поражений — предательство правящей элиты. Но две русские армии мужественно сопротивлялись наступающему врагу.

Два полководца

Багратион был вынужден подчиняться Барклаю как военному министру. Пожалуй, никогда в истории русской армии подчинённый не относился к командующему с таким презрением. «Подлец, мерзавец, тварь Барклай», — так ласково называл военного министра любимый ученик Суворова.

Фортуна отвернулась от Багратиона: в то время император относился к нему с предубеждением, все спорные ситуации он трактовал не в пользу самого популярного генерала русской армии. Любимая сестра Александра — великая княгиня Екатерина Павловна — и до, и после замужества была влюблена в Багратиона (кстати, её муж — принц Ольденбургский — уйдёт из жизни почти одновременно с Багратионом). Государя это раздражало. Грузинского князя, у которого в Петербурге было немало поклонников, но не меньше и врагов, отдалили от двора. Но, конечно, одним этим всего не объяснишь… Император писал Екатерине Павловне: «Убеждение заставило меня назначить Барклая командующим 1-й армией на основании репутации, которую он себе составил во время прошлых войн против французов и против шведов. Это убеждение заставило меня думать, что он по своим познаниям выше Багратиона. Когда это убеждение ещё более увеличилось вследствие капитальных ошибок, которые этот последний сделал во время нынешней кампании и которые отчасти повлекли за собой наши неудачи, то я счёл его менее чем когда-либо способным командовать обеими армиями, соединившимися под Смоленском. Хотя и мало довольный тем, что мне пришлось усмотреть в действиях Барклая, я считал его менее плохим, чем тот, в деле стратегии, о которой тот не имеет никакого понятия». Приговор строгий и несправедливый. Между тем, в Европе мало кто сомневался, что лучшим русским полководцем является именно Багратион. После Прейсиш-Эйлау многие зауважали ещё и Бенигсена, но о Багратионе Европа помнила с 1799 года. Он сражался под командованием Суворова в непобедимой русской армии XVIII века. Он был героем неудачной для антинаполеоновской коалиции европейской кампании 1805 года: прикрывал отступление русской армии. «Лечь всем, но задержать Бонапарта!», — такой приказ исполнил Багратион с шеститысячным корпусом храбрецов. Сражаться пришлось против почти тридцатитысячной армии. Но Багратион продержался, а потом прорвал окружение и присоединился к армии Кутузова. Да не просто присоединился, а по-суворовски: привёл с собой пленных и трофеи. Блестящий триумф!

Багратион олицетворял главное оружие русской армии — прорывную мощь смелого штыкового удара. Он не мог привыкнуть к поражениям, не желал мириться с тем, что есть в мире сила, опасная для русского воинства. Подчас он позволял себе шапкозакидательские настроения — возможно, в педагогических целях, чтобы офицеры не боялись французов, чтобы не действовал тот самый удавий гипноз завоевателей.

Сила Барклая — в умении осторожно и смиренно нести крест оборонительной войны против превосходящих сил противника. Слабость — в том, что он не верил в то, что русская армия способна биться с полчищами Наполеона на равных. Барклай не сомневался: в генеральном сражении Наполеон оставит Россию без армии, а это — позорный финал войны. Слабость Багратиона была в том, что он упрямо отвергал план оборонительной войны, противился ему, не подчинялся дисциплине. А сила — в той победоносной уверенности, которую князь вселял и в солдат.

Представим себе логику Багратиона… Русским ли бояться генеральных сражений? Князь Пётр Иванович хорошенько помнил Итальянскую кампанию 1799-го, когда Суворов за три месяца выполнил боевую задачу, в трёх генеральных сражениях разгромив французские армии. Это — его молодость, его слава. Разве русские тогда уклонялись от битв? И это — в далёкой Италии. А на Родине, где каждый холм нам в подмогу, из-за немца Барклая русские войска отступают, отдавая врагу губернии и города. Смоленск — ключ к Москве. Отступим — и подпустим врага к воротам Белокаменной. В этой ситуации Багратион не мог не увидеть предательства, преступного попустительства врагу.

План «скифской войны» и на бумаге был ему противен, а уж в реальности, когда французы устраивали конюшни в русских храмах…

Подчас мы воспринимаем Багратиона как лихого рубаку. Таким его видали на поле боя, в дыму и крови. При этом он не был деспотичен, и в искусстве управления людьми проявил немало тонкой проницательности. Приведу оценку А.П.Ермолова — первого интеллектуала армии: «Ума тонкого и гибкого, он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Подчинённый награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчинённый не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное! Нетрудно воспользоваться его доверенностию, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае характер его самостоятельный. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности.

Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния». Как далека эта характеристика от образа неотёсанного вояки.

Багратион в тогдашней армии возглавлял «русскую партию». Да, он не был великороссом. И по происхождению, и по наружности — истинный грузин. Но — православный, но — подданный русского царя. Когда Суворов говорил «Мы русские, какой восторг! Орлы русские облетели орлов французских», — он имел в виду и Багратиона. Патриоты признавали Багратиона своим вождём, видели в нём спасителя Отечества, который избавит Русь от корсиканского чудовища. Восторг поклонников подхлёстывал генерала, который пошёл на прямой конфликт с военным министром, хотя осознавал, что разлад между полководцами для армии пострашнее французских пушек.

В чём превосходство Наполеона перед другими полководцами того времени? Не только в революционной дерзости, не только в том, что он без колебаний раздувал мировые пожары — хотя, увы, инициативность агрессора гипнотически действует на консервативных политиков.

Наполеон искусно создавал численное превосходство на пунктах атаки. Действовал быстро, перегонял противника. Суворов знал, что залог победы — это «три воинские искусства: быстрота, глазомер, натиск». Ни один из учеников Суворова не овладел этим искусством в должной мере. После смерти Екатерины в армии торжествовал консерватизм, великие прозрения Румянцева и Суворова не получили развития. Скорее, французы «усыновили» воинское искусство екатерининских полководцев — правда, они никогда в этом не признавались, а к некоторым новациям и впрямь пришли вполне самостоятельно. В сражении с Наполеоном любой генерал выглядел неповоротливым ретроградом. В стойкости, в отваге, в готовности умереть возле своих орудий русские войска и полководцы французам не уступали. В физической силе — превосходили. Никакая пехота в мире не могла выдержать силу русского штыкового удара. Никогда не уступала французам и русская артиллерия — надёжная, неутомимая. Армия Наполеона не была однородной. Из подконтрольной ему Европы он выжал все людские ресурсы — и, кроме проверенных в боях французов, в поход устремилась необстрелянная молодёжь, а ещё — немцы, которые не были готовы до последней капли крови драться за «великого человека». Другое дело — поляки, они и в 1799-м, заодно с французами, отчаянно сражались против русских и австрийцев. «Спор славян» не был разрешён. Но и здесь лучшие ожидания не оправдывались: французам удалось завербовать несколько меньше поляков, чем рассчитывал Наполеон.

В первый месяц войны Наполеону удалось создать численное преимущество по двум направлениям, по которым его войска преследовали две русские армии.

Русские искусно маневрировали, уклоняясь от большой схватки с превосходящими силами противника.

Смоленск

Показалось, что в воронку смоленского сражения втянута едва ли не вся русская армия. Вот она, победа Наполеона, вот второй Аустерлиц! Войска Раевского, Дохтурова — генералов армии Багратиона — оборонялись героически. И в рядах Великой армии Наполеона погибших было больше, но Барклай снова уклонился от большого сражения. Отступать!

Атаман Платов гневно бросил Барклаю: «Как видите, я в плаще. Мне стыдно носить русский мундир!». Вихорь-атаман совершал невозможное на стенах Измаила, был неустрашим в боях и к ретирадам не привык. Как и все «суворовцы», Матвей Платов Барклая ненавидел. С каким удовольствием он рассёк бы этого шотландца шашкой… Багратион после смоленских событий писал Аракчееву: «Ваш министр, может, хорош по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу нашего Отечества.».

Почему Наполеон не остался в Смоленске? Почему не создал вокруг Смоленска базу для кампании 1813-го, которую можно было посвятить походам на две столицы Российской империи? Если бы французам удалось сделать Смоленск центром притяжения новых сил и ресурсов — лошадей, фуража, оружия — русские козыри вряд ли сыграли бы осенью-зимой 1812-го. Петербург от такой перспективы содрогался. И, скорее всего, партия мира склонила бы императора Александра к компромиссному, проигрышному для России договору с Наполеоном. Конечно, и этот план авантюристичен: императору пришлось бы провести, как минимум, полтора года за тысячи километров от Парижа. Это противоречило характеру стремительного полководца, да и опасность потерять Европу он не сбрасывал со счетов. Он понимал, что, отдаляясь от западной границы, рискует всё сильнее. В Великой армии все более явно наблюдался дефицит лощадей, Наполеон уже не мог перебросить к Москве всю свою артиллерию.

После Смоленска отступление русской армии нельзя было объяснить тактическими расчётами. Французам открыли путь к Москве — а, значит, именно уклонение от генерального сражения было задачей Барклая на всю кампанию. По логике Барклая, Смоленск не стал катастрофой: урон французам нанесён, проблемы со снабжением Великой армии гарантированы. Русская армия тоже несла потери, но, по логике барклаевской оборонительной войны, она выполнила главную задачу: избежала крупномасштабной битвы и сохранила боеспособность. Но — жертвы. Но — осквернённые святыни. Тысячи раненых достались врагу и погибли, когда Смоленск запылал. Трудно было смириться с этим народу, когда и церковь, и власти старались пробудить патриотизм, настроить на священную войну против «безбожного Бонапартия».

Как остроумно заметил академик Тарле, Барклай и Кутузов не желали генерального сражения, потому что Наполеон к нему рьяно стремился…

После Смоленска никто не ликовал, война перешла в стадию тупика. Французские военачальники растерялись в огромной, почти безлюдной стране, в которой земля горит под ногами, в которой пылают амбары и магазейны, и звучит, как эхо: «Не доставайся злодею!».

А вот вам легенда про человеческую опрометчивость: когда французы заняли Смоленск, Наполеон бросил шпагу на стол и провозгласил: «Кампания 1812 года закончена!».

Пришёл Кутузов бить французов

Русским армиям был необходим главнокомандующий, который бы притушил конфликт Барклая и Багратиона. Назначение Кутузова горячо приветствовал, кажется, весь Петербург, кроме императора, который не верил в екатерининского генерала.

В первые два месяца войны в столицах разгоралась паника. Гаврила Романович Державин был уверен: в России захватили власть предатели. Это они привели врага в Россию, не допуская ожесточённого сопротивления.

Тем временем, начальником Петербургского и Московского ополчения избрали старого генерала от инфантерии Михаилу Илларионовича Голенищева-Кутузова. Кутузов был правой рукой Суворова во время штурма Измаила. Кутузов командовал русскими войсками в 1805-м году — и это была трагическая для России кампания. Кутузов совсем недавно разбил турок при Рущуке. «Умён, умен! Хитёр, хитёр! Его и Де Рибас не обманет!», — говаривал про Кутузова Суворов. «Старым лисом Севера» почтительно величал его Наполеон. Бесстрашный солдат, которого не останавливали ранения, с годами он превратился в осторожного, стратегически мыслящего полководца, который не терпел риска и хитрый маневр предпочитал скоростным действиям. Под давлением патриотически настроенного столичного дворянства, Александр присваивает Кутузову титул светлейшего князя и вскоре назначает его главнокомандующим — в действующую армию.

17 августа (по старому стилю) М. И. Кутузов прибыл в село Царево-Займище на позицию, избранную Барклаем для генерального сражения, и принял командование над русской армией. Армия с восторгом встретила старого героя, хотя Багратион и Барклай — каждый на свой лад — критиковали новоявленного князя.

«Кутузов приехал!.. солдаты, офицеры, генералы — все в восхищении. Спокойствие и уверенность заступили место опасений; весь наш стан кипит и дышит мужеством», — вспоминала об этом дне Надежда Дурова, легендарная кавалерист-девица.

Когда тучный седой генерал верхом выехал к армии — над его головой пролетел орёл. Кутузов обнажил голову и поприветствовал воинственную птицу.

«Ура!», — грянуло до самого неба. Армия увидела в орлином полёте предзнаменование победы.

Не успел этот сюжет попасть в газеты — а Державин уже написал оду «На парение орла»:

Мужайся, бодрствуй, князь Кутузов! Коль над тобой был зрим орел, — Ты верно победишь французов И, россов защитя предел,

Спасёшь от уз и всю вселенну.

Всё-таки некоторые рифмы история как будто заранее, ещё до великих свершений, выводит золотом по граниту: «Полтава — слава», «Кутузов — французов»…

Кутузов умел воодушевить армию — подчас прибегая и к лукавству. «С такими молодцами — и отступать?» — громогласно воскликнул он, зная, что великое отступление только началось и армию ещё предстоит приучить к невыносимой мысли — к необходимости сдачи Москвы.

Михаил Илларионович следовал ещё более радикальному плану отступления, чем предложения Барклая. России нужно было несколько месяцев, чтобы собрать резервы, чтобы организовать сопротивление в растянутом тылу Наполеона, чтобы отрезать Великую армию от снабжения. Огромный пустой город мог бы стать капканом для двунадесяти языков. Но сдать Москву без сражения Кутузов не мог. Это был бы убийственный моральный удар, после которого армия разуверилась бы в собственных силах. Это — поражение. Генеральное сражение неизбежно. Кутузов понимал, что оно не остановит Наполеона — его остановят болезни и город. Но битва должна была максимально ослабить врага.

Приободрив армию, Кутузов приказал дальше отступать на восток — но он не скрывал, что ищет удобную позицию для генерального сражения и пытается укрепить армию резервами и ополчением. С Кутузовым и отступать было веселее.

Недаром помнит вся Россия…

«И вот нашли большое поле, есть разгуляться где на воле», — с этих стихов Лермонтова многие из нас начинали знакомство с русской литературой. Бородино! Здесь располагалось именьице полковника Дениса Давыдова, доставшееся ему по наследству. О Денисе Васильевиче мы вспомнили не случайно. Во дни отступления именно он предложил генералу Багратиону план партизанской войны, поддержанный и Кутузовым. Он понимал, что нужно использовать продвижение Наполеона вглубь России — и бить по тылам, отрезая вражескую армию от обозов. Давыдов верил в массовое патриотическое движение, он знал, что многие крестьяне отступают вместе с армией, не желая подпадать под власть захватчиков. Это в Германии и Австрии крестьяне кормили французскую армию, подчас сколачивая на этом состояния.

Важнейший вопрос той войны — а, может быть, русскому крестьянину было бы выгоднее подпасть под оккупацию? Прогрессивный Наполеон, воспитанник Французской революции, вроде бы намеревался отменить крепостное право. Во Франции не было сословных привилегий — и мальчишки из нищих семей могли дослужиться до маршальского жезла. К тому же усилившийся Наполеон мог бы свернуть шею самой алчной в мире империи — Британской. Разве это не благо?

А так получилось, что крепостные крестьяне в очередной раз проливали кровь за чужие интересы…

Вроде бы благородная позиция — но насколько лукавая! Нельзя подходить к истории 1812 года с мерками ХХ, а тем более — ХХ1 века. Не было тогда в России (в отличие от Франции) революционного класса. И только сохранение государственного суверенитета позволило крестьянскому большинству в будущем обрести свободу и права. Родина превыше всего. А надежды на оккупацию приводят к одичанию. Патриотический подвиг был вкладом в будущее, традиции 1812 года укрепляли народные силы в течение веков. Только в последние двадцать пять мы заплутали. Ликвидация Западной группы войск стратегически ослабила Россию. Современная российская дипломатия всё чаще исполняет роль второго плана в ключевых спектаклях мировой политики. Либералы и такие националисты, как Солженицын, долго убеждали нас, что статус сверхдержавы истощает Россию. Но посмотрите, как истощает нас положение державы второстепенной! Конечно, с позиций хозяйчика и ростощика этого не понять, но одичание коснётся всех! Благополучие порознь, слава порознь — невозможны.

И Кутузов, приняв командование, без промедления обратился к русским беженцам с оккупированных территорий и к будущим партизанам: «В самых лютейших бедствиях показываете вы непоколебимость своего духа. Вы исторгнуты из жилищ ваших, но верою и верностью сердца ваши связаны с нами священными, крепчайшими узами. Враг мог разрушить стены ваши, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших».

И вот — Бородино. Кутузов знал: на такое сражение можно пойти лишь раз в жизни. Россия беспрестанно воевала несколько веков, но таких сражений не видывала. Наполеон готов был бросить в бой 135 тысяч солдат. Под рукой у Кутузова было 103 тысячи регулярных войск, 7 тысяч казаков и более десяти тысяч ополченцев. Если упомянули русских ополченцев — не забудем и про наполеоновских нонкомбатантов. Это вспомогательные войска, обслуживающие армию, вооружённые на уровне наших ополченцев. Кроме численного превосходства Наполеон обладал и более опытной армией. Ему удавалось сохранять в сражениях испытанных ветеранов: первыми он бросал в бой поляков и немцев.

Всё более важным фактором победы становился артиллерийский огонь. В русской армии орудий было несколько больше, чем у противника: 624 против 587. Но ещё важнее пушек — боевой дух, патриотический заряд армии, готовность к самопожертвовани. «Умрёмте ж под Москвой!».

Прав был Коленкур — дальновидный французский дипломат, хорошо знавший Россию. Накануне войны он предупреждал своего императора: «Упрямая гордость русских не примирится с порабощением». И в армии, которая остановилась у Бородина, царила решимость: погибнуть, но не пропустить врага! Для разговора с солдатами Симбирского пехотного полка Кутузов — старый, израненный генерал — нашел простые и точные слова: «Вам придётся защищать землю родную, послужить верой и правдой до последней капли крови. Каждый полк будет употреблён в дело. Вас будут сменять, как часовых, через каждые два часа. Надеюсь на вас».

Войска расположились на славном поле. В центре и на правом фланге — Первая армия Барклая, на левом фланге — вторая армия Багратиона.

Был у Кутузова план: возле деревни Утицы поставить скрытно корпус генерала Тучкова и ополченцев. Если бы Наполеону удалось пробить фронт Второй армии (а Кутузов предполагал, что на левом фланге французы создадут преимущество для прорыва) — Тучков неожиданно ударил бы во фланг и в тыл противника. Но, как вспоминает участник сражения, Фёдор Глинка, по вине начальника штаба, генерала Беннигсена, эта затея не удалась. Части Тучкова выдвинули вперёд — и ни курган, ни лес не скрывал их…

26 августа (по старому стилю), на рассвете французы атаковали село Бородино, в жарком бою им удалось занять его, но переправиться через Колочу они не смогли. В то же время Наполеон бросил на армию Багратиона крупные силы: корпус Даву и кавалерию Мюрата. Жаркая схватка завязалась за русские укрепления — флеши. Первоначально Багратионовы флеши защищали 8 тысяч солдат при сорока орудиях. Противник стянул туда 25 тысяч и 100 пушек. Первую атаку русские отбили. Наполеон укрепил атаку корпусом Нея. Невиданная битва — по количеству войск и орудий — завязалась на этом участке Бородинского поля.

Второй горячей точкой сражения стала батарея Раевского. Отдадим должное подвигу генерала Ермолова: когда умолкла артиллерия Раевского и батарею занял враг, мужественный генерал повёл егерей в штыковую атаку и потеснил врага.

Желая сковать Наполеона и отвлечь его от атаки на флеши, Кутузов отправил в рейд кавалерийский корпус Уварова и казаков атамана Платова. Появление русской конницы в собственном тылу отбило у Наполеона охоту бросить в бой гвардию. Он предпочёл поостеречься. Казаки вернулись из рейда с пленными, но Кутузов был не слишком доволен действиями Платова. Он вообще недооценивал атамана — суворовского любимца. К концу сражения Кутузова всё сильнее заботил снарядный голод. Испытывал трудности с боеприпасами и Наполеон.

Заслуживает уважение не только стратегическая мудрость Кутузова, но и его хладнокровие в день Бородина. Кто ещё из полководцев того времени был способен спокойно отвечать на все действия Наполеона, который по-суворовски умел обгонять противника? Правда, опорой Кутузова был лучший на свете солдат.

Продолжалось кровавое сражение вокруг флешей. Вот уж, где смешались кони и люди, штыки и пушки… Смертельно раненый Багратион впервые жизни покинул поле боя, аплодируя атаке французских гренадеров, которые непреклонно шли вперёд, не кланяясь картечи. Но в храбрости русские превзошли противника: пробивались штыками в дыму, не считаясь с численным превосходством врага. Командование у Багратиона принял другой храбрец суворовской выучки — генерал Дохтуров. К ночи войска вернулись на исходные позиции. Между ними пролегло выжженное поле, усеянное трупами героев. Две армии потеряли на Бородинском поле около ста тысяч человек убитыми и ранеными. Кутузов понимал: несмотря на нерасторопность московского генерал-губернатора Ростопчина, русская армия получит подкрепление, мало-помалу наладит снабжение армии продовольствием, лошадьми, боеприпасами.

А силы Наполеона после Бородина будут надломлены до конца кампании, до изгнания из России.

Император воспринял донесение Кутузова о Бородинском сражении как победное и произвёл полководца в фельдмаршалы.

Прав был один из главных героев битвы, генерал Ермолов: «Под Бородино французская армия расшиблась о русскую». Прошло ещё два года сражений, Наполеон дважды потеряет Францию. И на острове Святой Елены, в изгнании, перелистывая в памяти свою жизнь, он скажет: «Из всех моих сражений самое ужасное то, которое я дал под Москвой. Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

О том, что случилось после великой битвы — наш следующий рассказ.

Непобедимый русский солдат на Бородинском поле обескровил грозного захватчика. Как бы ни сложилась кампания после Бородинского дня — Наполеон уже не имел возможности покорить Россию.

Слава героям Бородина — павшим на поле славы, израненным и невредимым, которые ещё дойдут до Парижа. Будем помнить о них. И постараемся, чтобы нам не было стыдно вспоминать о подвигах прадедов. Будем достойны воинских традиций нашей державы. Сколько верности, храбрости, терпения понадобится нам для этого.

Самый осторожный победитель

Мы не знаем точной даты рождения Михаилы Илларионовича Кутузова, полководца и дипломата, которого при жизни называли спасителем Отечества. Наших далеких предков мало интересовали подробности возраста. Главное — земные свершения. А он — один из тех, кого называют национальными героями. Потому что, не поняв Кутузова, невозможно познать нашу страну, её суть, её возможности.

Без медлительного мудреца, который заставил Великую Армию Наполеона «лошадиное мясо есть», панорама русской культуры была бы не полной. Каждый эпизод его биографии — почти готовая притча. Есть латинское выражение: «промедлением спас государство». Так писал поэт Энний про консула Фабия Максима, который уклонялся от сражений с Ганнибалом и сумел почти без боев ослабить грозную карфагенскую армию. Наш князь Смоленский — герой именно такого склада.

Фамильные тайны

По происхождению он — как говорится, из перерусских русский. Предком Голенищевых-Кутузовых считается храбрый Гаврило Олексич, сподвижник Александра Невского. Правнук Гаврилы Александр Прокшич носил прозвище Кутуз. На Руси кутузами называли подушечки для плетения кружев — и как тут не вспомнить, что наш полководец в любой ситуации любил удобно устроиться для сна? Впрочем, по-тюркски это слово означает «бешеный», «яростный».

Отец полководца, Илларион Матвеевич, генерал-поручик, был талантливым военным инженером, достойно послужил царю и Отечеству. Среди его реализованных проектов — Екатерининский (Грибоедовский) канал в Петербурге, спасавший город от наводнений.

В те времена дни рождения не считались важной датой. Да и благодарные потомки отмечали день смерти героя — как значимый для истории. Традиционно считалось, что Кутузов родился 5 (16) сентября 1745 года. Эта дата указана на могиле полководца в петербургском Казанском соборе. Но в последние десятилетие историки на два года омолодили князя Смоленского. Об этом говорят документы. Так, в «покорнейшем донесении» инженер-полковника Лариона Кутузова от 17 апреля 1759 года на имя генерал-фельдцейхмейстера графа Петра Шувалова говорится: «Имею я сына Михаила одиннадцати лет, который на первый указанный срок, имея тогда от роду седьмой год, правительствующего Сената в герольдмейстерской конторе явлен». Михайло Кутузов тогда был написан капралом в Соединенную артиллерийскую и инженерную школу. К четырнадцати годам он успешно сдал экзамены. На некоторое время его оставили в альма-матер преподавателем. К тому времени он уже недурно владел несколькими иностранными языками, но не забывал и русского.

Два ранения

В июле 1774 года турецкий десант продвигался вглубь Крыма. У деревни Шумы трехтысячный русский отряд остановил и разгромил врага. Кутузов командовал гренадерским батальоном, сражался отважно и был тяжело ранен. «Сей штаб-офицер получил рану пулею, которая, ударивши его между глазу и виска, вышла напролет в том же месте на другой стороне лица», — писал императрице генерал Василий Долгоруков.

Екатерина сердечно отнеслась к Кутузову, позаботилась о его выздоровлении. Кутузов получил Георгия 4-го класса и был направлен на лечение в Австрию. За счёт казны. Императрица называла его «моим генералом»: ведь к тому времени вся его военная карьера прошла в её славные времена, к моменту восшествия Екатерины на престол Кутузов был всего лишь поручиком.

В следующей русско-турецкой войне, в августе 1788 года, под Очаковом, в коротком сражении Кутузов получил ещё одно пулевое ранение в голову. Пуля прошла почти по следу крымской.

Дело было так. Турецкий отряд совершил вылазку из крепости и атаковал русские позиции. Принц Шарль-Жозеф де Линь, австрийский генерал, союзник, подозвал Кутузова к амбразуре, чтобы наблюдать за действиями неприятеля. Кутузов сделал несколько шагов навстречу де Линю — и вдруг схватился за лицо. Ружейная пуля поразила его в щеку… Он даже успел пошутить, пожурив принца: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту?». Многие тогда похоронили Кутузова. Его быстрое исцеление стало медицинской загадкой. Наиболее реалистично описал то ранение Филипп Синельников — первый биограф Кутузова: «Пуля прошла навылет из виска в висок позади обоих глаз. Сей опасный сквозной порыв нежнейших частей и самых важных по положению височных костей, глазных мышц, зрительных нервов, мимо которых на волосок чаятельно расстоянием прошла пуля и мимо самого мозга — после излечения не оставил других последствий, как только что один глаз несколько искосило».

После двух опасных ранений в голову правый глаз полководца видел слабо, веко его не двигалось. Но никакими повязками он глаз не прикрывал. В повязке фельдмаршал появился только в кинофильме Владимира Петрова «Кутузов» (1944). Актёры Алексей Дикий создал колоритный образ одноглазого полководца, который принялись тиражировать и художники. На самом деле, до 1805 года повреждённый глаз сохранял зрение. А потом стало хуже. И Кутузов приказал приготовить ему мазь точь-в-точь по какому-то старинному рецепту из лечебника. Доктора отговаривали его, но переспорить не могли. После употребления мази правый глаз вовсе перестал видеть. Но Кутузов не пал духом, а произнес глубокомысленно: «Тем лучше, я только ускорил то, что со временем последовало бы неминуемо».

Дипломат

С 1793-го Кутузов год служил по дипломатической линии: русским послом в Константинополе. Екатерина не ошиблась, разглядев в Кутузове дипломата. Кстати, Кутузов, ещё чуть ли не под Измаилом, по примеру Суворова, стал изучать турецкий язык, «дабы в переговорах с крымцами и турками по охране побережья Крыма все наивозможнейшие пользы извлечь».

Не в последний раз Кутузов последовал русской пословице: «Тише едешь, дальше будешь». Путешествие в Константинополь затянулось на долгие месяцы — и за это время Кутузов успел получить сведения о состоянии турецких крепостей, о настроениях местного населения. Ему еще не раз предстоит воевать в этих краях. Столь многочисленного посольства история русско-турецких отношений не знала. Среди сотен разодетых офицеров легко могли затеряться военные разведчики.

Миссия русского дипломата в Османской империи — дело опасное. Не раз оно оборачивалось тюрьмой, случались и расправы. В то же время не было более ответственной дипломатической задачи, чем подтверждение недавних завоеваний. Поэтому назначение в Константинополь храброго и расторопного генерала не выглядело авантюрой.

Сразу после прибытия Кутузова в турецкую столицу визирь преподнес ему подарков на 10 тысяч пиастров. Кофейная чашка, украшенная алмазами и яхонтами, табакерка с бриллиантами — неслыханная щедрость… Михаил Илларионович демонстрировал туркам восхищение: казалось, что для него и впрямь нет ничего важнее дорогих безделушек! Это входило в его замысел: усыпить переговорщиков, представить себя легкомысленным барином. Османы не позволили себе никакой мстительности по отношению к недавнему врагу на поле брани, который превратил в руины неприступный Измаил. Если прежнему послу князю Николаю Репнину, выделялось на содержание 400 пиастров, то Кутуз-паша получил 600 пиастров. Из дома открывался прекрасный вид на Босфор: «увидя, не рассмеёшься, а заплачешь от чувства и нежности».

Тут-то и пригодились его артистические способности. Кутузов показал себя мастером непринужденного притворства. Ему быстро удалось отвоевать несколько позиций. «Дипломатическая кариера сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели ее делать как надобно» — сообщал Кутузов жене. Ему легко давались политические игры. Дипломаты не едят мясо сырым и не открывают истинных намерений. Политика состоит из полутонов и компромиссов. В Стамбуле посол, производивший впечатление сибарита, стал всеобщим любимцем. И министры, и великий визирь, и даже султан Селим III любили проводить время в его компании. Рейс-эффенди (по нашему — министр иностранных дел) Рашид-Мустафа считался неисправимым скептиком с вечной маской желчного недовольства на лице. Но в обществе Кутузова и он оттаивал.

В турецкой верхушке таилось немало «подводных камней», в которых Кутузов видел свою потенциальную опору. Матерью султана Селима III была Михри-шах (1745–1805), дочь православного священника из Грузии, похищенная и проданная в султанский дворец. Одно из ее прозвищ в Турции — Гюрджю Гюзели, грузинская красавица. Она оказывала заметное влияние на политику, считалась покровительницей исламского просвещения, строили мечети и медресе, но русский генерал рассчитывал, что в ее душе сохранилась и любовь к утраченной родине. К тому же, Михри-шах говорила по-русски. Кутузов послал ей щедрые подарки, и «султан внимание сие к его матери принял с чувствительностью», то есть — благосклонно. Возникла даже легенда о визитах

Кутузова в султанский гарем… А он обходился без опасных авантюр и умел действовать на расстоянии.

Немалую роль в экономической жизни Османской империи играли купцы-армяне. Как правило, они принимали Ислам, но — с разной степенью искренности. Кутузов использовал и их. В результате даже в стамбульских кофейнях (а они в те времена замещали туркам радио и интернет!) ощущалось влияние русского посла. Главное, что Кутузов подготовил почву для военного союза с турками против революционной Франции.

«Иди, спасай!» Ты встал и спас…

В эпоху «дней Александровых» Кутузов знавал и взлёты, и падения. То столичный губернатор, то опальный помещик, то главнокомандующий, знававший и победы — как при Амштеттене в 1805-м или в турецкой кампании 1811 года, так и поражения — как при Аустерлице, когда Наполеон показал себя неотразимым тактиком. Но главное испытание ожидало его на закате жизни.

В первые дни Наполеоновского нашествия Кутузова избрали начальником Петербургского, а затем и Московского ополчения. А 17 (29) августа 1812-го в селе Царёво-Займище Смоленской губернии он принял армию от Михаила Барклая де Толли и стал главнокомандующим. Пушкин разгадал суть того исторического жребия:

Когда народной веры глас Воззвал к святой твоей седине: «Иди, спасай!» Ты встал — и спас.

Народная вера! «Старый лис Севера» продолжил «скифскую войну», продолжил отступательную тактику Барклая. Но народное восприятие Кутузова заслоняло реальный характер фельдмаршала: сам его образ вдохновлял на бой. “Кутузов приехал!. солдаты, офицеры, генералы — все в восхищении. Спокойствие и уверенность заступили место опасений; весь наш стан кипит и дышит мужеством”, - вспоминала об этом дне Надежда Дурова, легендарная кавалерист-девица. Когда тучный седой генерал верхом выехал к армии — над его головой пролетел орёл. Кутузов обнажил голову и поприветствовал воинственную птицу. «Ура!», — грянуло до самого неба. Армия увидела в орлином полёте предзнаменование победы. «С такими молодцами — и отступать?» — громогласно воскликнул он, зная, что великое отступление только началось и армию ещё предстоит приучить к невыносимой мысли — к необходимости сдать Москву.

Ему требовалось несколько месяцев, чтобы собрать резервы, чтобы организовать сопротивление в растянутом тылу Наполеона, чтобы отрезать Великую армию от снабжения. Огромный пустой город мог бы стать капканом для двунадесяти языков. Но сдать Москву без сражения Кутузов не мог. Это был бы убийственный моральный удар, после которого армия разуверилась бы в собственных силах. Генеральное сражение неизбежно. Кутузов понимал, что оно не остановит Наполеона — его остановят болезни и голод. Но битва должна была максимально ослабить врага. На Бородинском поле столкнулись две великие силы. Показали недостижимую доблесть. Побежденных не было. Тактическую победу одержали французы. Несомненно, что после Бородинской битвы они продолжили движение на восток и вскоре заняли Москву. Второго генерального сражения у стен Белокаменной Кутузов им не дал, предпочёл сосредотачиваться. Сам Михайло Илларионович всегда считал сражение победным. Император вряд ли доверял его оптимизму, но был вынужден наградить Кутузова — хотя бы из пропагандистских целей, чтобы укрепить боевой дух армии. Через три дня после Бородинского сражения Кутузова произвели в фельдмаршалы… Впрочем, жезл он заслужил давно.

Въезд в Москву, как и предполагал Кутузов, оказался последним успехом Наполеона в той войне. Русский главнокомандующий вроде бы бездействовал, но. Генерал Богдан Кнорринг пошутил афористически: «Каждый час сна этого старца неумолимо приближает нас к победе». Стареющий Кутузов успел проводить французскую армию до западной границы Российской империи и выдворил восвояси остатки Великой армии. Конечно, и русская армия несла потери — главным образом не боевые, а медицинские. Но уже в середине октября Кутузов торжествовал: «Наполеон бегает по ночам с места на место, но по сю пору мы его предупреждаем везде». 21 декабря 1812 года, в Вильне Кутузов подписал главный документ в своей жизни — победный приказ по армии: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах Империи, каждый из вас есть спаситель Отечества».

Знаменитый военный теоретик Карл фон Клаузевиц, служивший в 1912-м в Русской армии, не признавал Кутузова выдающимся полководцем, но сумел объективно оценить его значение в истории Отечественной войны: «В целом, Кутузов представлял гораздо большую ценность, чем Барклай. Хитрость и рассудительность обычно не покидают человека даже в глубокой старости; и князь Кутузов сохранил эти качества, с помощью которых он значительно лучше охватывал ту обстановку, в которой сам находился, так и положение своего противника, чем то мог сделать Барклай с его ограниченным умственным кругозором. Он знал русских и умел с ними обращаться». Отточенное дипломатическое лицемерие Кутузова и впрямь помогало пресекать штабные интриги. Главнокомандующий без колебаний каждому говорил то, что тот хотел услышать, а действовал согласно собственной логике. Гнул свою линию, искусно расставляя ловушки для противников — и не прогадал.

Как бы мы ни трактовали тактические ходы Кутузова, как бы ни восхищались полководческим гением Наполеона, самый осторожный из русских генералов заслужил победу в кампании, которая вошла в историю как Отечественная война. И этого не вырубить топором.

Сердце удивительной величины

Кутузова часто трактуют как решительного противника Заграничного похода 1812 года. Дескать, он хотел прекратить войну на границе империи. Но рассудительный, ироничный Кутузов и по этому вопросу не занимал крайних позиций. Он понимал: надо бы добить Бонапарта, хорошо бы этого опасного авантюриста напрочь лишить политической власти. Но армии необходима основательная передышка. И, конечно, Кутузов видел главную свою задачу в сбережении воинства — что в мирное, что в военное время. А император настаивал на поспешных действиях. Поход начался с благородного кутузовского приказа по армии: «Не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли дома наши, ругались святынею, и вы видели, как десница вышнего праведно отметила их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем».

16 февраля в Калише был заключен договор с Пруссией, которая объявила войну Наполеону. Кутузов стал главнокомандующим союзными войсками, которые вскоре заняли Берлин и Дрезден. Заняв эти позиции, Кутузов снова намеревался погодить, подтягивая резервы. Он, как мог, сопротивлялся давлению Петербурга, в узком кругу позволяя себе брюзжание: «Самое легкое дело — идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!».

Он не собирался ни для кого «таскать каштаны из огня», и ждал более активных действий от немцев. Промедление снова не оказалось бессмысленным: ему удалось пополнить войска. К началу Заграничного похода под командованием Кутузова было около ста тысяч. На подступах к Эльбе численность действующей армии выросла до 130–140 тысяч человек при 645 орудиях. Резервная армия состояла из пехоты (больше 150-ти тысяч) и конницы (25 тысяч). С такими силами можно было продолжать войну.

Медлительность Кутузова, умение «погодить», «переждать» — всё это вошло в легенду. Но вот любопытный штрих: он до последних дней оставался лихим наездником. И последнюю простуду фельдмаршал подхватил, когда верхом, в лёгком плаще, скакал вместе с армией в Саксонию. Не терпевший риска, когда речь шла о судьбах армии, сам он не умел беречься.

«Сердце в нем оказалось удивительной величины <…>. Если бы Светлейший князь… перенес приключившуюся ему простуду, то жил бы до ста лет с лишним», — удивлялся саксонский врач. Тело его забальзамировали, чтобы с почестями похоронить в Санкт-Петербурге, в Казанском соборе. А солдаты уже сложили песню об отце-полководце — даже не песню, а плач: «Нет отца у нас, нет Кутузова.».

У Кутузова две могилы. Одна — в Казанском соборе, который начали строить, когда будущий победитель Наполеона был петербургским генерал-губернатором. Вторая — в Болеславце. Считается, что там, по завещанию Кутузова, похоронено его сердце. Но ещё в 1933-м году, по указанию Сергея Кирова, специалисты обследовали гробницу Кутузова — и обнаружили «серебряная банка, в которой находится набальзамированное сердце». Оно покоится в Казанском соборе. А в Болеславце, по-видимому, захоронены другие останки, отведенные для этой цели после бальзамирования Кутузова. Полководца, который добавил к списку русских воинских доблестей бережливость и осторожность. В нашей истории таких стратегов определенно не хватает.

Линия жизни

5 (16) сентября в семье выдающегося военного инженера Иллариона Голенищева-Кутузова (в будущем — генерал-поручика) родился сын Михаил.

1762

21 августа (2 сентября) Кутузов начинает военную службу в Астраханском полку, в звании капитана, под командованием полковника Александра Суворова.

1770

17 (28) июня и 5–7 (16–18) июля Кутузов принял участие в победных сражениях Русской армии против турок при Рябой Могиле и Ларге.

1774

23 июля (3 августа) в бою с турками у деревни Шумлы, под Алуштой, подполковник Кутузов получил тяжелое ранение.

1790

11 (22) декабря генерал Кутузов отличился при штурме турецкой крепости Измаил. Произведён в генерал-поручики.

1794

15 (26) сентября Кутузов назначен главным директором Императорского сухопутного шляхетного кадетского корпуса.

1805

Август. Генерал от инфантерии Кутузов назначен главнокомандующим Русской армией, действовавшей в Австрии против Наполеона. Нанес поражения французам под Амштеттеном и Кремсом. Кампания завершилась поражением войск антинаполеоновской коалиции при Аустерлице.

1811

22 июня (4 июля) нанес поражение турецкой армии под Рущуком. За победы над турками на Дунае был возведён в графское достоинство.

1812

8 (20) августа, в самые тяжёлые для России дни наполеоновского нашествия назначен главнокомандующим Русской армией. 30 августа (11 сентября)

произведен в генерал-фельдмаршалы. После Бородинского сражения и оставления Москвы вынудил противника к отступлению, стал организатором изгнания Великой Армии Наполеона за пределы России. 6 (18) декабря указом императора генерал-фельдмаршалу светлейшему князю Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову было пожаловано наименование «Смоленский».

1813

16 (28) апреля в Силезии, в Бунцлау (ныне — Болеславец) фельдмаршал Кутузов умер.

Первый кавалер

Кутузов стал первым из четверки полных Георгиевских кавалеров за всю историю самого почётного русского военного ордена. После Кутузова подобной чести удостоились ещё три фельдмаршала: Михаил Барклай-де-Толли (в 1813 м), Иван Паскевич и Иван Дибич (оба — в 1829-м). Кутузов получил свои георгиевские кресты с такими формулировками:

Орден Святого Георгия 4-го класса (26.11.1775, № 222) — «За мужество и храбрость, оказанные при атаке турецких войск, сделавших десант на Крымские берега при Алуште. Будучи отряжен для завладения неприятельским ретранжаментом, к которому вел свой баталион с такою неустрашимостию, что многочисленный неприятель спасался бегством, где он получил весьма опасную рану».

Орден Святого Георгия 3-го класса (25.03.1791, № 77) — «Во уважение на усердную службу и отличную храбрость, оказанную при взятии приступом города и крепости Измаила с истреблением бывшей там турецкой армии».

Орден Святого Георгия 2-го класса (18.03.1792, № 28) — «Во уважение на усердную службу, храбрые и мужественные подвиги, коими он отличился в сражении при Мачине и разбитии войсками Российскими под командою генерала князя Н. В. Репнина, многочисленной турецкой армии».

Орден Святого Георгия 1-го класса Большого креста (12.12.1812, № 10) — «За поражение и изгнание неприятеля из пределов России в 1812 году».

Суворов и Кутузов

Они познакомились, скорее всего, когда Кутузов — совсем еще мальчишка — начинал армейскую карьеру в Астраханском полку, которым командовал Александр Суворов. «В должности звания своего прилежен и от службы не отбывает, подкомандных своих содержит, воинской экзерцици обучает порядочно и к сему тщание имеет… к повышению чина быть достоин».

Подписи Суворова под этой характеристикой нет, но и по должности, и по командирскому усердию он не мог не иметь к ней отношения.

Под началом Суворова Кутузов служил и в Польше, и в Крыму. Отличился в самых кровопролитных сражениях Русско-турецкой войны — при Кинбурне и взятии Измаила. В реляции после штурма неприступной крепости на Дунае Суворов писал: «Генерал-майор и кавалер Голенищев-Кутузов показал новые опыты искусства и храбрости своей, преодолев под сильным огнем неприятеля все трудности, взлез на вал, овладел бастионом, и, когда превосходный неприятель принудил его остановиться, он, служа примером мужества, удержал место, превозмог сильного неприятеля, утвердился в крепости и продолжал потом поражать врагов». Именно Кутузов с гренадерами Херсонского полка и егерями Бугского корпуса преодолел яростное сопротивление янычар у Килийских ворот и ворвался в крепость. Суворов, который, по-видимому, настороженно относился к одиссеевскому хитроумию Кутузова, был доволен солдатской храбростью своего генерал-майора.

Известна афористическая суворовская формула: «Суворов знает Кутузова, а Кутузов знает Суворова». Действительно, Кутузов как мало кто из современников понимал и ценил Суворова, видел в нём незаурядную личность и многому у него научился. Например, после Измаила, в сражении при Мачине, под командованием Николая Репнина, Кутузов действовал по-суворовски напористо, сделал ставку на «три воинские искусства» — глазомер, быстроту и натиск. Корпус Кутузова, обойдя горы, неожиданно ударил турок с правого фланга. Войско верховного визиря Юсуф-паши дрогнуло. Это был решающий маневр для всей битвы. Суворов и Репнин десятилетиями враждовали, но Кутузов исхитрился установить добрые отношения с обоими полководцами.

Во время дипломатической командировки в Константинополь Михайло Илларионович в письмах к жене справлялся о Суворове — не из карьерных соображений, а по зову души.

Кутузов не входил в узкий круг близких соратников и доверенных единомышленников графа Рымникского. Но их боевые пути часто пересекались, Суворов неизменно ценил кутузовскую расторопность и смелость, при этом говаривал о Кутузове: «Умён, умён! Хитёр, хитёр! Его и Де Рибас не обманет!». И даже: «Я не кланяюсь Кутузову, он поклонится раз, а обманет десять раз». Суворова настораживала дипломатическая гибкость Кутузова, его умение приспосабливаться к причудам начальства. При этом, в последние годы правления Екатерины II они оказались в одной придворной партии. Кутузов стал доверенным лицом фаворита императрицы Платона Зубова, а Суворов выдал дочь за его младшего брата — шталмейстера Николая Зубова. Когда «Северной Семирамиды» не стало — влияние Зубовых обрушилось. Суворов вскоре оказался в опале, а Кутузов гораздо изворотливее приспособился к порывистому характеру императора Павла.

В народном восприятии Кутузов остался «учеником Суворова», его главным продолжателем. Даже на лубочных картинках князя Смоленского изображали рядом с портретом графа Рымникского. Егор Фукс, в разные годы служивший секретарем у обоих полководцев, составил о них такое мнение: «Оба стараются быть непроницаемыми. Суворов прикрывает себя странностями, в которых неподражаем; Кутузов — тонкостию в обращении».

Есть и еще одно важное отличие. Кутузова — несмотря на значительно менее яркий полководческий гений — называли (и вполне обоснованно) «спасителем Отечества». Этот титул закрепился за ним вскоре после смерти фельдмаршала, его не раз повторяли и в советские годы, проводя аналогию между двумя Отечественными войнами — 1812 и 1941–1945 гг. У него немало недоброжелателей среди исследователей истории Наполеоновских войн — в особенности в отряде страстных любителей сенсаций. Но народную репутацию не перебить. И она, быть может, неточная в частностях, всегда справедлива в главном, потому что улавливает суть судьбы героя.

Барклай, которого ненавидели

Ни место, ни точная дата рождения будущего фельдмаршала неизвестны. Существует несколько версий — от 1755 до 1859 года. Чаще всего указывают 1757-й, но со знаком вопроса. Родился он в Прибалтике, а где именно — вопросы остаются. Или в Риге, или под Валкой, или в отцовском поместье Памушис. С Прибалтикой связана жизнь нескольких поколений его предков. Дед Михаила Богдановича Вильгельм был бургомистром Риги. Отец, Вейнгольд Готтард Барклай де Толли, служивший в России под именем Богдана, вышел в отставку поручиком русской армии, получив потомственное дворянство. Российское. Среди его предков — представители шотландского клана Барклай, сбежавшие в Прибалтику от Кромвеля. И, конечно, немцы. Мать будущего полководца Маргарита Елизавета происходила толи из лифляндских помещиков, толи из семейства лютеранского пастора. Михаила Богдановича в детстве называли Михаэлем-Андреасом.

Он оставил родительский дои и начал служить в 1776 году — в Псковском карабинерном полку. Рос по службе медленно. Подпоручиком стал только в 1783 году, полковником — через двадцать лет службы. Сказывалось незнатное происхождение и отсутствие полезных знакомств. Принимал участие в штурме Очакова.

Весной 1790 года Барклая зачислили в Финляндскую армию, которая сыграла решающую роль в русско-шведской войне 1788–1790 годов. Он сражался под командованием принца и генерал-поручика Виктора Амадея Ангальт-Бернбургского, дальнего родственника самой императрицы Екатерины Великой. Принц, который, по-видимому, высоко оценил отвагу Барклая, погиб при штурме Пардакоски. Умирая, он передал Барклаю-де-Толли свою шпагу, с которой Михаил Богданович никогда не расставался. Даже похоронен он с этим оружием…

Его можно считать учеником Суворова. В 1794 году Барклай участвовал в походе будущего генералиссимуса против польских повстанцев. Отличился при разгроме отряда Грабовского и в кровопролитном штурме Праги — крепости, которая защищала Варшаву с востока. По представлению Суворова награждён орденом Св. Георгия 4-й степени, произведён в подполковники. Уже в те годы он отличался замкнутостью, молчаливостью и серьёзностью, любил уединение, был стоек аккуратен и в бою, и в походах. Не любил попоек и картежных игр, не терпел рукоприкладства.

Началась эпоха Наполеоновских войн. Барклай уже носил генеральские эполеты. В кампании 1806 года он командовал сначала авангардом армии Леонтия Беннигсена, затем арьергардом. 12 декабря на реке Вкра войска Барклая сражались с корпусом маршала Ожеро, сражались доблестно. Слава генерала росла. 14 декабря состоялось большое сражение у Пултаска. Частью правого крыла командовал Барклай де Толли. В ожесточенном сражении он опрокинул корпус Ланна. За этот бой Барклай получил орден Георгия 3-й степени. 26–27 января 1807-го, в тяжелейшем сражении при Прейсиш-Эйлау Барклай со своими егерями защищал крепость. Получил тяжелое ранение в руку. Во время излечения разработал план на случай вторжения Наполеона в Россию. Во многом именно этим планом и руководствовалась русская армия в 1812 году. Суть плана — «скифская война», «искусное отступление» с целью «заставить неприятеля удалиться от операционного базиса, утомить его мелкими предприятиями и завлечь вовнутрь страны, а затем с сохранёнными войсками и с помощью климата подготовить ему, хотя бы за Москвой, новую Полтаву».

Доверие императора Александра I он заслужил, став командиром Отдельного экспедиционного корпуса, который направили в Финляндию, на войну со Швецией. Успешно сражался со шведами в районе города Куопио, а весной 1809 года совершил героический бросок по льду через пролив Кваркен и, достигнув шведского берега, занял без боя город Умео. 250 вёрст по ледяной пустыне. Пять переходов. Пять ночёвок, во время которых не разрешали даже разводить костры, которые могут демаскировать. На вопрос: «А как же нам греться?» — невозмутимый Барклай отвечал: «Можете прыгать». Впрочем, не так уж сильно и мёрзли. По настоянию Барклая, провиант был взят соответствующий — сухари, сало и водка.

Шведы русских не ждали. Первый пункт — Аландские острова — был взят с налёту. Шведский гарнизон не мог поверить, что такое возможно. Он даже почти не сопротивлялся — потери с обеих сторон составили около 100 человек. Пленных же Барклай взял более 3 тысяч. За эти подвиги произведён в генералы от инфантерии, награжден орденом Св. Александра Невского и назначен главнокомандующим Финляндской армии, а также финском генерал-губернатором. Император его жаловал, а многие генералы уже считали выскочкой.

Особенно — после января 1810 года, когда Александр, неожиданно для многих, назначил его военным министром. Перед войной он ввёл корпусную организацию, сделав армию более управляемой, мобильной и боеспособной. Подготовил тыловые запасы вооружения и боеприпасов, продовольственные базы. Создал планы на случай войны на территории России: наступательный и оборонительный.

В начале кампании 1812 года командовал основной 1-й западной армией, которая базировалась в Литве. Дал врагу сражения под Витебском и Смоленском. Под Смоленском соединился со 2-й армией Багратиона. Избегал генеральных сражений, за что его проклинали и в армии, и в свете. Багратион, Платов, Державин, Платон Зубов… Все они считали его чуть ли не предателем. «Подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром такую прекрасную позицию!» — писал Багратион. И это не самое жесткое из определений, которые тогда были в ходу. Острословы переиначили фамилию полководца: «Болтает, да и только». Конечно, он об этом знал.

В августе главнокомандующим был назначен Кутузов — во многом под давлением общественного мнения. Барклай сохранил командование над 1-й армией, в Бородинском сражении командовал правым флангом. Сражался героически.

Кутузов в известном смысле продолжал стратегию Барклая, которая соответствовала и его — кутузовскому — характеру. Но его любили, ему верили, а «немца» Барклая проклинали.

В заграничных походах, после смерти Кутузова, Барклай проявил себя, быть может, ярче других русских полководцев.

В свое время Иосиф Сталин писал: «Энгельс говорил как-то, что из русских полководцев периода 1812 года генерал Барклай-де-Толли является единственным полководцем, заслуживающим внимания. Энгельс, конечно, ошибался, ибо Кутузов как полководец был, бесспорно, двумя головами выше Барклая-де-Толли». Но тем не менее ни освобождение территории России, ни дальнейшие военные действия на территории Европы не были бы возможны без других выдающихся военачальников: Михаила Милорадовича, Николая Раевского, Алексея Ермолова и прежде всего Михаила Барклая, который, ещё будучи на посту военного министра, стремился, по мнению историка Николая Троицкого, улучшить солдатский быт. Барклай провёл реформы, повысившие манёвренность армии и укрепившие единоначалие главнокомандующего. Великий князь Николай Михайлович в биографии Александра I писал: «Барклай и Аракчеев [.] неустанно работали для приведения в порядок всех отраслей русской армии». Реформы позволили Барклаю на посту командующего 1-й Западной армией осуществить отступление 1812 года без значительных потерь, что подтверждалось участниками боевых действий. Фёдор Глинка, адъютант графа Милорадовича, в «Письмах русского офицера» замечает: «Генерал Барклай-де-Толли, проведший с такой осторожностью войска наши от Немана и доселе, что не дал отрезать у себя ни малейшего отряда […], этот благоразумный вождь, конечно, увенчает предначатия свои желанным успехом».

В начале 1813 года военные действия против Франции в Европе вела только Россия в формальном союзничестве со Швецией и Великобританией, но переговоры с Австрией и Пруссией уже проводились уполномоченными князьями Христофором Ливеном и Бутягиным. Пруссакам, по данным посольской переписки, гарантировали не просто прощение за содействие

Наполеону, но и земельные вознаграждения, Австрии выражали благодарность за пассивное участие в войне. Пруссия колебалась, пребывая в страхе перед Наполеоном; помимо этого прусский король Фридрих Вильгельм III и министр иностранных дел, канцлер Карл фон Гарденберг желали получить целиком всё герцогство Варшавское. Однако к марту после самовольного заключения прусским генералом Людвигом Йорком Таурогенской мирной конвенции с русским полководцем князем Петром Витгенштейном освобождённая Пруссия объявила войну Наполеону. Дипломатическая игра австрийского министра иностранных дел Клеменса Меттерниха была тоньше и сложнее прусской: задачей национальной политики являлось недопущение России к европейскому господству и, следовательно, нежелание резкого разрыва с Наполеоном, однако в летнее Рейхенбахское перемирие (июнь — август 1813-го) Австрия решилась вступить в коалицию. Перемирие французский император впоследствии трактовал как неверный шаг ещё и потому, что оно дало возможность главнокомандующему Барклаю пополнить войска: «Пользуясь перемирием, успели мы значительно усилить армии наши прибывшими к ним резервами и выздоровевшими из отдаленных госпиталей людьми», — докладывал Барклай Александру I. Помимо этого в ходе перемирия к VI антифранцузской коалиции присоединилась Англия, обещавшая, по данным великого князя Николая Михайловича, уплатить России и Пруссии военные издержки при условии, что «ни одна из упомянутых держав не могла принимать решения на переговорах без согласия Великобритании». Это стесняло коалицию, но было выгодно англичанам, диктовавшим свою волю через представителей — лордов Джорджа Каткарта и Нугента. После поражения Франции под Лейпцигом (4–5 октября 1813 года), пленения короля Саксонии Фридриха Августа и последующего распада Рейнского союза германских княжеств и герцогств французский император оказался отброшен за Рейн. Это устраивало некоторых союзников уже как итог войны: на начатых 15 ноября 1813 года во Франкфурте переговорах Австрия тянула время, чтобы установить регентство Марии-Луизы, жены Наполеона, которая приходилась дочерью императору Францу II; Россия и Пруссия настаивали на продолжении боевых действий. Александр I отложил во имя этой цели, по мнению историка, решение польского вопроса, «чтобы не тревожить берлинский и венский кабинеты», а прусский фельдмаршал Гебхард Блюхер, жаждавший взять Париж в отмщение поруганного Отечества, применил даже военную хитрость, дезинформируя противника ложными манёврами.

К 1814 году союзники антинаполеоновской коалиции признавали ещё власть Наполеона во Франции, в это время о передачи власти Бурбонам переговоры не велись, хотя изгнанный Людовик XVIII неоднократно писал союзным монархам о законности своих притязаний на престол. Александр I отвечал неопределённо: «Обстоятельства предписывают подождать развязки, прежде чем решиться на средство, упомянутое в вашем письме», а в кругу приближённых обмолвился: «Надобно подчинять ход политических действий успехам оружия, не стеснять себя никакими преждевременными обязательствами».

К январю 1814-го три союзные армии на берегу Рейна были организованы следующим образом. Главную, при которой находились монархи, возглавлял австрийский князь Карл Шварценберг. Располагалась она близ Швейцарии, численность армии составляла 230,5 тысяч солдат и 680 орудий, распределённых в шесть пехотных корпусов; резерв армии делился на австрийский и русский, в последнем, состоявшем из пехоты и конницы, начальствовал граф Михаил Барклай-де-Толли. В Силезской армии было два русских и два прусских корпуса, 92 тысяч солдат и 436 орудий, командующий — прусский фельдмаршал Блюхер; располагалась она между городами Мангеймом и Кобленцом. Северная армия под руководством шведского кронпринца Карла Бернадота, преимущественно бездействовавшая на протяжении похода, насчитывала 90 тысяч человек. По сути, участь Наполеона и его империи была решена, и Барклаю довелось командовать огромными армиями.

По данным историка, участника многих сражений и адъютанта Михаила Кутузова Александра Михайловского-Данилевского, свыше 400 тысяч человек должно было перейти за Рейн, при этом русские войска присутствовали в каждой из союзнических армий. Барклай-де-Толли носил звание главнокомандующего Российской армии, «но непосредственно заведовал только российско-прусским резервом», — пишет Михайловский-Данилевский. «Его влияние на наши боевые корпуса […] ограничивалось общим надзором за устройством их и [за] хозяйственной частию». Александр I, вверив русские войска иностранным полководцам, «себе предоставил общее влияние на ход военных и дипломатических дел», — упоминает Михайловский-Данилевский. Силы французов достоверно неизвестны, «потому что французские писатели не соглашаются в показаниях на этот счёт», но Михайловский-Данилевский оценивает численность армии под личным руководством Наполеона в 120 тысяч. Помимо этого — войска союзной Дании, национальная гвардия, армии вице-короля Италийского, крепостные гарнизоны. На пополнение французской армии в течение кампании 1814 года поступило более 50 тыс. досрочно призванных солдат из рекрутских депо. Однако превосходство союзников по численности нивелировалось разобщённостью и несогласиями, царившими в штабе: если Россия и Пруссия стремились покончить с Бонапартом, то Англия и Австрия склонялись к компромиссу: последняя достигла целей войны — изгнания французов из Германии и Италии. Англия тоже не планировала военного вторжения во Францию вследствие возможного роста влияния России на континенте.

В январе 1814-го, через год после перехода Немана, союзные войска переправились через Рейн. На территории Франции Главная армия была разделена на девять колонн; восьмая колонна Барклая-де-Толли направилась к Лангру в подкрепление другим отрядам. Но такое раздробление армии и осада крепостей явились причиной тому, что из 230-тысячной армии князь Шварценберг имел в распоряжении не более 140 тыс. войска на подлинном театре военных действий — в Шампани. Силезская армия разделилась на две части: одна — для блокады Майнца и Касселя, другая же пошла вперёд, к Парижу, взяв Нанси, по словам командующего Блюхера, «первого из занятых союзными войсками добрых городов старинной Франции». К сер. января армии союзников преодолели горы Юра и Вогезы, войска находились на стратегически выгодном возвышении от Лиона до Бриенна, четвёртая часть Франции была покорена почти без сопротивления. Однако 17 января, как только союзники в Шатильоне начали разрабатывать новые условия мира, Наполеон перешёл в наступление: «Военные действия и дипломатические переговоры открылись почти в одно время и в продолжение похода были между собою в неразрывной связи», — замечает Михайловский-Данилевский. Барклай по приказу императора Александра I с резервами двинулся к Шомону, главной квартире князя Шварценберга; в дальнейшем он разместил резерв у Бар-сюр-Оба. Вечером этого дня конница Наполеона чуть было не пленила Блюхера у Бриенского замка, причинив значительный урон армии фельдмаршала, отступившего затем на несколько вёрст для соединения со Шварценбергом. Последующее сосредоточие сил союзников оказалось во вред Наполеону при его двухдневном бездействии. 20 января для командования готовящейся битвой монархи прибыли на высоты при Ла-Ротьере, где их встретили трое главнокомандующих: Шварценберг, Блюхер и Барклай, объединившие под своим началом около 80 тысяч союзных солдат, из которых более половины были русскими. Протекало сражение с переменным успехом, покуда Барклай-де-Толли не двинул на подкрепление гренадерский корпус, после чего французы начали отступать к Бриенну. Союзные войска овладели Ла-Ротьером и Денвилем. За удачный исход битвы Барклая наградили золотой шпагой. На военном совещании было решено Силезской и Главной армиям разделиться: Блюхеру назначили выступление к Шалону, а затем вдоль Марны наступать на Париж; Главная армия планировала идти в столицу Франции через Труа вдоль берегов Сены.

Французский дипломат Арман де Коленкур в это время притворно соглашался на мир с позорными для Франции границами, которые она имела до 1792 года, и Александр I 3 февраля уже приказал графу Алексею Разумовскому подписать мирное соглашение, но в тот же день были получены известия о наступлении Наполеона на сильно растянувшуюся Силезскую армию. Корпус маршала Огюста Мармона разбил авангард генерала Захара Олсуфьева, погибло 2 тыс. русских солдат, командир попал в плен. У Блюхера не было кавалерии, поэтому разведывательными сведениями о манёврах противника Силезская армия не располагала. В последующие дни в течение «шестидневной войны» армию Блюхера атаковали под Шампобером, Монмиралем, дорогой от Вошана до Этожа, в долине Марны, и отбросили к Шалону. Она потеряла треть состава:

16 тыс. солдат (из них 9 тыс. русских). Шварценберг хоть и продвинулся на помощь Блюхеру, правда, следуя предписаниям австрийского кабинета, лишь для виду, отговариваясь недостатком продовольствия. Ночью с 11 на 12 февраля Шварценберг вместе с армией Блюхера отступил на правый берег Сены, хотя армии имели двукратное преимущество по численности.

Однако то были последние дни успеха полководческого гения Наполеона. В это время последний его союзник, неаполитанский король Иоахим Мюрат, от которого он ждал войска для подкрепления Южной армии, объявил Франции войну. На совете в Бар-сюр-Обе 13 февраля союзные монархи обсудили ещё неблагоприятную на тот момент военную обстановку и, несмотря на тайные поползновения Австрии оставить на престоле Наполеона, единодушно приняли решение о всеобщем наступлении. Также державы обязались без ведома друг друга не вступать в переговоры с Францией. 14 февраля русский генерал Александр Чернышёв за 15 мин. самовольно взял неприступный Суассон, но затем оставил его. Казаки под предводительством атамана графа Матвея Платова, в течение всей кампании находившиеся впереди войска и захватившие 300 орудий и 100 тыс. пленных, проявили себя, взяв города Немур и Монтаржи. 15 февраля Главная армия впервые сразилась с основными силами Наполеона при Бар-сюр-Обе. Успеху способствовал граф Витгенштейн; благоприятный исход рассеял мысли об отступлении. 19 февраля французы потерпели поражение близ Лобреселя. В это время резерв Барклая-де-Толли стоял возле Шомона для предупреждения рейдов французов из Лиона в тыл союзникам. Фельдмаршал Блюхер, получив повеление Александра I идти к Марне и Парижу, 15 февраля выступил с 50 тыс. войска на северо-запад. Наполеон, видя бездействие Шварценберга, оставил против него лишь 30 тыс. солдат, 17 февраля скрытно двинулся в тыл Блюхеру, которому к этому времени сдался гарнизон стратегически важной крепости Суассон. Именно в ней находилась переправа через Эн, и это спасло Силезскую армию от гибели, так как к её арьергарду уже подходили французы. 21 февраля при Лаоне Блюхер в двухдневном сражении отразил атаки вдвое меньшей армии Наполеона, а в последующей атаке разгромил корпус маршала Огюста Мармона. Силезская армия не стала развивать наступление ввиду болезни фельдмаршала и недостатка в снабжении. Пользуясь этим, Наполеон 1 марта занял Реймс, нарушив связь Силезской и Главной армий. В дальнейшем он намеревался препятствовать продвижению союзных войск к столице, создавая им угрозу с тыла. Союзники же 11 марта решили помешать этому, устремившись к Парижу. Утром 18 марта согласно диспозиции Николай Раевский с резервами Михаила Барклая атаковал центр обороны французской столицы — Бельвильскую высоту, между Пантеоном и Венсеном; Силезская армия наступала на Монмартр. Барклай грамотно руководил наступлением, предотвращая рассредоточение стрелков и солдат егерского полка на местности, что позволило избежать неоправданных потерь. Маршалы Эдуар Мортье и Огюст Мармон подписали капитуляцию Парижа. Из 9 тысяч солдат, выбывших из строя в этот день, 7,1 тысяч были подданными Российской империи. Этого можно было бы, по мнению Михайловского-Данилевского, избежать, «если бы фельдмаршал Блюхер своевременно получил диспозицию к атаке, которую Барклай-де-Толли произвел бы совокупно с ним». Всего же в походе 1813–1814 годов погибло 120 тысяч русских воинов. Так окончилось десятилетнее противостояние Александра и Наполеона. «Пришлось батюшке Парижу поплатиться за матушку Москву», — говаривали бывалые солдаты.

Заграничный поход среди историков трактуется неоднозначно. Великий князь Николай Михайлович писал: «С точки зрения интересов России казалось выгоднее не вмешиваться в дела Европы. […] России последующие войны принесли мало пользы, а скорее даже вред». Сергей Соловьёв подчёркивал, что вовсе не территориальные приобретения явились мотивом Заграничного похода, но утверждение равновесия в Европе, упразднение наполеоновской диктатуры, угрожающей России: «Поддержание Парижского договора было выставлено причиной войны, [.] если посягнуть на целостность французской территории, то надобно будет всё снова переделать, переменить и венские постановления, служащие основой европейского равновесия». Дмитрий Иловайский считал «германские интересы» причиной похода русской армии в 1813–1814 годах: «С изгнанием французов война не прекратилась; император Александр решил продолжать ее до тех пор, пока Германия не будет освобождена от французского владычества». Михайловский-Данилевский рассматривал поход как закономерное продолжение освободительного движения 1812 года: «Наше отечество ожило новою, свежею, мощною жизнию. Для прочного утверждения всемирного спокойствия […] надлежало вступить в пределы Франции».

О роли личности Барклая-де-Толли в войне 1812–1814 годов можно вести многословные споры. Письма князя Петра Багратиона Алексею Аракчееву, явно свидетельствующие о разладе между Багратионом и Барклаем, изобилуют нелестными эпитетами в адрес последнего. Назначение Кутузова главнокомандующим армиями вместо Барклая, «неудобного по своей иностранной фамилии», по мнению Соловьёва, изобличает недовольство правительства Барклаем. Наряду с подобными оценками как соратники, так и историки других поколений, чьи свидетельства приведены выше, относились к Барклаю-де-Толли как к герою. А среди некоторых современников Барклай-де-Толли заслуженно снискал почёт и славу! Так, Александр Пушкин в стихотворении «Полководец» пишет о нём: «О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:/Всё в жертву ты принёс земле тебе чужой».

Во дни самых ярких побед над Наполеоном Барклая не обошли наградами. Александр вообще относился к нему покровительственно и с симпатией, защищая своего полководца от недоброжелателей. В 1814 году Михаил Богданович получил титул графа и чин фельдмаршала. Стал полным Георгиевским кавалером.

После возвращения в Россию командовал 1-й армией, в 1815 году снова повёл её в Европу, когда Наполеон триумфально вернулся в Париж. Но французов в этот раз разбили до подхода русских. После возвращения в Россию продолжил командовать 1-й армией. Прожил после Наполеоновских войн недолго: скончался 14 (26) мая 1818 года.

Постепенно утвердилось представление о Барклае как об одном из двух главных героях Отечественной войны. В день празднования двадцать пятой годовщины изгнания французов из России в Петербурге, на Невском проспекте, в сквере перед Казанским собором были установлены памятники Кутузову и Барклаю-де-Толли. «Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов», — так определил Пушкин роли двух полководцев в войне, которая решила судьбы России и Европы в XIX веке.

В «Энциклопедическом лексиконе» историк Н. А. Маркевич писал: «Барклай-де-Толли проявил редкий пример самоотвержения: пренебрегая мелочными расчётами самолюбия, он, как верный подданный своего государя, как ревностный сын Отечества, продолжал службу свою с прежним усилием. Услуги, оказанные им Отечеству, делают память его священною для каждого россиянина. Но несправедливость современников часто бывает уделом людей великих. Не многие испытали эту истину в такой степени, как Барклай-де-Толли».

В наше время Барклай хорошо известен широкой публике, его трагическая фигура появлялась в кинофильмах и спектаклях. Но, пожалуй, его до сих пор недооценивают как полководца, а ведь Барклай прошел целую череду героических сражений — и как офицер, и как командующий.

Несгибаемый Багратион

Князь Петр Багратион был любимым учеником Александра Суворова. Романисты любят щеголять по-стариковски озорным и любовнопоощрительным обращением Суворова к Багратиону: «Князь Пётра». Да, здесь есть повод говорить об отношениях сродни отцовским. Как у Жуковского, в «Певце во стане русских воинов» — «К тебе, отец Суворов!». В вечность, в Историю, в пантеон героев, к отцу Суворову удалился смертельно раненый Багратион с бородинского поля.

Багратион происходил из царского грузинского рода Багратидов, был потомком легендарных царя Давида Строителя и царицы Тамары. Семнадцатилетний небогатый отпрыск славной династии сержантом поступил в Кавказский мушкетёрский полк.

Колоритный грузинский князь был прирождённым воином, и своей храбростью в сражениях заслужил прижизненную славу армейской легенды. Известен броский каламбур Гаврилы Романовича Державина: «Багратион — Бог рати он!». Среди генералов своего поколения он смолоду выделялся умением решать самые фантастические по трудности задачи. Багратион действительно был любимцем стареющего фельдмаршала. Граф Рымникский был расположен к исполнительному храбрецу, умевшему по-суворовски совершать невозможное, доверял ему, то и дело бросал на самые ответственные участки боя. И после смерти Суворова, пожалуй, именно Багратион (а ещё — Милорадович и Ермолов) явственнее других напоминал обществу и армии о суворовских повадках, о традициях науки побеждать в атакующем стиле, быстротой и натиском. Это было важно для поддержания высокого боевого духа в армии, постоянно бившейся с переменным успехом с сильнейшим противником — с французами. И героический климат, характерный для героев 1812 года, был во многом связан с образом пламенного Багратиона.

В феерической кампании 1794 года премьер-майор Багратион, сражавшийся в Софийском карабинерском полку, подвигами обращает на себя внимание Суворова. Суворов помнил, что в 1778 году под его командованием уже служил один Багратион — князь Иван Вахутович, родственник молодого «Пётры». Со «Вахутовичем» Суворов бивал на Кубани повстанцев. Александр Васильевич уважал старинный род потомков царицы Тамары, но особое расположение вызывала прямота бесстрашного Петра Багратиона, который порой казался по-юношески простодушным. Это качество Суворов, не терпевший лощёного лицемерия, особенно ценил в воинах. За несколько лет до этого, под командованием Г. А. Потёмкина, Багратион отличился при штурме Очакова, одним из первых ворвался в крепость. Теперь его отвага полюбилась Суворову в кровопролитной пражской битве. Майор быстро оценивает боевую обстановку, бросается туда, где горячее и увлекает за собой солдат — ну просто, как Суворов десятилетия назад, в войне против конфедератов. Да и кавалерийская выправка лихого грузинского князя пришлась Суворову по душе.

В Италии Суворов с первых дней боевых действий безраздельно доверяет генерал-майору Багратиону, прибывшему в армию со вверенным ему в шефство шестым егерским полком. Он ещё в ссылке, в Кончанском планировал сделать храбреца-князя своей правой рукой в войне против «безбожных французов». По письмам Суворова Багратиону видно, с какой отеческой нежностью он формулировал для своего любимца приказы. «Вы, Бога ради! Сколько можно со всем спешите (коли нет лутче дороги) чрез Торе-ди-Гарофоли по большой дороге, которая идёт к Камбии к реке По» (2 мая 1799, из Тортоны). «Генерал-майор князь Багратион! Хороша прежняя операция, мне жаль, что я Вас тронул из Нови… Между прочим, Ваш друг Милорадович колол штыками конницу, и иные последовали примеру» (2 мая 1799 года, из Тортоны). «Никто лутче не выполнит желаемого, как Ваше Сиятельство. Христос с вами!» (22 мая 1799, из Турина). Он не скрывает восторга перед молодецкой удалью Багратиона — и лукаво подзадоривает его рассказом о подвиге не менее доблестного Милорадовича. Пущай соревнуются! Надо ли говорить, что ответная преданность Багратиона и Милорадовича Суворову границ не имела. Так на всю жизнь они и остались учениками непобедимого генералиссимуса, и оба погибли, защищая Отечество. Их на это благословил Суворов — по-петровски служить, не щадя живота своего. Бой на берегу Треббии длился три дня. Под палящим солнцем армия Макдональда сражалась упорно. Багратион писал Суворову: «Люди мои до высочайшей степени ослабели в силах, число их уменьшалось каждую минуту от непрерывного огня. Последний запас моих гренадер пустил я в бой; ружья худо стреляли, замки и полки у них запеклись накипом от пороха». И всё-таки решающую атаку на французские позиции начал Багратион! Горячий, но хладнокровный, он сумел ударить по-суворовски, «с фурией» (как в своё время писал Суворов о русской атаке из отбитого у турок Туртукая).

Альпийский поход стал для Багратиона ещё более серьёзным испытанием. Там он был правой рукой Суворова, приближенным к нему генералом. В 4 часа утра 10 сентября авангард под командованием Багратиона выступил из Таверно, начав таким образом Швейцарский поход. В составе авангардного корпуса Багратиона было два егерских полка, четыре гренадерских батальона и казачья часть. Сен-Готардский перевал перекрывали войска генерала Лекурба, признанного мастера горной войны. Нужно было обойти Сен-Готард и ударить по французам с фланга. Эту задачу Суворов возложил на авангард Багратиона. Багратион атаковал Лекурба у Айроло. Французы спешно отступали к Сен-Готарду, русский авангард преследовал их. Часть войск, по плану Суворова, Багратион двинул в горы для обхода левого фланга французов. Преодолев

утёсы, войска неожиданно обрушились на Лекурба одновременно с атакой по фронту главных русских сил. Сен-Готард был пройден. Лекурб, оступив, занял неприступные высоты за Чёртовым мостом. И снова применив обходной маневр, войска Суворова успешно атаковали Лекурба и овладели Чёртовым мостом.

16 сентября, при переходе через хребет Росшток, Багратион с авангардом снова штыками прокладывал путь армии. Спустившись в Муттенскую долину, Багратион окружил и пленил французский отряд. Армия расположилась в долине, окружённая превосходящими и численностью, и свежестью французскими войсками. Суворов принял решение пробиваться к Гларису. В ночь на 24 сентября войска выступили из Глариса и двинулись по узкой дороге через перевал Паникс. Багратион с двухтысячным отрядом остался в Гларисе, прикрывая переход основных войск. Французы атаковали Багратиона, но были отброшены. Князь писал: «Неприятель имел тогда более 7000 и сражался весьма сильно, но быстрым стремлением и непобедимым оружием российских войск был весь опрокинут; гнали его до самого местечка Кляриса (Глариса), поражая жестоко по дороге штыками…». Выполнив задачу, Багратион присоединился к армии Суворова. После похода в полку Багратиона осталось лишь 16 офицеров и 300 солдат.

Формулярный список славного генерала отрывочно повествует о вехах похода: «Сентября 6-го в Швейцарию, 13-го у преследования неприятеля в сражении с авангардом на горе Сенготарде. 14-го, пройдя пещеру Узернлох через мост, называемый Тейфелбрюк, чрез горы до местечка Мунтентали, где захватил весь французский пикет, взял в плен 87 человек, побил до 50-ти. 19-го чрез горы ж до озера Сейруте с своим авангардом, преследуя неприятеля, побил на месте довольное число, в плен взял 1 полковника и 162 разночинцев, потопил в озере более 200 человек, 20-го за ретирующимся неприятелем до местечка Кафалса, поражая оного беспрестанно, где и сам ранен от картечи контузиею. 21-го чрез город Клярис в сражении с французами при селении Швандене, потом 25-го чрез снежную гору, называемую Винтерберг, в Швабию». Беспримерный путь суворовского авангарда, который становился арьергардом, когда нужно было прикрывать отход армии.

Так было во время последнего сражения Швейцарского похода, когда отряд Багратиона прикрывал движение всей армии, отбивая атаки французов в районе Глариса.

Массена попытался организовать преследование русской армии. Но отход к Эльму надёжно прикрывали ощетинившиеся войска князя петра. Егеря, гренадеры, казаки — горстка не более 1800 человек общим числом. В окрестностях коммуны Шванден, на берегах речки Линт, семитысячный французский отряд генерала Лаузона атаковал багратионов арьергард. Ожесточённая штыковая атака отбросила французов. Они напали вторично. Молодой князь был готов погибнуть здесь, но защитить своих товарищей, шедших к перевалу Паникс. У него не было ни артиллерии, ни ружейных зарядов. Оставались только сабли и штыки. Казалось, что подмоги ждать неоткуда: все русские части ушли далеко, а французов — в 3–4 раза больше, и воевать они мастера. И всё-таки помощь пришла. Казак, посланный Багратионом, догнал подходивших к Эльму товарищей из частей генерала Михаила Велецкого. Велецкий незамедлительно принял решение: идти на выручку Багратиону. Тут-то и прогремело русское «Ура!». Увидев, что ряды русских пополнились, французы пали духом. Совместная атака войск Багратиона и Велецкого опрокинула врага. Багратион приказал преследовать французов до самого Глариса. Это была победа, вырванная зубами, на отчаянии. Без пушек и патронов. Стремительная атака охладила пыл французов: дальнейших попыток преследования не было.

В феврале 1800 года, когда Суворов был смертельно болен, а отношение к нему императора переменилось к худшему, Павел принял Багратиона. Принял милостиво, как героя альпийского похода. Они говорили о Суворове; Багратион с жаром рассказал о болезни генералиссимуса, Павел выразил августейшее беспокойство и даже послал к Суворову в Кобрин придворного лейб-медика Г.И.Вейкарта.

После эпической (иначе не скажешь, воображение отсылает только к образам Святогора, Ильи Муромца или Зигфрида) закалки Итальянского и Швейцарского походов генерал Багратион уже не горел в огне и не тонул в морях, потому что все они были ему по колено… Психологически ему было непросто сражаться в условиях частых ретирад. Подобно Суворову, Багратион мечтал раз и навсегда разгромить Наполеона в генеральном сражении, проучить, уничтожить вечного супостата. Россия участвовала в войнах с Бонапартом в течение долгих пятнадцати лет. И все эти годы одним из первых в строю был генерал Багратион.

Как и Суворов, новые командиры Багратиона (чаще других в этой роли выступал М.И.Кутузов) ставят князя Петра то в авангард, то в арьергард, в зависимости от того, наступает армия или отступает — где жарче, где сложнее, там и Багратион. И чаще всего ему сопутствовал успех. Так, в 1805 году Багратион прикрывает отступление армии Кутузова на марше от Кремса к Ольмюцу. 4 ноября под Шенграбеном во главе шеститысячного отряда (основу его составлял славный 6-й егерский полк) Багратион даёт бой тридцатитысячной армии французов. Когда же Багратион получил весть об успешном отступлении основных сил Кутузова — он прорвался через окружение и вскоре присоединился к Кутузову — с пленными французами и трофеями! Александр произвёл Багратиона в генерал-лейтенанты, а 6-й егерский полк первым в истории получил в награду серебряные георгиевские трубы. Под Аустерлицем только колонна Багратиона выдержала натиск французов — и князь получил за то неудачное для нашей армии сражение орден Св. Георгия второй степени. Довелось Багратиону прикрывать отступление армии и под Аустерлицем, и под Фридландом. Под Фридландом Багратион возглавлял левый фланг армии. Когда войска дрогнули и начали отступать — генерал обнажил шпагу и повёл в бой Московский гренадерский полк. Но силы были неравны, однако Багратион укрепился, с помощью артиллеристов Ермолова — и пять дней сдерживал наступление, позволив основным силам отойти к Тильзиту. За

Фридланд ему преподнесли в награду золотую шпагу с алмазами “За храбрость”, с которой он не расставался до Бородина.

В следующем 1808-м году он был направлен на войну со Швецией, во главе пехотной дивизии. Там он занимает город за городом и, наконец, командует колонной при легендарном ледяном переходе через Ботнический залив из Або до Аландских островов. За эти подвиги Багратион получает чин генерала от инфантерии — полного генерала. В очередной «молдавской» войне с Турцией Багратион повторяет маршруты Суворова. Конечно, в той кампании Османская империя выглядела не лучшим образом, турецкая армия была ослаблена. Багратион занимает Мачин, Гирсово, Браилов, Измаил… Осаждает Силистрию, разбивает войско визиря, шедшее на помощь гарнизону Силистрии. Но осада затянулась — и в 1810-м году Багратиона, наградив, заменили графом Н.Каменским. Впрочем, Багратион воевал уже 5 лет, в разных регионах Европы — и, наверное, нуждался в некоторой передышке. Австрия, Швеция, Молдавия — никто из генералов в те годы не получил такой широкой практики.

Когда Наполеон перешёл через Неман, генерал от инфантерии Багратион командовал 2-й Западной армией. К тому времени он уже отправил императору Александру план будущей войны с Наполеоном, выдержанный в суворовском наступательном духе. «Главная. польза от такого внезапного и скорого движения, мною предполагаемая, — писал Багратион, — состоит в том, что театр войны удалится от пределов империи и что мы в состоянии будем занять на р. Висле такую позицию, которая бы преподавала нам возможность с большею твердостию и решительностию действовать противу неприятеля», — писал Александру Багратион. Но высочайшее одобрение получил другой план — скифская война генерала Барклая, ещё одного ветерана польской кампании 1794. Два суворовских офицера — Багратион и Барклай — а какие разные судьбы и характеры. Багратион был и постарше, и выдвинулся раньше, долгое время превосходил Барклая по положению, а уж по популярности в армии и подавно. Но Барклай попал «в случай», стал военным министром — и теперь Багратион был вынужден, переламывая самолюбие, ему подчиняться. А Барклай въедливо продумал тактику 1812 года — ту самую, которая в итоге погубила Великую армию. Правда, нестерпимой для Багратиона и офицеров суворовской школы ценой: ценой нескольких месяцев позора отступлений и, наконец, сдачи Первопрестольной, которая случилась уже после смертельного ранения князя.

Обе армии отступали, двигаясь к соединению. Главный удар Наполеон обрушил на армию Багратиона, которую планировал уничтожить. Коленкур вспоминает реплику Наполеона: «Багратион будет захвачен или разгромлен, по крайней мере, частично, и это произведёт большое впечатление в России, так как Багратион был одним из старых соратников Суворова». Но армия Багратиона не была разгромлена.

Отступая, Багратион давал сражения у Салтановки, Романовки. Ему удалось оторваться от войск Даву, переправиться через Днепр и под Смоленском соединиться с первой армией.

Начальником штаба 1-й армии — армии Барклая — был генерал Ермолов, близкий по духу Багратиону последовательный ученик Суворова. Багратион откровенно писал ему: «Стыдно носить мундир. Я не понимаю ваших маневров. Мой маневр — искать и бить!». Это были слова полководца румянцевской и суворовской школы, растерянного и униженного реалиями 1812 года. Вопреки предложению Багратиона, генеральное сражение под Смоленском не было дано. Приходилось с боями отступать — огрызаться, а не атаковать противника. Причём отступать по родной земле — к Москве Белокаменной. Багратион кипел: «Вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого». Грузин, а не великоросс, но потомственный подданный императоров Российских, он, разумеется, с полным основанием считал себя русским.

Не одним бесстрашием и напором был славен «преотличнейший генерал» (формула Суворова) князь Пётр. Ему принадлежит несколько прозорливых стратегических решений. Именно Багратион у Колоцкого монастыря, что в 12 километрах от Бородина, благословил партизанское движение Д.В. Давыдова, написав по этому поводу инструкцию: «Ахтырского гусарского полка господину подполковнику Давыдову. По получении сего извольте взять сто пятьдесят казаков от генерал-майора Карпова и пятьдесят гусар Ахтырского гусарского полка. Предписываю вам взять все меры, дабы беспокоить неприятеля со стороны нашего левого фланга, и стараться забирать их фуражиров не с фланга его, а в середине и в тылу, расстраивать обозы и парки, ломать переправы и отнимать все способы. Словом сказать, я уверен, что, сделав вам такую важную доверенность, вы потщитесь доказать вашу расторопность и усердие и тем оправдаете мой выбор. Впрочем, как и на словах я вам делал мои приказания, вам должно только мне обо всем рапортовать и более никому. Рапорты же ваши присылать ко мне тогда, когда будете удобный иметь случай; о движениях ваших никому не должно ведать и старайтесь иметь их в самой непроницаемой тайности. Что же касается до продовольствия команды вашей, вы должны сами иметь о том попечение».

Начинались роковые дни для генерала и для всей России. 24 августа завязался бой за Шевардинский редут. Наполеон выдвинул против редута 30 тысяч пехоты, 10 тысяч конницы и 186 орудий. Этим силам противостояло 8 тысяч пехоты, 4 тысячи конницы и 36 орудий. После нескольких атак французам удалось овладеть редутом. Тогда Багратион направил в бой две свежие дивизии, которые энергичной контратакой выбили противника. Львом российской армии Багратиона называли справедливо — и Наполеон не преувеличивал, когда назвал Петра Ивановича «лучшим генералом российской армии».

Бородинский бой грянул 26 августа. К тому времени, как известно, командование над русскими армиями принял фельдмаршал Кутузов. Войска Багратиона располагались на жарком левом фланге, в районе деревни Семёновской — за эти позиции Кутузов особенно тревожился, и собирался воевать здесь «искусством». Багратиону было не привыкать сражаться на самом опасном участке — эту традицию завёл Суворов в Итальянском походе, не говоря уж о Швейцарском. Три линии земляных укреплений преграждали путь французам. Это — Семеновские или Багратионовы флеши, вокруг которых развернулся яростный бой. Дважды французы овладевали флешами, но Багратион поднимал солдат в контратаку — и отбивал укрепления. Оборона флешей (как и батарей Раевского) потребовала от Багратиона невероятного упорства, стойкости. В том числе — и умения сражаться невзирая на потери. На клочке земли вокруг Багратионовых флешей гремели залпы семисот с лишним орудий — из них четыреста были французскими. И это при том, что вообще в Бородинском сражении русская артиллерия количественно превосходила противника.

Пожалуй, в истории Российской империи Багратион был единственным командующим армией, увенчанным лаврами, который смертельно раненым покинул поле боя, остался там, где было дано величайшее генеральное сражение. Погиб, не пропустив Великую армию в Москву. На флешах, во время очередной контратаки русских, осколком гранаты раздробило берцовую кость… К таким испытаниям ему было не привыкать. Это было далеко не первое боевое ранение Багратиона — не первое, но последнее. Войска маршалов Нея и Даву не раз шли в рукопашную — и армейской легендой стало восклицание Багратиона, обращённое к французским гренадерам, непреклонно шедшим в штыковую, не кланяясь картечи: «Браво!». «Когда его ранили, он, несмотря на свои страдания, хотел дождаться последствий скомандованной им атаки второй кирасирской дивизии и собственными глазами удостовериться в ее успехе; после этого, почувствовав душевное облегчение, он оставил поле битвы», — благоговейно вспоминал Н.Б.Голицын.

Он умирал в усадьбе друга, князя Голицына, что в селе Симы под Владимиром. Гангрена оказалась смертельной — а последний кризис начался, когда один из посетителей проговорился о сдаче Москвы. Генерал от инфантерии Пётр Иванович Багратион скончался 12 сентября 1812 года.

В военной истории ученик Суворова остался лучшим специалистом по сложнейшим авангардным и арьергардным боям — здесь искусство Багратиона, вдохновлённое в 1799-м тактикой Суворова, было беспримерно.

С. Г. Волконский вспоминал о духе, царившем в авангарде Багратиона в кампаниях 1806-07 годов: «Я несколько раз посещал авангард, где между штабом князя Багратиона было много моих товарищей. Радушное обхождение князя с подчиненными, дружное их между собою обхождение, стройность, чистота бивачных шалашей, свежий, довольный вид нижних чинов — доказывали попечительность князя к ним, и во всем был залог общего доверия к нему». Самородок, смолоду окунувшийся в военный быт, Багратион был восприимчив к урокам лучших полководцев старшего поколения и знал цену воспитанию войск, поддержанию здоровой атмосферы. Воодушевление солдат и гигиена — те начала армейской жизни, о которых неустанно напоминал Суворов — в войсках Багратиона торжествовали неотлучно.

Похоронен генерал Багратион в священной земле Бородинского поля — туда, по предложению Дениса Давыдова, с почестями перенесли его прах в 1839-м году. 104-й пехотный Устюжский полк носил славное имя генерала. Судьба могилы

героя, к нашему стыду, выдалась драматичной. Но сегодня, рядом со стелой 1812 года и неподалёку от обстрелянных в 1941-м году окопов Великой Отечественной лежит могильный камень, огороженный кованой решёткой. А на решётке — щиты, напоминающие о победах суворовского любимца. В том числе — и о собственно суворовских победах: «Треббия — Нови». Наверное, именно у этой могильной ограды можно наиболее глубоко прочувствовать историческую правоту строк: «Да, были люди в наше время — не то, что нынешнее племя. Богатыри, не вы…». Говоря уже не по Лермонтову, но по Суворову — чудо-богатыри.

Алексей Петрович Ермолов дал глубокую, по-ермоловски откровенную характеристику полководца: «Князь Багратион. Ума тонкого и гибкого, он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей. Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное! Нетрудно воспользоваться его доверенностию, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае характер его самостоятельный. Недостаток познаний или слабая сторона способностей может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему.

С самых молодых лет без наставника, совершенно без состояния, князь Багратион не имел средств получить воспитание. Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился в военную службу. Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко однако же мнение его было основательным. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности. Утонченной ловкости пред государем, увлекательно лестного обращения с приближенными к нему. Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния». Каждый биограф Багратиона опирается на эти слова Ермолова, как на верный посох в исследовании багратионовского феномена.

Великий московский пожар

Память об этом московском пожаре жива не только в московских городских легендах. Об этом помнит Россия, помнят французы, не забывают историки во всём мире.

Двести лет назад Москва пылала. Тот пожар незабываем: решалась судьба войны, судьба России. Для современников, для тех, кто прошёл с боями пути Отечественной войны, подвиг Москвы был главным событием 1812 года, метафорой будущей победы. Не Бородино, не Малоярославец, не изгнание врагов за пределы Отечества, а именно жертвенный подвиг Белокаменной мученицы.

Ты не гнула крепкой выи В бедовой своей судьбе: Разве пасынки России Не поклонятся тебе!..

Ты, как мученик, горела Белокаменная!

И река в тебе кипела Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала Полоненною,

И из пепла ты восстала Неизменною!..

Процветай же славой вечной, Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный, Коренной России град! —

Это Фёдор Глинка, несгибаемый офицер 1812 года, поэт неразменной любви к Отечеству. Подвиг Москвы в 1812-м можно сравнить с подвигом Ленинграда в Великую Отечественную — конечно, с поправкой на озверение и средства массового уничтожения, рождённые в ХХ веке.

Россия видела Первопрестольную мученицей за веру. Именно так воспринимался подвиг Москвы в первые послевоенные годы.

14 сентября через притихшую Москву шла армия — несломленная, но понурая. В журнале военных действий читаем горькие слова: «В 3 часа пополуночи армия, имея только один Драгомиловский мост к отступлению, выступила одною колонною и в самом большом порядке и тишине проходила Москву. Глубокая печаль написана была на лицах воинов, и казалось, что каждый из них питал в сердце мщение за обиду, как бы лично ему причиненную.

Между тем, пройдя Москву, армия взяла направление по Рязанской дороге и расположилась лагерем при деревне Панки. Когда неприятель приближился к Москве, тогда генерал Милорадович, командовавший ариергардом, заключа перемирие на несколько часов с начальником неприятельского авангарда королем неаполитанским, отступил не только без малейшей потери с своей стороны, но еще дал время многим из жителей выбраться из города. В арсенале оставшееся еще оружие тем временем было частью выбрано, частью истреблено. Наконец, оставя город, генерал Милорадович с ариергардом расположился в виду оного пред селением Карачаровым. Генерал-адъютант барон Винценгероде с отрядом своим отступил по Тверской дороге. Между тем главнокомандующий князь Кутузов отделил отряд из кавалерии и некоторой части пехоты по Нижегородской дороге, дабы прикрыть государственные сокровища и имущество многих московских жителей, по сей дороге отступивших. Главная квартира в сей день была в селе Жилине. В ночь начался пожар в городе…».

Нет, великий пожар ещё не начался, но первые очаги уже вспыхнули — не успел арьергард Милорадовича покинуть Москву. Первыми загорелись москательные и скобяные ряды, здания за Яузским мостом и на Солянке, вокруг Воспитательного дома, магазины, лавки, винный двор, барки с имуществом артиллерийского и комиссариатского департаментов. Сомнений нет: к решению поджечь стратегически важное хозяйство имели отношение и Кутузов, и Ростопчин. казаки на глазах французов подожгли Москворецкий мост. Когда в тот же день французские генералы и офицеры направились в Каретный ряд, чтобы выбрать себе роскошные экипажи, то вскоре вся улица оказалась во власти пламени.

Пушкин был исторически точен: «Напрасно ждал Наполеон, Последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной С ключами старого Кремля. Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою.».

Ключей от города французы не получили. Чай, не в Германии и не в Италии. По первым впечатлениям, их ожидала несметная нажива. Великий пожар ещё не начался, и захватчики приглядывались к Белокаменной. С первого взгляда на Москву французов (а также поляков, немцев и прочих) поражало обилие храмов в русской столице. На каждом перекрёстке — по две-три церкви. Целый лес из куполов, чащоба! Казалось, русские только и делают, что молятся. К православию тогдашние французы относились презрительно: считалось, что православные не знают серьёзного богословия. В католических странах распространялись байки о невежестве православного духовенства: даже Священного Писания-де они не знают. Потом на эту пропаганду наслоилось революционное богоборчество. Если уж католическим храмам в Париже не поздоровилось — что говорить о «варварских» русских «мечетях». Слово «Азия» для просвещённых европейцев означало одно: здесь можно грабить, забыв о приличиях. Можно осквернять святыни. Азиаты достойны только одного: быть безропотными рабами.

Именно поэтому снова и снова наполеоновцы отмечали «азиатский» стиль московской архитектуры. Путали колокольни с минаретами, некоторые храмы принимали за мечети. «В отличие от устремленных к облакам колоколен наших городов Европы, здесь тысячи минаретов — одни зеленые, другие разноцветные — были закруглены и блестели под лучами солнца, похожие на множество светящихся шаров, разбросанных и плывущих над необъятным городом. Восхищенные этой блестящей картиной, наши сердца забились сильней с гордостью, радостью и надеждой».

Гвардия без промедления начала грабить Кремль. Золото! Серебро! Хватай, отрывай! Во дворцах расположилась верхушка Великой армии. Захваченный город полководцы отдают армии на разграбление — такова была традиция того времени. Но французы переборщили с грабежами.

Москвичи смотрели на оккупантов с ненавистью, какой не встретишь в Берлине или Вене. Вена была столицей государства, которое до Наполеона называлось «Священной Римской империей германской нации». Абстракция какая-то! А теперь вспомним упрямое слово Россия. страна, которая собралась вокруг Москвы, вокруг великого князя и царя. Деревня к деревне, зёрнышко к зёрнышку. Оккупанты видели угрозу в глазах немногих оставшихся в городе москвичей — и быстро приступали к профилактическим расправам. Победное настроение ещё не улетучилось.

«При виде кремлевского дворца полуготического, полусовременного, дворца Романовых, и Рюриковичей, при виде их трона, еще не низвергнутого, при виде креста колокольни Ивана Великого и красивейшей части города, увенчанной Кремлем и еще не охваченной пламенем, которое пожирало лишь пока торговый квартал, — Наполеон вернулся к своим прежним надеждам. Его тщеславию льстило такое завоевание. Он громко воскликнул: «Наконец-то я в Москве, в древнем дворце царей! В Кремле!» И он с горделивым любопытством и чувством удовлетворения рассматривал все мелочи», — вспоминал Сегюр — квартирмейстер наполеоновского штаба, сын французского посла в России екатерининских времён.

Непобедимый завоеватель проводил свою первую ночь в Кремле. Наполеон на новом месте спал, как никогда, крепко и долго. Его будили — а он снова проваливался в сон, как мальчишка. Так отдыхает, отрешившись от всего, человек, ощутивший себя победителем. Кампания закончена! Теперь победителю остаётся горделиво ожидать, что Россия упадёт к его ногам, а император Александр согласится на унизительные условия. Сказалось напряжение трёх последних месяцев. Он спал то ли восемь, то ли девять часов — в два-три раза дольше, чем обычно. Проснувшись, поинтересовался: что произошло? А в окно уже врывался дым: большой город погрузился в апокалиптический пожар. Бонапартий повидал немало разрушенных городов, немало пожаров, но московская картина изумила его и напугала. «Это был самый великий и самый ужасный спектакль, который я видел за свою жизнь», — скажет Наполеон в изгнании. «Какое ужасное зрелище! Это они сами! Сколько дворцов! Какое необыкновенное решение! Что за люди! Это скифы», — кричал он в бешенстве, быстрыми пробежками пересекая кремлёвскую залу.

Кто же всё-таки поджёг Москву? Всем известно рассуждение Л. Н. Толстого: «Москва загорелась от трубок, от кухонь, от костров, от неряшливости неприятельских солдат, жителей — не хозяев домов. Ежели и были поджоги (что весьма сомнительно, потому что поджигать никому не было никакой причины, а, во всяком случае, хлопотно и опасно), то поджоги нельзя принять за причину, так как без поджогов было бы то же самое». Толстой крепко не любил графа Ростопчина. В романе «Война и мир» он противопоставляет его своему любимому герою — Кутузову.

А ведь именно Ростопчина считали зачинщиком и идеологом пожара — за это его проклинали и прославляли. Граф был сторонником битвы за Москву с активным участием ополчения. Многие москвичи были готовы к сражению. В своих хлёстких пропагандистских «афишках» Ростопчин объявлял, что французам Москвы не видать и что у русских достаточно войска, чтобы не впустить неприятеля в Москву. Чистоплюи ужасались: Ростопчин стремится возбудить ненависть к иностранцам, нагнетал страсти. Но для военного времени это неудивительно.

Кутузов даже не пригласил московского градоначальника на совет в Филях, где решался вопрос о судьбе Москвы, хотя в прежние времена они не были противниками. Михаилу Илларионовичу не нужна была дискуссия с генерал-губернатором… После оставления Москвы Ростопчин выглядел обманщиком: он обещал сражение, а вышло отступление. Но он, как мог, продолжал сопротивление.

Графа обвиняли: перед эвакуацией он выпустил из московских тюрем колодников, которым поручил огнеопасные диверсии — за скромное вознаграждение и отпущение уголовных грехов. Несомненно, Ростопчин постарался оставить в Москве разведчиков. Он опередил своё время, разгадал смысл мирового противостояния: не только на бранном поле, но и в пропаганде, промышленности, в шпионских провокациях.

Наполеон прогулялся по горящей Москве. Такого ада он не видел ни при Аустерлице, ни на Бородинском поле. Артиллерия ещё никогда не выжигала целые города — такие огромные, как эта варварская Москва. Затянули осенние дожди, но запах гари не выветривался. По воздуху летали какие-то конструкции, чистый город (французы при первом знакомстве с Белокаменной отмечали опрятность московских улиц) за два дня превратился в непроходимое замусоренное пепелище. То и дело где-нибудь поблизости обрушивалась крыша, хрустели обгорелые доски — звуки разрушения напоминали симфонию боя. Непобедимый завоеватель то впадал в ярость, то чувствовал прилив эйфорической радости. Москва пала! Пожалуй, русские больше не способны сопротивляться на поле боя и от отчаяния принялись жечь всё на пути Великой армии. Этот пожар — жест отчаяния, не более.

Но оставаться в Кремле Бонапарт не мог: в центре Москвы дышать было нечем, всё пылало. Он перебрался в загородный Петровский дворец. Два дня ставка императора находилась там, между станциями метро «Динамо» и «Аэропорт». Впрочем, судя по сохранившимся источникам, в те годы Московский метрополитен ещё не был построен.

Наполеон снова убедился: русские воюют неправильно.

«Это губернатор и русские, которые, в ярости от того, что побеждены, подожгли этот прекрасный город. 200 000 добрых жителей в отчаянии и на улицах в нищете. Эта потеря неизмерима для России, понятно, что ее торговля в состоянии великого потрясения. Эти мерзавцы приняли меры вплоть до того, что вывезли или испортили помпы», — писал он в тот день Марии-Луизе, для общения с которой всегда выбирал маску благородного рыцаря.

Тут же Наполеон поспешно составляет письмо императору Александру: «Прекрасный и великий город Москва более не существует. Ростопчин ее сжег. Четыреста поджигателей схвачены на месте; все они заявили, что поджигали по приказу этого губернатора и начальника полиции: они расстреляны. Огонь, в конце концов, был остановлен. Три четверти домов сожжены, четвертая часть осталась. Такое поведение ужасно и бессмысленно». Ох, как он боялся, что в поджоге обвинят французов! И неспроста: многие в России были уверены, что пожар — французская работа.

Но какая выгода французам от пожара? Они надеялись обрести в Москве надёжный тыл, чтобы в тепле и сытости поджидать подкрепления, получать продовольствие и лошадей. Ну, и пограбить вволю. Последнее более-менее удалось, хотя ожидания были обмануты.

Сегюр писал: «Все видали мужчин с зверскими лицами, покрытых лохмотьями, и разъяренных женщин, блуждавших среди пламени и дополнявших собой ужасную картину ада. Эти бродяги, опьяненные вином и преступным успехом, не пытались больше скрываться, они победоносно сновали по воспламенившимся улицам, их ловили в то время, как они, вооруженные факелами, старались распространить пожар; для того, чтобы вырвать у них эти факелы, приходилось ударами сабли отрубать им руки. Все говорили, что эти бандиты были выпущены из тюрем русскими властями, чтобы сжечь Москву и что в самом деле столь великое и столь крайнее решение могло быть подсказано лишь патриотизмом и выполнено лишь рукой преступника».

Кутузов во время встречи с Лористоном прямо заявил: «Я хорошо знаю, что это сделали русские; проникнутые любовью к родине и готовые ради нее на самопожертвование, они гибли в горящем городе». Но он имел в виду поджёг складов, который был стратегической необходимостью. Ответственность за смертоносный всегородской пожар он возлагал на французов, опьянённых от грабежей. Трудно поспорить и с версией Глинки: великий пожар был случайностью, в которой виноваты и русские, и французы — в тесном деревянном городе такое вполне вероятно. Но для французов пожар стал гибельным.

Ростопчин и Кутузов получали сведения из оккупированной Москвы: к примеру, они знали, что дворник дворян Муравьёвых и некий купец были схвачены в момент поджога своих домов и расстреляны. Ростопчин приказал сжечь собственную усадьбу — Вороново. На пожарище завоевателей ждала записка генерал-губернатора: «Французы! В Москве оставил я вам два мои дома и движимости на полмиллиона рублей, здесь найдете вы только пепел». Ростопчин вывез из Москвы противопожарную технику — около ста труб. Не осталось в Москве и не одного пожарного. Да, он готовил капкан для злого ворога.

Он сжёг мосты: показал, что не намерен договариваться с супостатом. Что будет сражаться до конца. Этим своим шагом он гордился всю жизнь, то и дело повторяя: «Я сжёг Вороново!».

Крестьянский принцип той войны — «Не доставайся злодею!» — пришелся в самый раз и Ростопчину. Представим себе: если бы Ростопчин, призывавший к неповиновению, к ожесточённому сопротивлению, сам встретил бы французов хлебом-солью — кто бы после этого воевал за Отечество? Нам-то не привыкать к такому лицемерию — но вожди победных времён не были отщепенцами.

Долго ли коротко ли Ростопчину надоела слава яростного поджигателя. Отставником, пребывая в Париже, он написал остроумную статью, которая многих в России возмутила: «Правда о пожаре Москвы».

Он обвинял французов: «Нельзя ожидать большой предосторожности со стороны солдат, которые ходили ночью по домам с свешными огарками, лучиною и факелами; многие даже раскладывали огонь посредине дворов, дабы греться. Денной приказ, дававший право каждому полку, расположенному на биваках близ города, посылать назначенное число солдат для разграбления домов уже сожженных, был, так сказать, приглашением или позволением умножить число оных».

Многие и в России, и в Европе отреагировали на новые откровения Ростопчина, подобно французскому историку Шницлеру: «Тем хуже для него самого, если он сам отвергает источник своей славы и собственными, так сказать, руками опрокидывает пьедестал того величавого монумента, который человечество воздвигло виновнику этой ужасной катастрофы, явившейся для европейских народов первым импульсом сбросить с себя иго французского завоевателя……

В этом историческом споре нет неправых. Идеологом сожжения, безусловно, был Ростопчин. Кроме русских поджигателей, были и французские. А стечение обстоятельств превратило локальные очаги в великий московский пожар, остановивший непобедимую армию.

Милорадович — дух победы

Он был одним из любимых учеников Суворова и истинным продолжателем тактики Александра Васильевича. Правда, нрав у Михаила Милорадовича был совсем иной — характер блестящего светского льва.

В 1711 году, по указу царя Петра I, из Сербии на малороссийскую службу был зачислен полковник и кавалер Михаил Ильич Милорадович. Его знатный сербский род происходил из Герцеговины. Милорадовича-старшего зачислили в Запорожское войско. Его единственный сын Степан вел жизнь малороссийского помещика. У него было шесть сыновей, один из которых — Андрей Степанович — ярко проявил себя на военной службе. Суворов хорошо знал этого храброго кавалериста, закончившего военную карьеру генерал-поручиком. После выхода в отставку Андрей Милорадович стал черниговским наместником. Дом Милорадовичей славился хлебосольством. Там бывали Потёмкин, Румянцев, Суворов — главные действующие лица тогдашней российской политики. Правда, визит Потёмкина окончился недоразумением: Милорадович (вероятно, во хмелю) дерзко высказался о воинских талантах князя Таврического. Григорий Александрович спешно покинул собрание, но — о, великодушие сильных! — мстить не стал. Милорадович был правой рукой Румянцева в деле уничтожения малороссийской самостийности и административной безалаберности.

В 1771 году у черниговского наместника родился единственный сын — Михаил. О его образовании отец заботился неуклонно: Михаил Милорадович начал заграничную учёбу совсем мальчишкой, учился Кёнигсбергском и Геттингентском университете, а потом познавал военные науки в Страсбурге и Меце. Отцу не удалось сызмальства записать Михаила в гвардейский полк. Чтобы добиться этой привилегии он не пожалел стараний. Императрица Екатерина II наградила его орденом Св. Александра Невского. Генерал взмолился: вместо ордена прошу записать сына в гвардию, в Измайловский полк. Екатерина проявила щедрость к своему верному слуге: сын стал гвардейцем, а отец всё равно получил орден. Одно не радовало отца в сыне — чрезвычайная расточительность. Но — кто без греха?

Молодой повеса

Михаил Милорадович к блестящему образованию ещё в юности добавил храбрость и остроумие. Эти качества способствовали быстрой карьере. Бравый, ловкий офицер пришёлся по душе императору Павлу, который намеревался быстро вырастить новую военную элиту — на замену екатерининским орлам, которым он не доверял. Милорадович в двадцать пять лет становится полковником, а через год — генерал-майором и шефом Апшеронского полка. Блестящее начало! А тут как раз сложилась антифранцузская коалиция, в Европе начиналась война, в которой России суждено было сыграть выдающуюся роль. Главнокомандующим стал вызволенный из опалы граф Суворов, который помнил Михайлу Милорадовича мальчишкой. Апшеронцы во главе с Милорадовичем пребывали в Австрии с 1798-го. Через год в Вену прибыл Суворов — и началась потеха. Не просто война, а настоящий каскад побед, праздник героизма.

Суворов сразу приметил Милорадовича, приблизил его, сделал своим дежурным генералом. Старый фельдмаршал увидел в нём главное: Милорадович служил исступлённо, все силы, всю ярость отдавал победе. Только такие полководцы были нужны русским чудо-богатырям. Острый на язык Милорадович легко подхватывал эксцентрическую игру Суворова, они понимали друг друга с полуслова. Суворов поддерживал дружеское соперничество двух храбрецов, двух молодых генералов — Петра Багратиона и Михаила Милорадовича. «Генерал-майор князь Багратион! Хороша прежняя операция, мне жаль, что я Вас тронул из Нови… Между прочим, Ваш друг Милорадович колол штыками конницу, и иные последовали примеру», — писал Суворов Багратиону из Тортоны в начале мая. Он понимал, что друзья ревниво следят друг за дружкой и норовят отличиться.

В той кампании Милорадович вошёл в ближний круг великого князя Константина Павловича. Братья по оружию, они во многом оказались единомышленниками.

В бою при Лекко 14 апреля 1799 года сказалась ставшая в будущем легендарной удаль Милорадовича, его дерзкое презрение к смерти. Он с гренадерами на подводах прибыл на поле боя, бросился на врага как смерч, тут же переманив на свою сторону военную удачу. Суворов был восхищён: вот что значит «повелевать счастием», не дожидаясь, пока улыбнётся фортуна. Глазомер, быстрота, натиск!

Милорадович быстро мыслил и поспешно, но расчётливо действовал, не теряя ни секунды. Как известно, Суворов считал эти доблести фундаментом военного искусства. С восторгом фельдмаршал отзывался о штыковой атаке Милорадовича на французскую конницу. Строго выговаривая генералу Розенбергу после неудачной атаки на Басиньяно, Суворов демонстративно расхваливал Милорадовича, ставил его в пример более старшим и по возрасту, и по званию генералам: «Мужественный генерал-майор Милорадович, отличившийся уже при Лекко, видя стремление опасности, взявши в руки знамя, ударил на штыках, поразил и поколол против стоящую неприятельскую пехоту и конницу и, рубя сам, сломил саблю: две лошади под ним ранено. Ему многие последовали и наконец все между ним разные батальоны, переправясь, сзади соединились. Сражение получило иной вид, уже неприятель отступал, россияне его храбро гнали и поражали, победа блистала…».

Впрочем, по характеру Милорадович совсем не напоминал своего спартанца-учителя. Между сражениями он успевал блистать на балах, кутить, вмешивался в интриги.

Граф и кавалер

Он не опускал саблю во всех кампаниях Наполеоновских войн — и заслужил репутацию одного из лучших генералов антифранцузской коалиции. При Аустерлице командовал колонной, в которой пребывали со свитами два императора — русский и австрийский. Солдатская молва сохранила тогдашнее восклицание генерала: «Бог Мой! Пуще огня ребята. Государь на вас смотрит!».

В Бородинском сражении генерал командовал правым крылом I армии. Перед сражением Милорадович лично залез на колокольню, чтобы получше рассмотреть французские позиции. Одним из адъютантов Милорадовича в том сражении был Пётр Вяземский, известный поэт. Ему запомнилось, как к ногам лошади Милорадовича упало пушечное ядро, после чего генерал с улыбкой произнес по-французски: «Бог мой! видите, неприятель отдает нам честь».

В разгар битвы французы овладели батареей Раевского и предпринимали постоянные попытки сломить 4-й пехотный корпус, относившийся к войскам Милорадовича. Непосредственно корпусом командовал мужественный генерал Александр Остерман-Толстой. Все попытки французов сломить их ряды заканчивались неудачей. Милорадович в огненной круговерти чувствовал себя отменно. С улыбкой подбадривал соратников. О поведении своего командира его адъютант Фёдор Глинка писал: «В это же время явился на сцену и генерал Милорадович. С необыкновенною быстротою, скача сам впереди, подвел он сильные батареи на картечный выстрел и начал осыпать завоеванный люнет целыми дождями картечи; уцелевшую ж линию оборотил на оси в косвенное положение и унес фланг ее от неприятеля. Наши выгоды в этом пункте восстановились»

Сохранились воспоминания и о человеколюбивых порывах генерала в той великой битве: «В пылу Бородинского сражения Милорадович давал червонцы тем из нижних чинов, которые не убивали пленных, а приводили их живыми».

Затем Кутузов доверил ему арьергард, который сдерживал напор французского наступления, прикрывая отход основных сил русской армии. В осенней кампании Кутузов доверил Милорадовичу самые напряжённые участки сражений. Когда приходилось принимать на себя удар Великой армии — Милорадович командовал арьергардом, когда русские преследовали французов — Милорадович оказывался во главе авангарда. Решающим был вклад его корпуса в стратегическую победу при Малоярославце, в разгром французов под Вязьмой. Сохранилась легенда об одном из тех сражений: «В одном из сражений русский авангард несколько раз нападал на батарею, и всякий раз был опрокинут. Милорадович, чтобы воодушевить солдат, бросил кучу Георгиевских крестов на батарею и закричал: «Собирайте!» Солдаты устремились с криком «ура!» на батарею, взяли ее, а кто жив остался — взял себе измятый в огне Георгиевский крест». Невероятно? Но Милорадович был мастером широкого, эффектного жеста.

Не успели французы покинуть пределы России — а император уже поручил Милорадовичу овладеть герцогством Варшавским. Это был важный маневр: нельзя было отдавать Польшу австрийцам. И Милорадович занял Варшаву практически бескровно.

В мае 1813-го, после неудачного для русской армии Бауценского сражения, Милорадович решил судьбу тогдашнего главнокомандующего — Петра Витгенштейна. Он прямо заявил ему: «Беспорядки в армии умножаются ежедневно, все на вас ропщут, благо отечества требует, чтобы назначили на место ваше другого главнокомандующего». Витгенштейн стоически перенёс выволочку, во многом потому, что Милорадович считался более старым генералом: он получил свой последний чин раньше Витгенштейна. Потом, в беседе с императором, Милорадович отказался от предложения самому возглавить армию и предложил в главнокомандующие Барклая. Почему Милорадович в те дни усмирил своё честолюбие? Возможно, считал себя неготовым к столь обременительной ответственности. Но более вероятна другая причина: обстоятельства сложились так, что он стал инициатором отставки Витгенштейна. Милорадович опасался, что его действия будут трактовать как нахрапистый карьеризм.

17 — 18 (29–30) августа 1813 года союзная армия в районе селения Кульм в Богемии в двухдневном сражении разгромила французский 1-й корпус под командованием Доминика Вандама. В том бою потерял руку генерал Остерман-Толстой. Русским частям удалось избежать окружения, а во второй день сражения — наголову разбить корпус Вандама.

Союзные войска в том сражении потеряли около 10 тысяч человек, из них — 7 тысяч русских. Большая часть потерь пришлась на первый день сражения. Значительные потери понесли гвардейцы: Семёновский полк потерял 900 человек убитыми и ранеными, то есть половину списочного состава, Измайловский полк — 551 человека… Вклад гвардии, которой командовал Милорадович, в общую победу был решающим.

Французы потеряли около 5 тысяч убитыми и более 12 тысяч — сдались в плен.

В плен попал и командир корпуса Вандам. В России он пребывал в ссылке в Вятке и вернулся во Францию после отречения Наполеона. На всю жизнь запомнил эту битву император Александр Павлович: это была первая победа русской армии, которую он видел воочию. За стойкость и мужество, проявленные под Кульмом, Михаил Милорадович был удостоен золотого оружия «За храбрость».

В том же 1813-м, после Лейпцигской «битвы народов», в которой Милорадович командовал гвардией, он становится сиятельным графом Российской империи. Вскоре после этого Александр жалует ему, в добавок к титулу, орден Андрея Первозванного, а также редкое почетное право носить солдатский Георгиевский крест: «Носи его, ты друг солдат!». На том и стояла слава удалого Милорадовича. Девизом нового графского рода стали слова «Прямота меня поддерживает». Однако прямодушный генерал не был профаном и в придворных раскладах, хотя, получая щедрые награды, он вел жизнь расточительную и оставался в долгах, как в шелках.

А в армии в это время распевают песню, которую написал Фёдор Глинка — верный соратник и адъютант Милорадовича.

Здесь Милорадович пред строем,

Над нами Бог, победа с ним;

Друзья, мы вихрем за героем Вперед. умрем иль победим!

Легенды ходят о щедрости Милорадовича. Говорят, он мог купить целый рынок: фрукты, овощи, мясо — и угостить армию. Тут не только рисовка, но и военная педагогика. Такие жесты заслуживают доверие солдатства, безоговорочную преданность генералу.

Уличных сражений в исторической части города удалось избежать. Бои — и весьма упорные — шли только в предместьях. И в этих сражениях от Милорадовича зависело многое. Он бросался туда, где было трудно. По воспоминаниям участника тех событий, «Наполеон мог поспешно возвратиться и внезапно загреметь в тылу. Париж, услышав гром его, стал бы защищаться до последней возможности, и тогда союзники, на краю желаний своих, увидели бы себя в положении крайне невыгодном. Одна минута могла дать крутой оборот делам; но генерал граф Барклай-де-Толли сделал решительное соображение, пустил лучшие резервные войска в дело — и дело взяло счастливый ход. Граф Милорадович ввел все гвардии в огонь и управлял движениями оных».

19 (31) марта Александр I триумфально въехал в Париж. В его свите сразу можно было узнать Милорадовича — статного всадника, блистающего орденами.

В Париже он попросил у императора жалованье на три года вперёд и быстро, за несколько недель, спустил его в городе соблазнов. Война закончилась. Великая армия прекратила существование. Милорадович, как один из спасителей Отечества от нашествия двунадесяти языков, мог считать свою миссию выполненной. Его больше не бросали в бой, а пиком политической карьеры бывалого воина стала должность столичного генерал-губернатора. Сначала он с воодушевлением принял это назначение: «Я истреблю воровство так же, как истреблял колонны Нея под Красным!» Но вскоре мирная жизнь, полная интриг, утомила его.

«Я надеялся на него, а он губит Россию!..»

На должности петербургского генерал-губернатора Милорадович публично демонстрировал хандру. Дескать, нет войны — и генерал скучает. Он (снова эффектный жест!) даже просил государя не награждать его в мирное время…

Но всё не так просто, ему нравилась двойная жизнь — риска в ней было не меньше, чем на поле брани. Милорадович был не чужд реформаторских прожектов. Задумывался и об освобождении крестьян, и об ограничении монархии. Щеголял либеральными устремлениями. Он мог стать богачом, но, всю жизнь, оставаясь бесшабашным холостяком, тратил сверх меры. Ходить в долгах как в шелках — в этом тоже виделось своеобразное щегольство. Как и в манере одеваться ярко, до нелепости, каждый день как на карнавал.

Он — далеко не безучастный свидетель придворных интриг времен заката императора Александра. Милорадович был недурно осведомлен и о фрондерских движениях и, как представлялось, держал в руках все нити. Его доверенный адъютант Фёдор Глинка, как известно, участвовал в «Союзе спасения», входил в Коренную управу «Союза благоденствия». Вероятно, Милорадович имел представление о деятельности этих организаций — и не спешил пресечь их деятельность. Можно предположить, что по каким-то причинам он был заинтересован и в декабрьском мятеже.

Между тем, по тайному манифесту Александра I от 16 августа 1823 года наследником престола объявлялся Николай Павлович: Константин отказывался от прав на престол не только из-за морганатического брака с польской графиней Жанеттой Грудзинской, но и потому что с опаской относился к большой политике.

После смерти Александра Манифест огласили. Но Милорадович принялся энергично проводить присягу новому императору — Константину, не покидавшему польского далёка. Личность Константина Павловича воодушевляла не только его старого соратника. «Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нём очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. — К тому ж он умён, а с умными людьми всё как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего», — писал в те дни Пушкин в письме к Павлу Катенину.

О поведении Милорадовича в период междуцарствия 1825 года ходили противоречивые толки — один другого таинственнее. Появилась даже радикальная версия: дескать, победительный граф всерьёз намеревался стать полномочным диктатором, оттеснив правящую династию. Тайные общества пребывали под его контролем и должны были стать «передовым отрядом» в заговоре Милорадовича. Всё это, конечно, маловероятно, особенно — в отсутствии внятных подтверждений.

Милорадович во дни междуцарствия ощутил себя вершителем судеб. Он не раз дерзил Николаю Павловичу. Надеялся выиграть время, надеялся сказать Константину историческое — «ступайте править».

В воспоминаниях о том времени сохранились поразительные свидетельства. Князь Александр Шаховской, знаменитый писатель, драматург, давний приятель Милорадовича, сохранил в памяти такой диалог: «- Признаюсь, граф, я бы на вашем месте прочел сперва волю покойного императора. — Извините, — ответил ему граф Милорадович, — корона для нас священная, и мы прежде всего должны исполнить свой долг. Прочесть бумаги всегда успеем, а присяга в верности нужнее прежде всего. Так решил и великий князь. У кого 60 тысяч штыков в кармане, тот может смело говорить, — заключил Милорадович, ударив себя по карману. — Разные члены совета пробовали говорить мне и то, и другое; но сам великий князь согласился на мое предложение, и присяга была произнесена…».

Были записаны и воспоминания принца Евгения Вюртембергского, племянника императрицы Марии Фёдоровны, русского генерала, который во многих боях сражался рядом с Милорадовичем и под его командованием: «Однажды утром встретил в приемной у императрицы графа Милорадовича. Он шепнул мне таинственно:

— Боюсь за успех дела: гвардия очень привержена к Константину.

— О каком успехе говорите вы? — возразил я удивленно. — Я ожидаю естественного перехода престолонаследия к великому князю Николаю, коль скоро Константин будет настаивать на своем отречении. Гвардия тут ни при чем.

— Совершенно верно, — отвечал граф, — ей бы не следовало тут вмешиваться, но она испокон веку привыкла к тому и сроднилась с такими понятиями».

Это слова не верноподданного, а диктатора восстания или вождя гвардейского переворота. Но времена гвардейских переворотов прошли. Константин Павлович не собирался в Петербург. Он из Варшавы требовал соблюдения положения Манифеста о своем отречении и дважды подтвердил свой отказ от трона. Дважды, как полагают, именно из-за настойчивости Милорадовича.

13 (25) декабря Николай Павлович, проявив выдержку, провозгласил себя императором — и началась переприсяга, ставшая формальным поводом к декабрьским волнениям.

Почему же сразу не огласили отречение Константина и не приступили к присяге Николаю? Милорадович настаивал: нужно сперва присягнуть Константину — а там уж великий князь решит, подтвердить ли тайный отказ от престола. Николаю такая настойчивость Милорадовича не пришлась по вкусу, но он был вынужден подчиниться. А генерал пытался использовать любую лазейку, чтобы только привести к власти Константина Павловича. Милорадович держал в уме и другой вариант развития событий: Николай дрогнет и откажется от престола в пользу малолетнего сына Александра. Вполне вероятным считалось регентство вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, благоволившей к Милорадовичу.

Не менее актуальной для возобновления «женского правления» была и кандидатура другой царственной особы — вдовы Александра I Елизаветы Алексеевны.

Долгожитель Фёдор Глинка через много лет вспоминал: «Рылеев был еще нездоров, я прошел к нему поутру и, начав говорить о сем, между прочим сказал: «Если подлинно цесаревич отрекается и если вы действительно уверены, что гвардия не любит великого князя и не присягнет ему, то что может быть благоприятнее случая сего для возведения на престол Елисаветы». Тут вынул я на небольшой бумажке написанный мною приказ к войскам и прочитал. Я его помню. Вот его содержание: «Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставя Россию в бедственном положении. В завещании своем наследие престола он предоставил великому князю Николаю Павловичу; но великий князь отказался, объявив себя к тому не готовым, и первый присягнул императору Константину I. Ныне же получено известие, что и цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят. Они не умеют быть отцами народа; но мы не совсем осиротели: нам осталась мать в Елисавете. Виват! Елисавета Вторая и отечество!».

Нежелание Константина брать власть удручало генерала. Было дело: Милорадович остановился перед портретом великого князя и сказал Фёдору Глинке: «Я надеялся на него, а он губит Россию». Когда стало ясно, что новым императором будет Николай, Милорадович упал духом. Но 14-го он исполнял долг подданного и приводил армию к присяге Николаю… Нехотя.

Один — против многих

Почему Константин отказался от власти? Дело, конечно, не только в тайном манифесте от 16 августа 1823 года, ведь события развивались так, что он вполне мог и дезавуировать свой отказ от престолонаследия. Константин боялся повторить судьбу отца, не хотел и судьбы старшего брата, который занял престол, переступив через кровь. Александру тогда удалось не подпасть под влияние заговорщиков, приведших его к власти. Константин не чувствовал в себе сил на политическую борьбу. Его могла пугать и перспектива неконтролируемого усиления Милорадовича. Имел значение и фактор морганатической супруги, к которой в петербургском высшем свете относились совсем не почтительно.

Милорадович не привык проигрывать, но тут понял: императором Константину не бывать. А беспорядки в столице следовало пресечь с шиком, с блеском, свойственным любимцу гвардии. Он хотел въехать на мятежную Сенатскую площадь как подобает хозяину положения. Такое не раз бывало в бою: неожиданное появление Милорадовича меняло судьбу сражения… Генерал привык, что его приказы, его поступки решают судьбы тысяч людей.

Но всё в этот день пошло наперекос. Генерал-губернатор въехал на Сенатскую в санях. Дело закончилось оскорбительным казусом. Милорадовича не узнали или — что хуже — не захотели узнавать. Бесцеремонно выбросили из повозки, разве что не разоружили. Неуправляемая толпа бушевала, шум перекрывал командный генеральский голос. Он впервые почувствовал себя беспомощным. Одна минута безвластия способна поколебать государство.

Он незамедлительно явился к Николаю — пешком, взъерошенный, непохожий на уверенного в себе щёголя. О чём он мог доложить? Ситуация опасная, нужно утихомирить мятежников, которых подстрекали, вводили в заблуждения руководители восстания. Николай держался увереннее, чем прежде, царская природа в нём проступала. Он увидел, что Милорадович вовсе не держит в руках гвардию и гарнизон, что он не так влиятелен, как ещё недавно выглядел. Если вы — генерал-губернатор — так обеспечьте торжество законной власти. Или передайте бразды другому. Такой ультиматум не прозвучал напрямую, но в подтексте суть была такова. Теперь Милорадовичу впору было не сражаться за власть, а спасать честь. И он пошёл ва-банк.

Обязанность генерал-губернатора — восстановить порядок, даже ценой жизни. И Милорадович взялся объяснить восставшим нюансы престолонаследия солдатским языком. Он надеялся всё решить в одиночку, не поднимая гвардию. Если в этот день не прольётся кровь — новый император оценит рвение и волю генерал-губернатора. Раздобыл коня — и на площадь. Адъютант Александр Башуцкий поспешил за ним бегом. Быть может, если бы тогда, в суматохе, Башуцкому удалось найти коня — он спас бы жизнь своему командиру.

Генерал-губернатор рожден был хватом, не стал дожидаться подмоги. Никто его не прикрывал, Милорадович попытался в одиночку переломить ситуацию. А почему он должен был бояться родной армии, которая выполняла его приказы беспрекословно, за милую душу?

И вот Милорадович среди мятежников, на коне, перед взбаламученным морем. Один — против многих. Он приподнялся на стременах и принялся объяснять, что Константин отказывается от престола, что Николай — законный император. В доказательство своей приверженности Константину он обнажил шпагу с гравировкой: «Другу моему Милорадовичу» — подарок великого князя.

Он говорил: я, приверженец Константина, призываю вас подчиниться закону.

Князь Евгений Оболенский ударил генерала штыком — считается, что он пытался отогнать его лошадь. Во всех сражениях Милорадович играл с опасностью, медлительно гарцевал под пулями — и оставался невредим. И вот впервые получил ранение — и от русского офицера. И тут раздался выстрел. Человек в штатском — Пётр Каховский — опустил дымящийся пистолет. А герой

Нови, самый могущественный военачальник тогдашней России, упал на руки Башуцкого, а потом лежал на снегу. В пятидесяти сражениях он избежал тяжёлых ранений, пав едва ли не первой жертвой революционного террора.

«Его хотели отнести в его дом, но он, сказавши, что чувствует, что рана смертельная, велел, чтобы положили его на солдатскую койку в конногвардейских казармах. Между тем как несли его мимо конно-гвардейского полка, который был уже выстроен, никто из генералов и офицеров не подошел к раненому герою, которого имя останется украшением наших военных летописей; тут были некоторые лица, называвшиеся его друзьями и бывшие ежедневно в доме его, и те даже не изъявили ни малейшего сочувствия. Я довершу описание подлостей современников наших, сказавши, что когда, по принесении его в казармы, начали его раздевать, то у него украли часы и кольцо, подаренное ему за несколько дней вдовствующей императрицею» — рассказывал Башуцкий.

В последние часы Милорадович стремился в казарму, к солдатству. В его душе жило ощущение святыни — это солдатский долг, солдатское братство, память о победах и походах. Там он и умер, не обращая внимания на мародёров. В прощальном письме просил императора отпустить на волю всех его крестьян — их было более полутора тысяч. Шпага Милорадовича с тех пор хранилась у Николая I. Как реликвия, напоминавшая о днях, фабулу которых никто не сумел разъяснить. Как напоминание о том, что в декабре 1825-го власть приходилось брать оружием. Хотя Николай Павлович неоднозначно относился к генералу, понимая, что в декабрьских событиях тот пытался сыграть сложную, хитроумную роль. Но — всё искупает кровь. До этого за всю историю России ни один военачальник такого ранга не погибал вот так — в мирное время, в горниле смуты…

Матвей Платов — казачья легенда

Платов, Матвей Платов — казачья легенда. Молодой герой Измаила, одно из главных действующих лиц Отечественной войны 1812 года. Он начал службу урядником — унтер-офицером. Не вполне образованный (молодой казак владел навыками чтения и арифметики), но сметливый и умевший учиться. И, конечно, воин душой и телом, природный казак. Да, и его мы без преувеличений называем учеником Суворова. Не только потому, что сам атаман, через много лет после смерти Суворова, уже получив царские почести и всенародную славу, почтительно и восторженно отзывался о великом генералиссимусе. Полководческий стиль Платова, его понимание наступательной войны, его отношение к солдату, к солдатскому фольклору, который в те годы успешно замещал пропаганду — всё это была суворовская школа.

Родился будущий казачий вождь в Черкасске 19 августа 1751 года. Отец — войсковой старшина Иван Фёдорович Платов — дал ему истинно казачье воспитание, которое предполагало раннее знакомство с верховой ездой, с оружием, с легендами о ратных подвигах. Он был способным мальчишкой, рано выучился грамоте, но ещё раньше — с четырёх лет! — уверенно сидел в седле. И в армии оказался подростком — с тринадцати лет служил писарем. Платова Суворов приметил и полюбил ещё на Кубани в 1782 году, а слыхал о подвигах молодого казака ещё в начале 1770-х — за придунайские и приволжские бои молодой казак получил первые боевые награды, а казачьим полком командовал с 1771-го, в чине есаула. Казаков Александр Васильевич ценил смолоду — как никто из полководцев неказачьего происхождения. В их лихой повадке (которая от века смущала европейских военных теоретиков) видел прообраз армии будущего — закалённой, маневренной, свободной от стереотипов военной науки. Приглядываясь к суворовским победам от Семилетней войны до Туртукая, от Фокшан до Сен-Готарда, мы видим, что без казачьей разведки и казачьей атаки суворовская военная школа немыслима. Подвижная казачья конница в руках опытного полководца становилась важной стратегической силой для любой кампании. А Платов был истинным казаком, и по праву стал легендой Дона, где до сих пор об атамане Платове слагают и поют песни. В приказах по Кубанскому корпусу Суворов несколько раз настойчиво предлагает казакам учиться употреблять в бою лёгкие дротики.

В румянцевской русско-турецкой войне юный Платов отличился при штурме Перекопа, в Кинбурнском сражении… Первый широко известный подвиг казака Платова состоялся в 1774 году, в той самой войне с турками. На казачий полк двадцатитрёхлетнего Платова в верховьях реки Калалах напали войска Девлет Гирея — крымские татары. Первые атаки превосходящих сил противника казаки отбили, избежали окружения и укрепились у болот. Они конвоировали продовольственные обозы — и Платов приказал построить укрепления из мешков муки и телег. Отряд отбил семь атак, нанёс войскам Девлет Гирея серьёзный урон. В память о бое была выбита специальная золотая медаль. Упрочилась репутация Платова как самого многообещающего молодого казачьего полководца. Настоящего вождя, который умеет управлять неукротимыми, самолюбивыми воинами.

За участие в кубанской операции, по представлению Суворова, Платов был произведён в майоры. В первом великом сражении новой русско-турецкой войны майор Платов был рядом с Суворовым, в Кинбурне. За подвиги в бою на кинбурнской косе Суворов ходатайствует о присвоении Платову чина полковника.

Отличился Платов и под стенами Очакова, «за отличную храбрость при штурме крепости» получил Георгия четвёртого класса. А под Измаил казак попал уже бригадиром — и, как младший, первым на военном совете произнёс решительное слово «Штурм!». Суворов расцеловал отчаянного казака.

Платов вёл на приступ пять тысяч солдат. С такой внушительной (и трудноуправляемой в кровавом пылу штурма) колонной атаман должен был по лощине взойти на крепостной вал и под обстрелом ворваться в Новую крепость. Когда передовой батальон, в котором шёл и атаман, подошёл к крепости, казаки в замешательстве остановились перед затопленным рвом. Бригадир Платов, вспомнив уроки Суворова, первым вошёл в ледяную воду, по пояс в воде, под обстрелом преодолел крепостной ров, скомандовал: «За мной!» — и батальон последовал примеру командира. Рядом с ним сражались у стен Измаила два брата. Один будет тяжело ранен, другой убит. Ходила смерть и рядом с будущим графом.

Своенравные, самолюбивые казаки относились к Платову восторженно, с ним шли на смерть. И так продолжалось до последней платовской кампании — 1814 года. Но вернёмся в измаильскую лощину. В бою на крепостной стене был ранен генерал-майор Безбородко, командовавший двумя казачьими колоннами — Платова и Орлова. Командования принял Платов. Он расторопно отразил атаку янычар, разбил вражескую батарею, захватив несколько пушек. С боем казаки прорвались к Дунаю, где соединились с речным десантом генерала Арсеньева. Предстояли уличные бои, в которых поймавший кураж Платов был всё так же удачлив. Немалую часть русских потерь при штурме Измаила составили погибшие и раненые казаки.

За действия при штурме Измаила бригадир Платов по представлению Суворова был произведен в генерал-майоры и награждён орденом Георгия 3-й степени.

В качестве походного атамана генерал Платов принял участие в зубовском Персидском походе 1795 — 1796-го. Командующий Валериан Зубов именно Платову был обязан победой над персами: атаман спас русские войска от окружения и суворовским натиском поразил неприятеля. Платов становился всё популярнее и влиятельнее. Но… взошёл на престол Павел Первый — и Платов, слывший доверенным лицом Зубовых, оказался в опале. Слово взяли завистники, которым давно было не по себе от быстрого продвижения Платова к высшим казачьим регалиям. Павел поверил доносам, увидел в Платове заговорщика, который готов поднять против государя Дон. Сначала его отставили от службы, а потом и посадили в Петропавловскую. Арестованного казака сослали в Кострому, оттуда — снова в каземат Петропавловской. На Руси от сумы да тюрьмы не зарекаются, и молва ценит героев, прошедших через испытания неволей. Об опальном Платове сложат песню:

Побелела его буйна головушка,

Лицо белое помрачилося.

Очи ясные затуманились.

Богатырский стан,

Поступь гордая

В злой кручинушке надломилася.

Тоска лютая сердце пылкое,

Кровь казацкую иссушила вся.

В конце 1800 года Павел резко меняет мнение о Платове. Сенатский суд оправдывает атамана, его вызволяют его из Алексеевского равелина Петропавловки и доставляют на высочайшую аудиенцию. Платова назначают заместителем донского войскового атамана В.П. Орлова и походным атаманом головокружительной индийской кампании, которая стала последним авантюрным замыслом павловского царствования. Поход был скверно подготовлен. Платов не знал местности будущего похода и в картах разбирался слабо. Индийская авантюра грозила катастрофой, но возвращаться в каземат не было мочи.

Известия о смерти (а, может статься, и туманные слухи о гибели) императора застали Платова в Оренбурге. Новый император прервал поход, вернул армию и осыпал милостями Платова. Получив чин генерал-лейтенанта, Матвей Иванович был назначен наказным атаманом Войска Донского — вместо умершего в августе Орлова. Молодой император Александр Павлович всецело доверяет новому атаману: «Известные ваши достоинства и долговременная и безупречная служба побудили меня избрать вас в войсковые атаманы Войска Донского на место умершего генерала от кавалерии Орлова». Именно Платов был фактическим основателем города Новочеркасска: Черкасск ежегодно затопляло при разливе Дона — и было решено перенести казачий город на возвышенность. В мае 1807 года полки Платова успешно действовали на реке Алле против корпуса Нея. Осенью Платов получит высокую награду — Георгия второго класса.

Продолжалось «времечко военно», и в 1808–1809 годах Вихорь-атаман сражается на Дунае под командованием Багратиона, отличившись при взятии Гирсова, в бою при Рассевате, при осаде Силистрии, где захватил в плен пашу Махмуда. Громит турок у Татарицы. Платову присваивают звание генерала от кавалерии. Своенравный, многоопытный генерал, устоявший и при Прейсиш-Эйлау, он не разделял всеобщего увлечения Наполеоном. Всегда отзывался о Бонапартии с презрением и ненавистью; отказался от французской награды в дни тильзитской дружбы бывших и будущих противников. «Хотя быстрый взгляд и черты лица его показывают великую силу ума, но в то же время являют и необыкновенную жестокость. Этот человек не на благо, а на пагубу человечества рожден» — так охарактеризовал Платов Наполеона после личной встречи. Иные отпрыски аристократических семей считали Платова простаком, но при коротком знакомстве выяснялось, что атаман — не просто удачливый рубака, но человек с отменным и своеобразным чувством юмора (сам Ермолов ценил шутке «в своём роде»), умеющий точно разбираться в людях, в том числе — и по внешности, по гримасам, манерам. Цепкий был взгляд у атамана!

К началу Отечественной войны Платову было уже под шестьдесят. По меркам того романтического времени — старик! Нелегко ему было подчиняться Барклаю: этого мужественного шотландца не привыкли воспринимать в качестве главнокомандующего, а уж Платов, помнивший полководческие длани Румянцева, Суворова, Потёмкина, Репнина, к приказам Барклая нередко относился со старческой прохладцей.

Широко известная легенда гласит, что Платов намеревался отдать в жёны свою красавицу-дочь Марию тому казаку, который пленит Наполеона. Такой эмоциональный всплеск был характерен для Платова; подобно Суворову, атаман понимал, что крылатое острое словцо, объединяющее армию, вселяющее веру в полководца. Он понимал агитационную важность фольклора и был в известной степени артистом. Хотя, конечно, это, в первую очередь легенда.

Платов окутан легендами, как мало кто другой в поколении полководцев 1812 года.

Казачий корпус Платова входил в 1-ю армию Барклая, но по тактической необходимости занялся прикрытием отступавшей 2-й армии Багратиона. 28 июня была одержана первая в кампании 1812 года победа над французами: у Мира корпус Платова разгромил 9 неприятельских полков. Против казаков выступила дивизия генерала Рожнецкого — польские уланы. Следуя давним инструкциям Суворова, казаки, как говорил Платов, «бросились в дротики» — выучка в этом деле была на высоте. На исходе дня Платова поддержала бригада генерал-майора Кутейникова — и кавалерийское сражение окончилось разгромом Рожнецкого. «Поздравляю Ваше сиятельство с победою, из шести полков неприятеля едва ли останется одна душа, или, может быть, несколько спасется. У нас урон невелик», — писал Платов Багратиону. За время отступления до Смоленска полкам Платова удалось взять в плен 1300 противников.

Платов носил высокий чин полного генерала, но, из-за недоверия Барклая и Кутузова, скептически относившихся к военным талантам казака, под командованием атамана редко сосредотачивались большие силы. В августе Барклай отстраняет Платова от армии, буквально накануне Бородинского сражения генерал возвращается к войскам из Петербурга. Казаками укрепляли разные позиции — и в кулаке Платова во время сражения оставалось не более двух тысяч сабель. Смелый рейд конницы Платова и Уварова (в составе уваровской кавалерии был и элитный лейб-гвардии Казачий полк генерала В.В.Орлова-Денисова) в разгар Бородинской битвы ударил по тылам Наполеона, чем значительно ослабил наступательный удар Великой армии. Шесть казачьих полков — корпус Платова — переправились через Войну выше Беззубова и перелесками вышли в тыл французов. Всего в операции, по сведениям В.Безотосного, приняло участие 4, 5 тысячи кавалеристов Платова и Уварова. Наполеон бросил против них до 15 тысяч войск. Нередко упоминают «десять казачьих полков», находившихся под командой Платова в день Бородина. Однако не все силы Платов бросил в атаку. К тому же ещё 23 августа отряд из четырёх полков под командованием подполковника М. Г. Власова был отправлен к нижнему течению Колочи и, по сведениям Безотосного, в рейде Платова участия не принимал. В любом случае, очевидно, что Кутузов не укрепил атаку силами, достаточно серьёзными для решительного успеха. Тактическую задачу-минимум Платов и Уваров, вопреки мнению командования, выполнили, дали передышку защитникам русским позиций.

Деятельность обоих генералов вызвала неудовольствие Кутузова, который либо большего ожидал от рейда, либо просто дал волю давнему своему раздражению вольным поведением обласканного при дворе атамана. Кутузов отозвал гвардейцев Уварова и казаков Платова обратно, прервав атаку в трём часам дня. Между тем, именно казаки добыли половину пленных французов Бородина — полтысячи. Платов и Уваров не попали в списки награждённых после Бородина. По ряду свидетельств, не участвовал генерал от кавалерии и в военном совете в

Филях. Впрочем, на этот счёт существует несколько взаимоисключающих свидетельств.

Ясно одно: вскоре после Бородина Кутузов на некоторое время отстраняет Платова от командования корпусом, и атаману больших усилий стоило вернуть свою роль в действующей армии. Ермолов писал: Кутузов «не имел твёрдости заставить Платова исполнять свою должность, не смел решительно взыскать за упущения, мстил за прежние ему неудовольствия и мстил низким и тайным образом». Вот и пошли гулять слухи о бородинском запое Платова, который-де бездействовал целый день и не выполнил приказа главнокомандующего. Не раз Платова критиковали за неумение командовать большими войсковыми соединениями, за невнимательное отношение к пехоте и артиллерии. Его стихией была конница, неожиданные рейды и стычки. И в этом качестве Платов был полезен армии как никто другой. В конце кампании Кутузов обласкает Платова: «Почтение мое к Войску Донскому и благодарность к подвигам их в течении кампании 1812 года, которые были главнейшей причиной к истреблению неприятеля». Насколько искренними были эти комплименты — установить невозможно.

За подвиги во время изгнания Наполеона из России Платов получает графский титул с девизом «За верность, храбрость и неутомимые труды». Царский указ, по ходатайству Кутузова, был подписан 29 октября 1812-го.

Казаки Платова били неприятеля у Городни, Колоцкого монастыря, Гжатска, Царево-Займища, под Духовщиной и при переправе через р. Вопь. И вот — граф Платов, их сиятельство!

Он давно мечтал об этой почести и, по признанию Ермолова, не раз командующие подстёгивали шестидесятилетнего атамана к активным действиям, напоминая о желанной награде, о титуле. Кутузов написал Платову ласковое письмо: «Чего мне хотелось, то Бог и государь исполнили, я вас вижу графом Российской империи. Дружба моя с вами от 73-го году никогда не изменялась, и всё то, что ныне и впредь вам случится приятного, я в том участвую». На радостях Платов громит 30-тысячный корпус французов под Вильно, захватив богатую добычу: обоз, кишащий золотом и серебром. Трофеи казаки передали на украшение Казанского собора в Петербурге. Серебряные евангелисты были изваяны именно из этого, платовского, серебра.

В Ковно, обойдя армию Нея по Неманскому льду, казаки бросились в победную атаку. Раненый маршал Ней чудом спасся от плена.

Европейская слава казаков Платова упрочилась в заграничных походах. Тогда, очистив от неприятеля Польшу, Платов произнёс: «Дайте мне одних казаков — и я пройду всю Европу». Вновь сформированный корпус Платова, действуя автономно от основной армии, как правило, маневрировал в тылу противника, обрушиваясь на него атаками. В начале 1814 года во главе трехтысячного отряда провёл «летучий» поиск на Фонтенбло и взял штурмом Немур. Ни Платов, ни его казаки в Европе не растерялись. А французам из всей русской армии крепче других запомнились именно они — экзотические неприхотливые воины.

Как известно всем читателям лесковского «Левши», Платов сопровождал императора Александра в поездке по Британии в 1814 году. Колоритный казачий генерал, бивший Наполеона, приобрёл в Европе невиданную популярность. Повсюду его встречали овацией. Оксфордский университет присвоил ему степень доктора права, именем Платова был назван восьмидесятипушечный линейный корабль английского флота. Восторженная толпа лондонцев носила казака на руках, а сколько вина было выпито за его здоровье… Казак, не чуждый квасного патриотизма, относился к британским чудесам скептически (Лесков в сказовой манере точно это показал), скучая по

Дону.

После европейского триумфа в сражениях старый атаман участия не принимал, все силы отдавая административному управлению Донским краем. Полководческий авторитет помогал Платову-политику. Из него вышел настоящий казачий император, который одним взглядом умел повелевать, а острым словцом сдвигал с места административные горы. Умер атаман граф Платов 3 января 1918 года, в своём имении Еланчике под Таганрогом. Для казаков он поныне — герой из героев, его имя упоминается в многочисленных песнях («Славим Платова-героя, победитель был врагам!..»), портреты висят в высоких кабинетах. В Новочеркасске снова стоит памятник атаману-графу.

Ермолов, который умел побеждать

Орловский дворянин, несгибаемый артиллерист, первая сабля империи. Для тех, кто пытался его понять, Алексей Ермолов оставался сфинксом, врагам нёс гибель, для друзей являлся верной опорой.

Боевым крещением стал для него польский поход 1794 года. Кульминацией кампании вышел кровопролитный штурм Праги — укреплённого варшавского предместья. Русская армия уничтожала вооружённого противника, но по строгому приказу Александра Суворова избегала расправы над теми, кто разоружился.

Русский генерал-аншеф (маршальский жезл Суворов получит как раз за взятие Варшавы) видел, что, если бой перекинется из Праги в польскую столицу, трудно будет избежать многочисленных жертв среди мирных обывателей. И приказал сжечь мост через Вислу, ограничив поле боя крепостью и предместьем. И расчёт Суворова оправдался: после падения Праги Варшава сдалась без боя. Ермолов при взятии Праги командовал артиллерийской батареей — и чувствовал себя в своей стихии.

Капитан Ермолов в огненной лаве не дрогнул. Прицельными залпами ему удалось сбить польскую батарею, расположенную на варшавском берегу Вислы. Молодой офицер разобрался в ситуации, как будто двадцать лет провёл в сражениях. Он живо заставил замолчать вражескую артиллерию. В бою он мыслил быстро, точно и умело управлял солдатами. Суворов высоко оценил этот подвиг. За «усердную службу и отличное мужество» в том бою Ермолов получил «Георгия» IV степени из рук Суворова. Через полвека увенчанный многими наградами седой генерал носил единственный орден — «суворовский». И все склоняли головы перед этим крестом.

Артиллерия постепенно становилась крепкой опорой русских побед. Ермолов участвовал в Персидском походе Валериана Зубова, получил там чин подполковника, но и заработал опалу… Новый император Павел расправлялся с «зубовцами», а Ермолова ещё и подозревали в заговоре офицеров против прусской системы, которую не принял Суворов. Пришлось будущему генералу и в застенках побывать, и в ссылке — вместе с атаманом Матвеем Платовым. Каково им было получать известия о новых победах Суворова в Италии и Швейцарии! При Александре I опальных офицеров вернули в армию. Ссылка не укротила ершистый характер Ермолова. Известен его колкий ответ Алексею Аракчееву, который, измучив придирками артиллеристов, выразил удовлетворение содержанием лошадей: «Жаль, ваше сиятельство, что репутация офицера часто зависит от скотов».

Аракчеев долго стоял на пути Ермолова, но в конце концов искренне зауважал Алексея Петровича. «Когда вас произведут в фельдмаршалы — не откажитесь принять меня в начальники штаба!» — скажет он генералу, которого долго «мариновал» в подполковниках. Словом, два артиллериста поняли друг друга — жаль, что поздновато.

Чины Ермолов добывал только в боях. Под Аустерлицем стал полковником, после Прейсиш-Эйлау, когда и русские, и французы показали предел стойкости, — генерал-майором. Летом 1812-го он служит начальником штаба армии Михаила Барклая-де-Толли, которого считал чуть ли не предателем. К службе с этим осторожным генералом Ермолов относился с отвращением. В летних сражениях проявил себя крепким организатором обороны, а высокий чин генерал-лейтенанта говорил о доверии императора. На Бородинском поле находился при Михаиле Кутузове, а после ранения Петра Багратиона принял командование на левом фланге. Только Ермолов мог преодолеть смятение войск в такой час! Смелой контратакой он отбивает у французов центральную батарею Раевского. Покачивался от контузии, но оружия не сложил. В Филях Ермолов решительно высказался против оставления Москвы. Бить врага по-суворовски, без ретирад — таково было кредо Ермолова.

Но вот русские войска перешли через Неман, война катилась на Запад, за Наполеоном, спешно собиравшим новые армии. Ермолов был назначен на подобающую его талантам должность командующего артиллерией союзных армий. И удержал высокое положение после смерти Кутузова, когда русских полководцев «зажимали».

В генеральных сражениях под Баутценом и Кульмом Ермолов командовал войсковыми соединениями. В первый из критических моментов сражения при Кульме Ермолов бросил семёновцев в помощь лейб-егерям генерала Карла Бистрома, которого теснили французы. Семёновцы в тот день показали чудеса отваги: 900 гвардейцев осталось на поле боя. Генерал Александр Остерман-

Толстой в том сражении был тяжело ранен — и Ермолов принял на себя общее командование.

Во дни битвы за Париж Ермолов получил от императора почётный приказ: атаковать вместе с гвардией высоту Бельвиль. Решительные действия Ермолова в тот день вынудили французов капитулировать. А как говорила в парижских предместьях русская артиллерия! Александр I отдал должное заслугам Ермолова. За Париж тот получил «Георгия» II степени. И Манифест о взятии вражеской столицы император доверил писать именно ему — самому заслуженному и просвещённому из генералов.

В 1816 году Ермолов становится, по существу, правителем Кавказского края с широкими военными и дипломатическими полномочиями. Ермолов первым отнёсся к покорению Кавказа системно: действовал последовательно, шаг за шагом.

Первым делом он постарался прекратить практику задабривания горских ханов, которым платили жалованье за лояльность. Ермолов собирался действовать железом, а не золотом. «Снисхождение в глазах азиатов — знак слабости, и я прямо из человеколюбия бываю строг неумолимо. Одна казнь сохранит сотни русских от гибели и тысячи мусульман от измены» — слова Ермолова. От всех племён он требовал безусловного повиновения. Для мирных становился справедливым и щедрым руководителем, для непокорных — грозой. Ермолов оттеснил противников и заложил на Сунже крепость Грозную, тогда же он начал грандиозную «рубку леса», пролагая дороги от станицы к станице. В 1818-м началось восстание в Дагестане — и тут уж Ермолов не терял времени. Уничтожал ханство за ханством, а после победной битвы под Лавашами окончательно подчинил империи Северный Дагестан. Во всех сражениях бок о бок с русскими войсками сражались и горцы, верные Ермолову: он понимал, что без союзников победы не добудешь. Кавказцам нравилось, что Ермолов окружал себя восточными аксессуарами и даже сожительствовал с местными красавицами. И их отцам посылал богатые подарки, проявляя уважение к мусульманским обычаям.

Подобно Михаилу Милорадовичу и Михаилу Скобелеву, воин оставался холостяком — по крайней мере в глазах православного духовенства. Однако его сыновья от горянок верой и правдой служили русской короне.

Добрую память оставил о себе Ермолов в Тифлисе: он украшал город со столичным размахом, способствовал развитию торговли и промышленности. Покровительствовал виноделам и музыкантам.

Имя Ермолова склонялось в связи с декабристами, находились поводы и для критики кавказской политики генерала. Да и может ли не быть таких поводов на загадочной горской войне? Какие только слухи о нём не распространяли — вплоть до сепаратистских планов. В 1826 году в пределы России — в Карабах и в Грузию — вторглись персидские войска Аббас-Мирзы. Ожидалось, что встрепенутся и недобитые недруги из покорённых народов. Вот тут-то и пригодился бы опыт Ермолова, его железная рука.

Но… для Николая I новая война стала окончательным поводом сменить Алексея Ермолова на Ивана Паскевича. Через год пятидесятилетний популярнейший генерал вышел в отставку после 33 лет службы. Прошло десять лет, и отставной герой получил почётный чин генерала от артиллерии. Что ж, славные традиции русской артиллерии во многом были связаны именно с его именем. Он тихо жил то в Москве, то в Орле, перечитывал свои мемуарные записки, изредка выезжал в войска.

Во время Крымской войны московское дворянство избрало старика Ермолова руководителем ополчения. Казалось, одно имя седовласого героя способно на чудо! Алексей Петрович отказался по старости: как-никак, ему было под восемьдесят, по тем временам — возраст Мафусаилов. Второй подобный долгожитель в списках славных русских полководцев XVIII–XIX веков не значится.

«Я люблю кровавый бой»

Денис Давыдов стал символом партизанского движения 1812 года. При этом мало кто знает, что он еще и самый многодетный семьянин из классиков русской литературы и, пожалуй, лучший поэт среди наших боевых генералов.

В этом смысле Денис Давыдов (1784–1839) — лихой гусар и поэт — равным образом органичен как в когорте соратников Петра Багратиона, так и в блестящей пушкинской плеяде.

«Любишь ли ты солдат?»

Все началось с суворовского благословения. Сам Давыдов описал тот день вдохновенно и залихватски в очерке «Встреча с великим Суворовым». Только так и можно было сыграть увертюру к судьбе солдата и поэта, уже при жизни ставшего легендарным.

Шел 1793 год. В то время Василий Денисович Давыдов — гусар, как в будущем и его сын, — командовал Полтавским легкоконным полком. Суворов проверил полк на молниеносных маневрах и отобедал с Давыдовыми. Девятилетний полковничий сын Денис жил при армии, уверенно держался в седле, орудовал шашкой и грезил о сражениях. Прославленный полководец спросил мальчика: «Любишь ли ты солдат, друг мой?» Стоит сказать, что он умел судить о людях по ответам на неожиданные вопросы. Денис ответил без промедления, по-суворовски пылко: «Я люблю графа Суворова; в нем всё — и солдаты, и победа, и слава». Суворов закричал в восторге: «Помилуй Бог, какой удалой! Быть ему военным человеком. Я еще не умру, а он уже три сражения выиграет!» Граф Рымникский перекрестил мальчишку, дал ему поцеловать свою руку.

Что же дальше? Никто так лихо и весело не рассказал о себе в третьем лице, как он, непревзойденный спорщик и мистификатор, в «Некоторых чертах из жизни Дениса Васильевича Давыдова»: «Маленький повеса бросил псалтырь, замахал саблею, выколол глаз дядьке, проткнул шлык няне и отрубил хвост борзой собаке, думая тем исполнить пророчество великого человека. Розга обратила его к миру и к учению. Но как тогда учили! Натирали ребят наружным блеском, готовя их для удовольствий, а не для пользы общества: учили лепетать по-французски, танцевать, рисовать и музыке; тому же учился и Давыдов до тринадцатилетнего возраста. Тут пора была подумать и о будущности: он сел на коня, захлопал арапником, полетел со стаею гончих собак по мхам и болотам — и тем заключил свое воспитание».

В 1801 году, несмотря на низкий рост, юношу приняли в Кавалергардский полк. Но до начальства дошли его едкие, вольнолюбивые басни — и удальца перевели из гвардии в Белорусский гусарский полк. Там-то он и погусарствовал всласть: стихи, мазурки, дамы сердца… К басням и сатирам Давыдов добавил «зачашные песни» о попойках и романах. Героем и адресатом его «белорусских» стихов стал Алексей Бурцев — «величайший гуляка и самый отчаянный забулдыга из всех гусарских поручиков». В 1804-м Денису писалось как никогда в будущем. И стихи изливались сразу с мастерским клеймом. Даже песенный раж не мешал стройности образов:

Ради Бога, трубку дай! Ставь бутылки перед нами, Всех наездников сзывай С закрученными усами! Чтобы хором здесь гремел Эскадрон гусар летучих, Чтоб до неба возлетел Я на их руках могучих.

Его легкомысленность поэтична — как пушкинские вроде бы небрежные беседы с читателем в «Графе Нулине» и «Евгении Онегине». Правда, Пушкину тогда едва пошел шестой годок. Давыдовская «гусарщина» раскрепостила русский стих.

Поэт и партизан

В памяти народной он остался самым ярким партизанским командиром 1812 года.

Давыдов везде, где только мог, упоминал, что именно ему принадлежала идея партизанской войны. Но это преувеличение. Идея витала в воздухе. Еще до вторжения французов в Россию подполковник Петр Чуйкевич, служивший в Особенной канцелярии Военного министерства, составил такой план предстоящей кампании: «Уклонение от генеральных сражений, партизанская война летучими отрядами, особенно в тылу операционной неприятельской линии, недопускания до фуражировки и решительность в продолжении войны». Помимо этого он возлагал надежду на русский народ, «который должно вооружить и настроить, как в Гишпании, с помощью духовенства».

Иногда Давыдов снимал маску простодушного усача, включаясь в борьбу идей, остроумно обличая влиятельных либералов и русофобов

Испания стала камнем преткновения для Великой армии Наполеона, и неудивительно, что ее пример не упускали из виду. А уж когда Бонапарт приблизился к Москве, оккупировав добрую половину Европейской России, необходимость формирования летучих отрядов, которые действовали бы в тылу противника, ни у кого не вызывала сомнений. Генерал Фердинанд Винцингероде (ненавидимый Давыдовым) уже направил отряд Александра Бенкендорфа для «поисков» во французском тылу. Возможно, Александр Фигнер и Александр Сеславин в партизанской войне погеройствовали шибче Дениса Давыдова. Однако образ гусара-поэта с трубкой, сидящего у лесного костра в окружении верных храбрецов, затмил всех. Задиристая, но и основательная военная проза Давыдова добавила красок в его легенду. Он умело находил аргументы, когда нужно было ответить тем, кто умалял достоинство русской армии. И не менее пылко отвечал личным недругам, которые ставили под сомнение его заслуги…

В августе 1812-го Давыдов рвался проявить себя. Он сформулировал девиз на все случаи жизни в соответствии с темпераментом: «На все напрашиваться и ни от чего не отказываться». Он предложил Петру Багратиону обстоятельный план партизанской войны: «Неприятель идет одним путем, путь сей протяжением своим вышел из меры; транспорты жизненного и боевого продовольствия неприятеля покрывают пространство от Гжати до Смоленска и далее. Между тем обширность части России, лежащей на юге Московского пути, способствует изворотам не только партий, но и целой нашей армии. Что делают толпы казаков при авангарде? Оставя достаточное число их для содержания аванпостов, надо разделить остальное на партии и пустить их в средину каравана, следующего за Наполеоном».

Впрочем, не исключено, что инициатором в этой истории был все-таки Багратион, а Давыдов действовал по его совету. В любом случае именно генерал отстаивал план перед Михаилом Кутузовым, и накануне Бородинской битвы главнокомандующий принял его предложение. Денис Васильевич получил в распоряжение 50 гусар да 80 казаков — и немедленно начал «поиски» по французским тылам. Именно поэтому он не участвовал в Бородинском сражении. А ведь Бородино было одним из его родных сел: отец приобрел это сельцо после увольнения из армии.

«Легче совершить подвиг»

На Бородинском поле ранили в ногу родного брата Дениса — кавалергарда Евдокима Давыдова. Но бравый гусар занимался не менее важным делом, чем герои Бородина. В дни приближения Наполеона к Москве он уже отбивал русских пленных, уничтожал обозы. 2 сентября летучий отряд под его командованием совершил первый набег на французские тылы — у села Токарева.

Многие считали этот отряд обреченным и провожали его как на гибель. Сам Давыдов подтверждал, что поначалу их рейды были наиболее опасными: «Я с

ста тридцатью всадниками находился посреди в несколько тысяч раз сильнейшего меня неприятеля». Но для него партизанская война с ежедневными схватками оказалась родной стихией. После первой же победы над французским отрядом на Смоленской дороге он передал захваченное у врага оружие крестьянам. Как много Давыдов сделал для того, чтобы «дубина народной войны» больнее била противника!

Впрочем, во время своего первого рейда он чуть не попал в плен… к русским партизанам! Это не пустопорожний анекдот: крестьяне действительно приняли гусар за французов. «Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне должно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях и в одежде», — писал много лет спустя Денис Васильевич. Пришлось ему отпустить бороду и нацепить русский кафтан. А разговаривать с мужиками он умел: никогда не был галломаном.

В первые же недели Давыдов захватил в плен в три-четыре раза больше французов, чем было бойцов в его отряде. Это впечатлило Кутузова, и отряд получил подкрепление. Приходили туда и крестьяне — народные мстители. Вскоре на счету майора Давыдова значилось уже 4 тыс. пленных — регулярные русские войска не могли похвастать такими успехами. Полковничий чин, ордена Святого Владимира III степени и Святого Георгия IV степени стали вознаграждением за те осенние подвиги.

Наполеон, заочно приговоривший Давыдова к расстрелу, вынужден был сколотить кавалерийский отряд в 2 тыс. сабель, которому поручили уничтожить предводителя русских партизан. А тот в ответ заманил французскую конницу в ловушку. По России пошла молва о его непобедимости.

Не удалось французам повесить Дениса Васильевича, но и ему не удалось поймать Бонапартия, хотя дважды он видал издалека вражеского императора. А вот голод в неприятельской армии — во многом заслуга Давыдова, захватившего немало продовольственных обозов.

У Дениса Давыдова было девять детей: пятеро сыновей и четыре дочери — последняя родилась за полтора месяца до его смерти.

Крупнейшие победы летучего отряда состоялись 28 октября при Ляхове и 9 ноября под Копысом. При Ляхове бригаду генерала Жан-Пьера Ожеро атаковали четыре партизанских отряда — под предводительством Давыдова, Сеславина, Фигнера и Василия Орлова-Денисова. Давыдов — инициатор операции — командовал авангардом. Превосходящие силы противника были разгромлены: более 1,5 тыс. французов, включая Ожеро, сдались в плен. «Наступила ночь; мороз усилился; Ляхово пылало; войска наши, на коне, стояли по обеим сторонам дороги, по которой проходили обезоруженные французские войска, освещаемые отблеском пожара. Болтовня французов не умолкала: они ругали мороз, генерала своего, Россию, нас.» — так описывал Давыдов финал сражения.

Русские еще не вошли в Париж, а о нем уже слагали легенды. Прав писатель Гилберт Честертон: «Легче совершить подвиг, чем стать героем легенды. Легенда правдивее факта: она говорит нам, каким был человек для своего века, факты же — каким он стал для нескольких ученых крохоборов несколько веков спустя». И собратья-поэты прилежно воспевали Давыдова. Особенно точно и живописно получилось у Федора Глинки, который и сам в 1812-м сражался героически:

Усач. Умом, пером остер он, как француз,

Но саблею французам страшен:

Он не дает топтать врагам нежатых пашен И, закрутив гусарский ус,

Вот потонул в густых лесах с отрядом —

И след простыл!.. То невидимкой он, то рядом,

То, вынырнув опять, следом

Идет за шумными французскими полками

И ловит их, как рыб, без невода, руками.

Его постель — земля, а лес дремучий — дом!

… Но милым он дарит, в своих куплетах, розы.

Давыдов! Это ты, поэт и партизан!..

«Любите Отечество наше»

Молва подхватила его имя, а лубочные художники растиражировали образ. У самого Вальтера Скотта хранился гравированный портрет Дениса Давыдова из серии портретов русских героев 1812 года, выпущенной в Англии. Художник Дайтон (кстати, тезка русского гусара) изобразил Давыдова в облике могучего воина — с черной кудрявой бородой и шапкой волос, в меховой шкуре, накинутой на плечи, с шашкой в руке. Подпись гласила: «Денис Давыдов. Черный капитан». Здесь не до портретного сходства, но герой был польщен, узнав об этой гравюре из переписки с английским классиком.

Давыдов называл себя человеком, «рожденным единственно для рокового 1812 года». Хотя справедлив и другой его вердикт: «Имя мое во всех войнах торчит, как казацкая пика». В кампаниях 1813–1814 годов он отличался в каждом сражении. В Германии, встречая русские войска, горожане мечтали увидеть того самого Давыдова — удачливого смельчака, грозу французов. Лихой кавалерийской атакой он освободил от наполеоновцев Дрезден — и за это угодил под арест. Потому что взял город самовольно, без приказа, а его передовой отряд далеко обогнал основные части генерала Винцингероде.

За подвиги на подступах к Парижу Давыдов получил генеральское звание. Но по недоразумению, из-за путаницы с несколькими полковниками Давыдовыми, через некоторое время производство отменили. Только вмешательство государя вернуло смертельно обиженному герою заслуженные генеральские эполеты. Легендарный партизан в те годы командовал Ахтырским гусарским полком. Однако путаница продолжилась, когда знаменитый портрет работы Ореста Кипренского, на котором изображен гусарский полковник (в будущем генерал-майор) Евграф Давыдов, стали считать портретом Дениса Давыдова. А они были дальними родственниками. И оба храбро бились в 1812-м.

После Ватерлоо боевой путь Давыдова не прервался. Он вышел в отставку в высоком чине генерал-лейтенанта, пройдя с победами дорогами нескольких войн — и на Кавказе, и в мятежной Польше. За взятие Владимира-Волынского в 1831 году его наградили орденом Святой Анны I степени. Поляки распространяли небылицы о кровожадности Давыдова, а он только посмеивался… В бою у Будзинского леса польских повстанцев вел генерал Казимеж Турно, с которым Давыдов сражался еще под Миром в 1812-м. Командирское чутье вновь не изменило ему: он возглавил решающую кавалерийскую атаку и враг не выдержал натиска.

В отставке генерал, вспоминая молодость, писал стихи о воинских походах, о гусарских вольностях. И они выходили в лучшем литературном журнале той эпохи — в пушкинском «Современнике». Иногда Давыдов снимал маску простодушного усача и включался в борьбу идей, обличал влиятельных либералов и русофобов (в те годы это слово писали с двумя «с» — «руссофобия»). Чего стоит одна только «Современная песня» — остроумный и язвительный приговор либералам, злободневный во все времена, несмотря на кое-какие «приметы эпохи».

Всякий маменькин сынок, Всякий обирала,

Модных бредней дурачок, Корчит либерала.

А глядишь: наш Лафает, Брут или Фабриций Мужиков под пресс кладет Вместе с свекловицей.

Насмешкой он, как арканом, сбивал с ног любого противника, но при этом не скрывал горечи: «Всякий из нас неоднократно заметил явную и общую ненависть чужеземных писателей к России. Везде, где только касается речь до сего государства, до его монархов, до его вождей, до его войск, до событий военных и политических, — везде оказывается их особое к нему неблагорасположение». Нужно было отвечать клеветникам России — в том числе Бонапарту. И Давыдов отвечал. И в статьях («Мороз ли истребил французскую армию в 1812 году?», «Разбор трех статей, помещенных в записках Наполеона»), и в стихах. Он постоял за честь своих боевых товарищей, которые не уступали французам не только в холод и распутицу. Помнил Давыдов и о том, что Суворов громил лучшие республиканские армии в Италии, в жаркую погоду, непривычную для русских воинов.

А многочисленному своему потомству оставил такой наказ: «Будьте честны, смелы и любите Отечество наше с той же силой, как я любил его». Незадолго до смерти он отдал дань памяти Петру Багратиону. Хлопотал, чтобы прах генерала с почестями перезахоронили на Бородинском поле. Но сам уже тяжело болел и не увидел этой торжественной тризны.

Гусарский пир прервался в отдаленном имении под Симбирском, когда в Петербурге шумно праздновали 25-летие вступления русских войск в Париж. Гусарская сабля выпала из рук…

В 1912 году, к столетию Отечественной войны, имя Давыдова присвоили прославленному в боях Ахтырскому гусарскому полку. Честь заслуженная: с ахтырцами он бил французов и в партизанских стычках, и в больших сражениях. Но главная награда поэту и партизану в том, что его слава оказалась не ветреной. Дениса Давыдова Россия помнит и сегодня — и в лицо, и по остротам, и по стихам, и по подвигам. Он был и остался хранителем памяти о героях 1812 года, о поколении генералов, офицеров и солдат, которые умели побеждать и стоять насмерть.

Глазами современника

О Фёдоре Глинке

19 июня 1786 года родился Фёдор Николаевич Глинка. Он появился на свет в селе Сутоки Духовщинского уезда, в родовом имении Глинок — на земле, впитавшей кровь многих войн. В современной деревне Сутоки, что в Духовищенском районе Смоленской области, по данным 2007 года, проживают три человека.

Фёдор Глинка был воином, поэтом и богословом. Герой наполеоновских войн, ближайший соратник бесстрашного «солдатского генерала» Милорадовича, победитель! Своего отца-командира он славил в «Авангардной песне»:

Здесь Милорадович пред строем, Над нами Бог, победа с ним; Друзья, мы вихрем за героем Вперёд, умрём иль победим!

Когда я в детстве прочитал его стихотворение «Москва» (1840), взял себе за правило входить в Кремль только с непокрытой головой — в любой мороз. Потому что Глинка писал:

Кто Царь-колокол подымет? Кто Царь-пушку повернёт? Шляпы кто, гордец, не снимет У святых в Кремле ворот?!

Ты не гнула крепкой выи В бедовой твоей судьбе: Разве пасынки России Не поклонятся тебе!..

Разве можно не поверить этим строкам? И мы, не желая становиться гордецами, снимали шапки у Троицких и Боровицких ворот (слава богу, тогда Кремль можно было посещать бесплатно, без билетов!) и твёрдо знали, что нет на земле места священнее и прекраснее Московского Кремля.

Это стихотворение вообще удивительное, немеркнущее. Лучше написать о нашем городе невозможно: Это ведь не просто поэтический дифирамб.

Глинка, не теряя напевной ясности, приоткрыл и духовный образ Москвы, метафизику города.

Город чудный, город древний, Ты вместил в свои концы И посады и деревни,

И палаты и дворцы!

Опоясан лентой пашен,

Весь пестреешь ты в садах; Сколько храмов, сколько башен На семи твоих холмах!..

…На твоих церквах старинных Вырастают дерева;

Глаз не схватит улиц длинных. Это матушка-Москва!

Ты, как мученик, горела, Белокаменная!

И река в тебе кипела Бурнопламенная!

И под пеплом ты лежала Полоненною,

И из пепла ты восстала Неизменною!..

В русской поэзии есть два великих стихотворения под названием «Москва». Второе («Ехал я под Берлином/ в сорок пятом году…») написал Твардовский, и в нём мы чувствуем тот же хмель Победы, который Глинка вкусил на пути из Тарутина в Париж в 1812—1814-м.

Он прошел дорогами Наполеоновских войн, был в самой гуще сражений. Потом имел отношение к тайным обществам, которые пытались сделать политику России справедливее.

Фёдор Глинка пытался воплотить в поэзии евангельский идеал, в его духовной поэзии есть подлинные прозрения. Его офицерские мемуары — бесценное свидетельство о русской армии времён Кутузова и Милорадовича. Непобедимое воинское поколение! У Глинки мы видим не только удаль и стойкость русского воина той поры, мы видим офицера думающего, даже мечтательного. Он был просветителем. Писал не только для утончённой публики, но и для народа: «Зиновий Богдан Хмельницкий», «Лука да Марья». В начале Х1Х века тоже нужно было бороться за массового читателя, чтобы он окончательно не ушёл к Милорду и Блюхеру. Оно, конечно, прусский фельдмаршал Блюхер — великий полководец, но России необходимы русские герои. Он прожил долгую, почти вековую жизнь праведника. В русской классической литературе он — главный долгожитель, куда там старику Державину или Вяземскому! Вдумаемся: в литературе он был младшим современником Державина и Крылова, а умер, когда Алексей Пешков уже пребывал «в людях».

Точнее всех он рассказал о событиях 1812 года, о победах и поражениях русского воинства в тот грозный год.

Пока мы чувствуем незримое присутствие таких героев, как Фёдор Глинка, не потеряна связь с поколением исполинов 1812 года. Вспоминая о нём, невольно выпрямляешь спину. Но сегодня хочется поклониться честному воину нашей литературы Фёдору Николаевичу Глинке.

Арсений

Фёдор Глинка

Очерки Бородинского сражения (Воспоминания о 1812 годе)

Часть первая

БОРОДИНО

Смоленск сгорел, Смоленск уступлен неприятелю. Русские сразились еще на Волутиной горе и потом отступали, как парфы, поражая своих преследователей.

Это отступление в течение 17 дней сопровождалось беспрерывными боями. Не было ни одного, хотя немного выгодного места, переправы, оврага, леса, которого не ознаменовали боем. Часто такие бои, завязываясь нечаянно, продолжались по целым часам. И между тем как войско дралось, народ перекочевывал все далее в глубь России. Россия сжималась, сосредоточивалась, дралась и горела. Грустно было смотреть на наши дни, окуренные дымом, на наши ночи, окрашенные заревом пожаров. С каждым днем и для самых отдаленных мест от полей битв более и более ощутительно становилось присутствие чего-то чуждого, чего-то постороннего, не нашего. И по мере, как этот чуждый неприязненный быт в виде страшной занозы вдвигался в здоровое тело России, части, до того спокойные, воспалялись, вывихнутые члены болели и все становилось не на своем месте.

Чем далее вторгались силы неприятельские, тем сообщения внутренние делались длиннее, города разъединенное; ибо надлежало производить огромные объезды, чтобы не попасть в руки неприятелю: от этого торговля теряла свое общее направление, промышленность становилась местною, стесненною, ход ежедневных занятий и дела гражданской жизни цепенели. Во многих присутственных местах закрыты были двери. Одни только церкви во все часы дня и ночи стояли отворены и полны народом, который молился, плакал и вооружался.

Около этого времени сделалось известным ответное письмо митрополита Платона императору Александру. Копии с него долго ходили по рукам. Любопытно заметить, что первосвященник наш, проникнутый, без сомнения, вдохновением свыше, почти предрек судьбу Наполеона и полчищ его еще прежде перехода неприятельского за Днепр.

Он писал: «Покусится враг простереть оружие свое за Днепр, и этот фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном море. Он пришел к берегам Двины и Днепра провести третью новую реку: реку крови человеческой!»

И в самом деле, кровь и пожары дымились на длинном пути вторжения. Французы, в полном смысле, шли по пеплу наших сел, которых жители исчезали пред ними, как тени ночные. Обозы, длинные, пестрые, напоминавшие восточные караваны, избирали для себя пути, параллельные большой столбовой дороге, и тянулись часто в виду обеих армий. Дорогобуж, Вязьма и Гжать уступлены без боя. Если огни в полях, курение дыма и шум от шествия ратей недостаточны были навеять на людей той годины важные и таинственные мысли о временах апокалипсических, то всеобщее переставление лиц и вещей к переставление гражданского мира к должно было непременно к тому способствовать. Неаполь, Италия и Польша очутились среди России! Люди, которых колыбель освещалась заревом Везувия, которые читали великую судьбу Рима на древних его развалинах, и, наконец, более сродственные нам люди с берегов Вислы, Варты и Немана шли, тянулись по нашей столбовой дороге в Москву, ночевали в наших русских избах, грелись нашими объемистыми русскими печами, из которых так искусно и проворно умели делать камины для Наполеона, превращая избу, часто курную, в кабинет императорский, наскоро прибранный. И в этом кабинете, у этого скородельного камина (особливо в эпоху возвратного пути из Москвы) сиживал он, предводитель народов, с видом спокойным, но с челом поникшим, упершись концами ног в испод камина, в шубе, покрытой зеленым бархатом, подбитой соболем. Так сиживал он перед красным огнем из березовых и смольчатых русских дров, этот незваный гость, скрестя руки на грудь, без дела, но не без дум! Стальные рощи штыков вырастали около места его постоя, рати облегали бивак императорский, и рати мыслей громоздились в голове его! Было время, когда князь Экмюльский помещался в селе Покровском: какое стечение имен Экмюля с Покровским!

Всеобщее перемещение мест, сближение отдаленностей не показывало ли какого-то смешения языков, какого-то особенного времени.

Солдаты наши желали, просили боя! Подходя к Смоленску, они кричали: «Мы видим бороды наших отцов! пора драться!» Узнав о счастливом соединении всех корпусов, они объяснялись по-своему: вытягивая руку и разгибая ладонь с разделенными пальцами. «Прежде мы были так! (т. е. корпуса в армии, как пальцы на руке, были разделены) теперь мы, — говорили они, сжимая пальцы и свертывая ладонь в кулак, — вот так! так пора же (замахиваясь дюжим кулаком), так пора же дать французу раза: вот этак!»

Это сравнение разных эпох нашей армии с распростертою рукою и свернутым кулаком было очень по-русски, по крайней мере очень по-солдатски и весьма у места.

Мудрая воздержность Барклая-де-Толли не могла быть оценена в то время. Его война отступательная была, собственно, к война завлекательная. Но общий голос армии требовал иного. Этот голос, мужественный, громкий, встретился с другим, еще более громким, более возвышенным, с голосом России. Народ видел наши войска, стройные, могучие, видел вооружение огромное, государя твердого, готового всем жертвовать за целость, за честь своей империи, видел все это к и втайне чувствовал, что (хотя было все) недоставало еще кого-то к недоставало полководца русского. Зато переезд Кутузова из С.-Петербурга к армии походил на какое-то торжественное шествие. Предания того времени передают нам великую пиитическую повесть о беспредельном сочувствии, пробужденном в народе высочайшим назначением Михаила Ларионовича в звание главноначальствующего армии. Жители городов, оставляя все дела расчета и торга, выходили на большую дорогу, где мчалась безостановочно почтовая карета, которой все малейшие приметы заранее известны были всякому. Почетнейшие граждане выносили хлеб-соль; духовенство напутствовало предводителя армий молитвами; окольные монастыри высылали к нему на дорогу иноков с иконами и благословениями от святых угодников; а народ, не находя другого средства к выражению своих простых душевных порывов, прибегал к старому, радушному обычаю к отпрягал лошадей и вез карету на себе. Жители деревень, оставляя сельские работы (ибо это была пора косы и серпа), сторожили так же под дорогою, чтобы взглянуть, поклониться и в избытке усердия поцеловать горячий след, оставленный колесом путешественника. Самовидцы рассказывали мне, что матери издалека бежали с грудными младенцами, становились на колени и, между тем как старцы кланялись седыми головами в землю, они с безотчетным воплем подымали младенцев своих вверх, как будто поручая их защите верховного воеводы! С такою огромною в него верою, окруженный славою прежних походов, прибыл Кутузов к армии.

После этого нисколько не удивительно, что начетчики церковных книг и грамотеи, особливо в низшем слое народа, делали различные применения к обстоятельствам того времени, переводили буквы имени Наполеона в цифры и выводили заключения, утешительные для России. Иногда следствием их выкладок, довольно затейливых, бывали слова: «Солнце познает запад свой!» Это относили к народам нашествия и Наполеону; иногда делали толкования на слова: «В те дни восстанет князь Михаил и ополчится за людей своих! (на Гога и Магога) и проч.».

Можете вообразить, какую народность, какую огромную нравственную силу давало все это в то время новому главнокомандующему! Зато, как приехал (под Царево-Займище), тотчас обещал он сражение. Все ожило и жило этим великим обетом; и, наконец, 22 августа занята знаменитая позиция Бородинская. Мы опишем ее.

Наша боевая линия стала на правом берегу Колочи, лицом к Колоцкому монастырю, к стороне Смоленска; правым крылом к Москве-реке, которая в виде ленты извивается у подножия высот бородинских. Перед лицевою стороною (перед фронтом) линии, особенно перед фронтом центра и правым крылом, бежала речка Колоча в реку Москву, составляя с нею угол в полуверсте от высот бородинских. В Колочу впадают: речка Войня, ручьи к Стонец, Огник и другие безыменные. Все эти речки и ручьи имеют берега довольно высокие, и если прибавить к тому много рытвин, оврагов, по большей части лесистых, и разных весенних обрывов, промоин, то понятно будет, отчего позиция бородинская на подробном плане ее кажется бугристою, разрезанною, изрытою.

Леса обложили края, частые кустарники и перелески шершавятся по всему лицевому протяжению, и две больших (старая и новая Московские) дороги перерезают позицию, как два обруча, по направлению от Смоленска к Москве.

Дорога Смоленская была так же дорога во Францию, по которой пришла к нам вооруженная Европа, как будто сдвинувшись с вековых оснований своих.

Сказав, что высоты правого русского фланга были лесистые, мы добавим, что они были и утесистые, а потому и составляли оборону прочную. Левое крыло наше также довольно щедро защищено природою, если принять в этом смысле общее протяжение высот бородинских, на которых простиралось оно, впоследствии загнутое до деревни Семеновской. Впереди этого (левого) крыла тянулись и перепутывались глубокие рвы и овраги, опушенные и закрытые частыми кустарниками. Сверх того позиция русская, как мы сказали, прикрыта была: Колочею, Войнею, Огником и ручьями Стонцем и Семеновским.

Искусство поспешило придать то, чего недодала природа для защиты линии. Густой лес на правом фланге, сходивший с вершин до подножия холмов к стороне реки Москвы, был осмотрен, занят, перегорожен засеками и по местам вооружен укреплениями. В этом лесе сделаны три флеши. На лесистое и утесистое местоположение правого фланга можно было опереться надежно. В центре отличался высокий кругляк, может быть, древний насыпной курган. Через него перегибается большая Смоленская (в Москву) дорога. Это округленное возвышение носит название Горки и находится в деревне того же имени. На этом-то кругляке устроили батарею из пушек огромного калибра и заслонили ее еще другою, более скрытою, из 12 пушек, которую поставили в 200 саженях насупротив Бородина, на расклоне высот правого берега Колочи. Идя с правого крыла к левому, вдоль по линии, в средине расстояния от Горок к Семеновскому, вы встретите высокий бугор, далеко повелевающий окрестностями. Этот бугор пришелся на самой важной точке, почти у замка левого крыла с центром. Этим воспользовались, и высота, господствовавшая над другими, увенчана большим окопом с бастионами. Иные называли его большим редутом, другие, и, кажется, правильнее, люнетом. Но солдаты между собою называли это укрепление Раевскою батареею, потому, что корпус его был пристроен к этому люнету и потому, что они любили храброго генерала, о котором так много было рассказов в то время! Из уст в уста переходила повесть о подвиге его под Дашковкою, как он, взяв двух, еще невзрослых сыновей за руки, повел их знакомить с пулями к туда, где всех троих с головы до ног окатило свинцовым дождем!

По всему видно стало, что неприятель направит сильнейшие нападения свои на наше левое крыло: для того-то ч обратили все внимание на эту часть линии.

У деревни Семеновской нашлась также выгодная высота; на расклоне ее построили три реданта: их называли и флешами. Эти окопы должны были обстреливать окрестное пространство и поддерживать войска, которые, в свою очередь, поддерживали стрелков, насыпанных в лесах и перелесках перед фронтом и левым крылом нашей линии. Деревня Семеновская впоследствии разорена. Так устроена, вооружена была наша боевая линия в трех основных пунктах своих. Но кипящая отвага, с которою французы привыкли кидаться вперед в их порывистых наступах, требовала еще большей предусмотрительности, большей осторожности. Чтоб удержать неприятеля в почтительном расстоянии от нашего левого крыла, куда он нацеливал все удары, насыпали большой редут на большом и высоком холме, почти на два пушечных выстрела впереди главной линии к левой ее оконечности. Этот редут, стоявший исполином на отводной страже, устроен был саженях во ста за деревнею Шевардино и назывался Шевардинским. Если пожелаете объяснить себе сделанное здесь описание взглядом на плане, то прежде всего отметьте карандашом село Бородино, принадлежавшее тогда гг. Давыдовым, в 10 верстах от Колоцкого монастыря, на 11-й не доходя Можайска, в 111-ти от Москвы. Теперь имеет оно счастие принадлежать порфирородному владельцу и государю цесаревичу. За Бородиным, правее от кургана Горецкого, приищите и подчеркните на большой Московской дороге селение Татариново: там была главная квартира Кутузова. Заметьте там же деревню Князьково. Окружив потом внимательным взглядом наше правое крыло, вы встретите Старое, Малое, Беззубово, Логиново, Новое, Захарьино и, наконец, в лесу, где были окопы, Маслово. Заметьте пока эти селения и перенеситесь по линии к левому нашему крылу. Здесь встретите вы (после Бородина) другую, также роковую точку, деревню Семеновскую. За нею, ближе к Татаринову, заметите Псарево с прилежащим к нему лесом. Там стоял наш главный артиллерийский резерв.

Насупротив Семеновского приметьте деревни: Алексеевку, Фомкино, Доронино и, наконец, Шевардино, знаменитое битвою за редут его имени. Левее от этой купы деревень найдете вы Валуево: тут стоял Наполеон. Деревни Ратово и Головино принадлежат к той же категории. Потом перенеситесь к Ельне, следуйте по лесной дороге и в одном месте чрез болото к деревне Утице: это путь Понятовского, остановившегося сперва при деревне Рыкачеве и оттуда следовавшего по так называемой старой Смоленской дороге, которая из Царева-Займища идет чрез Ельню в Можайск. За Можайском связываются обе дороги: старая и новая Смоленская. Туда намеревался Кутузов перевести войско, если б французы стали решительно обходить наше левое крыло.

Наполеон угадывал это и хотел разбить нас там, где застал. Поэтому-то не послушался он и Даву, советовавшего послать заранее два корпуса в обход по старой Смоленской дороге. Отметки деревень, на которые я вам указал, будут вам полезны при чтении описания битвы Бородинской в составленных мною очерках.

Описав позицию нашу в историческом смысле, взглянем на нее, как на картину, издали почти неподвижную, грозно воинственную, вблизи живую, движущуюся. Взглянем к разумеется, более мысленными глазами, ибо обыкновенное зрение, даже вооруженное трубою, не может обнять всей позиции; взглянем на этот город, мгновенно возникший на месте жатв и селений: его домы к шалаши из ветвей и соломы; его длинные улицы протянуты между длинными стальными заборами из ружей и штыков; его площади уставлены молчаливо-грозною артиллериею. Ночью он весь, кажется, слит из стали и огней, потому что огни биваков, повсеместно разведенные, отражаются на стволах ружей, на гранях и лезвиях штыков.

Поставьте себя на одной из высот, не входя в Бородино, где-нибудь на большой Смоленской дороге, лицом к Москве, и посмотрите, что делается за Бородиным, за Колочею, за Войнею, за этими ручьями с именем и без имени, за этими оврагами, крутизнами и ямищами. Примечаете ли вы, что поле Бородинское к теперь поле достопамятное к силится рассказать вам какую-то легенду заветную, давнее предание? О каком-то великом событии сохранило оно память в именах урочищ своих. Войня, Колоча, Огник, Стонец, не ясно ли говорят вам, что и прежде здесь люди воевали, колотились, палили и стонали? Но когда ж было это прежде? сколько столетий наслоилось над этим событием? Может быть (и вероятно), что оно современно той отдаленной эпохе, когда курганы Горецкий, Шевардинский и другие, встречаемые в каком-то симметрическом порядке в этих Окрестностях, были холмами священными, на которых совершались тризны. Народы, утомленные видом зачахшей

гражданственности… ведомые тайным влечением судьбы, покорно следовали за путеводною звездою и текли с дальнего Востока к колыбели рода человеческого к с семенами жизни на девственную почву нашего севера, тогда еще пустынного, задернутого завесою неизвестности. На путях их великого шествия остались городища и курганы, на которых возжигали огни и сожигали жертвы. Но когда ж все это было? Человек моложе истории, история моложе событий этого разряда!

Обратимся к нашей позиции. Прежде всего встретите вы большой, высокий кругляк, называемый Горкою. С этого кругляка к кургана Горецкого к одного из роковых холмов бородинских, вся позиция видна как на ладони! Наша линия шла справа от села Нового за деревню Семеновское. Позиция неприятельская тянулась от села Беззубова за Шевардино. На этом кургане, о котором мы начали говорить, вы видите к мелькает деревенька Горки, удостоившаяся даже на несколько часов быть главною квартирою армии и самого Кутузова. Но вы скоро ее не увидите: война все сносит и перемещает. Вот уже взвозят на курган артиллерию: это не так легко, потому что здесь стараются сосредоточить орудия огромного калибра. По мере, как военный быт покрывает своими принадлежностями высоту Горки, солдаты, вы видите, раскрывают крестьянские лачуги и растаскивают бревна. Это точно работа муравьев! Толпа разномундирных кишит, шевелится, торопится; всякий унес, что попало, и деревни не стало! Все пошло в огонь на биваки.

Я забыл сказать, что вы приглашены посмотреть на нашу бородинскую позицию 23 августа. Но ее заняли 22-го. Точно так! Я расскажу вам об этом дне. 22 августа 1812 года армия русская увидела высоты бородинские, и много голосов раздалось в войске: «Здесь остановимся! Здесь будем драться!» Заключение неошибочное! Оно внушено видом высот и стечением речек, ручьев и оврагов у подножия цепи возвышенностей. Тогда же промчалась молва в войске, что Кутузов нарочно посылал вперед Бенигсена отыскать крепкое место, где бы можно было стать и отстоять Москву. Бенигсен, как говорили, избрал Бородино, и Кутузов остался доволен его выбором. Около 10 часов утра (22 августа) передовые полки и на челе их[1] Михаило Ларионович с своим штабом прошли Бородино, приостановились на минуту в деревеньке Горки, и главный штаб пошел далее. На большой Московской дороге есть сельцо Татариново. Там стоял уже пустырем сельский господский дом: там поместили Кутузова; Барклай, Бенигсен, принц Виртембергский и другие генералы, люди, имевшие поместья и палаты, разместились в окружных деревеньках и домах, кто как смог, кому где случилось.

Генерал Бенигсен и полковник Толь, большой знаток своего дела, тотчас пустились помогать природе искусством, укреплять позицию. По доверенности, которою пользовался от высшего начальства и по внутреннему своему достоинству, полковник Толь был далеко выше своего чина. В то время, о котором мы говорим, он пользовался двумя славами: славою храброго офицера и ученого военного человека.

23-го, на другой день, пришло из Москвы 12000 москов<ского> ополчения. Их привел граф Марков. На этом войске было две коренных принадлежности Руси: борода и серый кафтан; третья и важнейшая принадлежность Руси христианской был крест. Он блистал на шапке ратников. С офицерами пришли русские кибитки, повозки и роспуски с колокольчиками, заводские лошади, крепостные слуги. В другое время можно бы подумать, что это помещики, съехавшиеся дружною толпою, с конюхами и доезжачими, в отъезжее поле на дальнее полеванье. Но тут предстояло другого рода поле! Отпустив далее в глубь России жен и детей, сестер и невест, дворянство русское, покинув дедовские поместья и собрав своих домочадцев, село на коней и выехало в поле, которое должно было сделаться полем крови, жатвою смерти! <.. >

Любовь к отечеству. вызвала мирных поселян на священное ратование. Нельзя было смотреть без чувства на такой избыток доброй воли. Появление этих войск перенесло нас далеко в старые годы. Один офицер, которого записки остались ненапечатанными, говорит: «Казалось, что царь Алексей Михайлович прислал нам в секурс свое войско!» В числе молодых людей, воспитанников Московского университета, чиновников присутственных мест и дворян, детей первых сановников России, пришел в стан русских воинов молодой певец, который спел нам песнь, песнь великую, святую, песнь, которая с быстротою струи электрической перелетала из уст в уста, из сердца в сердце; песнь, которую лелеяли, которою так тешились, любовались, гордились люди XII года! Этот певец в стане русских был наш Кернер, В. А. Жуковский. Кто не знает его песни, в которой отразилась высокая поэзия Бородинского поля?» Но обратимся к обозрению нашей позиции. Помните, что мы смотрим на нее 23-го августа 1812 года.

Видите ли вы правый фланг нашей армии? Как он высоко поднят над долиною! Цепь холмов служит ему основанием. Частый лес в виде зеленого ковра накинут на эти холмы и свешивается вниз до самого их подножия, где серебрится Москва. Этот лес, перегороженный засеками, таит в себе укрепления. Высок и крут наш правый берег, и везде, до деревушки Горки, повелевает противным, принизистым. Фронт наш прикрыт (если можно это счесть за прикрытие) речкою Колочею. Но мы, по какому-то предчувствию, любопытствуем обозреть скорее левое крыло. Видите ли вы эту массу дерев, которые огромным зеленым султаном колышатся за нашим левым флангом? Это густой лес, торчащий на рассеянных холмах и спускающийся в низину. Под тенью этого леса виднеются, в правильных линиях, еще свежие насыпи: это вырастающие ретраншементы!

В средине нашей боевой линии заметны и важны два пункта: Горки и деревня Семеновская. Между ними тянется отлогая высота с легким скатом к речке Колоче. Видите ли, как начинают рисоваться бастионы на гребне этой высоты? Это большой люнет (батарея Раевского), оспариваемый с такою славою. Вот и еще окопы! За ручьем, перед деревнею Семеновскою, уже выросли из земли укрепления, наскоро сработанные: это три реданта (или флеши). Защита их поручена графу Воронцову с его сводными гренадерами и 27-й дивизией. Знатоки находят недостатки в этих скороспелых окопах; находят, что они открывают тыл свой французским атакам от ручья и слишком подвержены сосредоточенному огню неприятельской артиллерии с окольных высот. Но стойкая русская храбрость все дополнит, исправит! Следуя глазами за протяжением главной линии к левой стороне, вы упираетесь на левом фланге в болото, покрытое частым лесом. Тут расположена деревня Утица. Через нее, от села Ельни, идет на Можайск старая Смоленская дорога, уже давно оставленная.

После взгляда на позицию, как она была 23-го августа, вам понятнее будет рассказ о событиях этого дня. 23-го августа французы сделали сильное движение вперед, с места своего расположения от почтовой станции Гриднева. Впереди конницы неприятельской, еще многочисленной, грозной, блестящей, на статном крутом коне, рисовался лучший наездник французской армии. По наряду его, живописно-фантастическому, узнавали в нем короля Неаполитанского. Глубокий ров за станцией Гриднево приостановил его на минуту. За этим рвом стоял сильный арьергард русский. Для совершенной противоположности щегольскому наряду Мюрата, разъезжал за оврагом перед рядами русских, на скромной лошадке, скромный военачальник. На нем была простая серая шинель, довольно истертая, небрежно подпоясанная шарфом, а из-под форменной шляпы виднелся спальный колпак. Его лицо спокойное и лета, давно преступившие за черту средних, показывали человека холодного. Но под этою мнимою холодностию таилось много жизни и теплоты. Много было храбрости под истертой серою шинелью и ума, ума здравого, дельного, распорядительного к под запыленным спальным колпаком. Это был генерал Коновницын, истый представитель тех коренных русских, которые с виду кажутся простаками, а на деле являются героями. Тут (за Гридневым) завязался сильный бой. С обеих сторон дрались превосходно. Удержанные с фронта, французы пролились рекою влево. Мюрат далеко объехал наш правый фланг и думал торжествовать победу. Уже фантастические одежды его развевались у нас в тылу; но генерал в колпаке смотрел на это как на шалость запальчивого наездника и не смутился нимало. Наши загнули фланг, немного отступили и выстояли спокойно. Ночь развязала драку. Пользуясь темнотою, Коновницын отвел свои войска к стенам Колоцкого монастыря, а французы засветили огни там же, где были: Наполеон у Гриднева, Мюрат в Лососне.

24 АВГУСТА

Армия готовилась к бою. Главнокомандующий переехал (ближе к линии) в Горки, День был прекрасный, и с десяти часов утра на ясной дали закудрявились легкие облака дыма и послышалась канонада, которая все более и более приближалась. Французы, сделав большое движение вперед, подошли под Колоцкий. Коновницын их встретил. Было уже около 4 часов пополудни. Схватились горячо, боролись ровно. Храбро рубились изюмцы и вконец изрубили три неприятельских эскадрона. Но бой не мог долее продолжаться в этом положении. Дело шло не о простой авангардной ошибке. Тут были виды высшей тактики. Вице-король обходил наш правый фланг. Король напирал с лица, вице-король вился с фланга, французы то рекою по большой дороге, то отдельными ручьями, просачиваясь между пригорками и частыми перелесками, лились влево за большою дорогою к подножию высот бородинских.

Коновницыну нельзя было оставаться долее на поле. Он прислонил свои войска к защитам Бородинским и ввел их в линию.

С вершин укрепленных и неукрепленных высот бородинских солдаты как простые зрители (я говорю о правом крыле, где сам находился) и офицеры увидели наконец приближение всей французской армии. Три огромных клуба пыли, пронзенные лучами склонявшегося солнца, светлели в воздухе, три стальных реки текли почти в ровном между собою расстоянии. На полянах пестрели люди; над перелесками, немного превышавшими рост человека, сверкала железная щетина штыков. Русское солнце играло на гранях иноземной стали. Все это шло скоро, но мерно. Три линии изредка и только слегка изламывались, уступая неровностям местоположения. Одна артиллерия, казалось, своевольно разгуливала. Пушки переезжали то вправо, то влево, избирая для себя удобнейшие пути и дороги. Французы подступали к Бородину тремя колоннами. Понятовский, с своими поляками, тянулся вправо по старой Смоленской дороге на Ельню; Наполеон к посредине, прямо на Бородино: за ним следовала большая часть армии; вице-король италиянский держал левее от большой дороги, к деревне Большим Садам. Когда все силы неприятельской армии выяснились, заревел редут Шевардинский, ожили овраги и кустарники на правом берегу Колочи и пули засновали с свистом в уровень человека, ядра и гранаты стали описывать дуги над головами наступающей армии. Это русское укрепление, это русские стрелки, которыми насыпаны были перелески и деревни Алексинки, Фомкино и Доронино; это они встретили неприятеля, тянувшегося по большой дороге.

С прискорбием видя напрасную потерю людей, Наполеон приказал Мюрату перейти с конницею Колочу и присоединить к себе дивизию Кампана из 1 корпуса. Этим войскам предоставлена была участь редута Шевардинского. Дивизия Кампана еще наперед (в 2 часа пополудни) захватила деревню Фомкино и теперь, по первому знаку, живо пошла по направлению к редуту.

Князь Горчаков приготовился встретить напор первого наступа. Он расставил полки 27-й дивизии позади редута, растянув их в линию. Фланги этой линии прикрыты: правый драгунами и конною артиллериею, левый кирасирскою дивизиею в сгущенных полковых колоннах. При этих массах кирасир было немного гусар и несколько орудий конной артиллерии. На самом же Щевардинском редуте поставлены пушки большого калибра для выстрелов дальних. В Доронине, в лесах и кустарниках, наполняющих окрестность до самой дороги в Ельню, сидели стрелки, подкрепляемые легкою конницею. В таком виде были дела с обеих сторон. Но пока начнется знаменитый штурм редута Шевардинского, я опишу одну замечательную сцену.

Перед центром правого крыла большой русской линии, у подножия вооруженных высот, немного левее (если смотреть от Москвы) от села Бородина разъезжал кто-то на маленькой бодрой лошадке (небольшом гнедом клепере); из-под фуражки его, сплюснутой на голове, выливались пряди белых волос. Шарф повешен по-старинному, чрез плечо, на мундирном сюртуке. Ездок был среднего роста, построение тела имел коренное русское: он был дюж, широк в плечах и в это время довольно дороден, особливо в ногах заметен был какой-то отек. За ним ездили два донца, из которых один возил скамеечку. Прибежав дробною рысью на то место, которое мы указали, генерал (это показывали его эполеты), вероятно, только что окончивший объезд линий, потому что клепер его еще дымился, этот генерал начал сходить с лошади. С каким-то болезненным усилием ступил он сперва на скамеечку, которую проворно подставил ему донец, потом на ней же уселся лицом к Шевардину. Солнце, склонявшееся на вторую половину пути, обдало его своими лучами, и я увидел Михаила Ларионовича Кутузова, нашего нового главнокомандующего. Правый глаз его был несколько прищурен. Всматриваясь внимательнее, вы бы легко заметили, что в нем уже погасла живая точка света. Это следствие раны ужасной, неслыханной, о которой, в свое время, говорили все врачи Европы. Турецкая пуля, ударив близ виска, искосила ось глазную и оставила генерала (одного из прозорливейших полководцев) полузрячим…Говоря о нравственных его свойствах, должно сознаться, что он имел обширный ум и отличное образование. Будучи, в одно время, директором 1-го кадетского корпуса и присутствуя на экзамене, он развил такое богатство разнообразных познаний, что все профессора и учителя пришли в изумление. В кругу своих он был веселонравен, шутлив, даже при самых затруднительных обстоятельствах. К числу прочих талантов его неоспоримо принадлежало искусство говорить. Он рассказывал с таким пленительным мастерством, особливо оживленный присутствием прекрасного пола, что слушатели всякий раз между собою говорили: «можно ли быть любезнее его?» Зная это, я часто всматривался в лицо его, отыскивая которая бы из черт этого лица могла оправдывать всеобщую молву (распущенную великим Суворовым), молву о его необыкновенной хитрости. Но посмотрим теперь на него, сидящего на поле Бородинском. Он все еще сидел на своей скамеечке с нагайкою в правой руке, то помахивая ею, то концом ее чертя что-то на песке, а между тем дума полная, высокая сияла на лице его. Если б не легкое механическое движение правой руки, его можно бы почесть за изваяние из бронзы: так был он неподвижен, так углублен в свои мысли, лучше сказать, в одну мысль. Бой, начатый передовыми стрелками левого крыла, притих. С минуту продолжалось молчание по всей линии. Вдруг вздохнуло опять на левом крыле, и этот вздох огласил окрестности. Еще. еще. и все зарокотало. Это началась тяжба за редут Шевардинский; адвокаты с обеих — сторон говорили свои гремящие речи и менялись доказательствами. Кутузов сделался весь внимание. Я видел, как он протягивал вперед голову и вслушивался, вслушивался, иногда наклоняя левое ухо к земле, как будто желая угадать к подается пальба или отступает. Но вот во всю конскую прыть прискакал адъютант, сказал слово о Багратионе, другое о французах, и Михаило Ларионович, вспрыгнув с места с легкостию молодого человека, закричал: «Лошадь!» и сел, почти не опираясь на скамеечку, и, пока подбирал поводья, уже мчался вдоль по линии на левое крыло. Скоро огромный клуб свившегося над окрестностию дыма поглотил главнокомандующего с его великою думою, в которой развивались уже семена предстоящего сражения. Солдаты-зрители, стоявшие группами на скате вершин, говорили: «Вот сам Кутузов поехал на левое крыло!»

Сначала наступавшие и оборонители разменивались только дальними выстрелами. Но в 4 часа за полдень дивизия Кампана, подкрепясь конницею, кинулась на Доронино и в лес, его окружавший. В это же время и Понятовский, как будто заводя крыло невода справа, выказался с своими из деревни Ельни, вспугнул рои стрелков наших и погнал их, тесня своим наступом из леса в лес, из перелеска в перелесок, отбрасывая все пешее на русскую конницу, которая на первых порах сильно поддержала товарищей. Полковник Эмануель (впоследствии славный генерал) два раза с Киевским драгунским полком налетал на поляков, когда они выказывались из-за кустарников, и Новороссийский полк ходил славно в атаку. Полковник князь Кудашев с кирасирами (синие и желтые воротники) сделал также две блистательных атаки и отбил у французов шесть пушек.

Но все эти великодушные усилия не могли устоять и не устояли против превосходных сил наступающих.

Генерал Кампан стал, наконец, в виду редута, который грозно рисовался в вечереющем воздухе. Он выслал 61-й полк с приказанием: взять редут штурмом! Полк двинулся баталионными колоннами под покровительством своей огромной батареи, при жестоком огне передовых стрелков, которые, захватив ближнее возвышение, палили прямо в амбразуры нашего укрепления. Русские с высоты редута увидели сперва вдалеке три черных точки. Эти точки, головы колонн, близились, близились и росли; наконец они стали в прямую линию. Ясно различили три колонны, и первая, удвоя шаг, пошла на редут. Редут замолчал; но орудия нацелены, ружья наклонены, и дула уставлены прямо в глаза наступающим.

Французы идут, подходят, всходят и почти сталкиваются с нацеленными в них дулами. Вспыхнул залп, блеснул ряд молний, не стало передних… задние взошли на редут.

Но не успел еще рассеяться дым, как русские явились на новый спор. Штык и отвага показали чудеса, но превосходство взяло верх. Редут оставался за французами.

Уже было 8 часов вечера. Полуосенние сумерки сизели на поле, по низинам закурились белые туманы, и красные вспышки огнестрельных орудий сверкали в полусумраке, как огни потешные. В это время князь Багратион, схватя вторую гренадерскую дивизию, выехал сам на бой и велел отнять редут. Две неприятельские колонны хотели обойти гренадер, но жестоко смяты Малороссийскими и Глуховскими кирасирами, которые отняли у них пушки. С другой стороны Харьковские и Черниговские драгуны также изрубили две атакующие колонны. При этих удачах гренадеры вбежали на редут и искололи целый батальон 61-го полка. Но Кутузов, зная, что надобно делать, велел покинуть редут неприятеля. Тогда было уже 10 часов вечера.

25 августа

Армия французская, до сих пор подвижная, переходная, начала устанавливаться на прочную стоянку. По всему, и по самому расположению войск, можно было предчувствовать, предугадать, а наконец решительно заключить, что главное нападение произведено будет правым французским на левое крыло наше. И вот как установилась французская армия: а) король Неаполитанский с своими четырьмя корпусами (масса ужасная!) кавалерии стал в перелеске по правую сторону (глядя к Москве) оставленного (т. е. Шевардинского) редута. b) Дивизии Кампана, Десекса и Фрияна из корпуса Давуста, расположенные при деревнях: Фомкино, Алексинке и Доронине, на том самом поле, где дрались накануне. с) Дивизии Жерара и Морана, из Давустова же корпуса, остались на левом берегу Колочи перед деревнею Валуево. d) Вице-король Италиянский (образовавший с своими левый фланг французской армии) с италиянскою гвардией) и дивизиями Дельзона и Бруссье да с кавалериею генерала Гиона установился слева от большой дороги, лицом к лицу с селом Бородиным, имея свою кавалерию за ручьем Войнею. Третья часть войск французских (corps de bataille)[2] расположилась так:

a) Императорская гвардия зажгла биваки между Валуевым и Ратовым.

b) Позади этой гвардии, на большой Смоленской, или Московской, дороге, к стороне деревни Головино, расположились корпуса Нея и Жюно.

c) Князь Понятовский с своим корпусом стал за большим лесом, на правом берегу Колочи, перед деревнею Рогачево. Наполеон почтил личным квартированием своим Валуево. Целый день слегка перестреливались за воду и водопои.

Движение французов вправо накануне Бородинского сражения

Накануне, т. е. к вечеру 25-го, на всей французской линии последовала общая перестановка войск: полки передернуты как на снурках. С колокольни села Бородина ясно можно было видеть, как линия французская по местам то сгущалась, то разреживалась, и все густоты сливались вправо, к старой Смоленской дороге. Зрелище единственное! Поля, с которых не успели еще снять посева, облиты были слегка волновавшимся золотым морем жатвы и окрашены косвенными лучами понижавшегося солнца. Это золотое море прорезывалось стальною рекою штыков и ружей, которые зеркально сверкали на вечернем солнце. За ростом и густотою жатв людей почти не видно было. Двигалось одно железо.

Король Неаполитанский остался там же, где и был, с своими тремя корпусами. Князь Понятовский, предназначенный к обходу своего русского крыла, стал за Мюратом.

Маршал Даву, долженствовавший бить по оконечности нашего левого крыла, поставил дивизии Кампана, Десекса и Фрияна между Шевардиным и лесом, который, тянется до самой Утицы.

Маршалу Нею предоставлено было пробивать русскую линию в промежутки между левым крылом и центром. У Нея для этого был корпус свой и Жюно. Ней построился между Шевардиным и Алексинским, вытянув 3-й корпус в первой, а 8-й во второй линии.

Вице-король Италиянский с своими образовал левое французское и должен был бить правое крыло наше. При нем были корпуса: его собственный, кавалерийский Груши и дивизии Жерара и Морана из 1-го корпуса. Они назначены противустоять (contenir) центру к правому крылу русскому и составлять левое крыло армии французской. Все эти силы расположились было на левом берегу Колочи.

Русские боялись за свое, а французы за свое левое крыло. И те и другие прикрылись окопами. По расчетам тактики и от напоров правого французского крыла, левое русское несколько загнулось и тем усилилось. Дивизия Морана, а за нею Жерара расположились на большой дороге. Груши стал сзади. Левее и самой дивизии Жерара поставлена дивизия Бруссье, за нею италиянская гвардия в резерве.

Но было войско еще левее к это дивизия генерала Дельзона: она составляла последнее перо левого французского крыла. Ее подкрепляла дивизия легкой кавалерии Орнано.

Гвардия Наполеонова тоже перешла Колочу и стала правее Фомкина. Расположение русской армии

Усиление правого французского крыла заставило усилить левое русское, которое легко могло быть обойдено по старой Смоленской дороге. Кутузов распорядился: на левом крыле у нас поставлен стойкий Тучков с его отдельным корпусом и 7000 Московского (приведенного Марковым) ополчения. Туда же наряжен Карпов с шестью полками донцов.

Тучков построил свой корпус за деревнею Утицею в четыре линии. Дивизия Коновницына стояла в двух первых; дивизия гренадерская (графа Строганова) в двух задних.

Сильная цепь из 20-го, 21-го, 11-го и 41-го егерских полков, протянутая по перелескам, запирала ворота (промежуток шириною с версту) между корпусом Тучкова и левым концом главной позиции.

На этом левом конце была деревня Семеновское. Перед нею, как мы видели, насыпаны реданты. Этот пункт защищали сводные гренадеры графа Воронцова, и за ними, во 2-й линии, стояла дивизия храброго Неверовского.

Тут были четыре стены. Гренадеры принца Карла Мекленбургского поставлены в две линии от края Семеновского до самой большой батареи. Этих гренадер поддерживала кавалерия в две линии. Потом корпус графа Сиверса.

И вся эта левая половина, состоя из второй западной армии, была под главным начальством Багратиона.

Центр наш составлен из корпуса генерала Дохтурова. Он стоял против самого Бородина, примыкая своим левым к правому флангу 7-го корпуса, а правым к батарее близ Горецкого кургана, и Дохтуров стоял в две линии пехотных, которые поддерживались двумя же кавалерии (3-го кавалерийского корпуса) и составляли тоже четыре живые стены!

К правой руке Дохтурова (смотря к Смоленску) примыкал левым локтем корпус Остермана опять в две линии и лицом к Колочи. За ним, все в две линии, кавалерия Корфа; корпус Багговута составлял оконечность правого крыла русского. Этим крылом начальствовал Милорадович, а первою половиною всей линии (1-ю армиею) Барклай.

1-й корпус кавалерии установлен за пехотою правого фланга армии нашей.

Тут же и Платов с 9 Донскими полками. Другие донцы рыскали по течению Колочи до слияния ее с Москвою, оберегая всю ту сторону к Старому и Малому Беззубову.

Итак, вся русская армия расположена была в четыре стены; за двумя пехоты две кавалерии.

Главный же резерв находился за центром боевой линии и состоял из целого 5-го гвардейского корпуса под начальством Лаврова. Этот резерв имел три линии: две передние пехота, задняя кирасиры.

Пять рот конной артиллерии сберегались в резерве за 4-м корпусом кавалерии. Большой резерв артиллерийский стоял перед деревнею Псарево.

Защита линии

Сильные батареи, хотя наскоро сложенные, прикрывали фронт наш, особливо левое крыло. Все егерские полки, огородясь, где можно, засеками, залегли по кустарникам, засели по деревням, захватили дефилеи. Пехота наша в день битвы построилась в баталионные колонны, но кавалерия поддерживала ее развернутым строем. Главная квартира перенесена опять в Татариново.

Армии русской считалось в день битвы Бородинской до 113 500, кроме ополчений. Пушек у нас было 640. У французов же войск до 188 000 и пушек 1000.

Канун Бородина

Недели за три перед кануном великой битвы Бородинской сражались за обладание Смоленска. Осаждающие зажгли город. Пожар, распространяясь все более и более, охватил башни, дома, целые улицы. Наконец запылали и церкви с их колокольнями. Огненная буря, с треском и шумом, разливалась в воздухе, раскаляя его. У защитников Смоленска в тесных переулках, под длинными космами огня, не раз волоса на голове трещали; колокола звонили без звонарей и таяли. В это время огня и гибели раздался голос: «Спасайте икону Смоленской богородицы!» Этот голос скоро сделался всеобщим кличем и навел начальство на распоряжение к спасению иконы. С тех пор пресвятая владычица последовала за войском, внимая молитвам готовящихся на славную смерть или умирающих. Русские заняли обратно Смоленск, внесли икону в прежнее место, стали служить молебен, и, когда дошло до слов: «Пребысть же Мариам яко три месяцы и возвратися в дом свой», присутствовавшие перешептывались: было ровно три месяца, как икона вынесена из церкви над вратами в Смоленске и ровно через три месяца возвратилась в дом свой.

Теперь, накануне великого дня Бородинского, главнокомандующий велел пронести ее по всей линии. Это живо напоминало приуготовление к битве Куликовской. Духовенство шло в ризах, кадила дымились, свечи теплились, воздух оглашался пением, и святая икона шествовала… Сама собою, по влечению сердца, стотысячная армия падала на колени и припадала челом к земле, которую готова была упоить до сытости своею кровью. Везде творилось крестное знамение, по местам слышалось рыдание. Главнокомандующий, окруженный штабом, встретил икону и поклонился ей до земли. Когда кончилось молебствие, несколько голов поднялись кверху и послышалось: «Орел парит!» Главнокомандующий взглянул вверх, увидел плавающего в воздухе орла и тотчас обнажил свою седую голову. Ближайшие к нему закричали: ура! к и этот крик повторился всем войском.

Орел продолжал плавать; семидесятилетний вождь, принимая доброе предвестие, стоял с обнаженною головою. Это была картина единственная! Михаил Кутузов, главный повелитель всех воинских сил империи, являлся тут во всей красе военачальника. В простреленной голове его был ум, созревавший в течение 70 лет; в его уме была опытность, постигшая все тайны политической жизни гражданских обществ и народов. Над ним парил орел. сто тысяч русских кричали: ура! И а судьба завтрашнего дня укладывала жребии в таинственную урну свою.

После дня, слегка пасмурного, и вечера, окропленного холодноватым дождем, после жаркой целодневной перестрелки за право пить воду в Колочи настал темный холодный вечер, настал канун битвы Бородинской. Из всех явлений 1812 года канун Бородина сохранился, конечно, у многих в памяти. Все ожидали боя решительного. Офицеры надели с вечера чистое белье; солдаты, сберегавшие про случай по белой рубашке, сделали то же. Эти приготовления были не на пир! Бледно и вяло горели огни на нашей линии, темна и сыра была с вечера ночь на 26-е августа; но ярко и роскошно чужими дровами освещал себя неприятель.

Удвоенные костры, уставленные в несколько линий, пылали до самого Колоцкого монастыря. Эти не наши огни, стоя огненными полками, сквозили сквозь чащи лесов и кустарников, румянили наше небо и бросали какой-то кровавый отблеск на окрестности ямистые, темные.

Рокот барабанов, резкие звуки труб, музыка, песни и крики несвязные (приветный клик войска Наполеону) слышались у французов. Священное молчание царствовало на нашей линии. Я слышал, как квартиргеры громко сзывали к порции: «Водку привезли; кто хочет, ребята! Ступай к чарке!» Никто не шелохнулся. По местам вырывался глубокий вздох и слышались слова: «Спасибо за честь! Не к тому изготовились: не такой завтра день!» И с этим многие старики, освещенные догорающими огнями, творили крестное знамение и приговаривали: «Мать пресвятая богородица! помоги постоять нам за землю свою!» К утру сон пролетел над полками. Я уснул, как теперь помню, когда огни один за другим уже снимались, а заря начинала заниматься. Скоро как будто кто толкнул меня в бок. Мнимый толчок, вероятно, был произведен сотрясением воздуха. Я вскочил на ноги и чуть было не упал опять с ног от внезапного шума и грохота. В рассветном воздухе шумела буря. Ядра, раскрывая и срывая наши шалаши, визжали пролетными вихрями над головами. Гранаты лопались. В пять минут сражение было уже в полном разгаре. Многие, вскочив от сна ночного, падали в сон вечный. Взрытая выстрелами земля, всклоченная солома, дым и вспышки огня рябили в глазах. Это вице-король Италиянский повел свою знаменитую атаку на Бородино. Таков был канун и начало великой битвы у нас. У французов было иначе.

Рекогносцирование

Обстоятельные обозрения линий происходили 25 числа. Кутузов уже не в первый раз объехал свою армию. Он взглянул на укрепления при деревне Семеновской и внимательно обозревал левое крыло наше. Оно уперто было в большой лес и прикрыто высокоторчащим курганом с 25 пушками. Еще на двух пригорках наброшены венцами укрепления. На центре все мосты разорены, все переправы испорчены, против известных бродов выставлены пушки. Правый фланг, как мы уже сказали, лесистый, дебристый, искрещен засеками, снабжен большими окопами. В общем объеме русские занимали все гребни высот за Колочею, в виде пространного полукруга. Главные наши вооружения были следующие: ретраншемент и флеши в лесу на правом фланге; батарея на кургане Горец-ком; другая, недалеко от этой, тоже на круглом холме, называвшаяся батареею Дохтурова, 3-й большой люнет с бастионами: его называли батареею Раевского; четыре окопа (флеши или реданты) при Семеновском.

С центральной батареи нашей смотрели в трубу и вдруг засуетились. «Это он! это он!» к закричало несколько голосов. В самом деле, вооруженный глаз мог увидеть человека, которого портрет знаком был всякому. Он выезжал из лесу, от деревни Логиновой, сам-друг с товарищем и направлялся к нашим линиям. Несколько удачных выстрелов с батареи дали почувствовать ему, что он открыт. Это был Наполеон! Рассказывая о рекогносцировках, лично им самим произведенных, мы обратимся немного назад. 24 августа, по взятии Шевардинского редута. Наполеон пожелал видеть пленных. Пленных не нашлось. Император прогневался. Генерал Коленкур (брат герцога Виченцского) сказал при этом: «Русских скорее можно в землю втоптать, нежели в плен взять!» к «Ну, ладно! к возразил Наполеон, к так послезавтра (26 августа) мы всех их втопчем в землю».

25-го выехав, как мы уже заметили, на рекогносцировку, Наполеон взъехал на высоты, где стояли войска вице-короля Италиянского. Эти высоты отделялись от Бородина только мелкою речкою Войнею. Наполеон отдал разные приказания на счет искусственного укрепления серединного пункта, на котором, как на оси, должен был совершиться великий поворот всей французской армии. Хозяйничая, как дома, Наполеон давал разные приказания и хвалил выбор места, где генерал Дантуарт поставил батарею в 60 орудий для обстреливания большого редута русского. На предложение, не лучше ли сейчас занять Бородино, император возразил живо: «Сохрани меня бог! Русские так спокойно опираются на этот пункт! Овладей им, они всполошатся, подумают, что правое крыло их в опасности, и, чего доброго, уйдут!.. А я разве для того пришел сюда из Парижа, чтоб упустить их из рук?.. Завтра (26 августа) рано Дельзон двинется и займет Бородино. Это дело минуты!» По такому же расчету Наполеон не согласился и на предложение Даву, чтобы обойти русскую армию по старой Смоленской дороге. Неизвестно, вследствие ли искусной стратегической выкладки или некоторого безотчетного предчувствия, Наполеон сберег свою гвардию, без которой неизвестно чем бы кончился для него день Бородинской битвы и как бы отсиделся он в Москве опожаренной? В тот же день, но гораздо позже, обозревая еще раз русские линии (ему все не верилось, что русские принимают сражение), Наполеон остановился у дивизии Гюдена, состоявшей под командою Жерара. Долго расспрашивал он о неприятеле и, наконец убедясь, что русские от сражения не отступаются, весело улыбнулся и запел песню:

От севера до юга,

Военная труба

Час битвы протрубила!

Потом пришпорил лошадь и помчался по линии. Ставка Наполеона находилась по левую сторону большой Московской дороги. Большое каре из пехоты старой гвардии окружало ее. Наполеон провел ночь к канун Бородина к беспокойно: какая-то лихорадка пробегала по жилам его. Это была лихорадка ожидания! «Какова погода?» к спросил он, пробудясь в 2 часа. «Небо выяснилось», к отвечали ему. «Ну! У нас будет день Аустерлицкий!» И скоро, сопровождаемый дежурными эскадронами, он поехал к редуту Шевардинскому. Молодая гвардия и конница гвардейская уже ожидали его там. Старая гвардия потянулась туда же. Войска эти были в большом параде: одеты как на праздник! Прибыв к линии и объезжая вдоль поля, закипавшего сражением с обер-шталмейстером, герцогом Виченцским, маршалом Бесьером и многими генералами, и всмотрясь вблизи в места, о которых судил прежде только по догадке, издалека, он сказал вслух: «Это сражение можно повторить; иначе я не стал бы его и затевать».

Вот еще слово о рекогносцировке Наполеона к я заимствую его из рассказа французов.

С первыми признаками дня (26 августа), еще в утренних сумерках, Наполеон верхом промчался между обеими линиями и высмотрел вблизи русскую позицию. Он увидел, что неприятели занимали все гребни высот, & виде пространного полукруга, на протяжении двух миль (deux lieux), от реки Москвы до старой Смоленской дороги.

Наполеон с первого раза усмотрел, что правое неприятельское крыло неприступно. И так он начал считать чисто боевую линию русских от кургана Горецкого. В этом направлении, правее от Горок (смотря к Москве), стоит круглый холм (по-нашему, батарея Раевского), вооруженный страшным редутом (он был страшен только по храброй обороне) с 21 пушкою.

С фронта и справа окружен этот редут (т. е. люнет) оврагами и Колочею; левая сторона его лежит на скате длинного полого-широкого возвышения, которого подошва защищается тонким оврагом и ручьем, бегущим в Колочу. Гребень этого протяженного холма идет мимо фронта французской армии, утекая к левому русскому крылу до деревни Семеновской. Здесь кончатся два отдела русской армии: войска правого крыла и центра к это войска Барклая. Тут выдавшийся пункт вооружен сильною батареею, прикрытою ретраншементом. Отсюда начинается войско Багратиона.

Гребень высот, уже не столько значительных, занимаемых 2-ю армиею, склоняется к Утице, где кончится собственно боевая линия русских. Два холма с редутами (т. е. три реданта) обороняют фронт Багратиона. На краю левого крыла есть еще Тучков 1-й с его отдельным корпусом и Московским ополчением.

Этот генерал выставил на двух курганах сильную артиллерию. Осмотрев таким образом русскую позицию, Наполеон тотчас понял (совсем не трудно было это понять), что слабейшее место на линии есть левое крыло.

«Евгений будет осью! к воскликнул он. к Бой начнет правое французское крыло. Сбив, что встретит, оно сделает поворот налево и пойдет громить русскую линию, тесня и загоняя ее к правому ее крылу и потом в Колочу». Для этого он велит поставить против левого русского крыла три батареи, каждую в 60 орудий, всего 180 пушек!

26 августа

В 2 часа пополуночи Наполеон стоял уже на тех высотах, где за день пред тем было сражение. Он окружил себя фельдмаршалами и важно и громко рассуждал, как и откуда лучше начать предстоявшее сражение. Ночь была холодна. Даже легкий утренник охрусталил по местам увлажненную землю. К рассвету густые туманы поднялись, и в 6 часу утра выступило великолепное солнце. Это явление, вероятно, навело мысли Наполеона на времена былые. Он вспомнил Вену, Моравию и приветствовал подмосковное солнце достопамятными словами: «Это солнце Аустерлица! (c’est le soleil d’Austerlitz)». На всех французских биваках ударили подъем, звуки барабанов прокатились по линии, и армия взялась за ружье. Полковники на конях стояли перед полками. Капитаны читали перед ротами приказ:

«Солдаты! Вот битва, которой вы так желали! Изобилие, отдых, все выгоды жизни, скорое примирение и слава ожидают вас в столице русской. От вас зависит все получить, всем воспользоваться, только ведите себя как при Аустерлице, Фридланде, Витебске, Смоленске. Сражайтесь так, чтоб позднейшие потомки могли с гордостию сказать о каждом из вас: «И он был на великом побоище под стенами Москвы!» Этот приказ, нарочно прочитанный на таких местах, где лежало много неубранных русских тел, воспламенил французов.

Теперь, когда уже на роковой шахматной доске Бородинского поля расставили мы все шашки и внимательно рассмотрели положение линий и предстоящие ходы обеих сторон, прежде, чем перейдем к рассказу о великой битве, представим еще читателю беглый панорамический взгляд на местность и некоторые моменты сражения. Делаем это теперь, чтобы после не перерывать уже начатого рассказа без особенной необходимости.

Беглый панорамический взгляд на местность и некоторые моменты Бородинского сражения

Предположим, что один из французских художников делал свои заметки для составления панорамических картин Бородинского сражения. Он, конечно, избрал серединный пункт во французской армии. Станем вместе с ним где-нибудь в центре, например, против деревни Семеновской, сперва разрушенной, потом сожженной. Будем смотреть по порядку, вооружаясь по временам зрительною трубою и переносясь иногда с места на место мысленно. Взгляните вправо: вам представляются на краю горизонта березовые рощи, разрезанные вьющеюся полосою: это старая Смоленская дорога. По этой дороге подвигался 5-й корпус. Его вел Понятовский; в нем были поляки. Теперь шли они, может быть, по той же самой дороге, по которой, ровно за 200 лет (в 1612 году), их прадеды и предки проходили к Москве от Смоленска. Но времена переменились! Корпус Понятовского, как мы уже знаем, составлял край правого крыла французского, сражался на краю левого русского.

Все силы и все усилия обратил неприятель на наше левое крыло, утолстив свое правое. Кутузов отрядил генерал-лейтенанта Тучкова 1-го на старую Смоленскую дорогу. Тучков стал и отстаивал… Храбрый, мужественный, он ни на минуту не забывал, что стоит перед Москвою, что дерется за Москву; что Москва, этот сердечный город империи, этот Иерусалим [3] Древней Руси, есть град заветный, град сорока сороков церквей и соборов с золочеными главами и куполами, со множеством крестов, несущихся воздушными городами под самое небо; град, красующийся на семи холмах, занимающий пространство целой области, заключающий в себе целые города, и знаменитый исторический Кремль, с его зубчатыми башнями, святыми воротами; град, где древние храмы от древних лет вмещают в себя сокровища верующих, священные опочивальни честных мощей угодников царя небесного и длинные ряды гробниц, вместилище целых поколений царственных владык земных; град, где сохранились еще терема узорочные и светлицы цариц и царевен русских; где иноземец глядит с любопытством на дворцы императорские (белые чертоги царей) и дивится палатам и садам родового боярства русского.

Генералу Тучкову даны войска: 3-й пехотный корпус, шесть донских полков с генералом Карповым и 7000 Московского ополчения с графом Марковым. Видите ли прекрасное расположение этих войск? Корпус Тучкова поставлен в четыре линии; высокий курган увенчан сильною батареею: донцы и ополчение скрыты в засаде. Они раскроют себя, ударив во фланг неприятелю, когда он, слишком самонадеянный, начнет обходить позицию слева.

Уж запылило в отдаленности. Поляки приближаются, страшные батареи ревут перед ними. Вся окрестность обстреляна. Ядра снуют по воздуху; картечи вихрятся. Но вот стальная река штыков и сабель, вот радужная лента уланских значков склоняются вправо… Неприятель намерен обходить к и вдруг (пишет Вентурини) высокий лес ожил и завыл бурею: 7000 русских бород высыпало из засады. С страшным криком, с самодельными пиками, с домашними топорами, они кидаются в неприятеля, как в чащу леса, и рубят людей, как дрова!..

Оставим Понятовского при его назначении на правом французском крыле, оставим его воевать с отдельным корпусом Тучкова и пойдем все влево, держась параллели с линиею нашей главной армии. На этом пути мы встречаем корпус герцога Абрантесского (Жюно), расположенный по лесам и местам закрытым. Только дым, приметный над лесами и перелесками, обличает присутствие утаенного войска. Видите ли, как этот дым, сперва выстреливаясь вверх струями, кудрявится и вьется между кудрей красных и желтых дерев, которых осень уже коснулась перстом своим. Еще далее, еще левее расположены дивизии Десекса и Кампана, 1-го корпуса маршала Даву. Эти дивизии схватились с войсками князя Багратиона и дерутся на опушке леса. Они опираются на 3-й корпус Нея, стоящего против войск Бороздина. Третий французский корпус рисуется эшелонами подивизионно. Спросите, кто это, в блестящем маршальском мундире, с воинственною осанкою, сидит на белой лошади подле 3-го корпуса? «Это лев, во гневе махающий гривою; это человек, питающийся огнем и порохом к это Ней!» Так скажут вам французы. Недалеко от него ожидает условного знака одна из его батарей.

Посмотрим еще вокруг себя. Вот 1-й корпус кавалерии генерала Нансути; он занимает пространство между войсками Нея и одним пехотным каре против сожженной деревни. Этот корпус (из двух дивизий кирасир, одной легкой кавалерии и бригады Виртембергиевой) бьется с полками кирасир русских, которые еще раз пытаются отнять позицию при деревне Семеновской. Какая картина! Реданты Семеновские на минуту захвачены французами. Кутузов тотчас велит поставить новую боковую батарею в 25 пушек. Она приведена в соединение с другими и, крестя поле, режет французов продольными выстрелами по фронту и в тыл. Ядра пронизывают ряды. Между тем реданты опять в руках русских, и вот Мюрат мчится впереди, и за ним целый разлив его кавалерии. Он наезжает прямо на реданты, а Голицын с кирасирами объезжает его прямо с боку и в тыл. Как они режутся! Какая теснота! Конница топчет раненых; трупы дробятся под колесами артиллерии. Живые конные стены сшибаются, трещат и, под грозным гулом пальбы, при страшных криках, среди лопающихся гранат, без памяти хлещутся палашами и саблями. И вот (я боюсь, чтобы вы не закричали ура!) наша конница расшибла французские эскадроны: они мешаются, кружатся, бегут. Один между ними не хочет бежать!.. Конь под ним крутится. Блестящий всадник кличет, машет саблею. «Ко мне, французы! ко мне!» Напрасно! Он окружен чужими. Палаш и сабля русские висят над воином в фантастических одеждах, его узнали: это он! Король Неаполитанский! Его ловят, хватают!.. Слышите ли радостный крик: «Он наш! он наш! Король в полону!» Ближняя пушка, разгоряченная пальбою, с страшным треском лопается, осколки и клинья летят дугами вверх, зарядный ящик вспыхивает, и черный клуб дыма с комами взбрызнутой земли застеняют от глаз все частные явления. к Чу! прислушайтесь! в лесу направо загремело.

Опять этот лес ожил, опять задымился… Но там нет русских, а там сражаются… Это вестфальцы: сквозь дым и пыль французы показались им чужими; они стреляют по своим! Оставим их в этом смятении и пойдем далее.

Вот здесь, в стороне, видите вы окареенный полк. Это 33-й линейный. Он поднял щетину штыков и дерется с нашею конницею. Кирасиры его и ее императорских величеств кидаются, напирают и жмут это несчастное каре. Но уже спешит, перебираясь чрез овраг, свернутый в колонну 48-й полк (из дивизии Фрияна); он торопится на выручку к 33-му; к Фрияновой же дивизии принадлежит и полк Испанский к Иосифа Наполеона. С роскошных долин Андалузии он перенесен каким-то волшебством на суровые поля подмосковные к и вот, одетый в белые мундиры, этот полк, ярко отличаясь от прочих, идет белою колонною по черным огаркам погорелой деревни.

Но что там подле самого окареенного 33-го полка? Какие-то стройные фигуры в блестящих мундирах. Это он! это опять король Неаполитанский. Он ускользнул из плена и очутился здесь. Рядом с ним престарелый храбрец генерал Фриян и генерал Бельяр, еще один свитский полковник и один из рассыльных ординарцев Наполеона. Все увлечены общим беспорядком, всех загнала сюда буря скачущих кирасир. Король и генералы торопятся спешиться и замыкают себя в каре. Видите ли вы целую конную колосистую крепость? Это батарея из 80-ти орудий. Шестьсот лошадей готовы двинуть и мчать вперед эти пушки.

Усмотрев всю важность позиции при деревне Семеновской, Наполеон поставил тут громадную батарею под начальством генерала Сорбье и назвал ее адскою! Он уверен был, что русские станут жестоко драться за деревню Семеновскую. И в самом деле, смотрите, смотрите! Русские в огромных массах несутся на этот заветный пункт. Но день погас. Красный клуб огня и дыма покатился по полю, и целая буря картечи засвистала навстречу наступающим. Нет мужества, которое могло бы идти против такого урагана! Отпорная сила батарей остановила наших. Но не ожидайте увидеть тыл их!.. Под самыми пушками французскими русские, при невозможности подвигаться вперед и с твердою решимостью не отступать назад, приросли к земле ногами, к как видно, что земля эта им родная! и падают, уничтожаемые неотразимым могуществом артиллерии. Однако ж, и в этих ужасных для нас обстоятельствах, некоторые из пушек французских вправо к сорваны наскоком кавалерии русской.

Пройдем скорее эту громоносную батарею Сорбье, эти метели картечи, эти сугробы мертвых и умирающих!.. Там, еще левее, поставлен корпус (2-й кавалерийский) генерала Коленкура. Блестящ и молод этот генерал! Число битв, в которых он находился, превышает число лет его жизни. Это брат человека, знакомого нам по Петербургу. В этом корпусе была одна дивизия кирасир, с которою Коленкур бросился на главный бастионный редут (люнет, или Раевского батарею), взъехал на редут и не съезжал уже более! Позади его войск стоит 4-й кавалерийский корпус генерала Латур-Мобурга. Боевой порядок в две линии. По правому крылу он сосед белого Испанского полка.

За 2-м кавалерийским корпусом (спускаясь все справа налево по линии) видим три дивизии пехоты из 4-го вице-короля Италиянского корпуса. Ближайшая к ним дивизия Жерара, другая Брусье, третья Морана; а там, насупротив батареи Раевского, толпится длинною колонною дивизия Клапареда. Во всех трех дивизиях первые бригады фрунтом, вторые в колоннах. Этим дивизиям жарко от корпусов Дохтурова и Остермана! Мы все идем влево и встречаемся с войсками Груши. Это 3-й кавалерийский корпус. Он в движении. Видите ли, как высоко взвиваются над ним облака пыли? Еще далее, еще левее, за речкою Колочею, которая, спрятавшись в свои крутые берега, бежит под пушками обеих линий, около Бородина поставлена дивизия Дельзона, подпертая батареею в 30 орудий! Ею командует Дантуар. Вы видите густой дым немного в стороне от Бородина: он вьется над этим войском и этою батареею. Наконец на закрайке левого французского крыла, гораздо левее Бородина, стоят на тучных немецких конях баварцы. Это дивизия Орнано. Против нее чернеет масса русской кавалерии Уварова.

Замечали ль вы, проходя по линии, там и там рассеянных русских мужиков с пиками и без пик, с топором за поясом, как будто вышедших на дело сельских работ? Безоружные, они втесняются в толпу вооруженных, ходят под бурею картечи и к вы видели к они нагибались, что-то подымали, уносили… Это 10000 смоленского ополчения. Распоряжаясь хозяйственно всеми частями битвы, Кутузов приказал смоленскому ополчению уносить раненых из-под пуль сражающихся, из-под копыт и колес конницы и артиллерии. И набожно, добросовестно исполняли смоленцы обязанность свою. Когда ядро визжало над их головою, они снимали шапку, говорили: «Господи, помилуй!», крестились и продолжали свое дело к великое, христианское дело помощи! Вы заметили, может быть, также телеги, расставленные огромными вагенбургами или тянущиеся цепью за нашею линиею. Это 12000 подвод, которые все он, все тот же хозяин, Кутузов, собрал для отвоза раненых. У французов этого не было; зато их раненые задыхались под мертвыми к и трупы их были растоптаны копытами, раздавлены колесами артиллерии.

Но возратимся на точку, с которой начали. Видите ли вы это возвышение перед деревнею Семеновскою?.. Всмотритесь в него. Это достопамятное место! Вон там на самом краю глубокого оврага, в простой серой шинели, в треугольной шляпе, один, без свиты, только с одним еще человеком, стоит всадник.

Недалеко перейдя за черту средних лет, он, кажется, еще пользуется лучшим здоровьем. Он невелик ростом, дороден, сложен плотно и, по привычке или с природы, имеет плечи немного вздернутые кверху; оттого шея кажется короткою. Голова его, видно, по уму, а не по росту, очень велика; лицо широкое. Цвет лица изжелта-бледноватый. Его волосы черные, гладкие; глаза иссера-голубоватые, обогнутые густыми бровями. Улыбка выказывает ряд прекрасных зубов. Он имел еще что-то прекрасное: это его полные, нежные руки, и, кажется, он любил дорожить этим мелочным преимуществом. Профиль его лица греческий. Его взгляд молния; но черты лица неподвижны, вид молчаливо-задумчив. Только две страсти ярко выражались на этом лице: радость и гнев. Он говорил, как будто все приказывал, отрывисто, сухо. Его речи, фразы сжатые, полные мысли, часто поэзии. Иногда в его разговоре, даже в произношении и поступках, проглядывал корсиканец. Теперь вы догадываетесь, о ком я говорю: это Наполеон! Он носил, и как-то по-своему, мундир одного из своих полков и шляпу трехгранную, низкую, какие нашивали до революции. По этой единственной шляпе и по оригинальной обрисовке его особы армия узнавала императора-полководца издалека. По этой шляпе и обрисовке, спустя 20 лет, когда однажды на одном из парижских театров являлись на сцене океан и скала, и на эту скалу взошел актер небольшого роста в треугольной шляпе, с скрещенными на груди руками, весь партер, все зрители лож вскочили с мест, закипели воспоминанием, и клики восторженных слились в одно: «Это он! Это он!» (c’est lai! c’est lai).

И это был точно он, там, вблизи Щевардинского редута, на возвышении достопамятном, в простой серой шинели (которую надевал в поле) и в своей приметной шляпе.

Теперь, видите ли, он сошел с лошади и, взяв под руку одного из генералов, которого называл своим рупором (слуховая труба у моряков), потому что он всегда верно повторял его слова, его приказания; другие называли его эхом Наполеона, к взяв под руку Бертье (ибо это был он), Наполеон, о чем-то с ним совещаясь, расхаживает по самому краю оврага. На этот раз при стоне поля Бородинского, заботливая нерешительность изображается на лице полководца. Замечаете ли вы поступь его, довольно мерную, но тяжелую? Это тяжелое ступанье по земле, которую он как будто хотел раздавить, замечали в нем издавна. И это-то подавало повод находить черту сравнения с апокалипсическим Аполлионом, которому народное предание придает также ноги крепкие, походку тяжелую. Эта же черта замечается и в описании Мамая, другого предводителя нашествия на Россию! Но обратимся к Наполеону бородинскому. Вот прискакал к нему стройный французский офицер, весь в порохе, лошадь в мыле. Это Готпуль (Hautpoul), посланный Неем за секурсом. На его донесение Наполеон отвечает нерешимостью. Он посматривает на Бертье, говорит с ним что-то вполголоса, советуется и все не решается… «Государь! к сказал присланный, к минуты дороги!.. По линиям разбегается молва, что Багратион бьет Нея!» к «Спешите! к сказал Наполеон, к к Клапареду, отведите дивизию его к Нею». Готпуль поворотил лошадь и мчится. Но припадок нерешительности возобновляется. Видите ли? Наполеон делает движение рукою, двадцать адъютантов летят и ворочают посланного. Опять советуются с Бертье и вместо Клапареда велят вести к Нею Фрияна. Французские тактики говорят: «Наполеон, поддавшись раздумью, упустил роковую 1/4 часа и упустил много!..» Ему бы самому (так, как он то сделал позже, и тогда было уже поздно!) помчаться к редантам и магическим появлением своим удвоить силу своих! Он не сделал этого! Однако ж он участвует в переходах боя, в порывистом наезде кавалерии, участвует. издалека! Смотрите! Он весь превратился в зрение и (что это значит?).

Видите? Видите? Наполеон захлопал в ладоши, Наполеон аплодирует? Король Неаполитанский помчался на реданты. Наполеон увидел его и захлопал. Король атакует, император аплодирует: «Ils у» ont, ils у» ont: ils у sont!»[4] к восклицает, Наполеон и приказывает подать себе (a caisse d’ordonnance) ящик с крестами. Награды сыплются на храбрых. Так орлиным взором следит он за роковыми переходами сражения, которое сам назвал исполинским.

Теперь перенесемся мысленно на противоположную высоту, соседственную с курганом Горецким. Ее легко отыскать у корпуса Дохтурова. Там также есть человек замечательный. Он все на той же маленькой лошадке: все в той же, как мы уже описали, одежде. Он окружен множеством офицеров, которых беспрестанно рассылает с приказаниями. Одни скачут от него, другие к нему.

Он спокоен, совершенно спокоен, видит одним глазом, а глядит в оба, хозяйственно распоряжается битвою; иногда весело потирает рука об руку (это его привычка) и по временам разговаривает с окружающими, но чаще молчит и наблюдает. Это Кутузов. К нему подъезжают генералы. Остановимся на одном. Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на эфесе шпаги горит крупный алмаз. Но дороже всех алмазов слова, вырезанные на этой достопамятной шпаге. На ней написано: «Спасителю Бухареста!» Благодарный народ поднес этот трофей победителю при Обилейшти. Средний рост, ширина в плечах, грудь высокая, холмистая, черты лица, обличающие происхождение сербское: вот приметы генерала приятной наружности, тогда еще в средних летах. Довольно большой сербский нос не портил лица его, продолговато-округлого, веселого, открытого. Русые волосы легко оттеняли чело, слегка прочеркнутое морщинами. Очерк голубых глаз был продолговатый, что придавало им особенную приятность. Улыбка скрашивала губы узкие, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нем могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир!.. Бодрый, говорливый (таков он всегда бывал в сражении), он разъезжал на поле смерти, как в своем домашнем парке: заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, еще спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами. «Стой, ребята, не шевелись! дерись, где стоишь! Я далеко уезжал назад: нет приюта, нет спасения! Везде долетают ядра, везде бьет! В этом сражении трусу нет места!» Солдаты любовались такими выходками и бодрым видом генерала, которого знали еще с италиянских походов. «Тут все в беспорядке!» к говорили ему, указывая на разбитые колонны. «Бог мой! (его привычное слово), я люблю это: порядок в беспорядке!» к повторял он протяжно, как будто нараспев. Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей, он не смущался: переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху. Французы называли его русским Баярдом; у нас, за удальство, немного щеголеватое, сравнивали его с французским Мюратом. И он не уступал в храбрости обоим! Один из самых неустрашимых генералов, А. П. Ермолов, писал к нему: «Чтобы быть везде при вашем превосходительстве, надобно иметь запасную жизнь». Это был генерал Милорадович! Вызываемый на служение отечеству нарочными письмами прежнего главнокомандующего Барклая-де-Толли, он за два дня перед великим сражением, с суворовскою быстротою привел или, лучше сказать, привез из Калуги 15000 набранных им войск.

Другой, подъехавший к главнокомандующему, был росту высокого, лет, приближавшихся к средним. Это был мужчина сухощавый, с темными, несколько кудреватыми волосами, с орлиным носом, с темно-голубыми глазами, в которых мелькала задумчивость, чаще рассеянность. Важные, резкие черты отличали его смуглое, значительное лицо, по которому можно было отгадать характер самостоятельный [5]. На этом лице, воинственно-красивом, приметны следы какого-то внутреннего томления: это следы недавней болезни! Звук трубы военной поднял генерала с одра и ринул его прямо в битву. Осанка и приемы обличали в нем человека высшей аристократии, но в одежде был он небрежен, лошадь имел простую. Он носил в сражении очки, в руке держал нагайку; бурка или шинель свешивалась с плеча его. Отвага не раз увлекала его за пределы всякого благоразумия. Часто, видя отстающего солдата, он замахивался нагайкою, солдат на него оглядывался, и что ж?.. Оказывалось, что он понукал вперед французского стрелка!.. Обманутый зрением, привычною рассеянностию, а еще более врожденною запальчивостию, он миновал своих и заезжал в линию стрелков французских, хозяйничая у неприятеля, как дома. Он командовал под Витебском и велел удерживать один важный пункт. Долго крепились наши; наконец, к нему прислан адъютант, с словами: «Неприятель одолевает; что прикажете делать?» Понимая всю важность удерживаемого пункта, он отвечает не обинуясь: «Стоять и умирать!» Это был граф Остерман! Он командовал корпусом в Бородинском сражении. Беспрерывный прилив и отлив лиц и мундиров происходил около главнокомандующего. Физиономия окружавшей его толпы беспрестанно изменялась.

И вот подскакал какой-то стройный гвардейский адъютант, с легкими рябинами на лице; левою сдержал коня, правою приподнял фуражку и, наклонясь к самому лицу Главнокомандующего, доложил о чем-то тихо и стал наряду с другими. На лице Кутузова мелькнуло легкое сомнение. Но, после минутной задумчивости, он просиял, оборотился к своим, снял фуражку, перекрестился и сказал громко: «Мне донесли, что король Неаполитанский взят в плен!» к прибавил: «Надобно подождать подтверждения». Вот подъезжают два казака и между ними кто-то на маленьком крестьянском коньке (которых французы называли коньяк); этот кто-то малорослый, тучный, конечно, не сановитый король Неаполитанский! Это генерал Бонами. В порыве отчаянной храбрости, впереди 30-го линейного полка, он вскочил на большой редут и взят в плен, покрытый ранами. Солдаты, изумленные такою храбростью, почтили его, ошибкою, названием Мюрата. И вот он, в страшном растрепе, подъезжает, пошатываясь то на ту, то на другую сторону от ран или какой другой причины. «Доктора!» к закричал Кутузов и, сказав несколько слов с пленным, велел его перевязать. Под мундиром французского храбреца нашли две фуфайки, а под ними к все тело, исцарапанное штыками. Раны были легки, но многочисленны: их насчитывали более 20-ти.

Кутузов остается все на том же месте. К нему, как к центру, стекаются все нити, все радиусы. Подле него стоят длинные пушки, готовые заговорить. Далее и ниже выставлены еще пушки, которые иногда палят и распугивают толпы французов в Бородине. Красные космы пламени вырываются оттуда из-за дыма. Бородино горит! Люди, с высоты кажущиеся маленькими, шевелятся между распадающихся домов и лопающихся гранат. И так два вождя стояли на двух возвышениях. Оба по положению своему были выше всего, что совершалось под ними! Две воли сильные, две мысли могучие встречались между собою, останавливались, мерили одна другую и потом схватывались и вступали в борьбу небывалую. Движение 300 000 воинов, гром 1600 орудий к бой, какого не видала земля русская после побоища Задонского, к были только более или менее близкими развитиями встречи и борьбы этих двух властительных мыслей.

Но пора докончить общее обозрение. Вы видели Наполеона. Он один, с ним только Бертье; немного поодаль за ним, на площадке, взрытой ядрами и гранатами русскими, стоят офицеры его главного штаба.

Несколько правее от этого достопамятного места вы видите дивизию молодой гвардии под начальством генерала Роге. Она в движении, она идет поддержать дивизию генерала Фрияна, который и сам, помните, в главах ваших замкнулся в каре с королем и другим генералом. Там, еще далее, у двух холмов, ограничивающих даль, синеют длинные линии, целый лес железа и стали! Это императорская гвардия! к последний резерв французский! Отсюда вы легко можете увидеть изгибы (новой) Смоленской дороги, по которой пришла французская армия и по которой теперь тянутся артиллерийские резервы, парки, толпы отсталых, и все это пылит воздух, как будто идет другая армия.

Еще далее, почти на краю горизонта, за двумя округленными холмами, рисуются колокольни Колоцкого монастыря, где Наполеон учредил подвижной госпиталь со всеми снадобьями для больных и раненых. Перенесите теперь то, что мы видели и записали, перенесите с бумаги на холст, размалюйте ваши смелые очерки широкою кистью к и вы будете иметь ряд картин, соответственных ряду моментов Бородинской битвы.

Часть вторая

Вступление к описанию Бородинского сражения

Мы отметили на плане деревни по категориям, по разрядам, так сказать, по семействам. К первому разряду принадлежат деревни, облегающие наше правое и французское левое крыло; ко второму к сгруппированные около французского правого и нашего левого крыла, а к третьему, по ту и другую сторону Колочи, приуроченные к нашему и неприятельскому центру. Семеновское к место роковое и славное! к должно отличаться в семействе деревень и селений, прилегающих к левому крылу.

Выясняя для себя более и более картину битвы Бородинской, обставьте замеченные деревни и поименованные при них урочища к берега Колочи, Войни, Стонца, Огника; оврагов: Горецкого, Семеновского, Шевардинского и проч. к Обставьте их войсками, руководствуясь прекрасным описанием и планом Д. П. Бутурлина, и вы будете уже иметь две трети из целого, валового

понятия о битве Бородинской. Узнав, где стояли и кто где стоял, вам останется только узнать, что делали.

Итак, остальная часть состоять будет в объяснении переходов (так сказать, переливов одного протяжного звука) в обрисовке фаз, видов, эпох самого сражения. Узнав места, лица и действия, вы узнаете все.

Попытаемся ж сказать по одному слову о каждом из этих переходов и пронять их общею нитью хотя беглого, летучего рассказа.

Эти переходы, при всей своей неуловимости в их частных подробностях, подходят также, в своем общем объеме, под три категории. Бои, троекратно возобновлявшиеся за реданты Семеновские, атака Бородина и взятие большого люнета, составляют эти три категории. Война Тучкова 1-го, командира отдельного корпуса, есть четвертое действие кровавого драматического представления на поле Бородинском.

Потеря редантов и высот, которые защищал храбрый Тучков; вторичное взятие люнета; выезд Уварова против левого крыла французов и частные распоряжения Кутузова и Наполеона составляют второй ряд явлений, сопровождавшихся, как и прежние, непрерывным громом артиллерии и блестящими, часто разрушительными, выездами обеих армий кавалерии. О действиях бородинской артиллерии можно сказать одно и одним словом: во все продолжение битвы я слышал беспрерывный батальный огонь из пушек. Батальный или беглый ружейный огонь исчезал в пушечном в этой баталии пушек. Пройдем нить происшествий. В продолжение ночи с 25-го на 26-е французские саперы рылись кротами в нашей русской земле: делали эполементы; топоры стучали в глуши ночной: строили мосты на Колочи.

Армия французская состояла из 11 корпусов. Из них 8 сгустились вдоль нашего левого крыла. Это была огромная, плотная масса, которую новый Эпаминонд хотел обрушить на левое наше крыло. Ею-то, как могучим тараном, готовился он бить нас по крылу, слегка защищенному.

Наши генералы с их корпусами стояли так, или почти так: Баговут и граф Остерман от Московской дороги (смотря на Смоленск) направо над изгибистою Колочею, Дохтуров возле Остермана к от большой дороги до большой батареи, второй за Горецким курганом, называвшейся его именем или именем его корпуса[6], Раевский после Дохтурова: правым плечом у люнета, а левым у Семеновского. Бороздин и граф Воронцов (оба с гренадерами) назначались к защите редантов Семеновских: войска их правым плечом трогали Семеновское, левым упирались в лес. На крайней оконечности левого крыла ратовал и богатырствовал Тучков 1-й. Но ему, этому грозно выказавшемуся Тучкову, надлежало бы исчезнуть, пропасть, затаиться, не стоять на страже, но сторожить. По примеру прародителей наших, славян, Тучкову с его 3-м корпусом надлежало залечь где-нибудь в лесу в кустах, в траве, притаить дух и стеречь… Таково было намерение Кутузова! Он хотел употребить военную хитрость, сделать засаду. Он распорядился, чтоб Тучков 1-й с 3-м корпусом и граф Марков с 7000 ополчения засели, скрылись за курганом близ Утицы и ударили бы неожиданно во фланг и в тыл, когда неприятель станет обходить нас по старой Смоленской дороге. Так было сказано, но не так сделано. Генерал Бенигсен, не вполне уведомленный о намерении Главнокомандующего, выставил войско наружу и тем нарушил тайну засады. Кутузов хотел, может быть, и смог бы обмануть Наполеона; но зоркий глаз Наполеона видел также далеко: он угадал перемещение Тучкова по бивачным огням, угадал и взял свои меры: Понятовскому предписано не обходить Тучкова, а сражаться с ним!

Гвардия составляла резерв к за Дохтуровым и Раевским. За каждым корпусом пехоты стоял корпус кавалерии. Сам Кутузов, с своим штабом, находился при войсках Дохтурова у большой дороги к на видном месте. Начальник всей артиллерии к граф Кутайсов. При Главнокомандующем находился знаменитый генерал Бенигсен. Барклай и Багратион командовали обеими западными армиями, 1-ю и 2-ю, а Милорадович правым крылом. Кутузов был военачальником всех войск.

С французской стороны, сколько известно, сделаны следующие предположения: Понятовский должен был идти по старой Смоленской дороге и, взойдя на одну высоту с редантами Семеновскими, принять вправо для обхода левого крыла русского. Впоследствии, как мы сказали, ему приказано не обходить, а сражаться с корпусом Тучкова.

Даву и Ней имели приказание штурмовать три реданта, на долю вице-короля оставлены Бородино и большой люнет. Наполеон надеялся сорвать реданты, оттеснить наши войска и сбить их за большую дорогу, овладев ею. Короче, он хотел загнать нашу армию в угол, составляемый Колочею при впадении ее в реку Москву. Намерение дерзкое! Прижав таким образом армию в тесное место, он думал отрезать ее от Москвы и полуденной России и заставить положить ружье. Навести большое число войск на меньшее, рассечь нашу армию надвое и бить по частям: вот замысел Наполеона, возможный по расчетам тактики, но трудный в приложении к делу!

Ночные распоряжения неприятеля открылись, когда ободняло. Кутузов, с высокого места, где стоял хозяином, увидел огромные массы пехоты и кавалерии, расставленные против редантов Семеновских. Хвосты колонн терялись в лесу и чрез этот оптический обман представляли армию бесконечную!.. Это столпление войск на правом крыле неприятельском подало мысль послать Баговута с правого на левое крыло наше.

Начнем сначала и постараемся означить эпохи по часам, сколько то возможно. Сражение открылось в 6 часов утра.

120 орудий загремели со стороны французов. Когда боевые колонны неприятельские во множестве стали видны в поле, было уже 7 часов утра. Неприятель обставил все высоты ужасным количеством артиллерии. Пальба его могла вредить более нашей: он, как зачинщик, действовал откуда и как хотел и действовал концентрически (сосредоточенно); мы, как ответчики; действовали, как позволяло местоположение, и потому часто разобщенно, эксцентрически. Первый выступ французов был следующий: Понятовский шел около большого леса на Утицу. Даву вдоль через лес. Две громадных батареи потянулись прямо на позицию, чтоб бить по редантам. Маршалы Даву и Ней воюют у этих окопов.

Головы колонн их то выказываются, то прячутся в лес, не вытерпливая пальбы нашей. Наконец, нападение на реданты начинается: французы бегут в промежутки, чтоб захватить их с тылу. Сводные гренадерские батальоны графа Воронцова отстаивают свои батареи. Но усилиям гренадер не устоять против превосходной силы! Маршалы овладели всеми тремя редантами, а генерал Дюфур захватил Семеновское. И тогда было 9, иные говорят 10 часов утра. Некоторые (это любимое мнение французов), поверившие на слово хвастливому 18-му бюллетеню Наполеона, полагают и хотят уверить, что в 9 или 10 часов утра мы были в величайшей опасности, что линия наша разрезана, судьба сражения висела на волоске и проч. и проч. Помня ход сражения и быв свидетелем духа и мужества наших, я не могу согласиться в мнении, изложенном выше. О потере редантов Семеновских можно сказать то же, что Кутузов сказал о потере Москвы, они не составили бы потери сражения. Но скажут: «Армия могла быть разрезана, линия изломана и проч. и проч.». Отвечаю: опыт показывает, что линия русская, пробитая, разрезанная, изломанная, все еще дерется. В первом периоде сражения несколько конных полков французских вдруг заскакали в тыл 6-му и 7-му корпусам. Линия казалась разорванною, но полки Дохтурова и Раевского нисколько не смешались: им пришла самая простая, естественная мысль: «Неприятель сзади, выворотимся наизнанку, станем бить по передним с передних, по задним с задних фасов». И, развернув эти фасы, они открыли такой огонь, что неприятель, неистово-опрометчивый в своих наскоках, сам не знал, что с собою делать! И один ли этот случай в продолжении Бородинского сражения? Около 4-х часов пополудни я находился за последним резервом, где перевязывали раненых. Я проводил раненого брата и был свидетелем, как пилили ногу Алексею Николаевичу Бахметьеву. Вдруг видим вестфальцев. Огромные, как старинные богатыри, они выехали из лесу, их было немного к и стали. На вопрос «что вам надобно?» неприятельские воины, еще непленные, отвечали: «Мы ищем короля Неаполитанского, он должен быть здесь». Разумеется, их взяли, как баранов. Разрезать линию русскую можно, и бить русских можно, но разбить и покорить мудрено! Я как теперь помню поле, которое тянулось от Брина к Аустерлицу. Оно усеяно было обломками линии к колоннами разобщенными, раздвинутыми, гонимыми. Но эти колонны наши с утра до вечера дрались и не поддавались, клали головы, не думая положить ружье!

Одну, как теперь вижу, бьют, другая, пользуясь минутою, продирается вперед; налягут на ту, третья подвигается; и так все волновалось, мешалось и дралось! подобное было и у редантов Семеновских!..

Подоспел Бороздин, генерал-лейтенант с гренадерами 2-й дивизии, примчался, Коновницын, и первый к реданты, а последний к Семеновское отбили.

Маршалы, подкрепясь дивизиями Нансути и Латур-Мобура, опять завладели редантами и опять выбиты из них дивизиею Коновницына. В это время показывается 8-й корпус Жюно, и Ней отсылает его к Понятовскому с поручением действовать на промежуток (между корпусом Тучкова и левым крылом главной линии), не довольно защищенной. Граф Воронцов ранен; маршалы водят на реданты, одну за другой, дивизии Кампана, Дессекса,

Фрияна, прибывшего позднее, Ледрю, Маршана, Разу и корпуса кавалерии. На левом крыле генерал Тучков 1-й оттеснен, оттесняет и смертельно ранен. Его атаковали дивизии: Заиончика, Княжевича и конница генерала Себастиани. С нашей стороны лес на старой Смоленской дороге и сказанный выше промежуток храбро защищал с стрелками князь Шаховской. Сражение, затихая и возгораясь, продолжается у редантов и за реданты. Тучков 4-й убит при среднем. Мюрат с целою громадою конницы наехал прямо на окопы; князь Голицын объехал его сбоку. Рубка ужасная! Все это деялось еще до полудня. Неприятель приутих. Тишина перед бурею!!!

Раздражаясь неудачами, Наполеон сосредоточивает 400 пушек и много пехоты, много кавалерии. С нашей стороны выдвинуты резервы и перед ними тянутся 300 орудий.

Все это на левом крыле, все перед теми же роковыми редантами!

Французы дерутся жестоко, дерутся отчаянно, 700 пушек гремят на одной квадратной версте; бой кипит; спорные окопы облиты кровью, переходят из рук в руки и… остаются за неприятелем!

Тогда раздается повсеместное «ура!» на линии русской, сам Багратион ведет свое левое крыло в штыки. Бой неимоверный! Люди олютели; пушки лопались от разгорячения; зарядные ящики взлетают на воздух. Кони без седоков ржут и бегают оседланными табунами. Все было кровь и сеча в огненной атмосфере этого сражения. Багратион ранен. Стадо остается без пастыря; но Коновнидын собирает войска, это было уже в 1-м часу дня, и уводит на высоты, построив их между Семеновским каре Измайловского и Литовского полков, к которым Васильчиков пристроил остатки своей и Неверовского дивизий.

Тут же собрались остатки дивизий Воронцова и принца Мекленбургского. Измайловский и Литовский полки, став эшелонами в каре, отражают тяжелый натиск железных людей (gens de fer): так называл Наполеон своих кирасир; а кирасиры Бороздина (генерал-майора) и Кретова удачною атакою сгоняют с поля неприятеля, расстроенного батальным огнем гвардейских каре. Чтоб дать лучшее понятие о троекратном приступе маршалов к редантам, я прилагаю самую краткую записку, из которой можно увидеть последовательный ход предприятий у редантов Семеновских.

Первое нападение (на реданты) маршалов

Между 6-м и 7-м часами утра войска Наполеоновы на обоих крылах начали вступать в сражение.

Главные силы направлены к редантам Семеновским. Маршал Даву изготовил к атаке две дивизии: Кампана и Дессекса, пустя впереди их батареи. Намерение было: прокравшись чрез леса, ударить на реданты с тылу. Переход через лес представлял много препятствий. Наконец войска вышли, кинулись на реданты и овладели одним. Но гренадеры Воронцова и дивизия 27-я Неверовского выбили неприятеля.

Наполеон усугубляет силы присоединением Нея к Даву. Дивизия Ледрю идет впереди, Маршан и Разу с своими за нею. 8-й корпус Жюно, из вестфальцев, следует за 3-м. Туда же и Мюрат направляет: Пансути (1-й кавал. кор.), Монбрена (2-й кавал. кор.) и Латур-Мобура (4-й кавал. кор.) вслед за маршалами. Разумеется, все, что ни делалось, делалось с разрешения или приказа самого Наполеона.

Князь Багратион, видя массы неприятельские, спешит подкрепить свое левое крыло. У Тучкова 1-го взята 3-я дивизия Коновницына. 2-я кирасирская выдвинута перед дер. Семеновскою. Кутузов, с тою же заботливостью о левом крыле, присылает в подмогу ему три кирасирских полка и 8 орудий конной гвардейской артиллерии с полковником Козеным. И вслед за этими отряжены туда же полки Измайловский и Литовский, покрывшие себя славою. И 2-й пехотный корпус (Баговута) переведен также на левое крыло.

Но все это не помешало трем французским дивизиям, Кампана, Дессекса и Ледрю, подступить и кинуться на реданты и завладеть одним. Сводные гренадеры идут драться за свой окоп. Граф Сиверс подводит полки: Новороссийский драгунский, Ахтырский гусарский и Литовский уланский, да несколько конных орудий, и неприятель выбит и гоним. Дивизия Маршана и бригада Бермана поддерживают своих. Тут граф Воронцов ранен.

Второе нападение маршалов на реданты

Наполеон велит, и маршалы опять приступают к редантам. Дивизия (27) Неверовского несколько раз их отражает. Дорохов, с конницею, рубит и врубается. Но все-таки французы овладевают укреплениями между 10-м и 11-м часами утра. Генерал Дюфур взял деревню Семеновскую. Но Коновницын и Бороздин лишают всех успехов неприятеля. Тогда Ней, пустив вперед дивизию Разу с корпусами Нансути и Латур-Мобура, идет и берет реданты. Но Коновницын наступает и отнимает.

Третье нападение маршалов

Колонны неприятельские роились в поле, 400 орудий покровительствовали им. Картечь наших 300 пушек не могла остановить их. Они падали, сжимались и шли! Тогда Багратион ведет все левое крыло в штыки. Сшиблись, освирепели и дрались до упаду! Багратион ранен. Реданты в руках французов. Нансути и Латур несутся, чтобы отсечь левое крыло от средины главной линии нашей.

Каре гвардейские отражают атаку. Бороздин и Кретов, уже раненный, с полками громких имен: Екатеринославским и Орденским кирасирскими, прогоняют тучи неприятельской кавалерии за овраг. Кончились атаки маршалов, и позднее один Ней, исполняя мысль Наполеона, с двумя корпусами пехоты и двумя кавалерии, повел свою огромную атаку на середину нашей линии. Наши колонны встретились, сшиблись и дрались с Неем отчаянно.

Между тем, отражаемый на левом крыле, и это было уже около 2-го часа пополудни, неприятель, неутомимый в предприятиях, потянулся против нашего центра. Вице-король выслал, с своей стороны, большие силы и, чрез совокупную атаку, захвачен большой люнет, важнейший пункт центра. Ермолов и Кутайсов, понимая всю важность серединного пункта, в котором вице-король хотел прорвать нашу линию, понимая всю опасность положения русской армии, не стерпели потери и, взяв один батальон Уфимского полка, идут и отбивают люнет. Генерал Бонами, захвативший укрепление, сам захвачен. Вице-король отвел войска, но навел выстрелы многочисленной артиллерии. Батареи стрелялись с батареями несколько часов сряду. Это был истинный поединок батарей! Желая отвлечь избыток сил неприятельских от левого крыла нашего, что, может быть, должно бы было сделать еще накануне, Кутузов посылает Уварова с своего правого крыла атаковать левое крыло французское. Атака эта не произвела ничего решительного в частном, но последствия ее были весьма важны для целого. Критическая минута выиграна! Наполеон задумался: наше левое крыло вздохнуло! Вице-король, отвлеченный на минуту выездом Уварова, спешит опять к своему месту, соединяет огромные силы и батареи против нашего центра, идет и берет большой люнет. Этот полудержавный воин, сам, с своим штабом, со шпагою в руках, вошел в укрепление, которому предлагал сдачу, нашими отвергнутую. Люнет в другой раз остается за французами; но войска наши: дивизии Капцевича, Бахметьева 2-го, Бахметьева 1-го и остатки дивизий Паскевича и Лихачева стоят за Горецким оврагом целы и готовы к бою. Милорадович заменяет Дохтурова, посланного командовать вместо Багратиона, делает приличный обстоятельствам поворот на оси и устраивает, на картечный выстрел, батареи, которые режут продольно потерянный люнет и толпящиеся около него войска французские. Многие и, с первого взгляда, как будто дельно пеняют Наполеону, почему не подкрепил он частных усилий маршалов всеми силами своей гвардии? Конечно, свежие 25 000 могли бы наделать много шуму; но что же осталось бы тогда у Наполеона? Ровно ничего! Пустив гвардию, он бросил бы в роковую чашу судеб последнюю свою лепту. У нас после дела осталось еще не участвовавших в деле 11 батальонов и 6 артиллерийских рот; наши казаки (более 10000) с своим знаменитым атаманом были еще свежи и бодры; в наших двух ополчениях (Московское и Смоленское) можно было насчитать до 20 000. Если бы все это с разных сторон, с одним кличем: «Москва и Россия!» кинулось в общую сечу, бог знает, на чью сторону склонились бы весы правды? Всего вероятнее, могло случиться, что к Москве не дошли бы ни французы, ни русские, а явились бы, под стенами столицы, обломки двух армий, в толпах, пестрых составом и вооружением. Обе армии, если б дошло до крайности, могли разложиться. Но потеря армии, потеря великая, еще не составила бы потери России, которая могла дать новую армию. И, отступая, мы сближались с нашими средствами, к нашим резервам; а Наполеон?! Пусти он свою гвардию, и сгори эта гвардия в общем разгаре Бородинского пожара, с чем дошел бы он до Москвы и на что мог бы опереться при своих предложениях о мире? Не знаю, что после этого должно сделать: порицать ли Наполеона за его нерешительность или хвалить за благоразумное сбережение резервов. По крайней мере Кутузов в своем приказе накануне Бородина говорит: «Генерал, умевший сберечь свои резервы, еще не побежден!» Не подслушал ли Наполеон этих слов мудрого старца?

И вот уже 4 часа пополудни!..

В это время Наполеон, производя лично обозрение линий, направляет удар на наш фронт (Une charge de front). Его кавалерия, большею частию латники, несется на нашу пехоту, к и отбита.

В 5 часов пополудни

Все наши реданты и большой люнет решительно и уже не в первый раз захвачены. Французы синим шарфом опоясали позицию от Утицы через Семеновское. Но две массы русских войск еще целы: одна на высотах Семеновских, другая за курганом Горецким.

Барклай и Бенигсен, прискакав еще прежде на место разгрома, загнули наше левое крыло крюком, уперли его в лес, таивший в себе ополчение, и тем усилились и обезопасились от дальнейших обходов и новых покушений Нея. А Ней, пока все это происходит, отправляется добывать себе титул князя Москворецкого [7] и, в намерении загнать наших в Москву-реку, берет с собой все, что ни находит под рукою справа и слева. Он успел, как говорили, сосредоточить шестьдесят батальонов пехоты и более 100 эскадронов кавалерии, со множеством пушек. С этою массою, огромною, как иная армия, направляется он на центральную нашу батарею, грозя разрезать армию пополам. Не та ли это атака, о которой Наполеон в 18-м бюллетене говорит: «Император велел повести атаку правым крылом на фронте: сим движением отняли мы 3/4 поля у неприятеля». Войска Нея и наши, уже бежавшие к ним навстречу, сшиблись и расшиблись. Смешанные толпы боролись, резались, уничтожались… Такое взаимное разрушение продолжалось около двух часов.

Уже было 6 часов вечера

Есть люди, которые стараются доказать, что сражение Бородинское притихло, зачахло, даже, как они выражаются, «замерло» еще в 4 часа пополудни. С того же времени до 9-ти вечера (целых 5 часов!) продолжалась только пушечная пальба. На это да позволено будет сделать несколько вопросов: что ж делали войска, если действовали одни батареи? Что ж делал Наполеон? Согласимся с теми, которые говорят, будто с утра стоял он (в положении бесстрастном), скрестя руки на груди. Но они же сами соглашаются со всеми другими, что в 4 часа пополудни он (Наполеон) лично выехал на линию и обозревал положение дел. Продолжаем вопросы: к чему ж был этот выезд? К чему это обозрение? Разве он выехал для того, чтобы кончить, а не продолжать? Тогда как сам [8] хотел даже повторить сражение! Если Наполеон (этот оборотливый, деятельный, пылкий воин) не делал ничего, то что ж делали наши? Ужели, под воздушным поединком батарей, полки и дивизии стояли спустя ружья? Нет! Всякий, кто действительно был и варился в кипятке Бородинского сражения, согласится, что не только 5 часов (от 4-х до 9-ти вечера), но и 5-ти часовых четвертей не было совершенно праздного времени в битве, где дрались почти без передышки. Иначе откуда последовала бы такая огромная, с обеих сторон, потеря в людях?.. И зачем Наполеону вдруг прекратить линейное сражение (кроме артиллерии) именно тогда (в 4 часа пополудни), когда он оттеснил (польскими войсками) корпус Тучкова 1-го, овладел через посредство маршалов всеми (так дорого стоившими) редантами Семеновскими, обеспечился на счет левого своего крыла (после попытки Уварова) и имел за собою наш центральный люнет? Наполеон был человек нрава крутого и не имел, кажется, обычая так великодушно останавливаться среди успехов, хотя и не дешево купленных.

Из свода этих вопросов само собою следует, что сражение, в котором умирали тысячи, и после 4-х часов за полдень не замирало и не замерло, а продолжалось, разумеется, с большим или меньшим напором с той или другой стороны. Наполеон и Кутузов не уставали соображать, не переставали действовать. Наполеон направлял атаку (charge de front) серединную. Ней двигался с огромными силами. А что делал Кутузов? Полководцы встретились на одной мысли. Каждый метил своему противнику в грудь!.. Кутузов (и это было позже 4-х часов пополудни), усмотрев, что пехота французская стянута на крылья, а центр неприятеля разжидел и состоял из одной почти кавалерии, предпринял нанести удар на этот центр и нарядил несколько полков пехоты (менее пострадавшей из полков гвардейских) и часть кавалерии для этого дела. Наполеон понял опасность такого предприятия и решился двинуть вперед часть молодой гвардии. Удайся это движение, Кутузов превратил бы свое положение оборонительное в наступательное. Он уже и сделал было попытку к этому, выслав Уварова, которому велел сказать: «Напасть и пропасть, если необходимо!» В то же время к Дохтурову на левое крыло послал своеручную записку карандашом: «Стоять до последней крайности!» Из таких распоряжений, твердых, решительных, видно, что сражение Бородинское было битва на жизнь или на смерть и что прекратить ее могло только одно наступление ночи. Отчего ж иные пишут: «С 4-х часов пополудни вообще видно было всеобщее изнеможение: выстрелы час от часу редели, и битва замирала»? А между тем сами же говорят далее: «Ночь прекратила сражение; оно кончилось в 9 часов вечера». Я, с своей стороны, никак не мог решиться у 15часового сражения Бородинского похитить пять часов великих пожертвований и славы! В доказательство, что схватки, и схватки сильные, происходили на линии уже на исходе дня, я предлагаю взглянуть в книгу Любенкова[9]. Сказав: «Уже вечерело», к он продолжает: «Густая колонна французских гренадер, до 5000 с красными распущенными знаменами, музыкою и барабанным боем, как черная громовая туча, неслась прямо на нас. Казалось, ей велено погибнуть или взять нашу батарею». Таких явлений не бывает, когда сражение замерло!

Около 7-го часа вечера сражение, может быть, за общим изнуром сражающихся, мало-помалу ослабевало, но батареи еще гремели и громили. Под вечер Мюрат делает большую кавалерийскую атаку: это последняя вспышка догоравшего пожара к и французы занимают лес за Семеновским, откуда выбиты финляндцами. Настало 9 часов вечера, и не стало сражения Бородинского! Оно продолжалось 15 часов. Это сражение было генеральное и генеральское.

Механизм этой огромной битвы был самый простой. Наполеон нападал, мы отражали. Нападение, отражение; опять нападение, опять отражение к вот и все!

Со стороны французов к порывы и сила; со стороны русских к стойкость и мужество. Об этой битве можно сказать почти то же, что Веллингтон позднее сказал о битве при Ватерлоо: «Наполеон шел просто, по-старинному и разбит просто… по-старинному!» Мы только должны поставить вместо слова «разбит» другое: «отбит», и будет верно.

О Кутузове можно сказать то же, что древние говорили о своем Зевсе: «Разбросав все свои громы в сражении с Титанами, он отражал неприятеля терпением!» О Наполеоне должно сказать его же собственными словами: «Роковое определение судеб увлекало его!..»

Я хотел было описать Бородинское сражение по часам, но слишком разнообразные показания о ходе его не дозволили этого сделать. Всякий описывал с своей точки зрения, всякий рассказывал по-своему. Я сделал, что мог, согласив несогласных и приведя все по возможности в одну картину. Все писатели по крайней мере мне известные, о битве Бородинской соглашаются беспрекословно только в одном, что к половине дня неприятель приутих и вслед за тем выдвинул 400 пушек и усугубил жар нападения. В других частях описания одни с другими не согласны. Чтоб уяснить дело и представить в самых простых формах, в самом малом объеме, в нескольких строках главные виды Бородинского сражения, я помещаю здесь еще одну уцелевшую в бумагах моих выписку.

Густой лес, на нашем левом крыле, стал за своих и препятствовал быстроте наступления неприятельского; но в 7 часов утра главные силы его выказались боевыми колоннами. Понятовский идет в обход на старую Смоленскую дорогу. Маршалы (Ней и Даву) атакуют со 130 орудиями. Сводные гренадерские баталионы отстаивают батареи. Граф Воронцов ранен. Генерал-лейтенант Тучков отбрасывает поляков от старой Смоленской дороги и смертельно ранен. Неприятель захватывает реданты, Коновницын отбивает их назад. Тучков 4-й убит. Князь Голицын с кирасирами врубается во французскую конницу.

Полдень

Неприятель приутих. Но вскоре явился с 400 пушками и новыми силами. С нашей стороны подвинули резервы и 300 пушек. Картина ужасная, бой ужасный! По жесточайшей пальбе все наше левое крыло идет в штыки. Все смешалось и обагрилось кровью.

Багратион ранен

Коновницын переводит войска за овраг Семеновский. Измайловский и Литовский полки отражают железных людей (gens de fer) Наполеоновых.

Два часа пополудни

Между тем, испытав неудачи на левом нашем крыле, неприятель с великими силами тянется на наш центр и захватывает люнет. Генерал Бонами берет это укрепление; генералы Ермолов и Кутайсов отнимают его.

Четыре часа пополудни

Наполеон атакует линии нашей пехоты своею кавалериею и отбит. Люнет взят (самим вице-королем) во второй раз.

Пять часов пополудни

Почти все укрепления наши захвачены, но войска стоят твердою ногою и бьются до смерти. Ней пытает еще раз счастье: сбирает до 120 эскадронов и, подкрепясь многочисленною пехотою и артиллериею, бьет вразрез на центральную батарею.

Шесть часов вечера

Наполеон остановил свои порывы и как будто сделал шаг назад; но все еще в разных частях линии французы свирепствовали, многолюдствовали, губили и погибали. Многочисленная артиллерия гремела и громила.

В 9 часов вечера

Французы отступают на прежние свои позиции [11]. С своей стороны, в дополнение к сказанному, я могу сказать только одно: битва Бородинская не должна идти в разряд ни с какою другою. В этой битве было по крайней мере 12 боев, и каждый, произведенный отдельно, мог бы перейти на страницы истории. Чтоб убедить вас в этом, я намекнул на самые бои. За Семеновские реданты было (разумеется, более значительных) 6 боев; за большой люнет к 2; у Тучкова (более жестоких) два. Выезд Уварова к одиннадцатый бой; атака Нея на фронт, с огромными силами, к 12-й и один из самых замечательных боев. Я не хочу испортить четного числа причетом к нему всех кавалерийских выездов и схваток, всех пылких наскоков Мюрата с его 40000 палашей и сабель[12]. Не причисляю сюда также и знаменитого отпорного боя, который выдержали Измайловские и Литовские каре против (тяжелой французской кавалерии) железных людей Наполеоновых.

Заключая сим приуготовительные статьи мои, я приступаю к описанию, в очерках, самого сражения. И если в этом описании найдете вы противоречия, найдете много смешанного, даже хаотического (и могло ли быть это иначе при таком положении дел, когда свои, как, напр., вестфальцы, стреляли по своим и неприятель разъезжал и гибнул в тылу некоторых корпусов наших), если найдете неясность в целом, неопределительность в действиях, нечто лабиринтическое в движениях и переездах: то не соблазняйтесь и верьте, что все это вместе составит истинную физиономию великой, смею сказать, в наше время беспримерной, гомерической битвы между российскою, из всех народов и племен России, и французскою армиею, из войск всех держав Западной Европы, битвы, происходившей 26-го августа 1812-го года, на поле Бородинском, на большой дороге к Москве, за право: быть или не быть Москве и России!

Очерки Бородинского сражения

Позиция, в которой я остановился, при селе Бородине, в 12 верст впереди Можайска; одна из наилучших, какую только на плоских местах найти можно. Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить посредством искусства.

(Слова М. И. Кутузова в донесении его государю императору)

Сражение было общее и продолжалось до самой ночи.

(Донесение Кутузова)

Батареи переходили из рук в руки; неприятель, несмотря на превосходство сил, ничего не выиграл.

(Донесение Кутузова императору)

Баталия 26-го была самая кровопролитнейшая из всех, которые в новейших временах известны.

(Донесение Кутузова)

Сражение не умолкало ни на минуту, и целый день продолжался беглый огонь из пушек.

(Письма русского офицера)

Наши дрались как львы: это был ад, а не сражение.

(Последние слова раненого полковника)

Описание Бородинского сражения будет всегда несовершенным, какая бы кисть или перо ни предприняли начертать оное.

(Из книги «Русские и Наполеон Бонапарт»)

Сего дня будет сражение; а что такое сражение? Трагедия: сперва выставка лиц, потом игра страстей, а там развязка.

(Слова Наполеона графу Нарбану

перед сражением Бородинским)

26-го августа[13] был великий день битвы, беспримерной в новейшие времена. Великое сражение Бородинское начато в 6 часов утра правым крылом французов [14].

Генерал Сорбье, командир страшной батареи на правом фланге, подал вестовой знак; 120 орудий отвечали ему к и сражение закипело! В продолжение ночи сделан наскоро полевой окоп (epaulemant). Из-за него торжественно выехала длинная цепь орудий и, направясь прямо на один из редантов, прикрывавших левое крыло наше, построилась в батарею и завела с ним жестокий размен пальбы убийственной. Сражение загорелось с обеих сторон. Тридцать орудий под начальством генерала Перисти становится в голове дивизии Кампана, построенной в две большие колонны.

Утаивая несколько времени поход свой в густой опушке леса, первая из этих колонн наконец выказалась, кинулась прямо на один из редантов при Семеновском и завладела им сразу [15].

Но сам генерал Кампан ранен; русские, сперва оттесненные, храбро воротились назад, кинулись на схватку и отняли свой редант, проводя французов на штыках до самого леса[16].

Тут-то одна бригада, из дивизии Дессекса, тянувшаяся по кустарникам, имея 108-й полк в голове, ударила на тот же редант сбоку, осыпала жестоким ружейным огнем русских кирасир, захвативших в смелом наскоке часть артиллерии Кампана, и заставила их расстаться со своею добычею. Кирасиры отступили, но тихо, стройно, жертвуя людьми порядку. Генерал Дессекс велел ударить еще раз на редант, и спорный окоп еще раз захвачен неприятелем [17]. Но перед глазами войск, выдержавших самый ужасный огонь с батарей русских, не стало и другого генерала: картечь раздробила руку Дессексу. Ашард, полковник 108-го полка, сбит русским ядром. Русские сделали еще один натиск, и редант опять в руках у своих!..[18] Множество трупов уже валялось около этого спорного окопа, так быстро из рук в руки переходившего. Тогда-то двинулись дивизии 3-го корпуса. Наполеон приказал Нею пристроиться к левому флангу Даву. Маршал Ней сформировал своих в колонны к атаке, а 8-й корпус (Жюно), построенный в две линии, следовал за ними поодаль, в виде подкрепления. Множество русских стрелков сидели по лесам и перелескам. Нелегко подойти к нашему левому флангу! Нападающие должны проходить по захолустьям, рытвинам и кустарникам, где нет проложенных дорог, и, выходя из чащи, формироваться под картечью русских! Зато головы колонн французских не раз ныряли обратно в лес. При первом нападении на реданты под Даву убита лошадь и сам он контужен. Мюрат, услышав о том, уже прискакал было занять место маршала; но маршал не сдал команды и продолжал сражаться сам.

Дивизия Ледрю вспугнула все войско наших стрелков и живо оттеснила их назад; потом сама, с отличным мужеством, кинулась на один из редантов, который между тем был уже преодолеваем повторным нападением войск из дивизии Кампана. Полки 24-й пехотный и 57-й линейный, кучею, кто откуда смог, ворвались в редант, за который происходила драка [19].

Русские, после первого изумления, воротились опять отнимать свой окоп; но 25я дивизия поспешила на помощь к 10-й, и русские опять отражены!..

Удачная атака 14-й кавалерийской бригады довершила успех пехоты.

В это же время дивизия Разу овладела вторым редантом [20]. На этом приостановился жаркий спор за реданты на левом крыле нашем. Было уже семь часов утра. Весь план неприятельской атаки развернулся; массы его стали видны в поле. Ней, под выстрелами огромной батареи, со стороны Шевардина, протянулся, как мы уже упомянули, мимо левого крыла Даву, имея в голове дивизию Ледрю. За нею шли дивизии Маршана и Разу. Последняя, как пришла, кинулась и овладела редантом!

Притихавшая на минуту на нашем левом крыле битва дозволила яснее расслышать гром другого боя, уже возгоревшего у нас направо. На главной батарее опять подан знак. Д’Антуар понял его, и артиллерия левого французского крыла дохнула бурею на наше правое. Ядра взвихрились и заскакали на высотах Бородина. Битва началась и на правом крыле. Можно бы сказать, что Наполеон хотел заломить вдруг оба крыла у нашего орла! Под кипящими выстрелами своей артиллерии 106-й полк бросился в село Бородино, где ночевали гвардейские егеря (лейб-гвардии егерский полк) под начальством храброго полковника Бистрома. Этот достойный воин, впоследствии названный первым генералом и первым солдатом [21], по крайней мере с час выдерживал напор неприятеля. Наконец, когда большая часть офицеров переранены, егеря отступили. Бородино горело, к и наши, преследуемые по пятам французами, перебрались за Колочу. В этой страшной схватке убит генерал Плозен. 106-й полк, увлекшись успехом, гонится за русскими, перебегает через мосты на Колоче и, сам не зная как, является под самыми батареями на высотах Горецких. С батареи при Горках осыпали смельчаков ядрами. Между тем русские гвардейские егеря, придя в порядок, воротились, кинулись на дерзких и, подкрепленные 19-м и 40-м егерскими же полками с полковниками Карненковым и Вуичем, разбили в пути и отбросили за Колочу 106-й, принятый на руки 92-м полком, кинувшимся к нему на подмогу. Буасероль утвердился в Бородине. Судя по этому напору, Кутузов мог опасаться несколько и за свое правое крыло. Позднее только осмелился он его ослабить.

И между тем как с таким остервенением дрались на правом и левом крылах, не менее кровопролитный бой возгорался на центре позиции. Вице-король с величайшим трудом выжил стрелков 2-й и 26-й дивизий, которые, рассыпавшись по кустарникам, всемерно затрудняли шествие колонн французских, и вдруг, выхлынув из закрытых мест, появился в поле прямо против большой батареи, или люнета. Он захватил Бородино и по четырем мостам, наведенным генералом Паутвенем в ночи, между Бородиным и Алексинкою, перешел Колочу. С ним перешли и явились в боевом порядке его дивизии. Дивизия Бруссье, переправясь за Колочу и не стерпя огня русского, спряталась в ров, залегла и лежала между Бородиным и люнетом. Дивизия же Морана, поддержанная дивизиею Жерара, нынешнего маршала Франции, утвердилась на высоте, против самого люнета. За вице-королем перешел и корпус Груши. Один Орнано с легкою кавалериею оставлен для наблюдения за оконечностию левого крыла, к Захарьину и Новому, за Войною. Множество колонн засинелось в этом месте поля, и, отделясь от других, дивизия Морана, с удивительною самонадеянностию, пошла вперед под бурею картечи против дивизии Паскевича, которая, отразив двукратно неприятеля, наконец подавлена превосходным числом и не могла выдержать натиска. Тогда генерал Бонами с 30-м линейным вскочил на люнет, размахивая саблею.

И вот 9 часов утра! В таком положении были дела в этом начальном периоде битвы. В 6 часов она началась, в 9 пылала в полном разгаре. Все пружины заведены, все колеса тронуты. Наполеон пустил в ход свою могучую волю, и машина была в полной игре! Даву и Ней жестоко воевали под Семеновским. Поговорим опять о редантах. В продолжение доброго часа маршалы нападали, русские крепились. Сумские и Мариупольские гусары и Курляндские и Оренбургские драгуны с генералом Дороховым выстаивали с честию против всех строптивых наскоков неприятеля. Ничто не помогло! Около 10-ти часов утра все три реданта (или флеши) при Семеновском схвачены так нагло, так быстро, что русские не успели свезти с них пушек. Генерал Дюфур (подкрепленный Фрияном) кинулся через овраг и подошел даже к Семеновскому. Тут можно было подумать, что французы разрезали нашу армию; но это ненадолго! Недолго праздновали неприятели! Полки гренадерские: Киевский, Астраханский, Сибирский и Московский уже ревели ура!.. Четыре стены приближались, неся ружье наперевес!.. Сошлись и кинулись колоться!.. Генерал-лейтенант Бороздин 1-й предводительствовал ими. Гренадеры, работая штыком и прикладом, выжили французов из гнезд, в которых они не успели еще отсидеться. Но тут ранен принц Карл Мекленбургский, которого так любили жители смоленские, когда он был у них на постое с своим прекрасным Московским полком; тут ранен полковник Шатилов; а полковник (Астраханского гренадерского полка) Буксгевден получил три раны и шел все вперед, пока взошел на батарею и лег мертвым, но победителем, со многими другими офицерами. И такая резкая неудача со стороны французов не остановила маршалов. Они выпустили новые колонны пехоты и подперли их конницею Нансути и Мобурга. Мы уже отчасти рассказали и, еще где придется, рассказывать будем о этих напорах масс, этих налетных схватках и наскоках кавалерии, этом беспрерывном гуле артиллерии, громившей с редантов и по редантам. В мятеже такой битвы, как Бородинская, нельзя удержаться в пределах рассказа правильного, безмятежного. Могут случиться и повторения, просим заранее извинить нас! Рассказ, как и самое сражение, невольно увлекаясь обстоятельствами, переносится с места на место и часто запутывается прежде, нежели успеешь то заметить! Итак, французы опять пошли на реданты и опять их захватили, и опять, прежде чем могли натешиться добытым, Коновницын выбил их штыками своей дивизии и прогнал в лес! Тут навалены кучами убитые и раненые. В числе первых лежал начальник корпусного штаба генерал Ром№ф.

Видали ль вы, в портрете, генерала молодого, с станом Аполлона, с чертами лица черезвычайно привлекательными? В этих чертах есть ум, но вы не хотите любоваться одним умом, когда есть при том что-то высшее, что-то гораздо более очаровательное, чем ум. В этих чертах, особливо на устах и в глазах, есть душа! По этим чертам можно догадаться, что человек, которому они принадлежат, имеет (теперь уже имел!) сердце, имеет воображение; умеет и в военном мундире мечтать и задумываться! Посмотрите, как его красивая голова готова склониться на руку и предаться длинному, длинному ряду мыслей!.. Но в живом разговоре о судьбе отечества в нем закипала особая жизнь. И в пылу загудевшего боя он покидал свою европейскую образованность, свои тихие думы и шел наряду с колоннами, и был, с ружьем в руках, в эполетах русского генерала, чистым русским солдатом! Это генерал Тучков 4-й. Он погиб близ 2го реданта. Под деревнею Семеновскою, у ручья, по названию Огника, под огнем ужасных батарей, Тучков закричал своему полку: «Ребята, вперед!» Солдаты, которым стегало в лицо свинцовым дождем, задумались. «Вы стоите? Я один пойду!» Схватил знамя к и кинулся вперед. Картечь расшибла ему грудь. Тело его не досталось в добычу неприятелю. Множество ядер и бомб, каким-то шипящим облаком, обрушилось на то место, где лежал убиенный, взрыло, взбуравило землю и взброшенными глыбами погребло тело генерала. Такого же погребения удостоился, может быть, и Кутайсов, которого остатков не могли доискаться! Около этой поры смертельно ранен и старший брат убитого (отличный воин) Тучков 1-й… На этом же месте и в это же время тяжело ранены полковники: Дризен, Ушаков и Монахтин, которого слова поместил я между эпиграфами к моим «Очеркам».

Итак, вот рассказ краткий, неполный о битвах за реданты Семеновские.

Скрепим его некоторыми подробностями и еще раз (не пеняйте за повторение) поговорим о делах на этом важном пункте так, как говорят о них французы. Более всего я хотел бы избегнуть упрека в односторонности.

Когда большой редут (Раевского батарея) на правом (или, вернее сказать, в центре) в первый раз и реданты на левом крыле уже по нескольку раз захвачены: «Подоспей Монбрен, к говорили французы, полагая, что успели прорезать нашу линию, к подоспей он с своею кавалериею к и сражение будет наше!» Монбрен подоспел, и провидение подоспело! Едва отдал он приказание ударить на Семеновское, ядро, пущенное с бокового редута, срезало генерала с лошади, и войска остались без предводителя! Им начался длинный ряд тех, которые погибли, добывая страшный редут. Генерал Моран тяжко ранен. Ланаберт занял его место, и Ланаберт убит! Коленкур, гораздо позднее, заступает место Монбрена во всем: в успехе и смерти. Но мы доскажем после о блестящей атаке и роковой судьбе молодого генерала. Прежде всех, здесь названных, как нам уже известно, генерал Бонами, первый, вскочивший в центральный редут, получил, как говорят французы, 21 рану штыками и взят в плен. Солдаты наши, дивясь его храбрости, сочли его за Мюрата.

Большой центральный редут был решительно захвачен. Синие и пестрые толпы французов суетились около пушек; но два человека, постигнув всю важность потери и рассуждая, что отнятое центральное укрепление может, оставшись долее в руках неприятеля, решить судьбу целого дня и отворить ворота в самом центре линии, положили по мере отнять опять редут и с ним ключ позиции.

Поле далеко было покрыто рассеянными единицами. Два человека, о которых мы сказали, взяли третий баталион Уфимского полка из корпуса Дохтурова и повели его к цели. Одного из этих храбрых видел я накануне на большой батарее при Бородине. Он был еще в цветущих летах, с привлекательными чертами лица; товарищи и подчиненные не могли налюбоваться его храбростию, его воинскими дарованиями. Глядя на него, так легко было вспомнить о молодом паладине средних веков! И тем легче, тем естественнее, что великая битва, где ратовало рыцарство, закованное в железо, битва при Креси, происходила в то же самое число, 26 августа 1346 года, как и наша Бородинская! Юность, осанка, мужество, все соединялось в живом, бодром воине: это был граф Кутайсов к командир всей артиллерии при Бородине. Другой, в летах более зрелых, осанистый, могучий, с атлетическими формами, с лицом и мужеством львиным, ехал рядом с названным выше воином. Им был генерал Ермолов, тогдашний начальник штаба. Оба в мундирах конной артиллерии. Не успели они двинуться с места, как пример их начал действовать благотворно. Единицы стали быстро соединяться в десятки, сотни, тысячи, и скоро увидели колонну, которая не уступала в длине и плотности знаменитой колонне в битве Фонтенейской. Но эта самосоставная колонна, из солдат разных служб, разных полков, разных мундиров, не имела никакого единства, никакой правильности. У ней было, однако же, единство цели! Два мужественных вождя, далеко впереди всех, вели эту толпу храбрых. Французы, незаконные владельцы редута, видели приближающуюся бурю и не дремали на своих трофеях. С фасов редута засверкал ужасный огонь. Великодушная колонна редела, волновалась. Была минута, солдаты задумались, остановились. И тут-то Ермолов употребил средство, о котором рассказ и теперь остается в числе любимых солдатских преданий о незабвенном дне[22]. По обдуманному ли намерению или нечаянно у него, как у начальника штаба, случился запас Георгиевских солдатских крестов в мундирном кармане. Воспользовавшись минутою, он вынул горсть крестов, закричал: «Ребята, за нами! Кто дойдет, тот возьмет!» И вслед за тем начал кидать кресты далеко впереди себя. Это средство обаятельно подействовало на солдат: они кинулись к крестам и пошли вперед! Генералы подвигались скоро, кресты мелькали, толпа бежала, «ура!» гремело. И таким образом, от креста до креста, подошли к самому редуту. Редут зевнул дымом и пламенем, выслал бурю картечи, брызнул косым дождем пуль; ряды пали, другие стеснились и ворвались в укрепление. Из двух предводителей не досчитались одного: граф Кутайсов исчез! Россия и товарищи не могли предать земле с честию его тела, которого не доискались под грудами убитых; только верный конь его прибежал к своим. Генерал-майор Ермолов ранен в шею, но продолжал сражаться.

Мы занялись исключительно повествованием о блистательном подвиге двух предводителей огромной самодельной колонны; но историческая верность требует рассказать, из кого и как она составилась. В одно время с Уфимским баталионом генерал Паскевич ударил в левое крыло французов. В то же время генерал Васильчиков с некоторыми полками 12-й дивизии штурмовал редут справа, и в то же время еще один генерал, захватя остальные полки той же 12-й дивизии, обогнул редут сзади.

Этим движением угрожал он отрезать французов от войск Морана, оставшихся на поляне. Генерал, сделавший такое искусное движение, был один из тех, которых воинские дарования расцвели во всей красе в продолжение войны отечественной. Если я скажу, что он, страшный неприятелю и приветливый к своим, пользовался необыкновенною любовию своего Орловского полка, своей 26-й дивизии, то люди XII-го года тотчас угадают, что это был генерал

Паскевич… Редут претерпевал осаду и штурм. Соединенные усилия восторжествовали: 30-й линейный полк выбит из окопа, сбит с поля и взброшен на дивизию Морана. В редуте всхолмились кучи убитых и раненых: между последними взят и Бонами. Остатки 30-го полка жестоко преследованы эскадронами Корфа. Их выслал туда вместе с двумя полками драгун, Сибирским и Иркутским, генерал Барклай-де-Толли. Неутомимый неприятель делал разные попытки, которые мы схватим хотя в слабых оттенках.

Усиленная резервами конница французская следовала по пятам за нашею. Вдруг кидается она в промежутки колонн и пехотных каре и является в тылу 4-го и 6го корпусов. Но храбрые наши не замешались. Задние фасы каре зажглись, и по ним побежал такой батальный огонь, что неприятель, далеко занесшийся, готов был спрятаться под землю. Видя успех пехоты, кавалерия наша бьет неприятельскую и гонит ее неотступно, пока она не скрылась за стенами своей пехоты; но не успело поле отдохнуть и очиститься, как заревели обе артиллерии. И между тем как с обеих сторон валились люди, конница французская раз за разом взбегала на поле и схватывалась с нашею, то расшибая, то расшибаясь, в это время и в этих же местах распоряжался генерал Барклай-де-Толли. Михаило Богданович Барклай-де-Толли, главнокомандующий 1-ю западною армиею и военный министр в то время, человек исторический, действовал в день Бородинской битвы с необыкновенным самоотвержением. Ему надлежало одержать две победы, и, кажется, он одержал их! Последняя к над самим собою к важнейшая! Нельзя было смотреть без особенного чувства уважения, как этот человек, силою воли и нравственных правил, ставил себя выше природы человеческой! С ледяным хладнокровием, которого не мог растопить и зной битвы Бородинской, втеснялся он в самые опасные места. Белый конь полководца отличался издалека под черными клубами дыма. На его челе, обнаженном от волос, на его лице, честном, спокойном, отличавшемся неподвижностию черт, и в глазах, полных рассудительности, выражались присутствие духа, стойкость непоколебимая и дума важная. Напрасно искали в нем игры страстей, искажающих лицо, высказывающих тревогу души! Он все затаил в себе, кроме любви к общему делу. Везде являлся он подчиненным покорным, военачальником опытным. Множество офицеров переранено, перебито около него: он сохранен какою-то высшею десницею. Я сам слышал, как офицеры и даже солдаты говорили, указывая на почтенного своего вождя: «Он ищет смерти!» Но смерть бежит скорее за теми, которые от нее убегают. 16 ран, в разное время им полученных, весь ход службы и благородное самоотвержение привлекали невольное уважение к Михаилу Богдановичу. Он мог ошибаться, но не обманывать. В этом был всякий уверен, даже в ту эпоху, когда он вел отступательную, или, как некто хорошо сказал, «войну завлекательную!» Никто не думал, чтобы он заводил наши армии к цели погибельной. Только русскому сердцу не терпелось, только оно, слыша вопли отечества, просилось, рвалось на битву. Но предводитель отступления имел одну цель: вести войну скифов и заводить как можно далее предводителя нашествия. В другой стороне был другой человек, которого усвоила себе история, который, без связей и отношений в России, одним личным достоинством, вынудил всеобщее уважение у современников; я не говорю уже о потомстве: оно не смотрит на отношения и ценит одни дела. Не спрашивая, можно было догадаться, при первом взгляде на его физиономию, чисто восточную, что род его происходит из какой-нибудь области Грузии, и этот род был из самых знаменитых по ту сторону Кавказа.

Это был один из родов царственных. Но время и обстоятельства взяли у него все, кроме символического герба наследственного. Одному из потомков предоставлено было, в незабвенную эпоху побед суворовских, освежить свое родословное древо прекрасным солнцем и воздухом Италии и окропить для бессмертия корни его своею благородною кровию в день борьбы беспримерной за жизнь и бытие России. Этот человек и был и теперь знаком всякому по своим портретам, на него схожим. При росте несколько выше среднего, он был сухощав и сложен крепко, хотя несвязно. В его лице были две особенные приметы: нос, выходящий из меры обыкновенных, и глаза. Если б разговор его и не показался вам усеянным приметами ума, то все ж, расставшись с ним, вы считали бы его за человека очень умного, потому что ум, когда он говорил о самых обыкновенных вещах, светился в глазах его, где привыкли искать хитрости, которую любили ему приписывать. На него находили минуты вдохновения, и это случалось именно в минуты опасностей; казалось, что огонь сражения зажигал что-то в душе его, к и тогда черты лица, вытянутые, глубокие, вспрыснутые рябинами, и бакенбарды, небрежно отпущенные, и другие мелочные особенности приходили в какое-то общее согласие: из мужчины невзрачного он становился генералом красным [23]. Глаза его сияли; он командовал и в бурке, с нагайкою, на простом донце, несся, опережая колонны, чтоб из начальствующего генерала стать простым передовым воином. Это был наш князь Багратион!

Видя, что неприятель сгустил слишком много войск против нашего левого крыла, он приказал Тучкову подкрепить дивизии Воронцова и Неверовского дивизиею Коновницына. Трое храбрых собрались в этом пункте. В то же время отдал приказание кирасирам Дуки переехать за ручей Семеновский и стать перед деревнею на поляне.

С своей стороны, Кутузов, видя, в чем дело, вывел из резерва кирасирские полки, придал им 8 орудий конной артиллерии и весь отряд направил на Семеновское, где он установился за 2-ю кирасирскою дивизиею. Не довольствуясь одним, прозорливый главнокомандующий послал еще другое подкрепление действующему и вместе страждущему левому крылу. Измайловский и Литовский гвардейские полки, сводная гвардейская бригада и артиллерийские его высочества и Аракчеева роты пущены к концу линии влево, где крутились дымные вихри сражения. Чтоб утолстить еще более наше левое крыло, не боясь за правое, Кутузов приказал полковнику Толю перевести весь корпус Багговута и длинную цепь пушек к батарею в 36 орудий к справа налево. Артиллерийский резерв выдвинул туда же многие из своих батарей из Псарева. Все шло, все ехало, все мчалось к Семеновскому; все вихрилось около этого места. Всякий хотел владеть ключом позиции.

Мы уже рассказали, как французы, сначала застенчиво выказываясь из лесов, наконец вынырнули и понеслись на реданты. Но там был Воронцов, генерал молодой, знатный, мужественный; он покорял сердца своих сослуживцев и не хотел дать неприятелю покорить вверенные защите его укрепления. Пехота и артиллерия русская, молча, остолбенев, но взводя курки и подняв фитили, выжидали приближения французов. Страшно идти на неприятеля, который не стреляет!.. Но французы шли… Русская линия брызнула им прямо в лицо целым дождем пуль и картечи!.. Французы облились кровью и не остановились. Как бешеные, кинулись они в промежутки редантов и захватили второй из трех!.. Сводные воронцовские батальоны, слушая голос любимого генерала, сжимались в колонны и кидались на неприятеля с штыком и прикладом. Их подкрепляли полки бесстрашного Неверовского, кирасиры мужественного Дуки. К дивизиям Ледрю и Маршана подвели легкоконную бригаду Бермана и другую Брюера. Тут все схватилось, все обдалось кровью!.. С обеих сторон рубились с каким-то наслаждением, хвастались упрямством и отвагою! Сеча продолжалась, а реданты, переходя, как мы уже видели, из рук в руки, наконец, по-видимому, упрочились за французами.

Но Багратион во что бы то ни стало захотел отнять опять реданты, в которых уже хозяйничали войска Нея и Даву. Он окликнул все свои резервы, даже полки гвардейские. Огромное столпление баталионов и конницы запестрело в поле. Ней, обдержанный в сечах, видит бурю и не колеблется. Оборотясь к ординарцу своему Готпулю, маршал сказал: «Донесите императору, что неприятель собрал слишком значительные силы: не надобно ль меня подкрепить?» Но посланный еще не доехал до места, как поле заговорило под копытами многочисленной кавалерии. Впереди всех несся всадник в своем живописном наряде: за ним волновалась целая река его конницы. Казалось, который-нибудь из средних веков выслал сюда все свое рыцарство! Могучие всадники, в желтых и серебряных латах, на крепких конях, слились в живые медные стены. Тысячи конских хвостов, пуки разноцветных перьев гуляли по воздуху. И вся эта звонко-железная толпа неслась за Мюратом.

Наполеон велел посмотреть ему, что делается у редантов. Он прибыл, дал знак, и войска французские врываются опять во второй из редантов, откуда их перед тем вытеснили. Русские кирасиры бросаются на отчаянную пехоту, но жестокий ружейный огонь удерживает пыл их, а 1-я бригада из дивизии Брюера оттесняет назад. Между тем реданты все составляют мишень для артиллерии, все цель и предмет для местной войны, и на соседний редант идет пехота русская. Полки Виртембергские, из бригады Бермана, скачут навстречу и не пускают идущую. Весь 1-й кавалерийский корпус понесся и обогнул реданты с тылу. И вот три окопа, как три острова, тонут в живом разливе кавалерии: целая туча конских хвостов плавает по воздуху, тысячи голов толпятся у подножия редантов. Артиллерия французская коронует их! Тут и 4-й кавалерийский корпус получил приказание выдвинуться из линии, перейти овраг Семеновский и ударить на русские пушки в деревне этого имени. Нет пера, которое могло бы передать все сцены при деревне Семеновской!

Оставим еще раз Вентурини сказать несколько слов об этом моменте: «Русские пушкари были примерно верны своему долгу. Брали редуты, ложились на пушки и не отдавали их без себя. Часто, лишась одной руки, канонир отмахивался другою. У подножия редантов лежали русские, немцы и французы. Истекая кровью, они еще язвили друг друга, чем кому было можно. Иные, как говорят, грызлись зубами!»

Артиллерия наша вообще имела почти независимую свою деятельность в сражении Бородинском. И между тем как во рвах, перелесках, у подножия укреплений и на плоских промежутках низменностей полки, колонны, баталионы и толпы рассеянные строились, двигались, смыкались и, как волны, с одного края на другой переливались: ядра, картечь и гранаты, взвиваясь, издавая рассыпчатый визг и, лопнув, вспыхивая синеватым огнем, то пронизывали насквозь сжатые строи, то шипели, несясь по головам и срывая их вихрем полета своего, то, с клохтанием пронося смерть над самыми головами и изменяя своеобычно полет свой, с высоты на высоту перелетали. Батареи: большая Горецкая, центральная Раевского и реданты Семеновские менялись убийством с редутами левого французского крыла, с громадными батареями Дантуара и Сорбье; и смерть то дугообразно, то в направлении линейных выстрелов сновала туда и обратно. И все это делалось на воздухе! Земля же между тем, на которой шла битва, в полном смысле слова, заплывала кровью. Тысячи стрелков, таясь под закрытием, толпы конных, выскакивая из засады и закрытий, и колонны, идущие в откровенный бой, палили, резались и в отчаянных схватках пронимали друг друга штыками, дрались, боролись и, умирая, еще грозили друг другу цепенеющими взглядами.

Несмотря ни на какой огонь артиллерии и пехоты нашей, генерал Латур-Мобург едет вперед с Саксонскими кирасирами. Эти панцирщики, так же как и вестфальцы, тук Германии, могучие, длинные, широкие, кони под ними как медведи! Латур с своим медным легионом напирает на русских, косит направо и налево и захватывает спорную позицию, между тем как генерал Нансути, ведя кирасирскую дивизию Сен-Жермена, топчет и рубит все что ни попадется с правой стороны редантов. Он очистил все поле до самого оврага Семеновского.

Пока все это происходило, выказался на высотах 8-й корпус Жюно. Ней, видя, что атаки на реданты не имеют желанного успеха, замышляет другое дело и отправляет корпус направо, к Понятовскому, который сражался на крайней оконечности русской линии. Время сказать несколько слов и о левом крыле. Это крыло, как мы видели, было уперто в большой лес и прикрыто высоко торчащим курганом с 25-ю пушками. Еще два холма, увенчанные редутами, находились неподалеку оттуда. Тучков стоял грозно. Корпус его построен был перед деревнею Утицею в четыре линии. Четыре егерских полка, с князем Шаховским, рассыпались вправо по кустарникам, чтоб занять промежуток между войсками Тучкова и левым крылом главной линии. Князь Понятовский, пройдя через Ельню, вынырнул из лесов на деревню Утицу, поднял перед собою тучу русских стрелков и вытянулся в поле за Утицею. Сильная артиллерия Тучкова громила его ужасно! Этот наступ Понятовского готовы были подкрепить: Даву, Ней и, ближе всех, 8-й корпус Жюно, составленный из вестфальцев. Расположась длинною лестницею, уступ за уступом, маршалы должны были эшелонироваться справа, чтоб громить и огибать наше крыло левое. В помощь Нею и Даву придан король Неаполитанский с корпусами Нансути, Монбрена и Латур-Мобурга.

Тучков после сильного сопротивления оставил деревню Утицу и отступил левее, на высоту, пристроясь к дивизии графа Строганова; оттуда открыл он ужасную пушечную и ружейную пальбу. Поляки задумались.

При отправлении 8-го корпуса вправо был в виду стратегический замысел. Вестфальцам ведено, подав руку Понятовскому, стараться выжить из больших кустарников егерей наших, оборонявших промежуток, важный в смысле военном.

Ней хорошо и удачно предпринял этот опасный замысел. Удайся он к и корпус Тучкова подвергался опасности быть отрезанным от общей боевой линии, и неприятель мог бы разбивать наши реданты с тылу, и наша линия могла быть обойдена.

Но предусмотрительность Кутузова помогла делу. Багговут, заблаговременно назначенный на помощь левому крылу, подоспел теперь со 2-м корпусом и перетянул весы на нашу сторону. Два полка из новоприбывшего корпуса с генералом Олсуфьевым отряжены на помощь Тучкову. В разных периодах, при разных обстоятельствах XII-го года, в сражениях, на трудных переходах, на биваках солдатских, привыкли видеть одного человека всегда первым в сражении, последним в занятии теплой квартиры, которую он часто и охотно менял на приют солдатский. Его искренняя привязанность к бивакам ясно отражалась на его шинели, всегда осмоленной, всегда запудренной почтенною золою походного огня. Он был молод, высок, худощав, белокур, с голубыми глазами, с носом коротким, слегка округленным, с лицом небольшим, очень приятным; в обхождении и одежде прост, стройный стан его небрежно опоясан истертым шарфом с пожелтелыми кистями. Чудесно свыклись солдаты с этим человеком в серой шинели, в форменной фуражке! Он любил с ними артелиться: хлебать их кашу и лакомиться их сухарем. Никто не смел пожаловаться на холод и голод, видя, как терпеливо переносил он то и другое. Трудно было с первого раза, с первого взгляда угадать, что это за человек? Видя его под дождем, на грязи, лежащего рядком с солдатами, подумаешь: «Это славный фрунтовой офицер!» Блеснет крест-другой из-под шинели, и скажешь: «Да он и кавалер! Молод, а заслужил!» И вдруг бьют подъем, встают полки, и этот офи цер (уж не простой офицер!) несется на коне, а адъютанты роятся около него, и дивизия (4-я пехотная) его слушает, и более чем слушает: она готова за ним в огонь и в воду! Так это уж не офицер, это генерал, да и какой! Он подъезжает к главнокомандующему, к первым сановникам армии, и все изъявляют ему знаки особенного уважения… Видно, это кто-то больше генерала? Это принц Евгений Виртембергский. Его дивизия и удачно и вовремя подкрепила кирасир. А между тем в том важном промежутке, в тех незапертых воротах, между левым крылом и главною линиею на протяжении целой версты уже давно разъезжал витязь стройный, сановитый. Кирасирский мундир и воинственная осанка отличали его от толпы в этой картине наскоков и схваток.

Всякий, кто знал ближе приятность его нрава и душевные качества, не обинуясь, готов был причесть его к вождям благороднейших времен рыцарских. Но никто не мог предузнать тогда, что этот воин, неуступчивый, твердый в бою, как сталь его палаша, будет некогда судиею мирным, градоначальником мудрым и залечит раны столицы, отдавшей себя самоохотно на торжественное всесожжение за спасение России!! Это был князь Дмитрий Владимирович Голицын! С помощью дивизии принца Евгения он отстоял равнину слева от деревни Семеновской, живые стены нашей конницы заменили окопы, которых тут не успели насыпать. Вестфальцев, замышлявших обойти наших кирасир, прогнали в лес. Все толпы неприятельские разлагались на палашах кирасир и под картечью нашей конной артиллерии. Вестфальцы из дивизии Оксо и Таро начинили было своими колоннами лес, который, опушая левый бок наших кирасир, дозволял обойти их с края. Уже выказали обе колонны из лесу свои головы, но кирасиры князя Голицына отсекли те головы. Колонны отшатнулись обратно в лес. Но Брестский, Рязанский, Минский и Кременчугский пехотные (2-го корпуса) полки, под предводительством принца Евгения Виртембергского, бросились на эти колонны, ущемили их между чащами леса и искололи жестоко, а лесом овладели. Во время таких боев с упрямыми немцами Понятовский велел своим полякам сделать правое крыло вперед и добывать курган с батареек), которую защищала 1-я гренадерская дивизия графа Строганова.

Под покровительством 40 орудий, вправо от Утицы, дивизии Заиончика, Княжевича и конница Себастиани пошли в атаку и, вопреки всем усилиям русских, овладели курганом. С потерею высокой господственной точки русские должны были сойти со старой Смоленской дороги, и армия подвергалась обходу слева. Вот почему Тучков положил на мере во что бы то ни стало сбить поляков с кургана и завладеть обратно потерянным. Сделано распоряжение. Тучков сам с Павловскими гренадерами идет прямо в лицо полякам: граф Строганов с четырьмя полками гренадеров: С.-Петербургским, Екатеринославским, графа Аракчеева и лейб-гренадерским к атакует их справа, а генерал-лейтенант Олсуфьев, с двумя пехотными, Белозерским и Вильманстрандским, заходит в тыл. Этим сплошным и дружным движением поляки сбиты, и граф Строганов увенчивает опять курган нашими пушками, которые далеко провожают неприятеля. Но среди всех выгод русские искренне опечалились: храбрый воинственный генерал Тучков 1-й смертельно ранен. Его место занял Олсуфьев, пока прибыл Багговут.

Скоро после Тучкова, показавшего столько преданности к делу отечества, приехал на оконечность левого крыла другой генерал. Солдаты узнали его по всему: по видной осанке, по известной в армии храбрости, по телосложению необыкновенному. При росте значительном он был широк в плечах, дюж и тучен. Пространная грудь увешана была крестами. Он разъезжал на вороном аргамаке. Могучий конь гнулся под седоком, который напоминал о древних богатырях древней героической Руси. Проезжая места, где храбрый Воронцов до раны своей отбивал с гренадерами неистовые набеги пехоты и князь Голицын рубил французскую конницу, генерал, о котором мы говорили, к это был Багговут к разговаривал с артиллеристами: «Жарко у вас!» к «Греемся около неприятеля!» к отвечали ему. Вот образчик разговоров между чащами штыков, под бурею картечною. И действительно, там было жарко! Там русские, говоря языком старых преданий, парились в банях кровавых железными вениками!

Представив столько общих больших картин, я заимствую одну частную (из книги «Рассказ артиллериста о деле Бородинском»), в которой как наяву увидим, как и в каком духе сражались наши артиллерийские офицеры: «Достигнув пешком (лошадь под ним была убита), к говорит почтенный сочинитель книги, к достигнув батареи Вейде, я увидел храброго офицера с простреленною рукою. Кровь текла из раны, но он не обращал на это внимания. «По крайней мере, вели перевязать себе рану; я принес тебе приказание от графа Сиверса». Солдат заложил ему рану паклею и стал перевязывать платком. Но сильный от природы, он вырвался из рук перевязчика и кричал без памяти: «Второе и третье орудие по правой колонне… пли! Хорошо, ребята, мастерски! Выстрелы не даром!»

Храбрый Любенков, ибо это он, сочинитель помянутой книги, сквозь сечи и схватки Малороссийских кирасир с латниками, чрез поле ужасов возвратился к своему месту. Там застал он двух товарищей, окровавленных, умирающих. Поручик Давыдов, раненный (под грозою разрушения), сидел в стороне и читал свою любимую книгу: «Юнговы ночи», а картечь вихрилась над спокойным чтецом. На вопрос: «Что ты делаешь?» к «Надобно успокоить душу. Я исполнил свой долг и жду смерти!» к отвечал раненый. Другой поручик, Норов, прощался с своими глазами, которые уже цепенели, и сказал: «Не оставляйте, братцы, места и поклонитесь родным!» Проговоря это, умер! «Выстрелы, к говорит Любенков, к бывали иногда удивительно удачны. Французское ядро попало в верхнюю часть нашего орудия, отдало его, сбило пушку, сделало впадину и отскочило. Солдаты тут говорили: «Верно, не по калибру пришлось!» Вот образчик остроумия под громом батарей!

Между тем на правом нашем крыле также происходили дела! Вице-король Италиянский короновал за Бородиным высоты сильными батареями, которые, однако ж, не раз замолкали пред батареями русскими. И за всем тем наше правое крыло осыпано было ядрами и гранатами неприятельскими. День Бородинской битвы был праздником артиллерии. «Наполеон, к говорит Барклай-де-Толли, к хотел уничтожить нас своей артиллериею». Мы уже сказали, что дивизии Жерара, Морана и Брусье нагло перешли Колочу. Но там напали они на наших стрелков, которые завязали с ними жестокую перестрелку. С высоты холмов наших и неприятельских высылались тучи ядер и картечь; по долинам летали и жалили пули, как пчелы. Битва кипела и в воздухе и на земле: не было места без смерти!

И вот уже 12 часов утра! Первый вид (phase) великого сражения, первый акт кровавой трагедии кончен. Солнце нашего северного августа разработало все тучи в небе, подняло все туманы с земли, поглотило всю ночную сырость в воздухе и стояло высоко и в полном великолепии. Это солнце, наше родное солнце, уже одержало победу свою в полуосеннем русском небе; оставалось нам сделать то же на русской земле. Я был на большой батарее и с высоты кургана

Горецкого видел картину изумительную. Пахнувший с правой стороны ветер отвеял до половины пелену дыма; правое крыло наше, стоявшее на высотах, облилось солнцем и светом; левое лежало углубленным в синеющий мрак.

Полдень и полночь, казалось, тут встретились вместе. Войска французские, сражавшиеся с нашим левым крылом, густо застланы были темною волнистою тучею. Только по временам беловатые облачка, длинные синие лучи и красные вспышки пробивались сквозь черную дымовую застилку, под которой глухо урчало и перекатывалось сражение внизу, у подножия спорных холмов.

Перед самым лицом правого крыла догорало Бородино. Два света, отблеск близкого пожара и лучи полуденного солнца, окрашивали двойной ряд облаков воздушных и дымовых, беспрестанно густевших от выстрелов неумолкавших.

Позиция Бородинская была длинна и шершава, и потому свет и тень не могли укладываться на ней одинаково: между ними было, может быть, такое же борение, как и между войсками, державшими свой великий спор. Полки делали переходы, чтоб поспевать к местам угрожаемым. И те, которые приходили с свежего воздуха, видели, что над сражающимися лежала черная ночь. Новая твердь, составленная из дыма, отделила землю от неба. Искусственные молнии бегали по искусственным тучам. Входившим в темноту сражения казалось, что их вводили в какой-то черный вертеп! Но рассуждению не было тут места! Двигались по порывам, кидались, куда призывал звук барабанов и труб. Ядра и гранаты далеко пролетали, даже за резерв. Это подало, как мы видели, случай Милорадовичу сказать: «Вот сражение, в котором трусу нет места!»

Вступя в оглушительный треск Бородинского сражения, некогда было рассуждать о времени. Каждую минуту пролетали 120 ядер и 120 смертей; в каждую минуту могло рассыпаться более 4000 картечи: когда ж тут справляться с часами? Однако ж было уже 12 часов, побоище длилось, но весы колебались, и бой около полудня начинал стихать. Но вот Наполеон, уже нетерпеливый, приказывает удвоить жар и напор. Огонь неприятельский, понемногу замиравший, вдруг ожил страшною жизнию. Со всех сторон потянулись цепи орудий. Батареи мчались, скакали, сдвигались, и 400 пушек явилось пред нашим левым крылом! Под огненною защитою этой огнедышащей артиллерии сильные колонны вновь засинели на поле перед Семеновскими редантами. Видя такие грозные шашки на роковой доске, русские также выдвигают 300 орудий!

Кутузов, сверх того, приказал Миларадовичу подтянуться левым флангом и перевести корпуса Остермана и 2-й кавалерийский за центр армии. Этот центр, истончавший, протертый, требовал надежной подкладки! В то же время Платов и Уваров отряжены на тайное дело в особую экспедицию.

Искра воли Наполеоновой упала на рассыпанный порох, и бой перед Семеновским закипел с силою необычайною, с остервенением беспримерным. 700 орудий, столпясь на одной квадратной версте, почти толкались между собой и, составляя подвижные вулканы, дышали огнем и опустошением! Ядра пронизывали толщи колонн; гранаты, лопаясь, и картечь, рассыпаясь, дождили на них сверху: било черепьем и ивернями. А между тем ружье горело, и перекатный, яркий батальный огонь не умолкал при этом кипятке сражения; многочисленные пешие и конные колонны неприятельские шли на нас с необыкновенным, ужасающим спокойствием. Наша артиллерия пронимала их насквозь, раздирала на части; но, многолюдные, они сжимались и шли далее. Маршалы стояли твердо в своем намерении: солдаты понимали их. Все было стройно и торжественно в этом ужасном разложении масс! По грядам убитых, по трупам товарищей французы шли и штурмовали реданты!

Ужасна была картина той части поля Бородинского, около деревни Семеновской, где сражение кипело как в котле. Густой дым и пар кровавый затмили полдневное солнце. Какие-то тусклые, неверные сумерки лежали над полем ужасов, над нивою смерти. В этих сумерках ничего не видно было, кроме грозных колонн, наступающих и разбитых, эскадронов бегущих. Груды трупов человеческих и конских, множество распущенных по воле лошадей, множество действующих и подбитых пушек, разметанное оружие, лужи крови, тучи дыма к вот черты из общей картины поля Бородинского! Но вот ближе к нам я вижу одного из отличных генералов наших. Тогда еще молодой и сановитый, в красивом ахтырском мундире, он прискакал на самый гребень одного из холмов Семеновских, и, едва сдержав левою рукою крутого, чалого коня над глубокою рытвиною, правою указывает на бегущего неприятеля. По мановению руки его (это был генерал Васильчиков) батареи скачут, и тяжелые орудия посылают гибель и разгром вслед за бегущими. Даль представляет вид совершенного хаоса: разорванные, изломанные французские эскадроны кружатся, волнуются и исчезают в дыму, уступая место пехоте, выступающей стройно!

Деревня Семеновская пылает, домы оседают, горящие бревна катятся. Бледное зарево во множестве лопающихся бомб и гранат бросает тусклый, синеватый отблеск на одну половину картины, которая с другой стороны освещена пожаром горящей деревни.

Конная артиллерия длинною цепью скачет по мостовой из трупов.

Вот тут-то последовало то важное событие, о котором мы уже слегка говорили. Постигнув намерение маршалов и видя грозное движение французских сил, князь Багратион замыслил великое дело. Приказания отданы, и все левое крыло наше во всей длине своей двинулось с места и пошло скорым шагом в штыки! Сошлись!.. У нас нет языка, чтоб описать эту свалку, этот сшиб, этот протяжный треск, это последнее борение тысячей! Всякий хватался за чашу роковых весов, чтоб перетянуть их на свою сторону. Но окончательным следствием этого упорного борения было раздробление! Тысячи расшиблись на единицы, и каждая кружилась, действовала, дралась! [24] Это была личная, частная борьба человека с человеком, воина с воином, и русские не уступили ни на вершок места. Но судьбы вышние склонили чашу весов на сторону французов. Мы вдруг стали терять наших предводителей. После целого ряда генералов ранен и сам князь Багратион.

Видите ли вы здесь, в стороне, у подошвы высоты Семеновской, раненого генерала? Мундир на нем расстегнут, белье и платье в крови, сапог с одной ноги снят; большое красное пятно выше колена обличает место раны. Волосы в беспорядке, обрызганы кровью, лицо, осмугленное порохом, бледно, но спокойно! То князь Петр Иванович Багратион. Его поддерживает, схватя обеими руками сзади, Преображенский полковник Берхман. Левая рука раненого лежит на плече склонившегося к нему адъютанта, правой жмет он руку отличного, умного начальника 2-й армии генерала Сен-Приеста и вместе с последним прощанием отдает свой последний приказ. Изнеможенный от усталости и потери крови, князь Багратион еще весь впереди, весь носится перед своими дивизиями. Видите ли, как он, забыв боль и рану, вслушивается в отдаленные перекаты грома? Ему хочется разгадать судьбу сражения, а судьба сражения становится сомнительною. По линии разнеслась страшная весть о смерти 2-го главнокомандующего, и руки у солдат опустились.

Но явился Коновницын; его узнали по голосу. Уступая судьбе и обстоятельствам, он вдруг перевел войска за деревню Семеновскую и расставил их по высотам. Так размежевался он с неприятелем живым урочищем, роковым оврагом, с уступкою спорных редантов и с необыкновенною быстротою устроил сильные батареи, которые неслись и стреляли; строились и стреляли; остановились и громили разрушительными очередными залпами… В этой окрестности, под влиянием Коновницына, находились и прославились полки лейб-гвардии Измайловский и Литовский. Вместе с другими подкреплениями Кутузов послал их на левое крыло. Измайловцами командовал тогда полковник Храповицкий. Он имел еще другое поручение и вверил полк старшему по себе полковнику Козлянинову. Провожаемые губительной пальбою с батарей неприятельских, отраженные полки заняли свое место в величайшем порядке, как на домашнем ученье.

В дыму и ужасах сражения измайловцы стояли мужественно. Но вдруг, как воздушное явление, засветилась вдали медная стена; она неслась неудержимо, с грохотом и быстротою бури. Саксонские кирасиры, под начальством генерала Тилимана, примчались и бросились на правый фланг второго баталиона Измайловского. Но время не упущено: все баталионы построились в каре, стали уступами и открыли такой батальный огонь, что неприятель, обданный вихрем пуль, отшатнулся и побежал назад! Но отпор не остановил напора! Туча медвежьих шапок замелькала в воздухе. Конные гренадеры, несясь по следам кирасир, и также оттолкнуты, и также побежали. Многие, занесшиеся неосторожно вперед, гасли на штыках измайловских. Тут храбрый, осанистый полковник Храповицкий, ставший сам командовать после раненого полковника Козлянинова и заменившего его на время Мусина-Пушкина, также ранен, но не оставил команды.

В это время несся по полю корпус Нансути. Ему нарочито приказано объехать и сбить с места Измайловский и Литовский полки, чтоб прорваться за левое крыло наше. Ужасен был этот налет французской кавалерии.

В прямом смысле слова можно сказать, что французская конница, громада необозримая, разлилась, как море, и наши каре всплыли посередине, как острова, со всех сторон поражаемые нахлестами медных и стальных волн неприятельских панцирников [25]. Наездники встречены и провожаемы были удачными перекрестными выстрелами каре, и русский дождь свинцовый наконец пронял и отразил этих (gens de fer) железных людей: так называл Наполеон кирасир французских.

Генерал Дохтуров, личный свидетель подвигов Измайловских и Литовских каре, загнанный бурею скачущей отовсюду конницы, сам вверил себя одному из этих каре, каре 1-го баталиона, и отстоялся в нем. Три генерала, и между ними король и вице-король, как мы видели, должны были скрываться в каре: вицекороль в каре 84-го, Дохтуров в каре Измайловском, король Неаполитанский в каре 33-го полка. По этому судите о бурях и случайностях Бородинского сражения! Маршалы призадумались; но не отстали от своего намерения и продирались вперед.

В самом разгаре битвы за реданты и за редантами видели одного человека длинного роста, с значительным европейским лицом. Он был уже на склоне лет, но все в нем показывало, что в молодых годах своих он был стройным мужчиною и, может быть, храбрым наездником, несмотря на кротость, выражавшуюся в спокойных чертах. Те, которые знали близко этого человека, этого знаменитого генерала, говорят: «Мудрено найти кротость, терпение и другие христианские добродетели, в такой высокой степени соединенными в одном человеке, как в нем». к «Жаль, к говорит некто в современных Записках своих, к жаль, что мало людей могут чувствовать красоту и великость такого характера!» Под портретом его я видел, позднее, надпись: «In» ictus Victor»[26]. И в самом деле, он первый начал побеждать дотоле непобедимого. Это был генерал Бенигсен!

Скрыв лучи своей Прейсиш-Эйлауской славы, он заботливо и скромно разъезжал по полю битвы. Я был в числе тех, которые спросили у него: «В какой степени можно сравнивать настоящее Бородинское сражение с Прейсиш-Эйлауским?» Победитель при Эйлау, не задумавшись, отвечал с высокою скромностию: «Верьте мне, что в сравнении с тем, что мы до сих пор видим (а это было в 12-м часу дня, когда 700 пушек на одной квадратной версте еще не гремели), Прейсиш-Эйлауское сражение только сшибка!»

Прискакав вместе с Барклаем, оба военачальника ободрили войска левого крыла и, загнув оное, уперли одним концом в лес, занятый Московским ополчением. Это придало силы обессиленным потерями и своим положением.

Незадолго перед ними в пожар и смятение левого крыла въехал человек на усталой лошади, в поношенном генеральском мундире, с звездами на груди, росту небольшого, но сложенный плотно, с чисто русскою физиономиею. Он не показывал порывов храбрости блестящей посреди смертей и ужасов, окруженный семьею своих адъютантов, разъезжал спокойно, как добрый помещик между работающими поселянами; с заботливостию дельного человека он искал толку в кровавой сумятице местного боя. Это был Д. С. Дохтуров.

В пылу самого сражения Дохтуров получил от Кутузова начерченную карандашом записку: «Держаться до последней крайности». Между тем под ним убило одну лошадь, ранило другую. Он все разъезжал спокойно, говоря солдатам про Москву, про отечество, и таким образом, под неслыханным огнем

Бородинским, даже, как мы видели, некоторое время в одном из каре своих, пробыл он 11 часов.

Мы не могли, при всем желании, представить здесь так ясно, как бы хотелось, все переходы, все оттенки этой великой битвы маршалов с Багратионом, наконец раненным и отнесенным с поля. Не опасаясь впасть в повторения и желая лучше переговорить, чем не договорить, мы расскажем еще и уже более, чем во второй раз, о некоторых чертах упорной битвы за реданты Семеновские и заглянем для этого мимоходом в предания французов.

Уже наступила грустная для нас эпоха, когда все главнейшие препятствия, заслонявшие позицию нашу: речки Войня, Колоча, овраг Семеновский и ручей Огник, перейдены!.. От Утицы до Бородина протянулась синею лентою линия французская.

В это время Наполеон устраивает атаку серединную (charge de pont), о которой он говорит в своем 18-м бюллетене, приготовляясь ударить, как молотом, всею толщею своего правого крыла поперек груди нашей армии. Маршал Ней сжался и с тремя своими и двумя из 1-го корпуса, всего с пятью, дивизиями, стоившими иной армии, пошел теснить и разбивать левое крыло русское, с которым он постоянно бился с мужеством неукротимым. Между тем посланный им Готпуль отослан Наполеоном к дивизии Клапареда и потом к дивизии Фрияна, который, еще незадолго перед тем, от самого Наполеона получил приказание изготовиться к наступу, коль скоро реданты при Семеновском будут взяты. К исходу боя между маршалами и князем Готпуль привел Фрияна и его дивизию прямо к высотам и редантам Семеновским. Эту свежую дивизию жестоко поздравили дождем и градом пуль и картечи с третьего реданта, еще уцелевшего за русскими. Но старый Фриян велит бить во все барабаны и скорым наступным шагом ведет дивизию на приступ. Никакое сопротивление не могло остановить этого отчаянного приступа, и русские отброшены за Семеновский овраг, не успев, как мы уже давно сказали, свести пушек с реданта. Генерал Дюфур, с 15-м легким пехотным полком, как нам уже известно, перемчался за овраг, принял налево, захватил Семеновское (которое, впрочем, наши готовы были уступить) и стал на этой прожженной почве твердою ногою, поддерживаемый остальными войсками дивизии в колоннах по бригадам.

Генерал Фриян попытался было протянуть свое правое крыло, чтоб сомкнуться с Неем, но русские с страшным криком уже неслись ему навстречу.

При виде этой бегущей бури Фриян стеснил ряды, и тут же по его приказанию 33-й полк перешел через овраг, выстроился в каре и заслонил полки 48-й и Ишпанский Иосифа Наполеона.

Под гремящим покровительством своих метких батарей конница русская делала отчаянные налеты на пехоту французскую; но французы (нельзя не отдать им чести) стояли как вкопанные! За что дрались они? Что заставляло их прирастать ногами к русской земле? Мрачные, безмолвные, без пальбы, без крика, линии французские допускали до себя русских на три шага, и вдруг огненная лента бежала по фрунту и за страшным убийственным залпом, сыпался беспрерывный рокот мелкой пальбы. Мертвые и умирающие, кони и всадники русские длинными настилками ложились друг на друга. «Помогите! помогите!» к кричали раненые. «Не до вас, братцы! к отвечали им. к Надо прежде разведаться с неприятелем!» Вот минута, в которую армия русская могла показаться разрезанною: ибо ключевой плечной сустав, соединявший левое крыло с грудью армии, был изломан. Наши линии видимо тончали, позади и впереди их поле пестрелось от трупов и обломков разбитых снарядов, искрошенного оружия. Дивизии маршалов и 1-й кавалерийский корпус, служивший им связкою с дивизиею Фрияна, все подавались вперед упрямо, напористо, грозно, но медленно. Отпорная сила русских не дозволяла развиваться их привычной быстроте.

Оставим на время маршалов с их массами полупросквоженными, полурастерзанными сражаться с остатками наших, полурассеянными, но твердыми на поле, упрямыми в бою, торгующимися за каждый шаг русской земли, оставим их у Семеновского и обратимся к большому люнету, к батарее Раевского. Этот люнет, или большой редут, отнятый Кутайсовым, Ермоловым, Паскевичем и Васильчиковым, все еще оставался в руках законных владетелей. Вице-король направлял на него и войска и огонь разрушительный. 26-я дивизия (Паскевича), истощенная донельзя, вся расстрелянная, требовала перемены. Ее сменили с ужасной стражи дивизиею Лихачева из корпуса Дохтурова. Между тем убылые места предводителей, как мы уже видели, замещены: Дохтуров приехал на место Багратиона, Багговут на место Тучкова. Настало второе поколение генералов в Бородинской битве; лица изменились, а тяжба продолжалась.

Принц Евгений уже готовился к решительной атаке, как вдруг отозван к дивизии Дельзона, на которую напал съехавший с нашего правого крыла генерал Уваров с кавалериею. 1-й кавалерийский корпус с генералом Уваровым и казаки Платова переехали через Колочу при с. Малом, ударили на дивизию Орнано и прогнали ее за Войню. От этого налета донцов и гусар сильно встревожилась и дивизия Дельзона, защищавшая Бородино. Она спешила построиться в четыре каре. Сам вице-король, в происшедшей суматохе, искал спасения в каре 84-го полка. Неизвестно, к чему бы это привело; но Уваров, после нескольких наскоков на кавалерию и пехоту французскую, потеряв довольно людей, уклонился к с. Новому.

Впрочем, эта атака, во всех отношениях необходимая в виду правого русского крыла, остававшегося на некоторые мгновения довольно спокойным зрителем, произведена была вначале с довольным жаром. Между тем как Уваров спускался с высот, Платов распустил несколько полков донских казаков: вся луговая равнина к Колочи вдруг запестрела донцами. Они начали по-своему давать круги и щеголять разными проделками. Передовые французские пикеты всполохнулись и дали тыл. Казаки сели им на плечи! Напрасно отмахивались французы и немцы длинными палашами и шпорили тяжелых коней своих: донцы, припав к седлу, на сухопарых лошадках мчались стрелами, кружили, подлетали и жалили дротиками, как сердитые осы. Это сначала походило на заячью травлю. Солдаты русские, стоявшие на высоте Горок и вблизи

Дохтуровой батареи, завидя удальство придонское, развеселились: махали руками, хохотали и громко кричали: «Вот пошли! Вот пошли! Хорошо, казак! браво, казак! не жалей француза!» Но это было недолго! Донцы, сделав, что могли, скучились и потянулись стороною, уступая место регулярной кавалерии. Полки 1-го кавалерийского корпуса чинно, важно, густым строем неслись мимо Бородина и, загнувшись дугою, потерялись из вида за деревнею. С огромных французских редутов открылась пальба. Суматоха в Бородине также не укрылась от глаз зрителей. «Смотри! Смотри! Французишки строятся в каре: видно, плохо! Наша берет, ребята!» И многие хлопали в ладоши и ревели: «Ура!» Это освежило на этой точке зной сражения, которое кипело во всей силе.

Если это был отвод, так называемая диверсия, то предприятие достигло своей цели. Но знающие военное дело, может быть, имеют право сказать: «Жаль, что не шли далее!» Если б кавалерия наша (но тогда ей надобно б быть в большем числе), застигшая французов врасплох в их домашнем быту, продолжала натиск свой упорнее, кто знает, что бы она наделала. Может быть, левое французское крыло, более и более само на себя осаждаемое, стало бы наконец свиваться в трубку и смешалось в толпу, которую надлежало отбросить за большую дорогу? Какие последствия могли бы открыться, если б казаки получили возможность кинуться вверх по большой дороге, загроможденной обозами, остальными и запасными парками? Конечно, надлежало проскакать под выстрелами редутов и сломить несколько каре; но, всего важнее, могло встретиться препятствие местное: болотистый ручей и тому подобное. Зато сражение приняло бы совсем другой оборот, и Наполеон увидал бы, как неосторожно разжидил он свое левое накопом войска на правом.

Но вот русские отъехали восвояси; вице-король успокоился и принялся за прежнее: он сгустил свои силы против большого люнета. Король Неаполитанский, как будто разгадывая замысел Евгения, дал повеление графу Коленкуру, начальнику пажей императорских, заместившему Монбр№на, перейти через овраг Семеновский и напасть на редут с другой стороны. Сам же зоркий Наполеон, видя, в чем дело, послал легион Вислы, под начальством генерала Клапареда, чтоб подкрепить атаки, которыми король и вице-король угрожали люнету. Провидя бурю, готовую разразиться над люнетом, прозорливый и мужественный Барклай решился сдвинуть все свои запасные войска на угрожаемое место. В это же время и Кутузов, хозяин битвы, отважился ослабить правое крыло, крепкое по своему положению, и отрядил корпус Остермана. С громким барабанным боем полки остерманские шли скорым шагом позади первой линии и батареи, где находился главнокомандующий. Кутузов напутствовал их несколькими ободрительными словами и осенял знамением креста. Эти полки, еще свежие, сменили корпус Раевского, разбитый и подавленный частыми натисками и бурею пальбы французской. Вместо смененного корпуса Раевского полки Преображенский и Семеновский поставлены за 4-м корпусом. Позади этих двух вытянули 2-й и 3-й корпуса кавалерийские, которые, в свою очередь, подкреплены полками кавалергардским и конной гвардии. Конечно, это столпление войск на одном месте служило огромною мишенью для губительной артиллерии французской, но оно было необходимо для защиты места, слишком угрожаемого.

Взятие люнета (во второй раз)

Вице-король, видя, что все усилия русских обращались на защиту их левого крыла, замыслил, пользуясь сим, завоевать наш большой люнет, стоивший уже столько людей и крови!.. Он соединяет 1-ю, 3-ю и 14-ю дивизии и дает знак. Тихо и торжественно приближаются эти войска; тихо и к на минуту к все бездейственно на русской линии, в окрестностях люнета. Канонеры стояли у пушек, поднятые фитили дымились… Но вдруг все наши батареи грянули, картечь зашумела, и ряды французские, обданные чугунным кипятком, кружились и падали. Только буря, ворвавшаяся в чащу леса, может уподобиться этому действию артиллерии! Ядра, совершая свои рикошеты, прыгали между колонн, к французы призадумались. Но один из самых храбрых и, может быть, благороднейший из предводителей французских к Евгений Богарне (вицекороль Италиянский) поднял дух своим присутствием, примером и речью. Каждому полку особо говорил он что-нибудь приятное, что-нибудь ободрительное, напоминавшее его славу. Но 9-й линейный в особенности очарован приветствием: «Храбрые! вспомните, что при Ваграме вы одни были со мною, когда мы рассекли пополам линию неприятельскую!» Полк отвечал криками восторга, и все ринулось вперед. Лично ободряя дивизию Брусье, вицекороль был необыкновенно хладнокровен под зноем жесточайшего сражения, под шумом падающих картечных дождей. И вот пехота французская приближалась с лица, а Нансути и Сен-Жермен с тяжелою конницею жестоко напирали сбоку. подметая палашами все поле от Семеновского до люнета.

Об этом боковом действии на люнет огромной французской кавалерии (до 120 эскадронов) расскажем мы после, когда кончим о действиях вице-короля с лица. Боковая атака, страшная, грозная, была та атака Нея, за которую получил он титул князя Москворецкого. Он направлялся с своими громадами на центральный люнет, но имел в виду высшую тактическую цель, цель разрезать нашу линию пополам и, распахнув ее на обе стороны, стать в тылу обеих половин. Подчиняясь закону последовательности, скажем теперь только несколько слов о действиях французской кавалерии справа. Самым блестящим образом исполнила данное ей приказание конница 2-го французского корпуса. С неустрашимостью перемчалась она за овраг Семеновский и кинулась на линии русских. Многие полки Остерманова корпуса, особливо Кексгольмский, Перновский и 33-й егерский, выдержали храбро отважный наскок и удачно ответили смелым эскадронам губительным батальным огнем. Но, несмотря на это, граф Коленкур, скакавший справа в голове кирасиров Ватье, успел обогнуть редут и через тыловой въезд промчался в самое укрепление. Коленкур убит пулею в лоб, и пятый кирасирский полк, ошеломленный потерею генерала и сильным отпором, ускакал прочь. Так кончил Коленкур! Когда убили Монбр№на и люнет, продольными выстрелами, нещадно резал французскую кавалерию, этот генерал, как мы видели, бросился, чтобы зажать уста люнету, и не возвратился боле! Минута, в которую он въехал на высоту, представляла картину необыкновенно поразительную. Весь холм к подножие окопа, к очешуенный разноцветными латами, стал живою металлическою черепахою! Ясные, желтые и стальные, гладкие и шершавые латы и шишаки зеркально сверкали двойным освещением: лучами солнца и красными пуками огня, вылетавшими из жерл пушечных. Люнет с его холмом, на котором громоздились конники французские, казался вместе горою железною и горою огнедышащею.

2-й и 3-й кавалерийские корпуса русские выпущены на 2-й французский, и полковник Засс с Псковским драгунским, поддерживаемый 4-мя орудиями конногвардейской артиллерии, далеко гнал кавалерию; и многие полки французские, не выдержав наскока наших, дали тыл и взброшены на свою пехоту. «Тут была, к говорит один самовидец, к кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся. Неприятельская и наша конница попеременно друг друга опрокидывали и потом строились под покровительством своей артиллерии и пехоты. Наконец, наши успели с помощью конной артиллерии обратить неприятельскую конницу в бегство».

Между тем как повторялись эти жаркие схватки у люнета, войска вице-короля, как мы уже сказали, грозно к нему приближались. Некоторые полки вытянуты, другие сжаты в колонны.

21-й линейный, из дивизии Жерара, 17-й дивизии Морановой, 9-й и 35-й из дивизии Брусье охватили редут с лица и сбоку. Солдаты дивизии Лихачева, бившиеся до последней крайности, покрытые потом и порохом, обрызганные кровью и мозгом человеческим, не могли долее противиться и защищать люнет. Но мысль о личной сдаче далеко была от них! Почти все приняли честную смерть и легли костьми там, где стояли. Вице-король с 9-м и 35-м полками обогнул люнет слева и, после ужасной сечи, сопровождаемый своим штабом, торжественно вошел в люнет победителем чрез тыловой въезд. Все канонеры наши побиты на пушках и валялись на опрокинутых лафетах, на искрошенном оружии! Генерал Лихачев, страдавший сильною ломотною болью в ногах и сверх того израненный, во все время обороны сидел в переднем углу редута на складном кожаном стуле и под тучею ядер и гранат, раздиравших воздух, спокойно нюхал табак и разговаривал с ближними солдатами: «Помните, ребята, деремся за Москву!» Когда ворвались французы и все падало под их штыками, генерал встал, расстегнул грудь догола и пошел прямо навстречу неприятелю и смерти. Но французы, заметя по знакам отличия, что это русский генерал, удержали штыки и привели его к вице-королю. Храбрый уважил храброго и поручил полковнику Ассолину проводить генерала к императору.

Большой люнет завоеван; но французы недалеко подвинулись с этим завоеванием: курган Горецкий и батарея Дохтурова еще были целы, и на пространстве, ими обстреливаемом, не стояла нога неприятеля. Корпус Остермана, имея перед собою глубокий овраг Горецкий и на правой руке дивизию Капцевича, представлял опору надежную и вместе отпор грозный. Генерал Груши, провожавший вице-короля, слева, пользуясь минутою расплоха при взятии люнета, кинулся было с кавалериею Шастеля на дивизию Капцевича. Но тут вдруг растворились вздвоенные взводы пехоты, и генерал Шевич выехал с полками конной гвардии и кавалергардским. Шевич и гвардейцы впились в

неприятеля. Лагуссе, Тьери, Шастель, Лафон, Бриян, Тальгут, Домангет рубятся с нашими. Тюрень, Грамон и сам Груши ранены, и неприятель дал тыл! При атаках, подобных этой, офицеры французские, часто потомки благородных родов рыцарских, рубились один на один с офицерами первых фамилий русских. Были и другого рода поединки: целые полки, расположась один на одном, другой на другом берегу болотистого оврага, до тех пор стрелялись (чрез овраг), пока ни тут, ни там уже некому было зарядить ружья! На счет личной храбрости офицеров: «Вообще (говорит генерал Сипягин) офицеры наши в Бородинском сражении, упоенные каким-то самозабвением, выступали вперед и падали пред своими баталионами!»

В это же время явился на сцену и генерал Милорадович. С необыкновенною быстротою, скача сам впереди, подвел он сильные батареи на картечный выстрел и начал осыпать завоеванный люнет целыми дождями картечи; уцелевшую ж линию оборотил на оси в косвенное положение и унес фланг ее от неприятеля. Наши выгоды в этом пункте восстановились.

Но обратимся к рассказу, который невольно теряет прямое методическое направление, и мы невольно запутываемся в повторениях. Один из полков, захвативших люнет, именно 9-й, был весь составлен из уроженцев Парижа (d’enfants de Paris). Он исполнил дело с блестящею неустрашимостью. В двухчасовой борьбе этот полк потерял из фронта 1068 рядовых и 42-х офицеров! Полковник полка получил две раны пулями. Вот образчик потерь и храбрости французов!

Пушки (числом 18), вооружавшие люнет (крепкий только одним мужеством защитников, а, впрочем, слепленный наскоро), достались смелым неприятелям. И второй период сражения совершился. В это время Наполеон едет сам посмотреть вблизи на сражающихся. На поле битвы был самый разгар. Около четырех часов за полдень лесок, прежде не замеченный русскими, вдруг запестрел толпою всадников. Этот лесок находился против самого кургана Горецкого. Между людьми сановитыми, на прекрасных лошадях, среди пестрых мундиров, блестевших богатыми эполетами, радужными цветами орденских лент и знаками отличия, отличался один без всякого знака. Он ехал на маленькой арабской лошадке, в серой шинели, в простой треугольной шляпе. Кто не узнал бы Наполеона? Когда большая часть укреплений на линии русских были захвачены, он подъехал на ружейный выстрел к сражению, чтоб взглянуть на ход и положение дел. Тут же хотел он было штурмовать курган Горецкий и батарею Дохтурова, которые только оставались невзятыми. Но его отговорили. Наполеону не совсем нравился ход дел. Правда, что русские теряли много народу, продолжая драку открыто вне ретраншаментов: пушки французские громили беззащитных. Много было мертвых, но живьем не сдавались наши неприятелю, разве кого хватали в одиночку. Русские дрались насмерть! Наполеону очень хотелось разорвать армию нашу пополам и преследовать до уничтожения.

Для этого надобно было завладеть и последнею опорою к курганом Горецким и подручною его батареею, которые, приурочиваясь к ручью Стонцу, обстреливали всю окрестность до большого люнета, завоеванного вицекоролем. С намерением овладеть этою крепкою частью нашей позиции Наполеон доезжал до полета пуль, чтоб осмотреть все ближе и явственнее. Губительный огонь кипел около Горок. Оставя свиту за лесом, Наполеон выехал и показался против самых Горок. Бертье, Коленкур, Дюрок, Бесьер и еще один паж следовали за императором, на одну минуту подъезжал к нему Мюрат. Наполеон стоял под пулями русских стрелков. Упрямо хотел он захватить курган Горецкий. «Где ж наши выгоды? к говорил угрюмо Наполеон. к Я вижу победу, но не вижу выгод!» Все провожавшие императора восставали против атаки.

«Войска наши утомлены до изнеможения! к говорили маршалы. к Одна надежда на гвардию!» к «Мы в 600 милях от Франции! к представлял Бертье. к Мы потеряли до 30-ти генералов. Чтоб атаковать курган, надобно жертвовать новыми войсками, ожидать новых потерь. И что ж будет, если захватим батарею? Получим в добычу еще одну горстку русских к и только! Нет, государь, к продолжал Бертье, к наша цель Москва! наша награда в Москве!» к «Надобно беречь гвардию, к прибавил Бесьер, к вся надежда на гвардию. Она будет отвечать Франции за императора!» Эта достопамятная сцена к отрывок из великой мировой драмы к разыгрывалась на помосте, усеянном трупами, под павильоном ядер и гранат, при трескучем полете картечи. Все единогласно убеждали Наполеона уехать далее с этого опасного места, и всякий порывался скакать вперед для ближайшего осмотра позиции русских. Наполеон упрямился. Но один из генералов взял под уздцы его лошадь и сказал: «Не здесь, государь, ваше место! Смотрите: русские нас заметили, на нас наводят пушки!» Наполеон дозволил себя увести, и тотчас после того картечь русская вспахала землю, на которой стоял император французов. Изменя место, Наполеон не изменил предположение и разъезжал по линии с своею думою.

Направясь к Семеновскому, увидел он столпление резервов русских и массы, готовые двинуться вперед. Эти массы были войска (часть гвардии), посланные Кутузовым. Это была одна из двух попыток Кутузова действовать наступательно. Сперва послал он Уварова на левое крыло французов; потом (около 5-ти часов пополудни), заметив, что центр французской линии почти весь состоит из конницы, составил плотную массу пехоты, чтоб пробить эту жидкую линию и направил ее левым флангом на Семеновское. Но пехота наша не могла ни собраться, ни выйти довольно скоро, и французы, заметив новое приготовление, не дали созреть и совершиться предприятию. Сорбье даже, как иные говорят, без приказания Наполеона открыл ужасный огонь.

Заиграли органы адских батарей; целыми колесистыми городами съезжаются они с разных мест, конная артиллерия скачет по полю, ядра с визгом бороздят и роют луг и долины, бомбы лопаются, и наши остановились на пути своем, пока наконец скрестили штык с штыком с колоннами наступавшего Нея. Наполеон однако ж дрогнул атаки русских на центр его и решился подвинуть вперед молодую гвардию. Вот лучшая похвала преднамерению Кутузова! Не его вина, что атаки (на левое крыло и центр французов) и военная хитрость на левом крыле нашем не достигли вполне своего назначения. Он приказывал к надобно было исполнить!.. Впрочем, две последние попытки не остались без плода в объективном смысле: та приостановила, эта изумила к и этого уже достаточно!

Другие рассказывают, что Сорбье не сам, а по повелению Наполеона начал ужасную пальбу по колоннам русским. Наполеон, говорят они, махнул рукой и… во весь дух примчалась адская батарея, чтоб поддержать другие многочисленные, расставленные королем Неаполитанским. В подкрепление дивизии Фрияна подвинута, как мы сказали, другая к Ронье, из молодой гвардии, которой начальником был Мортье. В эту минуту выглянула и дивизия Клапареда из-за люнета, которым заслонялась. Она, как и некоторые другие, не раз падала на колени, не стерпя пальбы русской, направленной в уровень человека, другие войска французские по той же причине хоронились по оврагам и за парапетами завоеванных окопов, стоя на коленях. Чтоб дополнить хотя несколько не вполне рассказанное, обратимся опять к событиям, уже промелькнувшим под пером нашим.

«Русские, к говорит французский повествователь, к хотели выполнить сердечный обет, данный накануне перед св. иконою Богородицы, великий обет: «Положить свои головы за веру и отечество!»

И вот ожили и пришли в движение в разных местах темневшие вдали массы! Быстро и отчаянно кинулись эти массы вперед и бегом понеслись чрез поле отбивать свои окопы. Новый бой взволновался с новым остервенением. Из-за большого люнета дивизии Жерара, Морана и Брусье с криком бросаются навстречу русским, перебегают овраг, которым прикрывались, и являются на противоположной высоте. Направо и налево от них 2-й и 3-й кавалерийские французские борются, как мы уже сказали, с 2-м и 3-м корпусами кавалерийскими русскими. Полки кавалергардские и конной гвардии выдерживают ужасный бой. Некоторые из французских карабинеров побиты или взяты в плен далеко за линиею русскою, куда они промчались, обезумев от запальчивости.

В центре, впереди дивизии Фрияна, 80 пушек громят и останавливают высланные колонны русские. Остановились эти колонны и, терзаемые, разрушаемые с высоты захваченных у них окопов и с подвижных батарей, целые два часа простояли неподвижно под градом картечи, не имея возможности идти вперед, не желая отступить назад.

Кирасиры русские, сильно поддерживавшие свою пехоту, многократно наскакивали на артиллерию, конницу и пехоту французскую и не раз въезжали на самые батареи, топча канониров и рубя лошадей.

Шесть Михаилов [27] воевали на Бородинском поле, и вот один идет с решительным намерением перетянуть весы на свою сторону. Это Михаил Ней! Русские напрасно польстились на минуту надеждою остановить идущего добывать себе титул князя Москворецкого. У него были корпуса генерала Монбр№на, Нансути и Груши (более 120 эскадронов) и пехотные: свой и Жюно, при совокупном с ним действии вице-короля Италиянского. Ней вел тут почти целую армию! Несмотря на огонь батарей наших, эти многочисленные войска все подавались вперед. Тогда (минута ужасная!), оглася воздух страшным криком, все бывшие тут колонны русские двинулись скорым шагом вперед, неся ружье наперевес. Обе линии (можно сказать, обе армии) столкнулись, скрестили штыки и (я употреблю сильное сравнение), как сосуды хрустальные, расшиблись на мелкие части! Все смешалось и перепуталось, но никто не переставал драться! Конные, пешие, артиллеристы, люди разных вер и народов, схватывались толпами, в одиночку, резались, боролись и дрались на смерть! [28]

На девяти европейских языках раздавались крики: соплеменные нам по славянству уроженцы Иллирии, дети Неаполя и немцы дрались с подмосковною Русью, с уроженцами Сибири, с соплеменниками черемис, мордвы, заволжской чуди, калмыков и татар! Пушки лопались от чрезвычайного разгорячения, зарядные ящики вспыхивали страшными взрывами. Это было уже не сражение, а бойня. Стены сшибались и расшибались, и бой рукопашный кипел повсеместно. Штык и кулак работали неутомимо, иззубренные палаши ломались в куски, пули сновались по воздуху и пронизывали насквозь!.. Поле усеялось растерзанными трупами! И над этим полем смерти и крови, затянутым пеленою разноцветного дыма, опламенялись красным огнем вулканов и ревели по стонущим окрестностям громадные батареи.

Более двух часов продолжалась эта неслыханная борьба мужества и смерти, борьба народов и России, и никто не знал, на чью сторону склонится победа. Но выгоды, сдавалось, были на стороне французов: центральный люнет завоеван, почти все батареи русские захвачены и с высоты их неприятель громил передовые массы, посылая бомбы до самых резервов наших.

Вообразите рабочую храмину химика, представьте, как из двух фиалов сливает он в один сосуд две неприязненные влаги. Слитые вместе, они шипят, клокочут, вихрятся, пока, обе разложенные, цепенеют, испаряются, не оставя никаких почти следов за собою. Так слились в одну чашу гибели две силы, две армии, русская и французская, и, смею употребить выражение: разлагались химически, одна другую уничтожая.

Атаки русской кавалерии, атаки смелые и удачные, не раз приводили в замешательство батареи французские. Так, лейб-кирасиры вскакали на батареи дивизии Фрияна и положили в лоск несколько рот вольтижеров, защищавших пушки. Но в то же время каре 33-го полка, стрелявши почти в упор по коням наших всадников, устилало около себя место пронизанными людьми и конями. Другие кони расседланными табунами носились по полю, обезумев от дыма и курения. Напротив, кони, обузданные артиллерийскою упряжью, представляли совсем другое зрелище. Обнаруживая разительным образом врожденный инстинкт, они, казалось, в полной мере понимали опасность своего положения. Понурив голову и спустя ее к коленям, под громом и стуком сражения, они стояли смирно, почти неподвижно, по временам вздрагивая всем телом и едва передвигая ноги. Человек разведывался с человеком; они, бессловесные, были посторонние в этой распре существ, имевших дар слова; но с каким самоотвержением и в деле для них чуждом отдавались они своим поводам и следовали за движением руки, часто бросавшей их в самый разгар гибели и сечи!

Еще один налет русских на 30-пушечную батарею, влево от большой батареи, стоил им дорого. Смелые конники приняты с боку 11-м и 12-м полками егерей, которых привел генерал Пажоль, отражены и потеряли много.

Не раз король Неаполитанский пытался под грозою своей артиллерии произвести общую кавалерийскую атаку, но успеха не было! Трупы, наваленные высокими грядами, не давали разбега коннице. Мертвые и умирающие останавливали успехи смерти! При всяком отражении русские оттесняли ряды и представляли живую толщу, неправильную видом, но крепкую мужеством, непроницаемую. Многие из русских сознавались, что уже не искали способа отражать наскоков французской кавалерии, прерывавших на время действия французских батарей. И кто поверит, что минуты этих разорительных наскоков были минутами отрады и отдыха! Лишь только отклонялась конница неприятеля, батареи его опять начинали бороздить воздух ядрами, напускать целые облака лопающих бомб и варить варом картечи великодушные толпы русских. Приросшие к полю, которое устилали они своими трупами, русские умирали там, где стояли. Треск был повсеместный. Везде брызгами разлеталось изломанное оружие. Некоторые из наших эскадронов, баталионов и даже полков, как бы затерянные в случайностях битвы, жившие одною только жизнию исступления, ничего не видали за дымом, не слыхали за шумом и грохотом. Забытые действительным миром, они были заброшены в какой-то особый мир ужасов, в какой-то вихорь разрушения, в царство смерти и гибели. С запекшеюся кровию в устах, с почерневшими от пороха лицами, позабыв счет времени и все внешния отношения, они не знали, где находятся; знали только одно, что им надобно стоять и драться, к и дрались беспрерывно, дрались отчаянно! Всадники и кони убитые, обрушаясь на живых, запутывали и подавляли их всею тяжестию своего падения! Живые домирали под мертвыми.

После этой долгой борьбы, в продолжение которой взят центральный люнет и содеялось много дел в разных пунктах линий, многие полки русские, полки центра и левого крыла к обедняли. Где было две тысячи, осталось две, три сотни! И те сиротами прижимались к своему знамени и искалеченными телами защищали полковую святыню! Только 11 баталионов на правом крыле и 6 батарей у Псарева были еще не тронуты; но день вечерел, надлежало кончить это пятнадцатичасовое сражение. Огнедышащий Ней, как один из губительных смерчей Антильских [29], встретив препятствие необоримое, сокрушившее все его напоры, наконец истощился… Наполеон не предпринимал уже ничего более. Тогда было шесть часов вечера. Атака, которой мы сделали очерк, принадлежала к эпохе вторичного завоевания люнета и продолжалась, конечно, два добрых часа. С 6-ти часов, за общим изнуром сражающихся, движения приостановились. Одни только пушки гремели и громили. Но русские, повторим это еще раз, были крепки в двух важных пунктах, за оврагом Горецким и на высотах Семеновских. Между тем полуосенний день уже вечерел. Часы уходили. Ночь более и более вступала в права свои. Солнце закатывалось красным шаром без лучей. В воздухе распространился какой-то кисловатый, уксусный запах, может быть, от большого разложения селитры и серы, может быть, и от испарений крови! Дым огустел и повис над полем. И в этой ночи, полуискусственной, полуестественной, между рассеянных французских колонн, еще двигавшихся с барабанным боем и музыкою, еще развертывавших свои красные знамена, вдруг к и это было уже в последний раз к прозвенела земля под копытами несущейся конницы. 20 000 сабель и палашей скрестились в разных местах поля. Искры сыпались, как от пожара, и угасали, как жизнь тысячей, погибавших в битве. Эта сеча, на минуту возобновленная, была последняя к последняя вспышка догоравшего пожара, затушенного кровью. Это король Неаполитанский бросился с своею кавалериею на линию русскую. Но дня уже не стало, и сражение затихло. Великий вопрос: «Кто победил?» остался неразрешенным.

Бородино через 52 дня после битвы

Наполеон оставил Москву. Войска его, разбитые под Малым Ярославцем, спешили захватить большую Смоленскую дорогу, и некоторые колонны взошли на нее близ Можайска. Наконец приблизились они к полю Бородинскому. Все было пусто и уныло около этого поля, жившего некогда страшною, огненною жизнью; теперь мертвого, оледенелого. Окрестные деревни сожжены; леса, обнаженные осенью и постоями войск, изредели; свинцовое небо висело над холмами полуубеленными.

И в этом могильном запустении лежали трупы, валялись трупы, страшными холмами громоздились трупы!.. Это было кладбище без гробов! Тысячи раскиданы были без погребения.

Пятьдесят два дня лежали они добычею стихий и перемен воздушных. Редкий сохранил образ человека. Червь и тление не прикасались объятым стужею; но явились другие неприятели: волки стадами сбежались со всех лесов Смоленской губернии; хищные птицы слетелись со всех окольных полей, и часто хищники лесные спорили с воздушными за право терзать мертвецов. Птицы выклевывали глаза, волки огладывали кости. В одном месте, к стороне Семеновских редантов, 20 000 тел лежали лоском в виде мостовой! Остовы лошадей, с обнаженными ребрами, искрошенное оружие, разбитые барабаны, каски, сумы, опрокинутые фуры без колес, колеса без осей, оледенелые пятна крови и примерзлые к земле, разноцветные лохмотья мундиров разных войск, разных народов: вот убранство поля Бородинского! Горецкие и Шевардинские курганы и большой центральный люнет стояли, как запустелые башни, ужасными свидетелями ужасного разрушения. В сумерках вечерних и при бледном мерцании луны зрение обманывалось: казалось, что на вершинах оставленных батарей мелькали изредка образы человеческие. Это действительно были люди к мертвые, окостенелые! Захваченные стужею и прижатые грудами трупов к парапетам, они, мертвецы на страже мертвых, стояли прямо и мутными глазами глядели в поле… Ветер шевелил на них пестрые лохмотья одежд и придавал неподвижным вид какой-то мгновенной жизни, обманчивого движения. Но на этом поле смерти и уничтожения среди целого народа мертвецов был один живой! Сотни подобных ему несчастливцев, отстонав на берегах Стонца, пошли сетовать и умирать на берега Сетуни. Этот остался верным Бородинскому полю[30]. «Кто ты?» к спросили французы, услышав близ большой дороги свой родной язык. к «Я несчастный половинный человек, половинный мертвец! За восемь недель перед этим ранен я на великом побоище. Картечь раздробила мне обе ноги. Когда я пришел в себя, была уже ночь и никого не было в поле. Я ползал по берегам ручья, питаясь травою, кореньями и сухарями, которые находил в сумах убитых. На ночь залезал я в остовы лошадей и прикладывал их свежее мясо к своим свежим ранам. Этот пластырь чудесно исцелял мои язвы! Свыкшись с остротою русского воздуха, я окреп и почувствовал в себе некоторую силу. Кровь не текла более из ран моих. Но я был один, один живой между тысячами мертвых. По ночам, правда, оживало это поле: какие-то странствующие огоньки блуждали по нем в разных направлениях. Это были баталионы волков, приходивших кормиться остатками баталионов наших. Я бил штыком о кремень, по временам сжигал понемногу пороху и тем отгонял от себя неприятелей. Да зачем им и добиваться меня! У них была богатая трапеза и без моих еще не остывших костей! Отчужденный от мира живого, от людей с теплою кровью, от движения гражданского, я наконец присмотрелся к своим неподвижным товарищам. Для них уже не существовало время, которое тяготело надо мною. С исходом каждого дня я клал по одному штыку солдатскому в приметное место, и вот уже их 50 с тех пор, как я здесь одиночествую. Если ночью пугали меня волки, то днем радовало присутствие собак, из которых некоторые удостаивали меня своими ласками, как будто узнавали во мне хозяина поля Бородинского. Эти стаи собак набегали из соседственных селений, но людей нигде не видно было!.. Иногда в тишине длинных, бесконечных русских ночей сдавалось мне, что где-то закипало сражение, сыпалась дробью перестрелка; какие-то звуки неясные, отдаленные, какие-то голоса мимолетные, глухой гул из России народов Европы. Правительство озаботилось освободить поля русские от трупов, которые, без сомнения, удвоили бы заразу, если б их оставили до теплых весенних дней. И вот в одну ночь, в одну длинную морозную ночь небо над застывшим полем Бородинским окатилось красным заревом. Жители Валуева, Ратова, Беззубова, Рыкачева, Ельни и самого Бородина, предуведомленные повесткою от земского суда, выползли из своих соломенных нор и, с длинными шестами, топорами и вилами, отправились на поле Бородинское, где уже работали крестьяне окольных волостей.

Длинные ряды костров из сухого хвороста и смольчатых дров трещали на берегах Стонца, Огника и Колочи. Люди с почерневшими от копоти лицами, в грязных лохмотьях, с огромными крючьями, валили без разбора тела убиенных на эти огромные костры. И горели эти тела, и густые облака тучного беловатого дыма носились над полем Бородинским. На тех кострах горели кости уроженцев счастливых стран, Лангедока и Прованса, кости потомков древних французских рыцарей, старинных князей, новых графов и генералов новой империи французской, потомков древних феодалов, сильных баронов германских, кости гренадер, егерей и мушкетеров французских и железных людей Наполеоновых. И горели, прогорали и разрушались кости вооруженных орд двадцати народов нашествия! Горели кости людей, которых возврата на родину, в благовонные рощи Италии, на цветущие долины Андалузии, так нетерпеливо ожидали отцы и матери в великолепных замках и невесты у брачного алтаря!

Вековечные титулы, отличия, порода, знатность к все горело! И ужели не было существа, которое бы уронило слезу любви на эти кости врагов и соплеменников?

Но вот, под заревом пожара небывалого, при блеске костров, являются два лица на поле Бородинском. То была женщина, стройная, величавая, то был отшельник, облаченный в схиму. Оба в черных траурных одеждах. У нее блестит на груди крест, на нем везде видны символы смерти к изображения черепа и костей адамовых. Между костров огненных, по берегам молчащего Огника идут они, молчаливые, ночью, под бурею. Она с запасом своих слез; он с фиалом святой воды и кропильницею. И плачет и молится жена, и молится и окропляет водою жизни смиренный отшельник, живой мертвец, тех мертвецов безжизненных. И вот чьи слезы, чьи благословения, под ризою черной осенней ночи, под бурею, раздувающею костры, напутствуют в дальний, безвестный путь тех потомков древних рыцарей, тех генералов и герцогов, тех великанов нашего времени, которые, по какому-то непонятному, обаятельному действию исполинской воли чародея, пришли с своими войсками, с своими колоннами, чтоб положить кости на русской земле и предать те кости на пищу русскому огню, и отдать пепел тех костей на рассеяние ветрам подмосковным. И тот отшельник, схимник соседственного монастыря, и та женщина, вдова генерала Тучкова, среди исполнителей обязанности общественной были единственными представителями любви, высокой христианской любви!

На одной из батарей Семеновских (на среднем реданте) Маргарита Тучкова, отказавшись от всех прав (а их так было много!) и притязаний на счастье мирское, сняв светлые одежды мирянки и надев черные монахини, построила храм Христу Спасителю и устроила общину, в которой живут и молятся смиренные инокини. Под сводом этого храма, на левой стороне, стоит памятник Александру Тучкову, и в нем сохраняется икона Божией Матери. С этою иконою был он во всех походах до Бородинского сражения, и во всех походах сопровождала его супруга, до смерти верная и по смерти с ним неразлучная!

И горели кости князей и герцогов и остатки эскадронов и обломки оружия с зари вечерней до утренней, и солнце застало поле Бородинское поседевшим от пепла костей человеческих.

Прошла зима. Теплые весенние дожди напоили окрестности Можайска, и высоко росли травы и прозябения на местах великого побоища. Поселяне говорили между собою: «Земля наша стала сыта!» А чиновники местной полиции, сверяя донесения сотских, сельских старост и волостных писарей, выводили валовый итог:

«1812-го года, декабря 3-го, всех человеческих и конских трупов на Бородинском поле сожжено: девяносто три тысячи девятьсот девяносто девять».

Комментарии

[1] Здесь: во главе. (Прим. ред.)

[2] Основных сил французской армии.

[3] Выражение Вальтера Скотта. (Здесь и далее прим. Ф. Глинки. Прим. ред. указаны.)

[4] Они поехали, они поехали: они уж там! (фр.)

[5] Вследствие которого гораздо позднее он предпринял и совершил огромное путешествие по Востоку: видел Иерусалим, проехал в Сирию и обозрел многие земли Оттоманской империи. Его сопровождали ученые и художники к для пользы наук и просвещения.

[6] На большой (новой) Смоленской дороге построили две батареи: одну на самом кургане Горецком, другую в 200 саженях впереди, на скате правого берега Колочи: эту к солдаты называли батареек) Дохтурова.

[7] Может быть, эта атака принадлежит не именно к этому периоду сражения; может быть, справедливее приурочить ее к тому часу, когда вице-король собирался (во 2-й раз) штурмовать большой люнет.

[8] Смотри статью «Рекогносцировка».

[9] См. кн. «Рассказ артиллериста о Бородинском деле».

[10] В истории войны, соч. Михайловского-Данилевского, наша потеря показана 57 000 выбывших из строя.

[11] И тем кончилось сражение Бородинское, данное с целию великого кровопускания, чтоб ослабить французскую армию. И эта цель достигнута.

[12] Во время сражения под Смоленском на вопрос: «Где король Неаполитанский?» все пленные отвечали: «Il est a la tete de 40 000 che» aux!» [ «Он во главе 40 000 всадников!» к фр.]

[13] По иностранному стилю 7-го сентября.

[14] Канонада на левом фланге (против Бородина) начнется в ту минуту, как услышится канонада (против Семеновского) на правом фланге. (Слова из диспозиции Наполеона.)

[15] Первое взятие реданта.

[16] Второй бой за редант.

[17] Третье взятие реданта.

[18] Четвертое взятие реданта.

[19] Пятое взятие реданта.

[20] Шестое взятие реданта.

[21] Это выражение принадлежит нашему храброму ветерану и военнонародному писателю генералу Скобелеву.

[22] Я представил это обстоятельство в таком виде, как об нем говорили в армии люди того времени.

[23] Здесь: великолепным. (Прим. ред.)

[24] Я не могу удержаться, чтоб не привести здесь подлинных слов одного старого солдата. «Под Бородиным (говорит он) мы сошлись и стали колоться. Колемся час, колемся два… устали, руки опустились! и мы и французы друг друга не трогаем, ходим как бараны! Которая-нибудь сторона отдохнет и ну опять колоться. Колемся, колемся, колемся! Часа, почитай, три на одном месте кололись!»

[25] В этом сражении убиты в Измайловском полку: поручик Саврасов, подпоручик Самсонов, и рядовых убито и ранено до 900 человек. Ранены: полковник Храповицкий, Козлянинов, Мусин-Пушкин; обер-офицеры: Мартынов (бывший комендант С.-П.-бурга), Круглов, Моглевицкий, Бахметьев, Быков 1-й, Аргамаков, Евреннов, Васьков, Кавелин, состоящий теперь при особе государя цесаревича, и много других.

[26] Победитель непобедимого (лат.), (Прим. ред.)

[27] Здесь, разумеется, говорится только о начальниках высших чинов. Эти Михаилы были: Кутузов (Михаила Ларионович), Барклай (Михаила Богданович), Милорадович (Михаила Андреевич), Воронцов (Михаила Семенович), Бороздин (Михаила Михайлович) и Михаил Ней.

[28] Отчего в Бородине дрались так храбро? к «Оттого, сударь, что тогда никто не ссылался и не надеялся на других, а всякий сам себе говорил: хоть все беги, я буду стоять! хоть все сдайся, я умру, а не сдамся! Оттого все стояли и умирали!» (Слова рядового 1812 года.).

[29] После Бородинского сражения много было толков о храбрости и намерениях Нея в Бородинском сражении. Он был один из главных делателей на этом поле смерти.

[30] Многие раненые французы отправились с берегов Стонца, с Бородинского поля, чтоб умереть под Москвою, где речка Сетунь впадает в реку Москву. Вникая в события 1812 года, нельзя не заметить какого-то символического значения в самых именах мест и урочищ, бывших на виду в то время.

Content

Замостьянов Арсений Тайны и герои 1812 года

Арсений Замостьянов Тайны и герои 1812 года

Стоявшие насмерть

Награда для победоносцев

Память о 1812-м Заметки к 210-летию отечественной войны

Александр I. Перед лицом вселенной

Орлы победы

Бородино — поле русской славы

Самый осторожный победитель

Барклай, которого ненавидели

Несгибаемый Багратион

Великий московский пожар

Милорадович — дух победы

Матвей Платов — казачья легенда

Ермолов, который умел побеждать

«Я люблю кровавый бой»

Глазами современника

О Фёдоре Глинке

Фёдор Глинка Очерки Бородинского сражения (Воспоминания о 1812 годе)

Комментарии