Андрей Орлов

Я навсегда тобою ранен…

Пролог

1991 год, 29 сентября

Солнце падало в лесистую седловину между голыми сопками, блестело, озаряя опушку черничного бора, увядающий шиповник, космы жухлой травы. Насыщенное, яркое – гораздо ярче, чем летом. Лапки можжевельника, островки моха в вязких трещинах, кусты, облепленные перезрелой голубикой с лазурным налетом, – все переливалось и искрило в закатных лучах. Временами набегал ветерок, встряхивал ветки кустарника. Облака висели, словно расстрелянный из пушек занавес.

Из потемок бора, хрипло отдуваясь, выбрались четверо – взмыленные, измазанные. Первый тащил тяжелый рюкзак на широких лямках. Выбросил сучковатую корягу-клюку, рухнул на колено.

– Хомяк, цепляй сбрую... – прохрипел кряжистый, широколобый, замыкающий шествие. Тот, что с рюкзаком, вывернулся из лямок, издав утробное рычание, сбросил груз на землю. В поклаже глухо бренькнуло. Переходящее удовольствие досталось пареньку с перепачканным лицом и кровоточащей ссадиной под носом. Он покорно выгнул руки, словно ныряльщик перед стартом, – двое, поднатужившись, забросили на спину рюкзак.

– Давай, родной, немного осталось...

Процессия поволоклась непроторенной дорогой. Одолела покатую лощину, заваленную буреломом, и уткнулась в молодой лес – скопление тонконогих деревьев с глянцевитой листвой. Узоры паутины переливались на солнце. Пройти такую преграду невозможно – только вырубив просеку. Со временем большинство деревьев высохнет, уцелеют живучие, стойкие, но когда такое случится?

– Сворачивай... – просипел кряжистый. – По речке пройдем...

Четвертым был угловатый рослый тип с искривленным черепом и глазами навыкат. Пропустив товарищей, он повернулся к бору, пытливо уставился на него. Поводил зачем-то носом, утер его грязным рукавом. Поминутно озираясь, припустил за процессией.

Бурная река бесновалась под ногами. Тропа петляла по обрыву, повторяя ее извивы – огибая россыпи камней, черные кусты с безлистными ветвями. Русло загромождали валуны, берег был сильно изрезан. Пласты кварцита выходили на поверхность – мощными волдырями, насаженными один на другой. По морщинам скал будто струилась трава, кусты цеплялись корнями за провалы и трещины.

Двигались молча – лишь временами кто-то матерился, поскальзываясь на кварцевой щебенке. Угловатый тип, идущий в арьергарде, постоянно озирался. «Носильщик» спотыкался через шаг. Кряжистый поранил руку о сучок, мрачно смотрел, как из сжатого кулака вытекает кровь. Тропа входила в кривой поворот. Доносился рокот водопада. По одному, в гнетущем молчании спустились на каменистую площадку, направленную на острие излучины. Слева – обрывистый спуск, ноздреватые глыбы на дне пропасти. Бурлила вода, заливая камни коричневой пеной. Впереди возвышался порог высотой с двухэтажный дом, с него обрывалась масса воды.

– Не могу больше... – простонал молодой, стаскивая рюкзак. Лег, разбросав худые ноги, засаленный рукав пристроил под щеку.

– Разлегся, блин, как Млечный Путь, – проворчал четвертый участник «экспедиции» – бледный, с тройным подбородком, заросшим щетиной, ломаной горбинкой на раздутом носу. Он тоже решил передохнуть – присел, откинувшись к скале, натянул на затылок ворот фуфайки.

– Уморился, гребешок? – проурчал кряжистый, посматривая на паренька с какой-то смесью брезгливости и пристрастия.

– Так тяжело же, Муксун... – шепотом оправдался юнец, делая жалостливую физиономию. – Подохну сейчас, кто ж тебя ублажать будет?

– Гусыню найдет, – хохотнул мужик с тройным подбородком. – Чай, ушли из зоны, а в этой стране одинокого бабья пруд пруди... Так что, извини, неактуален ты стал, Хомяк. Любовь зла – полюбим и козлицу.

– Устал он, так его растак... – проворчал кряжистый, присаживаясь на корточки и обозревая безрадостные перспективы. – Помереть он, видите ли, собрался... А ты на камушек вскарабкайся, Хомяк.

– Зачем? – жалобно протянул юнец.

– А к богу ближе будешь! – Бледный истерично хохотнул. – Слышь, Муксун, а в натуре, чего мы так долго премся? Так и до Тувы дотопаем, кишки уж скоро полезут...

– С другой стороны Тува, дурында, – шмякнулся на площадку длинный и нескладный. – Слушайте, мужики, – он присел на корточки и, вытянув шею, настороженно покосился за спину, – мля буду, затылком чую – неладно тут у нас чего-то...

– Чего неладно? – насторожился бледный.

Кряжистый как-то подобрался, свел растрепанные клочковатые брови. Юнец приоткрыл один глаз. У него в запасе было еще немного сил. Подтянул толчковую ногу.

– Глючишь, Вахланя? – мрачно осведомился кряжистый.

– Крадется кто-то за нами, – шмыгнув носом, сообщил лупоглазый. – Не видел никого, мужики, но чую заразу, у меня это дело ох как развито...

– Не баламуть, Вахланя, – насупился кряжистый.

– Да кто за нами крадется? – побелел на глазах молодой, облизнул губы и привстал на локтях. – Ты чего, Вахлань, дрефло взыграло? Мы верст десять прошагали... а у арбы точно одно жмурье валялось.

– А ведь Вахланя верно заразу чует... – задумчиво молвил бледнолицый, принимая сидячую позу. – Не проведешь его, чертяку...

Как переглянулись кряжистый и бледный, приметил только юнец. Сигнал к началу побоища – «волга»! Сработал инстинкт. Оттолкнулся от камня ногой, когда у кряжистого в руке мелькнула сталь, покатился по площадке, воя от страха. Лязгнуло железо о камень, переломилось с хрустом. Но вожак уже летел за добычей. Глаза парнишки были застланы ужасом, он подпрыгнул – вспомнил, видно, о своих способностях по прыжкам в ширину – сиганул в сторону... и завизжал, оказавшись в бездне. Замахал руками, полетел, кувыркаясь, в бушующее чрево водопада...

Вахлане отчасти подфартило. Он просмотрел, как двое перемаргиваются, но уловил момент, когда, пружиня пятками, бледный метнулся, чтобы вбить его хребтом в монолит. Кувыркнулся к рюкзаку, шмякнулся, как кошка, на четыре конечности и, когда тот менял направление, теряя секунды, сам рванулся в контратаку, упал на колено, ударил второй ногой. Оппонент обрушился с криком – головой в пропасть, вцепился в мощный корень, торчащий из обрыва. Удар грудиной был ужасен, подняться без чужой помощи он не мог. Рослый пнул по ногам – конечности прорисовали полукруг, опрокинулись в обрыв. Он не видел, что далее творилось с бледным. Судя по молчанию и сдавленным хрипам, тот сползал по склону, цепляясь за корни. Кряжистый мчался наперерез! Не таким уж лаптем оказался угловатый – устоял, когда его пробила неслабая масса, и пудовый кулак впечатался в пузо. Дыхание перехватило, он отбросил от себя недавнего товарища, завертел руками, как мельница. Один из ударов пришелся по адресу – физиономия Муксуна густо окрасилась кровью. Он стиснул зубы, устоял, опять отправился в лобовую атаку. Сошлись в чудовищном медленном танце – обхватив друг дружку, красные от натуги, топтались по площадке. И снова угловатому легла карта – кряжистый споткнулся о брошенный у края рюкзак, поддел его ногой – тот отъехал, невзирая на приличную массу, качнулся – аккурат над бушующим водопадом...

Заорали одновременно. Но кряжистый уже терял равновесие, товарищ давил – рухнули оба: рослый сверху, а тот, что под ним, треснулся затылком о монолит и потерял на миг сознание. Удар головой – в кустистую переносицу, и снова прощание с реальностью, теперь уже надолго. Угловатый торжествующе заорал, врезал по челюсти, затем еще раз и бил, пока кулак не онемел, кожа не порвалась на костяшках, а физиономия противника не стала хорошим ромштексом...

Несколько секунд он сидел в оцепенении.

– Ну, вы даете, Муксун... – прохрипел, отползая от поверженного товарища. Повертел очумело головой. Что это было?

Слишком быстро, на свою погибель, кряжистый пришел в себя. Не мирилась душа с поражением. Рычал, изрыгая пену, приподнялся на локтях, засадил ногой угловатому в копчик. Вахлан свалился на ожившего, тряхнул, вцепившись в ворот, врезал локтем и поволок, отдуваясь, к обрыву. Тот цеплялся, царапал камень когтями. Предсмертная тоска зажглась в глазах.

– Вахланя, постой, не гоношись... Я объясню, Вахланя...

– Замаешься объяснять, Муксун... – хрипел длинный. – Я же понимаю, скорешились вы с Крессом, подговорил ты его втихую завалить нас с Хомяком... Вот только не допер твой дружок, что ты и его замочишь после нас... Не так, Муксун? А рюкзачок и сам оттащишь. Не тянет своя ноша, нет? Сука же ты все-таки...

Возразить бедолага не успел – сильным толчком Вахланя столкнул Муксуна с обрыва. Послушал, как сыплется глина. Затем пересек площадку, подобрался к другому краю, где буйствовал водопад, сел на корточки. Лег, раздвинув ноги. Постепенно ошалевшее лицо разглаживалось, глаза теплели, он делался блаженным, почти счастливым. Обрыв фактически не был отвесной стеной. В полуметре от ребра утеса имелся козырек шириной и глубиной порядка метра. Хомяк пролетел мимо, зацепиться не сумел – о чем наглядно свидетельствовала обломанная ветка мертвого куста, вклеившегося в обрыв. На соседнем сучке – а этот, как ни странно, оказался прочным – красовалась... лямка повисшего над водопадом рюкзака.

Он нащупал подходящий выступ, стащил ноги на козырек, слез сам, посидел в скрюченном виде – эдакая пародия на Родена. Прочность козырька оставляла сомнения – имелся у него в крови индикатор опасности. Но уйти так просто человек не мог. Помня об одной опасности, он забыл про другую. Лег плашмя на выступ, подтянулся к краю обрыва, выпластал обе руки, напрягся, поднатужился... и снял с сучка лямку.

Пот хлынул со лба. Тяжесть рюкзака тащила в свирепствующий водопад, жилы работали на разрыв. Вахланя зацепился носками за зубчатую выемку у стыка карниза со стеной. Начал медленно, сантиметр за сантиметром, вытягивать лямку. Когда показались засаленные завязки, он не стал искушать судьбу – вцепился в ткань звериной хваткой, ломая заскорузлые ногти, не чуя боли, выволок на козырек элемент туристского снаряжения. Полежал, восстанавливая дыхание. Блаженная улыбка расползалась по лицу. Вахланя развернул рюкзак, влез в одну лямку, сделав «мостик», влез в другую, замкнул карабин между лямками. Перевернулся вместе с рюкзаком, отжался от карниза, взгромоздясь на колено. Встал.

Поздновато он сообразил, что не сможет с рюкзаком выбраться на площадку. Силы уже не те. И тяжесть за спиной – приличная. Потянет назад – загремит с обрыва к едрене фене...

– Ну-ну, – насмешливо прозвучало над головой. – Неправильно поступил, дружок. Давай сюда руку.

Вахланя вздрогнул, вскинул голову. На краю обрыва, повернувшись к нему левым боком, стоял человек. Он протягивал растопыренную пятерню. В правой был зажат пистолет.

Несчастного затрясло. Он знал, он чуял, что за ними кто-то идет...

– Давай ручонку, не бойся, не укушу, – ласково повторил незнакомец, отступая правой ногой и немного приседая.

Человек попятился. В глазах незнакомца отражалась так ненужная сегодня смерть...

– Куда же ты, родной? – удивился человек с пистолетом. – А ну-ка поднимайся живенько...

Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть ход событий. Он выстрелит, когда вытащит. Пистолет не вырвать, далеко. Выкручивать руку, трепыхаться – оба загремят в водопад. Но пока он внизу, незнакомец не откроет огонь – покойник может сорваться.

Это не было решением. Спонтанный поступок. Подыхать по-любому – но от одной мысли, что кому-то достанется содержимое рюкзака... Вахланя попятился, качнулся на краю. Лучше не оглядываться.

– Эй-эй, – насторожился незнакомец. – Давай-ка без психических штучек, дружище. Отдаешь рюкзак, расходимся мирно...

Он машинально дернулся вперед. А Вахланя машинально отпрянул. Его нога сбила камешек на краю, сорвалась в пропасть. Панический ужас застыл в глазах обоих, человек с рюкзаком всплеснул руками, прежде чем сорваться и рухнуть в ревущий водопад...

Глава первая

10 сентября 2006 года.

Где-то между Абаканом и Тывой, Таштаголом и Саяно-Шушенским водохранилищем...

Звонок телефона совпал с сигналом будильника. Первым делом я решил прихлопнуть последнего. Стукнул кулаком по тумбочке, но этот гад оказался на краю, свалился, продолжая верещать. Куда-то пополз от меня. Со второй попытки я его настиг, прихлопнул, проснулся и, испытывая смутное подозрение, что не за горами поход в универмаг за новым будильником, потащился к телефонной тумбочке.

– Вы ошиблись... – просипел я в трубку.

– А хрен-то тебе, – злорадно отозвалось непосредственное начальство. – Долго спишь, начальник уголовного розыска! Или ты там не один? – голос майора Неваляева, начальника Рыдаловского РУВД, сделался на полтона ниже и каким-то любознательным.

– А вы приходите в гости, Игнатий Филиппович, в бельишке покопайтесь... – Я зевнул и чуть не вывихнул челюсть. Зачем звонить, если я и так пойду на работу?!

– Ты ласковый парень – в шесть-то неполных утра, – фыркнул шеф. – Не догадался еще, к чему я тебе звоню?

– К радостным хлопотам?

– Ладно, протирай зенки. На работу можешь не заходить.

– Отличная новость, – я извернулся и раздавил тапкой лицо усатой национальности, собравшееся удрать под тумбочку. – А что случилось, Игнатий Филиппович? Восемь человек пропали в тайге при испытании новой модели компаса?

– Остряк недоученный... – проворчал шеф. – Комсомольская, 66. Свежий труп. Мужчина лет сорока, не из местных. Снимал полдома у Завьяловой Валентины – в десять вечера был еще жив. Покойника обнаружила хозяйка – имеется у нее, в отличие от некоторых, обыкновение – вставать до рассвета. Вызвала «Скорую». Дежурный медик постучал по голове, вызвал патрульных. Те тоже не титаны ума – запросили уголовный розыск.

– А вы тут при чем, Игнатий Филиппович? – удивился я.

– Вот и я того же мнения, – в голосе начальства проявилось раздражение. – Езжай, разберись.

– Признаки насильственной смерти?

– Возможно. По крайней мере, непонятное. Медики подъедут минут через пятнадцать.

Положив трубку, я несколько минут сидел, привалившись к тумбочке. Погладил кота, который тут же принялся меня облизывать. Торопливость неуместна – куда спешить трупу? Аккуратно, чтобы не развалить эту хлипкую древность, я поднял с пола телефонный аппарат, отделил от него трубку, набрал простой четырехзначный номер.

– Больница, – вздохнул на том конце молодой врач Павлушкин.

– Богатов говорит. Как там наша больная?

– Ритмично бьется, – пошутил работник.

– А без шуток?

– А без шуток, Артем Николаевич, вашей больной в больнице больше нет. Выписали Яну Владимировну Островскую. Еще в субботу.

– Серьезно? – не поверил я.

– Ага. Доктор не даст соврать. Довела тут всех – рвалась на свободу, точно с каторги. Заставила провести себе техосмотр – лошади под капотом есть, давление масла нормальное, днище не заржавело... Но вы следите за ней – как минимум месяц никаких резких движений. Пусть дома сидит. Разойдутся швы, и что тогда? Второй раз мы Яну Владимировну не спасем. Поймите, Артем Николаевич, у нас не областная больница и светила отнюдь не с мировыми именами.

– Усвоено, – сказал я. – Спасибо, Федя. А выпить ей за радостное возвращение с того света можно?

– Нужно, – сказал Федя и бросил трубку.

Прежде чем войти в калитку, я бдительно осмотрелся. Комсомольская, 66 – в чреве райцентра Рыдалова. Саяны, Республика Хакасия, одно удовольствие от жизни: природа. Но в городе эта штука почти не ощущается, а выезжать подальше и наслаждаться, забыв про все, удается редко. Река Уштым, стекающая с предгорий, в наших краях резко поворачивает на восток, бежит километра четыре сравнительно ровно, дает петлю и уносится на северо-запад – к отрогам Алымшанского кряжа. В петле и расположен городок Рыдалов с населением порядка тридцати тысяч неудачников. Четыре улицы параллельно Уштыму: Тальниковая, Советская, Комсомольская и почему-то имени Павла Лазаренко. Не знаю, кого имели в виду, но сомневаюсь, что вороватого украинского премьера времен всеобщей «бандитизации» СНГ. Частные дома, тонущие в садах, чередуются с двухэтажными бараками (отдельные вполне приличные), кирпичными коробками относительно недавнего возведения – с примитивными, но отдельными квартирами. На Советской – общежитие рыбзавода, административный центр с примыкающим к нему райотделом милиции, универмаг с прохудившейся крышей, клуб для встреч унюханных наркоманов, памятник самому человечному человеку, у которого на днях неопознанный святотатец возложил кучу дерьма. Облезлая церквушка с вечным дефицитом тружеников креста и кадила. На Комсомольской – типография, психоневрологический диспансер. Улица Лазаренко уставлена домами повыше (хотя и не везде), а на востоке, где Уштым делает петлю, превращается в дорогу, которая стальным мостом пересекает реку и уходит на север – к Абахе и столице Хакасии.

Лично я проживал на Тальниковой – в дощатом доме без мансарды. Что такое зимы в Саянах, я еще не знал. Человек я в этих местах новый, машину держал под навесом, а в саду старательно разводил сорняки, созерцанием которых и занимался тоскливыми летними вечерами. До Комсомольской от моих «владений» – три минуты езды (если не дорогами, а закоулками).

Итак, я вошел в калитку, мимоходом отметив, что прибыл не первым. Под забором прохлаждался «уазик» РОВД. Колесо бесстыже увлажняла уличная дворняга. На крыльце курил вечно похмельный лейтенант Крюгер – работник моего отдела: пессимистично-депрессивный сорокапятилетний тип с морщинистым лицом и гибким чувством юмора.

– Ты знаешь, чем утро понедельника отличается от вечера пятницы? – с несчастным видом спросил подчиненный.

– Острорежущим похмельем? – догадался я.

– Всем, – отрезал Крюгер. – Ну и похмельем, конечно. Ума не приложу, почему я вчера пошел к соседу, чтобы взять у него ключ девять на двенадцать, которых у меня – полный ящик. Пиво было несвежее, водка – от лукавого, закуска – с придурью...

– А самогон, которым вы это дело лакировали, баба Настя забыла перегнать вторично, – заключил я. – Нажрались до зеленых соплей. Не понимаю, почему тебя Нинель терпит.

– А она уже не терпит, – усилил трагическую муку Крюгер. – Подозреваю, что, пока я в спячке, Нинка времени не теряет. Она же не собака, чтобы хранить мне верность без убедительной причины.

– Хорошо, что ты сам это понимаешь, – пробормотал я, кивая на открытую дверь. – Ну и как там?

– Не стесняйся, наши двери открыты. – Крюгер с готовностью подвинулся. – Командовать парадом будешь ты, Артем. Позавтракал уже?

– Нет.

– Очень хорошо. Отличный возбудитель аппетита. Знаешь, у меня такое ощущение, что к нам в руки что-то плывет. – Крюгер помолчал, пожевав окурок, и добавил. – И не тонет...

В доме было чисто, опрятно, даже уютно, из чего напрашивался вывод, что Завьялова Валентина, пустившая в дом квартиранта, – женщина непадшая. По всей видимости, особа с застывшим лицом в вязаном кардигане, сидящая в углу на табуретке, – она и была. Женщина молчала.

«Возбудитель аппетита» лежал на полу – у опрокинутого стула, а в двух шагах от лежащих находился обеденный стол, уставленный немногочисленными яствами: шпроты в блюдце, резаный сыр, колбаса, миниатюрные помидоры, украшенные пучком укропа, красная икра в зеленой баночке, чекушка перцовочки, облегченная на треть. Напрашивался вывод: человек, погибший во время трапезы, не испытывал желания напиться. Он культурно отдыхал после трудового дня, а отсутствие на столе солидных блюд указывало на то, что человек – не любитель кашеварить, а может, просто не желал этим заниматься в свете наступившей ночи.

У трупа были скрючены пальцы, глаза цвета хмурого утра вылезли из орбит, лицо перекошено. Рот искривлен настолько, что через отверстие в правом уголке просматривался украшенный пломбой клык с желтым налетом в месте контакта с десной. Прическа отсутствовала – немного шерсти на висках и огромная сферическая лысина (как на моей покрышке), подчеркивающая высокий лоб, выразительность глаз и миниатюрные круглые уши.

Пожилой эксперт, вооруженный передовыми научными знаниями, колдовал над столом, внюхиваясь в подсохшие за ночь продукты. Исследовал колбасу, поковырял вилкой в икре, испытывая, судя по голодному лицу, желание доесть.

– Живут же люди... – проворчал он с завистью.

– Кому завидуешь, Павел Валерьянович? – хмыкнул, поднимая голову, молодой черноволосый Венька Лиходеев. Он сидел на прочно сбитой деревенской лавке и вдохновенно сочинял протокол. – Ба, Артем Николаевич... С добрым утром, командир.

Эксперт сдержанно кивнул. Венька проследил за направлением моего взгляда сопутствующей миной.

– Да уж, Артем Николаевич, не сказать, что парень смотрится молодцом. Но лучше, чем Крюгер, правда?

Все рассмеялись, кроме покойника и хозяйки дома, которая вздрогнула и уставилась на меня с каким-то анатомическим ужасом. Что поделать – люди, работающие в нашем жанре, законченные балагуры. От беспросветной жизни на краю географии спасают только цинизм и извращенное чувство юмора. Хорошо, что на труп не приковыляла Яна Владимировна, прошедшая курс возвращения из могилы по причине запущенного аппендицита – был бы полный разгуляй.

– Не будем лишний раз тревожить Валентину Васильевну, – покосился на хозяйку Венька. – Ее показания имеются в деле. Господин по имени Гарбус Аркадий Константинович, холостой, шестьдесят третьего года рождения – паспорт с Кемеровской пропиской прилагается, – снял у нее комнату неделю назад, оплатив проживание за десять дней. Тихий, вежливый, культурный. Днем уходил, ночами был дома.

– И все это время вы проживали в соседней комнате? – обратился я к хозяйке.

Хозяйка не ответила, она по-прежнему смотрела на меня с ужасом.

– Валентина Васильевна проживала в летней кухоньке, расположенной в глубине сада – дабы не смущать квартиранта, – без запинки отчитался Венька. – В этой кухоньке имеется все, необходимое для сна.

«Кроме мужика», – подумал я.

– И последней ночью...

Хозяйка надрывисто закашлялась, заморгала. Я покосился в мутное зерцало на старинном комоде – не вырос ли рог на лбу. Но тут хозяйка очнулась:

– Господи... Аркадий Константинович вернулся домой часов в десять... Принес пакет с продуктами... Довольный был такой – сказал, что закончил свою работу в Рыдалове...

– Работу? – насторожился я.

Вошел покуривший Крюгер, напевая: «нам бы понедельники взять и отменить». Прислонился к стеночке, скрестив руки на груди.

– Даже не спрашивайте, я не знаю, какую работу он тут делал... Я ушла к себе на кухоньку, а часов в одиннадцать в калитку позвонили – я слышала, как он пошел открывать, потом крикнул, что к нему пришли и я могу не беспокоиться...

– Вы не видели, кто пришел? – спросил Крюгер.

– Не видела, – убитым голосом сообщила хозяйка. Голос у него при этом был нормальный, не дрожал... – Я уснула. А с петухами встала, вошла в дом, а тут... – глаза хозяйки стали наполняться большими скорбными слезами.

– Спасибо, Валентина Васильевна, – поблагодарил я. – Пройдите, пожалуйста, к себе. С вами еще поговорят.

– Криминалисты подъедут через двадцать минут, – возвестил Крюгер. – А то Павел Валерьянович совсем у нас заскучал.

– Да нет, – пожал плечами медик, – с вами весело. Хотите знать, отчего скончался господин Гарбус?

– Инфаркт, – пожал плечами Венька. – Внезапная остановка сердца. А может, кровоизлияние в мозг – помутнело в голове, дыхание перехватило – кирдык, и туда... А если с ним и был кто-то, то убежал с перепугу.

– Сам ты кирдык, – строго сказал Павел Валерьянович. – Паралич лицевых мышц. Опухший язык. Сильный, не оставляющий шансов яд, господа. Тетродотоксин, например. Или амигдалин – при расщеплении в желудке выделяется синильная кислота. Возможно, нечто эдакое принял вместе с пищей. А алкоголь, выпитый в разумном количестве, лишь ускорил всасывание токсинов...

– Позволь, Павел Валерьянович, – перебил я, – ты настаиваешь, что он принял яд случайно?

– Решайте сами, – пожал плечами медик. – Но смерть – прошу уж мне поверить – может явиться к нам практически из любого продукта питания.

– Ну, уж, – усомнился Венька.

– Рыба, – убеленный сединами профессионал ткнул пальцем в банку со шпротами. – Никто из ученых вам не скажет, почему съедобная селедка или, скажем, анчоус временами становятся ядовитыми. Состояние называется «сигуатера». Выделяется яд сигуатоксин. Крайне редко, но случается. Миндаль, абрикосы, персики, вишни – упомянутый амигдалин. Готовая смерть на блюдечке. Картошка – представитель ядовитого семейства пасленовых. Съешьте проросший или свежий позеленевший клубень – узнаете. А лучше килограмм таких же очистков – умрете в страшных мучениях, благодаря соланину и чаконину – природным токсинам. Ядовитый мед – не хихикай, Лиходеев. Собирается пчелами с представителей семейства вересковых – багульника, азалии, рододендрона. А вот от ядовитой бузины мед, к вашему невежественному сведению, абсолютно безопасен, хотя и невкусен.

– Жутко интересно, Павел Валерьянович, – похвалил я. – Но давай прервемся. Тело, разумеется, вскроют. Продукты, оставленные на столе и лежащие в холодильнике, проверятся на содержание ядов. Ничего вы там не найдете – сто процентов. Представьте ситуацию: собеседник посредством угрозы, например, под дулом пистолета, вынуждает потерпевшего принять яд. Деваться, собственно, некуда. Есть второй вариант – заставил сделать то же самое, но посредством обмана. А потом унес продукт.

– Зачем унес, – не понял Крюгер, – если вскрытие все равно покажет?

– Значит, не покажет, – пожал плечами Венька. – Распадется к чертям собачьим, все растительные яды распадаются, доказывай потом, что это умышленная смерть.

– Насильственная, – поправил я.

Удариться в философскую дискуссию нам не дали. Началось паломничество. Прибыли обозленные эксперты, поорали про затоптанные следы, покурили, обсудив вчерашний футбол, после чего не спеша занялись прямыми своими обязанностями. За экспертами на белой «Ниве» прикатил лично главный мент Рыдалова Неваляев Игнатий Филиппович – плотный пожилой мужик с ангельской физиономией бордосского дога и точно таким же характером. Угрюмо осмотрел покойника, всех присутствующих живых, особенно сотрудников уголовного розыска, потребовал соображений через час и отбыл. За шефом прикатила бригада из морга, а с бригадой – районный прокурор Каморин Игорь Витальевич, которому присутствовать у каждого трупа вовсе не обязательно. Об этом ему и намекнули в завуалированной форме, на что районный прокурор скрипнул зубами и лично пожелал осмотреть тело. Проделав вышесказанное, недоуменно поморгал, посмотрел на меня и спросил:

– Кто такой? Физиономия у него какая-то... неместная.

– Гарбус, – бухнул я.

– В смысле? – набычился прокурор.

– Фамилия такая, Игорь Витальевич, – пояснил прячущийся за моей спиной Крюгер. – А чем по жизни промышлял, когда-нибудь выясним.

Уж лучше бы он молчал в свой воротник. Говорить и дышать этим утром Крюгеру было противопоказано. Каморин нахмурился, потянул носом. Он явно находился в зоне поражения.

– Безобразие, товарищи офицеры...

– Только по понедельникам, Игорь Витальевич, – покраснел, как горбуша, Крюгер.

– А вы знаете, что люди хорошо сохраняются в спирте? – похлопотал за товарища Венька.

– Лучше, чем спирт в людях, – съязвил прокурор, обдал нас волной неприязни и убыл, пообещав, что непременно пригласит меня к себе.

– Держитесь, мужики, – хмыкнул один из санитаров, уносящих тело. – Если пронесет, будете счастливы, если влетит – будете мудрыми.

Но энергетика начальства пока не давила. Я не чувствовал себя кроликом, познающим удава изнутри. За «козырную» должность в этой проклятой провинции я не держался, а разносы начальства стали привычными. Когда я прибыл в городок четыре месяца назад, у меня имелся чемодан, карта Сбербанка и белый котенок с пятном на груди. Я подобрал его на вокзале в Красноярске. Не хотел он от меня уходить, вертелся под ногами, ластился, смотрел огромными умоляющими глазами. Пришлось засунуть в карман. Поселили нас с котом в доме убиенного моего предшественника – Кондратия Ивановича Мазурко, который пятнадцать лет проработал в должности начальника уголовного розыска, похоронил жену, а потом и сам погиб, когда неопознанный субъект выстрелил в окно. Не хотел мой Тишка заходить в дом. Съежился, ощетинился, шипел, как змея. Трижды перебрасывал я его за порог, а он драпал обратно, как от чумы. Два дня мы потом с котом на пару выпроваживали из дома злых духов, жгли мусор, мели, драили. Прокурор Каморин был первым, кто посвятил меня в специфику местной криминальной жизни. «Присматривайся, капитан. Наблюдать, наблюдать и еще раз наблюдать, как говорил академик Павлов. На доверительность населения можешь не рассчитывать. Люди здесь привыкли молчать. Они злопамятны, потомки ссыльных, зэков – полный интернационал: русские, украинцы, хакасы, немцы, евреи... Обзаводись стукачами, на рожон не лезь, и я тебя заклинаю как старший товарищ – много не пей! Сколько хороших людей в этой тмутаракани спилось...»

Про южный берег Уштыма я еще не упоминал. Городок Рыдалов – это не только четыре вышепоименованные улицы, на которых уровень преступности довольно терпимый. Самая клоака – напротив Тальниковой, через речку. Скопище бараков и частных завалюх, разбросанных по холмам и оврагам. Жизнь на уровне пещерной. Район прозвали очень метко – Убей-Поле. Милицию там не любят, и это мягко сказано. От Тальниковой через Уштым протянуты два моста – пешеходный и «комбинированный». На той стороне – непересыхающая грязь, тотальная разруха, помимо жилого района – консервный и рыбный заводы, цех по производству пластиковой тары (единственное предприятие, работающее на износ), фабрика народного промысла, мукомольный комбинат, песчаный карьер. Дороги в гари и копоти, постоянно чего-то лязгает, ежедневные мордобития, поножовщина, на которые работники уголовного розыска приглашаются, слава богу, не всегда, поскольку разыскивать там особо некого – все понятно, как мычание...

Но вот убийство хорошо одетого заезжего господина – явление в наших краях нечастое.

– Выстояли... – просипел Крюгер, когда испарилось начальство, труп переместился в морг, а в доме остались только мы да женщина за стенкой. Смотреть на Крюгера было страшно. Выпитое накануне не щадило человека. И без того не самое привлекательное в мире лицо превращалось в сушеный урюк. Добредя до холодильника, он всунулся туда по пояс, выудил початую бутылку минералки, обругав загребущих экспертов, свистнувших со стола перцовку. Можно подумать, в ней есть какой-нибудь яд! Да плевать ему на яд! В каждом лекарстве есть яд!

Венька украдкой подмигнул:

– Анекдот, Артем Николаевич. «А вот змея, товарищи экскурсанты, поймана во Внутренней Монголии. Почему такая страшная и сморщенная, говорите? А вы бывали во Внутренней Монголии? А она бывала...»

– О, злыдни... – застонал Крюгер, падая на лавку.

– Отличное средство от похмелья, товарищ старший лейтенант, – продолжал потешаться Венька. – Правда, для этого надо быть японцем. Делаете марлевую повязку, смачиваете ее в саке и активно дышите...

– А в Монголии, – поддержал я, – после пьяной ночи принято пить томатный сок с маринованными овечьими глазами. Отличный выпрямитель.

– А в Пуэрто-Рико, – наслаждался своим чувством юмора Венька, – режут половинку лимона и натирают ею подмышки. Но есть одна хитрость. Если вы находитесь в Северном полушарии, тереть надо по часовой стрелке, а если в Южном – то, соответственно, против. Иначе хоть затритесь...

До армянского антипохмельного хаша и русской бани-проруби мы не добрались. Крюгер издал нечеловеческий, берущий за душу стон и сжал виски мозолистыми ладонями...

Через два часа я пожаловал к непосредственному начальству – поднимался по расшатанной лестнице и думал, существует ли на свете посредственное начальство? Без стука вошел в приемную. Секретарша Изольда – чудо в перьях – держала пучок проводов и пыталась стянуть со шкафа металлическую коробочку, напоминающую модем. Стринги под джинсами в этот день были белые, в розовую крапинку. А в пятницу, если память не подводит, преобладали вечерние тона.

– Хм, – сказал я. Изольда резко повернулась, хлопнула глазами. Опять накрасилась так густо, что ничего не видит.

– Здравствуйте, Артем Николаевич, коробочку достаньте, пожалуйста.

– Да хоть звезду с неба, – я достал железку, в которую она воткнула один из проводов, подумала, воткнула другой и протянула мне, чтобы поставил коробочку обратно.

– Как-то странно, – удивился я, – неужели к нам подкрался технический прогресс?

– Очень памятливый компьютер, – похвасталась Изольда. – Из Абакана привезли. А еще ксерокс. Теперь мы можем собрать все наши архивы, которые пылятся где попало, и сжечь во дворе.

– А потом подождать, пока полетит профиль, – подхватил я, – и все содержимое этой коробки растворится в виртуальной пыли. Нет уж, Изольдочка, выбрасывать в наше смутное время ничего нельзя. Вы же не выбрасываете крышки от кастрюль, от которых почему-то отвалилась ручка? Или сломанные лыжи, дырявые сапоги, старые чайники с утюгами, перегоревшие пробки? Вдруг пригодятся?

– Да ну вас, – хихикнув, отмахнулась Изольда.

Я слышал от Веньки Лиходеева, что это чудо влюбилось в меня в первый же день, как я появился на новой работе. Однако странною любовью – понимая, что взаимность не светит, она увлеклась фантазиями и теперь неплохо себя в них чувствует. Во всяком случае, ей хватает духу изображать раздражение, когда я достаю ее больше положенного. Ума не приложу, откуда у Веньки информация. Сочинил, наверное.

– Очень хотелось бы вас предостеречь, Изольдочка, – сделал я озабоченное лицо. – К технике нужно относиться бережно, как к мужу. Если вас попросят скопировать диск, не надо загружать его в ксерокс. Он диски жует. И будьте осторожны – это происходит крайне редко, но несколько случаев в стране уже зафиксировано и описано... – я понизил голос и сделал интригующую паузу. Изольда затаила дыхание, ожидая продолжения:

– Какие случаи, Артем Николаевич?

– Компьютерные мыши оказывались настоящими... – И пока она стояла, оцепенев, я на цыпочках прокрался в кабинет шефа.

В состоянии задумчивости сходство нашего руководителя с бордосским догом – просто потрясающее. Начальник-солнце сидел за столом и усиленно размышлял. Извилина проступила на лбу. Я шаркнул ботинком и задел колокольчик-«очиститель», которые Изольда в целях борьбы с нечистой силой развешивала везде.

Неваляев вздрогнул, вышел из ступора.

– Ты чем сейчас занимаешься, Артем? – посмотрел он на меня тяжелым, немигающим взглядом.

– Работаем, Игнатий Филиппович, – вздохнул я. – В горе, без радости.

– Незаметно, товарищ капитан...

Горячий пар от меня действительно не шел. Я пожал плечами.

– А что вы хотите? Чтобы мы носились по полям, вырабатывая ресурс?

– Остряк... – Шеф фыркнул, снова задумался и принялся барабанить толстым пальцем по столу. Он делал это долго, методично, но я был спокоен, как баобаб. Не тот нервный, кто барабанит по столу, а тот, кого это раздражает.

– Знаете, Игнатий Филиппович, – признался я, когда молчание непристойно затянулось, – меня сегодня и без вас потряхивает.

– Лихорадка? – подыграл шеф.

– Прокуратура. Обычный труп, а все начальство явилось строем. Словно президента замочили. Каморин волнуется, вы волнуетесь... Пять минут назад звонил ваш зам Кудыкин – тоже волнуется. Спрашивает, не нашли ли мы еще убийцу? Когда я коротко и ясно объяснил, что нет, он возмутился и стал орать, что уголовный розыск совсем не работает.

– К черту Кудыкина, – раздраженно отмахнулся шеф. – Лезет, куда не просят, к каждой бочке затычка...

– Знаю, – пожал я плечами, – судьба подкинула вам уникального заместителя. Бывают дураки круглые, а Кудыкин – дурак многогранный.

Истина известная: дураков у нас, может, и немного, но расставлены они так грамотно, что всюду на них натыкаешься.

Неваляев поморщился.

– Перестань, у Кудыкина тесть работает в администрации. Почему нам, думаешь, привезли компьютер?

– Очень ценное приобретение, – согласился я, – а то Изольде уже надоело самой с собой дуться в «крестики-нолики». Людей бы лучше в отдел добавили, преступления, знаете ли, некому раскрывать... Вот вы сейчас зачем меня позвали?

– Правильно, – не удержался от улыбки Неваляев. – Как у вас с убийством Погорельских?

– Прекрасно, – подбоченился я. – Хоть завтра передавай следователю. Осталось уточнить некоторые детали...

– Там и уточнят, – обрадовался Неваляев. – Отдавай в прокуратуру, а то совсем обленились.

– Не больно-то это здорово, Игнатий Филиппович... – пробормотал я.

– А нам не надо, чтобы было здорово! – гаркнул шеф. – Нам надо, чтобы было правильно! Убийца, как я понимаю, найден? Вариантов нет?

– Убийца с гарантией, – заверил я.

Семью Погорельских – Анну и Сергея, молодого верстальщика из типографии и сотрудницу ветеринарного контроля – прирезал неделю назад ревнивый Лапиков, коллега покойной, так и не смирясь, что Анна вышла замуж за другого. Вылил в глотку граммов семьсот денатурированной водки, вооружился обрезанным кайлом и отправился в гости – выяснять причину и подоплеку коварного поведения. Трупы были обезображены, вопли убиваемых разносились по всей улице Лазаренко. Жили счастливо и умерли в один день. Но самое смешное, что искать убийцу пришлось четверо суток – изувера никто не видел. Ушел через заднюю калитку, избавился от одежды. Когда за паршивцем пришли, он заперся в сарае, швырялся всем, что было под рукой, и кричал, что придет за нами с небес, дабы знали, с чего начинается ад. С какого перепоя ему пришло в голову, что он отправится на небеса, непонятно. С отбитыми почками, но, в принципе, живой гражданин Лапиков сидел в следственном изоляторе и третий день жаловался на «суку-любовь».

– Меня тревожит убийство на Комсомольской, Артем, – неохотно признался начальник. – Постарайся форсировать расследование. Этот тип здесь что-то вынюхивал, и мне это решительно не нравится.

– А что здесь можно вынюхивать? – не понял я. – Секреты народного промысла? Технологию изготовления новой консервной банки?

– Вот именно, – согласился шеф. – Но вахтер из мехколонны еще в пятницу рассказывал наряду ППС, что какой-то хмырь полдня бродил вдоль забора и следил за проходной. Прилично одет, рожа интеллигентная. Сегодня его вниманию предложили фото мертвеца. Представь себе, узнал...

– А что у нас на мехколонне?

– Ни-че-го, – по слогам вымолвил Неваляев. – Два месяца не выдавали зарплату – пить уже мужикам не на что! Опять политуры натрескались – трое в больнице, сутки с того света извлекали...

Я внимательно смотрел на своего шефа и испытывал сложные чувства. Кожа у Неваляева толстая, мысли прочесть невозможно. Мужик неглупый, себе на уме – понимает, чего хочет. Стоит ли ломать голову раньше времени?

– Разберемся, Игнатий Филиппович, – я шутливо отдал честь и тактично осведомился. – Разрешите проваливать с богом?

– Проваливай, – махнул рукой Неваляев.

На лестнице меня перехватил его зам Кудыкин – гладкокожее лоснящееся животное в звании майора – и принялся распекать: за неуставной внешний вид, за игнорирование старших по званию, разболтанность, излишний демократизм в отношении к подчиненным, которые пьют уже практически на работе и ни хрена другого не делают...

– А вот здесь, пожалуйста, поясните, товарищ майор, – перебил я. – Где, когда и какого именно «ни хрена» мы не делаем.

– Он еще спрашивает! – чуть не задохнулся Кудыкин. – Полдня прошло, а воз и ныне там! Я требую через полчаса итоги предварительного расследования по убийству Гарбуса, и учтите, капитан, если вы мне не доложите чего-нибудь вразумительного...

– Какого еще убийства? – рассмеялся я. – Во-первых, вам не мешало бы подучиться грамоте, товарищ майор. Где вы видели заключение медэксперта, что гражданин Гарбус скончался не своей смертью? Будет заключение – будут и крики. А во-вторых... – я отодвинулся и стал рассматривать глуповатого зама, словно художник забракованный холст.

– Почему вы на меня так смотрите? – побагровел Кудыкин.

– Ассоциации выстраиваю, – объяснил я. – Вот, скажем, Неваляев Игнатий Филиппович представляется мне эдаким мощным «КамАЗом», у которого сзади болтается пустое ведро. А вы, уж не обессудьте, товарищ майор, – общипанным котом, собравшимся перекусить электропровод.

И пока он негодующе хватался за воздух, я побежал дальше по лестнице. Не боялся я этого пустобреха из породы замполитов. Нет в мире такого наказания (помимо уголовного), которому можно подвергнуть капитана Богатова. Были у него уже все наказания...

Но мелкие неприятности эти бесы обеспечивали. По кабинету опергруппы расхаживал хмурый и раздраженный прокурор района Каморин. У подоконника мялся Венька Лиходеев и прятал за спину стакан с окурками. Крюгер сидел за рабочим столом и с миной мученика рассматривал крючок для люстры.

– Не доводите до греха моих людей, Игорь Витальевич, – пошутил я. – Они уже на грани суицида.

– Лишь бы не пили, – ухмыльнулся Каморин и тут же поменялся в лице. Пристально уставился на Крюгера, от которого исходил уже не запах перегара, а чего-то новенького, вылитого на старые дрожжи. – Даже не знаю, Артем Николаевич, достойны ли такие люди, как лейтенант Крюгер, служить в уголовном розыске...

Тот втянул голову в плечи и умоляюще посмотрел на меня.

– Достойны, не волнуйтесь, – сказал я. – В ходе пятничного задержания двойного убийцы Лапикова старший лейтенант Крюгер рисковал жизнью и получил ранение. Он первым бросился обезоруживать обезумевшего преступника. Любой бы так поступил на его месте.

– Вы имеете в виду... самоотверженный поступок? – сглотнул прокурор.

– Нет, – покачал я головой, – выпивку после самоотверженного поступка.

Очевидно, прокурор был туговат на ухо – не слышал, как булькнул за спиной Венька. Убийца Лапиков оборонялся из сарая чем попало. А попала ему в тот день увесистая гвоздатая доска, которой он и треснул Крюгера по черепу. Удар пришелся по касательной, но перепугался тот здорово. С воплем «Ну, держись, падла!» влетел в сарай, и когда мы не спеша подтянулись, чтобы снять сливки, уже выкручивал конечности хрипящему ничтожеству, попутно возя его мордой по полу.

– Ладно, чего уж там... – смутился прокурор. – Я все понимаю, ребята... Но постарайтесь все-таки не очень налегать на это дело. Ведь должны быть в нашем городке какие-то образцы для подражания...

Мы расслабились. «Образец для подражания» украдкой перевел дух и посмотрел на меня с благодарностью.

– Напомните фамилию последнего убитого, – задумчиво щелкнул пальцами Каморин, – Барбус?...

– Гарбус, – услужливо подсказал Крюгер.

– Барбус – аквариумная рыбка, – сказал Венька, – веселая такая.

– Удалось что-нибудь выяснить? – Прокурор неодобрительно покосился на молодого.

Я перехватил недоумевающий взгляд Лиходеева. А этому, дескать, с какого перепуга?

– Рановато делать выводы, Игорь Витальевич, – осторожно сказал я. – Дождемся результатов вскрытия – тогда и сделаем. Если хотите, можете ознакомиться с протоколом допроса хозяйки дома Завьяловой.

– Знакомился уже, – пробормотал Каморин. – Странное это убийство... – Он как-то отрешенно уставился в окно. – Не помню, когда у нас последний раз убивали приезжих... Причем таких приезжих, о которых никто не знает.

Прокурор поправил форменный галстук, пожал плечами и убыл из кабинета оперативного отдела. Мы дружно посмотрели друг на друга и тоже пожали плечами.

– Крюгер, ты вылитый китаец, – рассмеялся Венька. – Расслабься. Кстати, вы знаете, мужики, что китайское правительство решило больше не помещать фотографии в паспортах своих граждан?

– Почему? – не понял Крюгер.

– А зачем?

– Это был анекдот, – на всякий случай пояснил я. До Крюгера сегодня могло и не дойти.

– Да понял я... – отмахнулся Крюгер.

– А теперь докладывайте, что нарыли, – перешел я к делу. – И молодцы, что не стали говорить при Каморине. Пусть нервничают. Уж больно зацепило их это дело – ума не приложу почему...

– Этот тип действительно объявился в городе в прошлый понедельник, – начал Крюгер. – Приехал из Абахи на маршрутном такси. Примерно в полдень. Шофер его запомнил – мужчина неместный, явно городской. Джинсовый костюм, черная сумка с вещами килограммов на пять. При расчете выложил стольник, отказался от сдачи. Хохотнул еще: а где тут у вас район ста баксов? Водитель не понял – да нет, говорит, такого района. А тот совсем развеселился: ну как же, говорит, мне еще сказали, девочки тут у вас хорошие, в районе ста баксов... Анекдот, словом. А потом спросил у водителя, где можно снять приличное жилье. Шоферюга, собственно, и отправил его на Комсомольскую – к Завьяловой Валентине Васильевне – она его двоюродная тетка.

– Во как? – удивился Венька.

– Прямо так и отправил? – поразился я. – Не зная, что за человек, с какими планами, какую сумму готов заплатить?

– Про сумму разговор был, – напряг извилины Крюгер. – А что такого? Приличный мужчина, а у тетки жилплощадь – хоть эскадрон на постой ставь, и с деньгами как раз не очень.

– И это все? – на всякий случай уточнил я.

– Все, – скорбно кивнул Крюгер.

Могло быть и больше. Хотя могло быть и меньше. На автостанции Крюгер и раздобыл дешевого «мерзавчика», ароматом которого мы сейчас наслаждались. Несчастное творение – наш Александр Рудольфович. Не всегда он был таким распущенным. Четыре года назад его любимая жена угодила в лапы сексуальному маньяку, которого ловили по всему району. Крюгер тоже ловил. И в июльский вечер заработался допоздна. У маньяка была привычка – перед изнасилованием завязывать женщинам глаза. Такой и нашли ее в кустах у дома – голова обмотана скотчем, без сознания, дыхание чуть-чуть. В больнице разыгрался приступ стенокардии, до рассвета не дожила. Через год он опять женился – на симпатичной разведенке. Дом у Крюгера отменный, просторный. С женой вот только не повезло – изменяла ему Нинель во все стороны, о чем старший лейтенант, будучи неплохим ментом, прекрасно знал, но ни разу не принял меры, находя утешение в другой сфере удовольствий...

– У тебя что? – кивнул я Лиходееву.

– Кое-что есть, – небрежно отозвался Венька, хотя по физиономии было видно, что парня распирает от желания похвастаться. – Кроме паспорта с кемеровской пропиской, никаких документов при трупе не было. Я связался с паспортным столом города Кемерова – отфутболили в районный стол. Действительно, имеется такой – Гарбус Аркадий Константинович, приметы совпадают. «Private detective. Investigations».

– Чего-чего?

– Частный детектив, тундра.

– К тому и шло, – фыркнул Крюгер.

– Ловко ты его раскрутил, Венька, – похвалил я парня. – Сыскное бюро?

– Не совсем. Одиночка. Нет, имеется, конечно, название: «Сыскное агентство «Плутон», но весь штат – Гарбус и секретарша. Возможны приходящие помощники, бухгалтер, но о них история умалчивает. Мне удалось дозвониться до агентства, поговорить с секретаршей. Я не стал ходить вокруг да около, бухнул как есть. Баба в слезы – то есть отношения там, похоже, складывались не всегда рабочие.

– Сообщила что-нибудь?

– О цели поездки Гарбус секретаршу в известность не ставил. Сказал, что обещал клиенту хранить тайну. Имени клиента она не знает, зачем подался шеф в Саяны – тоже. С работодателем в конторе не встречался. Обычное деликатное дело, в которых Аркадий Константинович – дока. Но сумма, как поведал по секрету женщине, впечатляющая и достойная, чтобы развеяться на природе недельку-другую. Это все, Артем Николаевич.

Несколько минут мы осмысливали сказанное, потом зазвонил телефон, и добродушный Павел Валерьянович с растяжкой отчитался:

– А ведь действительно умертвили твоего покойника, Артем. Сильный яд. Письменное заключение позднее, и с названием заразы – пока проблема. Но это не рицин, не К-2, не дигитоксин и не радиоактивный таллий. А также не их производные и первообразные. Мощный яд растительного происхождения. Мгновенный паралич дыхательных путей. Огромная концентрация, распасться в организме не успел. Так что, извини, прикончили вашего красавчика.

– Ты уверен, что он не мог принять яд случайно?

– В продуктах, присутствующих на столе, в холодильнике и вообще в доме ничего такого не было, – пояснил эксперт с убивающей простотой. – Яд исчез. Его унесли. Впрочем, не буду отнимать ваш хлеб, решайте сами.

– Спасибо, Павел Валерьянович, – поблагодарил я и повесил трубку. Обвел глазами подчиненных. Они молчали. Тоскливо как-то становилось на душе.

Глава вторая

Не скажу, что, подобно Крюгеру, я погряз в пьянстве, но не смог бы в этот вечер рассуждать здраво и трезво одновременно. Из райотдела я ушел в восьмом часу, выгнал со стоянки «шестерку» 90-го года, которую за бесценок приобрел у местного автослесаря на второй день провинциальной жизни. Трясся переулками до Тальниковой, за квартал до хибары завернул в гастроном – купить пропитания. Тоскливо бродил вдоль витрин, пробивая цены. Сплошные рыбные «деликатесы» и бульонный кубизм. Насыщаемость прилавков в этой стране прямо пропорциональна уровню зарплаты в том районе, где находится прилавок. Доходы населения в хакасской глуши – достойны реквиема. А с тех пор как прокатилась волна курино-гусиного геноцида, брать вообще стало нечего. Я приобрел бутылку белого вина, ржаной хлеб, селедку в майонезе (к белому вину). Продавщица – симпатичная хакаска – стрельнула глазками: приходи, мол, как стемнеет. Я изобразил, до какой степени я сегодня импотент, поволок приобретения в машину. Помучился с разболтанной дверцей (в российских автомобилях есть три положения двери: «открыто», «закрыто» и «не закрыто»), добрался до ворот своего белокаменного особняка...

Селедку я по-братски разделил с котом, а когда он налопался и, сыто урча, поволокся на нашу общую подушку, долго сидел за столом, попивая вино. Наблюдал, как шевелятся в сумерках тяжелые тучи, похожие на клубы заводского дыма, а на юге проступают очертания гор со срезанными вершинами. О работе не думалось. Мелькали картинки из прошлого, воспоминания, подогретые вином, сливались с воображаемыми событиями, участником которых я мог бы стать, но не стал. Прикончив бутылку, я подался на крыльцо, курил, прислонясь к перилам, наслаждался ароматами сорняков.

У соседей скрипнула дверца, из сарая вышла Людмила, дородная женщина с охапкой скрученных матрасов, приветливо кивнула. Мужик опять наклюкался и ночевать будет не в супружеской кровати, а под крыльцом. Многострадальная русская женщина: и лошадь, и бык, и баба, и мужик. Тащит на себе хозяйство, а мужик – алкаш, четыре месяца на фабрике зарплату не получает, зато на самогонку всегда двадцатку находит, да еще к жене относится, как к домашней живности. Хоть бы сдох побыстрее... В прошлом месяце я не выдержал, махнул через ограду, разукрасил под хохлому и пообещал, что в следующий раз посажу и метелить его в камере будут другие. Людмила плакала, умоляла о снисхождении, пьянчужка что-то лопотал про адвоката, «влиятельных знакомых», каковых у него отродясь не бывало. Толку от этих «точечных» экзекуций? Все повально пьют и не хотят работать. Кабы не мизерные зарплаты, городок давно бы выбился в лидеры России по перепотреблению водки.

Пожалев о том, что не купил вторую бутылку (извечная русская беда, хотя и к лучшему), я вернулся в дом. Напевая: «Сложить свою голову в телеэкран и думать, что будешь умней...», сделал попытку включить телевизор. Вещание из Абакана плохое, сигнал неустойчивый, работают шесть каналов, смотреть нечего. Как всегда. Тяжелая жизнь россиян в шутках и куплетах. «Дом-2», который давно пора переделать в «Doom-2». Обгорелые трупы жителей Багдада, воронка от бомбы, испуганные уверения штатовских военных, что они не виноваты. Это чудо из Белого дома доломает-таки глобус... Ответственный чиновник выдавливал из себя что-то нескладное, начиная фразу с восхитительного: «Э-ээээ... естественно, значит, конечно...» По остальным каналам свирепствовали рекламы, предлагая шампуни, суррогатные соки, пояса для похудения, буржуинские тачки (управляй мечтой, превосходя ожидания, все такое). Стартовали новости из Абакана. Обычные новости. Деловито, элегантно, минус достоверность. В наше время тележрецам удается соблюсти баланс между чернухой и созиданием новой жизни.

– А теперь из разряда курьезов, – мило улыбнулась сексапильная ведущая. – Снова поступили сообщения о странном существе, якобы обитающем на юге нашей республики. Туристическая база «Белые зори», расположенная на востоке Алымшанского кряжа – в трех километрах севернее райцентра Рыдалов. Это уже третье сообщение за последние полгода. Вчера вечером двое отдыхающих из Новокузнецка – они не стали задерживаться на базе – по их уверению, наблюдали следующую картину. Существо в лохмотьях, высокого роста, с обросшим лицом...

Я выключил телевизор. О существе мы уже слышали – неоднократно. Странный способ привлечь отдыхающих на хиреющую базу. Только отвращает, как и большинство рекламных поделок: может, и купил бы товар, никто не говорит, что он плохой, но после такой тошнотворной рекламы...

Впрочем, всякое бывает. Мистическим загадкам нет числа. Озеро, например – в Нижегородской области, под названием Безымянное – громко хлопнуло и исчезло. Напрочь. И рыбки дохлой не осталось. Диаметр водоема был метров тридцать, глубина – пятнадцать. Смылось куда-то.

Побродив из угла в угол, я позвонил Крюгеру, не подумав, что совершаю глупость.

– Смешной ты, Артем, – усталым голосом поведала Нинель, вторая жена оперативного работника. – Пробки перегорели у твоего Крюгера. Он с работы пришел уже хорошенький. Спит, даже ужинать не стал...

– Хорошо, хоть дошел, – вздохнул я. – На сердце не жаловался?

– Да на что он только не жаловался! Плакал, ныл, стонал...

– «Стонал» и «ныл» – одно и то же, – машинально буркнул я. – Только стонут по уважительной причине.

– Ты такой грамотный, Артем, – восхитилась Нинель, – сразу видно, образованный городской человек. Слушай... – я насторожился – последнее слово она произнесла с придыханием, – а ты чем сейчас занимаешься? Ну, если не секрет, конечно...

Я представил, как под одеждой у измученной замужеством бабы начинает все вздыматься и бродить. А от мужа толку, как от белой горячки. Проблемы у него с неприличным словом. Чтобы избавить себя от аналогичного брожения, я сделал глубокий вдох и на несколько секунд отодвинул трубку от уха.

– Да так, Нинель, хозяйничаю, спать пойду скоро...

– Завидую твоей будущей жене, – вздохнула Нинель. – Ты же у нас безалкоголик. Хотя знаешь, Артем, не все еще потеряно. Никогда не поздно начать пить... Слушай, я этого хмыря не могу даже до постели доволочь! Уснул под умывалкой – и ни туда, и ни сюда...

– А ты его пни.

– Пинала.

– И какова реакция?

– Положительная. Ругается, в глаз норовит двинуть. Подниматься не хочет. Послушай, Артем, – решилась Нинель и снова в бархатистом голоске зазвучали эротичные нотки, – тебе там не одиноко?

– Одиноко, – признался я. Мне всегда одиноко.

– Приезжай, положишь его на диван. А потом мы с тобой... чай попьем.

– Извини, Нинель, – вздохнул я, – ты же умная женщина. А я не хочу потом доказывать себе, что я не последняя сволочь. Не получится у нас с тобой. Да и знаешь, лечить одиночество подобным способом – то же самое, что водкой – алкоголизм.

– Ладно, не извиняйся. – Нинель не обиделась, хотя и погрустнела. – Не нашел еще никого, Артем?

– Не нашел.

– Ищи.

– Буду.

Я положил трубку и печально подумал: хотите перемен в жизни? Переставьте двадцать семь предметов в доме. Так в Китае советуют. Красивое правило. Если наберется у вас в доме двадцать семь предметов...

Лишь однажды в этом городке мне на голову свалился секс. Яна Владимировна Островская – младший лейтенант милиции – пришла ко мне на второй день знакомства. Мы работали в одном отделе, но это не помешало ей сорвать с себя одежды и повалить меня на диван. После исполнения короткой программы она ушла – пошатываясь, сыто улыбаясь. А потом... кажется, поняла. Четыре года я работал начальником отдела собственной безопасности в РУВД большого сибирского города. Отправил за решетку начальника криминальной милиции, вплотную подбирался к обнаглевшим наркоментам. В один прекрасный день ОМОН ворвался ко мне в квартиру и неоригинально извлек с антресоли мешочек с героином. Подстраховаться я успел, и над начальством ОБН завис дамоклов меч разоблачения. Я вышел на свободу. Но мешочек с антресолей не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Не могли вторгшиеся маски его туда засунуть. Все происходило у меня на глазах! К их визиту героин уже лежал на антресолях. Я отказывался верить в очевидное. Но через день Ирина, с которой мы прожили полтора года, сама ушла из дома. А сутки спустя я обнаружил ее в постели плейбоя, назначенного рулить криминальной милицией вместо того, которого я посадил. Эта банда была неистребима, мимикрировала подо что угодно, и моя Ирина оказалась во всем этом замешана – та самая женщина, которую я боготворил и любил больше жизни...

Рана не зарастала. Я пил по-черному. Лишился квартиры, обрел взамен ветхую комнату в сталинском доме. Отдел собственной безопасности расформировали, сотрудников разбросали по райотделам. «Ты знаешь, что такое Саяны?» – спросил однажды начальник управления полковник Стриж. «Вода такая, – буркнул, – и горы, кажется». «Причем недалеко, – согласился полковник. – Выбирай, Артем, – либо едешь начальником уголовного розыска в курортный... хм, городок – там как раз образовалась вакансия, – либо прямым ходом в психушку. Поверь, там тебя встретят с распростертыми объятиями. А Саяны – единственное, что я могу для тебя сделать: тамошний «шериф» Неваляев – мой старый боевой товарищ и неплохой мужик».

В психбольницу мне почему-то не хотелось. Умеют в наших широтах избавляться от неугодных...

Телефонный звонок посреди ночи прозвучал, как взрыв над Хиросимой. Я схватился за будильник, слетел с кровати, потащился к тумбочке, наступая на кота, который тоже хотел знать, что происходит, и вообще, поставил целью своей жизни свернуть мне шею.

Я так и чувствовал, что назревает культмассовое мероприятие.

– Артем! – Неваляев был взволнован, голос вибрировал и царапал ухо. – Живо ноги в брюки! Десять минут назад из закрытого блока психоневрологического диспансера сбежали Сивохин и Хрипач! Ваша клиентура?

– Наша... – растерялся я. Вот так фокус.

– Взломали замок, ушли через заднее крыльцо, охранника приласкали поленом, отобрали карабин... Свистнули фургон на КПП... У этих военизированных придурков хватило ума помчаться за ними на «Жигулях». Докладывают, что те рванули на Аркалы – а там кругом тайга... Охранники пробили им шины, те повытряхивались – и в лес. Одному из парней прострелили ногу, другой – подвернул. Сидят теперь на обочине и ждут помощи. Далеко не уйдут, Артем, непролазно там... В общем, ваших уже собирают, даже Крюгера, жди, сейчас за тобой заедут. Четверо сержантов из постовой, плюс ваш отдел – больше никого. Обуйся соответственно – там не паркет...

– Так пусть милиция и ловит, – возмутился я. – Операм, что ли, по тайге лазить?

– А ну цыц! – заорал Неваляев. – Едрить тебя в качель, Богатов! Кто лучше вас знает их повадки?

Тут наш шеф, к сожалению, прав. Клиенты – не из тех, что маются по психушкам с изысканным фамильным безумием. Обоих взяли в Убей-Поле месяц назад – с пальбой, фейерверком. Оба проходили психиатрическую экспертизу в закрытом блоке. Недавно освободившийся Хрипач прибыл к бывшей сожительнице и сильно осерчал, застав ее с хахалем. Хахаль прыгнул в форточку и кликнул ментов, а пока те чесались, Хрипач в капусту рубил сожительницу. То, что осталось от женщины тридцати восьми лет, наводило на некоторые сомнения в душевной вменяемости преступника. Сивохин «мигрировал» в Рыдалов из Абахи, где его ловили полгода и даже окрестили «абахинским душегубом». Этот вурдалак специализировался на одиноких мамах с малолетними детьми, проживающих в частном секторе. Выслеживал, вкрадывался в дом посреди ночи, мамашам резал горла, а над детьми надругался с нечеловеческой жестокостью. После трех эпизодов стало ясно, что работает один маньяк, определился почерк, случайные очевидцы нарисовали пару примет, и милиция наконец взялась за дело. Понимая, что гулять на воле остается недолго, Сивохин рванул в Рыдалов, где его и повязали на второй день. И Хрипача, и Сивохина раскололи, как тыкву, дело передали в суд, для порядка назначили экспертизу...

Эта ночь навсегда останется в памяти. «Рафик» прыгал по колдобинам. Мы неслись на запад от Рыдалова – в Аркалы, до которых было верст сорок с гаком. Водитель берег генератор – свет в салоне не включал. Но уже наступал рассвет, вырисовывая хмурые лица милиционеров, возбужденно дышащего Веньку Лиходеева, растянувшегося на заднем сиденье Крюгера, у которого карман отвисал, как печень у алкоголика.

– Тебя-то, Крюгер, за что привлекли? – по привычке подкалывал сослуживца Венька.

– А х-хрен его знает... – бормотал Крюгер, для которого шесть часов сна были что слону дробина. – З-за задницу, з-за что же еще... Нинель н-не разобралась, а этот М-мухтар – с-сержант Артюхов – к-как поволок меня в машину... я, ей-богу, м-мужики, ни х-хрена не соображал...

– А ты в кармане поройся, – подсказал я. – Пьешь без памяти, а дело знаешь.

– Т-точно, – обрадовался опер, полез в боковой карман, и через несколько секунд целебная жидкость заструилась из фляжки в горло.

– Сивуха, – брезгливо морщился Венька.

– Сам ты сивуха, – обиделся Крюгер, обретая способность связывать слова. – Между прочим, непутевые коллеги, это достойный дагестанский коньяк, который вы в Рыдалове не найдете ни за какие деньги. Используется в исключительных случаях.

– У нас такая большая зарплата? – не понял Венька.

– Послушайте, юноша, – в голосе Крюгера зазвучали менторские нотки, – что вы понимаете в красивой жизни? Вот почему, по-вашему, Лев Толстой всегда ходил в рубахе и лаптях?

– Почему? – спросил Венька.

– А потому что обожал хороший коньяк, дорогие сигары и красивых девочек.

Засмеялись все, даже водитель.

К месту старта таежной гонки мы прибыли минут через десять. Я уже подозревал, что командовать парадом придется мне. Первым выскочил из машины. Часы показывали четыре двадцать восемь, до рассвета еще дожить надо, но тайгу уже опутывала предутренняя хмарь. Пока проведем «перекличку», поставим задачу – пройдет еще минут десять, фонари не понадобятся. Дорогу украшал утрамбованный мордой в кювет фургон, на соседней обочине загорала заглохшая «Нива», а в кустах по левую руку что-то шевелилось – милиционеры, не особо проявляя галантность, выкорчевывали из зарослей обезноженных охранников психушки.

– Туда они пошли, – дружно показали охранники на юг. – Двое их, точно. Вооружены одним карабином.

– Слышь, старшой, – просипел Артюхов, собирая своих подчиненных, – повествуй, чего делать, а то прохладно здесь чего-то.

– Артем, эти уроды в тайге не выживут, – поучал меня очнувшийся Крюгер. – Залягут где-нибудь. В землю зароются.

– Зимовье здесь старое – в четырех верстах, – вспомнил тощенький милиционер. – Когда я маленький был, мы с батькой сюда за лисой ездили. Точно помню – версты четыре.

– Нет там зимовья, – возразил другой милиционер, – на хрена оно тут нужно? Зверья в округе с гулькин хрен осталось. Старик Савельев – он работал у нас в гараже – пасеку себе завел, мед бочками производит, а старуха его на автостанции продает.

– Туда и пойдем, – согласился я. – Артюхов, давай своих головорезов на фланги, а мы с ребятами – по центру. Да не валить толпой – рассредоточиться.

– А как рассредоточиться? – икнул не сведущий в тактических действиях лопоухий патрульный.

– Побатальонно! – зарычал я. – Пошли, пошли... Да осторожнее, мужики, нужно сделать все, чтобы не обнаружить свои трупы в новостях. Об опасности предупреждаем выстрелами в воздух. Можно на поражение...

– Нужно на поражение, – проворчал Лиходеев.

До опушки мы не добежали, в поле зрения появился еще один участник экспедиции. Подержанный «Москвич» ткнулся в хвост заглохшей «Ниве», появилось тело, отделилось от машины и не очень твердо поплыло наперерез. В предрассветной мгле проступали очертания фигуры. Неплохие, надо признаться, очертания.

– Мать честная, – ахнул Крюгер, – в наших краях объявилась медведица-шатун!

– Которой не дает уснуть медведь-храпун, – ворчливо отозвался женский голос. Силуэт «пополнения» стал отчетлив и приятен.

– Яна Владимировна, – ужаснулся я. – Прошу прощения, вы часом не сбрендили? У вас аппендицит, вас вчера из больницы выписали, вас только постельный режим спасет от глупой смерти. Янка, а ну брысь отсюда!

– Вот-вот, – подсюсюкнул Венька, – настоятельно рекомендуем вам, Яна Владимировна, пойти на хрен.

– Да ладно, не парьтесь, ребята, – отмахнулась Янка, худая рыжая девица с курносым носиком, обмазанным веснушками, и короткой прической «под бобра». – Не буду вам сильно мешать.

– С бабой веселее, – рассудительно заметил один из сержантов. – И на подвиги опять же не так тоскливо...

– Откуда вы, Яна Владимировна? У вас открылся дар предвидения по причине неизлечимой болезни? – почтительно справился Лиходеев. Он всегда обращался на «вы» к украшению нашего отдела – поскольку младше Янки на восемь лет.

– Кудыкин позвонил, – с убивающей простотой объяснила девица. – Разбудил среди ночи и поинтересовался, не желаю ли я принять участие в поисках сбежавших преступников.

– Сволочь! – заорал я. – Придушу гада! Сам-то перетрусил, мерзавец, не поехал! Вот бы его мордой в эту гребаную тайгу!!!

Злоба душила и не давала взвешенно оценивать ситуацию. Почему за ляпы бездарей должны отдуваться невиновные? Мы рвались через дремучий лес, буксуя в залежах бурелома, проклиная судьбу и тупое начальство, ожидая выстрела в живот из-под каждой коряги. Выискивали следы бегущих преступников, с чем гораздо увереннее и грамотнее справились бы поисковые собаки, о доставке которых из Абахи, разумеется, никто не подумал.

– Артем, смотри! – По недосмотру вырвавшаяся вперед Янка вдруг присела, стала разгребать свалявшуюся листву. Обнажилась выемка с топкой грязью и отпечатком сапога сорок второго размера.

– Откуда у этих ублюдков сапоги? – пробормотал Венька, расталкивая нас и жадно всматриваясь в находку.

– Сняли с охранника, пораженного поленом, – догадался я. – А второй так и бежит в больничной обуви. В лучшем случае это кроссовки.

– Островская, уйди в тыл! – схватил Крюгер за воротник Янку и чуть не пинком спровадил в куст волчьего лыка. Вместо благодарности. А сам рванулся вперед, сжимая фляжку, как божий стяг...

План действий можно было не озвучивать. Преступники измотаны, у них гудят ноги. Бегут из последних сил, причем оба – один истер ходули до кровавых мозолей (попробуйте побегать по тайге в чужой обуви), другой – отбил и расцарапал. Но оба коварны и изобретательны. Им терять нечего. Будут отбиваться. И бегут они, кстати, на бывшую охотничью заимку...

Лес редел, расступались кудлатые осины с позолотой листвы, еловый молодняк, кусты, усыпанные съедобной и не очень ягодой. Вновь зачавкало под ногами. Образовалась просека, по которой несколько дней назад проехала машина: дожди не размыли радиальный узор протектора. Обрыв в пару метров высотой, его обтекали с двух сторон заваленные каменьями тропы. За стволами проглядывал бревенчатый сруб, крыша, обитая брусом. Навес с дровами, колодец, обмазанная глиной печка, умывальник с отбитой эмалью... Я лежал за лишаистой кочкой, в двух шагах от крошечного водоема, заросшего зеленой тиной (странные метаморфозы русского языка, но такая тина испокон веков называется шмарой). Капля росы каталась в чашке кожистого растения. Птица чирикала над головой в густой листве. Из дома показался мужик преклонного возраста – в ватных штанах, стеганой жилетке, куртка из болоньи поверх жилетки, наполовину лысый. Набрал охапку дров, покосился по сторонам, засеменил обратно. На пороге споткнулся, но удержал свою ношу, поднялся с колена, исчез в недрах избушки. Я завозил локтями, выбираясь на поляну. Напрасно упыри позволили этому персонажу выйти из дома... На флангах шевелились кусты – коллеги выдвигались на исходные позиции. Я скатился в низинку и под изогнутым деревцем, разбитым молнией, нашел еще один отпечаток кирзухи. Носок направлен точно на заимку. А ведь решили замаскироваться, уроды... Я подал знак смышленому Лиходееву. Венька утер рукавом сопли, кивнул – не глупее, мол, других, уполз под куст, шурша листвой. Я снял «макарова» с предохранителя и первым выдвинулся на тропу, практически не сомневаясь в грядущих успехах...

Зимовье перестраивали, утепляли, забивали паклей щели, но контуры избы изменений не претерпели – квадратный сруб, ступенька с дверью, оконце чуть более тюремного. На южной и западной сторонах как будто не было окон, но я очертил стволом квадрат, и Венька понял – кивнул, ныряя в крапиву. Я замер у крыльца, прижавшись к брусу. Пятисекундная медитация, сочетаемая с православной молитвой... бросился в дом, прочертив балетное па и впаявшись в груду составленных друг на друга тазиков.

– Ни с места, милиция!!!

Мужик отпрянул от печки – перепуганный, оглушенный. Перед моим появлением он укладывал в нее дрова. Кочерга вывалилась из рук, он попятился, опрокинув ведро.

– Дяденька, не шевелись, – посоветовал я. Быстро пробежался по заимке – сорвал шторку, за которой был топчан, крытый шерстяным одеялом, глянул за печку, убедился в отсутствии лестницы на чердак. Венька с индейским воплем влетел в заимку – мстить за павшего товарища. Я подал знак – не буянь. Нетерпеливо повел стволом – выметайся. Венька пожал плечами и выгреб на улицу – озираясь, излучая жирный вопрос.

– Савельев? – мрачно спросил я.

Дядечка кивнул, отлипая от стены. Белый, как полотно, губы дрожали. Немного странно. Разве так должен реагировать на слово «милиция» человек, проработавший всю жизнь в системе МВД?

– Ребята, вы что? – сглотнув, поинтересовался хозяин.

– Простите, гражданин, – казенно отозвался я. – Рыдаловский уголовный розыск. Сбежали двое опасных преступников. Вы чужих не видели?

– Не видел, – лихорадочно замотал головой пенсионер. – Нет, товарищ, серьезно, я и своих-то не видел... Я рано встаю, если бы кого увидел...

– Да вы не волнуйтесь, я вам верю, – сказал я преувеличенно громко.

Мотивация старика, похоже, становилась понятной – на вешалке за телогрейкой висел черный плащ, который никак нельзя было назвать мужским. Пасечник жадно поедал меня глазами, причем одна половина мозга умоляла: уйди! Вторая слезно упрашивала: останься!

– Подпол есть? – спросил я.

Подумав, старик покачал головой. Я еще раз осмотрелся и оттянул стволом драный половик, лежащий посреди комнаты. Подпола не было. Тесанные рубанком, крашеные половицы.

– А на улице? – спросил я губами. Старик еще раз подумал и опять помотал головой.

– Извините, – сказал я. – Видимо, те, кого мы ищем, пробежали стороной. Еще раз извините, что напугали.

Дряблый подбородок задрожал, глаза наполнились слезами. Я приветливо улыбнулся и, сунув пистолет за пояс, вышел на крыльцо. Янка, сидящая за печкой, смотрела на меня с интересом. Венька рассеянно перебирал ногами вывалившиеся из поленницы чурбаки. В стороне трещали кусты – Крюгер проводил зачистку.

– Пошли, – сказал я. – Не было здесь вурдалаков.

– Ты уверен? – озадаченно почесала стволом переносицу Янка.

– Не было, – решительно заявил я. – Выдвигаемся, коллеги, время теряем, смоются же, гады...

Мы добежали до кустов, ввалились в гущу ветвей и увядающей листвы. Я хлопнул ладонью по воздуху, давая понять, что прибыли. Дураками эти трое не были – не вникая в тонкости, сообразили, что предстоят интересные события. Я помчался обратно по широкой дуге, продрался сквозь кусты, зигзагами одолел участок редколесья и через минуту уже сидел за развесистой осиной метрах в тридцати от навеса с дровами. Имелся у старика Савельева погреб! Воровато озираясь, он выбрался из зимовья с мукой на заслуженно-милицейской физиономии, потрюхал под навес, подтягивая мотню. Согнувшись в три погибели, принялся отгребать разбросанные под поленницей дрова, по которым еще недавно топтался Венька. Обнажилось прибежище бесов – жестяная крышка погреба без выступающих элементов. Старик отодвинул крышку, что-то промямлил в подвальное нутро. Скрипнула лестница, полезла подземная нечисть. Красавчики те еще. Сивохин сверкнул «волчьей пастью» – у этой мрази стойкий комплекс к собственной внешности, – выкарабкался из погреба, оттолкнув старика, наладил ствол в пузо.

– Сымай куртец, дедуля, тебе он уже на хрен не нужен...

Савельев срывал пальцы, пуговицы не слушались. За Сивохиным, похабно скалясь, выбрался Хрипач – бритый череп со шрамом. Не сказать, что сильный, но прилично накачанный. И зачем такой нечисти в зоне оборудуют спортзалы? Он волок связанную женщину в ночной сорочке. Та мычала, жилы на висках надулись, побелели. Рот был замотан ветошью. В глазах у женщины стояли слезы, ночнушка порвалась – похоже, в подвале подонки неплохо проводили время.

Они вертели головами, щерились, нервно хихикали.

– И портки сымай, дедуля, – ткнул Сивохин старику в живот, отчего тот не устоял и упал на чурбак, вскрикнув от боли.

– И вообще тащи весь прикид, – ощерился Хрипач. – Дальняя дорога предстоит.

– Лишь бы не в казенный дом, – гоготнул Сивохин.

– И для телочки шкурки тащи, – бросил Хрипач, – не в ночнушке же побежит.

– Пожалейте Эмму, парни... – взмолился старик. – Вы же обещали, что не тронете ее... Я милиции сказал: не видел вас – все как вы просили... Лучше меня возьмите...

Эмма замычала, задергалась. Старик метнулся к ней – Сивохин сделал подсечку, и доверчивый старец покатился по поляне, загибаясь от боли. Подонки гоготали. Я плавно надавил на спусковой крючок – «макаров» гавкнул. Берданку вырвало из клешни Сивохина, отбросило. Упырь схватился за ужаленную руку, затравленно завертел головой.

– Не двигаться! – рявкнул из-за дерева Крюгер. – Вы окружены!

– Вязало!!! – истошно завопил Сивохин.

Скачок – он помчался догонять карабин. Грохнуло со всех сторон. Беглец завертелся, как веретено, рухнул на колено, физиономия затряслась от страха. Матерно верещал Хрипач. Блеснул нож. Беглый прижал к себе женщину, слившись с ней в жутковатом танце, вдавил лезвие в горло и начал медленно отходить.

– Я пришью ее! – орал он на весь лес. – Не подходить, волки позорные, я пришью ее!!!

До ближайшего кустарника он худо-бедно добрался, но так орал, что не слышал шороха у себя за спиной. Венька выкатился колобком, молодец парень. Взлетел, как на пружинке, рукоятью по башке, вывернул локоть. Мы с Сивохиным уже столкнулись – ахнула грудина, я схватил его за ворот, коленом в пузо, швырнул на поленницу, которая тут же дрогнула и стала разваливаться. Складываясь, улеглась на землю женщина. Винтом пролетел Хрипач, пораженный каблуком в гребень подвздошной кости (которая над ягодицей), выронив нож, поднялся, отступил... и страх затопил расписанную шрамами физиономию – нога провалилась в погреб, он замахал руками, загремел, ломая лестницу.

– Ух ты, – восхищенно вымолвил Венька, осторожно приближаясь к краю. Вытянул шею. – Как низко пал...

Я выдернул Сивохина из разоренной поленницы. Он пускал пузыри, держался за живот и уже готов был выстрелить в меня залпом блевотины.

– В животе ураган, дружок? – злорадно осведомился я и прямым в переносицу отправил негодяя в нокдаун.

Все.

– Аминь и аллилуйя, – жизнерадостно возвестил Венька, смыкая грязные ладони.

– Обошлось, – прокомментировал из куста Крюгер.

Подошла, держась за удаленный аппендицит, Янка.

– Умотали вы меня, мужики, болею я чего-то...

– Предупреждали вас, Яна Владимировна, – проворчал Венька. – Но нет, вы к каждой бочке затычка. Вам нужно постоянно контролировать мужиков, поскольку мужики тупые... Крюгер, вылезай из куста, в конце концов, ты же не бог, а мы не Моисеи.

– А я и отсюда могу погавкать, – огрызнулся Крюгер.

– А при чем тут бог? – не поняла Янка.

– Как? – сказал Венька. – Моисей. Человек, который знал короткую дорогу. Сейчас мы проведем маленький тест на «АйКью».

– А что такое «АйКью»? – спросил из куста Крюгер.

– Тест закончен, – вздохнул Венька.

Мы со стариком распутывали женщину.

– Вы уж простите меня, – шептал старик, делая просящие глаза. – Они сказали, что убьют Эмму, если я признаюсь вам, что они здесь... Я не мог... Она моя племянница, последняя родственница на этой земле...

– Нормально, мужик, – отмахнулся я. – Понимаем, не дураки. Одно непонятно – на что ты рассчитывал? На честное слово, данное истинными джентльменами?

Венька дважды выстрелил в воздух. Женщина вздрогнула, подтянула колени, машинально прикрывая прорехи в ночнушке.

– Не волнуйтесь, – сказал я. – Будем надеяться, что скоро сюда прибудет транспорт и люди в погонах.

Крюгер притащил из дома черный плащ, набросил женщине на плечи. У нее были большие голубые глаза, загорелые ноги. Тонкие сеточки в уголках глаз печально свидетельствовали о том, что время не стоит на месте.

– Они над вами надругались? – спросил я.

Она сглотнула и сделала попытку улыбнуться.

– Нет... Только пытались... Тот, что в шрамах, терзал свой огрызок, потом взбесился, по щеке меня ударил... Волновался сильно... А второй хоть и вел себя по-хамски... мне показалось, он боится женщин...

– Зато детей он не боится, – плюнула в скрюченного Сивохина Янка.

Я помог женщине подняться, отвел под березу, где у старика имелось «место для курения» – доска на двух пеньках.

– Мне кажется, я вас где-то видел, мэм... Не в клубной ли библиотеке? На вас еще очки были – такие большие, тяжелые... Ну, конечно, вы работаете в библиотеке..

– Работаю, – не стала она спорить. – А вы в последний раз взяли у меня трехтомник Рекса Стаута и не торопитесь возвращать.

– Не прочел еще, – смутился я. – Сами видите, чем приходится заниматься в свободное от работы время. Вы еще пытались навязать мне новый опус Олеси Рабской про жителей Рублевского шоссе – жутко интересно, особенно таежному обитателю. Вы так смешно уверяли, что в Москве это хит продаж номер один и на все Саяны дали только один экземпляр...

– Не сочиняйте, – она шутливо ударила меня по плечу (то есть, в принципе, очнулась). – Про единственный экземпляр я вам не говорила...

Прибыл «УАЗ»-микроавтобус, прибежали патрульные, довольные тем, что оказались не при делах. Беглецов загрузили в передвижной обезьянник, старик Савельев выразил желание остаться на пасеке (показания тщательным образом запротоколировали), остальные по моросящему дождю потянулись в Рыдалов...

Начальство смилостивилось – разрешило поспать до обеда. Но это никак не повлияло на мое желание обмотать Кудыкина вокруг стояка отопления. Я проводил Эмму до дома. Она проживала в одноэтажном двухквартирном строении. Яблоневый переулок выходил на Советскую улицу. Женщину лихорадило, она куталась в тонкий плащ и мою куртку без утеплителя. Много говорила, хотя и смущалась своей многословности. О том, как развелась с журналистом, страдающим творческими запоями (и запорами), перебралась из большого города в Рыдалов. Решение трудное и осознанное – убраться подальше от цивилизации, не думать о деньгах, изменить жизнь. О старике Савельеве, который сделал ей полдома, снабжает пчелиным творчеством (которое она терпеть не может) и норовит поделиться последним. Сегодня в библиотеке выходной, по приглашению родственника решила провести ночь в бору, вечером он ее привез, обещал на рассвете показать отличное грибное местечко в Коровьей балке...

– Выходной – это славно, Эмма, – притормозил я у калитки. – Выпейте чего-нибудь горячего, укройтесь одеялом и постарайтесь уснуть. А как проснетесь, никуда не ходите. Посмотрите сериал, а лучше несколько сериалов – уж с этим добром у нас порядок. Забудьте про домашние дела.

Она кивнула, грустно улыбнулась.

– У вас кровь на виске запеклась, Артем. Пойдемте, я промою вашу боевую рану.

– Да надо ли? – засмущался я. – Мало вам потрясений?

– Невелико потрясение, – она взяла меня за рукав. – Пойдемте, Артем, не жеманьтесь. Вы сами ничего не сделаете со своей головой. Для того ли милиционеру голова, чтобы ее лечить?

Впоследствии выяснилось, что у «бесплатного спасателя» промокло все, и если немедленно не принять меры, то новогодняя кома начнется на четыре месяца раньше. Я уснул через два часа, закутанный в десяток одеял, умиротворенный, почти счастливый, а в подмышку сопела женщина с пепельными волосами, о которой я узнал, кажется, все...

Глава третья

Из объятий Морфея меня вытряхнул звонок сотового телефона.

– Куда, зачем? – сонно пробормотала Эмма, зарывая меня в одеяло.

– Не спится кому-то...

Я выбрался из-под вороха постельных принадлежностей, посмотрел на часы. Половина второго. За сушеной веточкой мимозы властвовал серый день, облака теснились в небе. Струйки дождя стекали по оконному стеклу. В левой части дома на повышенных тонах общались соседи.

Я добрался до брюк, валяющихся под кроватью, вернулся с телефоном.

– Слушаю...

– Здравия желаю, – приветствовал старшего по званию Венька Лиходеев.

– И тебе, – я откашлялся.

– Артем, ты знаешь, что ты не дома? Я даже догадываюсь, где ты. Редкий случай из жизни начальника уголовного розыска.

Я не успел ответить – он гнул дальше:

– Я тоже в постели, Артем. Хочется спать и забить на работу. Настя ворчит, что я никуда не пойду, что достаточно с нее последней ночи, когда она тряслась за меня и каждые пять минут бегала к калитке, чтобы не прозевать доставку моего мертвого тела...

Эта речь напоминала демарш. Хорошая девушка Настя Ткаченко была Венькиной невестой, и, судя по всему, эта грустная история должна была рано или поздно завершиться свадьбой. Жили «молодые» в одной кровати. Знающие люди уверяли Веньку, что брак – не лучший способ сохранить и укрепить любовь, а женщина – самое таинственное на свете существо (поскольку никогда не знаешь, во сколько она тебе обойдется). Но все разговоры оставались разговорами. Жениться ему действительно было рано. Не вырос еще. И сам он всерьез считал, что детство никуда не уходит. В отличие от Анастасии, которая была старше жениха на три года и кое-что понимала в жизни. Например, то, что нужно мертвой хваткой держаться за парня, стабильно получающего зарплату (пусть и небольшую).

– Длинный пролог, Венька. Может, что-то случилось?

– Так точно, товарищ капитан. Вы потрясающе идете от частного к общему. В общем, так, вылезайте из чужой постели и срочно дуйте по адресу: улица Лазаренко, 90, квартира восемь, где вас встретит труп и все объяснит. Я тоже приду – если Настя отпустит.

– Давай без выпендрежа, – закипел я.

– Ладно, – Венька сделался покладистым и печальным. – Неваляев тебе звонил, но не на того напал. Тогда он позвонил мне, потому что боится звонить на сотовые, и сказал, что по указанному адресу находится труп мужчины и обстоятельства требуют изучения. Все это чем-то напоминает кончину гражданина Гарбуса...

Я затосковал и выронил трубку. Теплые руки обвились вокруг моей шеи. Женщина приблизила губы к уху и горячо задышала.

– Тебя вызывают на работу?

– Халтурка появилась, – неохотно отозвался я. Спешить, ломая косяки, было некуда. Труп не испарится. А если испарится, то кто бы возражал. Через пять минут мне снова было хорошо, и мысль о перемене мест давалась с боем.

– Это не флинг, Артем? – спросила Эмма.

– Напомни, что такое флинг. Точно помню, что такое свинг. Когда одна семья приходит в гости к другой семье, затем подтягивается третья, и... время летит незаметно. Помогает сохранить доверие в отношениях...

– Секс на одну ночь.

– Нет, ни в коем случае. Во-первых, ночью мы ничем таким не занимались. Во-вторых, я обязательно загляну к тебе часов через восемь – если не возражаешь, конечно...

Я чмокнул Эмму в щечку и начал решительно собираться.

Дом по адресу Советская, 90, как и многие в этом городке, имел два этажа, облупленный фасад и три отдельных подъезда по четыре квартиры в каждом. Прежде чем войти во второй подъезд, я произвел кружок вокруг дома, делая мысленные фотографии. Мелкий дождик прогулке не препятствовал. Дом сравнительно старый, но добротный, две пожарные лестницы. Входы в подъезд обрамляли оградки, за которыми росли примитивные астры и что-то желтое, недоступное интеллекту. Тыльная сторона здания – крохотные, нарезанные квадратами огороды, предназначенные для выращивания картошки. Все, что выросло, уже выкопали (а то и съели) – осталась жухлая ботва и ямки с глиной. За огородами – шеренга тополей, еще дальше – сараи, где жители дома хранят ненужный скарб. Полная тетка в колхозной фуфайке сгребала ботву на участке. Два деда – бывалые и сиделые, – сделав навес над сараем, разбирали лодочный мотор. С фасадной части здания народа было побольше – местные сплетницы шушукались у подъезда. Когда я проходил мимо, дружно замолчали и уставились на меня, жаждя информации.

У двери в восьмую квартиру дежурил милиционер. Посторонился, пропуская знакомое лицо. Ни прессы, ни прокуратуры в квартире не было. Все свои. Кабы не труп – вполне доброжелательная семейная обстановка. Человек здесь проживал небедствующий. Не сказать, что квартира-люкс, забитая золотом и антиквариатом, но обои были новые (так называемая шелкография), на полу ламинат, плазменный телевизор с DVD-проигрывателем, музыкальный центр, «горка» с хрусталем. На плотном ковре лежал очередной мертвец с перекошенным лицом – лет пятидесяти, плотный, коротко стриженный.

Мой приход вызвал бурное оживление – как будто прибыл не начальник, а целый ящик коньяка с закуской из ресторана.

– Явился, красавчик, – хмыкнула Янка. – Ночует у первой встречной библиотекарши, а мы должны тянуть весь этот воз.

– Сияет, как начищенный барабан, – пробормотал похмельный Крюгер. – Ему до форточки ваша работа.

– Это называется преодоление кризиса среднего возраста, – сумничал начитанный Венька. – Поделитесь впечатлениями, Артем Николаевич?

Колдующий над телом Павел Валерьянович смешливо покосился в мою сторону и ничего не сказал.

– А теперь по делу, – скомандовал я.

– Мы тут полчаса уже по делу, – парировал Венька. – Грушницкий Алексей Васильевич, симптомы смерти те же, что у Гарбуса. Мощный я...

– Растительного происхождения, – перебил я. – Но экспертизы еще не было. И каким бы чудотворцем ни оказался Павел Валерьянович...

– Я не чудотворец, – быстро сказал эксперт. – Я даже учиться на эту хрень не буду. На пенсию пора. Но с первого взгляда все сходится, Артем.

– Кем работал потерпевший?

– Начальником мехколонны, – отчитался Крюгер. – На работу уже позвонили. Секретарша свалилась в обморок, трубку перехватил первый зам. Арсеньев. Что он мог сказать непредвзятого о Грушницком? Талантливый руководитель, строгий, но справедливый, за пять лет вывел загибающееся предприятие в передовые. Зарплату два месяца не платят, но это издержки. Ни жены, ни детей. Пьянствовал редко... хотя, как говорится, метко. Окружающим беспокойств не доставлял. В общем, бука.

Я склонился над трупом и приподнял за обшлаг рубашки скрюченную руку. На запястье потерпевшего выделялись белесоватые пятна. Нормальному человеку они ни о чем бы не сказали – мало ли пятен на человеческом теле? Но у людей определенного рода занятий...

– Была татуировка. Вытравил – лет десять назад.

– А мы уже заметили, – улыбнулась Янка. – Как ни трави, а прошлое лезет. Четыре буквы: «БОСС».

– «Был осужден советским судом», – расшифровал Крюгер.

– Но это ни о чем не говорит, – возразил Венька. – Сорвался, оступился, отбыл и вышел на свободу с чистой совестью. Стал хорошим, уважаемым человеком. В этой стране половина населения сидела!

– Ну уж, – хмыкнул я. – Говори, да не заговаривайся. Кабы в этой стране половина населения сидела, у нас бы не было ни ментов, ни прокуроров. Наша система исправления преступников – уникальнейшая на планете. Если уж отсидел, то на всю жизнь... И попрошу вас, коллеги, обратить внимание на такой факт: гражданин Грушницкий работал начальником мехколонны – той самой мехколонны (а другой у нас нет), у которой весь день топтался покойный детектив Гарбус.

– Мы обратили, – сказал Венька.

– То есть связь напрашивается: детектив выслеживает гражданина Грушницкого, после чего оба погибают в страшных мучениях.

– Мог и не выслеживать, – возразил Крюгер. – Возможно, хотел перетереть с Грушницким.

– Не смеши меня. Таинственный клиент нанимает частного детектива, чтобы тот съездил за тридевять земель и перетер с начальником мехколонны?

– Все понятно, – отмахнулась Янка. – Основная версия следствия: детектив собирает сведения о начальнике мехколонны и сообщает их заказчику, который по стечению обстоятельств также оказывается в Рыдалове. Заказчик выслушивает, благодарит и устраняет детектива. Потом убийца топает к Грушницкому, имеет с ним беседу и отправляет вслед за Гарбусом. Поздравляю, коллеги, по Рыдалову шляется серийный убийца, и только дьяволу известно, что у него на уме.

– Зада-ачка, – почесал Лиходеев заросшую макушку. – Это вам, коллеги, не за психами по тайге бегать.

– А посетил он вашего покойника, я думаю, от часа ночи до трех, – подал голос Павел Валерьянович. – Дом уже спал. Поднялся на второй этаж, постучал, представился...

– Иначе говоря, теоретически можно отыскать тех, кто что-то слышал, – заключил я. – Ну что ж, товарищи офицеры, распределяем задания...

Самое ответственное задание выпало мне – отправиться на рабочее место и выдержать удар начальства.

– Отлично, – пропыхтел багровеющий Неваляев. – Работаем так, что шуба заворачивается. Доблестные работники уголовного розыска без задних конечностей дрыхнут, а в это время кто-то планомерно сокращает численность городка.

– Не надо, Игнатий Филиппович, – с достоинством ответил я. – Работники уголовного розыска не дрыхли, как вы выразились, без задних конечностей, а исправляли чью-то преступную халатность, возвращая за решетку особо опасных психов. И предупредили, кстати, два новых убийства.

– Не юли, Артем, – ядовито процедил начальник милиции. – Смерть Грушницкого наступила от часа до трех ночи, мне уже доложили. За психами вы побежали уже потом... Ладно, – Неваляев отшвырнул некстати попавшуюся под руку стопку бумаг, и те красиво разлетелись по кабинету. – С психами вы отличились в положительную сторону, претензий нет. Будет благодарность, возможно даже, прем... в смысле, грамота. Виновных в халатности накажут по всей строгости. Но вот за убийство Грушницкого... – шеф набычился, угрожающе заскрипело кресло.

– Извините, Игнатий Филиппович, мы не отдел профилактики преступлений. Провидцев в штате не держим. А потому любой гражданин в любое время суток может замочить ближнего, и нам останется лишь отличиться в поисках этого гражданина. А если вас интересует фантастика, то советую посмотреть фильм «Особое мнение» – там успешно предотвращают замышляемые убийства.

Шеф смотрел на меня с нескрываемой злобой. Типичная ситуация: ищем справедливость, потом другую работу.

– Прикажете устранить социальную причину творящихся в стране безобразий? – нарывался я. – Покуситься на устои общества?

Шеф ценой усилий взял себя в руки. Скрипнул зубами и отмахнулся, как от мухи:

– Ладно, иди работать. – И на прощание подколол: – Говорят, ты нашел себе девушку, Артем? Уж постарайся сделать так, чтобы работа не мешала личной жизни, хорошо?

Я с ожесточением хлопнул дверью. Такова уж особенность мелких городков – слухи носятся с космической быстротой. Что и подтвердила секретарша Изольда, сидящая у гудящего компьютера и меланхолично красящая ресницы.

– В нашем городке произошло печальное событие, Артем Николаевич, – она с укором поглядела на меня и хлопнула ресницами. – Такой представительный мужчина и тронулся рассудком.

«На себя бы лучше посмотрела, – думал я, выгребая в коридор. – И некрашеная страшная, и накрашенная...»

Прокуратура обреталась в соседнем здании – напротив администрации и бронзового вождя. Я поднялся на второй этаж и распахнул обитую кожей дверь. В приемной произрастали домашние растения – на стенах, стеллажах, столах, подоконниках. Все свободные плоскости были заняты ванночками, горшочками, кашпо, из которых тянулись триффиды, натертые специальным составом для глянца. Секретарша в зеленом платье рыхлила почву под бабочкообразным цветком. На фоне этих джунглей она почти не выделялась. Я сделал вид, что ее не заметил, и прошел в кабинет прокурора. Секретарша тоже сделала вид, что меня не заметила.

В обиталище Каморина не было растений. Худощавость и бледный вид хозяина кабинета с лихвой компенсировали упитанность генерального прокурора в рамочке и бодрый вид президента, о котором мы всегда думаем с большой теплотой.

– Я поражен, Игорь Витальевич, я действительно в шоке... – начал я паясничать с первой минуты появления. Почему я должен тратить рабочее время на объяснения с людьми, которые не являются моим начальством?

– Заткнись, – сказал прокурор и начал набивать курительную трубку табачным «ассорти» из жестяной баночки от китайского чая. Набил под завязку, стиснул чубук и стал раскуривать, переводя спичку за спичкой. – Давай без злобы и сарказма, – сказал он нормальным голосом, поднимая на меня тяжелый взгляд. – Всем понятно, вы дико устали. Я знаю про ваши ночные скачки по тайге – блестящая операция, Артем. Обязательно накажем виновных. А до твоих амурных дел, – прокурор сделал паузу, отслеживая мою реакцию (а реакция была будь здоров), – лично мне нет никакого дела. Не бычься. Давай без эмоций, в двух словах – кто такой Грушницкий и что там, черт возьми, произошло. Мехколонна в шоке – руководитель был путевый. Почему вы связываете убийства Гарбуса и Грушницкого?

Я повествовал конкретно и сжато – сухим официальным языком.

– Люди работают в поте лица, – завершил я рассказ и поборол приступ зевоты.

Прокурорские очертания с трудом угадывались за седым дымом. Он сделал несколько пометок в блокноте и кожаной папкой разогнал дым. Долго молчал, созерцая пустую стену за моей спиной.

– Как к последним событиям относится Неваляев? – Я вздрогнул от странного вопроса.

– Без понимания, – пожал я плечами. – Согласитесь, Игорь Витальевич, в последних событиях нет ничего светлого и радостного. Можно я пойду работать?

– Иди, – вздохнул прокурор.

Я с радостью выскользнул за дверь и помчался кенгуриными прыжками из лона обеспечения законности.

Небо над городком заволокло беспросветно, дождь усилился. Из водосточной трубы лупило по асфальту – вода разлеталась вдребезги. Бездомная собака съежилась под козырьком, тоскливо созерцала осеннюю слякоть. Добравшись до кабинета, я разложил дождевик на столе Крюгера, включил печку – «страшный сон пожарного инспектора», поколдовал над дремучей советской кофеваркой – дождался бурчания, приготовил чашку. Не за горами пять часов – теоретическое завершение рабочего дня, однако складывалось впечатление, что с работы я сегодня не уйду. Позвонила Янка:

– Знаешь, Артем, я сейчас нахожусь в морге, пьем чай с ребятами – они меня обучают, как вести себя в компании мертвеца. Вскрытие показало, что Грушницкого траванули тем же веществом, что и Гарбуса. Паралич дыхательных путей, мгновенная асфиксия, смерть.

– Название вещества определили?

– Пока еще нет. Не до того им, Артем. Четыре трупа вчера было – вроде некриминальные, но запарка...

– За Грушницким не приходили?

– Нет у него в Рыдалове родственников. Странно, да, Артем? Проработал много лет, уважаемый человек. А поплакать над телом некому. Слушай, я не буду сильно торопиться на работу, хорошо? Меня тут хором напрягают, что в моем интересном положении бегать нельзя...

Я повесил трубку и тоскливо уставился за окно. Дождь усиливался, молотил по карнизу. Хотелось умчаться с этой клятой работы, нарвать цветов на клумбе у райсовета, прибежать на Советскую улицу, постучать в дверь... Первая женщина за четыре с лишним месяца, которая заставила меня забыть хищный блеск Иришкиных глаз.

Вслед за Янкой позвонил Крюгер, сообщил заплетающимся голосом:

– Это я, многострадальная немецкая душа. Докладываю по порядку. Дактилоскописты утверждают – все найденные отпечатки пальцев в квартире принадлежат Грушницкому. Имеется парочка чужих, старых, полустертых, на всякий случай их забрали. Соседи по подъезду ничего не видели и не слышали. Подозрительных личностей возле дома не фиксировали. Эти люди странно устроены, Артем, – все хотят иметь информацию, но никто не хочет ею делиться. Скучный народец.

– Но своего ты добился, – упрекнул я. – Признайся, Крюгер, ты больше искал не преступников, а истину?

– Уверяю тебя, не увлекался. Исключительно пользы дела для. На задворках дома есть сараи, в одном из них колоритные личности пенсионного возраста чинят лодочное хозяйство. Отличные парни. Полвека проторчали на зоне, а на старости лет решили пожить честно и как-то увлеклись. Ума не приложу, зачем им это надо. Я показал удостоверение, и один из этих дедков-братков тут же сгонял за самогоном. Они хранят свое пойло в трехлитровых банках – представляешь? И даже закатывают крышками, чтобы до зимы не выпить!

– Не они первые, – миролюбиво заметил я. – Первое баночное пиво, между прочим, открывалось консервными ножами.

– Не устоял я, Артем, – покаялся Крюгер. – От усталости окисляются контакты, и их приходится постоянно протирать спиртом. Так вот, о смерти жильца из восьмой квартиры эти двое уже слышали. Один из них проживает в десятой, другой – в двенадцатой. У одного – лодка, у другого – снасти: объединяют усилия, уезжают на пару ночей в верховья Уштыма: там таймень, налим, муксун. И самое интересное, что вчера ночью эти ребята опять корпели над своей техникой! Протянули переноску, засиделись – не вязалось у них чего-то. Дом уже спал, никто не шатался. И вдруг на втором этаже вспыхнул свет! Борисыч и говорит: ни хрена, мол, себе, полвторого на часах, куда это Васильич подпрыгнул? А потом видят, кто-то шторку задернул, свет горит, а за шторками тени колышутся.

«И мертвые с косами», – подумал я, невольно покосившись на дверь.

– Сколько теней?

– Две, не больше. Специально не подсчитывали, но сегодня вспомнили и пришли к согласию. Слышимость была неважная, но старикам показалось, что Грушницкий удивленно воскликнул. А потом что-то громко сказал. А потом заткнулся.

– А потом умер, – вздохнул я. – Леденящий триллер, Крюгер. Дальше-то что было?

– Мои собутыльники особенно не заостряли, своих дел невпроворот. Пришел запоздалый гость, посидели, разошлись... Свет горел минут десять. Потом потух. Зачем привлекать внимание? Уходя, гасите свет и все такое.

– Ладно, – вздохнул я. – Ты в райотдел?

– Так не вечер еще, – испугался Крюгер. – Потолкусь еще немного, может, дополнительной информацией обрасту.

Вечные муки пьющего человека: хорошо бы трезво оценить ситуацию, но когда? Пока я выслушивал доклад подчиненного, в кабинете нарисовался Венька Лиходеев. Когда я положил трубку, он со скорбной физиономией сидел за своим столом и пилил перочинным ножиком конскую колбасу. Под локтем находился пакет с молоком.

– Ты откуда? – спросил я.

– Оттуда... – прошептал Венька. Меланхолия заела парня. Дожди всему виной. Мы молчали несколько минут, потом Лиходеев тихо-тихо сказал в пространство:

– А мы ведь с Настей до сегодняшнего дня целую неделю не ругались...

– Поссорились, что ли? – удивился я.

– А сегодня ночью сцепились... – Венька захлопнул ножик, ударил локтем в молоко и ловко перехватил его на излете. – Будешь колбасу?

– Не буду.

– Почему? – удивился он.

– Не ем колбасу. И никогда не предлагай.

– Понятно, – ухмыльнулся Венька. – Люди, знающие, как делают колбасу и законы, никогда не едят колбасу и не пользуются законами... Тогда слушай. Алексей Васильевич Грушницкий появился в этом городке примерно десять лет назад. Купил квартиру, прописался. Ни одного документального свидетельства, откуда прибыл. Коллегам говорил, что жил и работал под Костромой. Отбывал в молодости наказание, не скрывал, но данную тему в разговоре не поощрял. Человек незлобный, спокойный, скрытный. Но может сорваться. Четыре года назад ударил подчиненного, по халатности которого автобаза два дня стояла обесточенной. Поднялся от простого водителя до начальника мастерских, а в 2003 году неожиданно для всех был назначен руководителем механизированной колонны. Работников держал на расстоянии, панибратских отношений не допускал. В воровстве не замечен. Круг общения... – Венька задумался.

– А вот это было бы интересно, – подхватил я.

– Друзей у таких мухоморов, как правило, не бывает. Люди говорят, что временами он общался с неким Башлыковым – комендантом общежития консервного завода. Вместе выпивали, ездили на рыбалку. Я навел справки: этот экземпляр – вообще непроходимый бука. Нелюдимый, неразговорчивый. Сплошные «не». Какие отношения их связывают с Грушницким – непонятно.

– Женский вопрос?

– Да, – тряхнул головой молодой, – имелся такой. По свидетельству секретарши Грушницкого, у ее шефа была женщина, но особо он подругу не афишировал. Временами покупал конфеты, шампанское...

– Иди узнавай, – приказал я.

– Прямо сейчас? – Молоко дрогнуло в руке.

– А чего оттягивать?

– Но время же... Люди с предприятия домой расходятся.

– А ты сделай так, чтобы не расходились... Выметайся, Венька, выметайся. По дороге дожуешь.

Я спровадил обиженного парнишку и стал думать. Бегство маньяков из диспансера – ненужный в деле эпизод, он только путал карты. Без маньяков много лишнего. Эмма, у которой я провел утро одиннадцатого сентября, наезды милицейского и прокурорского начальства, «снежный человек» на турбазе «Белые зори»... Это, кстати, недалеко: четыре версты на север. Параллельно Уштыму протекает горная речушка Ашлымбаш, к ней и привязаны туристские маршруты... В остальной цепочке не хватало звеньев. Убийства взаимосвязаны. Две случайности в одном деле – это уже тенденция...

Из раздумий меня вывел вой сирены. Пожарная машина с оглушительным лязгом пронеслась по Советской. Пожарка – в трех минутах ходьбы от дома Эммы, западная окраина. Машина неслась на восточную. Я успел подумать, до чего абсурдно: дождь и воющая пожарная машина, поднимающая тучи брызг... А потом пробила склянка в голове. Я застыл, пораженный абсурдной идеей. Обычная пожарная машина, обычный вызов (возможно, ложный), коих в Рыдалове за сутки случается не меньше пяти...

Я схватил телефонную трубку и отстучал номер пожарной охраны – благо номера государственных служб красовались на столе под стеклом.

– Уголовный розыск, капитан Богатов, – отбарабанил я. – По Советской проехала ваша машина. Откуда был вызов?

– Общежитие консервного завода, товарищ капитан, – невозмутимо ответствовал дежурный. – Поступил сигнал, что в полуподвале сильное задымление.

– Что в полуподвале?

– Там склады, товарищ капитан. И, кажется, квартира коменданта.

Я бросил трубку. Если два случайных совпадения – тенденция, то что говорить о трех? Я схватил дождевик и бросился на улицу. Хорошо, что машина всегда рядом...

Кирпичное здание общежития стояло в глубине двора, заросшего тополями. Пожарные выломали решетку в окне цокольного этажа, просунули туда брандспойт и жутко материли стесненные условия работы. Сильным было не только задымление, но и возгорание. Клубы черного дома вырывались из лопнувших окон полуподвала. Собралась толпа любопытных – обитатели общаги, вернувшиеся с работы, старушки из окрестных домов, местные собаки.

– Слава богу... – выбрался из дыма черный, как трубочист, усатый начальник команды. – Удалось локализовать это свинство... До складов не дошло и на первый этаж не перекинулось...

– Что с квартирой? – полюбопытствовал я.

– Труба, – махнул рукой усатый. – Сгорела, как в костре. Там, кстати, ваша работа – человек обгорелый.

Для того чтобы попасть в сгоревшую квартиру, пришлось обойти здание и воспользоваться черным ходом. В узком коридоре пожарные кувалдами сбивали обгоревшие балки перекрытий. Двухкомнатная квартира представляла собой грустное зрелище. Ни мебели, ни стен, ни следов преступления. Нагромождение сгоревшего дерева, лопнувший телевизор, вонь. Скрюченные останки человека – черные, дымящиеся, с оскаленным ртом, издевательски поблескивающим золотым зубом...

Когда подтянулись подчиненные, пожарные уже освободили оконные и дверные проемы, дышать стало легче. Я сидел в позе мыслителя у порога и отрешенно созерцал пространство.

– Мы войдем? – зажимая нос, спросила Янка.

– Да входи ты, скромница, – подтолкнул ее Крюгер. – Мать твою, ну и натюрморт... В натуре, коллеги, нет совершенства беспределу.

– Ни хрена себе, – восхищенно обозрел сгоревшую квартиру Венька. – Как говорится, дайте мне ящик водки, и я переверну общежитие номер девять.

– Командир, ты у нас прямо как Буратино, – развеселился Крюгер. – Сидит себе и думает: и зачатие у меня непорочное, и отец плотник... Эй, Янка, ты что делаешь?

Яна Владимировна уже сидела на корточках подле трупа, зажимая ноздри носовым платком.

– Реакцию зрачков проверяет, – развеселился Венька. – А вдруг?... Итак, Артем Николаевич, судя по всему, мы уже познакомились с господином Башлыковым.

– Приятно было познакомиться, – проворчал Крюгер. – Представляю реакцию начальства.

– Нужно выяснить, Башлыков ли это, – вздохнул я, поднимаясь с тумбочки. – Хотя, по логике вещей, конечно, Башлыков. За работу, ребята. Не знаю, удастся ли нам сегодня попасть домой...

Дисциплину на должном уровне мне поддержать удалось. Крюгер протрезвел, Янка забыла про свои болячки; Венька молотил, как проклятый. Выяснилось, что огонь вспыхнул минут семь-восемь шестого, через пару минут лопнуло стекло и повалил густой дым. Убийца изменил заведенной традиции – на черепе у покойного красовалась глубокая вмятина. Прокрался через заднее крыльцо, пользуясь тем, что ливень разогнал людей, постучал в квартиру (а с этого входа попасть можно только на склады и в квартиру Башлыкова – о чем убийца, благодаря стараниям Гарбуса, разумеется, знал). Поговорил с комендантом, ударил по голове «тяжелым металлическим предметом», облил квартиру керосином из канистры, предназначенным для растопки печи с дымоходом в окне, поджег и сбежал той же дорогой...

Венька приволок информацию. Башлыков Олег Федорович, 55-го года рождения, в Рыдалов перебрался десять лет назад – вроде бы из Приморского края. Жил в лачуге на правом берегу, работал разнорабочим на мукомольном комбинате, затем фортуна повернулась лицом (или помог кто-то) – получил должность коменданта общежития, две комнаты в полуподвале. Нелюдимый, злой, не любили его за вечную подозрительность и злую ауру. С женщинами не общался (во всяком случае, с приличными), но при этом имел что-то общее с начальником мехколонны Грушницким. Пару лет назад на Башлыкова заводили уголовное дело: обвиняли в совращении малолетки – шустрой нимфоманки из многодетной семьи. Таскали на разбирательства, но доказать не смогли, оставили в покое. Девчонка не настаивала. В многодетной семье ее затуркали, на что она ответила решительной беременностью. Родила не то сына, не то дочь, придумала ребенку имя, отчество, срочно повзрослела и укатила к тетке в Забайкалье, где, по слухам, нашла принца.

Тело Башлыкова идентифицировали по золотой фиксе – полным составом общежития. Характерная деталь: по размеру превосходит соседние зубы и угрожающе торчит вперед, навевая сходство с вампиром «в действующем резерве». Янка сделала попытку обособить последнее убийство от первых двух, но отказалась от этой затеи – уж больно совпадало. Вывод оперативного отдела подтвердил звонок из криминалистической лаборатории.

– Вы добились своего, сэр, однако доставит ли вам это удовольствие? – иезуитски молвил в трубку Иван Иванович Штумпф, начальник лаборатории. – На стуле в комнате Гарбуса обнаружены несколько волосинок. Анализ выявил, что это плотная овечья шерсть серого цвета. Человек снял верхнюю одежду, сел на стул. Очевидно, кофта длинная – на нее и сел, оставив в заусенцах на стуле следы своего пребывания.

– Возможно, – сказал я, – посетитель имел беседу с Гарбусом.

– Волосинки чужие – ни у Гарбуса, ни у хозяйки похожей одежды в гардеробе нет.

– Но это не обязательно убийца, – пожал я плечами. – Приходить могли и ДО.

– В квартире Грушницкого найден аналогичный материал – человек прислонился к косяку в зале, который давно пора обстрогать и зашкурить.

– Вы чудотворец, Иван Иванович, – восхитился я. – Только не говорите, что у Башлыкова вы наткнулись на те же волосинки. Квартира выгорела дотла.

– Мы в курсе, – согласился эксперт. – Волосинки найдены на двери в тамбур черного хода. Там старая дверь с облупленной краской. Ваш приятель выскочил из горящей квартиры, проскочил первую дверь в том одеянии, в котором был, и лишь в тамбуре натянул дождевик. Частицы идентичны – во всех трех случаях. Ищите плотную вязаную кофту большой длины...

И наконец, в восьмом часу вечера пришел, пошатываясь, Венька, брезгливо осмотрел наши, в принципе, не заморенные физиономии и заявил, что нашел женщину.

– У тебя же есть, – не понял Крюгер, которого двухчасовое пребывание в трезвом виде начинало основательно пощипывать.

– Я нашел женщину Грушницкого, – уничтожил его взглядом Венька. – Сычева Анна Михайловна, шестьдесят второго года рождения, незамужняя, бездетная, преподавала литературу в средней школе, а сейчас трудится корректором в районной «Таймс». С Грушницким познакомилась полтора года назад – через секретаршу Новикову, которая является ее школьной подругой. Адрес проживания: Рыбачий переулок, четыре...

– Живо к ней! – схватился я за дождевик. – И будем надеяться, что эту добрую женщину еще не прикончили.

– А разве должны? – засомневалась Янка.

– А ты уверен, что всем нужно ехать? – начал пропадать под столом Крюгер.

– Черт с вами, – отмахнулся я. – Сидите. Привезу ее в райотдел...

Еще не стемнело, но из-за низких туч создавалось ощущение позднего вечера. Ветер дул порывами, швыряя потоки воды. Я бросил «жульку» на Тальниковой и отправился пешком по переулку, проваливаясь по щиколотку в грязь. Во дворе нужного дома имелась собачья будка и злобный враг прохожих. Он произвел два предупредительных гавка, выкатился из домика, бренча цепью, и залился «пулеметной очередью». Прикинув на глазок длину цепи, я вошел во двор и, прижимаясь к фундаменту, добрался до крыльца. Собака взбеленилась – от горшка три вершка, а столько злости, словно ее дрессировал лично Хьюго Баскервиль.

В домике горел свет. Я поднялся на крыльцо, постучал. Открыли не сразу – похоже, женщина долго вставала с кровати, искала тапки, путала двери.

– Кто вы? – она отворила на пару сантиметров дверь, показала осунувшееся лицо, острый нос, пуховый платок, наброшенный поверх халата. Обычная русская женщина, и выглядит ровно на столько, сколько ей есть.

– Анна Михайловна?

– Да... Что вы хотели?

– Капитан Богатов, уголовный розыск. – Я показал в раскрытом виде удостоверение, она долго всматривалась в него, сверяла с оригиналом.

– Есть сомнения? – улыбнулся я.

– Проходите... – Она, сутулясь, побрела в комнату, где действительно стояла кровать с коваными дужками.

О смерти Грушницкого Анна Михайловна уже знала – Света Новикова позвонила. Поднялась температура, сердце зашалило. Отпросилась с работы, весь день провела в постели – без всякого улучшения. С лекарствами в доме туго.

– Остается сбивать температуру встряхиванием градусника, – невесело пошутила Анна Михайловна. – Да вы не волнуйтесь, молодой человек, это психология – пройдет. Лекарства здесь ни при чем.

Я понимал, что не смогу доставить эту женщину в райотдел – не фашист же. Придется караулить ее дома. Извинившись, я по сотовому позвонил Вениамину и обрадовал парня, что в постели невесты он будет этой ночью лишь эпизодически. Анна Михайловна нуждается в опеке. Через три часа он должен быть в Рыбачьем переулке, протянуть лямку до трех ночи, а там уж его личная трагедия – где он будет искать смену. Можно Крюгера добыть, можно поднять с постели Неваляева и попросить у него бойцов из патрульной службы (оба варианта – обхохочешься). Не стал выслушивать тоскливые завывания и отключил связь.

Больше часа я сидел у кровати Анны Михайловны, мусоля кружку с остывшим чаем и решая поставленные задачи: охрану тела, добычу информации и отвлечение несчастной женщины от больной темы. Безумной любви к Грушницкому она не испытывала. Но человек он был надежный, малопьющий, умел создать настроение, хотя при этом оставался молчуном и букой. С семьей ей не повезло. До Грушницкого водила знакомство с видным татарином, работающим вольным каменщиком в строительной организации. Герой-любовник сгинул в прошлое, Анна Михайловна поменяла работу... А что касается Грушницкого, то в молодости он сидел на зоне (за «случайное» воровство), не любил об этом вспоминать, и если кто-то касался больной темы, закипал, как чайник. Да, имелся у него приятель – Башлыков, комендант общежития, но неясно, что у них было общего. Грушницкий – основательный, а тот – отрезанный ломоть, неприятный, пугливый, подозрительный. И какие их дела связывали – тоже вопрос. Имелось у Анны Михайловны подозрение, что человек этот – из темного прошлого Грушницкого, но вслух не говорила, зачем? Не имела она прав на прошлое своего дружка.

– Вы сказали, что его... убили? – Она куталась в одеяло и смотрела на меня выразительными глазами.

О гибели Башлыкова я решил не распространяться.

– Это версия, Анна Михайловна. Возможно, ошибочная – следствие покажет. Вспомните, пожалуйста, вы не замечали сегодня ничего подозрительного?

– А вы знаете, я только сейчас вспомнила... – она расширила глаза. – Весь день хлестал дождь... Мне было плохо, душно, я решила открыть форточку. Отодвинула занавеску, потянулась к шпингалету... – На подбородке дрогнула сухая кожа. – По-моему, кто-то хотел войти в калитку... Человек стоял на той стороне – закутанный в дождевик, капюшон на голове. Мне казалось, он уже перекинул руку через ограду, чтобы отвести засов... Но тут по переулку проехала машина, Тузик начал заводиться... Незнакомец, наверное, увидел, что я у окна и смотрю на него... Постоял немного, убрал руку и вдруг куда-то пропал...

«Триллер, – невесело подумал я. – Мог ли кто-то видеть, как я направлялся в Рыбачий переулок? Замечать посторонних – профессиональная привычка. Шел дождь, машину я оставил у трансформаторной будки на Тальниковой, шел и озирался. Не было никого, дождь стеной, только Тузик на подворье Анны Михайловны достойно отрабатывал свой хлеб...»

– Звучит не очень-то успокаивающе, Анна Михайловна, – усмехнулся я. – Но давайте не будем сходить с ума. Человек ошибся адресом. Не возражаете, если я еще побуду в вашем доме? Время летит незаметно, не успеете оглянуться – уже утро. Спите, отвернитесь к стене, а я на веранде посижу на кушетке...

– Вы считаете, мне угрожает опасность? – она приподнялась, углубились морщины.

«Да», – хотел сказать я, но промолчал. По логике вещей Анна Михайловна не является носителем информации и бояться ей нечего. Но знает ли об этом тот, кто пытается ее добыть (информацию), оставляя за спиной многочисленные трупы?

– Не думаю, что вам угрожает опасность, – отозвался я. – А если что, вас охраняют двое – милиционер и собака...

Я проснулся очень кстати. Вскинул руку с часами. Светящиеся стрелки уже готовились сомкнуться на цифре «двенадцать». Заработался я что-то этой ночью. Эмме обещал, что приду. А женщина она скромная – сама звонить не будет. Я лежал на продавленной кушетке в углу застекленной веранды. Ветер швырял в окна потоки воды. Хлопал гром с угрожающим постоянством. Тучи, будто пьяные, наезжали друг на дружку. Несколько минут я прислушивался, потом встал, сунул нос в теплую хату. Анна Михайловна посапывала на кровати. «Какого черта я тут делаю? – разозлился я. – Эскортирую печальную даму бальзаковского возраста?» Плюхнулся на кушетку и позвонил Веньке Лиходееву.

– Да иду я уже, иду, – буркнул паренек. – Советскую перехожу...

Прошло еще несколько минут. Я выкурил сигарету. Звякнула щеколда на калитке – я подпрыгнул и выбросил в помойное ведро окурок. Тузик выкатился из будки, загавкал. Хрустнула галька под ногами.

– Добрался, молодой...

Я отвернул собачку на примитивном замке. Мысль сверкнула слишком поздно: что-то быстро он добрался. Если три минуты назад он пересекал Севетскую, то должен был двигаться со скоростью хорошего джипа...

Но дверь я уже открыл. И поднимающийся на крыльцо человек меньше всего ожидал, что навстречу кто-то выйдет. И уж точно непосторонний... Обрисовалось тело в дождевике, капюшон на голове, сумрак вместо лица... Не Венька! Незнакомец замешкался. А моя ошибка заключалась в том, что я продолжал держать дверную ручку. Он рванул на себя дверь, я вывалился на крыльцо. Никогда не занимался балетом, а тут пришлось проделать танцевальное движение, чтобы увернуться от удара. Я крутанулся на сто восемьдесят, плюхнулся на низкие перильца, обняв столбик опоры, чтобы не вывалиться за борт. Незнакомец мерцал перед глазами. Он тоже растерялся. Взметнулись рукава балахона, но я уже обрел устойчивость. Брать уроки фехтования ногами мне также не доводилось, но что-то подобное я проделал, засадив незнакомцу в живот. Тот загремел по ступеням... и ни слова при этом не вымолвил.

Я бросился в атаку... а дальше была мясорубка. Видимость паршивая, я споткнулся на первой же ступени и, падая, увидел, как он замахнулся поленом, выхваченным из-под крыльца. Зацепился за что-то плечом, неловко провел удар. И все же награда нашла героя: полено состыковалось с моей макушкой, и все зажглось веселыми разноцветными огнями. Пострадали все участники потасовки – мне удалось извернуться и отшвырнуть его пятками от себя. Лопнула леска, на которой держался жухлый хмель. Тень подлетела, но и я уже выдергивал из кобуры табельный пистолет. Он швырнул в меня полено и помчался прочь, увертываясь от взбесившегося Тузика. Я рухнул навзничь – над носом просвистело. Стукнула калитка, и только тут до меня дошло, что избежал я чего-то жутко неприятного...

Когда подкрался Венька Лиходеев, я сидел на крыльце, обняв поврежденную голову, и выл от боли. Он сделал вокруг меня пару кружков, начал ощупывать, проверяя страшные догадки.

– Артем... это ты?...

– Вот так и складывается из мелочей жизнь, Венька... – сумничал я, вставая на ватные ноги.

– Ну, не знаю, – засомневался Венька. – Из-за мелочей она как раз не складывается... Кто это тебя отделал, командир?

– Видел кого?

– Не-ет...

– В другую сторону помчался, урод. Интуиция у него... Ладно, Венька, проехали, в другой раз умнее будем. Слушай и запоминай, пока я тут совсем не откорячился... Звони Неваляеву, пусть распорядится выслать людей – иначе смерть Сычевой будет на его совести. Так и скажи, не стесняйся, можешь сослаться на мои слова... Возьми полено – вот это, пробейте завтра на «пальчики», может, отпечатались... Все, Венька, сиди бди, хозяйку смотри не напугай. Завтра мы должны еще раз ее допросить – по полной программе...

Голова была горячей, как аравийская пустыня. В районе часа ночи я очнулся не у порога собственного дома на Тальниковой, а на Советской улице – где было много акаций и ранеток. За плотными занавесками горел свет. Я постучал – она открыла, без очков, худенькая, хорошенькая, в махровом халате с проплешинами. Близоруко прищурилась, покачала головой.

– Отбивное мясо принимаете? – пошутил я.

Эмма втащила меня в дом, принесла настольную лампу, осветила голову и ахнула:

– Мать честная, хуже, чем вчера... Где же это тебя угораздило, горе мое?

– Теперь ты понимаешь, почему я не пришел вовремя? – гордо спросил я.

– А я не сомневалась, что ты придешь. Ждала бы и до двух часов, и до трех. Мог бы и не спешить. Ну чего ты встал, как в гостях? Живо снимай всю одежду... я сказала ВСЮ! И трусы свои с длинными рукавами – тебя же выжимать можно!

Боль отступала, упорно отстреливаясь. Мне было хорошо. Я лежал на мягкой постели под ватным одеялом. Женщина в ажурном дезабилье делая мне примочки, поила травяным настоем с медом, читала лекцию, как важно заботиться о своем здоровье и не лезть под колящие, рубящие и тяжелые тупые предметы. Она не спрашивала, во что я влип, что было, с одной стороны, приятно, а с другой – обидно. Но я проснулся рано утром нормальным человеком. Эмма сладко потянулась, обволоклась вокруг моего побитого торса, прошептав, что вечер ей понравился больше, чем утро, и не буду ли я так любезен снова прийти вечером?

– Обязательно приду, – торжественно пообещал я и побежал на обожаемую работу.

Глава четвертая

– Эти страсти трудно переоценить, – хмыкнул Крюгер, выслушав рассказ о моих ночных похождениях.

– И чем вы там занимались с Анной Михайловной? – наморщила лоб невыспавшаяся Янка. – У нашего начальника, кажется, просыпается интерес к жизни. Скоро он начнет приходить в азарт от всего, что шевелится и реагирует на раздражение.

– Кстати, насчет страстей, – вспомнил Венька. – Страсти подразделяются на мексиканские, индийские, африканские и русские. В последних зачастую фигурирует топор. То, что я увидел вчера, было мордобитием в одни ворота – не припомню, чтобы в финале кто-то болел амнезией, пил водку или пел и танцевал в национальных индийских одеждах...

– С удовольствием бы вас послушал, – хмуро перебил я. – Но некогда, поэтому, выражаясь по-английски, ступайте все в задницу. Как у нас с Сычевой?

– Проснулась в кольце хмурых милиционеров, – поведал Венька. – Что, естественно, вселило ужас в ее больное сердце. Но температура прошла.

– Будем беседовать, – я обвел строгим командирским взором присутствующих, – а потом определим линию поведения.

– Но сегодня зарплата, – как-то ненароком обронил Крюгер. – Точнее говоря, пособие по бедности, которое называется этим словом.

– Может, поднимут? – выразила всеобщие чаяния Яна Владимировна. – Я слышала по телевизору, что стабилизационный фонд государства уже не помещается в швейцарские банки.

– Не поднимут, – пессимистично предсказал Венька. – Государство – это не мы. А к чему ты это ляпнул, Крюгер?

– Получим и поедем, – с надеждой посмотрел на меня Крюгер. – Скоро привезут.

– Вот тебе! – Я слепил два жирных кукиша и выставил ему в рожу. – Марш в машину!

Не стоило терзать больную женщину. Дорога не такая уж дальняя. Переулки в нашем городке, к сожалению, не асфальтируют. Все четыре колеса вязли в грязи – я вел машину, матерясь сквозь зубы, а трое в салоне на всякий случай помалкивали, молясь, чтобы я не застрял. Гавкал Тузик, парочка сержантов наслаждалась бездельем (с удовольствием заставил бы их рыть канаву), бледная женщина бесцельно слонялась по дому...

Теперь беседа велась под протокол. Говорили обо всем, что связывало данную особу с Грушницким и (опосредованно) с Башлыковым. Она уже знала, что ночью в дом пожаловал гость, и лишь благодаря усилиям доблестной милиции она еще жива. Поэтому Анна Михайловна всеми силами старалась помочь следствию. Она понятия не имеет, что от нее хотел этот призрак. Нет, она не владеет «закрытой» информацией. Самое скверное, что женщина не врала – она действительно не понимала, что происходит. Пришлось сообщить о смерти Башлыкова. Последовала минута молчания, слезы потекли из глаз. Мы оставили ее в покое, и вскоре женщина стала вспоминать свою жизнь естественным образом. О том, как познакомилась с Грушницким, о нечастых свиданиях, в которых было мало романтичного, но, в общем, «все как у людей»...

– Подождите, – она наморщила лоб. – Я вам вчера не сказала... Несколько раз Алексей с Башлыковым куда-то уезжали. Он приносил мне штормовку, драный рюкзак, просил починить и как-то обмолвился, что они собираются прогуляться по Ашлымбашу... Вы же знаете, что такое Ашлымбаш? Это горная речка, она течет параллельно Уштыму, через базу «Белые зори» и не предназначена для прогулки. Там высокие пороги, бешеное течение...

– Мы знаем, что такое Ашлымбаш, – уверил я.

– А потом я случайно слышала обрывки их разговоров. Звучало название: «Белые зори»...

Я почувствовал, как в организме что-то начинает происходить. Предвестник беспокойства, какого-то неудобства, неясные предчувствия.

– А еще они говорили про какого-то третьего... – раскрывала бывшая учительница бездонные глубины памяти. – Я решила, что он должен поехать с ними. Я стояла на кухне, а они курили на крыльце и, видимо, увлеклись... Башлыков спросил: а где Багор будет ждать? Алексей ответил: мол, место встречи изменить нельзя – за Федориной горкой. Это возвышенность на дороге – в трех верстах от города. А потом засмеялся: ему же марафет нужно навести, невидимкой прикинуться...

– Вы сказали, «Багор»? – перебил я.

– Ну да, – пожала плечами Анна Михайловна.

– Может быть... «Бугор»?

– Вряд ли. Прозвучало явственно – «Багор». Я запомнила, потому что сразу на ум пришла эта длинная штуковина с крюком на конце...

– Он не говорил, зачем им нужно... прогуляться по Ашлымбашу?

– Не говорил, – вздохнула женщина. – Но делал при этом такое загадочное лицо... А однажды был навеселе и объявил, что наша жизнь может вскоре измениться в лучшую сторону.

– Понятно. Итак, давайте сначала, Анна Михайловна. Как следует из ваших объяснений, несколько раз Грушницкий, Башлыков и предположительно примкнувший к ним третий...

– Раза три, если точнее, – перебила женщина. – В апреле, мае и, кажется, августе. И каждый раз это случалось на выходные. Два дня их где-то носило...

– Замечательно. Одевались по-походному, запасались продуктами и пропадали. В разговоре фигурировали «Белые зори». Подробностей не сообщалось. По возвращении домой впечатлениями не делились.

– Алексей серьезно распорол плечо в августе. Сказал, что налетел на скалу. А после последней поездки был совсем мрачным...

Мысль вертелась, как собака на привязи. Мы выжали из Анны Михайловны все, с этого часа она не представляла интереса для дальнейшей работы. Была только обузой.

– Прекрасно, Анна Михайловна, – сказал я. – Благодарим за искренность. К сожалению, мы не можем предоставить вам круглосуточную охрану, поэтому будет неплохо, если на время следствия вы куда-нибудь исчезнете.

Женщина съежилась.

– У вас есть родственники в наших краях?

Она подумала и кивнула.

– Мама... в Абакане.

– Вот и славно, – обрадовался я. – Собирайте вещи, мы свяжемся с ГАИ, вас отвезут. О работе не волнуйтесь, все уладится. Вашему руководству сообщат, что по срочным государственным причинам вам потребовался короткий оплачиваемый отпуск.

В помещении висела гнетущая тишина. Крюгер в пятый раз пересчитывал зарплату (больше не становилось), сочиняя уважительную причину, чтобы сорваться в магазин. Янка листала прижившийся в отделе справочник по абаканской недвижимости, гадая, подходящий ли нынче период для крупных капиталовложений. Венька мечтал о лимузине с трехцветной свадебной полосой, доме на Борнео и о посильном участии в вопросах демографии.

– А надысь опять в «Белых зорях» видели обезьянообразное существо в лохмотьях... – подняла затуманенные очи Янка. Пошевелила губами и добавила: – Которое с легкостью газели прыгало по скалам и сводило с ума туристов.

«Не часто ли в последнее время фигурируют эти два слова – «Белые зори»?» – подумал я.

– А в Междугорске арестовали районного судью, – увел беседу в сторону Венька. – Благообразный седой дядечка, посвятивший всю свою сознательную жизнь отправлению правосудия. Совращение малолетних шьют.

– Как в анекдоте, – восхитился Крюгер. – Судят армянина за то же самое. Судья спрашивает: «Объясните, подсудимый, как вы докатились до такой жизни?» А тот и отвечает: «А вы представьте, ваша честь, – иду это я, а он навстречу, такой маленький, пухленький, шортики розовые, ножки толстенькие, весь такой кудрявый, румяный...» – «Подсудимый, перестаньте издеваться! Не забывайте, что вокруг вас тоже люди!»

Мы лениво похихикали. Сказка – ложь, но очень грустно.

– Так как насчет обезьянообразного товарища? – гнула кретиническую линию Янка.

– Обезьяноподобного, – поправил грамотный Венька.

– Хорошо, – сказал я. – Будем считать, что в окрестностях Алымшанского кряжа появился снежный человек, которого привлекает конфигурация туристских домиков. Грушницкий с Башлыковым собрались изловить этого тренделя, обессмертить свои имена, разбогатеть, в связи с чем предприняли несколько экспедиций, увы, закончившихся неудачей. В это же время кто-то собирает на них информацию и в итоге приканчивает – попутно с тем субъектом, который собирал информацию.

– Почему кто-то? – удивилась Янка. – Снежный человек и нанял частного сыщика.

– Так я сбегаю? – обрадовался Крюгер.

– Сидеть, – сказал я. – Мы еще не получили расп...дон от начальства, прошу прощения за меткое слово. Вот получим – тогда и нахреначимся все вместе. А сейчас, дорогое христолюбивое воинство, почему бы – в качестве исключения из правил – немного не поработать?

Ближе к обеду меня пронзило – аж мурашки поползли: я же с позавчерашнего вечера не кормил кота! Как умчался в тайгу ловить психов, так больше не возвращался! Я живо собрался, наказал Вениамину с Янкой стеречь Крюгера и помчался домой. Возиться с машиной не хотелось (застряну в распутице и буду ковыряться до вечера), да и ноги тренировать надо. Дождь утих, в воздухе висела взвесь, в небе ни просвета – тучи тянулись бесконечным потоком. Я закутался в дождевик, свернул в ближайший переулок и побежал на Тальниковую...

У калитки, словно нарочно, кто-то вывалил самосвал с грязью. Я прогулялся до забора соседей (они на днях разбирали сарай), отобрал из неликвидов пару досок, доволок до калитки и соорудил что-то вроде переправы. И вдруг в груди дрогнуло: у моей калитки наблюдались следы человеческих ног...

Это было некстати. Сдвинув доску, я присел на корточки и изучил находку. Мужские сапоги сорок четвертого размера с рифленой подошвой. Сохранились прекрасно, человек стоял не далее часа тому назад – иначе следы размыло бы дождем. Еще раз внимательно осмотревшись, я сделал второе открытие: человек не просто стоял у калитки, он вошел внутрь! Обратных следов не было. И грязь его не смутила...

Помявшись, я все же принял решение не поднимать в ружье городскую милицию. Осторожно приоткрыл калитку, проник на прилегающую к дому территорию и несколько минут мерцал под рябинкой, разглядывая промокший пейзаж. В саду чужие не таились – если не учитывать сарай на задворках, утепленный сортир и заднюю сторону дома. Тишка не мяукал, а это более чем странно. Голодный кот устраивает под порогом такой концерт, что возбуждается вся округа...

Снайпер за шторами не просматривался. Я прокрался вдоль фундамента, пригнулся в районе окна и бесшумно взобрался на крыльцо. Половик под дверью был испачкан – ноги вытирали. Я попробовал дверь – поддалась! Кто-то вошел в мой дом и даже не счел нужным запереться!

Сняв предохранитель, я передернул затвор и уже собрался в резкой форме поинтересоваться, что же, собственно, происходит? – когда из дома прозвучал мужской голос:

– Ради бога, не надо стрелять, это не грабеж и не засада...

Говорить-то можно всякое... Я ворвался в дом, скомкав половик и опрокинув бак с водой. Человек на стуле миролюбиво поднял руки.

– Сижу, не шевелюсь, не нервничайте, капитан...

– Молчать! – зарычал я и, не спуская ствола с этого прохиндея, заглянул во все смежные помещения (их не так уж и много), встал в мертвую зону между окнами, чтобы не сняли со двора, и прицелился человеку в лоб. Визитер раздраженно поморщился.

– Перестаньте, я пришел с миром.

Это был сравнительно плотный крупноносый мужчина в водостойком плаще. Брови срослись, челюсть выдавалась уступом, глаза колючие, насмешливые, волос негнущийся, задубевшая кожа лица говорила о том, что человек много времени проводит на свежем воздухе. Посетитель был в годах, обладал завидной выдержкой.

– Вы понимаете, что я могу вас пристрелить, и мне за это ничего не будет?

– Зачем вам в меня стрелять? – спросил посетитель.

– А чтобы проблем в дальнейшем не было.

– Побойтесь бога, какие проблемы, – лицо незнакомца озарилось улыбкой. Странно, что с таким отношением к жизни он не растерял половину зубов, хотя и прокурил их основательно.

– Хорошо, давайте заново. Чьих будете, гражданин?

– Григоренко Александр Иванович, – посетитель медленно извлек из кармана паспорт в зажульканных корочках и бросил на край стола. Я подошел, не теряя бдительности. – Проживаю в переулке Гусиный Брод, дом четыре. У восточного моста через Уштым. Служил до девяносто пятого года надзирателем в колонии строгого режима № 45989 – сорок верст на юго-запад от Абахи, вышел на пенсию, проживаю в Рыдалове, вдовец, имеется сын тридцати неполных лет, проживающий с семьей в Комсомольске-на-Амуре, сестра в Аркалы... Работаю сторожем по контракту: весной и летом – на базе «Белые зори», осенью, зимой – в Доме культуры работников пищевой промышленности. Никаких конфликтов с Уголовным кодексом...

Название «Белые зори» в последнее время стало вызывать резкий приступ тошноты.

– Прекрасно, – проворчал я. – Вы вламываетесь в чужой дом, и это называется «никаких конфликтов с Уголовным кодексом»?

– Ей-богу, ни к чему не прикасался, – картинно перекрестился мужчина. – Почти. Просто сидел и ждал.

– Постучались хоть?

– Зачем? – Нежданный гость улыбнулся еще ярче. – В доме голодный кот, который орет на всю улицу. Можно предположить, что хозяин либо умер, либо отсутствует. Вы плохо прячете ключ, капитан. Под ступенькой – это так примитивно.

Ключ лежал на столе, по которому Григоренко постукивал ладошкой, – то есть волновался, хотя и старательно делал вид, что спокоен.

– А с чего вы взяли, что я приду?

– Так кот же голодный, – он посмотрел на меня, как на бестолкового студента. – Мне думалось, вы о нем вспомните. Не может начальник уголовного розыска быть таким безответственным к тому, кого приручил. Но не думайте, что я стал бы ждать до скончания века – посидел бы еще чуток и побрел своей дорогой...

– Хорошо, – упорствовал я. – Голодный кот. И где он сейчас?

– Там, – показал посетитель подбородком. Из-под тумбочки на свет смотрели два зеленых фонаря. Вступаться за хозяина домашний любимец, похоже, не собирался. Он скромник, если требует ситуация.

– Я дал ему немного рыбы – он съел. Теперь не орет. Извините, что забрался в ваш холодильник. Не самый, скажем так, наполненный холодильник в этом городе.

– Но это мой холодильник, – проворчал я.

Я сел на стул и скрестил ноги. Пистолет убрал на прописанное инструкцией место. Думаю, в случае нужды я сумел бы скрутить этого пирата.

– Причина визита?

– Поговорить. Простите, капитан, я не мог стоять под дверью – я должен был либо уйти, либо спрятаться. Не хотелось попадаться на глаза посторонним.

Я встречался в жизни с отдельными представителями данной породы. Эти люди не выбились... в люди, благодаря своей кажущейся независимости и презрительному отношению к начальству. Они считают, что начальство – это такие же люди (правда, те об этом не знают).

– Так какая нужда привела вас в чужой дом, Александр Иванович?

– Не спрашивайте, откуда я знаю, – гость убрал с лица улыбку и подался вперед. – Вы расследуете убийства двух парней из нашего городка и одного приезжего.

«А узнать он мог от Анны Михайловны Сычевой, – подумал я. – Или от несознательной гражданки Светланы Новиковой, с коей упомянутая гражданка успела переговорить... Или от любого информированного мента из нашей районки. Да от кого угодно!»

Я молчал. Мне было до лампочки, откуда он слямзил информацию.

– Во-первых, – сказал Григоренко, – я знаю, что произошло пятнадцать лет назад и кто несет за это ответственность. Во-вторых, я знаю, что искали на Ашлымбаше люди, именующие себя Грушницким и Башлыковым, и готов обосновать, почему они ничего не нашли. Не забывайте, что я продолжительное время провел на базе «Белые зори». В-третьих, я знаю, с кем они проводили поиски, кто их покрывал и кто продолжал это делать до их последнего часа...

– «Багор», – тихо сказал я. И попал в самую дырочку.

Григоренко осекся, лицо окаменело. Но он поборол растерянность.

– Простите, капитан?

– Просто дружеское предупреждение, Александр Иванович. Не надо давить своей информированностью. Не поверите, за последние девяносто лет отдельные милиционеры в этой стране научились работать. Давайте поменьше загадок. В девяносто первом году могло произойти что угодно – например, ваш покорный слуга вернулся из армии.

Но мой собеседник не мог обойтись без загадок. Не за тем он сюда явился. Он всматривался в мое лицо, пытаясь пробиться в темень сакральных мыслей, и верные выводы сделал.

– Вы не знаете, кто такой Багор, капитан. Вы просто не имеете права это знать.

Как сильно сказано. Я чуть не рассмеялся.

– Вы правы, Александр Иванович, я этого не знаю. Что дальше?

– Хотите узнать?

Я кивнул.

– Это не позволит вам раскрыть преступление до конца, но натолкнет на верный след и позволит продвинуться в расследовании.

Я решил, что не буду смеяться. Люди породы Александра Ивановича обладают завышенным самомнением, но иногда имеют на то основание.

– Я работал сторожем в административном корпусе на базе, – поведал посетитель. – Раньше база пользовалась спросом – бесподобно красивые места, горная река с порогами и водопадами, кишащая рыбой, буйство флоры, прокладывались специальные туристические маршруты – для тех, кто жаждет активного отдыха, экстрима, рыбалки, охоты на горных коз, а втихаря и на хищников. База «Белые зори» была мощным хозяйством, которому требовалась охрана. Но в прошлом году скончался директор, Трубников Леонид Елизарович, царствие ему небесное, назначен какой-то олух из кавказцев, и процветающее предприятие начало загибаться. К тому же открылась новая база в Аркалы – а та отлично оборудована, плюс дурная молва о «Белых зорях», гибель двух туристов в мае – обычная пьянка, безумное пари, и парень с девушкой красиво разбились о камни – причем процесс их смерти удалось даже заснять... Словом, отдыхающих немного. Но есть. Эта троица приезжала в выходные, в отсутствие администрации, выбирая такое время, когда народ под ногами не путался, – скажем, в дождь. Они уходили вниз по Ашлымбашу и на какое-то время исчезали. Потом уединялись в крайнем домике, пили водку, ругались, обговаривали новый маршрут, а наутро опять исчезали...

– Считайте, что вы меня заинтриговали, Александр Иванович. Кто же этот таинственный Багор?

Сторож пристально смотрел мне в глаза.

– Услуга за услугу, капитан...

– Мы будем торговаться? – вспыхнул я.

– Будем, – кивнул Григоренко. – Прошу не за себя, капитан. У меня сестра в Аркалы. У сестры дитя непутевое. Денис Хорьков. Сидит в Аркалинском КПЗ. Пьяная драка на дискотеке, парню размозжили ногу, пришлось ампутировать. А дитя считается зачинщиком потасовки, хотя не больно-то похож – пацан скромный и в тот вечер был трезвый – даже менты подтверждают. Разобрались бы вы с этим делом, капитан. Уж сильно мать убивается.

«А как, интересно, мать одноногого убивается?» – подумал я.

– Вы наглец, Григоренко, – покачал я головой. – То есть теперь я должен решать ваши проблемы на всем постсоветском пространстве? Что нам ваши Аркалы? А сынок где, говорите, проживает? В Комсомольске-на-Амуре? Тоже помощь требуется?

– Это не смешно, капитан, – визитер насупился. – Аркалы совсем рядом – вам не сложно решить проблему. Я не прошу немедленно освободить паршивца. Просто разберитесь – позвоните тамошним следователям, поговорите с парнем – вникните, черт возьми, в проблему! Или спокойно будете ждать, пока вас снова пропесочат прокурор и ваш главный бульдозер, а вам нечем будет их обнадежить?

От ментов получает информацию...

– Хорошо, – подумав, допустил я. – Разберусь. Выкладывайте свои ценные наблюдения.

– Вот и разберитесь, – Григоренко, хрустнув коленями, поднялся.

– Уже уходите? – удивился я. – Может, чаю? Или водочки?

– Разберитесь, капитан, убедительно вас прошу, – стрельнул глазами Григоренко. – А попозже мы с вами поговорим. И не вздумайте меня останавливать, присылать своих архаровцев, пытать в застенках – это бесполезно. Наша беседа – неофициальная, трудно доказать, что она имела место. Но информация, которой я располагаю, – заявляю вам с полной ответственностью – очень любопытная.

У порога он надвинул на голову капюшон и повернул голову. Глаза смотрели из полумрака – решительно, немного грустно. Не он атаковал меня у дома Анны Михайловны – как бы ни хотелось мне увериться в обратном. Тот поганец был пониже ростом и не такой массивный.

– Не рассказывайте никому, капитан, что мы с вами встречались. Для вашего и моего спокойствия. Договорились?

– Извините, Александр Иванович, – я мстительно улыбнулся. – Мы с вами ни о чем не договаривались. Вряд ли удастся утаить факт беседы. Поэтому будем ждать вашего скорейшего выхода на связь. Всего вам доброго. И будьте осторожны.

Мне казалось, он раскаивается, что заявился в дом к такой ничтожной личности. А я не мог вести себя иначе. Ненавижу, когда мной манипулируют – пусть даже с благими намерениями.

Он поколебался, но решил проявить твердость и вышел за порог. Я с укором посмотрел на кота, вылезающего из-под тумбочки, – что ж ты, тварь неблагодарная?...

Между этажами меня поймал капитан Лукоморов – блондин, зануда, заместитель начальника патрульно-постовой службы капитана Рябчикова – и как-то озабоченно прижал к перилам.

– Артем, я слышал, вы занимаетесь турбазой «Белые зори»?

Я чуть не вмазал ему под челюсть. Во-первых, не люблю, когда меня прижимают к перилам, во-вторых, любое упоминание этой злосчастной базы уже выводило из себя! Но я проявил титаническую выдержку – ради спокойствия себя и своих будущих детей.

– Александр, – сказал я, – мы никогда не занимались турбазой «Белые зори», поскольку турбаза – лицо неодушевленное. А если хочешь принять участие в расследовании трех убийств, то милости просим в кабинет.

– Жалко, – Лукоморов вытянул небрежно выбритое лицо (впрочем, по сравнению с моим оно смотрелось, как коленка). – На базе опять с утра заварушка, и Неваляев просил меня разобраться.

– Какая еще заварушка? – я тоже вытянул лицо и выбрался из объятий капитана.

– Да мистика какая-то, – Лукоморов отмахнулся и обнял коленкоровую папочку. – Отдыхающие жалуются, что на них пытались напасть, хотя почему-то не напали. А нападающего описывают так, что волосы дыбом... Одна семья уже разругалась с директором и уехала. Дурдом какой-то... Может, у них крыша поехала?

– А ты подумай хорошо, а не так, как всегда, – посоветовал я. – У одного психологически настроенного индивидуума еще может поехать крыша. Но чтобы разом у всей семьи – это сомнительно. Так что съезди, разберись. Там красиво, Александр. Там чудеса, там леший бродит... И желательно сам – не посылай своих бойцов, которых из тайги мобилизовали.

– Предчувствие у меня было, – пожаловался в спину Лукоморов. – Всю ночь ворочался, уснуть не мог...

– Не надо было ворочаться, – бросил я через плечо. – Тогда уснул бы.

С предчувствиями у самого был полный порядок. Я ворвался в кабинет, когда работа была в разгаре. Венька Лиходеев с умным видом морщил лоб, изучая мятую бумажку. Крюгер сходил с ума от трезвого образа жизни, а Яна Владимировна внимательно следила, чтобы это дело не вылилось в бунт.

– На ковер-то скоро пойдем? – умоляюще посмотрел на меня Крюгер. Совсем скрутило мужика – куча денег в кармане, а приложиться к живительному источнику – никакой возможности.

– Бедненький, – ядовито посочувствовал я, – нарушил заведенную традицию... Последней радости лишили.

– Не умею я не пить... – стыдливо уткнулся в пол старший лейтенант.

– Учись, – не отрываясь от бумажки, буркнул Венька. – Перед зеркалом тренируйся.

– Сволочи вы все... – стал удаляться в транс Крюгер. – Отутюжить бы ваши хари...

Янка ехидно замурлыкала: «Перед зеркалом кривым независимо держаться...»

– Криминалисты отписку подсунули, Артем, – поднял голову Венька. – По поводу следов у дома Сычевой. Штумпф еще похихикал: не нашли, говорит, волосинок от серой шерстяной кофты. Но там, где бегал твой партнер по спаррингу, пропахали носом, прежде чем дождь смыл следы. Зафиксированы отпечатки резиновых сапог – сорок второй размер, протектор слабый, средняя длина шага... То есть невозможно определить, кто это был. Мужчина, женщина, ребенок... Надеваешь толстый шерстяной носок на маленькую ногу и не испытываешь дискомфорта.

– Или два носка, – мурлыкнула Янка.

– Они хоть удосужились пройти по следам?

– Удосужились, – кивнул Венька, – до соседней улицы. А там нормальный тротуар, и вся эта халва, разумеется, кончилась. Поисковые собаки нам по штату не положены – сами как собаки. Да и толку при раскисшей погоде от поисковых собак? Наверняка в ближайшем переулке этого типа ждала машина...

Я открыл было рот, чтобы поведать о посетителе в моем доме, но тут зазвонил телефон. Я схватил трубку, удрученно отметив, что звонок – по внутренней линии.

– Не желаете хорошо провести время, Артем Николаевич? – ехидно осведомилась секретарша шефа.

– Ковер постелен, Изольдочка? – сглотнул я.

– Дождались, слава те, господи... – начал растекаться по табурету Крюгер.

Дамочка хихикнула.

– Собралось все милицейское и прокурорское начальство. Ждут не дождутся вас и ваших людей. Игнатий Филиппович с Игорем Витальевичем так орут, что уши отваливаются, ей-богу. Ох, и будет вам сейчас! А если учесть, что Игнатий Филиппович сегодня свою машину о столб размазал...

– Понятно, – обреченно вымолвил я. – Перецеловался со всеми машинами в городе, теперь будет собирать столбы... Как вы думаете, Изольдочка, у нас есть хоть слабая надежда?

– Есть, – развеселилась секретарша. – Вот только шансов у вас нет. Постарайтесь не задерживаться, Артем Николаевич, наше светило дважды повторять не любит.

Несложно предположить, что начальство в этот день будет буянить по полной программе. Мы выстроились в колонну по одному и хмуро потянулись на разнос. У каморки дежурного, который в этот час отсутствовал (безусловно, по уважительной причине), меня схватила за рукав благообразная старушка в платочке.

– Сынок... – забубнила бабушка, – я в «аварийке» на Советской живу... Ты здесь старший? Мне сказали, такой высокий, симпатичный... Послушай, тут ко мне мужчина давеча приходил... а у меня как раз трубу прорвало...

– К дежурному обратитесь, бабушка, – отбился я, – а лучше сразу в ЖЭК – они вам точно помогут...

Она продолжала бубнить в спину, но мы уже восходили на лестницу, готовясь к канонаде.

Светопреставление удалось на славу. Из разряда «бей своих, чтобы чужие боялись». Помимо заявленного начальства, в кабинете Неваляева присутствовали руководитель районной криминальной милиции Забелин, начальник постовой службы Рябчиков, почему-то представитель от ГАИ, следователь из прокуратуры и некий водянистый тип, судя по физиономии, имеющий отношение к безопасности государства (вероятно, прибыл для обмена культурными ценностями). Неваляев был вылитый азиатский диктатор, воняющий химическим оружием. Он орал хорошо поставленным грассирующим «ля» – ежились даже упомянутые господа, включая чекиста. Почему, так растак, в этом паршивом городишке одного за другим убивают людей – не каких-то, прости господи, уголовников, а нормальных законопослушных граждан?! Почему, когда представилась возможность схватить за шкирку преступника, капитан Богатов предпочел получить по голове и отпустить злодея с миром? Где его носит в рабочее время, черт возьми?! Почему он небритый, как потомственный зэк?! Почему подчиненные сидят в кабинете и ни хрена не делают?! Доколе это будет продолжаться?! Сколько людей еще должно погибнуть, дабы уголовный розыск выбрался из спячки?!

Самый страшный в районе майор пылал гневом и изъяснялся матюгами. Он действительно был разозлен и расстроен. И прокурор Каморин был подавлен, словно переубивали не каких-то подозрительных мужчин с сомнительным прошлым, а его близкую родню. Он сидел неподвижно, сомкнув ладони, временами поглядывал на орущего, временами – на меня, на Яну Владимировну, которая, что ни говори, была единственным украшением сборища. Но основную часть времени он смотрел в окно, где северный ветер сгибал тополя и гнал по дороге ошметки мусора с распотрошенной помойки.

Остальные опасливо помалкивали.

Я решил не нарываться на расправу, поэтому моя ответная речь не была пересыщена сарказмом.

– Хотелось бы напомнить, Игнатий Филиппович, – в частности, сказал я, – что мы не занимаемся работой по раннему выявлению болезни. Трудимся по факту. Работниками отдела ведется кропотливая работа, и определенные выводы уже можно сделать. Инцидент у Сычевой, если угодно, можете рассматривать как неудачу, но не забывайте, что Сычева осталась жива, а пострадал недостойный капитан, на которого вы так самозабвенно кричите. А в принципе, дело ваше, товарищ майор, – я прекратил выделываться и пожал плечами. – Можете уволить весь отдел, набрать новых работников («За такую зарплату? Не смешите меня», – прошептал за спиной Венька), и пусть ловят преступника, пока тот не переубивает половину города. Но вы же этого не сделаете? Вы отлично понимаете, что отдел способен решить поставленную задачу. Зачем тогда эти акции устрашения?

Присутствующие с тревогой покосились на майора. Сдержать свое красноречие я не сумел, поэтому логично было допустить, что майор выхватит из сейфа пистолет и парой метких выстрелов завершит горячие прения. Он так, похоже, и собирался сделать, покосился на сейф, но, слава богу, посчитал, что переводить пулю на такое ничтожество – зряшное расточительство, и, набычась, стал выдумывать более коварную месть. Но тут слово взял человек, имеющий отношение к безопасности государства.

– А вот хотелось бы узнать, как в милиции построена работа с внештатными сотрудниками? – тихо поинтересовался человек с водянистыми глазами.

– У каждого по парочке тварей, – пожал я плечами. – Вы о стукачах, уважаемый?

Вопрошающий изобразил тонкую улыбочку Авгура.

– Действительно, – разодрал ладони прокурор Каморин. – Я ни разу не слышал, чтобы наша милиция проводила работу с агентами.

– Проводим, Игорь Витальевич, – вздохнул я. – Просто, как бы вам сказать... в общем, служба упомянутых граждан на первый взгляд как будто не видна...

– Довольно! – рубанул рукой по спертому воздуху Неваляев, и вновь запахло жареным. – Это последнее предупреждение, Богатов! Живо убрались работать, и теперь о всех достижениях за день будете докладывать мне лично!!! И чтобы все эти ваши хреновы секретные сотрудники носились по Рыдалову, высунув языки, иначе всех пересажаю!!!

Непонятно, какая муха укусила нашего шефа. Впрочем, с ним случается. Бороться с тайфунами бесполезно.

На обратном пути ко мне опять прицепилась благообразная старушка, забормотала о том, что к ней пришел мужчина (как-то странно в этом возрасте), что ей нужно срочно поговорить с начальником уголовного розыска, но моя голова в этот час меньше всего была настроена на выслушивание жалоб пенсионеров. Сделав умоляющий жест, я помчался по лестнице за коллегами и в кабинете, закрывшись на замок, поведал им о визите в мой дом гражданина Григоренко.

– Ни хрена себе! – сделала огромные глаза Янка. – И ты не сказал об этом нашим старшим братьям?

– Не сказал, – бросил я. – И вам рекомендую помалкивать. Пусть это будет тайной четверых. Не нравится мне эта загадочная личность с нежным именем Багор...

– Клянемся самым дорогим, – натужно пошутил Крюгер, – что никому не скажем.

Мы засмеялись, разрядив обстановку, – все прекрасно знали, что у Крюгера самое дорогое.

– А я считаю, надо брать его за жабры, – заявил Венька. – В самом буквальном и брутальном смысле. Надо же, какая устрица – условия будет нам диктовать. В то время, когда люди гибнут пачками...

– Я тоже так считаю, – согласилась Янка. – Но везти в райотдел этого типа опасно. Придется допрашивать официально – о чем немедленно станет известно всему зданию и трем соседним. Да и не скажет он ни черта, придется блюсти формальности, то бишь букву закона – он просто не признается, что был у тебя.

– Поедем сами к этому бирюку, – воспрял Крюгер, – выбьем душу. А не получится, так хоть оттянемся.

В порывах моих коллег имелось рациональное зерно. Дело заходило слишком далеко, чтобы игнорировать реальные ниточки к разгадке. Виданное ли дело – шантажировать честных ментов? Я лихорадочно размышлял – гэбэшник, в сущности, прав, надо подключать стукачей. Личность Григоренко (как можно деликатнее), хождения сыщика, которые вряд ли остались незамеченными, контакты Грушницкого и Башлыкова, клятая турбаза. Любая информация, выбивающаяся из контекста унылой жизни городка!

Но червь сомнений прорыл в голове уже такую дыру, что я не мог действовать прямолинейно. Наша четверка загрузилась в машину, я отъехал от здания внутренних дел, включил стеклоочистители и покатил по Советской на запад, хотя переулок Гусиный Брод всю дорогу был на востоке. Коллеги не преминули отметить это странное событие.

– Ха, этот тип не знает, где у нас Гусиный Брод, – отметила сидящая по правую руку Янка. – Признайся, Артем, у тебя правое и левое полушария поменялись местами?

– Выпить ему надо, – компетентно заявил Крюгер, – и все мгновенно встанет на свои места.

– Да нет, молчит, баранку вертит, – подметил Венька. – Отважные герои всегда идут в обход. Артем Николаевич чего-то страшно боится. Накрутил себя. Пора бы и нам начать бояться, как вы думаете? Хотя и не тянет вовсе...

Не отвлекаясь на юродивых, я плутал по переулкам, выбрался на Комсомольскую, проехал архитектурный шедевр – водонапорную башню (прораб настолько был пьян, что переплюнул пизанцев), постоял у скверика, где безрассудная мамаша под зонтом закаляла малыша в коляске, сделал кружок вокруг школы, вырулил на улицу Лазаренко и не спеша покатил на восток, периодически подглядывая в зеркало. Слежки не было. А почему я решил, что она должна быть?

В искомом переулке было тесно и неуютно. Деревья, отяжелевшие от сырости, бесконечные заросли акации, шиферные крыши, «пьяные» палисадники. Сруб под номером четыре, из-под которого нас атаковала ушастая дворняга, но мы ей дали такой отпор, что она убежала с поджатым хвостом и стала ворчать из туманного далека. Неудачи неслись за нами по пятам. Мы топтались на крыльце, колотясь в обитую стальными пластинами дверь. У соседей за дырявым забором хозяйничала сухая длинноногая особа в болоньевой куртке, на которую как-то странно косился Крюгер. Сначала она занесла в дом жестяные листы, потом вытряхнула остатки угля из ведра, потом под навесом на крыльце втаптывала в помойное ведро пакет с картофельными очистками, игнорируя простое житейское правило, что сколько мусорное ведро ни утрамбовывай – выносить все равно придется.

– Да это же Лизка Перепелюк! – ахнул Крюгер, расплываясь в ностальгической улыбке. – Как живая, черт возьми! Е-мое, до чего же тесен мир... Я с ней общался много лет назад, когда служил в Абакане. Вот у кого был подлинный криминальный талант...

Господина Григоренко в доме не было: сквозь окно на веранде просматривались стоящие под порогом домашние тапки (такие разодранные, что больше походили на дикие), и нигде не просвечивали сапоги сорок четвертого размера. Можно было предположить, что если Григоренко где-то и прикончили, то никак не дома.

– Смылся, гад, – ругнулся я. – Пошли к соседке. Веди нас, Крюгер.

Незачем было совершать обходной маневр, чтобы пообщаться с соседями. Штакетины в заборе болтались на одном гвозде. Мы подошли поближе и дружно воспарили над оградой.

– Вы из горгаза? – не разобравшись, крикнула соседка. – Наконец-то! Обещали еще вчера ликвидировать аварию, и что? У меня уже уголь кончается! Проходите, проходите, мы тоже не дровами топим...

– Так задумано, гражданочка! – крикнул я. – Очищаем магистрали от пропана, будем закачивать нервно-паралитический!

Она затопала по веранде сапожищами, спрыгнула в сад.

– Все такая же топ-модель, – дрогнул от ностальгических воспоминаний Крюгер. – Топает, как бешеная...

– Мы – товарищи из милиции, гражданочка, – вежливо представился я, когда она подошла поближе и предстала во всей красе – худая, длинноногая, с ликом повидавшей виды кобылицы и очень живыми, выразительными и подвижными глазами.

– Да уж сообразила, что не из горгаза, – проворчала дамочка. – Шуточки у вас – предельно милицейские... Позвольте-ка... – Ее и без того продолговатое лицо вытянулось, как французская булка, и Крюгер рассмеялся.

– Узнала, Лизетта Михайловна...

– Мать честная, боже правый, срань господня... Александр Рудольфович, миленький вы мой... – Она навалилась грудью на забор и шутливо распростерла объятия. Крюгер распростер свои, но подходить постеснялся. Даже как-то смущенно крякнул.

– А ты все такая же разворотливая, Лизетта...

– Была, Александр Рудольфович, была... Куда уж нам на старости лет... – Дама так ослепительно улыбнулась, что вздрогнула Яна Владимировна, и показалось, что на мгновение блеснуло солнышко. – А вы не очень здорово выглядите, Александр Рудольфович. Похмелье чаще, чем праздники? Выпить хотите?

– А есть? – вздрогнул Крюгер.

– Отставить! – опомнился я. – Не надо накручивать нашего коллегу, гражданочка. Ему и без вас хреново.

– Двенадцать лет, Лизетта, – тоскливо улыбнулся Крюгер и пояснил ничего не знающим коллегам: – Я брал ее по делу одного начинающего миллионера, в которого она собиралась влюбиться и уехать с ним в Израиль. В общем, на бабки развести. Типа как в анекдоте – килька с тюлькой поменяли гражданство, теперь они сайра и мойва.

– Фи, как пошло, Шурик, – лучезарно улыбнулась соседка.

– А потом ты поняла, что чудес не бывает, и решила его чисто ломануть. А ведь я предупреждал тебя, Лизетта, – будешь так себя вести, под Новый год к тебе придет не Дед Мороз, а адвокат.

– А он и пришел, – тронула знакомца за рукав Лизетта. – Жил в соседнем подъезде, красавец, мечта одинокой бабы. Жадный, правда, был, как моя прабабушка, толстый, как Комет Гель... в смысле, Гельмут Коль. Притащил какую-то палочку, обозвал ее елочкой, приказал наряжать...

– Вот-вот, – заулыбался Крюгер. – И под шубой вместо селедки оказалась соседка... Но потом объявилась клятая москалиха на «Жигулях» шестой модели, увела от тебя это сокровище, и ты успешно загремела на нары. Сколько душещипательных бесед мы с тобой провели, Лизетта! Ты еще хихикала – помнишь? – назвался, дескать, другом, полезай в душу...

– Как быстро летит время, – мечтательно сказала дама и посмотрела на Крюгера почти влюбленно. Он тоже посмотрел на нее не без чувства. – А ты знаешь, я отсидела всего полтора года, выпустили за безупречное поведение. Не поверишь, с того времени – ни одного посягательства на чужую собственность, хотя и хотелось, конечно.

Похоже, на наших глазах рождалось высокое бескорыстное чувство. Венька с Янкой обморгались уже. Крюгер позабыл, что он сегодня ни разу не пил. Уж лучше бы пил... Нужно было срочно выводить товарища из состояния невесомости.

– Так, достаточно воспоминаний, – грубо оборвал я. – Мы по поводу вашего соседа, гражданочка.

И тут в копилку следствия полезли всякие неприятные вещи. Лизетта Михайловна и Александр Иванович уже несколько лет проживают бок о бок. Возможно, и были посягательства со стороны Лизетты на достоинство этого мрачноватого господина, но об этом она деликатно умолчала. Со стороны Григоренко уж точно не было. Да, в теплое время года он работал сторожем в «Белых зорях», в морозы – охранял клуб. С турбазы вернулся неделю назад, получив расчет, сказал, что на базе теперь охранник – родственник администратора. Дежурит через ночь, как раз сегодня утром вернулся с дежурства – топал по крыльцу весь ушедший в себя, приветствие Лизетты проигнорировал, что ее немного обидело. Час или два сидел в доме, потом завел свою белую «Оку» и куда-то уехал (уж мне ли не знать, куда он уехал), затем вернулся – мрачнее тучи, грохнул каким-то тазиком в доме. А дальше что-то было, но она не поняла. Послышались голоса, хотя она могла поклясться, что в калитку никто не проходил. Впрочем, при наличии «запасного» выхода в переулок через задворки (там просто ограда худая) – это не загадка. Голоса затихли. Потом на крыльце появилась фигура в брезентовом плаще Александра Ивановича – плотно укутанная, голова закрыта. Поклясться, что это был Григоренко, Лизетта не рискнула, но вроде похож. Фигура забралась в белую «капсулу смерти», стоящую под навесом, развернулась задним ходом и почему-то подалась на обратную сторону дома. Как ни вытягивала Лизетта шею, разглядеть ничего не могла. На той стороне у Григоренко как раз выход через кухню... Несколько минут спустя смешная машинка вылупилась обратно, подъехала к воротам, тип в брезенте вышел, открыл ворота, сел за руль. Перекатившись через трубу канализации, вышел, замкнул створки и покатил в серую смурь. Все. Минуло три часа, а Григоренко с той поры не объявлялся.

– Боже мой! – схватился я за голову. – Не могу поверить. Неужели мы и этого потеряли?

– И часто с ним такое случается, Лизетта Михайловна? – спросила Янка. – Уехать невесть куда и пропасть?

– Да практически не случается, – помотала головой соседка и как-то странно на меня посмотрела. – Куда ему пропадать? Друзей нет, женщины... не держит. Отработает да дома сидит – телевизор грохочет всеми днями. Или по хозяйству чего-нибудь ковыряется...

– А подумай, Лизетта, где он может быть? – спросил Крюгер.

Она задумалась. Потом сделала пречестные глаза и простодушно развела руками.

– Не знаю, Шура. Без балды не знаю...

Туман в деле густел и уплотнялся. Кто это был? Григоренко? Или некто обрядился в его одежды, видя зорким глазом, что за домом наблюдает соседка? Выкрали? В каком, интересно, виде? Или все же прикончили?

Наступало время решительных действий. Забрав Лизетту в качестве понятой (она аж обалдела от такой ответственности), мы вторглись в частные владения и, сломав замок на кухне, проникли в дом. Ему можно, а нам нельзя? Хозяина не было – ни в живом, ни в мертвом виде. Чертыхаясь, мы забили развороченный косяк, наказали Лизетте позвонить в милицию, если вдруг нарисуется Григоренко («Да уж позвоню», – подмигнула Лизетта Крюгеру), и поехали в город. В клубе потерявшийся господин отсутствовал. Похмельный сменщик не мог взять в толк, какого дьявола ему сюда возвращаться, если только утром сдал смену? Ни в окрестных гастрономах, ни на станциях техобслуживания, ни на рынке Григоренко не видели. Работники разводили руками и божились: да, знакомая личность, но сегодня точно не было. Заглянули даже в церковь! Позвонили в Аркалы, откопав в справочнике телефон – встревожили сестру, которая решительно заявила: не было сегодня братца, и не собирался. Дали ориентировку ГАИ – на предмет белой «Оки» с такими-то номерами. Обзвонили посты: не выезжала ли из города похожая бричка? Не выезжала. К пяти часам фантазия иссякла, остались стукачи...

К шести часам вся эта маета смертельно надоела, и я распустил сотрудников по домам. В гробу я видал высокое начальство – люди не железные. Венька умчался в первых рядах, урча от удовольствия – тратить маленькую, но такую желанную зарплату. Янка тоже заявила, что в доме голодуха, родственники сидят с открытыми клювами, надо что-то делать. Крюгер был задумчивый, как Диоген. Потом внезапно очнулся и вопросил в пространство: «А почему бы, черт возьми, не выпить?» Вышел первым, добрался до дежурки, позвонил по сотовому и сообщил, что путь свободен, начальства не видно. Я быстро запер кабинет и побежал вниз...

Так уж вышло, что в этот вечер я решил оставить машину на стоянке и пройтись пешком. Не хотелось до ночи мыть машину. Я догнал Крюгера, который шел по тротуару, погруженный в мысли, и меньше всего походил на озабоченного, где бы выпить, человека.

– Знаешь, Артем, – сказал он доверительно, – зайду-ка я, пожалуй, к Лизетте. Посидим, повспоминаем... Восемь лет прожили в одном городке и ни разу не пересекались, представляешь?

– Выходит, не врет, что завязала с прошлым.

– Выходит, так, – он заметно приободрился. – Но все равно как-то затейливо...

– А как же Нинель?

– А при чем тут Нинель? – не понял Крюгер. Потом понял, встал в позу оскорбленной добродетели: – А ты о чем подумал, Артем?

– Ни о чем, – смутился я, – о чем тут думать, когда и так все ясно.

Не будет Лизетта Михайловна, в отличие от Нинель, часто упрекать его за то, что редко...

Мы шли мимо барачных двухэтажек, стыдливо прикрытых кустами акации и желтеющими тополями. Продавленный асфальт, бордюры, осевшие в землю, – печальные свидетельства, что мы умеем делать только историю. Дождик прекратился, было свежо и приятно. Старички во дворах стучали костяшками домино. Почтенные алкоголики ссорились по поводу недопитой с вечера и испарившейся (с утра) бутылки. Просвещенные старушки обсуждали фильм «Авиатор» с «Декабрио» в главной роли (ну, слышат они так), какая-то горластая охальница поносила политику президента, задарившего китайцам остров посреди Амура, где у ее дочери был дачный участок.

– Ага, – остановился Крюгер, – что-то дерьмецом запахло... Ну точно, вон в той хибаре у меня информатор обретается. Борька Стукановский – ну как с такой фамилией не вербануть человечка? Днем-то его наверняка не было, а сейчас, поди, подошел, гаденыш...

– Не слышал о таком, – удивился я.

– Невелика потеря, – отмахнулся Крюгер. – Жалкая, ничтожная личность. В ритуальных услугах трудится. Тащит все подряд: венки, арматуру, листовой алюминий. Наворовал материи, которой гробы обтягивают, – ну, знаешь, такая красная, с выдавленными цветочками – хотел в квартире ремонт сделать, прикинь, какой идиот? Тут-то я его и прихватил. Пара лет с гарантией, да возиться не хотелось, теперь он мой источник информации из мира мертвых...

– Зайдешь?

– Пожалуй, – задумался Крюгер. – Если хочешь, подожди, а не хочешь, ступай своей дорогой.

– Пулей, – приказал я. – Учти, я жду. И передай своему стукачу, что мы в ответе за тех, кому наливаем.

Как в воду глядел! Не единственная ошибка за текущий день (и не последняя). Крюгер нарисовался ровно через сорок две минуты, когда вечерняя свежесть стала арктическим холодом и я проклял все на свете. Честное слово, пьянее существа в мире не видел! Я просто оторопел. Крюгер выпал из подъезда, как шар из драной лузы. Рухнул в лопухи с блаженной улыбочкой на устах, и оставалось лишь недоумевать, как он вообще спустился.

Можно было, конечно, вызвать патруль и попросить ребят доставить оперативника домой, но это смотрелось бы как-то не по-товарищески. Я извлек его из кустов и поставил вертикально.

– Стукач опоил?

– Да-да, – сказал Крюгер и рухнул мне под ноги. Выяснять подробности и что ему интересненького рассказал стукач, было то же самое, что общаться с богом. Пришлось волочь его до бордюра, а потом два квартала до дома.

Отдуваясь, я взвалил этот дар судьбы на крыльцо, повесил на перила и постучал. Открыла невысокая черноволосая женщина с печальными глазами. Она куталась в шаль. Удивленно посмотрела на меня, потом на то, что висело на перилах.

– Устал он сильно, – объяснил я виновато. – День тяжелый. Извини, Нинель, не смог пресечь – не оказался рядом в трудную минуту. Но он не виноват.

– Понятно, – пожала плечами Нинель и очень пристально посмотрела на мужа. Печальная поволока в глазах сменялась злостью.

– Учти, Нинель, – сказал я, – если женщина шипит, это не значит, что она горячая.

– Что? – Нинель растерялась и потешно заморгала.

– Новость, говорю, хорошая. Поройся у мужика в карманах – найдешь зарплату.

– Хорошая новость, – согласилась Нинель. – А если не найду?

– Тогда плохая, – вздохнул я, – но если не найдешь, то я знаю, где ее искать. Не поверишь, он весь день таскал с собой деньги и ни разу не пытался их спустить.

– А к вечеру отпустило, – улыбнулась супруга. – Он что, бабу себе завел?

– С чего ты взяла? – смутился я. Нинель сменила выражение, и вспомнился анекдот: Камень на распутье: «Пойдешь налево – убью. Твоя Василиса».

– Физиономия у него уж больно счастливая.

– Нормальная физиономия... На хрена ему баба?

Нинель расхохоталась.

– В самую тему, Артем: на хрена ему баба? У Крюгера бутылка – и мама, и жена, и любовница. Знал бы ты, как мне это надоело... – Она устремила в небо тоскующий взор. – Три года назад, когда я выходила за него замуж, он клялся, что никогда не притронется к этому поганому зелью.

– Трудно это, Нинель... – Я с каждой минутой чувствовал себя все больше идиотом.

– Но у тебя же получается... А, и черт с ним... – Нинель махнула рукой. – Поможешь до койки донести? А то опять, как позавчера, на полу будет дрыхнуть...

Глава пятая

Она просила остаться, но эту песню я уже слышал. Открутился. Выключил сотовый – не было причины не выполнить свое «историческое» предназначение. Я летел домой – накормить кота-изменника, помыться, побриться и до восьми успеть к Эмме. Приятные предчувствия щекотали подмышки. Я подлетел к ограде – благо земля уже подсохла... и чуть не зарычал от возмущения: моя калитка была приоткрыта, а на крыльце за шишками хмеля ворочалось неясное тело.

Повадились, сволочи!

Я выхватил табельное оружие, ворвался на родную землю и побежал по сорнякам. Это уже ни в какие ворота! Будь я проклят, если кому-то удастся провалить мои планы!

– Только не стреляй... – взмолился Венька, поднимая руки, в одной из которых он держал папку. – У меня невеста старенькая... тьфу, невеста, мама старенькая, скоро детишек будет семеро по лавкам; ты же не хочешь сделать их рыдающими сиротами?

Не думаю, что мог бы сделать сиротами еще не спроектированных детишек. Но исключить их появление на свет – в любую секунду!

– Какого хрена вы забыли на моем крыльце, лейтенант Лиходеев?! – заорал я, размахивая пистолетом. – Рабочий день закончен – русским языком было сказано! А ну кыш отсюда!

– Ага, закончен... – скуксил физиономию Венька. – Я тоже так подумал по младости лет. Но попробуй это объяснить майору Неваляеву. Я только помылся, сел за стол, Настю расцеловал, хотел мясца свеженького с пивком рубануть – а этот гад уже на телефоне!

– Ну что еще?! – в отчаянии завопил я.

– Ладно, не бузи, – насупился Венька. – Без тебя тошно. Шеф приказал смотаться на базу «Белые зори». Там опять какой-то инцидент, а из «умных» – он так и выразился – послать некого. У тебя сотовый отключен; я позвонил Крюгеру, Нинель сказала, что ты доставил ей тело и куда-то убежал. Я так прикинул, Артем, если ты пойдешь к... ну, сам понимаешь, то должен помыться, побриться, а то какой ты, на фиг, кавалер? Ну и кинулся наперерез...

Вся моя злость провалилась под крыльцо. Словно шарик накачали и выпустили: он побился в припадке да упал, пустой и сморщенный. Что такое судьба и как от нее убежать?

– Крюгер самоустранился, – гундел Венька. – Янку лучше не трогать – у нее опять живот разболелся... Не переживай, Артем, за часок смотаемся и побежишь к своей... куда ты там бежать собрался?

Я смирился с поражением. Не миновать того, чему быть. Я чувствовал, что рано или поздно мы должны очутиться на базе «Белые зори». Это неизбежно. Все к тому шло. Вот только машину я оставил у райотдела. Придется тащиться за ней пешком...

Еще не наступили сумерки, но солнце зашло, и природа погружалась в бледную немочь. Тучи рассосались самым странным образом, вились стайки кучевых облаков. С улицы Лазаренко – где стальной мост, возведенный вместо старой понтонной переправы, уводил дорогу на Абаху – мы свернули влево, на обрамленную подорожником грунтовку, и, ревя, как самолетная турбина, покатили на север. Дорога петляла между вычурных скал, огромных махин, напоминающих курганы, мимо рвущегося на дорогу черного хвойника, затейливо обтекающего каменные изваяния. И даже на камнях росли деревья – скрученные, сморщенные. Природа в наших местах умопомрачительно красивая. Уштым врезается в отроги Алымшанского кряжа, раздвигает холмы, уносится на север, где в туманной дали серебрятся заостренные (а где-то и округлые) снежные вершины. Здесь полно речушек, часть из них впадает в Уштым, часть течет независимо, относительно параллельным курсом. Одна из них – Ашлымбаш – знаменита водопадами, головокружительными кручами и клятой базой «Белые зори», куда нас пнул майор Неваляев...

Скалы и тайга громоздились без просвета. На третьем километре я сбросил скорость: дорога сужалась. Опасное место. Слева – каменный массив – сплошная стена из выпуклостей и вдавлин, справа – метровый обрыв, под которым отлогий пляж с редкими островками ползучего кустарника. А метрах в десяти – русло Уштыма, усеянное крупными камнями. Уже при мне с этого обрыва навернулась машина – туристы посреди ночи гнали до ближайшего ларька в Рыдалов, нарушили предписание знака и покатились в реку. Трупов, слава богу, не было, но машину расписало так, что живого места не осталось...

За опасным поворотом дорога повернула налево и вверх – так называемая Федорина горка. Уштым отдалился, пропал. Метров триста мы карабкались на возвышенность, потом въехали в тайгу и принялись выписывать кренделя, приближаясь к турбазе. По прямой от «Белых зорь» до улицы Лазаренко километра два, по дороге же пришлось отмахать не меньше пяти.

Проплыла впечатляющая скала пирамидальной формы – так называемый останец. Эти штуки в древности вставали там, где разрушались полого залегающие пласты осадочных пород. Венька что-то сказал. Но я увяз в своих мыслях, не ответил.

– Ты не в бронетанковых войсках служил, начальник? – повысила голос помеха справа.

– Что? – я очнулся.

– Экая прелесть, – восхитился Лиходеев. – Не лицо, а утренняя свежесть. Ты за рулем всегда спишь?

– Задумался.

– Ну-ну, – ухмыльнулся Венька. – Да будет тебе просветление. Мне вот тоже ни одна путная мысль в башку не лезет. Скалу, говорю, проехали – видел дурынду за оврагом? Мы на эту громадину с Настей в прошлом году забрались, чуть шеи не свернули. У нее как раз «хэппи-бездэй» был – шампанского напилась, дикая еще была девчонка, не одомашненная. Сняла с меня часы «Командирские» – как швырнет вниз и хохочет: ой, смотри, как быстро полетело время...

– И что? – не понял я.

– Ничего, – пожал плечами Венька. – Синяя борода не отросла. Спустились вниз, побежали домой. В трусоватости меня обвинила, без часов оставила – в общем, подвергла унизительной процедуре...

Он продолжал бурчать, но я опять не слушал. Не нравилось мне это дело. Перспектива обрести неприятности принимала четкие очертания. Расступался черный бор, блеснула речка, уже не Уштым, и через минуту мы катили по-над пропастью. Бурные воды штурмовали каменные завалы. Стальные скалы обрамляли русло узкой, пронырливой и шумной речушки. Показалась база: груда разноцветных домишек на сложнопересеченной местности между вздымающейся в гору тайгой и рукотворным заграждением, предохраняющим туристов от падения в воду.

Проползли окрашенные ворота с затейливой надписью: «База отдыха «Белые зори». Резная беседка, крытый уголок со спортивными снарядами. Засыпанная гравием площадка с баскетбольными щитами, которые располагались почему-то не напротив, а на одной линии, что вызывало недоумение. Очевидно, здесь играли в стритбол, причем два матча одновременно. За площадками располагалось «лобное место» с зачехленным помостом, пожарный гидрант, тумба для объявлений. Аллейка огибала центр базы. За поворотом появились домишки в два ряда. Крайнее смотрелось нарядно – очевидно, служило административной частью. На крыльце курили двое мужчин, хмуро наблюдая за нашим приближением...

«Пострадавшую» все еще потряхивало. Она сидела на стуле из белого пластика (столовая не блистала оригинальностью интерьера), куталась в джинсовую куртку с мужского плеча и пыталась улыбнуться. Чувствовалось, что находиться в центре внимания ей нисколько не хочется.

– Дождались, слава богу, – проворчал подпирающий косяк бритоголовый субъект с физиономией Чака Норриса и откормленной трехглавой мышцей. – Мы звонили в милицию, между прочим, час назад.

– У вас претензии, гражданин? – принял официальный образ Венька. – Вы хотите пожаловаться?

– На вас пожалуешься, – фыркнул субъект и опасливо покосился в мою сторону. И правильно. Сменить воротничок, побриться и помыться мне опять не удалось.

– Всем добрый вечер, – бухнуло второе официальное лицо, то есть я, ногой подтянуло стул и село. – Заполняйте протокол, Вениамин Денисович.

Покуда Венька с важным видом ответственного государственного работника извлекал из папочки чистые бланки, пишущий предмет, мостился за неудобным столиком, я обозревал присутствующих. Не нравилось мне это занятие. Я чувствовал, что предстоит какой-то цирк, и пытался заранее понять, откуда будет исходить каверза. По просьбе администратора турбазы Ираклия Петровича Вазгенова – нервного мужчины средних лет с характерным южным клювом – в буфете собрались все, оставшиеся на базе. Исключение я допустил лишь для охранника Вардана, дальнего родственника администратора. Он пока не представлял интереса. Женщина, подвергшаяся нападению, держалась спокойно. Уже не тряслась – лишь изредка вздрагивала, всасывая воздух. Немногим за тридцать, невысокая, худенькая, черненькая, могла бы носить челку, но предпочитала отбрасывать пряди на висок, причем делала это беспрестанно, даже если не требовалось. Глаза у нее были красивые, миндалевидные, лицо грубоватое (на мой взгляд), но не лишенное привлекательности. Помимо брюнетки, в помещении присутствовала еще одна женщина – рыжеватая, плотнее первой, что не делало ее, однако, менее сексапильной. Безразмерное трико с огненными лампасами не скрывало очертаний бедер, а толстовка на шнурке – сногсшибательного бюста четвертого размера.

Мужчин, помимо Ираклия Петровича, было трое. Упомянутый субъект с лицом «крутого Уокера» по-прежнему изображал подпорку для косяка. Представительный красавчик с прической «ежик», благородной ранней сединой сидел рядом с брюнеткой и сочувственно поглаживал ее по спине. Третий оккупировал подоконник, забросив ногу на колено, и помахивал кроссовкой с брутальной подошвой. Очкастая высоколобая физиономия говорила не только о высшем образовании, но и о прочном положении, которого он добился своими мозгами. Он тоже без почтения относился к милиции – предпочитал смотреть либо в окно, либо на прелести златовласки, которая отвечала ему той же монетой.

– У вас отличная машина, господа милиционеры, – не скрывая иронии, сказал очкарик. Я не возражал – возможно, моя машина и уступала серебристому «Лексусу», который стоял неподалеку, но лично мне нравилась.

– Спасибо, – отозвался я, – эта штука еще послужит человечеству. Итак, господа отдыхающие, мы вас внимательно слушаем. Называйте меня просто – товарищ капитан.

– Он напал на меня, товарищ капитан... – выдавила брюнетка. – Я просто в туалет пошла... Хорошо, что Стелла оказалась рядом...

– Стелла – это я, – представилась рыжая. Она тоже не была в отличном расположении духа, но, по крайней мере, не спотыкалась через слово. – Можно я продолжу?

– Валяйте, – согласился я, покосившись на Веньку. Напарник что-то исправно царапал в бланке.

– Мы выпили с Риткой пива и пошли в туалет, – сообщила рыжая.

– Ага, – среагировал Венька. – И много было пива?

– Достаточно, – немного смутилась Стелла. – Но мало, чтобы увидеть бе-лочку.

Встрепенулся человек на подоконнике:

– Вы что-то имеете против пива, господа офицеры? Пиво избавляет от тромбоза, снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний.

Похоже, мы попали в компанию, где с клоунами был полный порядок.

– Туалеты у нас отделены, мужской – слева, женский – справа, – продолжала златовласка. – Можете посмотреть. Это на западной стороне базы.

– Обязательно посмотрим, – кивнул я.

– Она пошла первой, а я ждала, курила... Вы знаете, у нас не очень просторные туалеты. Потом она как закричит... – Стелла сделала большие глаза, и ямочка на щеке эротично дрогнула.

– Вышла я уже... – перехватила эстафету брюнетка, – а он как слева выскочит, толкнет меня... Я думала, сердце разорвется... – Она сморщилась, словно старушка, замолчала.

– Жуть кромешная, – согласилась Стелла. – Я как кинусь... даже сигарету изо рта не вытащила... схватила какую-то палку, вбежала, а там такая тварь над Риткой... она лежит, орет, ногами бьется, а он уже к ней тянется... Я его давай палкой охаживать... как врезала по загривку! Он как засопит – а я ему еще раз, и по черепу! Ну, думаю, все, сейчас двинет – точно трындец будет... А он как ломанулся в кусты... мы уже и не смотрели, куда он побег. В гору, там другой дороги нет... Я Ритку поднимаю с земли и пинками – к людям...

– Отважная вы женщина, – почти без иронии заметил я.

– Да я тоже не трусиха, – кривовато улыбнулась Рита. – Но знаете, так неожиданно, такая гадость... – Ее встряхнуло, да с такой силой, что все сидящие в комнате вздрогнули.

– Приметы нападавшего? – невозмутимо вопросил Венька, продолжая писать.

– Что? – простовато спросила рыжая. «Потерпевшая» сглотнула.

– Приметы нападавшего? – Лиходеев поднял пустые глаза и выжидающе уставился на Стеллу.

– А, ну да, – сообразила Стелла и начала на глазах одухотворяться. – Несуразный, длинный, нескладный, какие-то лохмотья...

– Какие именно лохмотья? – изображая законченного канцеляриста, спросил Венька.

– Ну, не знаю, – Стелла растерялась. – Можно подумать, я вглядывалась, какие у него лохмотья. Приезжайте в большой город, найдите запущенного бомжа и посмотрите, какие на нем лохмотья. Рваное, грязное, дикое, нечесаное...

– А лицо? – спросил я.

– Да какое там лицо, – она отмахнулась. – Не было лица. Повернул голову – я чуть не ошизела. Бородой зарос по самые глаза... Вылитый леший...

– Серые у него глаза, – вздрогнула Рита. – Безумные такие, голодные... А зубы, как ни странно, целые – уж налюбовалась...

Я задумался. Рекламный трюк, похоже, не работал. Перед кем городить огород? Перед уставшими ментами, которым весь этот балаган по барабану? Сообщения о странной личности поступают уже несколько лет. Сначала к ним относились, как к сообщениям о летающих тарелках. Потом существо пропало, пару лет не появлялось (помню, об этом феномене Венька за бутылкой пива трепался). Теперь опять возникло...

– Не первый случай, господин капитан, – откашлявшись, подал голос седоватый красавчик с прической «ежик». – Мы живем в какой-то блокаде, ей-богу... Два дня назад этого гаврика повстречала семья Бесчастных: купались в реке, а это чудо-юдо за ними подглядывало. Светка оказалась глазастой, подняла такой галдеж – голышом примчалась на базу. В тот же день укатили к себе в Гурьевск – погрузились в пикап, и ходу, хотя у них путевка только начиналась...

– А сегодня утром семью Казиновых подкараулил, гад, – принял эстафету качок, подпирающий косяк. – Утром побежали на зарядку. Маршрут у них – километр до Бараньего Рога и обратно. Скала такая...

– Вот уж точно, ни в бога, ни в черта не верили, – усмехнулся сидевший на подоконнике интеллигент. – Спортсмены, крутых из себя корчили, экстремалы непревзойденные... В общем, параноики оба. Свихнулись на здоровом образе жизни. А Ларка еще и страшна, как мирный советский атом...

– Точно, – подтвердил субъект у косяка. – У них по жизни этот глюк. Так этот гаврик им тропу перебежал, и всю их спесь моментом сдуло. Примчались, давай в милицию звонить. Ваши приезжали – тоже капитан, но не вы. Фамилия еще такая... сказочная.

– Лукоморов, – ухмыльнулся я.

– Ага. Ни слову не поверил. Вы бы видели, как Баська тут в истерике билась. Потом собрались, умотали в свой Ачинск...

– Четверо уехали за два дня, – почти без акцента пожаловался администратор Вазгенов, – пятеро остались. Да что за напасть такая на мою голову...

– Я тоже тут не задержусь, – прошептала Рита и неосознанно выгнула спину, когда по ней прошлась опытная рука красавчика.

– Не дадим женщин в обиду, – ехидно улыбнулся интеллигент. – Теперь мы от них ни на шаг не отойдем. Даже в туалет будем вместе ходить.

– Олежка, ты не отдаешь себе отчет... – печально посмотрела на него брюнетка и замолчала.

Я обвел глазами честную компанию. Возможно, для присутствующих я и являл собой образец неопрятного мента, озабоченного лишь скорейшей простановкой «галочки», но в голове протекал мыслительный процесс. Подавляющая идея – есть ли связь между появлениями эффектного бродяги, тремя убийствами в Рыдалове и исчезновением господина Григоренко? Генезис этой мысли не прослеживался – явилась ниоткуда и погрузила меня в болото. Бред, но почему такой навязчивый?

– Ладно, господа, – очнулся я. – Поговорить – поговорили, приступаем к натурным съемкам. Имеются желающие прогуляться в женский туалет?

Заведение интимного характера, вопреки резонным опасениям (страна меняется, но остаются же вечные ценности!), оказалось вполне комфортабельным, похожим на скворечник, было окрашено желтой краской и не вызывало отторжения. На двоих оно рассчитано не было. Первым делом желающий воспользоваться услугами упирался в зеленую стену, окруженную нехожеными кустами. Справа был проход шириной в метр, за проходом – пятачок, ограниченный зеленой завесой, – своего рода «предбанник», где посетившая домик особа могла бы привести себя в порядок, заправить субботу, торчащую из-под пятницы, накрасить губки, припудрить носик, покурить, если хочется, чтобы не видели. Потом был еще один простенок, слева дверь, за которой, собственно, и размещались удобства. Но удобства не волновали – судя по рассказу, остросюжетная драма разыгралась на пятачке, после того как Рита вышла из сортира. Что и подтвердили свидетели. Рита вцепилась красавчику в локоть – тот задрал нос от ответственности.

– Оттуда он выскочил... – ткнула она облупившимся ноготком в узкий проход между кустами и северной стеной сортира.

Все присутствующие как-то дружно отодвинулись. Даже Венька призадумался, виновато на меня посмотрел и отступил на шаг. Пистолет у меня, в принципе, имелся. Да и плохо верилось в эту дурь про лешего. Расстегнув на всякий случай верхние пуговицы, я заглянул в туалет, убедился, что там не уготовлено приятных открытий, внимательно осмотрел и обнюхал пространство у входа. Трава примята – кто-то здесь лежал. Я без слов посмотрел на Риту – она кивнула и спряталась за красавчика. Тут же валялся черенок от лопаты, выпавший из ослабевшей руки златовласки. Этот предмет я тоже осмотрел, не найдя в нем ничего, кроме трещин и грязи. Вооружившись черенком, снисходительно глянул на публику и пустился в трудный путь между кустами и северной стеной сортира.

Не было порядка в датском королевстве... Я стоял, прижавшись спиной к заведению, и чувствовал, как шевелятся волосы на затылке. Ей-богу, натуральная мистика... Тыльная сторона сортира упиралась в подножие изрытого буераками холма, на котором громоздился густой хвойник. Возможно, крутизна склона была немного преувеличена – она всегда преувеличена, если стоишь лицом к холму. Набухшая от дождя земля, шершавые глыбы вперемешку с шиповником – в этих дебрях можно спрятать роту спецназа, и никто не заметит, что она тут есть. А если всего один, но поднаторевший в маскировке леший...

Я стоял, не шевелясь, смотрел на склон и не мог избавиться от ощущения, что за мной следят. Неприятное ощущение. Возможно, я сам себя завел и теперь пожинал плоды своей впечатлительности. Интуиция помалкивала: дескать, сам решай...

Время отмеряло минуты. Наступали сумерки. Я выбрался из ступора, швырнул черенок в ближайшие заросли. Зашумели ветки, посыпалась земля, скатился камень, за которым выпрыгнул черенок, свалился с обрыва и запрыгал мне под ноги. Фокус не удался. Я поднял черенок и вернулся в теплую компанию. Люди смотрели на меня с ожиданием.

– Приятный вечерок, господа, – объявил я. – И дождик, кажется, не собирается. Не возражаете, если мы еще здесь побудем? Отлично. Давайте вернемся в буфет...

Лицо кавказской национальности оказалось воплощением скромности и призналось, что давно собирается разорвать контракт с хозяином турбазы, живущим в Абакане, забрать Вардана и попытать счастья в другом месте. Благо за душой имеется целый ряд «специальностей», которые не дадут пропасть в худшем из миров. Но в ближайшую неделю вряд ли получится уйти с работы, поэтому, «если что – обращайтесь».

– Знаешь, дорогой... – перешел на типичную кавказскую лексику администратор. – Ты, конечно, можешь верить во всю эту абракадабру о леших и снежных человеках, но Ираклий тебе заявляет с полной ответственностью – НЕ ВЕРЬ. Мало ли что народ треплет. У народа крыша едет, сами не поняли, чего увидели, а уже страха полные штаны...

– Но что-то они видели, Ираклий Петрович. Причем увиденное их так впечатлило, что люди собрали чемоданы и убыли на родину. Теперь будут бегать по инстанциям и требовать возврата денег, напирая на то, что подобный «сервис» контрактом не оговаривался.

– Не спорю, люди видели, – подумав, кивнул администратор. – Но давай подумаем, дорогой, кого они могли видеть? Загибай пальцы. Шутник – это раз. Обряжается в лохмотья и прыгает, как дурачок, чтобы его испугались. Беглый зэк – два. Боится выходить к людям – ну, в розыск, может, объявлен, живет в лесу, дичает с годами. Простой сумасшедший – три. Окосел от нашей жизни и не понимает, чего творит. Или вот такое есть слово... – Вазгенов задумчиво посмотрел в небо. – Ну, чудак такой...

– Отшельник, – догадался я.

– Ага, – согласился Ираклий Петрович. – Случайно встречается с людьми, а может, любопытно ему стало – люди как никак. Тянет. Похожи они на него. Вот и появляется временами на базе...

Я не стал высказывать свои соображения. Во всем, что перечислил администратор, имелся здравый смысл. Но сказанного было недостаточно. Венька помалкивал, строча в протоколе. Список «исполнителей» и «статистов» пополнялся фамилиями. Маргарита Метелина, едва не ставшая жертвой безымянного лешего, – родом из Новосибирска, но проживает в Красноярске, там же трудится – заведует платьепошивочным ателье, не замужем, путешествует в одиночку. Снимает домик на краю базы, предпочитая пассивный отдых – прогулки по горам, любование природой. Стелла Ольшанская, занимается «квартирным бизнесом», в прошлом увлекалась сноубордом, подрабатывала промышленным альпинизмом в родном Канске (разносторонняя личность); планировала поехать в Саяны с молодым человеком, но в последний момент разругалась и решила, что человека найдет на месте – что, в принципе, и сделала: Олег Мурзин, барнаульский программист, в постели вел себя не хуже предшественника (последний факт пришлось додумывать, используя наблюдательность). Красавчик Валентин Голованов был шапочно знаком с Мурзиным, но трудился в медицине, зубным протезистом, и более предпочитал брюнеток, чем рыжих, что и обусловило направленность исканий. Насколько благоволила к нему Рита Метелина, было неизвестно. Но та же наблюдательность подсказывала, что не очень; до апофеоза отношений красавчик не добрался, и это его удручало.

Последнего из отдыхающих – с физиономией опухшего Чака Норриса – звали Сергей Куницын. Бывший спортсмен, выступал за томскую команду гимнастов, вследствие травмы ушел из спорта, и кем сейчас трудится, оставалось лишь догадываться. Но труд был неумственный – судя по неразговорчивости и избыточной мышечной массе. Впрочем, в паспорте, который Куницын неохотно продемонстрировал, он выглядел совсем не так, как нынче. В прежние годы он был значительно привлекательнее и, несомненно, пользовался успехом у женщин.

Проверить информацию о присутствующих не было возможности – помимо паспортных данных. Они могли нести любую чушь и совершенно безнаказанно.

– Послушайте, – робко сказала Рита, – и что нам теперь делать? Моя путевка истекает через неделю. Не хотелось бы бросать раньше времени...

– Сочувствую, Маргарита Васильевна, – хмыкнул я. – Посмотрим, что скажет начальство. Не в нашей, извиняемся, компетенции учинять облаву на лешего.

– Милиция, блин... – фыркнул Мурзин.

Лиходеев раскрыл рот, чтобы достойно ответить, но лень победила, и он промолчал. Я тоже не стал усугублять ситуацию.

– В котором часу вы подверглись нападению, Маргарита Васильевна?

Женщина сделала озадаченное лицо и пожала плечами.

– В двадцать минут шестого, – подсказала Стелла, – или около того. Мы сразу побежали в этот домик, но здесь никого не было – даже Ираклия Петровича. Пока собрались, пока разбудили Вардана, который прикемарил в своей каморке...

– А вот здесь хотелось бы немного заострить, – сказал я. – Давайте уточним, где в это время находились отдыхающие.

– Зачем? – не понял Куницын.

– Бред собачий, – доходчиво объяснил Мурзин. – А вдруг это кто-то из нас решил подшутить над Риткой? Приделал себе парик с бородой, соорудил лохмотья...

– Точно, – сообразил Валентин. – И над всеми остальными тоже. Делать нам больше нечего, как, жертвуя свободным временем, маяться откровенной хер...

– Да нет, – устало поморщилась Рита. – Этот тип был верзилой что надо – здесь таких нет...

– И все же, – упорствовал я, – хотите вы того или нет, а придется восстановить детали. Нас тоже удручает, господа, что нервные клетки не восстанавливаются, поэтому давайте не нарываться. В случае противодействия органам твердо обещаю – ни один из вас с базы не уедет, и мне плевать, что все вы тут перемрете от страха, голода, холода...

– И полового бессилия, – тонко улыбнулся Венька.

– В компании таких хорошеньких женщин, – охотно закончил я, учтиво кивая прекрасной половине человечества.

Вскоре выяснилось, что незадолго до означенного времени Олег Мурзин со Стеллой Ольшанской находились у нее в домике и не давали друг дружке замерзнуть. Позднее Мурзин вспомнил, что должен перезвонить в фирму, и убрался к себе. Стелла вышла на крыльцо, где и встретила идущую по легкой нужде Риту, прислушалась к организму и решила к ней присоединиться. Валентин Голованов с загадочной улыбкой сообщил, что находился у себя и видел захватывающий сон. Проанализировав улыбку, я сделал вывод, что рисована она не Леонардо да Винчи, а скорее Тинто Брассо. И вообще, если женщина не хочет заниматься сексом, значит, у нее болит голова. Нет, Валентин Голованов и Олег Мурзин не проживают в одном домике – даже невзирая на шапочное знакомство. Два медведя в одной берлоге не живут. Проживают они в разных домиках, причем расположены они в противоположных местах.

Разбудил Валентина шум за окном – он проснулся, настроил слуховой и оптический механизмы и увидел, как две прекрасные одалиски, истошно визжа, влетают в дом, где расположены буфет и закуток администратора. Тот же стереовопль слышал Сергей Куницын, возвращающийся с реки. Чем он там занимался, выяснить не удалось, но, услышав призывы о помощи, запрыгал с камня на камень и свалился в лагерь. Существо, бегущее ему навстречу, Сергей не видел, но допускает, что шум в лощине на пути следования был, однако он не придал значения...

– Закругляемся, товарищ лейтенант, – хмуро бросил я скучающему напарнику. – Надеюсь, предстоящая ночь на турбазе не принесет осложнений. Чует мое сердце, с этими господами мы еще встретимся.

Голова разболелась ужасно. Машина неохотно завелась, постукивал подшипник на задней оси – недалек тот день, когда этот автохлам пополнит мировой рынок цветных металлов. Я налаживал контакт с болью, заговаривал ее, заедал таблетками из бардачка. Дорога пьяной змейкой петляла по лесу. Темнота сгущалась, фары высвечивали очажки чертополоха, вкрапления подорожника, разбарабаненную дождями колею. Уплотнялись тучи, обещая дождливую ночь и лишенный климатических радостей день. Венька боязливо вертел головой, поблескивая в темноте глазами.

– Ну и как тебе эта теплая компания? – поинтересовался я.

– Хреновая компания, – без затей признался Венька. – От души бы настучал этим спесивцам. Каждая жаба, блин, считает себя неповторимой...

– А женщины?

– А хрен их знает, Артем... У меня вообще микрофилия – люблю маленьких женщин.

– А в целом?

– А целом все мы в этой жизни немного туристы, – философски изрек Венька. – Не будем же мы разбираться, почему эти люди не в сезон поехали отдыхать на непопулярную турбазу. Каждый по-своему с ума сходит.

– А в существо ты веришь?

– Знаешь, верю, – неожиданно признался Венька. – Не могут нормальных людей посещать коллективные галлюцинации. Человек, одетый в лохмотья, заросший бородой по самые глаза... Навести автостанцию, Артем, там такой публики на задворках – целая теплотрасса. Ты не слишком быстро едешь?

«Жулька», ревя, как лесопилка, неслась с Федориной горки. Я машинально притормозил и перешел на вторую передачу. Возможно, это и спасло нам жизнь. За монолитной скалой, которую мы практически скребли правым бортом, уже наметился поворот направо. Слева серебрился Уштым, журчала вода на перекате, пучки травы на краю обрыва шевелил ветер. На второй передаче этот поворот можно пройти, не тормозя. Откуда встречные машины в неурочный час? Я уже выкручивал баранку, когда случилось страшное. Что-то белое выперлось из-за поворота, резкий свет ударил по глазам. Мелькнула мысль, что, едь он нам навстречу, свет фар мы увидели бы заранее! Он стоял за поворотом и в нужный момент, включив иллюминацию, рванул вперед! Венька негодующе завопил, я вдавил педаль тормоза в пол. Клянусь, я не крутил баранку влево! Сущее самоубийство. Но машина, резко тормозя, пошла юзом, затряслась, надвинулась трава – худое мочало, носимое ветром... Мы летели боком к обрыву, и никакой Всевышний бы нас не спас. Мир перевернулся, вздрогнул, жестокий толчок швырнул меня на ветровое стекло, потом обратно, Венька что-то вопил, и я не молчал – голосил, как дурная выпь, и все вокруг трещало, ломалось, наносило повреждения, с трудом совместимые с жизнью...

Мы перевернулись раза три и встали на колеса у самой воды. Чертовски увлекательно. Не помню, как долго я валялся в отключке. Очнулся от какого-то странного чувства, похожего на чувство долга. Я подумал, что если начну шевелиться, то тот, кто хотел нас убить, просто подойдет и убьет. Нащупал рукоятку, но вытащить пистолет не мог – лежал в неловкой позе. Дятел в голове выстукивал азбуку Морзе, каждый удар вызывал острую боль. Неплохо мы с Венькой потрясли кастаньетами...

Заворочался Лиходеев, застонал – по-детски так, слезоточиво. Заскрипела разбитая панель. Что-то хрустнуло под ногами – стекло с его стороны было выбито напрочь. Лобовое, как ни странно, держалось, но напоминало гигантскую паутину.

– Живой, Артем?... – прохрипел Венька.

– Живой, напарник... – Такое ощущение, что пережали трахею и потоптались по хрящу щитовидной железы, под которой пролегает сонная артерия.

– А что это было?

– Тройной тулуп, Венька... Мы трижды перевернулись...

– Ты считал?

Я засмеялся с надрывом, а что еще делать? Не можешь изменить ситуацию – измени отношение к ней. Но лучше бы я помалкивал – горло скрутило, боль потрясла до кишечника. Дятел в голове замолотил, как ненормальный.

– Ты знаешь, я бы сейчас пропустил по маленькой... – Снова захрустело стекло, подошвы прочертили дугу рядом с носом – Венька пробовал выбраться из коробки передач. Местами это удалось – он сел, судорожно вздрагивая, и поворотился корпусом.

– Твое? – он протянул мне, как японец, двумя руками какую-то разбитую штуку. Я всмотрелся – зеркало заднего вида, выдранное с мясом. В лучшие времена оно висело у нас над головами.

– А то, – сказал я. – Входит в базовую комплектацию. На хрена ты его выдрал?

– Держался за него, – вздохнул Венька. – Прости уж.

Покинув машину, мы обнаружили, что стоим у самой кромки. Еще один переворот – и пришлось бы общаться с духами воды. Горела одна фара, создавая светящуюся дорожку на журчащем перекате. В заливе за спиной плескалась рыба. Доковыляв до обрыва, мы вскарабкались на дорогу и с изумлением обнаружили белую «Оку», брошенную водителем. Венька забрался в салон, я достал зажигалку и осветил бампер. Когда он с матюгами выбрался обратно, я уже погасил пламя.

– Тебе это ничего не напоминает, Артем?

– Машина Григоренко, Венька... Нам засвидетельствовали почтение.

– То есть?

– Господа велели кланяться, неужто непонятно? Убить нас с тобой хотели. Вижу две версии: они похитили Григоренко, вывезли из дома, убили, а его тарантайку использовали как бомбу, чтобы прикончить нас. Или здорово напугать. Им это удалось... И вторая версия: все то же самое, только Григоренко никто не похищал – он собственными мозгами предпочел исчезнуть вместе с машиной, а теперь опять пустился в бега...

– Артем, что происходит? Покушение на ментов...

– Прощению не подлежит, ты прав. Кто-то посчитал, что мы заходим слишком далеко в расследовании тройного убийства.

– Но мы же ни черта не выяснили!

– Значит, вот-вот выясним...

– Черт! – завопил Венька и в сердцах пнул по колесу. – Черт! Черт! Черт!..

– Отставить! – рявкнул я. – Давай-ка конструктивно, без истерик. Дыши глубже, успокойся...

Трудно избавиться от мысли, что мы находимся под пристальным наблюдением. Но в окрестностях никого не было! Обнажив стволы, мы обошли округу, облазили каждый камешек и вернулись к машине. Сотовый работал – я позвонил в дежурку, нагнал страстей, мы сели и стали ждать. Через полчаса берег кишел двуногими. Патрульные обшаривали лес в поисках водителя «Оки». Криминалисты во главе со спящим Штумпфом ковырялись в салоне (было ясно, что никаких отпечатков, помимо пальчиков Григоренко, они не найдут). Сердобольный Павел Валерьянович врачевал наши с Венькой раны.

– Ну вы даете, ребята, – бормотал он под нос. – Такого шороха навели... Всю ментуру поставили в ружье. Могу поклясться, половина ребят, которых вы выдрали из постелей, уже жалеет, что вас не прикончили...

Венька выразил готовность поработать с криминалистами. Молодость диктует. Я же был окончательно разбит. Уединившись за скалой, излил в траву содержимое желудка и на верном автопилоте потащился к машине. От «Жигулей» остались воспоминания. Вмятина в крыше, похожая на воронку от бомбы, фары, кроме одной, вдребезги, корпус всмятку. С чего я решил, что этот металлолом заведется? А ведь завелся верный конь! Я не поверил своим ушам, когда мотор жалобно закряхтел. Поворошил свернутым рычагом, отжал сцепление. Машина дрогнула, въехала в воду. Я лихорадочно заработал баранкой, выгреб на сухое. Менты за спиной восхищенно зааплодировали. «Машина – не жена, всегда заведется!» – крикнул кто-то. Хоть какая-то радость. Дребезжа, как древняя полуторка, машина ехала вдоль берега, подминая чахлые кусты. Обрыв начал сглаживаться, я вскарабкался на горку и без усилий выпал на дорогу. Не давая двигателю заглохнуть, упорно давил на газ. За деревьями уже виднелись редкие огоньки Рыдалова.

К дому Эммы я подъехал в районе часа. С тоской подумал о цветах, шампанском, приятном ужине при свечах. Она открыла, даже не накинув халат, – какой еще придурок может припереться в час ночи? Протерла глаза, поправила бретельку, сползающую с плеча. С мучительным стоном погрузилась в мои объятия, стала целовать в жуткую щетину.

– Артем, тебе в третий раз надавали по голове... Горе ты мое луковое... Это часть обязательной программы?

– Ты еще машину мою не видела... – хрипло отозвался я. – Раньше я был завидный жених с машиной, а теперь я просто... завидный жених.

– Какая ерунда... – Она повлекла меня в комнату.

Я заткнулся, понимая, что все шутки этой ночью будут плоскими, как подошва. Тепло, исходящее от милой женщины, действовало усыпляюще – я отключался и не помнил, как она довела меня до кровати...

Глава шестая

Утро я встретил в состоянии глубокой заморозки. Тело не слушалось. Голова болела самым гадским образом. Эмма обвилась вокруг моих мощей, мирно посапывала. Я чмокнул ее в висок.

– Надо вставать, – прошептала она. – Хорошо бы кому-то помыться.

– Я спал такой грязный? – ужаснулся я.

– Даже одетый...

Часы на прикроватной тумбочке показывали начало восьмого – торопиться некуда. Рабочий день – с девяти, в исключительных случаях – с одиннадцати.

– У тебя опасная профессия, – заключила Эмма и очень эротично стала привставать. Обе бретельки соскользнули с плеч, наводя на некоторую задумчивость. Эмма улыбнулась.

– Я не нарочно, – но поправлять не стала, легла на меня сверху и укусила в подбородок. – Знаешь, Артем, твой героический вид начинает надоедать. Крепкий чай, и мы с тобой идем в холодную баню. Брейся чем угодно – хочешь топором, хочешь вафельным полотенцем... впрочем, я попробую отыскать старое лезвие. Рубашку найду, а джинсы наденешь мои – они еще нестарые. Поднимайся, ленивец!

Последующие полчаса прошли неплохо. Начало рабочего дня, без сомнения, удалось. Но потом начались неприятности. Мы лежали на полу в баньке, сраженные истомой, и ласкали друг дружку, когда в предбаннике в грязных штанах заиграла Сороковая симфония Амадеуса.

– О, нет... – простонала Эмма. – Еще немного, еще чуть-чуть...

Но я уже вернулся на грешную землю. События последних дней выстроились в шеренгу и пошли в психическую. Это был крест Господень.

– Прости, милая, – пробормотал я и на корточках отправился в предбанник. – Это была последняя счастливая минута нашей жизни...

– Ничем не могу тебя порадовать, Артем Николаевич, – монотонно пробубнил Венька. – Ты как себя чувствуешь?

– Ужасно, – приукрасил я. – Ты где?

– Пока еще дома... А ты?

– Спроси лучше, в чем.

– Понятно. Слушай, ты не знаешь, почему так жутко болит голова?

– Не знаю, – сказал я. – Тебе виднее. Магнитная буря, мигрень, задержка месячных... Сходи в баню.

– В какую еще баню? – не понял Венька.

– В собственную. Возьми с собой Настю, пусть с тазиками побегает.

– Да ну тебя самого в баню, – оскорбился Венька. – Умник нашелся. Я годовой запас анальгина извел. А Настя все равно на работе... Ах, да, Артем, я начал с того, что ничем не могу тебя порадовать. Ты не застал вчера самого интересного. Метрах в девятистах от Федориной горки – между турбазой и городом – сержант Лысенко обнаружил хладный труп гражданина Григоренко.

– Серьезно? – на всякий случай спросил я. Заряд энергии начал куда-то улетучиваться. Я чувствовал себя разбитым и потерянным.

– Местность в тех краях пересеченная, но подъехать можно. Узкая лощина, заваленная камнями, – туда его и скинули. Шишка на голове, горло разрезано удавкой. Оглушили, привезли в глухое место, задушили и скинули. Там же и прятали машину, потому что в городе ее не видели. А ночью воспользовались...

– Почему решили, что это Григоренко?

– Похож по твоему описанию. Кстати, цени – я приложил массу усилий, чтобы тебя не дергали.

– Потом поблагодарю, – сухо сказал я.

– Все равно забудешь, – хмыкнул Венька. – Отвезли в морг, съездили за Лизаветой Михайловной... подружкой Крюгера – она и опознала своего соседа.

– И есть соображения?

– Соображения? – не понял Венька. – В то время, когда вы все дрыхнете, наплюя на работу, я должен носиться по вашим трупам и вырабатывать соображения?

– Отлично, – вздохнул я. – Нас сегодня уволят.

Спешить было некуда (все равно уволят). Я с чувством простился с Эммой, забрался в сплющенную машину и поехал домой. Накормил голодного кота, стянул с себя женские джинсы, передохнул. Извлек из холодильника протухшего цыпленка, утрамбовал в помойное ведро. Полежал, приводя самочувствие в норму. Ради смеха позвонил знакомому автомеханику и поинтересовался, занимается ли он реанимацией мертвых автомобилей.

– Привози свой внедорожник, – вздохнул механик от бога Генка Самолетов, – посмеемся. Но прими во внимание, Артем, практика показывает, что починить такую машину значительно труднее, чем купить новую.

Он точно подметил про внедорожник – на дорогах таким машинам делать нечего. Путь до автосервиса был тернист, и я впервые пожалел, что не использую затемненные стекла. Моей машине улыбались встречные девушки и удивлялись мужчины. Старенькая «Кальдина», выезжающая из автосервиса, испуганно шарахнулась, уступая дорогу. У механиков, ковыряющихся в битой «Хонде», отвалились челюсти.

– Твоя кляча превзошла мои ожидания, Артем, – восхищенно сказал Генка. – Не хотелось бы тебе отказывать, но, боюсь, придется. Я понимаю, что ты – большое милицейское начальство, рискую навлечь на себя божий гнев, но посуди сам – разве я волшебник?

– Не волшебник, – согласился я. – К тому же с пожарной безопасностью у тебя, я слышал, проблемы?

– С безопасностью все о’кей, – хохотнул Генка. – Проблемы – с пожарным начальством. Хотят так много, что самим неловко. Отсутствие денег портит людей. Не пугай меня пожарными, Артем.

– Могу решить, – предложил я. – Кое-кому из твоих шантажистов давно пора готовиться к поступлению в ИТУ. Или поумерить аппетиты.

– По рукам, – согласился мастер. – Решишь проблему – нет вопросов. Только знаешь... – Генка замялся, – ты подъезжай денька через три. Расковыряюсь с текучкой и обязательно поколдую над твоей антилопой.

– Хорошо, – покладисто согласился я. – Поколдуешь, тогда и решим.

Я ехал по городку, привлекая внимание аборигенов. В двух кварталах от райотдела будка ГАИ исторгла сержанта, который протер глаза и махнул полосатой палочкой.

– Может, тебе еще и пятьсот рублей дать, удостоверяющих мою личность? – буркнул я, когда он трусцой подбежал к машине.

– Это вы, Артем Николаевич? – служивый растерялся. – Ну вы и отмочи-или... Не узнал, право слово, не узнал. Богатым будете. Где же вас так разукрасило? – Гаишник с интересом принялся изучать наиболее яркие последствия вчерашней аварии.

– Места надо знать, Фещенко, – огрызнулся я. – Имею я право немного расслабиться?

Сержант сочувственно похмыкал. У парня явно поднялось настроение.

– Я поеду, Фещенко, не возражаешь? – ядовито осведомился я. Гаишник козырнул:

– Счастливого пути, Артем Николаевич. Осторожнее на дорогах. Может, вам, того... деньжат подкинуть?

И так продолжалось всю дорогу. Я принципиально поставил свою разруху впритирку к «Паджеро» козла Кудыкина, проигнорировал курящего на крыльце и оргазмирующего от моего корыта Лукоморова и двинул в здание, как на Голгофу.

Показательное распятие в этот день не затянулось – прошло без готических ужасов, трупов, разрушений. Приглашать на избиение капитана Богатова работников органов государственной власти становилось приятной традицией. Разнос, по крупному счету, я получил лишь за то, что не поставил руководство в известность о вторжении в мой дом господина Григоренко. В убийстве последнего меня не обвинили, поскольку алиби имелось стопроцентное: ни минуты за прошедший день я не оставался в одиночестве.

Но выжали меня, как тряпку. Особенно умилил вопрос прокурора Каморина: «А имеются ли у вас предположения, Артем Николаевич, почему преступники желали смерти работникам милиции?»

Мой ответ, я думаю, его тоже умилил: «Преступники, Игорь Витальевич, желают смерти работникам милиции в единственном случае: если упомянутые работники хорошо работают».

В отделе удалось передохнуть. Там тоже сохранялась напряженная атмосфера, но лучше, чем этажом выше. Коллеги были в курсе наших с Венькой злоключений. Реагировали сдержанно. Янка, бормоча «Прощай, фигура», грызла плюшку. Она была неласкова, как небо за окном. Крюгер по определению был «ни тяти, ни мамы». Он пытался приспособить чайник к розетке, но последняя разболталась до того, что вываливалась из стены, не желая совмещаться с вилкой. Венька перекатывал в ладошке эбонитовые шарики и с интересом наблюдал за процессом.

– Смотри-ка, живой, – удивился он, поворачивая голову. – Улыбнуться пытается. Разнос прошел в игривой обстановке, с троекратными поцелуями и дружескими подначками.

Напевая под нос: «Сегодня самый лучший день, друзьям раздайте по обойме...», Крюгер активировал измученный чайник, вытер пот и крякнулся за стол. Суровая закалка у мужика – я бы на его месте уже давно, как Паниковский, скончался от разрыва сердца.

Я озирал потрепанное войско, сильно сомневаясь, что данным составом мы свернем горы. Четверо калек, которым опостылело работать сутками за гроши и получать разносы от начальства.

– Чего злая такая? – попытался я расшевелить Янку. Но попытка не удалась; она пожала плечами и стерла крошки с губ.

– Предменструальный синдром, – объяснил Крюгер. – Магния попить надо.

Янка выстрелила из обоих глаз, но Крюгер увернулся. Венька собрался сострить, но, пока открывал рот, забыл, что хотел сказать. Янка чуть помялась и объяснила:

– Тетушка из Апрелевки вчера звонила. Плачет, говорить спокойно не может. Птичий грипп проник в район, демоны в ОЗК облаву учинили. Деревню в кольцо – и по всем дворам.

– Птичек убивают, – хмыкнул Венька, – чтобы не болели. В неудачном месте живем, коллеги. В России два опасных коридора миграции птиц: Хакасия и Новосибирская область.

– Сорок кур истребили, полтора десятка гусей... – зачем-то загибала пальцы Янка.

– Так им, я слышал, компенсируют, – заметил я. – Сотню за курицу, триста – за гуся.

– Заплатили по двести, – вздохнула Янка. – Денег, говорят, на всех не хватит.

– С голода не умрем, – успокоил Крюгер, – ножки Буша будем есть. Ведь Буши – они как? – приходят и уходят, а ножки остаются. Слушай, командир, ты не хочешь меня отправить на важное государственное задание?

– Сегодня ты не пьешь, – отрезал я. – Бутылка пива на опохмел – и точка. Увижу пьяным в конце дня – пеняй на себя. Есть желающие поработать?

– По которому из покойников? – ухмыльнулся Венька. – У нас теперь, как ни верти, а на каждого – по брату.

– Не юродствуй, – поморщилась Янка.

– Пока одно можно сказать определенно: человек, подставивший «Оку» Григоренко под нас с Венькой, – не из тех, кто отдыхает в «Белых зорях». Семеро, включая администратора и охранника, остались на базе, когда мы ее покинули. «Ока» уже была под Федориной горкой. Не сходится. Нас никто не обгонял.

– И не похоже, чтобы в планы мерзавца входило нас убить, – подумав, предположил Венька. – Не тот инструмент. Может, просто запугать...

– Или покалечить. Но чего-то эти хлопцы боятся. Возможно, мы уже зацепились за ниточку, но не отдаем себе отчет или вот-вот зацепимся...

– На базе определенно что-то неладно, – подтвердил терзающую меня догадку Венька. – Я внимательно наблюдал за этими туристами и не мог взять в толк, в чем лажа. Такое ощущение, что над нами измываются...

– В самую точку, – подтвердил я. – Существо в лохмотьях имело место, оно проявило несвойственную агрессию, напав на одну из девиц. Тут понятно – девицы не сочиняют.

– Не сочиняют, – поддакнул Венька. – Что было, то было. И все же кто-то из присутствующих усердно водил нас за нос...

– Прямо мистика какая-то, – перекривилась Янка.

– Я тоже не пойму, кто из нас с похмелья, – проворчал Крюгер, разбираясь с закипевшим чайником. – Ребята, вы сильно-то мозги не напрягайте. Какое отношение к убийствам в Рыдалове имеет этот самый «то ли бык, то ли тур»?

– Должен иметь, – тряхнул шевелюрой Венька. – Я сердцем чую, к вечеру мы должны кое-что раскопать.

Мы даже не догадывались, что это «кое-что» раскопается уже через час и произведет эффект взорвавшейся бомбы!

– Давайте думать, где зарыта собака, – сказал я. – С убийствами Гарбуса, Грушницкого и Башлыкова нам пока не светит. Александр Иванович Григоренко... До выхода на пенсию работал конвоиром на зоне строгого режима № 45989. Буквальные слова, произнесенные в беседе: «Я знаю, что произошло пятнадцать лет назад...» Коллеги, это единственное, от чего мы можем плясать. Что произошло пятнадцать лет назад?

– Где? – спросил Венька.

– Да ты пешком под стол ходил, – отмахнулся Крюгер.

– А у меня первые месячные начались... – задумчиво прошептала Янка. – Ох, перепугалась я!

– Шевелите мозгами, – рассердился я. – Что-то связанное с зоной. Бунт, побег, массовая драка, убийство, разборки между сотрудниками... Начнем с зоны. До учреждения – километров восемьдесят, кому-то из вас придется съездить. Венька, это ты. Пулей мчись в гараж, найдешь Литовченко – он опять под машиной дрыхнет; скажи, что дело не терпит отлагательств, и туда.

– А где это? – растерялся Венька.

– У Литовченко спроси, – я скрипнул зубами. – Работник пожилой, должен знать. От Абахи километров сорок.

– Ладно. – Венька встал и с озадаченным взглядом зашевелил губами: – Пятнадцать лет назад... А с чего вдруг такая точность, командир? Именно пятнадцать?

– Нет, – я резко замотал головой, – собирай до кучи все, что было интересного с девяностого по девяносто второй год. Хрен его знает, что он понимал под фразой «пятнадцать лет назад». Ни пуха, Венька, будь на связи.

Одного из трех я сплавил и теперь неприязненно озирал оставшихся. Крюгер, за неимением водки, дул четвертый стакан чая. Не от цирроза помрет, так от накипи. Яна Владимировна перевела на меня бездонные глаза и стала прикидывать, куда я ее сейчас сплавлю.

– Ты пошел вчера к Стукановскому, – ткнул я пальцем в Крюгера; тот поперхнулся чаем и закашлялся. Я подождал. – Стукач, зная твою слабость, тебя услужливо и напоил.

Крюгер молчал. Он не был специалистом по ответам на риторические вопросы.

– Но прежде чем исполнить твою заветную мечту, он рассказал что-нибудь ценное?

Крюгер виновато посмотрел в пол.

– Знаешь, Артем, он, кажется, собирался...

– Вперед! – заорал я. – И без победы не возвращаться! И не дай бог к обеду ты будешь в свинячем виде – уволю на хрен!

Старшего лейтенанта как дождем смыло. Яна Владимировна посмотрела на меня с укором.

– Не смотри, – огрызнулся я, – сам знаю, что перегибаю. Но как с вами иначе?... Аппендицит в порядке?

– В порядке, – кивнула Янка. – Побаливает. Такое чувство, Артем, что в животе ребенок завелся...

– Больничный до какого числа?

– На весь сентябрь...

– Так иди тогда с богом.

– Перестань, – поморщилась Янка. – Дома тошно. Родня чахнет. И знаешь, чуткая женская логика подсказывает, что ты собрался взвалить на меня пусть не тяжелую, но изнурительную работу.

– Да, ты любишь чесать языком... Сходи с криминалистами пообщайся: они осматривали машину Григоренко. Сама в нее загляни – может, что-то заприметишь свежим взглядом. Пошукай сержанта Лысенко – он обнаружил труп Григоренко; потрещи с медиками – не подбросят ли новостей? Как знать – в безрадостные дни случаются приятные открытия. А коль совсем уж безделье заест, смотайся в Лизавете Михайловне... урожденной Перепелюк – поспрашивай о соседе.

– Крюгера логичнее послать, – усмехнулась Янка.

– Плохая у тебя логика. Крюгер с этой отставной мошенницей будет трещать на любые темы, кроме нужной. А если она ему еще и рюмочку нальет... а ведь нальет, куда денется? А там любовь, трали-вали, бегство от жены, к которому мы косвенно станем причастны...

– Глупый ты, Артем, – вздохнула Янка. – Да будь у Крюгера баба любящая – разве он пил бы? Может, ему и нужна такая, как Лизетта...

Встала и ушла. А я отправился воевать с чайником.

Глупо сравнивать себя с Шерлоком Холмсом или, скажем, Ниро Вульфом, но я тоже считал, что главное в раскрытии преступлений – не беготня, а ленивая работа головой. А лучше поспать. Полчаса я сидел за столом, обнимая остывающую кружку, связывал ниточки и выстраивал невероятные гипотезы. Я настолько погрузился в тему, что не слышал, как скрипнула дверь, и в комнату проник посторонний.

– Кхе-кхе... – донеслось старческое кряхтение.

Я вздрогнул, резко обернулся и обнаружил в кабинете благообразную старушку в синем платочке, которая вчера дважды хватала меня за рукав. Самое время. «Надо бы перелистать «Преступление и наказание», – подумал я. Спокойно, Ипполит...

– Здравствуй, сынок, – поздоровалась старушка и с любопытством завертела головой.

– Здравствуйте, бабушка, – выдавил я. – Вы, наверное, опять ошиблись?

– Да что ты, сынок, мне точно сказали, куда идти... Высокий такой, статный, молодой еще... Я и вчера сидела, ждала тебя...

«Уже и не помнит, что хваталась за рукав», – подумал я.

– Не припомню, когда это было, то ли в понедельник, то ли во вторник, – нараспев говорила старушка. – Но мужчина ко мне пришел. Ну точно, во вторник, утром... А может, после обеда... У меня как раз труба прохудилась... Я и подумала, что он сантехник. Надо же такому случиться? Только прохудилась – а он уже здесь. А потом смотрю – нет, не сантехник, знаю я его...

«О, боже, даруй мне терпение... Впрочем, почему бы нет? – подумал я. – Отличный тренажер для накачки выносливости».

– Представьтесь, пожалуйста, гражданочка, – строго сказал я. – И изложите четко и вразумительно цель посещения.

Старушка задумалась, потом сказала:

– Ага. Марецкая я, стало быть. Зинаида Ильинична. На Советской улице проживаю, дом 92, квартира 6. Первый этаж, и, знаете, товарищ милиционер, – старушка живенько пересела на любимого конька, – ну совершенно невозможно стало. Зимой стена промерзает, весной вода в подвал затекает и тухнет, летом комары из подвала стаями, осенью тараканы и мыши со свалок возвращаются...

– Капитан Богатов, уголовный розыск, – перебил я. – Вы уверены, Зинаида Ильинична, что не перепутали нашу организацию с жилищно-эксплуатационным участком?

– Так тебя-то мне и надо, сынок, – обрадовалась гражданка. – Про тебя-то мне и говорил Олежка... ну, тот мужчина, что пришел во вторник. Мы с ним когда-то на мукомольном комбинате вместе работали, я – пекаршей, на пенсию ушла в шестьдесят лет, в девяносто восьмом, не смотри, что я сейчас худая, знаешь, какая обширная тетка была... а Олежка мне поддоны подвозил – разнорабочим трудился, грузчиком, а потом тоже уволился...

И тут я почувствовал интерес. Впитав однажды информацию, не выбьешь годами... Башлыкова, коменданта общежития, сожгли в своей квартире. До получения новой должности он трудился разнорабочим на мукомольном комбинате, звали его Олег, адрес общежития: Советская, 94 – практически сосед Марецкой. И пришел он к старушке в промежутке между смертью Грушницкого и собственной...

– Комендантом этого гадюшника, что рядом с нами, в последние годы числился, – подтвердила мои заключения старушка. – Тихий такой мужчина, нескандальный. Пришел и говорит: Зинаида Ильинична, мол, так и так, передайте этот конвертик начальнику уголовного розыска. Да не сразу, а если что случится со мной... Да что с тобой случится, говорю. А он, такой бледный: предчувствия, Зинаида Ильинична. Беда должна случиться. Вы ведь женщина разумная, не первый год вас знаю, сделаете как надо. И честная – не вскроете. А если все в порядке будет, то через недельку приду – вы уж отдайте мне письмецо... И в тот же день – ужас-то какой! – старушка выпучила глаза и закачала головой, словно болванчик, – сгорел, бедненький... А ведь такой был тихий, безвредный, неприятности у него когда-то с милицией были, но это наветы, я уверена, не мог Олежка напакостить...

Старушка извлекла из холщовой авоськи серый конверт. Я взял его, словно уснувшую змею. Что это было? Исповедоваться решил Башлыков перед смертью? Подстраховаться? Придет убийца, а он ему в лицо: не убий! Уголовка все узнает! Но почему-то не сработало. Возможно, не успел сказать. Возможно, убийце было до лампочки. Возможно, не считал Башлыков, что визитер – убийца...

– Огромное спасибо, Зинаида Ильинична! – Я бросил послание на стол и начал выпроваживать старушку.

«Докладная» была написана угловатым мелким почерком – с наклоном влево, что свидетельствовало о том, что податель сего – левша. Два листа, вырванных из ученической тетради, издавали слабый запах корвалола. Я закрыл глаза, представил, как Башлыков, извещенный о смерти Грушницкого, сел за бумагу, почувствовал недомогание, выпил лекарство, пролив на письмо, закорябал дальше, делая массу орфографических ошибок, не заботясь о связности, пунктуации...

«Начальнику уголовного розыска Богатову», – значилось в правом верхнем углу (удивляться не стоило, городок маленький, о милицейских назначениях неизвестно только ленивым), – «от гражд. Кресса Б.О.» (!) Жирная клякса от гелиевой ручки, желтое пятно – раздолье для криминалистов. «Просьба в моей смерти и смерти Рудакова винить Хомченко Алексея, кличка Хомяк»... Далее две строки жирно зачеркнуты. Абзац – потом сплошной массив текста, приводить который здесь в полном объеме было бы нелепо и неприлично. Нагромождение эмоций, вопли души, запоздалое покаяние. Снова зачеркивания, написание поверх удаленного. Масса недоговорок, намеков... Я перечитал этот маразм раз, перечитал другой, допил остывший чай и начал перечитывать в третий раз, постепенно въезжая в смысл написанного.

Если верить покойному гражданину Крессу Борису Олеговичу, 28 сентября 1991 года он и трое других заключенных совершили побег из колонии строгого режима №45989, расположенной под Абахой, где «Башлыков» отбывал наказание за серию грабежей. Кто из персонала колонии участвовал в заговоре (а ведь наверняка участвовал), было деликатно обойдено вниманием. Что-то он пытался написать на эту тему, но тотально повычеркивал (ничего, криминалисты разберутся). Заключенных банальным образом вывезли с территории колонии в грузовике с мусором. На КПП машину по «счастливой случайности» не осмотрели. Не доехав до свалки, они покинули укрытие и затерялись в тайге. В побеге принимали участие Павел Рудаков (кличка Муксун), Сергей Вахланкин (Вахлан), Хомченко Алексей (Хомяк), ну и, собственно, сам Кресс Б.О. О спутниках он писал прижимисто, без подробностей. Верховодил компанией Рудаков, еще в зоне объяснивший приятелям, что бегут они не просто так, а... под выгодное дельце, которое позволит классно жить на воле (в самом деле, не на работу же устраиваться). Человек, судя по всему, уважаемый, опытный, далеко не глупый. Вахланкин – жаден, ненадежен, неприхотлив в быту, с хорошо работающими кулаками и звериной интуицией на представителей правопорядка. Хомяк – «противный» елейный мальчик, верный «партнер» Рудакова, опущенный на первом году отсидки, подобранный Муксуном и, в принципе, неплохо проводящий время на заколюченной территории. Логичная фигура в компании. Как их там называют на воровском жаргоне... «гребень», «светка», «пульвер с дыркой», «армянская королева»... Не прошли еще времена, когда при побеге в глуховатых местах матерые зэки брали с собой молодых «петушков». Места гиблые, мало ли где придется отсиживаться? А в случае голодухи – готовая мясная туша, месяц можно питаться...

И снова дрогнула рука у Кресса (Башлыкова). Что произошло в течение суток с момента побега? Если проигнорировать полную безграмотность и неспособность облекать слова в литературную форму, из него бы вышел неплохой детективщик – по части наводить тень на плетень. Кто способствовал побегу, как ушли от преследования, почему в итоге оказались на берегу Ашлымбаша – с рюкзаком, в котором лежали... два с лишним пуда золота в мерных (то есть нестандартных) слитках?!

Сначала я просто не поверил написанному. Бред. Откуда у беглых зэков золото? Перечитал, задумался. Не похож гражданин Башлыков (или Кресс?) на сказочника. А золото можно обрести лишь тремя способами: добыть, купить, украсть. Первые два по понятным причинам исключались...

Впрочем, если побег замышлялся под конкретную операцию, в которой все на мази, теневой злодей имеет доверительные отношения с Рудаковым, сам светиться не хочет, объясняет, где можно спрятать золото... Или якобы спрятать.

Не стоило осложнять задачу раньше времени. Но воображение уже разыгрывалось. Рудаков знает, где нужно укрыть добычу. Но зачем ему так много ртов? Миссия окончена, золотишко добыто, стоит лишь дотащить до места... Он заключает с Крессом «сепаратный» договор – дождаться удобного случая и ликвидировать Вахланкина с Хомченко. Можно продолжить череду коварств: расправившись с последними, Рудаков приканчивает Кресса, а уж Рудакова убирает тот, кто любит сидеть в тени. Зримо представлялась эта сценка. Хмурое утро, тайга, скалы, бурная река, и четверо мужиков с рюкзаком в качестве переходящего приза тащатся из темного прошлого через серое настоящее в светлое будущее... Но не все идет по сценарию. Драка над бездной. Хомченко пытается сопротивляться, однако падает в водопад, где, по идее, должен убиться, хотя и хрен его знает... Кресс атакует Вахланкина, но тот, как сказано выше, изворотлив и хитер, и пока Рудаков считает ворон, ухитряется сбросить Кресса в реку. Тот цепляется за обрыв, сползает по крутому склону, обдирая пальцы до мяса, балансирует у самой воды и лишь при помощи титанического усилия не становится жертвой потока. Он видит, что рюкзак висит на обрыве. Там же – шум драки, и второму участнику заговора тоже не везет – избитый Рудаков валится с обрыва. Впрочем, невезение относительно, он падает на плоскую плиту, под которой беснуется Ашлымбаш, теряет сознание, ватная фуфайка смягчает удар. А вылезающему из бездны Крессу предстает кусочек картины. Вахланкин, одолевший всех, сползает на уступ, чтобы дотянуться до рюкзака, висящего над водопадом. Это удается, он вытягивает груз, вползает в лямки, замыкает их карабином на груди, безуспешно пытается выбраться на площадку – рюкзак тянет его в пропасть... А потом потеющий от натуги Кресс вроде бы слышит голос, но не уверен: река грохочет. Вахланкин в замешательстве, Кресс тоже – у него проблемы с устойчивостью. Пока находит безопасное положение, поднимает голову, наступает драматическая развязка: Вахланкин с грузом за спиной, болтая ногами, красиво улетает в водопад...

Пока Кресс приводит в чувство Рудакова, пока находят тропу наверх, арена уже пуста. Ни Хомченко, ни Вахланкина, ни золота, ни того, чей голос почудился Крессу. Целый день они бредут дальше по течению, обвиняя друг друга в головотяпстве, но река пуста: череда порогов, водопадов. Нужно уходить и молиться богу, что еще на свободе...

Перечитывая прыгающие строки, я испытывал невольное восхищение. Этот побег оказался одним из немногих, что удались. Беглецов не поймали – ни живых, ни мертвых. Умнее оказались, чем требовали законы жанра. Кресс и Рудаков просто исчезли. «На лиман» ушли. Эту тему сочинитель опустил, додумывать пришлось самостоятельно. У них хватило ума заняться «мирной» жизнью – без «блатной музыки», уголовных замашек... По каким документам и чем именно, история умалчивает. Но сгинувшее в неизвестность золото не давало покоя.

Пролетели годы, Рудаков и Кресс прибыли в Рыдалов – единственный населенный пункт вблизи того места, где посеяли золото. Они заявились к тому типу, что не лез на арену (не он ли висел базальтовой тяжестью над Вахланкиным?), поставили перед фактом, и тому просто некуда было деваться. Через энное время в городе появились два новых жителя: гражданин Грушницкий и гражданин Башлыков. Один устроился на автобазу, пройдя тернистый путь до ее начальника (хорошая хватка у мужика), другой подвизался в чернорабочие, позднее – в коменданты общежития. Мысль о золоте стала идеей фикс, смыслом жизни, наваждением. Периодически они совершали вылазки, используя в качестве стартовой площадки турбазу «Белые зори», которой в 91-м попросту не было. Возможно, у них имелся свой план поисков...

Я чувствовал сильное волнение. Убрал письмо в карман и пустился мотать круги по кабинету. Почему Башлыкову-Крессу взбрело в голову, что в его предстоящей смерти виновен Хомченко? Развлечение для бывалых зэков, опущенный малый, в каждом бараке таких по десятку... Может, Кресс имел основания так думать? А что, если... допустить: парень не погиб в водопаде. Не такие уж они кошмарные – водопады на Ашлымбаше. Выбрался – озлобленный, пылающий местью, прибил кого-нибудь, завладел документами, убрался подальше, начал новую жизнь, в корне противоречащую былой, обзавелся специальностью. Почему бы нет? Смена обстановки меняет людей. Но время шло, жажда мести разгоралась – за унижения, поруганное заднее место, за предательство Рудакова. И золото опять же не в последнюю очередь... Узнал, что эти двое проживают в Рыдалове, нанял сыщика, который прозондировал обстановку. Кто этот предположительный перевертыш? Валентин Голованов? Олег Мурзин? Куницын с физиономией Чака Норриса, хотя последнее – полный бред, не может «петушок» превратиться в такого качка... Или может?

Мысли переполняли черепную коробку. Зачем Башлыков написал письмо? Импульсивный порыв? Выговориться? Облегчить душу? Но почему не написал самого главного – откуда золотишко, кто со стороны оказывал содействие зэкам, загребая жар чужими руками? Не решился, полагая, что смерти можно избежать, а письмо попадет в «недобрые» руки?

И тут совсем уж дикая мысль. Вахланкин, падающий с обрыва с намертво пристегнутым рюкзаком... Потерять такой невозможно – либо погибнешь вместе с ним, либо выберешься – с ним же. Физически выносливый мужчина плывет, подхваченный потоком. Вернее, не плывет – золото тянет ко дну. Но есть и плюс в ситуации – с таким грузилом его не будет швырять с камня на камень. Предположим, выбросило на отмель, вылез – весь побитый, измочаленный, забрался в скалы с глаз долой. Мужик выносливый, но вот психика... Да еще и золото за плечами, которое любого может свести с ума. Неужели... свело? Хороший удар по голове и... много ли надо человеку?

Дичь – сокрушающая. Но как прекрасно сходится! Забрался в непроходимую глушь, припрятал золотишко, живет отшельником в гармонии с природой, одичал и даже не понимает, что можно жить иначе. Природная ловкость и интуиция помогают скрываться от людей. А Башлыков с Грушницким (или как их там) сделали вывод из «многолетних наблюдений за природой» и периодически совершают вылазки на Север, где есть места такие глухие, что никакие туристы не доберутся...

Свихнуться можно. Я сел, обхватил руками голову и с ненавистью уставился на телефон. Никто не звонит, в гости не заходит... Я сгребал мысли в кучу, систематизируя по хронологии. Не исключено, что нужные мне сведения не подлежат разглашению. Но делать что-то надо. Я сунул сигарету в зубы и убыл из управления.

Здание прокуратуры размещалось под боком. Я вошел, кивнул охраннику и отправился вдаль по коридору. Навещать районного прокурора Каморина в этот день не хотелось – виделись уже. Я добрался до следственного отдела, отыскал седовласого следователя Вышницкого и потребовал аудиенции. Находящиеся в кабинете обиженно поджали губки, но вышли.

Заслуженный прокурорский работник, одолевший пенсионный рубеж и сильно переживающий, что из формального пенсионера его произведут в действительные, робко посмотрел на меня из-за стопки бумаг.

– Надо же, какая честь, уголовный розыск пожаловал...

– Простите, Николай Петрович, что отвлекаю от архиважных дел, – я учтиво поклонился. – Знаю, у вас феноменальная память, вы помните все уголовные дела, произошедшие в регионе за двадцать лет. Проконсультируйте, пожалуйста. От вашей помощи зависит раскрытие четырех убийств и десятка злодеяний помельче.

И вас не отправят в этом году на пенсию, хотел добавить я, но промолчал. Именно об этом и подумал старший следователь.

– Ну-кся, ну-кся, – оживился пенсионер. – Говорите, молодой человек, вас внимательно слушают. Какое конкретно преступление вас интересует?

– Не знаю, – простодушно признался я.

– Оч-чень интересно, – потер ладошки Вышницкий. – А в какие ориентировочно годы произошло это возмутительное злодеяние?

– А вот это знаю, – лукаво улыбнулся я, – 28 сентября 1991 года. Или 29 сентября.

– Постойте, – опешил Вышницкий. – Вы говорите о дерзком ограблении инкассаторской машины, что всколыхнуло всю Хакасию и повлекло разгромные оргвыводы?

– Возможно, – сглотнул я. – Но только в том случае, если машина перевозила золото.

– Конечно, она перевозила золото... – Физиономия заслуженного дедушки покрылась фиолетовыми пятнами – воспоминания были безрадостными.

Я тоже начал испытывать волнение. Неужто еще одно подтверждение моего безумства?

– Николай Петрович, расскажите, пожалуйста, – взмолился я. – Насколько понимаю, пропавшее золото не нашли. Возможно, мы напали на след, но нужна помощь...

...Машину, везущую сорок килограммовых мерных слитков с аффинажного завода в Уртыгане в абаканское отделение Госбанка, хапнули вечером 28 сентября на участке трассы Уртыган – Белизово. Нападение было дерзким и подготовленным. Под покровом сумерек вооруженные грабители притаились на дороге. Машину сопровождения отсекли автоматным огнем, пробили покрышку, и автомобиль благополучно ухнул в кювет. Милиционеров, которые пытались выбраться из перевернутой машины, расстреливали в упор. Автомобиль инкассаторов тоже не смог вырваться – дорогу в узком месте перегородил валун. Вопреки инструкциям, инкассаторы выбежали из машины и были скошены прицельным огнем. На операцию ушли минуты. Золото перегрузили в неустановленный автомобиль, а когда через десять минут прибыла подмога с ближайшего поста ГАИ (один из инкассаторов успел отправить сигнал), на дороге уже никого не было. («Ничего себе, – подумал я, – проехали километров сто на юг, потом где-то утопили транспорт и поперли золото вниз по Ашлымбашу...»). Подтянули батальон солдат из Октябрьска, согнали милиционеров из ближайших населенных пунктов – два дня чесали округу, поймали группу дезертиров, раскрыли две кражи совхозного добра, наткнулись на угнанный трактор... но золото и грабители как в воду канули. Все указывало на то, что информация просочилась с аффинажного завода и кто-то очень ловко ею воспользовался. Но кропотливое расследование результатов не принесло. В итоге полетел в отставку республиканский прокурор, руководители районных отделов внутренних дел, парочка чекистов, курирующих работу с драгметаллами, уйма прочего ответственного народа, а следователь тогда еще Абахинской прокуратуры Вышницкий Николай Петрович две недели не видел семью и подвернул ногу, прыгая со скалы...

– Но следственная группа, вероятно, обратила внимание, что утром 28 сентября из учреждения строгого режима №45989 сбежали четверо заключенных? – спросил я.

– Конечно, обратила, – удивился Вышницкий. – Но при чем здесь заключенные? Акцию спланировали грамотно, подготовка длилась не день, не два...

– А может, у этих ребят был толковый «куратор»... – как-то неопределенно высказался я и с любопытством уставился на Вышницкого. Тот пожал плечами:

– Натянуто, капитан... – внезапно он вздрогнул и пристально на меня посмотрел. – А почему ты об этом говоришь? Нашел связь между золотом и сбежавшим отребьем?

– Ищем, Николай Петрович, – туманно сказал я и распрощался с озадаченным следователем.

Возбуждение нарастало, требовало немедленного бегства с работы. Но я был скован по рукам и ногам. Пришлось сидеть в кабинете и ждать вестей из дальнего и ближнего далека. Через час нарисовалась Янка, заявила, что в морге не работают холодильники, царит истребительная вонь, и лучше она тут посидит. Все равно ничего не узнала, а Лизавета Перепелюк в доме отсутствует. Села и призывно на меня уставилась. Поколебавшись, я поделился с сотрудницей последними новостями.

– Потрясающе, – ахнула Янка. – Взрыв из прошлого, блин. Эдакое попурри из Чейза, «Белого пятна» и русских блатных сказок. Слушай, а ты уверен, что у тебя нет температуры? Бледненький ты какой-то, Артем.

– Да нет, – отмахнулся я. – Вроде все сходится. Я же говорил тебе, Яночка, что у нас очень интересная работа. Просто за текучкой это не всегда видно.

Затрясся телефон на столе. Я вздрогнул и схватил трубку.

– Эк тебя взвинтило-то, – неодобрительно покосилась Янка.

– Артем? – пробился через треск помех Венька. – Я на зоне...

– Поздравляю, – буркнул я.

– Представляешь, здесь архивы хранят аж с 44-го года... Специальный отдел, а при нем девушка – знаешь, какая хорошенькая...

– У тебя невеста...

– Да я помню! – крикнул Венька. – Но одно другому не мешает! Старожилы вспомнили Григоренко – был такой контролер. Восстановили происшествия с девяносто первого по девяносто третий год. Набралось штук пятнадцать. Тебя какие больше интересуют? Девяносто третий год – массовая драка в столярном цехе, спровоцированная паханом Фильченко, в которой он по дурости и погиб. Пожар в бараке второго отряда – апрель девяносто второго. Четверо погибших. Зверское обезглавливание в котельной заключенного по фамилии Денисов. Массовое отравление речными продуктами...

– Забудь об этой фигне, Венька! – заорал я. – Свежая информация. 28 сентября 1991 года! Сбежали четверо...

– Минуточку, Артем... – было слышно, как Венька шуршит бумагами. – Была такая фигня, точно помню... Их не поймали – как в болото провалились. Несколько раз возбуждали дело, искали по всему Союзу, потом по СНГ, по независимой России и ближнему зарубежью... А что тебя интересует, Артем?

– Слушай и запоминай... – Я отбарабанил все что хотел, добавив в заключение: – Быстро собери информацию и позвони...

Он перезвонил минут через двадцать, когда я изнывал от нетерпения, и даже общение с Янкой не отвлекало от главного.

– Послушай, командир, ты, в натуре, гений! – Помех уже не было, в голосе подчиненного звучал пиетет. – Эти четверо без всяких помех убыли на мусорной машине, и хватились их только через час, когда они уже были далеко. Искали по всему региону. Завели уголовное дело. Пропали два автомата из оружейки роты охраны, четыре снаряженных магазина. Подозревали в сговоре парочку контролеров, улик не нашли, но на всякий случай их уволили. Личности контролеров незнакомые, я просмотрел их дела: Кулаков и Гарченко – после увольнения убыли в неизвестном направлении и пропали. Искать их – дохлый номер. Сбежавшие: Вахланкин, Кресс, Рудаков, Хомченко. На всех висит 105-я – в той или иной разновидности – «Убийство». Другие тут не сидят. На Рудакове аж двойное. Отбывал не в первый раз, и тоже за убийство. Вроде остепенился, жену нашел, автослесарем работал; потом срыв, пьянка, ссора, прирезал корешей... Вахланкин грохнул сожительницу с кавалером, на Крессе четыре грабежа и убийство, Хомченко придушил родную маму... за что его тут, собственно, и опустили. Не приветствуется в благородной среде заключенных душить собственных мам...

– Ладно, это понятно, – нетерпеливо перебил я. – Ты фотографии их в личном деле видел?

– Ты сидишь? – каким-то другим голосом спросил Лиходеев.

– Это важно? – взорвался я.

– Это важно, – вздохнул Венька. – Поскольку фрагменты личных дел, в которых наличествовали фотографии фигурантов, из архива... пропали.

– Как – пропали? – опешил я.

– Изъяли, – вздохнул Венька. – Причем давно. В компьютер документацию тогда еще не загружали – слова такого не знали, а после проведения всеобщей компьютеризации – не удосужились. Мало кто роется в этих бумагах, Артем. Людочка зарылась по моей просьбе, нашла некомплект... и так расстроилась! Она понятия не имеет, кто это сделал. И в каком году.

– Но фото можно восстановить! В милиции, прокуратуре, суде – тех мест, откуда их гнали по этапу...

– Можно, Артем, – ухмыльнулся Венька. – Если их и оттуда не изъяли... Но в любом случае на это уйдет время, ведь прошла чертова уйма лет!

– Черт... Но ты же рассказывал, за что они сидели, – возмутился я. – А статья в личном деле – аккурат под фото...

– Да нет, здесь другое, Артем... Начальник колонии – добрейший Федор Мстиславович, служит тридцать лет, у него отличная память на дела и лица. Мы как раз пьем чай... С сушками, – издевательски добавил Венька.

– Убью! – зарычал я.

– Уймись, не все так плохо, – поспешил успокоить Венька. – Я описал товарищу майору внешность покойных Грушницкого и Башлыкова. В принципе, они похожи на Рудакова и Кресса. Сложение, рост, даже татуировка на запястье Грушницкого, которая в те славные годы еще не была вытравлена. Рудаков действительно на свободе был толковым автослесарем, что и помогло в Рыдалове выбиться в люди... Но ты учти, что прошло пятнадцать лет, люди меняются, да и перед возвращением в Саяны наверняка они провели себе корректировку внешности...

– Хорошо, – вздохнул я. – Выкладывай приметы остальных.

– Вахланкин – высокий, сутулый, угловатый, в 91-м ему было лет тридцать с небольшим. Невероятно изощрен, злопамятен, себе на уме. Отлично развита интуиция... Хомченко: «подружка» нашего коллектива... ну, ты понимаешь. Возраст в 91-м – лет девятнадцать. Смазливый куклообразный парень, волос вьющийся, худощавый, жилистый, рост средний. Неплохо развиты мышцы... особенно ягодичные, – не удержался Венька от лирического отступления. – А вот за цвет глаз добрейший Федор Мстиславович ничего не скажет. Дальтоник тот еще... – прошептал он в трубку. – Характер у парня мерзейший. Ласковый, стелится, мурлычет, но может и в пантеру обернуться. Не сразу он таким стал. Поначалу был забитым, покорным – типичным чмошником у параши; но как Рудаков сделал из него своего персонального дружка, в корне изменился. Доходило до того, что зэки остерегались близко к нему подходить...

– Это все? – угрюмо спросил я.

– Кажется, все, – помявшись, допустил Венька. – Нет, я могу, конечно, тут еще поболтаться...

– Живо возвращайся, – приказал я. – Через час – как штык. Будем мудрить о дальнейших перспективах. И... это самое, Венька... – я замялся, – будь, пожалуйста, поосторожнее. Желательно в пути не останавливаться.

Я бросил трубку и выпал в топь догадок и черных вариаций. Имелось мнение, что чем глубже уголовный розыск забирается в дерьмо, тем сильнее он подвергается опасности. Не спасет его официальный статус. Милиционеры – это люди, которых очень просто убить...

Глава седьмая

Он ввалился в кабинет на десять минут позже срока (что в пределах допустимого) – довольный, напыщенный, на голову выросший в собственных глазах, – и я невольно вздохнул с облегчением: сегодня мы точно не умрем.

– Сидим, ленивая рота? – фыркнул Венька, врубая чайник. Сушки, съеденные на зоне, уже переварились. Потом он плюхнулся за стол и, вытянув шею, стал заглядывать через плечо Янке, которая сосредоточенно что-то вырисовывала в блокноте. Та загородилась ладошкой.

– Что вы рисуете, Яна Владимировна? – заинтересовался Венька.

– Сердечки, – покраснела Янка.

– А почему без попки?

– Оригинально, – хмыкнула Янка. – Попки у сердечек...

– Значит, так, Артем, – предупредил мой демарш Венька. – Я тут призадумался, пока мы ехали. По поводу лешего, блуждающего по горам...

– О, боже, какое несерьезное отношение к работе... – взмолилась Янка. – Уйду я из этой профессии. Надоело все. Последнее терпение донашиваю... Вот, – она раскрыла заложенное закладкой пособие по абаканской недвижимости. – Возьму кредит в банке на начало новой жизни. Предлагают самые выгодные условия!

– Самое выгодное условие – вообще не отдавать, – остроумно подметил Венька. – Итак, по поводу лешего, Артем. У меня появилась безумная идея...

Но тут зазвонил телефон, и все, что хотел сказать Венька (а я догадываюсь, что он хотел сказать), быстро сделалось ненужным и вздорным.

– К-командир, – тщетно изображая стеклянную трезвость, сказал Крюгер. – Спешу доложить – уже п-полдня гоняюсь за Стукановским и н-наконец-то вышел на него. Но есть одна закавыка...

– Ты где? – гневно прорычал я.

– Да уж не в провинции Гуандун, – съязвил Крюгер. – Извини, я тут н-немного бензинчика закачал, но не подумай, что совсем стыд потерял – исключительно для пользы дела...

– Явно не бутылку пива, – предположил я, заставляя себя не психовать. Крюгер в традиционном репертуаре – нужно смириться. А Нинель опять лоханулась – то ли плохо выгребла у него из кармана, то ли плохо спрятала.

– Какое пиво, командир, – признался, как на исповеди, Крюгер. – Русские исторически предпочитают водку.

– Ладно, русский ты наш... – Насколько знаю, в Крюгере самым гремучим образом сочеталась немецкая, татарская и еврейская кровь, и вообще загадка природы, каким образом это чудо появилось на свет. Впрочем, пил он действительно по-русски. – Говори, что надыбал.

– Этот деятель венка и могилы здорово испуган, Артем. Он что-то знает, но боится расстаться со своими знаниями. Помнишь израильскую поговорку: «Нету воина смелей, чем напуганный еврей»? Так вот – она не про Стукановского. Трус законченный. Позвонил мне на сотовый и предложил встретиться в хакасской деревушке Пулганы – через час. Сказал, что располагает взрывной информацией, но боится, что его прирежут.

– С какой это стати – в хакасской деревушке? – насторожился я.

– Да тут как раз без проблем, Артем. Пулганы – недалеко, верст восемь. Между Аркалы и Рыдаловом. Съехать с трассы – там еще какой-то развалившийся колхоз-миллионер – и пять минут по проселку. Колоритное местечко. Мы часто встречаемся в Пулганах. В тамошнем сарае он мне, в частности, сдал Ваську Жмыха, который в Новый год рубанул кассу в универмаге и отсиживался в Убей-Поле... Я съезжу, Артем? На попутке до восьмого километра, а там пешочком...

– Ну уж хренушки, – возразил я. – Поедем все вместе, вчетвером. Живо дуй в отдел. Не придешь через двадцать минут – дисквалифицирую!

Не прошло и часа, как мы тряслись на искалеченных «Жигулях» по раскисшему проселку. На трассе – еще худо-бедно, а как съехали в поле, пришлось тащиться. Нескончаемая полоса препятствий – спуски, подъемы, рытвины, до краев заполненные водой. В небе наблюдалось труднообъяснимое природное явление: две набухшие тучи с разгона встретились друг с дружкой, и в том месте, где они соприкоснулись, стало все черным-черно и вихристо – в любую минуту мог полоснуть дождь. Странная роза ветров в нашей местности.

Лобовое стекло уже затягивала сеточка мелких капель. «Дворники» не работали. Приближалось хакасское селение Пулганы, расположенное в пологой чаше на краю необъятного черничного бора. Крюгер работал штурманом, попутно объясняя особенности национальной хакасской кухни:

– Пальчики оближете, ребята. Вроде все как у людей: баранина, конина, говядина, пирожки с ревенем, жареный гусь, грибы в сметане, печень в ней же, пельмени – называют их, правда, тутпас с мясом...

– Крюгер, прекрати, – простонала Янка, – мы же без обеда сегодня...

– Вот помню, я тогда еще почти не пил... – ударился в ностальгические воспоминания Крюгер. – С Мишкой Перелыковым работали – он тоже был хакас. Правда, что такое городской хакас, в отличие от деревенского? – тот же русский. Мы с ним однажды совершили кулинарное путешествие...

– А что, бывали времена, когда ты не пил? – удивился Венька.

– В Буланколе проводился фестиваль хакасской кухни, – продолжал повествовать Крюгер. – Единственное, что мне не понравилось – это орамыс. Извлекают из барана кишки и сплетают косички. Навозом воняют. Зато какой готовят айран... Молоко такое кислое. А если пропускать его через самогонный аппарат – получается молочная водка... Какие шашлыки из баранины, какая хыйма – рубят мясо и заправляют в кишочки – почти не воняет... А талган – дробленая сладкая крупа... а бульон из свежезабитого барана...

– Да ничего такого уже нет, – фыркнула Янка. – Забытое искусство. Водку пьют, пельмени магазинные лопают. Разве что иногда, в отдаленных селеньях...

– Не мое, – решительно заявил Венька. – Что за античеловеческие рецепты? Замачивают в уксусе мясо бобра, чтобы не воняло. Бараньи головы опаливают на огне, потом варят людоедским образом в котлах. Выдирают из лошадей прямую кишку, выворачивают, варят; то же самое делают с коровой; бараньи кишки заплетают в косички... Б-ррр...

– Гостей принимали примечательно... – Прописавшись в прошлом, Крюгер говорил и говорил. – Кокошники, розовые халаты, желтые папахи... Встречали, провожали на почетную половину юрты, сажали по правую руку от хозяина, наливочкой угощали, мужчину непременно потчевали мясцом задней части овцы и бедренной костью, женщину – бараньей грудинкой: вроде как знак глубокой благодарности, что пожаловали... Впрочем, права Янка, когда это было? На всю Хакасию четыре юрты осталось...

Что и подтверждала деревня, по которой мы ехали. Не было в ней ничего особенного – от народа с древнейшей историей и богатыми традициями. Вытянутые одноэтажные домишки с подогнувшимися крышами. Заброшенные строения, грязь, тоска. Вшивые понурые собаки. В развалинах какой-то мастерской чумазые телята играли в догоняшки. Стайка голубей жалась на чердаке. Пьяный абориген в палисаднике барахтался в унавоженной почве. На завалинке барака сидело пожилое существо в телогрейке и провожало нас бесцветным взором.

– До упора рули, – подсказал Крюгер, – там заброшенный дом будет.

Мы доехали почти до леса, взбираюшегося по пологому холму. Напротив длинного амбара с просевшей крышей и пустыми оконными глазницами свернули направо – в тесный переулок. Дощатые ограды напоминали солдат под пулеметным огнем. За переулком пространство размыкалось, показался необитаемый дом с заколоченными ставнями – в него и ткнул пальцем Крюгер.

– А вон и Стукановский...

Под взмокшей яблонькой прозябал обросший грязью «Москвич-2141». Долговязый мужчина выглянул из калитки, плюнул в грязь окурком, спрятался.

– Порядок, – заключил Крюгер. – Тормози у «москаля», Артем. Этот тип наверняка в сарай пошлындал. Он всегда такой трус, не обращайте внимания. А сегодня аж заикался от волнения. Переживает страшно, что его засекут с ментами, реноме подпортится...

– Чего же ты вчера к нему домой поперся? – ухмыльнулся я.

– Тактическая ошибка, – объяснил Крюгер. – Но у меня же на роже не написано, что я мент. Да и на лестнице никого не было. А только вошел, этот раздолбай засуетился – стакан мне под нос, потом другой...

Вынимая пистолеты, мы выбрались в слякоть. Некого здесь смущать стволами. Дождь усилился, небо заволокло беспросветно. В ближайших домах люди не жили – заборы упали, огороды заросли бурьяном, фундаменты просели, под порогами колосились нетоптанные сорняки.

– Как достали меня эти хляби... – бурчал Крюгер, задирая голенища. У всех хватило ума захватить сапоги и водонепроницаемые накидки.

– Твой стукач из ума выжил, – ворчала Янка. – Ты уж проведи с ним воспитательную работу. Нельзя же быть таким пугливым.

– Лучше храбрым и мертвым, – хохотнул Венька. – Ладно, пошли, мокрая рота. Чего не командуешь, Артем?

Я счел нужным осмотреться. Попридержал своих прытких товарищей и первым пошлепал к болтающейся на соплях калитке. Во дворе развалюхи не было ничего, кроме жухлой травы, костей домашнего животного, сметенных в кучку, и разломанной телеги (такое впечатление, что крушили топором, причем методично). На задворках участка просматривался большой вместимости сарай с покатой крышей. Открытая дверь болталась под порывами ветра.

– Нехороший человек здесь жил, – просветил Крюгер, выдирая сапог из ямы с жижей. – Убийца жены и грудного ребенка. Долго сидел, а когда освободился и приехал в родное село, получил развалюху на выселках. Долго не протянул – с ума сошел, по деревне с обрезом бегал, сельчане его и пристрелили. С той поры никто сюда не ходит; имеется мнение, будто в доме проживают злые духи, которые только и ждут, чтобы на кого-нибудь напасть.

– Замечательно, – восхитился Венька. – И какого же хрена ты нас сюда привел, дяденька? Считаешь, что если мы народ неверующий, то не боимся злых духов?

– Так духи в доме, – ухмыльнулся Крюгер. – А в дом мы не пойдем, дурных нема. В сарае базлать будем, мы всегда там со Стукановским базлаем...

Но злые духи облюбовали не только дом, но и сарай. Бравые опера увязли в бурьяне и теперь делали все возможное, чтобы отсрочить вторжение в сарай. Злая аура окружала надворное строение. Крюгер срочно вспомнил, что у него в пятке гематома и надо ее вдумчиво почесать. У Янки проснулось несварение в аппендиците, Венька притормозил и начал проверять наличие боеприпасов в обойме. Мне тоже захотелось развернуться и пойти обратно. До болтающейся двери уже рукой подать. Порыв ветра – хлопнула дверь и больше не открылась. Доходчивый намек... Я стиснул рукоятку, прижался спиной к шершавому дощанику. Сердцем чувствовал – напрасно мы сюда приперлись...

– Стукановский, выходи, подлый трус! – рявкнул Крюгер, нерешительно отступая от двери.

– Странно сие, коллеги, – пробормотал Венька, присаживаясь на корточки и жестом предлагая Янке проделать то же самое. Янка сорвала с головы капюшон, отбросила волосы, провела кончиком языка по верхней губе – в глазах одновременно что-то блеснуло. А ведь чертовски эротично, недоуменно отметил я.

Стукановский не спешил. Странное предчувствие охватило всех. Оттого и дожили до сегодняшнего дня, что умели расшифровывать сигналы из подсознания...

– Странное дело, говорю, – зачарованно повторил Венька, передергивая затвор. – Стукач на месте, мы его видели. Ребята, а ведь неладно здесь что-то...

– Согласен, – взволнованно прошептал Крюгер. – Через стены вижу... Дар предвидения открылся... Уж можете поверить, коллеги, я еще в начале восемьдесятых в бреду предсказывал развал СССР...

Я рывком распахнул дверь, упал на колени, откатился. Кто-то влетел за мной, прыгнул в другую сторону. Я подскочил, бегло мониторя пространство, которое, слава богу, не было бесконечным и четырехмерным. Обычный амбар, вычищенный в прошлую пятилетку и больше не использовавшийся. Дыра в стене напротив – нормальные врата для бегства в параллельный мир. Посреди сквозняков и полного запустения ничком лежал человек...

– Стукановский, блин... – процедил Крюгер. – Мать его, он же минуту назад был жив...

Не подвели дурные предчувствия. А ведь как дружно прониклись... Не было, кроме нас и тела, никого в сарае!

– Венька, на улицу, в обход! – я отметил краем глаза, как парнишка перемахнул через приступочку. – Под пулю не попади... Крюгер, за мной, к телу не подходить. Янка, на месте... На месте, я сказал!!!

Какая нелегкая ударила этой дуре в голову?! Она рванулась к телу с низкого старта, обернув в нашу сторону пышущую жаром мордашку:

– Ребята, он жив! Смотрите, шевелится...

Лежащий подавал признаки жизни. Пятки стукнулись и разъехались, он что-то простонал. Да мало ли что он стонет! Приказы должны исполняться! Янка на коленях уже подбиралась к нему, протягивала руки... Жар ударил мне в голову – я чувствовал, что сейчас произойдет!

– Не трогай его! – заорали мы хором с Крюгером. Но она уже перевернула это раненое ничтожество. Мотнулась голова – словно на ниточке держалась. Искаженное лицо, разрезанное горло, какого черта он жив?! Янка отшатнулась, ахнула, и вместо того, чтобы падать, умоляюще посмотрела на меня. Облизнула губы. Вот тебе и «ах»... Я мчался к ней, не понимая, что делаю. Сзади навалился Крюгер (невольно уверуешь, что водка обостряет умственные способности), провел подножку; я упал, придавленный семьюдесятью килограммами живого веса. Вспышка справа! Ударило страшно – в висок. Искры брызнули из глаз. Заложило уши, а потом – словно серную пробку выбило, я стал все слышать и понимать. Янка! Заминировали прирезанного мужика! Вынули из гранаты предохранительную чеку, сунули ему под живот так, чтобы спусковой рычаг прижало к корпусу. Секундная операция, если вы в курсе...

Крюгер свалился на спину и рывком меня перевернул.

– Живой, командир? Ох, ну и дерьмо...

Снаружи загрохотали выстрелы.

– Он здесь, мужики, уходит! – донесся слабый голос Веньки.

– Пошли, Артем... – затряс меня за шею Крюгер. – Янке не поможешь. Схватим ублюдка, надерем ему задницу...

А дальше все отпечаталось очень слабо. По-моему, меня контузило. Я ковылял по грязи, продирался сквозь бурьян, который превращался в колючую проволоку и не пускал. Где-то справа, размахивая пистолетом, бежал Крюгер. Сыпал дождь, двоилось в глазах. Мы пробились через поваленную ограду – уже околица. Как в тумане, мерцал по фронту Венька в дождевике. Бежал, выстреливая пулю за пулей в пелену дождя. Матово проступало подножие холма, хороводы елочек. Черт его разберет, в кого он там стрелял. Сменил обойму, полез в гору по руслу пересохшего ручья. Вскрикнул, оступившись, покатился вниз. Матерно завопил, стал палить наобум, в белый свет. Крюгер, отдуваясь, упал в траву. Тщетно – тот, кто делал свое дело, был уже в лесу. Чтобы поймать этого мерзавца, нужно оцепление по всему району и масса обученного народа...

Последнее слово сказало эхо – отразилось от холма, забилось в кронах. Выдохлась погоня, навалилась тишина. Позднее я обнаружил, что тишина – понятие относительное, просто уши закладывает. Венька бегал по кустам, хрустя ветками и матерясь. Крюгер хватался за сердце и протаптывал ко мне просеку. А я сидел в траве, оглушенный, без царя в голове, слабо представляя, что делать дальше.

– Ушел, падла... – выл Венька, присоединяясь к компании. – Представляете, ушел... А ведь совсем рядом был, мерзавец...

– Кто это был, Венька?

– Да хрен его знает, Артем, мужик какой-то в непромокайке... Резво бегает, сволочь... Я почти не видел его – он сразу в кусты ломанулся, а там на склоне такие джунгли...

Мы слишком вызывающе проводили расследование. Подобрались к чему-то запретному. Поездка Веньки в колонию ни для кого не была секретом. Мой поход к следователю Вышницкому и настойчивый интерес к событиям пятнадцатилетней давности. Испуганный стукач, якобы добывший информацию...

Крыша сарая качалась перед глазами. Так не хотелось туда заходить. Растерзанные взрывом тела, одно из которых определенно женское... Крюгер срывает дырявый плащ, укрывает Янку, оставляя на виду лишь ноги в крапчатых джинсах и левую руку с аметистовым колечком на среднем пальце – «вдовий камень», как любила пошучивать Янка... Венька плачет, наматывая сопли на рукав. Я пытаюсь прорваться к телу, но Крюгер, весь черный, оттаскивает меня, толкает, словно я ему и не начальник...

– Не надо, Артем, прошу, она мертва, лицо сильно пострадало... Не лезь, говорю, припадочный, а то по роже тресну!...

Состояние как с глубокого бодуна. Мы сидели, оцепеневшие, потом метались, порываясь что-то делать. Через час в Пулганы прибыли две машины из Рыдалова. Одна из морга, другая с подмогой. Подтягивались сельчане из обитаемой части деревеньки – старушки в «народных» фуфайках и серых косынках, старики с палочками, какая-то мелюзга, возбужденная нашествием «поработителей и угнетателей».

– Песец, капитан, отпрыгался, – злорадно заявил капитан Лукоморов, слезая с подножки. – Передавай мне дело и топай на разбор полетов. Надо же быть таким бездарем, право слово...

Дорогу до Рыдалова я не помню вовсе. Венька остался в Пулганах – объяснять новоприбывшим ситуацию (понятно, что никого не найдут – тайга огромная, но как не создать иллюзию бешеной активности?). Крюгер ехал со мной. Потом был третий этаж районного управления внутренних дел, где собралась вся шушера, бледный и трясущийся майор Неваляев, озабоченная физиономия прокурора Каморина, язвительная – Кудыкина. Майор кричал, что отстраняет меня от дела, что шесть трупов, один из которых – оперативный работник, да еще и женщина – просто заговор! Что моя профессиональная деятельность будет тщательно изучена и сделаны надлежащие выводы. Что для меня будет праздник, если меня просто уволят и не заведут уголовное дело. Что из Абакана уже выезжает комиссия для изучения обстоятельств дела и меня еще вызовут повесткой для награждения...

Он много умного сказал, пока не выдохся. Я не слушал – в одно ухо влетало, из другого вылетало. Потом меня на лестнице подловил нарочито скорбящий Кудыкин:

– Ох, как я вам сочувствую, Артем Николаевич... Ну ничего, ничего, не всем улыбается удача. Поработаете где-нибудь в другом месте... Хотя, знаете, в нашем городке царит такая безработица...

– Позвольте маленькую предпосылку, товарищ майор? – подчеркнуто учтиво сказал я. Кудыкин не понял, соорудил участливую рожу.

– Конечно, Артем Николаевич. Да бросьте вы эти формальности – меня зовут Адам Егорович.

– Да что вы говорите? – изумился я. – Всегда считал, что вас зовут Засранец.

И когда он вытянул ненавистную харю, охотно пояснил:

– Предпосылка, товарищ майор. А теперь, уж не гнушайтесь – посыл...

И послал его в такие дали, да с такой лингвистической «утонченностью», что Кудыкин аж отпрыгнул. Побагровел, налился бешенством, замахал пухлыми кулачками:

– Да как вы смеете?! Да кто вам дал право?! Вон из органов – немедленно!!! Считайте, Богатов, что с этой минуты вы уволены, и мы еще рассмотрим, почему по вашей милости погиб сотрудник милиции!!!... А может, вы специально ее подставили, а, Артем Николаевич? – В бесстыжих глазах зажегся мстительный огонь. – У вас ведь была любовная связь, верно? Такой видный мужчина... А теперь другая женщина на горизонте объявилась. Как там говорится: баба с возу – волки сыты?...

Я поднял кулак, чтобы одним ударом сделать из него инвалида, Кудыкин взвизгнул, я опомнился (совсем уж глупо с моей стороны), брезгливо оттолкнул его, как попрошайку, побежал по лестнице, не чуя ног...

Излишне говорить, что это был один из самых страшных дней в моей жизни. Яна Владимировна Островская лежала в морге. Я сидел за столом, убитый, потрясенный. Закончился рабочий день, отгремели вопли и проклятья. Никто меня не доставал, помимо совести. Пришел Крюгер, молча выставил на стол литр водки, которую наш районный ПВК производит из сомнительного китайского ректификата. Выпили по стакану, закусив печенюшками из Янкиного стола.

– Не убивайся, – посоветовал Крюгер. – Ты не виноват, мы же помним, как ты пытался ее остановить. Расскажем, как было – ни одна сука не пришьет тебе дело. Это я во всем виноват, Артем, – вздохнул Крюгер, разливая по второй. – Не разобрался со Стукановским, клюнул на удочку... Знаешь, у меня тоже очень сильно болит – здесь, здесь и здесь... – Он ткнул себя в голову, сердце и, разумеется, в печень...

Когда пришел Венька – черный, как мартовский снег, – мы с Крюгером пускали сопли – каждый считал, что именно он виновен в случившемся. Венька выставил на стол еще одну бутылку... Потом приходили другие нормальные менты, присоединялись к компании, выпивали, уходили. Не помню, как я от них отпочковался. Очнулся глубокой ночью на берегу Уштыма – покупаться, наверное, решил, да не добрел до воды. Голова трещала. Я разделся, забрался в камыши, истязал себя в холодной илистой воде, пока не обрел способность соображать. Оделся, побрел куда глаза глядят...

Эмма открыла дверь и ахнула, прижав ко рту ладошку.

– Опять над тобой надругались, Артем... Господи, в четвертый раз за четыре дня, да что же это делается...

– Контузия, – хрипло объяснил я, хватаясь за косяк, чтобы не упасть. – Еще и выпить дали... Прости, пожалуйста, Эмма, погибла Яна Островская...

Ее глаза наполнились слезами, она всхлипнула, протянула ко мне ладошки, из которых я успешно выскользнул и куда-то упал...

Очнулся я, как водится, на рассвете – сработал внутренний будильник. Женщина печально смотрела на меня, поглаживая по спутанной шевелюре. Я прижался к ее плечу. Хорошо, когда имеются люди, которым ты не противен.

– Ты всю ночь звал Яну, потом ты звал Иру... Ты звал всех, кроме меня, Артем...

– Ты рядом, зачем тебя звать? – невпопад скрипнул я. – Не обращай внимания, Эмма, темное прошлое уходит, цепляясь за глупое настоящее. Ближе тебя у меня никого нет уже четыре дня...

– Расскажи, что случилось...

Не хотел я делать мелодраму из своих переживаний – ненавижу это слово. Но сделал. Полчаса я плакался в жилетку, рассказывал то, что надо и не надо.

– Теперь я все про тебя знаю, – удовлетворенно заключила Эмма и прижалась к моей щеке.

«Странно, – подумал я, – если все про человека знаешь, с ним становится неинтересно». Но здесь работал какой-то другой закон. Возможно, мне стоило ее обнять и никуда не отпускать от себя в ближайшие сорок лет.

– И чем ты собираешься заняться? – спросила Эмма. – Если сбудутся мрачные прогнозы и тебя действительно вытурят из милиции.

– Во-первых, опохмелиться, – признался я.

– Подожди, сейчас принесу... – Она вышмыгнула из кровати, удалилась на кухню и через минуту вернулась с рюмочкой на блюдечке. Глянула с сомнением на мою обиженную физиономию, ушла обратно. Вернулась со стаканом на блюдечке. Жидкость была золотистого цвета и вкус имела...

– Отлично, – похвалил я, судорожно хватая ртом воздух. Первоначальной емкости вполне бы хватило.

– Займусь своими прямыми обязанностями, – сказал я. – Сомневаюсь, что следственная группа из Абакана сможет что-то раскопать. Найдут стрелочника, взвалят на него всех бешеных собак...

– Но тебя же отстранили...

– А мне плевать. – Я взял руку женщины и погладил. – Не спрашивай больше ни о чем, хорошо?

– Договорились... – Голос Эммы дрогнул. – Последний вопрос: ты будешь осторожен?

– А когда я не был? – удивился я.

Выйдя на улицу, я почувствовал себя человеком, просидевшим в бункере двадцать лет. Опасность на каждом шагу. Я позвонил по сотовому Веньке и терпеливо дождался, пока тот, по прошествии веков, снимет трубку.

– Странно, – сказал похмельный Венька, – ты вчера куда-то пропал.

– Топиться ходил, – объяснил я. – Получи задание и не вздумай кочевряжиться.

– Нас отстранили от дела, – вспомнил Венька, – а тебя уволили.

– Значит, буду работать как частное лицо. Не гони пургу, Венька, – рассердился я. – Мы должны разворошить это дерьмо хотя бы ради Янки. Как представлю, что она погибла просто так...

– Я полностью разделяю твое мнение, Артем, – вздохнул он, – но нам никто не даст заниматься этим делом.

– Будем изворачиваться. Три задачи, Венька. Нас как раз трое. Первое: навестить прокуратуру и тихо выведать, с кем вчера контактировал следователь Вышницкий. Именно он открыл мне глаза на грабеж инкассаторской машины, совпавший с бегством заключенных. Вышницкого подозревать глупо, но он мог проболтаться о моем интересе. Вопрос – кому?

– Постой, – задумался Венька, – когда я вчера откинулся с зоны и подъезжал к управлению, Вышницкий на другой стороне дороги садился в свою стальную «девятку»...

– Вот и выясни. Вторая задача: кровь из носу, но добыть фото четверых заключенных, ушедших в побег пятнадцать лет назад. В первую очередь Вахланкина и Хомченко. Не дают они мне покоя.

– Мне тоже, – признался Венька. – Послушай, командир... ты говоришь таким тоном, словно даешь нам поручение, а сам куда-то убываешь на долгий срок?

– А это третья задача, – не стал я спорить. – Но срок недолгий. Прогуляюсь в «Белые зори» и поговорю с администратором про мужиков из Рыдалова, приезжавших на выходные и уходивших вниз по Ашлымбашу. Грушницкий, Башлыков и тот – третий. Администратор должен знать, кто сидит у него на базе. Каша в голове, Венька, – мы совсем забыли перетереть с Вазгеновым эту тему. А ведь довольно долго находились на базе...

– Склероз, – согласился Лиходеев. – Но ты же не только за тем туда едешь?

– Ага, – вздохнул я. – Не дает мне покоя эта база. Дурное место. Не могу объяснить, но, думаю, все зло оттуда. Так что... ну, словом, знаете, где меня искать, если что.

– Поосторожнее там, – буркнул Венька, на чем мы и распрощались.

Бодрящее действие перцовки проходило. Я вновь был пьян и безобразен (слава китайскому ректификату). Добрел до стоянки, куда сердобольные менты из ППС загнали вчера мою машину, забрался в салон. Ключа, конечно, не было – пришлось копаться под панелью, выискивать проводки, ответственные за зажигание, добывать искру. Процесс проходил под присмотром изумленного служителя стоянки. Он качал головой, морщился от перегарной вони, исходящей от автомобиля.

– Будь здоров, – сказал я и поехал вдоль по Комсомольской.

Создать аварийную ситуацию я не успел. Вывернул на улицу Лазаренко и уткнулся в облезлый гаишный «бобик» и скучающего сержанта Фещенко.

Очевидно, запах перегара мчался впереди меня. Сержант поднял волшебную палочку и как-то неуверенно махнул. Я остановился посреди дороги. Ползущая сзади «Нива» возмущенно прогудела и пошла на обгон. Сержант опасливо приблизился.

– Послушай, Фещенко, – сказал я нетвердым голосом, – ты меня уже останавливал и машину мою помнишь. Какого, прости, дьявола?

– Мать мою, Артем Николаевич... – ахнул, покрываясь густой краской, гаишник. – Да вы же в сиську пьяный...

– А что тебя смущает? – дерзко бросил я. – Ну, арестуй меня, посади в обезьянник, лиши прав – все равно машину покупать не на что, а эту уже не вылечить... Я поеду, можно?

Сержант насупился, вспомнив о своих профессиональных обязанностях.

– Извините, Артем Николаевич, я знаю, каково вам сейчас, примите соболезнования, но... отпустить в таком виде не могу.

– Слушай, – осенило меня, – а может, тебе денег дать? Ты не смущайся, скажи. Деньги решают все.

– Я знаю, – ухмыльнулся сержант. – Даже сложные дифференциальные уравнения. Так один декан приговаривал – прежде чем вытурить меня из института. Только денег у меня не было... Еще раз извините, Артем Николаевич, задерживать не буду, но машину вам придется оставить. Спасибо еще скажете. Влипните куда-нибудь и... будете страшно заняты в ближайшие десять лет.

– Без вариантов? – уточнил я.

– Извините, – вздохнул Фещенко. Надо же, какая вежливая у нас в стране дорожная полиция.

Устраивать гонки с препятствиями мне не хотелось. Я выбрался из машины и покачнулся: земля отказывалась держать.

– Изувер ты, Фещенко. Фашист ты недобитый, вот ты кто. Подумай, как я пойду?

Гаишник сконфуженно улыбнулся, козырнул.

– Счастливого пути, Артем Николаевич. За машину не беспокойтесь – мы приложим все старания, чтобы ее не угнали. А завтра заберете от райотдела.

– Да ну тебя в баню... – Я махнул рукой и побрел в ближайший переулок, выходящий на северную оконечность городка. Если прямо – по оврагам, – то до базы «Белые зори» можно добрести минут за двадцать. Но это в трезвом виде...

Дождь на время приутих, облака неслись рваными хлопьями. Муть вставала над горизонтом, явственно давая понять, чем займется небо во второй половине дня. Я прошел через ворота, и возникло ощущение, что на базе что-то не так. Тихо как-то. Я глянул в опутанную хмелем беседку, обнаружил на столе недопитую минералку, допил. Постоял, прислушиваясь. Чувство одиночества обострилось. Можно было подумать, что на базе никого нет. Не спят, не вышли, чтобы быстро вернуться – скажем, на зарядку или искупаться. А просто нет, причем давно.

Я брел по присыпанной гравием аллее. Добрался до помоста, где аллея разветвлялась, постоял у тумбы для объявлений. Расстегнул испачканную куртку – чтобы не путаться в застежках, выхватывая пистолет. Конфисковать у меня табельный «макаров», похоже, забыли. А расставаться с ним по собственной инициативе было глупо, меня еще не уволили... Я прошел «жилой» сектор, отмечая детали. Компактные домики располагались по обеим сторонам аллеи. На крыльце сохли постиранные трико. Валялись башмаки без шнурков, но с языками (в таких только в туалет ходить). На веранде напротив под гнетом кружки лежала книга – нетленный женский детектив. Из-за угла выглядывал тонированный «Лексус», чуть дальше – пожилая «Тойота». Я поднялся на крыльцо и постучал. Ответа не дождался, перешел аллею, стукнул в соседний домик. За несколько минут я обошел все строения, почему-то не производящие впечатления заброшенных. Двери держались на хлипких замочках. Получалось, что обитатели базы дружно собрались и куда-то вышли. Имели право. Трупами не пахло – ни в буквальном, ни в фигуральном смысле. Однако странно. Не походили эти пятеро на людей, получающих восторг от общения друг с другом. Во всяком случае – мужчины. Каждый мнил себя личностью, а соседа – представителем низшей расы.

Я еще раз обошел поселок и поднялся на крыльцо «административного» здания. В буфете было пусто и подозрительно пахло. Пока я водил носом, пытаясь понять, не чудится ли мне запах крепкого пойла, открылась дверь в глубине помещения, и, пошатываясь, вышел человек. Он бессмысленно улыбался и неторопливо застегивал штаны.

Я чуть не пристрелил этого кренделя!

Он тоже взялся за сердце, хотя и был поддатый, а поддатому море по колено. Чернявый парень в мешковатом комбинезоне и черных сапогах. Охранник Вардан, если не ошибаюсь.

– Т-ты кто? – зычно икнув, осведомился парень и безрадостно воззрился на мой пистолет.

– М-милиция... – сказал я, выдвигая кончик удостоверения..

– Фу, – сказал парень. – Значит, можно не бояться?

– А чего нас бояться? – Я спрятал пистолет.

Акцент в его речи практически не звучал. Обычный парень из братской закавказской республики, осевший в России. Для своих чужой, для чужих... тоже чужой.

– Зачастили вы чего-то... – пробормотал Вардан, принимаясь рыться за барной стойкой. – Позавчера дважды приезжали, сегодня... Слушай, друг, ты извини, я тут выпил малость... Ну, сам понимаешь, обстановка – самое то... Выпьешь со мной? – Из-под стойки воздвиглось горлышко бутылки армянского коньяка, звякнули стаканы.

– Выпью, – согласился я, – не повредит.

– Вижу, что не повредит, – покосился на меня Вардан и расставил в ряд добытое. Из-под стойки же, как из волшебного сундучка, начал извлекать яблоки, пачки печенья, литровку «Карачинской». Мы пожелали друг дружке не болеть и выпили. Похрустели закуской. Коньяк пропавшего администратора был неплох, но увлекаться не стоило. Еще немного – и все заново.

– Повторим, – заплетающимся языком сказал Вардан и начал разливать по новой.

– Не усердствуй, – сказал я. – Еще по одной, и ша. Мы вроде как на службе.

– А мне сегодня можно, – заулыбался охранник. – Дядя Ираклий с вечера укатил в Аркалы. Женщина у него там. Ах, какая женщина! – Парень поцокал языком и заговорщицки подмигнул. – Он на каждые выходные туда мотается.

– Так сегодня пятница.

– А пятница – не выходной? – удивился парень.

Получалось, я напрасно проделал тернистый путь от Рыдалова на базу. Администратор не появится, а парень работает на базе без году неделя, он не может знать то, что меня интересует. Но делать нечего, мы выпили по второй, закусили. Вардана начало развозить. Он растекся по стулу, уронил руки и меланхолично посмотрел в потолок.

– Ты ж-женат? – спросил он.

– Был, – подумав, ответил я.

– А я и сейчас ж-женат, – подумав, признался Вардан. – Ж-жена К-карелла в К-киселевске, д-девочка полгода назад родилась... П-пеленки, распашонки, п-прыжки к-каждую ночь по очереди... Ужас... – Он отыскал меня глазами. – Ты не знаешь, с-сколько в-времени д-должно пройти, пока р-ребенок станет и-источником радости и удовольствия?

– Двадцать лет, – убежденно заявил я. – Пока не женится... или замуж не выйдет. Ты сбежал от счастливого отцовства?

– Д-деньги зарабатывать, – объяснил охранник. – Д-двадцать тысяч в месяц – нормально. С-спасибо д-дяде Ираклию...

«Коньяк которого ты хлещешь, – подумал я. – Скотина неблагодарная».

– Где народ?

– Ушел... – сделал щедрый жест Вардан. – Д-думаешь, ч-чего я тут расслабляюсь?... Собрались и ушли.

«Слава богу, не вымерли», – подумал я.

– Да ф-фигня все это, – отмахнулся Вардан, – шести утра еще не было. В известность н-никого не поставили – я в-видел, как они уходили. Т-туда, – он ткнул указующим перстом в форточку, – п-по реке. Навьюченные, как

в-верблюды... Все ушли – д-две бабы и т-три мужика.

– И с вечера никаких разговоров не слышал? Может, случилось что ночью?

Вардан неопределенно пожал плечами.

– Н-не помню. Вроде т-тихо было. С-слушай, а тебе какая печаль? – Он со скрипом поднял тяжелеющую голову. – Ты же из ментов... пардон, из м-милиции?

– Из нее, – согласился я и сел напротив. – Вардан, я, собственно, не коньяк пить сюда пришел. Мы можем, конечно, прогуляться до отделения, посидеть над протоколом...

– И не думай даже, – замотал головой парень и даже протрезвел. – Давай на месте вопросы решать...

С позавчерашнего вечера ничего эпохального на базе не случилось. После отбытия милиции отдыхающие территорию не покидали. Было страшно, да. Опытным путем установили, что на брюнетку действительно кто-то замахнулся. Когда уехала милиция, парень по имени Сергей высказал мысль, что от милиции толку мало, почему бы не провести собственное расследование? Программист Олег выразил сомнение в успешности мероприятия. Красавчик с медицинским образованием высказался в духе «я не трус, но я боюсь», потом пересмотрел свою точку зрения и сказал, что он согласен, но при условии держаться кучкой и чтобы Вардан был рядом. Последний не пришел в восторг, но отказаться не посмел – в его обязанности входит оберегать отдыхающих от посягательств извне. Битый час бродили по холму, светя фонарями, топая, крича, сражаясь палками с кустами. Никого не спугнули, но боевым духом прониклись. Программист шутил про экстремальный туризм с элементами ужасов, красавчик предлагал прикупить парочку капканов. Рыжая с программистом ночевали в домике последнего. Брюнетка после долгих колебаний отказалась от услуг красавчика. Куницын до полуночи шатался по аллее, потом удалился к себе. Охранник, вооруженный газовым пистолетом, до утра разминался красненьким, нарезая круги по лагерю, а с рассветом, когда продрал глаза Ираклий Петрович, завалился спать...

На следующий день все было буднично и без эксцессов. Бродяга не объявлялся. Отдыхающие мозолили глаза. То девицы под эскортом вооруженного дубиной Куницына промаршируют в туалет, то Мурзин с красавчиком Головановым на веранде до упаду режутся в карты, то толпой обсуждают особенности ловли форели в труднодоступных местах или покорения Бараньего рога без амуниции и снаряжения. Администратор позвонил по телефону, засобирался, заявив, что приедет в субботу, и выразил предположение, что в его отсутствие эта «хренова дыра» не провалится в преисподнюю. Вардан уверил, что со своими обязанностями справится, и, как шеф укатил, начал активно расслабляться. В шесть утра малая нужда заставила его свалиться с кровати, выбежать во двор, тут его затуманенному взору и предстали пятеро уходящих из лагеря людей. Одеты по-походному, все в сапогах, у каждого рюкзак, а у Куницына еще и скатанная палатка...

Голова освобождалась от алкогольной немощи. Если в деле фигурирует палатка, то вряд ли туристы вернутся ночевать на базу. Для спасения от дождя хватило бы и брезентовой накидки. И снова наползали зловещие образы. Куда пошли? Кто инициатор? Не подвергаются ли четверо из пяти смертельной опасности?..

– Ты не боишься оставаться тут один? – спросил я.

Охранник вздрогнул – не ожидал такого вопроса.

– Немного есть, дорогой, а что прикажешь делать? Не спрашивали как-то – хочу, не хочу... Не убегу, не бойся, разве Вардан не мужчина? Да и знаешь, дорогой, – в глазах у парня блеснуло что-то трезвое, осмысленное, нежданно подтверждающее, что он не дурак, – сдается мне – не знаю, почему, – что не придет бродяга на базу к одному Вардану... Не нужен ему Вардан.

Он точно не был глупцом. Поставив парня в известность, что еще не ухожу и ему предоставляется счастливая возможность поспать, я покинул административное здание и задумался. На базе было тихо. Чувство опасности помалкивало. Мне хотелось дополнительных зацепок, ниточек, подтверждающих, что я не сошел с ума... Решился. Замки на базе были смешные, взломать их было проще, чем открыть ключом. Я отжал дверную коробку, вставил в щель лезвие перочинного ножика и сдвинул «собачку». Домик Мурзина состоял из крохотной прихожей и квадратной комнаты. Треть пространства занимала разобранная кровать (обычно на ней все и происходит). Я направился к шкафу. Серая кофта из овечьей шерсти в гардеробе отсутствовала. Пара джинсов, ветровка, полосатый джемпер, коллекция маек, трусов-боксеров. В выдвижном отделе – еще одна коллекция: презервативы. Грязная обувь на металлической полке, бритва, полотенце, мешок с фурнитурой, в которой отсутствовали паста и зубная щетка. Пара книжек на полке: справочник по программированию и пособие в мягком переплете по драгметаллам и редким камням-минералам. Полезная книжка; я сам недавно с изумлением узнал, что сапфир и рубин – это корунд, то есть окисленный алюминий...

Про золото там тоже было сказано – хотя и не на странице, которую часто открывали. Подробная статья про химические свойства, плотность, прочность, технологию добычи.

Я повторно осмотрелся. Документов в домике не было – вероятно, Мурзин забрал их с собой. В общем-то, правильно.

Я выбрался наружу, проделав обратную операцию с замком. Дул порывистый ветер. Муть, сформировавшаяся на востоке, стала ближе – час-другой, и начнется. Я перебежал аллею, взломал очередной дом. Судя по шампуню для темных неокрашенных волос, проживала в нем брюнетка Рита. Кровать заправлена, забытые часики на тумбочке, кулинарно-любовный роман модной мексиканской писательницы для особо продвинутых читательниц. Вещи по струнке – пестрый блейзер, ветровка, олимпийка, ничего серого и подозрительного. В том отделе, где у Мурзина презервативы, у Риты нехитрые кондитерские радости: «марсы», «сникерсы», «авеллы» – сплошные Е502, Е232, глютаматы натрия... У Валентина Голованова – шаром покати, все свое носит с собой, за исключением автомобильного телевизора у кроватного изголовья. Снова скачок через дорогу – пристанище шатенки Стеллы Ольшанской. Красивое платье с блестками на вешалке (с ума сошла?), розовая кофточка (высокая, стройная...), коллекция кроссовок, кремов, прокладок. Аромат парфюмерии вперемешку с запахом чистящего средства. На кровати – ядерный взрыв, в шкафу – ослепительной белизны кожаная куртка (странно, что в поход с собой не взяла). Шкаф, прихожая, подоконник, цепкий взгляд под кровать. Все разбросано... У Сергея Куницына, как ни странно, порядок. Кровать заправлена по-казарменному: безупречная гладь одеяла и уголки подбиты. Глянцевый журнал для настоящих мужчин «Джентльмены удачи», заложенный обрывком туалетной бумаги на описании характеристик стреляющего ножа разведчика. Вымытые кроссовки, будильник на тумбочке (!), содержимое шкафа – сама опрятность: черный свитер под горлышко, брезентовые штаны, длинная куртка, плотная жилетка цвета хаки. В изголовье кровати – китайский приемник с отломанной антенной. В кармане куртки – чек из супермаркета «Валенсия» на 950 рублей, квитанция об уплате транспортного налога...

Я стоял, разочарованный, посреди комнаты. Составить впечатление о туристах не удавалось. Взломать машины?

Скрипнула половица на крыльце... Я метнулся к стене, выхватывая пистолет. Уши загорелись от стыда. Неужели хозяева вернулись?...

– Вот ты где, – ввалился Вардан и пьяненько захихикал. – Да расслабься, командир, никому не скажу...

– Чего надо? – буркнул я. – Ты же спать пошел.

– Не спится, – объяснил охранник. – Хочу совершить чистосердечное признание.

– Соверши, – соизволил я, – только быстро. А не то капитан милиции совершит чистосердечное убийство.

– Понятно, – сделал парень миролюбивый жест. – Не знаю, поможет это тебе или как, но у парня, что живет в этом домике, есть оружие.

– Какое еще оружие? – вздрогнул я. Вольных стрелков мне только не хватало.

– Берданка охотничья. Недлинная, вот такая. – Парень раздвинул верхние конечности сантиметров на семьдесят. – Красовался с ней тут несколько раз. В чехле носил, как положено. С лицензией все в порядке – Ираклий проверял. Уверял, что охотник.

– А где сейчас оружие?

– А ты у кого спрашиваешь? – не понял парень.

– У тебя, работничек! Ты же видел, как они уходили. Чехол не спрячешь...

Парень на минутку задумался и обескураженно развел руками.

– Ну прости... На них много чего было развешено. А карабин небольшой – в приличный рюкзак запихать можно... Да чего ты мне мозги пудришь, командир? Домик-то обыскал, поди? Нет тут карабина?

– Нет, – поморщился я. – Ладно, Вардан, спасибо за информацию. Можешь идти.

Парень ушел, бормоча под нос, что может идти куда хочет, поскольку живет в демократической стране и обладает целым ворохом прав и свобод. А у меня что-то сердце растревожилось. Я вновь осмотрел домик. Вышел на крыльцо, прощупал половицы. Спустился на землю, отодрал вертикальные листы шифера, имитирующие фундамент, забрался под веранду. Обошел участок, ковыряя носком отвердевший грунт у чахлых клумб. Поворошил палкой лопухи у ограды. Впечатление отъявленного злодея Куницын не производил. И поступок его легко объяснялся. Длительный переход без оружия по тайге, где еще не вымерло дикое зверье и бегают сумасшедшие бродяги без опознавательных знаков, чревато опасными последствиями.

Но что-то пощипывало. Слоняясь по базе, я наткнулся на мусорный контейнер, стыдливо укрытый рифленой жестью – единственный мусоросборник на всю округу. Пройти мимо такого кладезя я не мог. Забрался внутрь и стал ковыряться куском каленой проволоки. Ворошил, зажав нос, бытовой мусор – протухшую селедку, банки, бутылки, рваные штаны, обертки, упаковки, использованные батарейки. Чертовски увлекательное занятие. Скажи мне, что представляет собой твой мусор – и я скажу, кто ты...

Внимание привлекла сложенная вчетверо потрепанная бумага. Судя по фактуре, не лист из ученической тетрадки, не газета, не ватман. Желтовато-серая бумага, вроде тех, что пылятся в архивах. Старые газеты, документы, карты...

Собственно, это и была топографическая карта. Вернее, огрызок карты, оторванный от пространной и подробной. Испещрен чернильными значками – ровесниками века, краска от времени отслаивалась. Представленный огрызок, видимо, был частью старой геологической карты, из которой удобства ради выдрали клочок, отражающий местность севернее Рыдалова. Отмечены возвышенности, высоты в цифрах, леса, узкие змейки Уштыма и Ашлымбаша, впадающие в них речушки, даже ручейки. Не было только базы «Белые зори», что подчеркивало почтенный возраст карты. Зато имелась «историческая» Федорина горка, мыс Бараний рог на Уштыме, Оленья сопка на западе – господствующая высота в глуши Рыдаловского района: остро заточенный карлинг, отшлифованный лавинами и ледниками...

Волнение нарастало. Я сел на корточки, разложил на коленке огрызок. Хозяину он уже не требовался, вот и выбросил. Но зачем обычному туристу старая геологическая карта? Нет, возможно всякое, но все-таки...

Исходя из дистанции между северным мостом через Уштым и Бараньим рогом, в сантиметре карты умещался километр местности. Я установил указательный палец на зеленый участок (где-то тут турбаза) и повел на север по течению Ашлымбаша. Река текла затейливой змейкой. Топонимов не так уж много – Алдайский бор, Кирьянова падь, Лохматая сопка... Зеленые тона сменялись светло-бежевыми, последние густели, снова появлялись зеленые пятна. Ни одного населенного пункта. В пятнадцати верстах от базы начиналось что-то мглистое и непостижимое. Ни одного обозначения. Да еще обтрюханный перегиб карты, съевший значительную часть местности... Далее начинались отроги Алымшанского кряжа, фрагменты которого в ясную погоду можно наблюдать из Рыдалова. Пространство обманчиво – то, что кажется рядом, находится на расстоянии двухдневного перехода. Последний топоним: ущелье Зеленого Дьявола – мороз по коже от таких названий... Ни разу не слышал о данном феномене, но, судя по карте, глубокий разлом, по дну которого протекает безымянная речушка, впадающая с запада в Ашлымбаш. Километров двадцать – двадцать два от того места, где я сейчас находился. Именно по этому разлому кто-то провел грязным пальцем...

Сомневаюсь, что дактилоскопия смогла бы выявить отпечаток. Но я аккуратно сложил карту, убрал в боковой карман. Возвращаться в город с сомнительным трофеем было как-то несолидно. Да и что мне там делать? Принимать извинения от раскаявшегося милицейского и прокурорского начальства?

Я задумался. Хотя чего тут думать, прыгать надо...

– Постой, не спи, – сказал я, вламываясь в каморку охранника. Вардан уже вытянул ноги и сладко захрапел, зарывшись носом в подушку без наволочки. Отмахнулся – пришлось за ухо вытряхивать его из кровати.

– Ты что творишь, изувер? – захрипел парень, хватаясь за пострадавший орган.

– Теперь ты Чебурашка, – ухмыльнулся я. – Не трусь, товарищ, ухо – всего лишь упругий хрящ. Признавайся, что у нас на складе? Теплая одежда, брезент, сапоги, фонарь, рюкзак, пожрать чего-нибудь...

– Куда это ты собрался? – испугался охранник.

– Не твоя забота. Выдашь и спи. Расписку напишу. Да не трусь, останемся друзьями. Будем дружить народами...

Глава восьмая

Через час я вышел с базы, остановился у бетонного ограждения над пропастью, проверил прочность амуниции, надежность крепления рюкзака, пошевелил пальцами в кирзовых сапогах. Борьба с сомнением проходила успешно. Я вынул телефон, чтобы позвонить Веньке – объяснить, куда и зачем... и не смог позвонить – очень вовремя села батарейка. Она всегда садится очень вовремя. Возвращаться в домик администратора и звонить с местного не хотелось: двести метров – тоже расстояние. Да и плохая примета – возвращаться. Ладно, не беда, Венька знает, что я сегодня на базе...

Прежде чем отправиться на север, я закурил, перегнулся через ограждение. Ашлымбаш гнал с верховьев мутные воды, переворачивал пласты, бился о камни. Вода была мутной, насыщенной илом, глиной с размытых берегов, растительными останками. В крохотной заводи произрастали чахоточные кустики. Выделялся каменный остров посреди реки – мощная масса обтекала его, бурлила, выбрасывая пену.

Я отправился по тропе, повторяющей траекторию реки. Слева возвышался сосновый лес, разбавленный каменными островками – горные породы прорывались на поверхность. Справа – поток, перед глазами – тропа в скальном грунте, отклонение от которой сулило крупные неприятности...

За час я одолел километра полтора, вспотел, пережил несколько неприятных секунд, когда запнулся о торчащий из трещины корень и чуть не сделал кувырок в бездну. Река впадала в меандры каждые сто метров – не русло, а сплошные знаки бесконечности. Я курил, сидя на шершавой глыбе. За спиной осталась песчаная отмель посреди реки. Напротив – кучка пестрых окатышей. Пенилась вода, создавая вокруг камней витиеватую пентаграмму. Правый берег представлял сплошные обрывы, разломы, грудились известковые глыбы. Бурые ели гнездились у кромки пропасти – хвои на макушках почти не было, торчали куцые стволы с обломками ветвей. Приметы древних землетрясений – повсюду. Глыбы можно было руками выворачивать из обрыва...

Мелькнуло животное с серебристой шкуркой, похожее на крупного барсука. Перебежало открытый участок, зарылось в камни, виляя толстой задницей...

Я прошел еще метров триста и понял, почему эти места так ценят экстремалы. Земля раздвинулась, образовав бездонную трещину в пару локтей шириной. Я осторожно глянул вниз – сплошная неизведанность... Перепрыгнул, отправился дальше, наблюдая, как меняется форма обрыва: теперь он был буквально исполосован трещинами!

Хуже некуда – в одиночку предпринимать подобные вылазки. Но я упрямо шел, стараясь ни о чем не думать. Опасный участок остался за спиной, тропа полого забирала вниз, врезаясь в нагромождение скал. Теперь опасность представляли остроконечные выступы в стенах на уровне головы. Крутой подъем, и снова под ногами бесновалась река, а справа высился лес... Образовалось русло пересохшего ручья, вполне пригодное для спуска к реке. Я допил остатки воды, прицепил фляжку на пояс, спустился к берегу. Влез на плиту, зависшую над потоком, перегнулся, спугнув стайку форели, наполнил фляжку. Пару минут сидел неподвижно, наблюдая за безлюдными берегами...

За три часа я прошел порядка трех километров. Скорость снижалась – по мере уплотнения препятствий. Приметы того, что несколько часов назад здесь прошли люди, я начал наблюдать еще на первом километре. То окурок редкого в тайге «Давидофф» валялся на тропе, то вытоптанная земля вокруг плоского булыжника (кружком сидели, отдыхали). То ветка сбита и болтается на честном слове, то над кустарником в низинке поработали: срезали ветки, чтобы отмахиваться от комаров. В сентябре этой нечисти не так уж много, но в заболоченных местах она еще встречается и готова отравить существование всякому.

Особенно четко следы обрисовались у Алдайского бора (четыре сантиметра по карте) – когда тропа вышла на возвышенность и рокот реки из терпимого превратился в нетерпимый. В этом месте начинались пороги; масса воды устремлялась в свободное падение, все вокруг гремело, бушевало, было эффектно и очень красиво. В сиреневой дымке на правом берегу, выше круч и куцых сосен, проступали очертания Алымшанского кряжа. Вершины гор, сложенные карбонатами – доломитами, известняками – благодаря снегу в разломах, напоминали свиные бока, испещренные сальными прожилками. Вокруг тропы простирался каменный ландшафт. Водоем цвета хаки в скальной чаше. Вода как вода, только с сильным запахом. Впрочем, запах не помешал туристам развести у водоема костер и хорошенько отдохнуть. Это был их первый длительный привал (оставалось удивляться выносливости женского пола). Затоптали берег с особой тщательностью, обломали все сухие ветки в округе и неплохо провели время: рядом с головешками валялись пластиковые бутылки, окурки, очистки от копченой колбасы, картошка в мундире. Исследовав «натюрморт», я понял, что не хочу устраивать привал в этом месте. Стоило поторопиться, чтобы найти нормальное убежище: муть с востока уже накрывала речную долину, ветер усиливался.

Маршевой рысью я отправился дальше, погружаясь в каменные дебри, и метрах в пятистах от «привала странников» обнаружил между скалами расщелину высотой в человеческий рост. Натаскал можжевеловых веток, развел костер из обломков сухостоин, снял сапоги, выложил перед огнем стельки, стащил носки. Самое скверное в тайге – отсыревшая обувь.

Закутав ноги в брезент, я развязал рюкзак, перебрал содержимое. Отколупал от стандарта несколько угольных таблеток, проглотил. Неторопливо покурил, собираясь завершать привал. Но только начал выбираться из пещеры, как обнаружил, что на улице свирепствует ливень. В пещеру уже затекал ручеек. Чертыхаясь, я кинулся выстраивать запруду. Теперь вода, не попадая в костер, сворачивала к стене, падала с обрывчика и уходила через неплотности в полу. Под журчание этого мини-водопада я и уснул...

Во сне я отбивался от незнакомца, который пытался забраться ко мне в карман. Мерещились зловещие образы, обступали личности в черном с бездонными дырами вместо лиц...

Когда я очнулся, снаружи было тихо. Не сработал «таймер на включение». Проспал все на свете! Костер потух, вода не журчала. Было холодно и неуютно, затекли конечности. Собрав манатки, я выполз из пещеры... и несказанно удивился. Восьмой час вечера, муть ушла, полный штиль и мягкий вечерний свет... Скалы на дальнем берегу поблескивали в лучах закатного солнца. Проплывали облака – рассыпчатые, похожие на сладкую вату. Вода журчала по отшлифованным окатышам. Рыбьи спины выписывали восьмерки. На возвышении громоздились известковые глыбы, подернутые серым налетом. Кручи Алымшанского кряжа в сизоватой дымке. Красота – хоть за кисть хватайся...

Недоуменно повертев головой, я выпил остатки воды, спустился пополнить запас, посидел на камешке, смоля сигарету. Солнце скрылось за горизонтом, берег уже не блестел. Преобладали фиолетовые краски.

Я шел на север, пока позволяла видимость, пока темнота не заволокла долину. С погодой пока везло, облака развеялись, на иссиня-черном небе горели и подмигивали звезды. Последнее, что я увидел в полумраке – как тропа впервые за день оторвалась от реки и повернула влево. Вокруг меня громоздился хаос каменных джунглей. Я сунулся в щель, но уткнулся в тупик; повернул обратно, взобрался на ступенчатый булыжник, всмотрелся в темноту. Сплошные зубцы, склоны, прочерченные ломаными линиями, – нагромождение мертвого камня. На востоке короткая гряда возвышалась над лабиринтом, но идти туда смысла не было. Последующие полчаса я посвятил поиску убежища. Пещеры в этом ареале отсутствовали, ночевка на свежем воздухе не вдохновляла. Я нашел вывернутую глыбу, под ней полость, натаскал туда жухлой травы.

Под двумя свитерами, кожаной курткой и водостойкой накидкой я чувствовал себя неплохо. Холод не беспокоил. Пахло глиной, сухой травой. Скребся какой-то грызун. Покурив, я завернулся в накидку, закрыл глаза в полной уверенности, что сразу усну... И пролежал так битый час. Считал баранов (себя я тоже посчитал), представил блюда, выставленные на бесконечно длинном столе: рагу в сметане, устричные грибы, трюфеля, гигантские криветки, гусь в фольге, цыпленок жареный, новоорлеанская джамбалайя с раками... Открыл глаза и стал таращиться на оконечность гряды, смутно обрисованную на фоне фиолетового неба. Оборванные зубцы – словно график нестабильной валюты, корявый ствол иссохшего дерева, провал V-образной формы, волдырь скалы, похожий на сутулого человека, желтый диск луны...

Сна не было ни в одном глазу. Я зажмурился, выбросил все из головы. Бесполезно. Открыл глаза и вновь уныло созерцал «нестабильный график», иссохший ствол, провал, желтый диск, каменный зуб, похожий на человека...

Стоп. Почему не так? «Неправильно сели», – как выразился бывший президент. Не может двигаться луна с такой скоростью. Она была правее скалы! А теперь вдруг стала слева. С какой стати? Я протер глаза. Луна действительно сместилась. Вернее, сместилась не луна, а огрызок скалы, который оказался человеком на краю гребня...

Я наблюдал за ним, затаив дыхание, и пришел к выводу, что он стоит ко мне спиной. Это несколько успокаивало. Но смотрелось ирреально. Человек наблюдал за тем, что происходит на обратной стороне гребня и в целях улучшения обзора менял позицию. Отступал, сливался со скалами... До гребня было метров семьдесят (а что, интересно, за гребнем?). Фигура была нескладная – угловатая, сутулая, то ли шапка на голове, то ли грива волос. Движения кошачьи, проворные. Одет в мешковатое рубище, нормальные люди такое не носят – а следовательно, это мог быть только человек НЕНОРМАЛЬНЫЙ...

Дыхание перехватило. Так вот мы какие, северные олени... Я многое мог допустить. Что группа зэков под заочным предводительством старшего товарища слямзила золото, перебив профессиональную охрану. Каким-то чудом дотащила его до Ашлымбаша (почему, кстати, именно сюда?). Даже то, что угловатый и нескладный (!) Вахланкин остался жив, когда упал с рюкзаком в водопад, а потом сошел с ума – от природной к тому предрасположенности, чувства обладания несметными богатствами и точного попадания в голову. Одного я не мог допустить – что не ладящий с головой человек мог прожить в тайге пятнадцать лет и прекрасно себя чувствовать! В тайге встречаются люди (не говоря уж о диких зверях), это не выселки за тысячу верст от цивилизации. Не остров, где круглый год плодоносят абрикосы. Это Сибирь, где восемь месяцев в году, между прочим, довольно холодно. Не верю! Беллетристика. Должно быть объяснение. Хотя во всем остальном...

Силуэт качнулся, начал пропадать. Я насторожился – человек собрался слезть. Зачем? Подкрасться ближе? А чего он там забыл? Роль простого статиста мне уже надоела. Клюнул петух. Я на корточках выбрался из-под выворотня и перебежал к соседней скале. Человек спускался – бесшумно, ловко, причем не на мою сторону гребня, а на обратную...

Я чувствовал возбуждение. Задачка не из простых – вычислить путь из лабиринта и не привлечь внимание слоновьим топотом. Я вынул пистолет, нырнул в ближайшую щель. Хорошо, что в добром хозяйстве имеется вторая обойма...

Незнакомец испарился – я его не видел. Надеюсь, он тоже меня не заметил – не зря же я в целях безопасности проделал по лабиринту внушительную дугу и почти не сопел. Через двадцать минут я сидел за раздробленной скалой и с любопытством озирался. Гряда сместилась, стала более покатой. Лабиринты продолжались и на этой стороне, но теперь я видел реку метрах в ста от укрытия. Вернее, не саму реку, а черноту обрыва, откуда доносился плеск воды. А еще костер у края расщелины, и пятерых людей, одетых по-походному, сидящих в тесном конспиративном кружке...

По-хорошему, я должен был выйти и торжественно объявить собравшимся, что они находятся под наблюдением. Но решил повременить. Не бросится этот крендель на пятерых, трое из которых сильны и пышут здоровьем. Люди приглушенно беседовали. Мужчина что-то вещал хорошо поставленным голосом. Хихикали девицы. Нужно было срочно менять диспозицию. Несколько минут я вглядывался в окружающее пространство, пытаясь вычислить незнакомца. Не удалось. Пришлось работать на страх и риск. С максимальной осторожностью я на корточках выбрался из-за скалы и отправился в просвет между сомкнувшимися глыбами...

Спустя отрезок времени я лежал на козырьке фрагмента неживой природы и ловил обрывки разговора. Впрочем, тайн государственной важности туристы друг другу не поверяли. Отблески костра плясали по лицам...

– Главное, хозяйская сметливость, – хвастливо заявил Валентин Голованов, манипулируя над костром. – Если видишь, что бежит еда – не зевай. Консервы никуда не денутся, потом съедим, а вот здоровая дичь, да под водочку... Готовьтесь, коллеги, – еще десять минут, и будет чем стимулировать свои хватательные навыки.

«Утку зацепили», – тоскливо подумал я, поводя носом.

– Насчет консервов – ты прав... От них точно ласты склеишь... – проворчал закутанный в штормовку Мурзин. В профиль его лицо казалось плоским и каким-то не вполне доделанным.

– Из ласт и склеили. В лучшем случае, – произнес Куницын, сидящий анфас к «зрительному залу». Девицы, жмущиеся друг к дружке, хихикнули.

– Да что ты понимаешь! – возмутился Голованов. – Моржовая тушенка – шикарный деликатес! Миру это чудо еще предстоит понять, оценить и вздрогнуть! Единственный цех по переработке ластоногих на планете – в чукотском поселке Лорино. Открылся совсем недавно. Ты подожди, Куницын, – через год-другой производство расширится, тюленей и моржей в консервированном виде будут поставлять в лучшие дома Европы по элитным ценам...

– А у тебя она откуда? – сдерживая смех, спросил Мурзин.

– Приятель привез.

– Приятель явно не из общества по защите моржей, – развеселилась рыжая.

– И их детородных органов, – грубовато добавила брюнетка.

Люди вразнобой смеялись. Из-за пламени костра глаза теряли чуткость, я не видел, что творится вокруг. Мир обрывался, остался оранжевый кружок и люди, чье присутствие в необитаемом мире смотрелось неестественно. Голованов провернул на огне обмотанную капроновой нитью тушку. Брюнетка потянулась за спину, подтащила зашарканную магнитолу. Забубнило что-то российское – без голоса и слуха, на что компания никак не отреагировала. Кому на нашей эстраде вредило отсутствие вокальных данных? Люди продолжали беседу. Брюнетка сделала комплимент мужчинам – какие они упорные и выносливые. Лично у нее уже никаких сил, ноги гудят. Да и привыкла, что где-то рядом должны быть удобства. Рыжая заикнулась о бродяге, которого давно не видели, но тему замяли. Польщенный Голованов откликнулся на комплимент, выразив удивление: все присутствующие мужчины примерно одного возраста – 34 – 35 лет, то есть средний возраст мужчин на планете – пик «упорства и выносливости». Имеющий привычку спорить Мурзин тут же заявил, что средний возраст – понятие непостижимое; в Монако, например, средний возраст – сорок три, в Уганде – четырнадцать, в России – хрен его знает. Живешь, потом вдруг – бац! – засмеялся немногословный Куницын. Все вздрогнули, потом накинулись на Куницына – типун тебе на язык, разве так можно?

Потом настала тишина, раскурили трубку мира, в которой явно был не табак, и вновь заструилась беседа. Брюнетка жаловалась на хрупкий организм, на усталость, на то, что в состоянии стресса у нее снижается интенсивность кровотока, скрипит потертое седло и саднит лодыжка. Куницын заявил, что усилием воли можно войти в состояние так называемого «синдрома аналгезии» – когда ты заставляешь себя не чувствовать боль. Голованов вспомнил про «принцип пяти», распространенный в китайской армии – когда на марше четверо бойцов несут пятого, который в это время отдыхает. Я вертелся на скале и активно беспокоился. Где этот бабуин? Может, подкрадывается, бросится, как орел на мышку? Но тут Куницын запустил трубку мира по второму кругу, и беседа потекла ближе к теме.

– В натуре, ребята, мне кажется, за нами действительно кто-то шел... – понизив голос, сообщила Стелла. – Я уж и крестилась, и глаза терла – не могу избавиться, и все тут...

– Еще один синдром, – пробормотал Мурзин. – Как этот случай с Риткой произошел, мы все обдергались... А тебе, Ритуля, ничего не мерещится?

– Не знаю... – пробормотала брюнетка, сжимая плечи и всовывая ладошки между коленями. – Не по себе весь день. Все эти ямы, ловушки... Не представляю, как назад пойдем.

– Дойдем, – уверенно заявил Голованов и приобнял Риту. Она вздрогнула, но не стала сопротивляться. – Назад пойдем с грузом. Своя ноша...

– А вот с этого места – поподробнее, – невольно прошептал я избитую фразу из милицейского сериала.

– Уж больно ты уверен, – фыркнул Куницын. – А я считаю, что твои разговоры о золоте – полная туфта. Крыша у вас едет. Джека Лондона начитались... Я пошел-то с вами только от скуки. Заняться нечем, баб разобрали, домой рановато...

– Ну, извини, – развел руками Голованов. – За что купил... Ущелье Зеленого Дьявола осмотреть несложно – там не так уж много пещер. Протяженность – километра полтора. Завтра к вечеру будем на месте. Управимся за пару дней. Морозов не ожидается, провиант есть, в крайнем случае, настреляем. У Сережки, опять же, стрелялка надежная...

– История, конечно, блеск, – поддержал Куницына Мурзин. – Я сам не понимаю, почему мы со Стеллой с вами поперлись.

– А я понимаю, да? – хмыкнула Рита. – Обещали красивую романтику, веселую прогулку...

– А почему сразу не рассказал? – вступила рыжая. – Четыре дня уже с нами, а все молчал, как партизан, присматривался, кругами ходил. Ритку между делом клеил... Ну и шел бы сам.

– А мне вообще ничего не говорил, – пожурил Мурзин. – Земляк, называется.

Голованов смутился.

– Да не с руки мне туда одному – скучно, тяжело... А вдруг и впрямь туфта? А если нет, то чего жадничать – там этого рыжья такая прорва, что на несколько жизней хватит...

– Какая прорва? – перебил Куницын, пристально посмотрев на Голованова.

– Два с половиной пуда, – буркнул красавчик.

– Хорошо, давайте разберемся заново, – предложил Мурзин, покосившись на доходящую «дичь». – Итак, некий мужик, живущий с тобой в одном дворе, поведал увлекательную историю...

– Лехой его зовут, – согласился Голованов. – Пьет по-черному. Я однажды от патруля его спас – шел пьяный, пристал в своем дворе к женщине, а тут – «бобик». Ну, искалечили бы мужика. А я с собакой гулял – пообещал отвести его домой, пятьсот рублей им дал...

– Какая у тебя собака? – зачем-то спросила Рита.

– Вылитая ты, – обескуражил Голованов и чмокнул женщину в висок. – Просто красавица. Правда, белая. Уэст-хайленд-уайт-терьер.

– Терпеть не могу собак, – поморщился Куницын.

– И это правильно, – отозвалась Стелла. – Собака – единственное животное, которое соглашается работать в милиции.

Компания рассмеялась, оценив шутку.

– Так вот, теперь Леха считает меня своим спасителем. Здоровается первым, в гости зовет. Хотя мужик он чмошный – женатым не был, смахивает на опустившегося «голубца», дважды сидел – последний раз откинулся года четыре тому назад, жалкий, ничтожный тип...

– Блестящий источник информации, – похвалил Мурзин, украдкой подмигивая Куницыну.

Я слушал, ловя каждую фразу. «Подружку» Рудакова-Грушницкого звали Алексеем. Алексей Хомченко. Хомяк. Сиделый, опущенный, пассивный гомосексуалист... Чушь какая-то. Я понимал (хотя не мог это объяснить), что каждое слово Голованова – абсурд, возведенный в квадрат, но формально все сходилось и злило.

– Итак, он рассказал тебе историю о припрятанных в ущелье Зеленого Дьявола сокровищах, – повествовал за Голованова Мурзин.

– После того как узнал, что я собираюсь отдохнуть в «Белых зорях», – пояснил Голованов. – А я не скрывал, поделился с соседями по двору – да, собираюсь в отпуск... Он пришел ко мне, трезвый, сама любезность, сунул огрызок карты из какого-то геологического собрания – я потом ее на мусорку выбросил – и экивоками, недомолвками начал рассказывать историю. Дескать, шли они по молодости с парнями – той же дорогой, что идем мы с вами – и чисто случайно у них оказался рюкзак с золотом...

– Нашли, – сообразила Стелла.

– Добыли, – пожала плечами Рита.

– В штамповочной заводской форме, – кивнул Голованов. – Нормальный шизофренический бред, но как он рассказывал... Черт меня побери, если Леха сочинял...

Установилась напряженная тишина. Рита отстранилась и завороженно смотрела ему в рот. Застыл Куницын. Рыжая задумчиво постукивала по коленке Мурзина, который с видом скептика кривил губы. В работающем магнитофоне что-то разладилось: писклявая певичка, повествующая о возвышенном и вечном, захрипела, запись ускорилась, забилась рывками. Мурзин ударил кулаком по корпусу. Певичка заткнулась.

– И где производят это дерьмо? – ругнулась Стелла.

– Тайвань, – фыркнул Мурзин. – Непотопляемый авианосец США в Тихом океане.

– Подельники решили прикончить двоих... – бурчал, таращась в темноту, Голованов. – Вспыхнула драка... Леха ухнул в реку, выжил, хотя и побило его о пороги... Понятия не имеет, что было без него. Долго приходил в себя, видел, как мимо протащился один из сообщников с рюкзаком, фамилию не помнит, длинный такой... Пытался проследить за ним, видел, как тот свернул в ущелье... а дальше с Лехой неприятность приключилась – ногу подвернул. Сутки отлеживался в какой-то яме, потом бродил по ущелью, заблудился, выбрался к людям...

– По Жванецкому, – хохотнул Мурзин. – «Теперь он официантом в Лондоне, жалеет страшно».

– С зоны Леха бежал, – пояснил Голованов. – Укатали сивку мусора, закрыли по новой. Отсидел – и считай, закончилась жизнь. Денег нет, здоровья, сил... Так и так, мол, Валентин, в известность я тебя поставил. Самому мне в те края не попасть, а ты молодой, здоровый... если хочешь, поищи. Я не жадный, пятьдесят процентов тебе, пятьдесят – мне. Сами делайте выводы, ребята...

Потом они молчали, а я усердно ворочал извилинами. Повествовал Голованов неуверенно, подбирая слова, как будто вспоминал их последовательность. Логика в его рассказе, несомненно, была, но какая-то урезанная. Не знаю, какая правда меня бы устроила, но в этой многое не нравилось. Стал бы нормальный человек рассказывать про золото, которое придется разложить на пять кучек? Мы же не амебы, чтобы делиться. А пятьдесят процентов мифическому Лехе?

– Подождите, а этот тип... ну, который длинный и с рюкзаком... – раньше прочих начала соображать Рита.

– Ты его видела, – мрачно сказал Куницын. – И Стелла видела. Вот только мы не видели и поэтому слабо верим в его существование.

– Верно, – согласился Мурзин. – В снежную бабу верим, а вот в снежного мужика...

– Ты серьезно, Сергей? – игнорируя Мурзина, вперилась в Куницына Стелла. Ее голос задрожал. – Ты считаешь, что этот зэк с рюкзаком и мохнатое страшилище...

С логикой у полуночников проблем не было. Через несколько минут они бы сделали вывод, который двумя днями ранее сделала милиция. Однако неспешные умозаключения откладывались. Возникли непредвиденные обстоятельства неодолимой силы.

– Дичь созрела, – спохватился Голованов. – Готовьте стол. Где фляжка? Пить бум, ребята?

– Отлично, – потерла ладошки рыжая, – мы как раз по этому делу.

– Постой-ка, – приподнялся Куницын. – А это что за хрень?...

Мне показалось, он уставился прямо на меня. Нагнулся, не опуская глаз, вытянул из-под ног охотничий карабин... Жар ударил в голову – стрелять собрался? Как он меня вычислил? Я вскинул пистолет, чтобы выстрелить первым – в сторону, разумеется... Но он увидел кого-то другого. Под скалой, на которой я расположился, что-то прошуршало, тень метнулась в сторону. Вот так номер! Подо мной сидел! И мысль несвоевременная: не мог он не почуять присутствия чужака. Непременно почуял, но неинтересен я ему был...

Лагерь взорвался. Голованов с перепугу хлопнулся в костер. Брызнули искры. Закричали девицы, грохнул выстрел. Пуля чиркнула о камень. Визжали рыжая с брюнеткой, Голованов завывал от боли, стряхивал с себя огонь. «А это весело», – как-то неуверенно подумал я.

– Вот он! – вопил возбужденный Мурзин, махая кулаками, – живой он! Кто же так стреляет, дурында?!

Хлопнул второй выстрел. И снова что-то покатилось между камнями, издавая горловое урчание. Личность в лохмотьях проявляла недюжинную прыть – оторвалась от земли, вцепившись мертвой хваткой в зубец, перелетела на другую сторону гребня. Вдогонку гавкнул карабин...

В лагере царила суматоха. Брюнетка орала, что ноги ее здесь не будет, она уже бежит – и неважно, в какую сторону. Металась Стелла, ругался Голованов – у него, видите ли, ожог третьей степени, паралич от ужаса и стойкая вера в нечистую силу. Мурзин лихорадочно собирал вещи. Прилично вел себя лишь один Куницын. Блюдя реноме крутого Уокера, он передернул затвор, прыгнул на камень, прислушался. Затем спустился вниз и углубился в лабиринт, готовый стрелять на любой шорох.

– Сереженька, не покидай нас, – жалобно попросила Рита.

Куницын раздраженно отмахнулся. Упер приклад в плечо и кошачьим шагом двинулся дальше. Прошел в каком-то метре от меня, прыгнул на наклонную плиту, встал, расставив ноги. Так и мерцал, пока в лагере не унялась суматоха. Голованов понял, что он больше испачкался, чем обжегся. Мурзин побросал в рюкзаки вещи, стащил, обжигая пальцы, дичь с рухнувшей рогатины, утрамбовал ее в рюкзак и ловко затянул шнур.

– Серега, чешем отсюда!

– А что это было, Сереженька? – вибрирующим голосом вопросила Стелла.

– Неужели это он, тот самый... – Брюнетку колотило, а успокоить оказалось некому.

– А не надо было расслабляться. – Куницын повесил карабин на плечо, спрыгнул с плиты и вернулся в компанию. – Чего испугались, он же не напал на нас? Просто подглядывал. Нормальная ситуация. Должно же быть какое-то разнообразие в этой скучной рутине...

– Дьявол... – осенило Мурзина, брызги от костра заплясали в голубых глазах. – А ведь в этом что-то есть, ребята... Я имею в виду золото, этого чудика, который к нам опять приклеился...

– Я же говорил... – вякнул Голованов.

– Все становится предельно загадочным, – хмуро заключил Куницын. – Вещи собрали? Пошли, включайте фонари. Попробуем оторваться от этой обезьяны...

В зрительном зале становилось холодно и неуютно. Туристы с гамом и стоном растворились во мраке – настала тишина, прерываемая лишь посвистом ветра. За гребнем покатился камень, что-то прошуршало. Я спустился со скалы. Рюкзак мешал, но снимать его было бы неправильно. Ветер пел на разные голоса, Ашлымбаш глухо рокотал в пропасти. Из бора, расположенного метрах в двухстах к западу, с однообразным постоянством долдонила неспящая птица...

Ожидание становилось невыносимым. Бежать за кладоискателями было глупо. Много шансов, что попадусь под тяжелую руку «обезьяны» или под пулю засевшего в засаде Куницына. Не слишком-то уютно между двух огней. Но менять позицию надо было решительно. Я выждал несколько минут, сместился в узкое пространство между нависшими глыбами. Покурил, сплющил окурок о камень и пополз по коридору между застывшими изваяниями – словно вдоль шеренги солдат с поднятыми шпицрутенами...

Глава девятая

Я спал во сырой земле в глубокой яме. Четыре «магических» камня, составленных в виде забора, оберегали меня от набегов нечистой силы и плохих парней. Уверенный, что не смогу уснуть, я свернулся калачом, поместив пистолет под ладонь, подумал, что хорошо бы примотать его скотчем... и провалился в сон.

Очнулся с первыми лучами и долго не мог понять, что я делаю в яме. Такое ощущение, будто сдвинулся календарь. Пока я спал, организмом овладел славянский дух холода Трескун (он же Студенец). Пришлось проделать ожесточенную зарядку – в том числе, сто раз отжаться от «пола». Я почистил зубы можжевеловой веточкой, сварганил бутерброд из хлеба, сыра и печенюшки, проглотил, покурил, отправился на север, очень надеясь, что мою дорогу перебежит ручей...

К ручью я подошел минут через восемь – когда выбрался из каменного городища и оказался в окружении нормальной земной природы. Скалы расползлись, я вошел в сосново-березовый лес, где была густая трава, и в солнечных пятнах плясали ящерицы. Ручей вытекал из-под «альпийской горки», журчал по песчаному руслу. Я провел положенные процедуры, наполнил фляжку и углубился в поиски человеческих следов.

Много времени не ушло – я нашел их метрах в сорока правее, на краю лощины, тянущейся вдоль реки. Влажная земля сохранила отпечатки ног. Люди шли гуськом, «в хлястик», как по минному полю. У ведущего, должно быть, имелся фонарь, остальные держались тех, что перед ними, а прикрывал отход субъект мужского пола в ботинках сорок третьего размера. Временами он останавливался (отпечатки поперек движения), держал нос по ветру и размашистым шагом догонял компанию. Первым шел Мурзин, последним – Куницын с карабином.

Я чувствовал себя посредником между двумя воюющими партиями. Шел по следам, а вокруг меня просыпался лес: стрекотали кузнечики, гомонили птицы. Привычно плескался Ашлымбаш. Но природа недолго баловала красотой. Роща оборвалась, и я опять уперся в каменные заслоны. «Нехорошее» место: гниющие растения, пролысины подзолистой почвы, единственное дерево на обнаженном пространстве разрублено пополам молнией. Я одолел дистанцию спортивным шагом и на краю очередного городища обнаружил следы стоянки человека. Теперь туристы более тщательно подошли к выбору места ночлега. Глубокая пещера в известковой махине, и достаточно одного часового, чтобы засечь (и ликвидировать) чужака. Осматривать стоянку я не стал. Следов борьбы здесь не было. Неплохо выспались. Мужчины дежурили по очереди. Оставили в расщелине зачехленную палатку, которая стала обузой. Прикрыли ветками, заложили камнями. Я отправился дальше на север, фиксируя периферийным зрением окружающие предметы. Одолел метров триста и на широком каменистом участке обнаружил, что следы пропали!

Я сместился к ближайшей стеночке, поднял пистолет и стал сканировать местность. Снайпера не видно. А опасаться, видно, стоило – неизвестно, кем по жизни трудился Куницын, но с карабином обращался умело. Обследовав следы, обрывающиеся на пятачке, я сделал еще одно неприятное открытие – туристов не подобрал пролетающий мимо ковер-самолет, они разошлись в разные стороны! А на камнях следы, как известно, не остаются...

Не думаю, что эти ребята разругались. Большая роскошь – делить в присутствии медведя его неубитую шкуру. Поняли, что кто-то висит на хвосте, и решили рассредоточиться. Просочились по расщелинам и коридорам, затаились в укромных уголках...

Я юркнул в ближайший проход. Ошибка, но что поделать. Короткий коридор, тупик. Я поскользнулся на вдавленном в суглинок камне, упал. Жахнул выстрел, пуля свистнула там, где секунду назад находилась голова. Метнулось что-то по фронту...

Я перекатился, нырнув за валун, прилип к ребристой глади камня. Хорошенькое дельце, однако... Хлопок затвора, и пуля выбила каменную щепку рядом с головой. Я высунулся, послал две пули в тот район, что-то мелькнуло. Не хотел я никого убивать. Но кто первым начал?

Ответный выстрел не замедлил прозвучать, но я уже убрался – брызнули искры из скалы.

– Это человек, Сергей! – визгливо крикнул Голованов. – Он не в лохмотьях!

Понятно, не в лохмотьях. Хотя какие наши годы? Еще неделька таких походных условий – и можно зарабатывать на паперти.

– У него оружие! – ахнула за кадром девица.

Какие наблюдательные люди. Человек. Не в лохмотьях. С оружием. Я не выдержал, рассмеялся, чем привел противника в замешательство.

– Он смеется... – недоверчиво подметила вторая девица.

– Послушайте, – крикнул я, – я сейчас подохну с вами от хохота! Может, заключим перемирие, пока я вас всех не перестрелял? Учтите, патронов у меня – мешок, а если разозлюсь, да вспомню юношеский чемпионат по стендовой стрельбе и боевые навыки в игре «Doom-2»... В общем, как насчет продлить свою молодость?

Мой голос прозвучал для них подобно гласу Господню. Тишина воцарилась – как у Гоголя в «Ревизоре». Пятеро молодых людей глубоко задумались. Я не стал перебивать естественный процесс мышления. На всякий случай посмотрел по сторонам – не идут ли смелые? – уселся на землю и закурил.

– Послушай, умник, – неуверенно сказал Куницын, – ты кто такой?

– Милиция, – отозвался я. – Мы с вами где-то встречались. Не далее как позавчера. А может, третьего дня.

– Знакомый голос, – с сомнением сказала брюнетка.

– Ничего подобного, – решительно отвергла рыжая, – впервые слышу. Всади ему в печенку, Сергей. Он точно нас преследовал.

– Посадят, – усмехнулся я. – Послушайте, ребята, я отлично понимаю – мы твердо знаем, что надо делать. Но никогда не знаем, что надо НЕ ДЕЛАТЬ. Может, хватит выеживаться?

– А что нам не делать? – хмуро спросил Куницын.

– Не стрелять! – заорал я, теряя ангельское терпение. – Вы что, придурки, в натуре, в тюрьму собрались? Так я это живо организую!

– Ладно, выходи, не стращай, – процедил Куницын. – Но пистолет опусти и не дергайся. И учти... так называемый милиционер – будешь на нас телегу гнать, мы дружно подтвердим, что ты первым стрелять начал.

Я спрятал пистолет и выглянул из-за камня. На скале приподнялся Куницын. Я показал пустые ладони. Повернул их тыльной стороной. Он поморщился, кивнул и тоже опустил карабин. Съехал задним местом на соседний уступ. Мы медленно сходились. Над соседним булыжником воспарила физиономия Валентина Голованова с распухшим лбом (явно не святой Валентин). На другой стороне – ученый лик Мурзина в солидных очках. По бокам – две физиономии помельче. Забавно наблюдать, как сомневающиеся люди выбираются из укрытий, боязливо озираются, облизывают пересохшие губы, робко спускаются.

Эпохальная встреча произошла на середине тупикового отростка лабиринта. Сердце колотилось, но небрежная поза и скабрезная ухмылка мне, похоже, удались. Пусть видят, что за плечами у меня пусть не вся мощь МВД, но взвод ОМОНа – наверняка. Эта «труппа» разительно изменилась с момента нашей встречи на базе. Грязные, похудевшие. У Куницына – воспаленные глаза. Голованов – бледное недоразумение, и куда подевался отлизанный красавчик? – колтун на макушке, взор блуждающий, штормовка прожжена. Мурзин пытался вытереть рот, нарисовал себе усы грязной рукой, и никто не сделал замечание. У брюнетки потемнела кожа, грязь скопилась в морщинках, синева под глазами. У рыжей волосы вылезли из-под берета – спутанные, потерявшие живительный блеск, глаза потухли, пухлые губы источили трещинки. А ведь это только начало пути, пронеслось в голове.

– Ой, ущипните меня кто-нибудь, – сказала брюнетка. – Это тот самый милиционер, который... Только не ты, – она шлепнула по руке Мурзина, который потянулся ее ущипнуть.

– Не узнаю такого, – упрямо сказала рыжая.

– Бывает, Стелла, – широко улыбнулся я. – При склерозе хорошо помогает морковка.

– Покажите ей свою визитную карточку, – пробормотал Куницын. – Что-то с памятью ее стало.

Я вынул удостоверение и сунул девице под нос, который она тут же демонстративно задрала, и отвернулась. Потом передумала и стала исподтишка меня разглядывать, что не понравилось Мурзину.

– Хреновая визитная карточка, – пожал плечами Мурзин.

– Предпочитаем кредитные, – поддержал Голованов.

– Вы когда-нибудь бреетесь? – спросила Рита, критически озирая растительность на моей физиономии.

– Мы чем-то обязаны этой странной встрече? – бросила рыжая. – Совершили какое-то преступление?

– Вы один? – спросил Куницын.

Из множества вопросов я предпочел ответить на последний:

– Один.

– Господи, – вздохнула Стелла. – Такое ощущение, будто за углом районное отделение милиции. Почему вы всегда появляетесь так не вовремя?

– Очень вовремя, – возразил я. – Кто еще защитит таких симпатичных молодых людей от нападок странного существа, которое вас невзлюбило?

– Он все видел... – ахнула Стелла.

– Какого черта? – взорвался Голованов. – Если мы однажды вызвали милицию, которая все равно не смогла ничего сделать, то это не значит, что теперь постоянно обязаны терпеть...

– Заткнитесь, – перебил я. – Вы сами не понимаете, во что ввязались. Во всяком случае, большинство из вас этого точно не понимает.

– О-о, – расцвел Мурзин, – мы начинаем изъясняться загадками. Вернее, продолжаем.

– Бред какой-то, – фыркнул Голованов, посмотрел на съеженную Риту и приосанился. – Гуляем, никого не трогаем, и вдруг начинает преследовать милиция. Здесь ходить нельзя? Мы обязаны вам заплатить?

– Погуляем вместе, – обрадовал я их, лихорадочно размышляя, стоит ли сообщать присутствующим о том, что уголовному розыску известно о некоторых обстоятельствах «прогулки». – Воздержитесь от проявлений недовольства, молодые люди. Митинги, протесты, бойкоты делу не помогут. Смиритесь с мыслью, что теперь вас шестеро. Причем, заметьте, шестой – абсолютно не желает вам зла. Напротив, хочет защитить от посягательств извне и внутренней пятой колонны. Как говорится, ствол хорошо, а два лучше.

От меня не укрылось, как Куницын сжал карабин и навострил уши. В оружии он знал толк. Карабин «Беркут» – штука не конверсионная, из всей массы нарезного оружия изначально создавалась для охоты. Плоский магазин на пять патронов расположен перед спусковой скобой. Увесистый приклад. Удобен, внушителен. Калибр 7,62, прицельная дальность триста метров. А главное, легко разбирается на две половинки и укладывается для транспортировки в элегантный футляр. Не удивительно, что Вардан не смог с уверенностью сказать, имелось ли при уходящих оружие.

Присутствующие колебались, не решаясь выплеснуть возмущение на мою голову.

– Вот и славно, – улыбнулся я. – Поздравляю с новым членом экипажа, господа. Надеюсь, мы сладим. И не делайте попыток меня прикончить – ни к чему хорошему они не приведут. Вы же не убийцы? По крайней мере, большинство из вас.

Последняя фраза сорвалась автоматически, в намерения кого-нибудь в чем-либо обвинить не входила. Но внесла оживление в тоскующие ряды отдыхающих.

– Вы знаете, куда мы идем? – робко спросила Рита.

– В некотором роде, – уклончиво отозвался я.

– Он подслушивал у костра... – догадался Голованов, делая страшные глаза. – Разрази меня гром, если он нас не подслушивал!

– Я вас подстраховывал, – поправил я с благодушной улыбкой. – И слышал далеко не все. А то, что слышал, не является для милиции откровением. А на вас, господа хорошие, я вышел после того, как обнаружил характерного господина, который увлеченно за вами следил. Надеюсь, вы понимаете, о ком я?

– О, господи... – обняла себя за плечи Рита.

– Есть прекрасная возможность никуда не ходить, – продолжал я. – От греха, как говорится, подальше. Имеет ли смысл рисковать своими уникальными шкурами во имя... хм, существование чего никем не доказано? Вернемся на базу, забудем все, что здесь было.

– Ну уж хренушки, – набычился Мурзин. – Мы вернемся, а вы потом пойдете в одиночку.

– Да никакой он не мент, – вынес экспертное заключение Голованов. А когда все с изумлением на него уставились, допустил поправку: – Нет, он работает, конечно, в милиции, но... в данный момент действует как частное лицо. Признайтесь, капитан, пару отгульчиков взяли? На пятницу и понедельник...

– А сегодня у нас что? – задумалась Стелла.

– Суббота, – вспомнил Куницын.

Осталось лишь тонко улыбнуться и учтиво кивнуть – дескать, к вашим услугам, милостивые государи. Золото делится и на пять, и на шесть. Это лучше, чем потерять все.

– Послушайте, но вы так странно выражаетесь... – пробормотала Рита, давая повод предположить, что женщина она неглупая. – Вы сказали, что большинство из нас не понимает, во что мы ввязались. Значит, кто-то понимает?.. Про пятую колонну... Знаете, мы все учились в школе... Что большинство из нас – не убийцы. Значит, кто-то... Вы нарочно это говорите, чтобы нас попугать?

– Вы потрясающе наблюдательны, Рита, – похвалил я. – Конечно, отчасти я пытаюсь вас запугать. Но некоторые обстоятельства дела указывают на то, что не все в вашей компании чисто.

– Какого дела? – возмутилась рыжая.

«По этому делу уже погибли шестеро», – подумал я и прямодушно растолковал:

– Уголовного.

Они стояли передо мной во весь формат – пятеро обычных людей. Запутанные, расстроенные, испуганные. Со всеми пороками и достоинствами. Моя бы воля – затолкал бы их всех в одну камеру и выяснял бы отношения с каждым. Но где в тайге такая камера?

Задержка не повлияла на скорость – мы двигались в хорошем темпе. Менялся рельеф, отступала и вновь гудела под боком река. Периоды безветрия сменялись лавинными порывами, гнущими траву и деревья. Временами появлялось солнце – стреляло холодными лучами и пропадало за спешащими на запад облаками. Вдоль реки тянулись смешанные леса, острозубые каменья в хороводе золотых березок. Чересполосицы провалов-ловушек воспринимались уже буднично – прыгал самый ловкий и страховал остальных. Рельеф менялся на обоих берегах. Берега росли, иногда принимая вид каньона, иногда становясь лесистыми взгорьями. Потом все это пропадало – зеленые холмы стартовали у самой воды, тянулись вереницей. Приметы древних сдвигов – вывернутые пласты, гигантские разломы от воды до самых круч. На Алтае после недавнего землетрясения я видел и не такое. Часть мощного склона, заросшего сосняком, поплыла и встала на дыбы. Деревья тоже наклонились. Фантастическое зрелище – целый лесной массив растет не ввысь, а под углом в сорок пять градусов...

Мои старания не пропали даром. Зерна сомнения были посеяны. Я шел в арьергарде и видел, как люди с опаской косятся друг на друга. Оборачиваются – не сгинул ли странный мент? Рита оступилась – Мурзин, оказавшийся поблизости, предложил джентльменские услуги, она со страхом отшатнулась. Идущий в авангарде Куницын перевернул карабин стволом вниз – Голованов подобрался, одарив его неприязненным взглядом; показалось на миг, что он не прочь завладеть оружием. Златовласка озиралась чаще прочих, хотела со мной поговорить, да побаивалась Мурзина, у которого непонятно что на уме и в карманах.

На привале стадный инстинкт возобладал – люди сбились в кучку и стали яростно шептаться, недвусмысленно поглядывая в мою сторону. Я не вмешивался, сидел в стороне, вытянув натруженные ноги, с наслаждением курил. К консенсусу, как и следовало ожидать, компания не пришла. По физиономии Голованова гуляли красные пятна, распухший лоб уже не выделялся. Он что-то бурчал, яростно жестикулировал. Куницын со скептическим видом качал головой. Мурзин угрюмо помалкивал. Рита слушала, потом вздохнула, отошла в сторону. Рыжая уколола Голованова острой репликой – Мурзин отрывисто хохотнул, Голованов взъярился, но быстро успокоился.

Снова шли по тропе, растянувшись цепочкой. Головоломка не решалась. То, что источник всех бед находится в компании, подтверждали пуганое чутье и беспомощный рассказ Голованова про «соседа Леху». Не было никакого соседа, а то, что остальные делают вид, будто верят Голованову, – их личная проблема. Несколько раз я порывался остановить шествие, отобрать у Куницына карабин и устроить обстоятельный разбор с обыском фигурантов. Но не мог решиться: если некто и имел при себе компрометирующие предметы, то при моем появлении от них избавился. Обыск вызовет бурю негодования и бунт на корабле. Да и не станет «источник всех бед» избавляться от конкурентов именно сейчас – не за тем организована экспедиция. Компания должна обнаружить искомое (интересно, как?), доволочь его до определенной точки (интересно, до какой?), а уж затем настанет «час икс». За жизнь участников экспедиции я пока не переживал. Как и за свою. Люди заинтригованы моим появлением, могут думать всякое, но у них нет уверенности, что в аферу не посвящена вся милиция и на базе (или в ближайших скалах) не сидит взвод ОМОНа в сопровождении краснознаменного оркестра МВД...

Мы брели, увязая в траве. Вздымался березняк, наполненный птичьим гамом. Лес просматривался насквозь, появление постороннего мы бы не пропустили. Люди поломали строй. Брюнетка общипывала ягоды с подозрительного куста, считая их съедобными. Мурзин, напевая под нос: «Пога-анка, зачем сгубила ты меня...», ворошил листву под ногами. Я с любопытством наблюдал, как Стелла Ольшанская ненароком сбрасывает скорость, нагибается, собираясь завязать шнурок на сапоге, потом понимает, что на сапогах шнурков не бывает, и в итоге попадает со мной в одну плоскость.

– Вы не возражаете, если я с вами пройдусь?

– Почту за честь, – польщенно отозвался я. – А вы не боитесь, что друзья подвергнут вас обструкции?

Она улыбнулась.

– Я просто первая ласточка. Вот увидите, скоро они перестанут ломать комедию и начнут интересоваться, каким же попутным ветром вас занесло в нашу компанию?

– Вы сами ответили, – засмеялся я, – попутным. И вы решили это сделать первой, покуда не опомнились остальные? Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше любопытство, Стелла. Давайте временно считать, что в ваши ряды затесалось крупное недоразумение.

Она немного смутилась, но решила не сдаваться и зашла с другой стороны.

– У вас имя есть? – спросила она.

– Артем, – признался я.

– О, господи... – она закашлялась, сделав некрасивое лицо; как видно, в имени моем было что-то неприятное.

– Нормальное имя, – пожал я плечами. – Довольно привлекательное и пока еще редкое.

– Ассоциации, – раздался голос сзади, мы оба вздрогнули и исподлобья уставились на подкравшегося Мурзина с корягой. Этот парень рисковал остаться без черепа. – Бывшего мужа разлюбезной Стеллы Ивановны звали также Артем.

– Серьезно? – удивился я.

– Олег, я же просила... – разозлилась Стелла.

– Мы не можем говорить неправду правоохранительным органам, – нахмурив лоб, сказал Мурзин. – Тем более в преддверии ужасного многосерийного преступления... Вы так напряглись, капитан, расслабьтесь, я всего лишь подошел сзади.

– Вот именно. Больше так не делайте. Могу застрелить.

– Ну что ж, такова жизнь, – развел руками Мурзин и скабрезно улыбнулся. – В жизни всякое бывает. Даже смерть. Знаете, просто обидно, когда видишь, что твоя девушка уединяется с другим мужчиной... – Мурзин вроде бы шутил, но в глубине голубых глаз поблескивали злые льдинки.

– Какая глупость, право, – фыркнула Стелла, пугливо стрельнув глазами. – Неужели ты серьезно?

– Нет, я шучу самым решительным образом. А что касается твоего Артема, то нет повести курьезнее на свете, когда, придя домой раньше времени, ты обнаружила его в объятиях... другого мужчины. Ситуация, в принципе, не уникальная: любовь зла – полюбил козел козла. Но можно представить твой шок. Сколько вы прожили вместе? Четыре года? До какого же состояния нужно довести мужчину, чтобы однажды его так треснуло по башке? Не обижайся. Ты очень тонко чувствуешь юмор... Ты вела себя достойно. После того как тебя вырвало на эту теплую компанию, ты схватила подвернувшуюся под руку доску от сноуборда и гнала своего супруга до соседнего квартала, удивляя прохожих и водителей транспортных средств, и только складки местности позволили этому бедолаге от тебя оторваться...

Стеллу неожиданно согнуло – я думал, ее тошнит, но она, оказывается, смеялась.

– Неужели так и было? – пробормотал я.

– Было, – вытерла набежавшую слезу златовласка. – Правда, не гнала я его до соседнего квартала, вышибла из подъезда и назад вернулась. А второй в это время на последнем этаже прятался...

– Ты хоть рассмотрела, на кого он тебя променял? – всхлипнул Мурзин.

– Рассмотрела, – вздохнула Стелла. – Продавец видео. Он работал в пиратском магазине через дорогу. Стерильный такой, рафинированный.

Стелла вытерла слезы и отпочковалась от компании, привлеченная семейкой опят, венчающей трухлявый пень.

– Ушла, – констатировал Мурзин. – Сейчас грибы рубить будет. Да уж, капитан, – в глазах городского программиста поселился неприятный блеск, – классическая формула: А любит Б, Б любит Ц. Вопрос: что делать А?

– Найти другую Б. Ценю ваш юмор, Олег Викторович, и быстроту, с которой вы придумываете смешные истории. Увы, меня не привлекают рыжеволосые женщины, увлекающиеся сноубордом и промышленным, прости господи, альпинизмом.

– Да я не ревнивый, – улыбнулся Мурзин. – Вы сами понимаете, встретились два одиночества, все такое...

– И, будучи настоящим мужчиной, вы всегда готовы уступить даме место под своим одеялом. Понимаю. Мужчина – животное полигамное. Вопрос позволите, Олег Викторович?

– Да, – Мурзин насторожился.

– Вы всерьез считаете, что поиски не ведая чего и где могут увенчаться успехом?

– Да ладно вам, – поморщился программист. – Давайте называть вещи своими именами. Вы подслушивали беседу у костра. Отвечаю – история о спрятанном в ущелье золоте звучит не очень. Версия Голованова не выдерживает никакой критики. Компания, в которой я нахожусь, мне решительно не нравится, причем причина глубоко в подсознании. Но, – Мурзин акцентировал внимание на этом слове, – Валентин Голованов не производит впечатления человека, который способен разводить по-крупному. Каждый из участников компании – по отдельности – безвреден и приличен... особенно Стелла, хм... на уровне, прошу отметить, сознания. И главное, – Мурзин соорудил нарочито загадочную физиономию, – не поверите, капитан, но не могу избавиться от мысли, что золото есть.

– Прекрасный монолог, – похвалил я.

– Тогда уж откровенность за откровенность. Запретить нам идти на север вы не можете – оснований нет. Страна у нас забавная, но свободу передвижений пока не упразднили. И мы от вас теперь не избавимся. Представьте на минутку, что мы найдем золото. Ваши действия? Конфискуете оптом или чуток оставите?

– По драгметаллам – не ко мне, – улыбнулся я. – Ваш покорный слуга расследует убийство шести человек, один из которых сотрудник милиции, – я убрал неуместную улыбку, – молодая привлекательная женщина, за которую я кое-кому хочу открутить шею.

Не удивительно, что после таких слов, внимательно изучив мою мрачнеющую физиономию, Мурзин куда-то испарился.

– Послушайте... вас зовут Артем? – оторвалась Рита от куста с условно съедобной ягодой. – Не возражаете, если я с вами пройдусь? Или вы уже устали от нашего общества?

– Примыкайте, – великодушно разрешил я. – Судя по всему, ваш защитник Голованов дискредитирован в ваших глазах?

– Он сильно изменился после того, как... – Она подошла ко мне, всунула ладошки под лямки рюкзака, подвигала затекшими плечами.

– После того, как мирный лагерь подвергся атаке? – продолжил я.

– Ну что вы, – смутилась Рита. – Наш лагерь не был атакован... просто кто-то за нами подглядывал, а Куницын его заметил и устроил суматоху. Лично я никого не видела. Это мог быть кто угодно... даже вы, – она подняла на меня карие глаза и дерзко выдержала взгляд.

– А я там был, не отрицаю. Но Куницын меня не заметил. Вы правы – ваш лагерь не был атакован. Но это не помешало Голованову упасть в костер. Вы были сильно огорчены, Рита. Красивый рыцарь превратился в заурядное существо. А еще вы волнуетесь... Можно вопрос?

– Конечно.

– У вас нет аллергии на золото?

– На что? – она раскрыла до упора глаза. Вспомнилась негритянка из Америки, решившая отметиться в Книге рекордов Гиннесса и в этой связи научившаяся вываливать глазные яблоки из глазниц.

– На золото, – повторил я. – Не удивляйтесь, аллергия бывает даже на голубое небо. Вампиризм называется. А еще на красивых девушек. Представьте, я когда-то знал одну прекрасную леди, у которой была аллергия на золото. Она не могла его носить – тело покрывалось красными пятнами. Не обращайте внимания, Рита, – здоровая творческая шизофрения. Вы хотели что-то спросить?

– Не помню... – она потерла ладошкой лоб, выбитая из колеи моими ремарками.

– Давайте вспоминать. Вы начали про Голованова, который за последние сутки кардинально изменился. Вы чего-то боитесь. Я удивляюсь, почему вы согласились на эту авантюру.

– А по-вашему, я должна была остаться на базе? – она взяла себя в руки, решив сопротивляться до последнего. – Да мне от одной мысли дурно... Что бы вы сделали на моем месте?

– На вашем месте я бы собрался и поехал домой. Не приходила такая мысль?

– Приходила. – она тряхнула челкой. – Но знаете, в последней вечер... – тут она смутилась и принялась строить из себя нецелованную девочку, – в последний вечер Валентин сумел проявить обаяние... ну и...

– И вы уступили давлению обстоятельств, – засмеялся я. – Он провел в вашем домике ночь, был очарователен и убедителен, уговорил вас сбегать за золотом и даже намекал на возможную совместную жизнь...

Она вздрогнула.

– Откуда вы знаете? Вы с ним не разговаривали...

– Я прожил долгую жизнь, – пробормотал я, – и знаю вашего и нашего брата не понаслышке. Обычный деловой заезд. Надеюсь, вы не восприняли его всерьез?

– А вы жестокий, – прошептала Рита, и я почувствовал, как из карих глаз потекла волна неприязни.

– Я – разный, – возразил я. – Но это лирика, которая не имеет отношения к делу. Давайте сосредоточимся, Рита. В котором часу он к вам пришел?

– Я уже ложилась... В начале двенадцатого.

– До вас он был у кого-то?

– А я не знаю... Откуда мне знать? Он со многими разговаривал...

– Хорошо... А после вас?

– Нет, – она уверенно покачала головой, – после меня он никуда не ходил. Мы поднялись в шесть утра...

Я поймал себя на мысли, что мы рассуждаем о Голованове, как о мертвом. Но он неплохо себя чувствовал и шуршал травой метрах в сорока по курсу. История повторялась до смешного: обнаружив, что Рита идет рядом со мной в неприличной близости, он занервничал и начал смещаться в сторону. Времени на интим оставалось мало.

– Послушайте, Рита, меня не волнует, чем вы занимались ночью, и сколько раз; хочу лишь знать, о чем вы разговаривали.

– Но он уже сказал... Сосед неприятной внешности, древняя история про украденное золото...

– Залипуху про соседа Леху я уже слышал, – разозлился я. – Вы сами в нее верите?

– С трудом, – замялась Рита. – Но знаете, вам трудно понять... Большую часть жизни я просидела в большом и пыльном городе...

– У вас свое ателье?

– Скромное, – улыбнулась женщина. – Понимаете, раньше у меня была компаньонша, мы вместе работали, потом она, к сожалению, умерла... лейкемия, все произошло очень быстро и страшно... ее дочь предъявила права на долю предприятия, хотя ни разу там не появлялась... Дела пошли скверно, заказы – разовые, но пока держусь, подруга помогает...

– В общем, деньги не помешали бы.

– Где их взять? Собиралась развеяться на природе, забыть про все, путевка на эту базу стоит смешные деньги...

– Понятно, Рита. К сожалению, наша беседа на этом прервется: ваш пылающий страстью кавалер уже готов сделать из меня строганину. Сейчас я буду рассказывать анекдот, а вы уж постарайтесь через слезы улыбнуться...

Никаких условий для работы! Снедаемый ревностью Голованов отстал от Куницына и нервно озирался. Я начал рассказывать анекдот про сонную птичью ферму, в которой раздается страшный крик, и через загородку, истошно вопя: «Я ошибся, я ошибся!» перелетает петух. За ним выползает взъерошенная утка и повторяет: «Ничего страшного, ничего страшного...» Рита смеялась без принуждения, что покоробило Голованова, тот насупился и здорово походил на быка, сбежавшего с сельскохозяйственной выставки.

– Хорошо, Валентин, что вы остановились, – сказал я. – У меня к вам два вопроса. Адрес соседа, поведавшего вам неверятную историю о зарытом в ущелье Зеленого Дьявола сокровище. Отчество, фамилия, место работы.

– А это еще зачем?

Поникшему красавчику хотелось держать себя в руках, но что-то мешало. Он покосился на Риту – та пожала плечами – дескать, не ко мне.

– Я обязан отвечать? – проворчал Валентин.

– Можете подумать, – разрешил я, – время есть. Похоже, человек, о котором вы изволили повествовать, замешан в крупном преступлении без срока давности. Вы же не хотите пойти соучастником и покрывателем?

– Перестаньте, какое соучастие? – побагровел Голованов. – Что вы на понт берете, капитан? Если в чем-то подозреваете, вызывайте повесткой, предъявите обвинение, дождитесь, пока сюда приедет мой адвокат...

– Да мне плевать, – лучезарно улыбнулся я, – мобилизуйте хоть всю коллегию. И второй вопрос, Валентин. Можете не отвечать, хватит вашей реакции. Что вы думаете о человеке с колоритной внешностью? Не кажется ли вам, что он продолжает идти за нами и всегда видит хвост отряда? Не считаете ли вы, что у существа, которое вместо того, чтобы наслаждаться покоем в психиатрической лечебнице, прыгает по горам, – богатая история? Как вы думаете, имеет ли он отношение к мифическому «Лехе»? Имеет ли отношение к мифическому золоту? Не заманит ли он нас в засаду?

Я не ожидал от себя такой пространной риторической тирады. Уже на середине монолога Рита с Головановым начали меняться в лице, в финале их физиономии, будто ржа, коробил страх, они вертелись как на иголках и были очень рады удалиться в голову колонны. А я продолжал идти в «попке». Процесс дестабилизации и запугивания проходил успешно. Оставался вооруженный тип в авангарде, который был не прост и требовал иного подхода. Но на марше я не мог общаться с Куницыным. Как запад не встретится с востоком, так и голова идущей колонны не может встретиться с хвостом – если колонна, конечно, не ходит по кругу.

До привала произошло еще одно событие, подогревшее интерес к жизни. Мы вышли из леса и вновь оказались в антураже из другого мира. Неизменной оставалась лишь река, текущая на север, которую мы не видели, а только различали ее дробный гул. Со всех сторон возвышались абсолютно гладкие «готические» скалы. Казалось, их склеили из картона. Землю чертили провалы – заглядывая вниз, я чувствовал головокружение. Выползла пятнистая змея, свернулась под слоистым камнем, уставилась на нас. Что-то юркое пробежало по вершине, махнув хвостом. Свалился камень. Стелла, проходившая мимо, схватилась за сердце, оступилась. Мурзин подал руку, но она уже справилась, раздраженно отмахнулась. Обиженный Мурзин попятился, сложив перед собой ладони. Успел пробормотать: «все равно тебя не брошу...» – и ухнул в провал, не успев даже крикнуть. Что тут было! Стелла завопила, словно ее пилили на кусочки. Не разобравшись, Рита присоединилась к воплю. Такие крики, по моему глубокому убеждению, нужно издавать отдельным синглом и прокручивать детям, которые мало делают уроки и много смотрят телевизор.

Спасло Мурзина лишь то, что вместе с жестко закрепленным рюкзаком он оказался шире щели. Но ненамного. Рюкзак плющился, Мурзин проваливался – медленно, недоуменно поблескивая диоптриями. Прыгали девицы – им и в голову не приходило, что человеку можно помочь. Голованов позеленел, опустился на четвереньки за четыре метра до провала, пополз на помощь. Мы с Куницыным уже бежали с двух сторон – слишком далеко мы оказались от места катастрофы.

Голованов протянул руку. Мурзин вцепился в нее, хотя мог бы и подумать, подождать других – и «спасатель» провалился вслед за Мурзиным головой вниз! Вся компания поехала в пропасть, но тут не растерялась Рита, вцепилась Голованову в щиколотку, ее за пояс обхватила Стелла, и все это стало дико напоминать сказку про репку. С обратным, правда, результатом. Мы с Куницыным успели кстати – еще немного, и участники экспедиции стали бы пропадать один за другим. Он уселся на шпагат над расщелиной, схватил Мурзина за шиворот и потащил, как рыбу из пруда. Я оттащил Голованова, бросил на «берег», подхватил Мурзина под мышку. Куницын поблагодарил глазами. Надрываясь, обливаясь потом, матерясь сквозь зубы, мы поднимали на белый свет незадачливого туриста, пока он сам не смог подтянуть ногу и выбраться...

Каждый реагировал по-своему. Стелла крестилась, глядя в небо. Рита в поисках душевного равновесия металась от стены к стене. У Голованова проснулось понимание, что благодаря его стараниям ситуация едва не завершилась массовым падежом, поэтому стыдливо помалкивал.

– Чуть тапки не откинул, ни хрена себе... – бормотал Мурзин, отходя от шока.

– Это тебе не винт форматировать, – невозмутимо буркнул Куницын.

– Что ж вы так неосторожно, Олег Викторович? – спросил я. – Предохраняться надо. И не только презервативами да программой Касперского. Не забывайте, что вы не в городе.

– Смешно, – признал Мурзин. – Впрочем, спасибо вам, капитан. Вы правы, голова сегодня – не сильное место. И тебе, Серега, спасибо. С меня теперь, наверное, причитается...

Покинув это адское местечко, мы выбрались на открытый участок и сделали привал. Солнце отмерило половину пути и мерцало на юге, указывая направление на Рыдалов – ту самую «печку», от которой мы плясали. Речь о возвращении пока не шла. Но в воздухе попахивало жареным, нагнеталось напряжение, которое рано или поздно должно было с треском взорваться. Все способные держать дрова занимались их поиском, остальные сидели на вещах. Куницын рубил устрашающим тесаком сухой куст, сбросив «грачевскую» камуфляжную куртку с желто-зелено-коричневым рисунком, расставив ботинки «комбат» – шнурованные, с высоким голенищем, на толстой рифленой подошве. Он был накачан, мрачен и представлялся крепким орешком.

– У вас неплохо получилось выудить Мурзина, – похвалил я. – Теперь понятно, какую пользу приносит гимнастика. Больше ничем не занимались?

– Я многими вещами занимался, – покосился он через плечо. – У вас, капитан, тоже неплохая реакция. Не думаю, что сумел бы в одиночку извлечь этого засранца.

– Главное – зафиксировать, – ухмыльнулся я, собирая в кучу разлетевшиеся сучья. – Скажите, вы бы меня убили – тогда, утром, сумей я неловко подставиться?

Тесак застыл в воздухе – его обладатель задумался. Потом неуверенно качнул головой.

– Не думаю. Разве что так, шальной пулей. С выдержкой неполадок не имею. А вот подстрелить, извините, мог – в плечо, в ногу...

– Ну что ж, и на том спасибо. А я вот, честно говоря, не стал бы церемониться. Не люблю, когда в меня стреляют. Чем вы занимаетесь, если не секрет? Что-то интеллектуальное, экзотическое? Вы же не трудитесь электрогазосварщиком или, скажем, монтажником железобетонных конструкций?

– Я на тренерской работе, развиваю подрастающее поколение. – Он не улыбался, хотя понятно было, что с юмором у парня так же нормально, как с гибкостью.

– Ясно. В физическом плане всесторонне развитая личность. Бокс, пейнтбол, охота, покорение снежных вершин, способность погружаться в воду на большие глубины...

– А вот с этим загвоздка, капитан, – он впервые использовал улыбку. – Плаваю, как топор – не нашлось, знаете ли, времени освоить премудрость. Боюсь воды, как черт ладана. Так что, в некотором роде, я солидарен с Муму. Да и здоровье уже не то – куча переломов, камни в почках, сталь в коленке, селезенки по локоть не хватает...

– Еще пару вопросов, если позволите...

– Знаете что? – Он сгреб ногами свеженаваленные сучья, посмотрел на кучку людей, сидящую на баулах, и бесстрашно скрестил со мной взгляд. – Вы многое хотите знать, капитан, но люди ждут, поэтому давайте я попробую предугадать ваши вопросы и приступлю к блиц-монологу. Согласны?

– Даже заинтригован.

– Соберите, пожалуйста, дрова – одному не унести. Итак, по порядку. Не женат. Разногласия с Уголовным кодексом – если и имелись, никогда не доводили до отсидки. На базу попал случайно – у знакомого тренера по баскетболу в кому впала мать, и он отдал путевку, расписав, какая офигенная в Саянах природа, не говоря уж об охоте и рыбалке. История Голованова изобилует недоговорками, враньем, но на чем-то она держится. Попробуйте выдумать такую прелесть – посмотрю на вас. Как говорится, не разбогатеем, так хоть пройдемся. Про существо, шныряющее по тайге и испугавшее Ритку, а потом Голованова... Лично мне оно напоминает Бена Ганна из романа Стивенсона – помните, был такой чудик, бегал по острову и никого не подпускал к кладу? Но это субъективное мнение. Я не видел чудика своими глазами – поэтому не верю в него. Девицы – не авторитет, плевать, чего они там бубнят. В кого я стрелял ночью, тоже непонятно. Метнулась тень, я пальнул. С равным успехом это могли быть вы...

– Популярное мнение, – улыбнулся я. – Но это был другой. Человек стоял на скале и любовался вашими приготовлениями к пиршеству. Потом подкрался ближе, я сделал то же самое. Словом, проехали. Вас не коробит, Сергей, что вы один в этой компании... как бы это выразиться... без пары?

– Ни крошки, – осклабился Куницын, делая вид, что не смущен. – Сами понимаете почему.

– Известная формула. Мужчины правят миром, а женщины – мужчинами.

– Не совсем, капитан. Не хочу ни за кого нести ответственность. Только за себя. Не та ситуация, чтобы опускаться до амуров.

Я не стал комментировать его последнюю фразу. Куницын невольно проговорился. Получалось, он заранее готовился к неприятностям.

– Предпочитаете пунктирные встречи? Никогда подолгу с одной?

– Никогда, – он решительно покачал головой. – Скверное дело, капитан, – принадлежать еще кому-то. Если невтерпеж, лучше заплатить деньги.

– Вы имеете в виду... специальных женщин?

– Отличное определение, – удивился он. – Вот именно – специальных женщин.

О вкусах не спорят. Каждый волен жить по собственным правилам – лишь бы в рамках, обрисованных уголовным правом. Я не стал терзать его сверх положенного, да и дрова вываливались из рук. Мы вернулись на «базу» и стали мастерить костер. Четверо «отдыхающих» сидели, нахохлившись, смотрели на нас, как на преподавателей ОБЖ. Мурзин смирился с мыслью, что помереть сегодня не удалось, и принялся разминать кости. Побрел к ближайшей каменистой возвышенности.

– А медведи здесь есть? – спросил он издалека.

– Есть, есть, – закивал Куницын. – Здесь все есть. Такие голодные – все лапы себе обсосали.

Мурзин не вернулся, продолжал хрустеть камнями, напевая: «На медведя я, друзья, выйду без испуга, если с другом буду я...» Потом он присел за камень и замолк. Не знаю как других, а меня в детстве волновал вопрос, почему создатели песни не предусмотрели вариант, когда медведь также приводит на охоту друга.

– И чего он поперся в такую даль? – пробормотал Голованов. – Приключений давно не обретал?

– Он воспитан, – поднял голову Куницын, – а ты готов опростаться у всех на виду.

– Имеется за ним такой грешок, – хихикнула Стелла. – Тебя выгуливать, Валентин, надо с веником и совочком.

Рита толкнула ее в плечо, но в драку не полезла. Голованов начал багроветь.

– У вас такие теплые товарищеские отношения, – подметил я. – Надеюсь, они не перерастут во что-то большее?

– Что вы имеете в виду? – вскинула голову Рита.

– Он просто хамит, – возбух Голованов. – Он думает, если работает в органах, то может делать, что хочет, говорить, что хочет, лезть не в свои дела...

Подошел Мурзин, с которым ничего не случилось, и буря в стакане затихла. Через несколько минут на костре уже висел котелок с ключевой водой. Стелла нашла чай, сморщенные смородиновые листья. Каждый доставал продукты к общему столу. Куницын рассы́пал помидоры, сетуя, что никому не пришло в голову запастись «хлоридом натрия». По праву чужака я не стал участвовать в общей трапезе; расположился в стороне, жевал мясо с черным хлебом, потом дымил, думая о том, что сейчас проходят похороны Янки Островской (третий день, включая день смерти), все скорбят, нищая родня гадает, кто ее теперь будет кормить. Неваляев скрипит зубами, Крюгер уже под газом, один Богатов ведет себя по-свински, на похороны не явился и вообще неизвестно где пропадает. Явилась Эмма в кружевной ночнушке и почему-то с чемоданом, посмотрела с укоризной...

– Долго нам еще идти? – спросила Рита.

– Ну, придем, – вздохнула Стелла, – а дальше что?

– А дальше – ничего, покуда в нашей компании чужие, – дерзко бросил Голованов, чем немедленно вызвал ядовитую реплику Мурзина:

– А мы, значит, родные и близкие. Особенно ты, Валентин, со своими историями и хреновым поведением. Благодаря капитану с Куницыным мы не сдохли, а ты, скотина неблагодарная, даже спасибо не сказал...

– А кто же бросился тебя спасать первым?! – взвился Валентин.

– Пополз, – невозмутимо поправил Куницын, – а не бросился. Мог бы и не стараться.

– Да перестаньте вы! – разозлилась Рита. – Как не стыдно! Валентин хотел помочь! Я спросила, долго нам еще идти?

– Если вы имеете в виду ущелье Зеленого Дьявола, то миль шесть, – лениво дымя, отозвался я.

– А вы откуда знаете? – удивилась Рита. – Приходилось бывать в этих краях?

– Карту нашел, – объяснил я. – В мусорном контейнере. Привычка у милиции такая – рыться в мусорных контейнерах.

Народ предпочел не комментировать. Никто не думал, какая карта и что она делала в мусорном контейнере. И мне не хотелось их расспрашивать. Все устали. Девицы таяли на глазах. Обе были в неплохой физической форме, особенно Стелла, но не терпели неизвестности. Тяжелел Голованов. Мурзин таращился в костер, думал о своем. Последствия суточного перехода отразились и на Куницыне – широкая складка пролегла через лоб, круги под глазами, он потягивал чай из стальной кружки в замшевом чехле (такие раздают в дни рекламных кампаний) и тоже мысленно уносился в прошлое. Удивительно, но народ не роптал. Никто не препятствовал тому, чтобы повернуть обратно, добраться до базы и забыть об этой глупой прогулке, но никому подобное не приходило в голову. А если приходило, то озвучивать не решались. Понятно без слов. Если возвращаться, то всем вместе. Если кто-то пойдет дальше, то для тех, кто вернется, жизнь превратится в нервотрепку. Рехнуться можно от этих мыслей – найдут золото, не найдут. А если найдут, то о своей доле даже не мечтай.

После часовой передышки мы двинулись дальше. Предположения оправдались: томила не дорога, а предчувствия. Рита прописалась неподалеку от меня, к чему даже Голованов стал относиться индифферентно, больше озабоченный собой. Мурзин со Стеллой пока еще поддерживали отношения, но больше по инерции. То сходились, то распадались. Очень часто я ловил на себе вопрошающий взгляд Стеллы. Неизменной оставалась лишь трехцветная спина Куницына, украшенная охотничьим «Беркутом». Мы вышли из скал и уткнулись в непроницаемый елово-осиновый лес, ощетинившийся колким подлеском. Куницын чесал затылок, поглядывая то влево, то вправо. Впервые на его физиономии я видел нерешительность. Лес тянулся до обрыва, атакуя реку, сползая в пропасть. Слева тоже не было просвета – обходить эту чащу можно было вплоть до Кемеровской области.

– Попробуем берегом? – предложил я.

– Попробуем, – вздохнул Куницын. – Но чует мое сердце...

Сердце чуяло правильно. Полчаса мы искали тропу в каменных завалах и убедились, что под обрывом береговая полоса не предусмотрена. Круча падала в воду почти отвесно, и обойти это страшненькое дельце можно было только на лодке. Пришлось тащиться обратно, перекурить перед броском и погрузиться в чащу...

В глубину этот фрагмент сибирской тайги составлял не больше километра, но шли мы по нему почти до сумерек: сплошные завалы, капканы и тому подобные прелести... Зеленый молодняк уживался с мертвым сухостоем. Земля изрыта канавами, завалена буреломом, гнильем. Поваленные деревья висели на соседних. Сухие сучья, корни под ногами, замаскированные листвой коряги, царствие паутины, моха, вездесущей уснеи... Двигаться в полный рост невозможно – поранишь голову. Приходится все время нагибаться, отводя ветки, выверяя каждый шаг...

Сначала двигались каждый по себе. Мурзин провалился в волчью яму, замаскированную гнилушками, потерял очки; пришлось прервать бросок, всем составом ворошиться в яме. Голованов полез в лобовую на завал, который и похоронил его – причем буквально. Опять прервали движение, выкапывали Голованова, шутили из последних сил, что искать очки было труднее. Потом сменили тактику – Куницын шел в авангарде, тесаком и ботинками прорубая просеку; остальные за ним, гуськом. Первым выдохся Куницын, споткнулся о поваленное дерево, рухнул лицом, да так и остался лежать, тяжело дыша.

– Амбец, – прокомментировал Мурзин, – закончил выступление.

Люди падали, ворошились в мокрой листве. С некоторым смущением я обнаружил, что в бок мне уперлась чумазая Стелла, с другого – на корточках подползает сипящая брюнетка. Кашлял Голованов, держась за живот. Мурзин с запотевшими очками шарил по сучкам, локализуя себя в пространстве.

– Подохнем мы тут... – прохрипел Голованов. – Неслабо забашлял бы я за полчаса на вертолете...

– Так забашлял бы... – прошептала Рита. – Кто-то говорил, что все может...

– А не повернуть ли нам вспять? – выдала в пространство сакраментальную мысль Стелла.

– А что, отличная идея, – вздрогнула Рита. – Я девушка, конечно, не больная, но чувствую, что добром...

– Замолчите, мокроносые, – возмутился Мурзин, обретая второе зрение. – Я вижу просвет. Еще пятнадцать минут по этому бульвару, в крайнем случае, час – и наши усилия будут вознаграждены...

– Да уж, глупо отступать, – подал голос отдышавшийся Куницын, – совсем фигня осталась...

Просвет действительно был, но добраться до опушки мы не смогли ни за час, ни за два. Куницын выбивался из сил. Пришлось его заменить, но это была не лучшая замена – пробиваться с тесаком через тайгу гораздо хуже, чем с мачете через джунгли. Мы выбрались из леса, когда заходящее светило позолотило макушки скал и ухнуло в свою яму. Закатная серость окутала речную долину. Бурлил, измываясь над измученными душами, Ашлымбаш. Посвистывал ветерок. Очередная вереница каменных изваяний, словно творение нетрезвого скульптора-примитивиста, возвышалась между рекой и подступившими с запада кручами.

– О, нет... – выразила всеобщее настроение Рита и осела в траву. Люди падали, как подкошенные пулеметными очередями...

Этот черт оказался не таким уж страшным. Между скалами была тропа – извилистая, трудно проходимая. Когда мы ступили на нее, сумерки уже стелились по земле. Скорость упала – мы не шли, практически стояли на месте, придавленные вещами и усталостью. Все чаще раздавались голоса, требующие прекратить сходить с ума, найти место для отдыха, переспать, а на заре продолжить путь. Предложение имело смысл: толку от нашей ходьбы уже не было. Но Куницын почему-то уперся, уверяя, что данное местечко с точки зрения безопасности его не вполне устраивает. Скандалить не решались (уйдут вооруженные – кукуй потом в одиночестве), тащились дальше, используя стоны и ругательные слова. Стена распадка превращалась в стену плача. Я не вмешивался в их дела, намеренно помалкивал, делая ценные наблюдения.

...Глыба свалилась внезапно, с верхотуры. Самое время. А ведь ничто не предвещало несчастья. Куницын ушел далеко вперед, за ним волоклись Мурзин с Головановым, лениво выясняя отношения, и обе девицы, я, как назло, отстал, уединившись в расщелинке (надо было). Птица спорхнула с куста на краю обрыва. Свалился камешек, ссыпалась горстка глины, а затем качнулся кусок скалы, оторвался от стены, покатился вниз, набирая обороты...

– Назад, девчонки! – заорал я. Уж больно совпала эта «случайность» с траекторией туристок.

Рита вертела головой – свалилась шапка, челочка рухнула на глаза. Стелла, как спортсменка, среагировала быстрее. Глыба еще катилась по склону, распадаясь на куски, когда она толкнула Риту и прыгнула сама, но неудачно – ударилась грудью о камень, вскричала от боли. Ухнула глыба – но в «эпицентре взрыва» уже не осталось людей...

– Ни хрена себе бомбардировка... – пробормотал ошалевший Мурзин.

Мы уже неслись со всех сторон. Голованов, растерянно лопоча, расстелился перед Ритой, которую тряхнуло, но, похоже, не смертельно. Со Стеллой было хуже – ушиб она схлопотала качественный. Стонала, пытаясь перевернуться, царапала пальцами глину.

– Какая же ты неловкая, душа моя, – Мурзин опустился перед Стеллой на колени, стал зачем-то расстегивать куртку, ощупывать.

– Ладно не смеши, – поморщилась Стелла, приподнимаясь на одной руке. – Нормально, выживу... Еще и вас переживу...

– Может, тебе водочки? – оторвался от Риты Голованов. – Отличное противошоковое снадобье.

– Спасибо, от водки тени под глазами...

– Зато истины больше, чем в мартини, – обиделся Голованов.

Стелла привстала и глубоко вздохнула. Я внимательно следил за ее лицом. Ребра не сломаны, иначе не смогла бы нормально дышать. Отбила основательно – не страшно, до свадьбы заживет. Опираясь на Голованова, поднялась Рита – смотрела со страхом на разбившуюся вдребезги глыбу.

– Все в порядке? – спросил Куницын. – Можем продолжать?

– А что это было? – жалобно протянула Рита.

– Несчастный случай, – сглотнул Мурзин. – В горах такое случается: сели, осыпи, обвалы...

– Хочу внести поправку, – сказал я, внимательно озирая склон. – У этого несчастного случая довольно ловко получилось: упредил нас на сотню метров, вспугнул птичку и очень грамотно выбрал кусок скалы, который можно сковырнуть одной человеческой силой. На вашем месте я бы проявлял осторожность.

– Не может быть! – синхронно ахнули девицы. Побагровел Голованов. У Мурзина сползали на нос очки, обнажились растерянные глаза.

– Вы уверены? – нахмурился Куницын.

– Я видел. Там было нечто посерьезнее птички.

– Черт... – Он сдернул с плеча карабин, хлестнув затвором. – Быстро убираемся отсюда!

Дважды повторять не пришлось. Пространство между скалами огласилось человеческим топотом. Бежали даже девицы, забыв про боль. Так и подмывало крикнуть им вслед, что если бы бегство спасало от смерти, то зайцы были бы бессмертны. Я поправил рюкзак, обрулил распавшуюся «бомбу» и припустил за бегущими...

Глава десятая

С этой минуты я постоянно, всей своей расшатанной нервной системой, чувствовал присутствие чужака. Мы двигались плотной кучкой, боясь растягиваться. «Капитан, вы не будете возражать, если я пристрелю этого поганца?» – хмуро спросил Куницын. Я не возражал. Не сказать, что Уголовный кодекс приветствует ликвидацию того, кто покушается на вашу жизнь, но в некоторых случаях снисходительно допускает. Случай был чертовски подходящий. Теперь Куницын почти постоянно держал карабин на уровне глаз, ловя в прицел ломаный гребень. «Пристрели эту тварь», – умоляли девицы...

Темнота сгущалась, поиски места для ночлега становились актуальнее охоты. Мы втягивались в лесисто-скалистую местность. Трижды по согласованию с Куницыным я отставал, занимал позицию, а он уводил людей по оговоренному маршруту. Но зверь не лез в капкан – дураком он не был. А я не мог избавиться от мысли, что над нами потешаются. Скрипя зубами, догонял отряд, за поворотом снова занимал позицию. Снова догонял, понимая, что маюсь дурью. Первая же пещера, имеющая выгодную оборонительную позицию, была обследована и оккупирована. Арочный свод высотой полтора метра, сужающееся пространство, пропитанное сыростью и характерным запашком. Вход мы завалили камнями, оставив узкий проход, натянули тонкую веревку в десяти сантиметрах от земли – не заметную с улицы. Недалеко от входа развели костер, оборудовав дополнительный простенок – чтобы дежурный «хранитель огня» не сделался жертвой нападения. Возражающих против распорядка не нашлось. Время – половина одиннадцатого. Первым дежурю я, через два с половиной часа заступает Куницын, за ним одновременно – Мурзин с Головановым; дежурным не спать, от костра не отлучаться, всячески стараться выжить, а также сделать все, чтобы для спящих настало утро.

Измученные люди уволоклись в муть, а я остался, подбросил в костер сухих веток и быстро вспомнил, что такое одиночество...

Эта ночь тянулась, как укуренная черепаха. Я неудержимо засыпал. Проснулся от того, что кто-то громко всхрапнул. Подпрыгнул, прислушался. За пределами пещеры посвистывал ветер, шуршали кусты, опоясывающие каменистую площадку у входа. Без четверти одиннадцать. Минуту я сидел неподвижно, и сознание снова стало пятиться. Предстояла непростая ночка. Ухитрись я поспать хотя бы полчаса, таких мук не было бы. Я должен был выйти на свежий воздух, совершить пробежку вокруг пещеры, сделать несколько упражнений... Но было страшно. Ей-богу, не мог я себя заставить выйти наружу.

Поняв, что сила воли – сегодня не мое качество, я начал бродить по пещере. Распечатал пачку «Примы», выкурил несколько сигарет. Вонючий табак продрал горло, стало легче. Распечатал пачку крекеров, сунул в рот сухую пластинку, захрустел. Отвоевал у ночи еще минут пятнадцать. Усталость тянула к земле, и сил бороться с соблазном прилечь уже не было. Ноги подкосились, я рухнул на колени, заворошил веткой в затухающем костре. Раздул, подбросил дров. Налетели видения, из ниоткуда возникла Эмма с чемоданом... В эти чертовы глаза надо вставить спички! Я затряс головой, подпрыгнул. Вооружившись фонарем, пробрался в дальний угол пещеры, завершающийся «мертвым концом», как выражаются англичане. Осветил спящих. Куницын, как и положено одинокому волку, расположился в стороне от всех. К путешествию этот парень подготовился основательно: спальный мешок, расстегнутый до пупа – чтобы удобнее обнимать карабин, скрученная накидка под голову. Лямка рюкзака пропущена под рукой – не забраться без ведома обладателя. Он размеренно сопел, глаза казались приоткрытыми. Остальные спали вповалку. Разногласия остались в прошлом – темное время сближает людей: Мурзин обнимал свою златовласку, она уткнулась ему в плечо и сладко похрапывала. Рита забралась под бочок Голованову – Валентин разметался, вздрагивал, что-то бессвязно бормотал. Я постоял над спящими, спохватился, вернулся к костру, который начал затухать...

Мудрое решение все же было принято. Я ссыпал в кружку полпачки чая, залил водой, поставил на угольки и через пару минут обжигался горячим напитком, который и позволил протянуть оставшиеся два часа...

Ровно в час я разбудил Куницына, который спросонок схватился за ружье и чуть не начал палить во все стороны.

– Прошу на пост, милостивый государь, – злорадно сказал я.

– А радости-то сколько в голосе... – скрипнул Куницын и потащился тянуть лямку охранника.

Перед тем как лечь, я отметил, что в положении спящих нет уже той детской трогательности, что раньше. Мурзин отвернулся и обнимал уже не Стеллу, а камень. Голованов откатился, пускал пузыри. Рита, видать, пыталась его найти, шарила по холодному полу, но не нашла и не проснулась. Между женщинами имелся метр свободного пространства, который я поспешил заполнить. Приземление постороннего не осталось незамеченным. Стелла повернулась, положила на меня руку, вторая соседка – ногу. И обе стали как-то ближе (не духовно, а пространственно). Я успел еще подумать, что это не совсем хорошо. Парням, которые проснутся через два с половиной часа, эти открытия могут прийтись не по душе (врагами мы еще не стали, но станем непременно), но сил хватило лишь нащупать рукоятку «макарова». Затрещал костер у входа – Куницын наваливал в него дрова, как в паровозную топку, и под этот треск я уснул...

Понятия не имею, что надоумило меня проснуться раньше времени. Я открыл глаза. Если жив, не так уж плохо. Отчего же беспокойство? Пистолет на месте. Я извлек его из кармана, вынул обойму, пересчитал патроны. Начал выпутываться из обнявших меня женских конечностей. Конечности цеплялись, но я проявлял упорство. Сорок пять минут шестого, скоро закончится смена Мурзина с Головановым и будет сыгран общий подъем. Но в пещере было тихо, бдящие мужики ничем себя не выдавали. С улицы поступал размытый свет, истребительно воняло – горелым деревом и потной одеждой. Храпел Куницын, обняв своего «Беркута». Простуженно сопела Рита, уткнувшись в меня коленками. Вторая дама грела левый бок. Когда я приподнялся, что-то пробормотала, стащила с меня накидку и укрылась с головой.

Беспокойство нарастало. Обнажив ствол, я добрался до входа, обошел потухший костер, прошел мимо бдительно спящего Мурзина, который даже не пошевелился, выглянул на улицу. Бить меня дубиной по голове оказалось некому. Я набрался смелости и вылез из пещеры.

Погода не баловала сюрпризами. Дул пронизывающий ветер, вороша облетающие кусты. Тучи спотыкались друг о дружку, затягивали небо многоэтажной хмарью. Дождя пока не было, но день только начинался. Я постоял на площадке (очень удобной для парковки машин), спустил флажок предохранителя, подобрался к кустам. Скользнул взглядом по вороху листвы, ломаным сучьям... Никого здесь не было. Но кто-то здесь, однако, был...

– Голованов? – спросил я.

Хлестнул ветер, чуть не сбросив меня в кусты. Я начал «утренний обход». Спустился с камня, раздвинул ветки, осмотрелся. Отправился по дуге, огибая каменистую площадку, ухитряясь смотреть вокруг и контролировать глазницу пещеры. Пробился через кусты, мокрые от росы, спустился в яму... и уперся взглядом в возмущенные глаза Валентина Голованова, залезшего в яму по большой нужде. Но возмущение относилось не ко мне, а к тому, кто спустился раньше и сделал из него мертвеца похлеще моей бабушки...

Дело многолетней давности собирало кровавый урожай. Я поборол порыв выбраться из ямы и бежать куда подальше, справился с тошнотой. Помимо меня и трупа, в кустах никого не было. Голованов, судя по некоторым признакам, расправился с нуждой, но выбраться из ямы не успел. Брюки застегнуты, но из-под штормовки свисал ремень. Его ударили в живот, и пока он харкал кровью, цинично провернули орудие убийства, намотав кишки, как макароны на вилку. Позвать на помощь Валентин не успел – умер. Завалил собой полкуста, подогнул ноги и остался так сидеть. Было много крови. Но убили его давненько – тело остыло, хотя и не совсем. Минут двадцать назад – как только начал пробиваться рассвет. Мурзин прикорнул у костра, Голованову приспичило в кусты, и кто-то посчитал, что ситуацией можно воспользоваться...

Я не спешил оповещать команду – трупу легче не станет. Осмотрел место происшествия, забрался на площадку. Голованов топал в ботинках, его следы местами проявлялись. Идущий за ним следов не оставлял – возможно, он свалился прямо с неба. Или разулся. А в яме просто затер свои отпечатки.

Я вернулся в пещеру, пнул по ноге бдительно спящего Мурзина, прошел в спальный зал и заорал:

– А ну, выходи строиться, хренова рота!

Реакция на «отчет» была подобающая. Мне не поверили. Обрушив баррикаду, народ ломанулся из пещеры. Кто-то наступил в костер – взметнулась зола. Мурзин растерянно моргал, кашлял, схватившись за горло. Первой в кусты забралась Стелла – раздался истошный вопль, ее вынесло обратно. Не лучшая процедура после сна – любование мертвецом. Лучше бы умыться. Куницын по привычке вскинул карабин – в кого он, интересно, собрался стрелять? Мурзин сообразил – схватил за хлястик Риту, которая тоже рванулась к кустам. Она извивалась, шипела, спрыгнула с площадки, потом застыла, словно прозрела, медленно развела ветки... и в следующий миг ее уже рвало.

– Что это?... – Рита чернела, по губам бежала струйка вязкой жидкости. Она пыталась зафиксировать свой взгляд на ком-то из нас, но глаза разбегались.

– Неужели это вы?... – убитым голосом спросила Стелла. Обращаться на «вы» в этой компании она могла только ко мне. Повернув голову, я обнаружил, что она действительно смотрит на меня.

– Я – что? – как можно спокойнее уточнил я.

– Это вы его... убили?

Вскрикнула Рита, обращая на меня объятый ужасом взор. Куницын на всякий случай направил на меня карабин. Обнажить пистолет, который я недавно уложил в карман, в данной ситуации было непросто.

Мурзин запустил грязную пятерню в шевелюру, начал яростно чесаться.

– Ну, ты это, родная... как-то перебарщиваешь... Вы забыли про бродягу, который за нами следил... Почему бы ему не подловить Валентина? О, срань-то... Зачем капитану кого-то из нас убивать?

– Замечательное наблюдение, – похвалил я. – Не вижу ни одной причины, почему я должен убивать человека. Но и насчет бродяги что-то сомневаюсь. В Валентина всадили хорошо отточенный клинок, затем провернули. Верное решение – кровь не брызнет через бушлат, убийца не испачкается – если сам, конечно, не пожелает. Допустим, это сделал бродяга, хотя лично я на его месте размозжил бы камнем голову Валентина или просто придушил...

– Да что вы такое говорите?... – Горло Риты совершило непроизвольный спазм. На всякий случай я отодвинулся. Куницын сместил ствол. Неприятно чувствовать себя дичью.

– Но зачем же злоумышленник, сделав дело, затер следы? – задал я риторический вопрос и внимательно обозрел собравшихся. – Поверьте, господа, у меня было время осмотреть место трагедии. Стал бы полоумный бродяга, убив человека, заметать следы преступления?

– Тогда это точно вы... – неуверенно сообщила Рита. Какая трогательная женская логика.

– Подождите... – выпутываясь из ложных догадок, проговорила Стелла. – Вы хотите сказать, что это проделал... – она подняла тихо зеленеющую мордашку и вдруг замолчала.

Вздрогнул Куницын, ствол отъехал в сторону. Другой возможности могло и не быть. Я метнулся к нему. Ахнула женщина. Он вскинул карабин, но поздно – я вцепился в него обеими руками, не давая направить на себя, стал выламывать, одновременно проводя подсечку. Он упал на живот, а я уже отскакивал, контролируя всех четверых.

– Стоять!

Куницын подогнул ногу, чтобы броситься, но ствол, смотрящий в лоб, заставил пересмотреть решение. Он предпочел не лезть на рожон, прищурился, выпрямил спину. Остальных разбил паралич – они смотрели на отвоеванный карабин распухшими от ужаса глазами.

– Заставляете усомниться в вашей добропорядочности, – сглотнув, сообщил Мурзин.

– Господи, это и в самом деле он... – прошептала Рита.

– Я совсем запуталась, – жалобно сказала Стелла.

– Выпутывайтесь скорее, – посоветовал я. – Подумайте головами, господа туристы: стал бы я носиться по кустам, вырезая вас поодиночке? Кто дежурил первым? У меня пистолет, патронов бы хватило на всех... Ну, соображаете?

– Он прав, – облизнул губы Мурзин, – у него была прекрасная возможность нас укокошить.

– Тогда какого черта вы отобрали у меня карабин? – процедил Куницын.

– На всякий случай. – Я отодвинулся к краю площадки, извлек из ствола патрон и забросил карабин за спину. Взамен достал пистолет, который был значительно удобнее и проще. – Не надо беспокоиться, господа туристы, работает уголовный розыск. Просьба проникнуться, что положение, в котором вы оказались, а заодно и я с вами – серьезное. Слушайтесь меня, заклинаю вас.

На «доброго полицейского» я сегодня не тянул. Слишком зол был. Призвав собравшихся к вниманию, я сжато объяснил, какие действия с их стороны не вызовут моего порицания. В колонну по одному войти в пещеру, собрать манатки, включая манатки погибшего и капитана уголовного розыска, и выйти с ними обратно. В пещере ничего не должно остаться. Каждый обязан наблюдать за действиями соседа и, обнаружив у того намерение избавиться от некоего предмета, немедленно докладывать по инстанции. Я пропустил колонну и вошел следом. В свете фонаря внимательно наблюдал, как четверка собирает вещи. Пятясь, выбрался обратно, отошел на безопасное расстояние. Какой-то цирк, ей-богу... Ветер усиливался, с минуты на минуту мог начаться дождь. Я приказал вываливать содержимое рюкзаков на землю. Присел на камень и уныло наблюдал, как они копаются в своих пожитках. Орудия убийства там, конечно, не было. Да не очень-то и хотелось. Но соблюсти процедуру осмотра я был обязан.

– Собирайте вещи, – вздохнул я. – Да пошустрее, господа, а то нас всех смоет.

После этого я приказал Куницыну обыскать Мурзина, а брюнетке – рыжую, подчеркнув, что не вижу в этой процедуре ничего постыдного. Выслушав слова в свой адрес, дождался, пока те двое справятся с задачей, приказал поменяться ролями. Процедура была формальной и особой пользы не принесла. Меня не волновало, что Мурзин имеет при себе упаковку с клубничными презервативами, Куницын втихушку сосет леденцы, Стелла носит на груди мешочек с прахом любимого мастифа, а Рита не расстается с выжимкой из Библии, помещающейся на середине ладошки.

– Всем спасибо, разминка закончена, – сказал я. – Можете собрать вещи, заправиться... Теперь огромная просьба разуться и показать свои пяточки.

Я был уверен, что Голованова убрали не просто так (в этом не было смысла), а по причине. Он начал что-то подозревать. Потрясения первой ночи и второго дня добавили уверенности. Возможно, проспавшись, он напросился бы на разговор со мной – и некто это понимал, решил нанести упреждающий удар.

– Какого черта? – огрызнулся Куницын.

– Как ты не понимаешь? – пробормотала Рита. – Он считает, что Валентина убил один из нас... Например, ты. Или я. Ботинки наши грязные, убийца их снял, чтобы не оставлять отпечатков...

А прыгнув в яму, нацеплял бы на носки сухой листвы и грязи. Эта женщина была умнее, чем я предполагал. Очевидно, я должен был присмотреться к ней внимательнее.

Они покорно разулись, уселись на пятые точки и предъявили к осмотру стопы в грязных носках. И все смотрели на меня с такой страстью, что собери ее в один энергетический кулак – он бы гнал меня до самого Рыдалова.

– Обуйтесь, чего вы тут расселись, – поморщился я. – Если холодно, зайдите в пещеру. И будьте вместе, пожалуйста. Если кто-то решит покинуть компанию, немедленно докладывайте... по инстанции.

Я проследил, как они волокутся в пещеру, натянул воротник на уши и полез в кусты.

Через полчаса я предъявил растерянной публике орудие убийства, найденное в расщелине за кустарником (несложно добросить от места злодеяния) – штык-нож советского образца с кольцом для крепления на компенсаторе, плюс ножны, в которые был вставлен клинок. Крови на штыке было столько, словно им забили свинью. Сомневаюсь, что убийца оставил на ноже отпечатки пальцев, но на всякий случай я обращался с находкой бережно.

– Вопросы есть? – Я оглядел компанию, благоговейно взирающую на улику.

Вопросов не было. В глазах Куницына сквозило невольное восхищение, у Риты в горле что-то булькнуло, Мурзин произвел протестующий жест – дескать, эти радости не по его линии. Стелла хотела перекреститься, но передумала, вспомнив, что она буддистка.

– Штык-нож легендарной Советской Армии, – пояснил я. – Применяется в качестве ножа, пилы по металлу и ножниц для резки проволоки. Удобен для ликвидации живой силы противника, а главное, найти его можно практически на любой барахолке. Вставленный в ножны, смотрится безобидно. Чья игрушка?

Компания дружно пожала плечами.

– То есть никто не видел у товарища данного предмета? – уточнил я.

Молодые люди вразнобой замотали головами.

– Черт, – пробормотал Мурзин, – а ведь это серьезно.

До людей, измученных кошмарами и загадками, потихоньку доходило. Первой опомнилась Рита – пугливо постреляв глазами, отодвинулась от Куницына. Еще дальше пошла Стелла – подтянула к себе рюкзак, взвалила на плечо и потащилась на другую сторону площадки.

– Рита, вы понимаете, что на вас первую падает подозрение? – деликатно осведомился я у смуглянки, которая задрожала еще сильнее и уже готова была бежать в тайгу.

– Вы о чем? – Она поискала глазами, куда спрятаться.

– Именно у вас провел последнюю ночь на базе Валентин. Именно с вами он беседовал. И мы не можем, Рита, восстановить содержание этой беседы.

– Да прекратите вы! – Девицу прорвало, как канализацию. – Ничего я не знала! Я и сейчас ничего не знаю! Что вы хотите на меня взвалить? Это подло, Артем! Он пришел ко мне вечером – красивый такой, ласковый... Я не устояла. В постели он рассказал дурацкую историю про золото. Честное слово, я никуда не хотела идти, но он сказал, что все уже в курсе, утром сбор, к тому же администратор Вазгенов уехал на все выходные, остается лишь пьяный охранник...

– Стоп, – сказал я. – Невзирая на то, что у вас он провел целую ночь, получается, что о мифических сокровищах вы узнали последней.

– Нет, я слышала от Мурзина – они обсуждали на веранде с Куницыным, я проходила мимо, подошла к ним...

– Было дело, – не стал сопротивляться Мурзин. – Злосчастный четверг, шесть часов вечера...

– А я вообще не разговаривала с Головановым, – похвалилась Стелла. – И не имела с ним никаких общих дел, кроме трех-четырех фраз. Мне Олег обо всем рассказал.

– И такое было, – согласился Мурзин. – Я и с Куницыным поделился – а тот никогда не против прогуляться по тайге с ружьишком. Ритка трюхала мимо, но, боюсь, ни хрена не поняла.

Разговор Мурзина с Головановым, как выяснилось позже, состоялся в «злосчастный четверг» не далее как в четыре часа пополудни – когда погодные условия были неблагоприятны, а настроение так себе. Суть истории и манера изложения показались Мурзину подозрительными, но он не стал придираться. С чего бы врать преуспевающему зубному технику? Возможно, человек волновался, слова не вязались. К тому же целых четыре дня – с момента прибытия на базу – он носил свою историю в себе, не зная, стоит ли ее обнародовать. «Не справлюсь я один, – объяснил он Мурзину с претензией на откровенность. – Как представлю, тащиться в экую даль... И что я буду делать один в этом ущелье? У группы хоть какой-то шанс...»

В общем, истину худо-бедно восстановили. Мурзин пообещал поговорить с Куницыным и Стеллой. Голованов взял на себя обработку Риты Метелиной, которую уже три дня мечтал закадрить. Ситуация вырисовывалась восхитительная – сомнительная версия проистекала от Голованова, на нем же все и замыкалось. Один Голованов все знает. А поговорить с ним можно только через медиума.

– А теперь внимание на экран, – сказал я. – Все смотрят в честные глаза следователя и слушают захватывающую историю.

Не расцвечивая историю деталями, я посвятил их в обстоятельства дела о семи убийствах и странных событиях, происходящих в Рыдалове и близ него. Насколько помню, на этой папке не ставили гриф «Совершенно секретно».

А закончил я речь проникновенными словами:

– Теперь вы знаете, уважаемые попутчики, ровно столько, сколько знаю я. Рассказал я эту историю не для того из вас, кто и так все знает, а для тех, кто не знает. Могу еще обрадовать: с каждым из вас по возвращении в Рыдалов будет проведена работа на предмет выяснения личности и прошлой жизни. Не советую одному из присутствующих устраивать охоту на меня лично – это мало поможет. Уголовный розыск осведомлен о характере моей работы в вашем коллективе. Есть вопросы или соображения?

Четверка выживших потрясенно молчала.

– Имеется авторитетное мнение, – добавил я, – что для безопасности вашей группы лучше повернуть назад.

Словно в подкрепление этих слов, заморосил дождик. Люди шевелились, стряхивая оцепенение. Куницын покрутил головой, словно освобождаясь от невидимой лапши с ушей. Рывком вскинул капюшон.

– Из вас прекрасный рассказчик, капитан, – оценил историю Мурзин. – Слушал без отрыва. Нет, я далек от мысли, что вы все это сняли с потолка... Но, как бы это выразить... словом, стоит ли валить в одну кучу? Вы уверены, что убийства взаимосвязаны?

– Отнюдь, – сказал я. – А вы уверены, Олег, что умирать всегда будет кто-то другой, а не вы? Я понимаю, каждый мнит себя бессмертным – он не может представить, что умрет, невзирая на то, что эти неприятности случаются сплошь и рядом. Но вы же понимаете в глубине души, что у вас с остальными равные шансы? Чем вы лучше?

Мурзин замялся, открыл было рот – заявить, что он не сделал ничего такого, чтобы кто-то желал его смерти...

– К черту, – резко бросил Куницын. – Ваш рассказ, капитан, звучит зловеще, но имеется в нем одна интересная особенность. Не догадываетесь какая? Он полностью подтверждает факт наличия золота.

И вот тут я заметил, как все четверо подобрались, навострили уши. Я бы даже сказал, не четверо, а... пятеро. Не учится человечество на своих ошибках. Сколько веков люди гибнут за металл, а по сей день при слове «золото» забывают про такое элементарное понятие, как безопасность.

– Маленькая поправка, – сказал я. – Мой рассказ подтверждает факт, что золото, стыренное из инкассаторской машины, – БЫЛО. Существует ли оно нынче и где оно существует – хрен его знает. И никакого, кстати, подтверждения, что оно дожидается вас в ущелье Зеленого Дьявола.

– А вот это можно установить лишь опытным путем. – Куницын поднял похудевший рюкзак и забросил за спину. – До ущелья версты три. Говорят, оно не очень обширное. Перестаньте, капитан, не надо тыкать в меня пистолетом. Что вы можете сделать? Устроить еще одну драку? Выстрелить? Да тьфу на вас... Кто идет со мной? Решайтесь. И не забудьте, что карабин вы обязаны вернуть – на него имеется законное разрешение.

– Я иду, – быстро сказал Мурзин.

– Черт, – сказала Стелла. – А я, наверное, нет...

– Да и меня как-то не особенно тянет... – жалобно посмотрела на меня Рита.

– Отлично, девчата, – обрадовался Мурзин. – Дуйте с капитаном в Рыдалов, а мы еще походим. Глядишь, свидимся в этой жизни...

– Захотите поучаствовать в добыче – догоняйте, – подмигнул Куницын.

Этот парень был решительно прав – я не мог их остановить. Стрелять в людей, которые не слушаются, – не мой жанр. Я уныло смотрел, как двое мужчин, сгибаясь под тяжестью рюкзаков, пропадают в мокрой пелене. Не походили они на прожженных убийц. Без оружия пошли, поймал я невеселую мысль и ощутил укол той самой штуки, что зовется совестью. А ведь бродячая тварь где-то поблизости...

Мысли вертелись бурлящей воронкой. Я представил, как эти двое находят золото. Действуют трезво и поэтапно. Имеются два варианта: перепрятать, вернуться на базу и заявить, что никакого золота не нашли. Вариант безопасный, но придется снова сюда ехать. Есть и второй: навьючиться (своя ноша, как известно, не тянет) и продолжать идти на север. Документы при себе, до ближайшего поселения с говорящим названием Удачный – верст двадцать. Зачем возвращаться на базу, когда впереди сияющие горизонты? Мы живем в чудесную эпоху – владеть золотом не возбраняется, а имея немного головы на плечах, можно выгодно его загнать...

– Они ушли, черт их побери, – забрался в уши завистливый шепот.

Я избавился от онемения и повернул голову. Пропади оно все пропадом – женщины, стоящие рядом, тоже меньше всего походили на убийц. Жалкие, мокрые, ждущие от меня мудрого решения. Не вкралась ли ошибка в расчеты?

– Я не знаю, – обреченно молвила Рита, тупо глядя на мой пистолет. – Они ушли... Мне кажется, мы неправильно поступили.

Мне тоже так казалось, но я помалкивал.

– Два с половиной пуда золота... – завороженно прошептала Стелла. – Этого хватит на несколько жизней...

– И пять трупов, – напомнил я, – не страдающих жаждой к благородным металлам. Один из них, как бы ни хотелось это говорить, будет ваш, Стелла.

– А себя вы не считаете?

– А я осторожный.

– Черт бы вас побрал, осторожный вы наш! – злобно выкрикнула Рита. – Кормите нас своими баснями, запугиваете... Откуда вы взялись на нашу голову?! – Она схватила рюкзак, набитый ненужными женскими шмотками плюс магнитофон, с ненавистью глянула на меня и засеменила вдогонку за «старшими товарищами». – Ребята, постойте, не уходите!...

«Кажется, мы попали в зону, свободную от интеллекта», – удрученно думал я. Почудилась ли мне иезуитская улыбочка на перекошенных губах Стеллы? Или холод со страхом их сковали? Она нагнулась, чтобы поднять рюкзак, а когда распрямилась, на губах ничего не было, зато в глазах поблескивало удивление от принятого решения.

– Простите, Артем, ребята правы – глупо возвращаться, когда до цели два шага. Возвращайтесь в Рыдалов, если хотите, а мы пойдем до конца... Только не острите, ради бога!

– Ну что вы, Стелла, – с пиететом вымолвил я. – Приятно видеть, как люди устремляются в будущее. Им и в голову не приходит, что их просто далеко послали.

Она взглянула на меня как-то странно, вцепилась в лямки рюкзака и бросилась в серую муть, проглотившую уже троих.

– Рита, подожди, я с тобой!...

Что и требовалось доказать. Золотая лихорадка сильнее оргазма и «Фауста» Гете. С ней не справится страх перед смертью. Надо умереть, чтобы излечиться (тот же птичий грипп). Я проводил ее глазами и не спеша поднял рюкзак. Затем подумал, снял. Спустился в кусты. Постоял перед мертвым Головановым, урок которого никому не пошел на пользу. Нагнулся, оттащил его на ровное место. Вернулся за вещами, положил рядом с покойником, выудил из его рюкзака непромокаемую брезентовую накидку, укутал тело. Выкурил сигарету, пряча ее от дождя в кулак, поискал глазами ориентиры, чтобы когда-нибудь сюда вернуться, подхватил рюкзак и поволокся за горе-кладоискателями...

Глава одиннадцатая

Я нагнал их через полчаса, когда эти четверо, одолев островерхий гребень, сели отдохнуть. Все молчали. Дружно сидели, словно позабыв, что один из них – товарищ весьма сомнительный. Мурзин со свистом тянул сигарету; Куницын, стиснув зубы, точил об камень тесак, который я не осмелился у него отнять. Девицы зачарованно смотрели, как он это делает. Повернули головы, услышав решительные шаги милиции. По бледному лицу Мурзина скользнула улыбка.

– Надо же, капитан, как быстро вы по нам соскучились.

– Я надеюсь, что это взаимно, – буркнул я, присаживаясь, как всегда, в стороне. – Признайтесь, господа, как бы ни тошнило вас от моей физиономии, а некоторое чувство защищенности она навевает.

– Лимонада без газа не хотите? – спросила Стелла, протягивая ополовиненную поллитрушку «Фанты». – А то вы так устало выглядите.

– Не хочу без газа, – покачал я головой, – спасибо.

– Знаете, капитан, – сказал Мурзин, – честно признаться, глядя на вас, не испытываю никаких эмоций. Минус складывается с плюсом, и получается полное равнодушие.

– Скажите, – вопросительно глянула на меня Рита, – что вы собираетесь делать, если мы найдем золото?

– Не знаю, – чистосердечно признался я. – Не думал об этом. С одной стороны, золото принадлежит государству.

– Которое за пятнадцать лет о нем забыло, – буркнул Куницын.

– Правильно, – согласился я. – Это и было «с другой стороны». Хотите правду? Меньше всего меня волнует золото, хотя и не сказать, что я живу в атмосфере достатка и процветания. Скорее всего я позволил бы вам безнаказанно им завладеть, отщипнув и себе на бедность. Государство не обеднеет. Но складывается впечатление, что у кого-то из вас совсем иные планы – прикарманить золотишко целиком, а соперников – в распыл. Ему не сложно – трупов на его совести уже хватает.

– Чушь собачья! – выплюнул Куницын. – Ну и шел бы себе один...

– А одному, как правильно подметил Голованов, трудно. До золота надо дойти, отыскать, отбить нападки «противной» стороны – надеюсь, вы понимаете, о ком я? – и как-то отнести в безопасное место.

– Странно, – пробормотал Мурзин. – Вы продолжаете настаивать, что один из нас...

– Один из вас, – уверенно кивнул я. – Скажем, вы, Олег.

Он вздрогнул и как-то странно посмотрел. Хотел собрать бесстрашие в кулак, начал выстраивать длинную защитную тираду.

– Или вы, Рита, – повернулся я к брюнетке. Она зацвела, тяжело задышала, качнула головой.

– Это не я...

– Тогда вы, Стелла.

Но рыжая уже подготовилась и встретила мою атаку ухмылочкой, решив не расходовать слова. Но, обнаружив, что все на нее смотрят, потупилась. После долгого молчания вспомнили про четвертого члена экспедиции, который загадочно безмолвствовал, высекая из «абразива» искры.

– Вы ничем не лучше, Сергей, – безжалостно сказал я. – Хотя ума не приложу, как вы это провернули и зачем вам это нужно.

– Согласен, – кивнул Куницын, отправляя тесак в ножны. Посмотрел на нас без выражения. – Не убивал я никого. Жил без золота – прожил бы и дальше. Эка невидаль.

– К тому же золото – это миф, – подыграл я. – Красивый, волнующий, но все-таки миф. Нет в ущелье золота. А если есть, понадобится батальон следопытов и черных копателей... Вы улыбаетесь, Олег?

Мурзин не улыбался – он пытался улыбнуться.

– Вот слушаю я вас, капитан, и думаю... А может, и в самом деле будет лучше, если в ущелье не окажется золота? Лично я плакать не буду...

До ущелья оставалось рукой подать, как снова начались неприятности. Бродяга, предоставив тайм-аут длиной в сутки, решил продолжить игру. С фантазией у него, правда, было туго. Я услышал кряхтение над головой и криком предупредил спутников. Люди брызнули врассыпную. Обвалилась глыба. Появилась возможность взглянуть на этого паршивца. Нескладное длинное существо, обладающее завидной проворностью. Лохмотьям позавидовал бы самый замшелый бомж. Заросший до предела – вылитый леший. Глаза горят, рожа чумазая. Встречаются же такие в сибирской природе... Внимательнее рассмотреть это чучело не удалось – оно метнулось за выступ в скале. Сверкнул булыжник, пущенный меткой рукой, крикнул Куницын, перекатившись за камень – булыжник пролетел в сантиметре от моего черепа. Я выстрелил, с опозданием – пуля лишь чиркнула по скале. Существо перелетело за соседнюю глыбу и швырнуло еще один камень, от которого я тоже еле увернулся. Визжали девицы, засевшие в расщелине. Моргал Мурзин. Куницын, привстав, тоже произвел бросок. Но сверху швыряться проще, чем снизу. Отскочив от стены, камень запрыгал вниз и едва не прибил метателя.

– Капитан, перестаньте выпендриваться, бросайте ружье! – со злостью выкрикнул Куницын.

Ну уж хренушки. Я улучил момент, когда атакующий высунул нос из-за скалы, и выстрелил. Взметнулась борода, этот крендель что-то выкрикнул и открыл по мне ураганный огонь! Я только успевал отпрыгивать – как видно, у этого парня под рукой было много метательного материала. Еще одного врага нажил. Вот уж воистину – друзья приходят и уходят, а враги накапливаются. Я дождался, пока он закончит бомбардировку, произвел еще два выстрела и полез на скалу – благо наваленные глыбы позволяли это сделать. Краем глаза видел, что Куницын делает то же самое, но значительно правее – выдернул тесак и с оскаленной физиономией карабкается на штурм горы.

Но наверху уже никого не было. Мы встретились, тяжело дыша, неприязненно посмотрели друг на дружку, запрыгали по камням. Существо растворилось в своих мирах – голый камень, провалы, пещеры, никого живого...

Мы метались, надеясь ухватить этого гада за хвост – тщетно.

– Капитан, отдайте ружье, – проскрипел зубами Куницын. – Черт возьми, неужели вы не понимаете?...

Я отодвинулся от него подальше – взвинченный, раздосадованный, с содранной коленкой, этот парень мог на меня броситься.

– Спускайтесь, Куницын. И уходим отсюда быстрее, пока этот гад опять чего-нибудь не вытворил...

Но мысль о завладении собственным оружием превратилась у этого парня в идею-фикс. Он и Мурзина подбил! Мы уходили в страшной спешке, чуть не волоком таща растрепанных девиц. Лезли через бугры, бегом преодолевали открытые участки местности и чуть шеи не свернули, вертя головами. Возбуждение не унималось. Я упустил момент, когда эти двое договорились. Мурзин охнул, присел – типа ногу подвернул. Я бросился к нему, он толкнул меня бедром, и я разложился на плоском валуне. Подскочил Куницын, началась свалка. Пистолет оказался подо мной, карабин висел сзади; Куницын, хрипло дыша, пытался его вывернуть. Я ударил локтем. Он охнул, получив в живот. Я перекатился, пистолет свалился под камень; к нему метнулся Мурзин, но споткнулся и, потеряв очки, куда-то делся. Куницын, стиснув зубы, пер как танк. Я отшвырнул его ногой, приподнялся, и, пока он морально готовился к новой атаке на стража законности и правопорядка, прыгнул за пистолетом...

Драка завершилась молниеносно. Мурзин ползал на коленях, вышаривая очки подслеповатым носом. Куницын тяжело дышал, неприязненно рассматривая пистолет, смотрящий ему в живот.

– Вот щас как тресну, – пообещал я. – Дабы неповадно было.

– Капитан, отдайте ружье, – пробормотал Куницын. – Оно не ваше, вы не имеете права...

– Мои права всегда при мне, – отозвался я. – А ваши права, Куницын, – птичьи. На первый раз прощается, но, если повторите попытку, обещаю неприятности. Мужчины, блин, на грани нервного срыва...

– Не отдавайте им оружие, Артем, – дружно прокомментировали ситуацию девицы, а Рита добавила: – Ну их на фиг, от греха подальше...

Теперь я шел сзади, на безопасном удалении от этой теплой компании, и уныло размышлял, что долго таким макаром не протяну. Слишком много обязанностей на усталых плечах: от подачи команды «Воздух!» до расследования преступлений. Когда Мурзин действительно подвернул ногу и завизжал от боли, я к нему уже не пошел. Сел на камень и с интересом наблюдал, как он пытается подняться. Стелла довела его до камня, закатала штанину и едва дотронулась до лодыжки, как он опять взревел.

– Это вас бог покарал, Мурзин, – прокомментировал я издалека, на что он отозвался интеллигентной бранью.

Передвигаться он в итоге смог, опираясь на толстую ветку, но каждый шаг давался с боем, и скорость упала в разы. Рита стала хвататься за живот, жалуясь на рези. Стелла поранила запястье, схватившись не за то, за что надо было; бинтовалась на ходу, ворча, что курсы медсестер, оконченные в лохматом году, были очень кстати. Один Куницын не жаловался – упорно пыхтел, прокладывая дорогу. Ландшафт мрачнел. Скалы уплотнялись, создавая неодолимую преграду, лес отступал. По обоим берегам Ашлымбаша простиралась величавая горная страна. К полудню мы уперлись в сплошные каменные завалы и встали, озирая безрадостную перспективу.

– Надо покорять, – пожал плечами Куницын, на всякий случай вооружился увесистым каменюкой и полез в гору.

– Господи, – сказал Мурзин, опираясь на палку, – да мне же такое вовек не осилить...

На заключительном этапе подъема он встал на колени и удивился, почему такой способ передвижения сразу не пришел ему в голову. Когда, хрипя и выражаясь, Мурзин дополз до наивысшей точки этой клятой горы, мы стояли наверху, впечатленные зрелищем. Горная страна тянулась на север – не охватная взглядом. Снежные вершины стали ближе, ярче, выразительнее. Ашлымбаш бурным потоком втягивался в Алымшанский кряж. А слева, буквально метрах в трехстах, глубокая трещина разрывала землю, упираясь в долину Ашлымбаша. Изрытая стена вертикально падала вниз. Над пропастью, чуть ниже облаков, кружились орлы...

Подойдя поближе, мы снова погрузились в каменные дебри, чреватые получением травм и атаками неопознанных субъектов.

– Сюда! – крикнул из тумана Куницын. – Здесь тропа!

Тропа – было громко сказано, но то, что предстало нашим взорам, было лучше отвесной стены. Склон отчасти сглаживался, переходил в череду заросших вереском уступов и террас. Обладая кошачьей проворностью и мужеством суворовского солдата, можно было спуститься в долину крохотной речушки, пробегающей по дну разлома. Люди падали от усталости, никакой речи о немедленном спуске не было. Мы сделали последний привал перед ответственным мероприятием. Полчаса лежали, наслаждаясь покоем. Начали шевелиться. Стелла рвала зубами окровавленный бинт, доставала чистый. Оголодавшая Рита копалась в рюкзаке, комментируя бешеный расход продуктов. Куницын с серым лицом сидел на камне и мало от него отличался. У Мурзина распухла нога, он смотрел на нее с ужасом и почти не шутил. Обедали молча, не глядя друг на друга. Только поели, у Риты окончательно скрутило живот. Лицо позеленело, она уволоклась за камень, где ее долго рвало. Мы недоуменно переглядывались, гадая, что бы это значило.

– Пищевое отравление? – предположила Стелла.

– Одно и то же ели, – буркнул Мурзин и замолчал, испуганно прислушиваясь к положению дел в желудке.

– Руки не мыла, – неуверенно сказала Стелла. – Даже динозавры вымерли оттого, что руки не мыли перед едой...

«Господи, пронеси», – подумал я.

У остальных болезнь не выявлялась. Но это ни о чем не говорило – организмы разные. Из-за камня продолжали доноситься жалобные звуки, переходящие в предсмертный хрип.

– Понос и рвота, день чудесный... Мама дорогая, мы же ее теряем, – осенило Стеллу. Затянув зубами рваные концы бинта, она поднялась, ушла за подругой, и вскоре вернулись обе. Рита держалась за живот, лица на ней не было, глаза слезились.

– Это бывает, не обращайте внимания, желудок слабый... – прошептала она, падая на подстеленную Куницыным накидку. Свернулась зародышем, тяжело задышала.

– Она горячая, как сковородка, – обнаружила Стелла. – Довели бабу, нелюди...

– А у меня «Хилак-Форте» есть, – вспомнил Мурзин.

– В задницу его себе засунь, – проворчал Куницын, откупоривая фляжку. – Собирайте воду – у кого сколько. Будешь пить, Ритка, пока из всех щелей не польется.

– Держите, – бросил я стандарт активированного угля. – Таблетка – глоток, таблетка – глоток.

Она пила, захлебывалась, надрывно кашляла. Потом свернулась, натянула на голову капюшон. Девушка не притворялась, ей действительно было плохо. Силы экспедиции таяли на глазах. Я тоже чувствовал позывы к лихорадке. В глазах двоилось, голова наливалась тяжестью. Контролировать ситуацию в полном объеме я уже не мог. До полного маразма оставалось немного. Я поднялся с камня, доковылял до неподвижного Куницына, стянул со спины карабин.

– Держите, Сергей... Не знаю, пойдет ли это на пользу, но полагаю, нет нужды сохранять наши испорченные отношения.

Он почти не удивился, хотя и поблагодарил взглядом. Отреагировали на событие неоднозначно. Мурзин одобрительно хмыкнул, но в глазах мелькнула растерянность. Златовласка, неуклонно превращающаяся в грязно-пепельную блондинку, со скептическим видом поджала губки и вопросительно уставилась на меня, требуя более убедительной аргументации.

– Надеюсь, это не повод начать отстреливать тех, кто не может передвигаться? – высунула Рита нос из-под капюшона.

– Это повод пойти на поправку, – отрезал я.

Ни о каком выздоровлении речь не шла. К четырем часам пополудни даже до самых обморочных дошло, что нельзя оставаться на юру. Сыграли общий сбор. Мурзин соорудил себе костыль из ствола сухого кустарника. Привстала Рита, достала из вещей карманное зеркальце, в ужасе уставилась на себя.

– Сериал можно снимать, – ухмыльнулся под руку Мурзин, – «Не родись Годзиллой».

– А я даже смотреть на себя не буду, – заявила Стелла. – Я и так могу представить.

На спуск ушло не меньше часа. К половине шестого мы высадились на галечный пляж и принялись изумленно озираться. Ущелье Зеленого Дьявола почти физически давило на сознание – трудно объяснить, что это было. Немыслимые громадины высились над смехотворно мелкой речушкой. Узкая теснина, в которой какой-то гигантский каменотес высек несколько террас, сцепил их переходами и воткнул в них сосны. Разломы, заросшие какой-то мелкой растительностью. Узкие пещеры в тысячелетнем камне, заполненные водой. Прямой, как вектор, распадок тянулся версты на полторы, сужался и становился вертикальной трещиной, из средней части которой вырывался красивый водопад (у Куницына имелся бинокль, мы хорошо его рассмотрели). Камни не загромождали русло речушки – отлогие галечные пляжи чередовались провалами пещер, а каменные завалы обрамляли лишь подножия стен и террас.

Исследовать эту красоту нужно было немедленно, пока мы окончательно не раскисли и не заболели.

– Имеются предложения, капитан? – как-то странно посмотрел на меня Куницын.

– Отдохнем на том свете, – я тоже посмотрел на него странно. – Предложение следующее, Сергей. Вещи оставляем под камнями, – я показал на груду булыжников, отделяющих подножие горы от пляжа, – забираем бинокль, фонари, холодное оружие. Больные останутся. И как бы плохо это ни звучало, придется им оставить вашу берданку. Не делайте каменное лицо – вариантов нет. Больные, как вы уже догадались – Мурзин и Рита. Остальные – по желанию.

– Остальные – это...

– Это Стелла, совершенно верно, – кивнул я. – Если у вас имеются более вменяемые предложения – с удовольствием выслушаю.

Вменяемых предложений не было. Люди реагировали адекватно, с ума никто не сходил. Стелла поразмыслила и обреченно кивнула. Глаза измученной Риты наполнялись слезами, она шмыгнула носом и замкнулась. Женщине было плохо – она спустилась вниз, что уже было подвигом, требовать большего не стоило. Ремиссия сменялась рецидивом. Мурзин доковылял до валуна, лежащего особняком от собратьев, уверил, что никуда с этого места не сдвинется, будет стрелять на любой шорох – и если все же нам посчастливится найти золото, то, в общем... как порядочные люди, мы должны понимать, что нужно делать.

И трое отправились на разведку...

Мы обследовали этот феномен, стараясь не смотреть на далекие кручи – настроения они не прибавляли. В предсумеречные часы мы вымотались до предела. Единственное удобство в пересеченных хождениях – речушка оказалась настолько мелкой, что переходить ее можно было, не замочив ног – прыгая с отмели на отмель. Наши действия подчинялись безукоризненной системе: мы шли снизу вверх, не оставляя без внимания мало-мальски значимые объекты. Первым делом осмотрели пещеры. Уровень воды в тех местах, где имелись провалы, едва поднимался до середины сапог. Страхуя друг дружку, мы входили под мрачные своды, освещали фонариками заплесневелые стены, украшенные слизью и испражнениями летучих мышей, фигурными потеками. Убеждались, что это только вымоины в скале, не имеющие продолжения и смежных камер, и торопливо бежали на свежий воздух. Опять брели по кромке берега – к следующей пещере, которая также была лишена извилистых коридоров и всего, что могло нас увлечь. На южном берегу реки мы обнаружили пять пещер. Полюбовались на красивый водопад, сполоснули физиономии, перебрались на северную сторону. Здесь вода размыла четыре полости – и тот же результат: сужающийся конус пространства, запашок, отсутствие щели, куда бы мог протиснуться человек. Настроение не поднималось. По ходу прогулки мы почти не разговаривали. Перекурив, начали знакомство с террасами – вернее, с теми из них, на которые имелась возможность подняться. Работали с осторожностью, соблюдая главное правило альпиниста: три конечности из четырех всегда должны иметь опоры. Проверяли на прочность подозрительные выступы, обходили деревья с волдыристыми стволами, изъеденными короедами, прочесывали кусты, соблюдая другое правило: человек с пистолетом (то есть я) не должен подвергнуться внезапной атаке. В противном случае нам всем не позавидуешь...

Временами в зоне видимости появлялся галечный пляж с оставленными вещами. Мурзин сидел на камне. Позднее он спустился на песок, привалясь боком к валуну, вытянул больную ногу. Шевелилась Рита; поднялась, отлучилась «за угол» – слить излишки воды из организма, вернулась, улеглась поближе к Мурзину. Они о чем-то говорили.

Потом эти двое пропали из вида. Мы снова перешли на южную сторону – осмотреть заросшей лесом разлом до середины скалы, к которому имелась тропа с террасы. И застряли там надолго. Разлом напоминал овраг – словно дровосек размером с трех Кинг-Конгов дважды рубанул по краю обрыва и выбил треугольный кусок, в который заползла растительность. Трещина была глубокой и пересеченной. Мы ходили от камня к камню, ворошили жердинами кусты, спугнули местного обитателя с глянцевитой шерсткой, который поспешил улизнуть в норку. Когда стало ясно, что и здесь ничего не найдем, почувствовали разочарование. Не способные двигаться дальше, мы лежали на земле и тупо смотрели, как в мутном небе летают хищники. Одна из птиц спустилась ниже – наверное, рассмотреть, не похожи ли трое субъектов на сусликов?

Застонала Стелла, привстала, уставилась на меня воспаленными глазами. Шапочка слетела, спутанные волосы рассыпались по плечам, но ничего эротичного в этом не было. Я ощутил беспокойство.

– Вы опять пролили органическую жидкость? – только и нашелся я.

Она шмыгнула носом, смахнула красную капельку, повисшую под ноздрей.

– Мы облазили почти весь каньон, – хрипло вымолвила женщина. – Здесь нет ничего... Где обещанное золото?

– Ответит тот, кто обещал, – пожал я плечами. – Впрочем, тот, кто обещал, уже не ответит.

– Мы еще не все осмотрели... – слабым голосом сказал Куницын, продолжая таранить взглядом небо. Он тоже был выжат. Остромодный камуфляж превратился во что-то блеклое, монохромное.

– Там будет то же самое, – всхлипнула Стелла. Потекло из второй ноздри.

– Кровь идет, – участливо сказал я. – Задерите голову, не суетитесь.

– Осталась парочка террас и один овраг... – прошептал Куницын. – Стелла права – пустая трата времени...

И самое смешное, что я полностью разделял их мнение. Зачем об этом говорить? Не я же привел их за мифическим богатством. Моя роль в этой гнусной истории – сугубо техническая.

– Зачем вам золото, Куницын? – спросил я. – От этого дерьма, которое и блестит-то хреново, одни беды. Не читали, чем кончаются истории про кладоискателей?

– А он не читает книжки, – злобно рассмеялась Стелла. – Из всей печатной продукции предпочитает деньги.

– А вы читаете? – спросил я.

– Читаю, – оскалилась дама, и я уже представил, как она вцепляется в меня своими челюстями. Эти челюсти ломом не разомкнуть! – Я не из той, знаете ли, породы, что покупают книги для полок, а не полки для книг.

– Мне нужно золото, – внезапно осипшим голосом сказал Куницын. – Черт меня подери, как оно мне нужно... Раздразнили вы меня, черти...

Странный тон не подействовал на Стеллу, она обнаружила нерастраченные запасы злой иронии.

– Не хватает безусловной зажиточности, Сережа? На мелочи жизни уходит вся зарплата? Ах, прости, у тебя было трудное детство... У таких качков, как ты, всегда бывает трудное детство. Над вами издевается вся семья, включая собаку, издеваются соседи, пацаны во дворе и в школе; потом вы вырастаете, идете чахлыми ножками в спортзал, где качаетесь до посинения и потери потенции, мечтая искалечить всех, кто над вами издевался, включая собаку и пацанов во всем районе, при этом забывая, что главное – мозги...

– А ну заткнись, – выплюнул Куницын, угрожающе приподнимаясь.

– Не обращайте внимания, Сергей, – лениво буркнул я. – У женщин на грани нервного срыва, которые наобещали себе горы и ни черта не получили, случаются помутнения рассудка.

– Это точно, я много себе наобещала... – процедила Стелла. Помутнение, похоже, прогрессировало. Она с алчностью голодающего воззрилась на мой пистолет, который смутился от такого внимания и собрался уж было отправиться в карман.

Но выстрел опередил. Хлопнул «Беркут»! Вздрогнуло ущелье, эхо заметалось, отбиваясь от стен. Слетела сойка с куста на дальней стороне распадка, хлопая крыльями, подалась в сторону леса...

Мы остолбенело уставились друг на друга. Стелла хлопнула слипшимися ресницами.

– Какого черта...

– Мурзин стрелял! – сообразил Куницын, вскакивая прыжком. – Дьявол, мой карабин...

Занятно, что в такую минуту он помышлял о сохранности своего имущества, а не о здоровье товарищей. Нам ничто не мешало вернуться в Рыдалов объектами для опознания... Мы ломанулись через кусты. Но это был не забег, а слезы несостоявшегося спринтера. Корявые ветки цеплялись за штанины, корни, плетущиеся по земле, расставляли ловушки. Стелла хлопнулась лбом, заплакала, села, размазывая слезы по щекам. Я подхватил ее под локоть, намекнул, что, если очень хочется, она может и остаться, здесь так приятно... Она вцепилась в мое плечо, прохрипела, что не разделяет моей иронии, поднялась, не разгибая ног. Несколько минут ушло на преодоление разлома, потом мы спускались на террасу, помогая, а фактически, мешая друг дружке, свалились в реку с невысокого окатыша, бежали по воде, учиняя грохот и поднимая тучи брызг...

Под камнями в лагере никого не было. Валялись разбросанные вещи, тут же лежал карабин. Куницын издал торжествующий вопль, схватил свою игрушку, начал жадно обнюхивать спусковой механизм.

– Стреляли!

Кто бы сомневался? Он рухнул на колени, поднял стреляную гильзу, уставился на нее, как на брусок благородного металла, потом опомнился, завертел головой. Я кинулся изучать следы, хорошо пропечатавшиеся на песке. С горы определенно кто-то свалился! Этот кто-то уже начинал бесить... Он спрыгнул с камня и атаковал Мурзина. Большие человеческие следы, но отпечатков протектора не было. Голая подошва – то ли обмотки на ногах, то ли узор давно стерся. Следы отвернули в сторону – Мурзин пальнул. Промазал. Прыжок – и эти двое покатились по земле. Валялись очки – почему-то целые. Потом этот «заморыш» бросил Мурзина, помчался к Рите, которая пыталась подняться, кричала, но мы ее не слышали. Борьбы, похоже, не было. Остались продавлины от падения тела, следы волочения людей, которые не сопротивлялись, потому что были без сознания. Он тащил обоих одновременно! Швырнул за камень одного, затем другого. Минут семь-восемь в запасе у вурдалака имелось...

– Стелла, останься, Куницын, за мной! – Я забросил ногу, вскарабкался на соседний булыжник, полез дальше, чуть не свернув голяшку. Сунул пистолет в боковой карман, чтобы не мешался. До ближайшей террасы, увенчанной соснами, тянулась сплошная каменная гряда метра три шириной...

Одного из пропавших членов экспедиции мы вскоре нашли – стоптанные ботинки торчали из расщелины. Поднатужившись, выволокли на белый свет Мурзина – живого! Правда, без сознания. Лицо в ссадинах, черно от грязи, шапку потерял, голова разбита. Он прерывисто дышал, издавая клокочущие звуки.

– Сестра, один есть, тащи аптечку! – заорал я прыгающей по пляжу Стелле. – И воды зачерпни!

Мы окатили его холодной водой. Мурзин задергался, застонал, открыл глаза и с ужасом уставился на три размытых силуэта. Схватил меня за руку, что-то замямлил. Куницын нацепил ему на нос очки, и тот успокоился. Пока Куницын со Стеллой приводили парня в чувство, я полез дальше. Вывалился на террасу. Но противник, чуя приближение превосходящих сил, уже убежал. Вместе с добычей. Похититель невест, блин... Я пробороздил террасу, но не нашел никаких следов – площадка была каменистая, а в деревья этот урод не совался – протащился мимо, неся похищенное тело на горбушке. Ноша, к слову сказать, не такая уж обременительная...

Я слез с террасы, снова ползал по каменным лабиринтам. Состояние, словно пережил квантовую телепортацию, пробил время и выпал в прошлогодний сугроб. Звон в ушах, никаких других звуков. Существуют так называемые «зоны молчания» – рядом с земной поверхностью, где звуки от явственных источников не слышны, в то время как на больших расстояниях от этих источников они вполне различимы. Ученые уверяют, будто звук распространяется по плавной кривой – вверх, и все, что расположено под этой линией, для человеческих ушей недосягаемо...

Я одолел метров десять, взмок, отбил коленку, встал, раздумывая, как поступить. Этот вурдалак, которого я уже не чаял найти, мог уйти тремя способами: перебраться на соседнюю террасу (ищи тогда ветра в поле); спуститься к воде или забраться на выступ над головой (предварительно забросив туда пленницу), а оттуда и до верхней террасы рукой подать...

Я был не в состоянии проводить долгие поисковые мероприятия. Пошатываясь, вернулся к завалам, где двое склонились над Мурзиным, и честно все выложил. Милиция в нашей стране не железная, и нечего на нее постоянно надеяться. Упреков не дождался – людей трясло от страха.

Очнувшийся Мурзин поведал жуткую историю. Опять он толком не разглядел чудище. Дескать, любовался сумеречной дымкой, окутывающей речную долину. Потом задремал, забыв, что сон разума рождает чудовищ. За спиной что-то хрустнуло, ухнуло, он повернулся, пальнул, не глядя. Нечто лохматое, страшное, воняющее, как стадо скунсов, сцапало его за грудки, отшвырнуло, снова набросилось. Когда его тащили за ногу по песку, он потерял очки и сознание. Треснулся о камень – очнулся от пронзительной боли. Он помнил басовитое дыхание, издаваемое существом. Оно волокло не только его, но и Риту! Рожи проходимца он не видел (в глазах плыло, очков не было), только ноги в рваных штанах военного образца. Выше штанов струились лохмотья – вроде тех, в которых щеголяют бичи постперестроечной эпохи. Но Риту он помнил прекрасно: глаза у девушки были закрыты, с губ стекала кровь... Тут Мурзин и вспомнил, что он мужчина, черт возьми! Пусть и недоделанный, эгоистичный, с сытой ряшкой. Он извернулся, вырвал здоровую ногу и саданул нелюдя под коленку. А далее планировал толчок, чтобы скатиться вниз – дескать, до свидания, мы вам позвоним... но сил не хватило. Удар прогнул того, кто взял на душу грех насилия. Существо взревело, потеряв равновесие, упало. Обмякла Рита. Он слышал звук удара костяного предмета о камень. Чуду-юду решительно не повезло. Оно хрипело, харкало кровью. Скатиться к реке у Мурзина не получалось. Он повторил попытку, перевалившись через кромку камня. Но существо очнулось, поднялось, трубя, как бизон. Мурзин окаменел. Расплывались перед глазами очертания чего-то уродливого, страшного. Существо нетвердо шагнуло, взялось за голову, замычало. Но вынесло боль, шагнуло дальше, через неподвижную Риту... Как долго его пинало чудище, он не помнил. Добил удар по распухшей ноге. Видя, что противник не шевелится, тот не стал, видимо, доводить дело до греха, утрамбовал Мурзина в расщелину, где мы его нашли, схватил Риту...

Мы спустили пострадавшего на пляж – он еще отшучивался. Лежали у воды, полумертвые от усталости. Предстояло найти безопасное место. Я начал перебирать известные места, в итоге кое-как тронулись, преодолели метров триста по течению и полезли в гору. Место на террасе было выбрано почти идеально: мощный карниз над головой, исключающий происки сверху, изолированная площадка, упирающаяся в обрыв и единственный проход между устремленными ввысь монолитами. Сообразительная Стелла нагребла туда каменной крошки и разбросала ровным слоем. «Хрустите на здоровье».

Темнота еще не подкралась, плавали седые сумерки. Здесь не юг, где ночь спускается внезапно и черна, как космос. До полной темноты оставался час. Но холодный свет луны уже расплывался по скалам. Мы лежали кто на чем, тупо глядя в потрескивающий костер. Про еду не вспоминали. Мурзин частично оклемался – к его стонам мы уже привыкли. Стелла врачевала свежие царапины, посматривая в мою сторону: не хочу ли оказать посильную помощь? Я не испытывал никакого желания. Куницын пристраивал под голову рюкзак отсутствующей Риты. Мешало что-то угловатое. Он развязал шнурки и с изумлением извлек компактную магнитолу. Устройство всхлипнуло, пожевало кассету и затянуло о неразделенной любви.

– Надо же, – удивился Куницын, – орудие отдыха нашел.

– Да тише ты, – поморщилась Стелла. – Распелся тут...

Надрывно засмеялся Мурзин – все уставились на него с изумлением. Крыша поехала?

– Процесс обогащения вступает в критическую стадию, – отсмеявшись, сказал Мурзин.

– А мы не уран, чтобы нас обогащать, – огрызнулась Стелла. – Все давно понятно. Ноги бы унести...

– А ты не думала, как мы будем уносить ноги? – ядовито осведомился Куницын, вырубил магнитофон и отбросил его в сторону. Не являлся он поклонником данного вида творчества. – Забрались на свои задницы, на край географии...

– Здесь не край... – прошептал Мурзин. – Если идти по Ашлымбашу, километрах в двадцати будет поселок Удачный... Практически цивилизация. Но мы же не собираемся туда уходить?

– С чего бы это? – проворчала Стелла. – Будем ждать, пока нас всех прикончат?

– А вот это ближе к теме, – очнулся я. – Пока у нас прикончили только одного. Вторая считается без вести пропавшей. Куницын, у вас ничего под ложечкой не сосет?

Куницын с обречением кивнул.

– Вы правы, капитан, отдохнули достаточно, мы должны это сделать... Но сами понимаете, что искать Ритку мы будем только для очистки совести...

– Не только, – возразил я. – Бродяга треснулся башкой. Если изначально считать его сумасшедшим – а мы обязаны так считать, – то удар по кумполу не в его пользу. Что он натворил? Мог прикончить Риту, мог оставить в живых – не знаем. Но этот хрюндель уже не боец, нутром чую. Надо идти, Сергей. Пока не совсем темно – запасемся фонарями, берданку оставишь Стелле...

– А мне уже оставлять не решаетесь? – горько усмехнулся Мурзин.

– Минуточку, – запаниковала Стелла. – Это что же получается? Я буду тут сидеть совсем одна?!

– Ну, не то чтобы совсем... – смутился Мурзин.

– А эта обезьяна опять нападет? Добьет Мурзина, а меня утащит в свою пещеру, как Ритку?

– Такова уж наша судьба, – развел руками Мурзин. – Может, у него зов плоти проснулся?

– Да перестань ты ахинею нести! – вскипела Стелла. Она забыла про усталость и встала на колени.

– Ша, – поднял я руку. – Вы, в общем, поговорите, а мы пойдем. Сергей, оставьте карабин спорщикам...

И тут мы застыли, онемев от страха. Сработала «сигнализация»! Хрустела крошка под ногами. Медленно приближался человек...

Шаги делались громче, отчетливее. Поскрипывали камешки... Я сунул руку в карман, нащупал рукоятку. Куницын как-то торжественно – в глазах нелепое благоговение – поднял карабин. Я вынул ствол, опустив флажок предохранителя. Сделал Куницыну предупредительный жест: повременить со стрельбой, отойти в тень...

Между глыбинами, исполняющими роль ворот, появилась размытая фигура – невысокая, согбенная, беззащитная.

– Не стреляйте... – прозвучал тихий голос.

– Не стрелять, Куницын, – на всякий случай приказал я.

В мерклом свете появилась женская фигурка – дрожащая, грязная, с искаженной мордашкой. Подошла поближе, рухнула на колени, посмотрела на нас, словно не веря, что все происходит на самом деле.

– Рита... – уважительно пробормотала Стелла. – Ну надо же, как ты вовремя...

– Ура, никто никуда не идет, просто праздник... – откинул голову Мурзин.

Куницын неуверенно улыбнулся. Еще какой праздник.

– Вы одна? – Я начал царапать ногтями лоб.

– Одна, – прошептала Рита. – Господи, за что?...

Пережить ей пришлось немало. Набросилось исчадие, ударило кулаком по лицу... Начальные кадры захватывающей драмы просто выбило из головы. У твари были сильные руки – в волдырях, нарывах, мозолях. Ее тащили по камням, она пыталась защитить голову, разбивала пальцы в кровь. Потом ее куда-то бросили. Пока пришла в себя, бесноватая тварь подтащила Мурзина и далее поволокла обоих, не поставив в известность, куда и зачем. Рита потеряла сознание, а очнулась, когда Мурзин вспомнил, что он мужчина, и лягнул бесноватого под коленку. Тот упал, ударился головой о камень...

После того как таежный обитатель отпинал Мурзина, молодая женщина почувствовала, как снова отрывается от земли. Тварь тащила ее, рыхло переступая с камня на камень. Она не знает, зачем понадобилась этому зверю (хотя, в принципе, догадывается). Потом до нее дошло, что существо тащит ее на голом автомате – как та курица, что бегает по двору с отрубленной головой. Шаги его делались короче; она испугалась, что сейчас чудище выпустит ее, и она свалится в бездну. Но нет, тащило, балансировало на краю, потом его поволокло куда-то вбок, оно выпустило Риту... Девушка сползла в какую-то яму с колючими кустами. Существо взялось за голову. Кровь сочилась из головы. Оно стояло, качаясь, потом вспомнило что-то важное, повернуло страшную окровавленную харю, сделало два шага к схоронившейся в кустах Рите. Она чуть не умерла от страха. Но тут на чудище снизошло помутнение, оно растерянно начало озираться. Постояв, вернулось на тропу и медленно, шаркая по стеночке, потащилось куда-то к реке...

Она лежала в кустах не меньше часа. То теряла, то обретала сознание. В сумерках спустилась к реке, напилась. Добралась до отмели, с которой ущелье просматривалось в оба конца, заметила отблески костра на одной из каменистых террас...

– Ложись к огню, – суетилась Стелла, освобождая место и расстилая накидку. – Выпей водочки – у Мурзина есть – и до утра никаких движений. К рассвету будешь как огурчик...

Она уснула, едва коснувшись головой земли. А тем, кто не спал, стало веселее. Разговорилась Стелла, вовлекая в орбиту трепа посвежевшего Куницына и ободранного Мурзина. А у меня под черепом шевелились интересные мыслишки. Хотелось бы знать, до какой степени существу отшибло голову. Если слухи о золоте небеспочвенны, то оно имеет к нему отношение – иначе откуда такое внимание к продвижению экспедиции? Допустим, золото находится в ущелье (интересно, где? – мы осмотрели практически все), но бродяга долгое время находился в окрестностях «Белых зорь», а расстояние приличное, дорога трудоемкая, не может он бегать по ней дважды в неделю! Значит, редко появляется в ущелье. А если появился, должен провести ревизию своих сокровищ – не исчезли ли? А до темноты не станет этим заниматься, понимая, что под боком вооруженные чужаки. Поэтому затаился где-то, ждет, когда наступит ночь...

Логическая цепочка вызывала много нареканий, но другой не было. Включить зрительную память, представить себе ущелье от низа до велика и наиболее благоприятную точку для ведения детального осмотра... Хотя какой тут детальный осмотр – ночь на носу. Но темнота еще не пала окончательно – особенно на западе, где из-под фиолетовых облаков просвечивало рваное серое небо...

Не было в ущелье такой точки, откуда просматривалось бы ВСЕ. Но наиболее выдающиеся места... Я вспомнил скалу на южной стороне распадка – метрах в сорока левее разлома, с которого нас вспугнул хлопок «Беркута». Там росла одинокая сосна, был кустарник, трава лохматыми клочками. И тропа отлично прорисована в памяти – от лагеря метров пятьсот...

– Дайте бинокль, – попросил я у Куницына, тяжело поднимаясь. Он вскинул голову, прищурился.

– Далеко собрались, капитан?

– Прогуляюсь. Если хотите, можете со мной. Понаблюдаем за ущельем.

– Имеются мысли? – он смотрел на меня настороженно и с подозрением.

– Откуда? – Я пожал плечами, принимая самый искренний вид, на который был способен. – Но пока где-то бродит упырь, не думаю, что смогу уснуть. Решайтесь, идете?

Но тут возмутились неспящие, начали орать, что Рита уже вернулась, какого черта? Выставить часовых, ложиться спать, какие прогулки в «три часа ночи»? А если уж менту приспичило, то пусть шарашится один, а Куницын – как наиболее сильный и наименее пострадавший – пусть сторожит их сон. Куницын не был мыслителем, по крайней мере, сегодня; задумался, сунул бинокль.

– Надеюсь, до рассвета мы вас увидим?

– Я быстро, – уверил я. – Одна нога здесь, другая там.

Сунул за пояс фонарь, повесил бинокль на шею и сделал всем «адью». Пропадая во мраке, не выдержал зуда в затылке, обернулся. Троица сидела у костра – некормленая, измученная – и напряженно таращилась мне вслед. Только Рита спала, завернувшись в брезент, и не знала, что происходит.

Я лежал, закопавшись в траву, на краю утеса, курил в кулак и разглядывал сквозь сгустившуюся темень окрестности. Утес висел над речной долиной, что позволяло просматривать не только северный берег, но и часть южного. Махины скал серели на фоне фиолетового неба. Пучки кустарника, каменные завалы, утробы пещер над журчащей водой. Временами я подносил к глазам бинокль, махины подъезжали, но пропадали остальные мелкие предметы, и увлекаться этим делом не стоило. Оставалось надеяться на глаза, которые не были кошачьими. Я где-то читал, что мужское зрение отличается от женского – чем и обусловлено преимущество водителя-мужчины перед водителем-женщиной, каким бы опытом ни владела последняя. У мужчин зрение тоннельное – они видят конечную цель; у женщин – периферийное: они схватывают то, что вокруг. Им трудно сосредоточиться на главном...

Я намеренно не смотрел на часы, боясь отвлечься. Работал глазами, активно используя боковое зрение. От земли холодило – термобелье я, к сожалению, не ношу, и вскоре холод забрался в организм. Стыли конечности, шея покрывалась коркой льда, но я терпел. Один умелец придумал способ, как обогреться за счет внутренних резервов организма. Почему мы их никогда не используем? Конструкция автономная. Надевается маска, к ней приделана трубка, последняя направляется под одежду – специальный полиэтиленовый балахон. Дышишь – и себя же согреваешь своим дыханием. Те, кто пробовал, остались довольны. Изобретатель получил патент, доказав, что все гениальное просто...

И все же я дождался своего! Холод обострял зрение. Объекты неживой природы, подернутые пеленой, становились четче, объемнее. Почудилось шевеление на дальнем берегу, метрах в трехстах восточнее водопада. Я просканировал окрестности, решив, что почудилось. Но снова что-то шевельнулось, и это было интересно. Звери и прочая живность должны укладываться спать, а не бегать по горам. Объект был крупной комплекции. Я зафиксировал место, где было шевеление, схватился за бинокль. Отыскал ориентир – раздробленную скалу, – повел окуляры вниз. Есть контакт! Двуногое существо – расплывчатое, но явно материальное – перелезло через большой булыжник и, согнувшись в три погибели, двинулось в направлении террасы, расположенной практически напротив моего укрытия. Остановилось, село на корточки, оборотясь в неподвижное пятно. Такое ощущение, что оно смотрело на меня – кожа на затылке покрывалась мурашками. Не могло оно на меня смотреть. А если могло, то это не существо из плоти, крови и лохмотьев, а дьявол собственной персоной...

Существо привстало, отправилось дальше. Но что-то не ладилось с движениями: схватилось за выступ, сделало остановку. Взгромоздилось на террасу, протиснулось через кустарник, слезло на уступ и начало медленно спускаться к реке.

Сноровки этот тип не растерял. Цеплялся за глыбы, перебирал ногами, а на заключительном этапе подогнул колени и спрыгнул в воду, не боясь сломать лодыжку – знал, куда прыгал. Послышался слабый всплеск. Существо побрело по воде куда-то вправо, удаляясь от меня. Я подкрутил колесо настройки. Куда это оно собралось? Немногочисленные пещеры на той стороне прилежно осмотрены – замкнутые полости без тайных ходов и сюрпризов. Но существо уверенно брело, прижимаясь к подножию теснины, и перебегать на правый берег не собиралось. Потом оно исчезло...

Стоило же некстати моргнуть! Я всматривался до рези в глазах в то место, где оно пропало, но видел лишь одно и то же: груду камней, похожую на пафосный пьедестал, куда забыли поставить памятник. Отдельные камни валялись в реке, виднелся островок из двух отполированных глыб. За пьедесталом – отвесная стена, на которой уж точно не было ничего выдающегося.

Неужели мы проглядели что-то важное? Существо не появлялось – оно пропало на описанном участке. Появится ли в дальнейшем? – вопрос... Я почувствовал охотничий азарт. Сила прилила к ватным конечностям – я скатился с уступа, спрыгнул на заранее обследованную площадку. Предстоял долгий, чреватый получением ссадин спуск...

Возбуждение не пошло на пользу. Я оступился, нога скользнула с отвесной глыбы, и я пропахал на животе метра четыре, сдирая кожу об острые камни. Ничего фатального не случилось, не считая отбитого мягкого места, но, продолжив спуск, я обнаружил, что потерял фонарь. Искать его в окрестном хаосе было бесполезно. Обругав себя, я продолжал спускаться.

Холодной пот заливал лицо. Я решил не совершать больше ошибок. Спрыгнув на песок, не бросился, сломя голову, через реку, а пристроился за камнем и стал ждать. Тут и появился пропавший субъект. Выбрался из груды камней на том берегу и отправился в обратную дорогу. Я немного растерялся. Корчился в укрытии и гадал, что делать. Я мог его пристрелить, мог попробовать взять живьем – хотя последний вариант (впрочем, как и первый) мне решительно не нравился. Не было нужды пороть горячку. Я набрался терпения и вытянул затекшую ногу. Субъект тащился по воде поперек течения, хрустела галька под ногами. Он прошел от меня метрах в сорока и начал отдаляться. Я подождал, пока он выйдет к отлогому участку пляжа и заберется на обрамляющую его баррикаду. Существо исчезло, я оторвался от камня и, пригнувшись, побежал через речку...

Имелось место с секретом, на которое мы не обратили внимания! Иллюзия, обман зрения – две сомкнувшиеся плиты, которые располагались в разных плоскостях, а иллюзию, что плоскость одна, поддерживал вислоухий пучковатый куст, загородивший проход. Увидеть скошенный проем между камнями можно только из одной точки – с восточной стороны, – и мы его не увидели, поскольку не учитывали хитрости природы.

Я втиснулся плечом в провал и вспомнил, что нет фонаря. Зашарил по карманам, выудил зажигалку с пьезоэлементом. Толку от этой пьезы – на холоде мерзнет, на ветру тухнет, освещения, как от светлячка... Неприятное чувство, что наткнешься глазом на какой-нибудь отросток. Или летучая мышь слетит со стены, вонзится в щеку. Или змеи, спящие в клубке, расплетутся, почуяв чужака, поползут защищать свои владения...

Решимость ускользала, просыпался страх. Мне казалось, я сделаю еще один шаг – и уже никогда не буду в шоколаде. Озноб потряхивал. А уместна ли спешка? – подумал я. – Поднимусь в лагерь, высплюсь, наберусь сил, никуда не сбежит содержимое этой горы. Не обязательно сообщать людям о своих находках. А утром все решу.

Я попятился из пещеры, выбрался на улицу, сжимая пистолет...

Подходя к лагерю, я сбавил ход и громко сообщил, что приближается свой. Потрескивал костер, голосов слышно не было. И тем не менее, когда я ступил на площадку, мне в живот уперлось бездонное дуло «Беркута». В глазах Куницына плясали огоньки костра, а сам он, неподвижный, разрисованный игрой света и тени, напоминал зловещего жреца вуду. Вокруг костра, укрывшись всем, что могло сойти за одеяла, спали трое.

Он медленно опустил ружье. Дышать стало легче.

– Нагулялись, капитан?

– Скорее выспался, – усмехнулся я. – Забрался на скалу, да трава оказалась такой мягкой – уснул без задних ног. Продрог как собака... – Я судорожно передернул плечами.

– Ничего захватывающего? – Он поворошил палкой в пепелище, и огоньки в глазах заплясали с утроенной скоростью.

Я решил не переигрывать. Устало покачал головой и сел к костру, вытянул ладони над огнем. Руки действительно замерзли. Мой организм по-дурацки устроен – в первую очередь мерзнут руки.

– Ваша очередь дежурить, – обрадовал Куницын. – Через четыре часа попытайтесь меня разбудить – не знаю уж, что у вас получится...

– Вы полагаете, я продержусь четыре часа? – Представив перспективу, я поежился.

– Так вы же выспались. – Он посмотрел на меня очень пристально, сполз с камня и начал укладываться.

Глава двенадцатая

Мне снился вертолет с желтым брюхом и серебристыми полозьями – он висел над землей и громко стрекотал. Я бежал за ним по взбудораженной траве, развевались одежды. Я что-то кричал, а вертолет отлетал от меня, как бы издеваясь, преодолел кромку обрыва, завис над ущельем; а я бежал, и под ногами уже разверзалась бездна...

Проснулся я от яркого солнца. Привычно нащупал рукоятку пистолета. Горячий пот заливал глаза. На небе ни облачка, солнце поднималось из-за скал – который час, интересно? Я вскинул руку с часами: начало десятого! Ни хрена себе поспали... В лагере царила тишина. Костер прогорел совсем недавно: над кучкой угольков вился сизый дымок. Понятно, почему никто не разбудил людей – заступивший в три Куницын, которого я обещал подменить в шесть, отрубился, как салага на посту – свернулся в ямке, поджав под себя ноги и обнимая карабин, посапывал. Посетителей не было, все живы, все спали. Я дополз до брошенной кем-то фляжки, напился.

Мысль ударила по темечку. Не будет другого случая! Уходи – ты не должен перед ними отчитываться! Потом придумаешь объяснение. На зарядку бегал, за существом погнался, молиться ходил на утес...

Я не стал копаться в вещах. Поесть можно и потом. Дотянулся до фонаря в резиновой оплетке, проверил наличие второй обоймы и на цыпочках удалился из лагеря...

Этот день был не похож на предыдущие. Солнце не успело подняться, а уже пригревало. Небо чистое – не по-осеннему, полный штиль, птички чирикали в дальнем лесу. Я спускался по крутому склону и искренне недоумевал: к чему такой подарок? Моя ошибка заключалась в том, что я излишне перестраховался. Я двигался по южному склону, через каждые пятнадцать метров делал остановки, прятался и проявлял настойчивое внимание. Время шло, но я считал, что этого добра у меня навалом. Напротив «пьедестала», представляющего вход в таинственную пещеру, я сделал самую продолжительную остановку. Просидел в укрытии минут пятнадцать, наблюдая за северным склоном (немного позднее до меня дойдет, что наблюдать надо было за южным!), затем перескочил в несколько прыжков речку, вылез на отлогий пляж и потрусил к груде камней, наваленных у отвесной стены. Отогнул пучковатый куст и уже собрался протиснуться в трещину левым плечом вперед...

– Не надо так спешить, капитан, – раздался за спиной ровный голос. – А то, ей-богу, нехорошо получается.

Как-то не сразу я понял, что проиграл. Но тоска одолела – словно за углом поджидала. Я обернулся – вот оно, провели хитрецы недотепу...

Прибыли полюбившиеся персонажи, все в сборе. Куницын с каменной рожей стоял на берегу за моей спиной, упирая приклад карабина в плечо. Остальные члены экспедиции выбирались из воды. Излишне говорить, что их физиономии не выражали высочайшего ко мне расположения. Каменные, недобрые, где-то даже суровые. Посвежели за ночь, сил накопили – последних хватало даже на то, чтобы тащить на себе отощавшие рюкзаки. Мурзин хромал, опираясь на палочку, но двигался резво. У Риты на сухом лице было измученное выражение, но желудок, кажется, отпустил. Стелла и вовсе смотрелась огурцом – прямая, стройная, без шапки, волосы комком, но глаза стальные, блестящие.

– Вот бы не подумал, Сергей, что вы притворяетесь спящим, – склеил я какую-то ненормальную улыбку.

– Решил посмотреть на вашу реакцию, – отозвался Куницын. – Не такой уж хороший вы артист, капитан. Пришли сегодня ночью – ну просто ходячая загадка. Нехорошо обманывать товарищей.

– Не помню, чтобы мы с вами были обручены обязательствами, – вздохнул я. – Ну ладно, куда деваться, подловили так подловили... – Я как бы ненароком повернулся к нему левым боком и запустил пальцы в правый карман.

– Отставить! – рявкнул Куницын, да так оглушительно, что эхо забилось в теснине. – Не пройдет у вас этот номер, капитан. Встаньте прямо... Вот так, спасибо. А теперь двумя пальчиками, не спеша, выньте за рукоятку ваш пистолет и бросьте мне под ноги.

«А ведь пристрелил бы меня в охотку, – произвел я оперативный анализ, – да боится адекватной реакции. Некоторые из присутствующих могут не понять такого авангардизма».

– Куницын, вы зря это делаете, – нахмурился я. – Уж вам ли не знать, что нападение на работника милиции, плюс завладение его табельным оружием...

Грохнул выстрел, лишая меня последней надежды, а этих людей – мирных, обывательских отношений с Уголовным кодексом. Пуля высекла гальку из-под ноги. Я не пустился в пляс, но настроение упало ниже ватерлинии. Побледнела Рита, поморщился неглупый Мурзин.

– Следующий выстрел будет в ногу, третий в голову, – твердо заявил Куницын. – Живо выбрасывайте пистолет!

Я вытащил двумя пальцами своего родного «макарушку», с которым прошел так много испытаний, и швырнул – немного дальше указанного. Железка прочертила дугу и шлепнулась в воду.

– Ах ты гад, – сказала Стелла, оттолкнув замешкавшуюся Риту и выхватив пистолет из воды. Кратковременное пребывание оружия в жидкости не влияет на его боевые качества. Какое-то время из него можно вести огонь.

– Напрашиваетесь, – заметил Куницын.

– Вышло так, – объяснил я. – Волнуюсь сильно.

Ухмыльнулась Стелла, сжимая рукоятку. А ведь ничто ей не мешает пальнуть в Куницына и стать королевой бала, мелькнула мысль. Хотя стоит ли опережать события?

Не знаю, какие мысли лихорадили у этих свежеотмороженных в головах, но оба долго и оценивающе смотрели друг на друга.

– Может, не стоит так-то уж? – засомневался Мурзин.

– А как, по-твоему, стоит? – резко повернулась Стелла. – Ты веришь этому менту? Веришь его россказням про убийства, про ОДНОГО из нас, про то, что это не он прикончил Вальку Голованова?

– Но зачем ему?... – начал Мурзин.

– Прихватит золотишко, нас – с обрыва, а сам – гуляй, душа, – поддержал Куницын, перехватывая карабин. – Прошу вас, капитан, отодвиньтесь от трещины и положите на землю фонарь. Но только не в воду, заклинаю вас. Не возражаете, если я войду первым?

– Ох, я, наверное, останусь... – пробормотала Рита, начиная соображать, что события протекают не так, как хотелось бы.

– Поздно, дорогуша, – процедила Стелла. – Самая хитрая, да? Впрочем, так и быть, зайдете с Олегом последними. Но чур не сбегать...

Голова работала, как динамо-машина, выискивая приемлемый выход из создавшегося положения. Он где-то был, но я его не видел. Первым протиснулся Куницын, пошуршал во мраке, хмыкнул из глухой утробы, что можно заходить...

Я видел в жизни чудеса природы, поэтому сильно не удивлялся. Недра горы были великолепны. Единственная пещера в этом чертовом ущелье, подходящая под стать не только кладовой, но и храму того самого золотого тельца... Груда камней загораживала вход в пещеру – так уж постаралась природа. Узкий проход, вода по щиколотку, не развернуться, не сделать отмашку локтем или пяткой, чтобы вырубить Стеллу. Да и Куницын не дал бы – он двигался передо мной, боком, с пальцем на спусковом крючке. А когда мы втиснулись в тело горы, ушел куда-то вбок, стал вообще недосягаем. Проход уводил вниз – вода уже не по щиколотку, по уровню голенищ. Распахнулась странная пещера, которая была... освещена!

– Е-мое... – восторженно прошептали сзади.

Над головой натуральный купол. Не хватало мозаики с библейскими сюжетами. Пространство – охренеть, и две трети его наполнено водой. Световая зебра плясала по гулким сводам пещеры! Свет дрожал, блуждал, распадался. Должно быть, у подножия горы, в том месте, где река облизывала камни, имелась узкая полость, через которую в пещеру затекали вода и свет, образуя интересный оптический эффект. Помимо этого, были тонкие трещины в горе, местами – целые провалы, и лучи восходящего светила дырявили гору насквозь, отражаясь от дальних стен пещеры. Необычайно красиво. Такую картину редко встретишь в природе, хотя она и мастерица на разного рода живопись...

Все это я фиксировал мимолетом. Мозг работал в другом направлении. Мне следовало отпочковаться от компании, пока не все потеряно. Силовое воздействие не подходило, требовалось нечто другое. Убранство пещеры и «интерьер» также заслуживали отдельного внимания. Огромные сосульки-сталактиты обрамляли купол. Между ними – пышные узорчатые портьеры, завязанные узлами – мечта декоратора, не одаренного воображением. Свет присутствовал не везде – многие участки странного «вестибюля» погружались во мрак. Справа начиналось каменное возвышение с пологим подъемом, куда не заливалась вода. Нечто вроде дамбы полтора метра шириной, тянущейся вдоль горы и хорошо освещенной. Проход уводил в соседнюю пещеру – просматривался неширокий проем и арочное перекрытие, унизанное отростками минералов. Из-под «дамбы» в пещеру протекала вода. При этом часть пространства слева и по центру от входа оставалась сухой, уходя на возвышение. Другая часть стремительно падала вниз, и вся дальняя сторона пещеры была заполнена водой (видимо, и та ее часть, которая не просматривалась). О глубине водоема можно было лишь догадываться.

Схожие мысли донимали и спутников.

– Да куда же тут идти? – шептал в хвосте колонны Мурзин. – Единственный сухой проход... Не вплавь же...

– Если надо, отправимся вплавь, – сказал Куницын дрогнувшим голосом.

– Идиоты... – злобно зашипела Стелла. – Вы бы лучше головами думали, а не задницами... Все остальные проходы, если они тут есть, уходят в глубь горы – там нет света, поймите! А наш бродяга вряд ли оснащен фонарем. Он спрячет золото там, куда периодически попадает свет. Он же придурок, он действует интуитивно! Неужели трудно сообразить? Если справа такая же пещера, она тоже может быть освещена...

Логика в словах зарвавшейся бабы, безусловно, присутствовала. Но я вспомнил, как с наступлением темноты этот тип проник в пещеру. Что бы там ни говорили, но до своего богатства он мог добраться и на ощупь.

Куницын первым взгромоздился на возвышение. Была отличная возможность сделать ему подсечку, но в спину уперся ствол.

– Не глупите, капитан, поднимайтесь за Куницыным. А по дороге нам расскажете, почему так получилось, что вы наткнулись на эту пещеру...

Ствол убрался, а вместе с ним – возможность двинуть локтем эту чертову суку.

– Да куда уж проще... – Куницын уже стоял наверху, направляя на меня карабин. – Он полночи следил за ущельем. Заприметил нашего приятеля, который сюда забрался, решил отложить удовольствие до более удобного случая...

– Так здесь еще и бродяга... – ахнула Рита.

– Полный мешок удовольствий, – мрачно заключил Мурзин.

– Поднимайтесь, капитан, – сделал приглашающий жест Куницын.

Я не участвовал в дискуссии, лихорадочно перебирая варианты. Засада – повсюду. Перейти в контратаку не удастся. Бродяга из укрытия мог отметить наши перемещения. Что мешает ему, искушенному в здешних реалиях, обрушить с «пьедестала» пару хорошеньких глыб и замуровать проход в пещеру? Не найдем мы второго выхода. Истлеют наши косточки...

Куницын подвинулся, освобождая мне место. Я уперся в скользкий камень, забросил ногу. Упал, отжался... Стер с колена вонючую слизь. Чертыхнулась за спиной Стелла, поскользнувшись на уступе. Куницын поморщился, выбросил руку, собираясь ей помочь. Ствол отклонился градусов на тридцать. Я сел на корточки – чтобы уж точно не зацепило, – оттолкнулся правой ногой и ушел под воду...

Расчет мой не был строго математическим, но это и не бином Ньютона. До зоны мрака – метров пятнадцать, до стены еще примерно пять. Двадцать сильных гребков, по возможности зигзагами – и это правильно, грохнул выстрел! – не всплывать ни в коем случае! Я бы и не всплыл – тяжелая одежда тянула ко дну, запас воздуха быстро кончился. Но я справился с поставленной задачей – два десятка гребков, и «прыжок касатки» – аварийное всплытие подводной лодки с огромной скоростью! Я чуть макушку не разбил о шершавый камень. Тормозил ладонями о стену, захлебывался. Выемка в стене подвернулась очень кстати – я всунул в нее ладонь, заскреб ногами под водой, нашел символический выступ, всунул в него носок. Так и завис, прилепившись, как пиявка, в непробиваемой темени. Сколько в таком состоянии я смог бы выдержать? Минуты полторы, две?

Я вывернул голову и отметил, безусловно, хорошую новость: проделать заплыв мне удалось в относительной тишине. Забавно наблюдать из мрака за стоящими в освещенной зоне людьми. Они мялись, растерянные, обескураженные, все в полосочку, таращились в мою сторону, но не видели меня!

– В натуре иной... – восхищенно пробормотал Мурзин.

– Чего? – презрительно покосилась на него Стелла.

– Иной, говорю, глухня, – повысил голос Мурзин. – Это тот, кто входит в Сумрак без поллитры...

– Шутит он, – догадался Куницын. – Мать его...

Кому адресовалось ругательство, уточнять желающих не нашлось.

– Надеюсь, ты его пристрелил, – высказала мрачное предположение Стелла.

– Ребята, вы совсем охренели... – пролепетала Рита. – Вы же подставляете не только себя, но и нас...

– Не узнаю тебя, душа моя, – поддержал Риту Мурзин. – Как быстро ты изменилась, обретя чужой пистолет...

– Заткнись! – нервно взвизгнула Стелла.

В рядах попутчиков зрели страх и нервозность. Люди суетливо задвигались. Стелла спрыгнула с возвышения, перекрывая кому-то дорогу.

– А ты куда собралась, кретинка?... Живо наверх! И ты, Олежка, тоже...

Она подталкивала безоружных в спину. Куницын передернул затвор, но повторно стрелять не решился. Опасное занятие – не понравится местным духам такое непочтительное отношение к тишине, посыплется сверху какая-нибудь гадость...

– Да нет, я, кажется, попал в него...

– А чего ж тогда не всплывает? – выкрикнула Стелла. – Где он, твой покойник?

– Ну, не убил сразу! – в ответ вскипел Куницын. – Физику учила – погруженных в воду тел? Вот кабы сразу прикончил, он бы тут же всплыл! А так успел наглотаться и с полными легкими пошел ко дну... Чего мы тут выпендриваемся, подруга? Двигать надо. А ну, фыр за мной, кладоискатели хреновы!

Пальцы на конечностях онемели. Я держался из последних сил, борясь с судорогой. Упасть на воду – значит, издать всплеск. Но четверо уже тянулись по возвышению в колонну по одному, пропадали в черном проеме. Последней испарилась Стелла. Но через несколько секунд вернулась, выставила обострившуюся мордашку. Колючие глазки шныряли по пространству. Косая гримаса кривила и без того искаженное злостью лицо. Женщина пропала. Спокойствие, сказал я себе, еще не время. Томительно тянулись секунды. Десять... двадцать... Что-то шоркнуло в далеком проеме, снова появилась женская голова, «облагороженная» черным стволом. Пальцы сводила судорога. Они разжимались. Последнее усилие... Женщина тоже торопилась. Недосуг ей тут было со мной возиться – жажда открытий звала. Она скрипнула зубами и кинулась догонять компанию.

Я разжал пальцы, не в силах выносить эту пытку, и с зычным всплеском ушел под воду...

Такое состояние, словно голову надували насосом. Глаза вот-вот выскочат от боли. Я вынырнул, прижался к стене и, плавно водя руками, еще не зная, что мне делать, поплыл в гущу мрака. Я должен был вернуться ко входу, выбраться из проклятой пещеры, а там уж действовать по ситуации. Но просто не было сил проплыть эти пятнадцать метров. На что я рассчитывал? Очевидно, на то, что произошло: левая рука ушла в пустоту! А через несколько секунд я понял, что наткнулся на коридор, заполненный водой. Вариантов не было: я свернул налево, остро чувствуя, что если не упрусь ногами во что-то твердое, то отправлюсь в вечность раньше, чем планировал. И тут же ударился ногой обо что-то монолитное, едва не свернув большой палец...

Под ногами был твердый пол! Возблагодарив Господа, я сделал передышку, начал ощупывать, куда же меня теперь угораздило попасть. Темнота – хоть глаз выколи. Над головой пустота, потолок где-то выше, вода стоячая, затхлая. От стены до стены метра полтора. Стены скользкие, выщерблены, холодом от них веет...

Сделав несколько шагов, я обнаружил, что иду в горку – вода уже по пояс, по колено, по щиколотку... Зажигалка не срабатывала. Я выбрался на сухое пространство, уперся в стену, сообразив, что попал в поворот. Пошел, осторожно выверяя шаги, прижимаясь к стеночке. Проход извилистый, змеистый – что-то мешало речным водам, точившим в древности этот камень, протекать прямолинейно. Коридор поворачивал направо...

Через несколько шагов в мозгу сработал локатор – не сужается ли проход? Необъяснимое ощущение. Вытянув руку, я убедился, что так и есть – стена приблизилась. Поднял руку – потолок совсем рядом...

Пространство сужалось под конус. Пришлось нагнуться, опуститься на корточки, а потом и вовсе сделалось тоскливо, когда передвигаться пришлось на локтях, да еще без воздуха. Пора было возвращаться, сделать последний заплыв на волю, пока обстоятельства не против, но я упорно карабкался дальше. Почему я вбил себе в голову, что все полости этой странной горы должны смыкаться?

Я не поверил своим глазам, когда увидел впереди рассеянный свет. А когда подполз ближе, различил голоса...

Я выполз из норы и попал в компанию корявых сталагмитов, торчащих из пола, как колючки из ежа. Пространство озарялось тусклым светом, проходящим через трещины в скале. На дне ромбообразного «амфитеатра», к которому я подполз, петляя между выростами, был еще и электрический свет! Блуждали огни фонарей...

– Господи, неужели мы нашли?... – голос Стеллы дрожал от волнения, сбивался на истерические нотки.

– Это золото? – робко вопрошала Рита. – Но почему оно... такое зеленое?

– Сама ты зеленая, – хихикал Мурзин. – Оно лежит здесь пятнадцать лет, это плесень... Слушайте, а кто-нибудь знает, золото окисляется?

– А почему такие маленькие бруски?

– Глупая, это мерные банковские слитки высшей пробы. Максимальный их вес – килограмм. И эти, кстати, килограммовые... Мать честная, один такой слиток – полтора миллиона рублей...

– Не могу поверить... – бормотал Куницын севшим голосом, – это не лажа... Не соврал Голованов... Ай да Валька, царствие ему небесное, ай да сукин сын... Вы только посмотрите, оно разложено, как иконостас! Да этот упырь молился на свое золото! Он сделал из него божничку, когда свихнулся!... Смотрите, как аккуратно разложил – на каждом камне...

– Почему на камнях? – не понял Мурзин.

– Элементарно, Ватсон, – хмыкнула Стелла. – Весной река разливается, уровень воды в пещере поднимается...

Я подтянулся на руках, высунул любопытный нос. Полосатые тени сновали по замкнутой камере. Никому не приходило в голову посмотреть наверх. Сухая пещера, а у стены – прямо под моим носом – несколько отколовшихся в незапамятные времена плит, на которых оно и лежало. Я ощутил толчок под сердце. Аккуратно разложенные прямоугольные бруски с чеканкой. Много брусков... Жаркий пот хлынул со лба; я отпрянул, боясь, что капли пота упадут им на головы. Лежал, уткнувшись подбородком в стылый камень, пытался унять трясучку в груди. Так вот она какая, золотая лихорадка...

– Собираем в два рюкзака... – слышал я подаваемые вибрирующим голосом команды Куницына. – Стелла, да выбрасывай ты всю свою дрянь...

– Почему в два рюкзака? – резонно недоумевал Мурзин.

– Так удобнее...

А потом произошло именно то, чего я боялся. Правда, без убийства. А не то пришлось бы подать голос и устроить им бомбардировку. Возня, кряхтение...

– Все, уходим отсюда, – это, кажется, Мурзин.

Испуганный вскрик – кто-то упал. Завизжала женщина.

– Куницын, ты что делаешь?!

Опять возня, опять кряхтенье.

– Очень жаль, ребята, – отчетливо и звонко произнесла Стелла. – Но это жизнь – выигрывают не все. Просим нас великодушно простить.

– И очень надеемся, что на нашем месте вы поступили бы точно так же, – засмеялся Куницын.

– В чем дело?! – хором завопили Мурзин с Ритой.

Как-то туго они сегодня соображали. Даже младенец способен понять простую истину – два с половиной пуда золота на четверых НЕ ДЕЛЯТСЯ. Стопудово. А ведь один из этих отморозков – к тому же полный кретин, внезапно подумал я. До него не доходит, что счастье продлится недолго. Это сейчас они такие союзники...

Или оба кретины?

Поняв, что их одурачили, неудачливые ринулись в драку (во всяком случае кто-то взбрыкнул). Хлесткие удары, наступила тишина, а потом послышалось скуление.

– Сволочи... – прошептал Мурзин.

– Придется их связать, – рассудительно заметила Стелла. – Не убивать же их, в самом-то деле... Доставай, Сергей, веревку, я видела, у тебя есть...

– Гуманные вы наши... – Мурзин с трудом расплетал разбитые губы. – А потом замуруете вход, да?...

– Посмотрим, – засмеялась Стелла. – Не паникуй раньше времени, дорогой, развяжетесь без нас, гора большая – может, найдете лазейку... Живее, Сережа, живее, неспокойно мне нынче на душе. Вяжи их...

«Чего же я разлегся?! – ужалило под темечко. – Через минуту эти двое уйдут, их путь значительно короче, чем мой!» Я отполз от края, развернулся, подтянув ноги, и, как змея, впилился в узкую нору. Продолжался необыкновенный кросс...

Никто и представить не мог, что все закончится в этой пещере. Я выплыл из норы в «вестибюль», еще не покинул темную зону, как эти двое, отдуваясь, выволокли из проема рюкзаки с «награбленным». Одолели треть пути по возвышению и встали передохнуть. Я чуть не закричал от отчаяния. Не успеть! А если и успею, выберусь на сухое – они меня трижды подстрелят, пока добегу до входа.

Каково же было мое изумление, когда из проема с криками вырвались те двое и набросились на отдыхающих! Та еще жажда жизни – развязались срочным порядком, помогая друг дружке, а эта парочка слишком долго тащила свою ношу, делая перекуры через каждые три метра. Не ожидали нападения – Куницын с рыжей откровенно растерялись, не успели вскинуть оружие, а я чуть не захлебнулся от волнения. Плыл и наблюдал за этим хороводом. Дерущимся было не до меня. Слишком узким оказалось пространство, чтобы разгуляться. Мурзин налетел на Стеллу – она стояла ближе – как раз в тот момент, когда та налаживала ствол, вопя дурным голосом. Выстрелить не успела, схватились, начали бороться, вырывая друг у дружки пистолет. Подробностей я не видел – выстрел ударил по ушам, словно мощная граната. Отпрыгнул с торжествующим воплем Мурзин. Качнулась Стелла, подвернула ногу на ровном месте, плюхнулась в воду со стеклянными глазами...

Но напрасно радовался Мурзин, вторично выстрелить ему не дали. Куницын, не справившись в тесноте с ружьем, бросился, как шакал. Врезал в челюсть – лязгнул упавший пистолет, Мурзин затрясся, словно эпилептик, начал оседать. Но Сергей схватил его за шиворот, развернул, швырнул лицом о каменную плиту. Противный звук треснувшей кости – словно стекло хрустнуло. Не выживают после таких контактов... Рита, вереща от страха, покатилась Куницыну под ноги, но тот был ловок – схватил ее на подлете, сцапал за ворот, встряхнул, собрался выбросить в воду. Но я уже карабкался на возвышение, летел кенгуриными прыжками. Срубил его в полете. Он даже не понял, что произошло, отпустил Риту. Поднимая столбы брызг, мы с Куницыным рухнули в бассейн! Очень мило, я как раз оттуда...

И, лишь уйдя под воду, я вспомнил, что он не умеет плавать. Почти не сопротивлялся, вцепился в меня, бултыхал ногами, пускал пузыри. Запастись кислородом, в отличие от меня, он, конечно, не успел. Я тянул его на дно; он извивался, как угорь, и в один прекрасный миг я увидел перед собой его выпученные от ужаса глаза. Уперся Куницыну в плечи, отжался, вынырнул на поверхность, чтобы хлебнуть воздуха, снова нырнул. Его движения слабели, потом он и вовсе перестал шевелиться, поплыл от меня, расставив конечности, смотря умоляющими глазами. Впервые на его лице появилось человеческое выражение...

Я вынырнул чуть живой.

– Давайте руку, Артем... – Рита помогла мне взобраться на возвышение, я выполз на сухое место, перевернулся лицом к потолку, на котором, откуда ни возьмись, возникли библейские персонажи, ощетинились хоругвями, пошли на меня крестным ходом. Это был предел, дальше некуда. Потолок завертелся, как пропеллер вертолета, я куда-то полетел...

А очнулся на той же каменной подложке, но уже повыше. Глазные яблоки вываливались от боли. В мозгу нестройно распевали ангелы. На мне была сухая одежда. Не сказать, что везде, но, по крайней мере, сверху. Чуть поодаль, подогнув ноги, ничком лежал Мурзин – почему-то без штанов. Он не шевелился. Скосив глаза, я обнаружил рябящую гладь бассейна. В двух шагах от возвышения на воде покачивалась Стелла. Остренький подбородок торчал кверху, глаза поблескивали, и такое выражение на лице, словно собралась писать письмо турецкому султану... Куницына не видно, но это и правильно, сам же незадолго до смерти объяснил «физику погруженных в воду тел» – нахлебался под водой, наполнил легкие и пошел ко дну. А Стелла рухнула уже мертвой, вот и плавала...

– Извините, Артем, – прозвучало глубоко в мозгу, – вы были мокрый, могли простудиться. Я сняла с вас брюки и верхнюю одежду. Сейчас на вас штаны Мурзина и моя кофта...

Я со скрипом повернул голову. Это было все, что я мог повернуть – силы исчерпались. Согбенная Рита сидела на мешке с золотом практически у меня в ногах и кутала руки в рукава штормовки. Второй рюкзак валялся рядышком.

– Спасибо, Рита, – прошептал я, – вы настоящий друг...

Я сделал попытку приподняться, но она провалилась.

– Отдыхайте, – шепнула Рита. – Вы слишком много перенесли.

А сколько еще предстоит? Свитер, надетый на голое тело, был очень кусачим. Я раздраженно повертел подбородком, скосил глаза. Однотонная серая шерсть качественной вязки – должна напомнить что-то? Видно, на лице отразилась так не нужная сейчас задумчивость – Рита насторожилась. Вынула руки из рукавов, и впервые на ее запястье я увидел затянувшийся синий шрамик, который она ранее (из застенчивости, наверное) успешно прятала. Он тоже наводил на раздумья.

Ее лицо стремительно менялось – эта женщина сумела прочесть мои мысли. Теперь в ее лице было все, что мне давно не хватало для завершения логической цепочки: другими сделались глаза, лицо перестало дрожать; робкая, впечатлительная, нервная особа замещалась другой, настоящей – целеустремленной, дьявольски умной, пришедшей к своей цели...

– Не видел я у вас в вещах этой кофты, – тоскливо признался я. – Вроде обыскивали все...

Она пожала плечами.

– Эта кофта была на мне. Под штормовкой. А сейчас я решила вам ее подарить... Вас что-то в ней не устраивает?

На всякий случай она вынула из кармана мой пистолет и положила на колено. Это было излишне. Соберись я встать, процесс бы затянулся.

Наступила оглушительная тишина, в которой было слышно, как о каменный монолит поскребывают ноги мертвой Стеллы...

Глава тринадцатая

– Жалко, Артем, что вы обо всем догадались, – вздохнула Рита. – Я думала, вы поможете мне вытащить из ущелья это чертово золото... Жалко, – повторила она. – Придется самой корячиться – хрупкой уставшей женщине... Не такой уж вы хороший артист, Артем. Могли бы и притвориться, что ничего не поняли.

Мог бы. Не судьба. За что теперь и буду расплачиваться.

– Как вы догадались?

– Мучительно, – признался я. – Экспертиза установила, что убийца Гарбуса, Грушницкого и Башлыкова разгуливал в серой вязаной кофте. Шрамик у вас на запястье – вы заработали его в ту памятную ночь, когда навестили Анну Михайловну Сычеву, сцепились со мной на крыльце, собрались шмякнуть поленом, но нарвались на какую-то откосину, что и сберегло мое здоровье... Я никак не мог взять в толк, почему сумасшедший бродяга, в котором угадывались контуры бывшего зэка Вахланкина, напал у туалета именно на вас? Существо встречалось и ранее и ни на кого не бросалось. Просто пугало народ. Почему оно стряхнуло глыбу со скалы в том месте, где проходили вы со Стеллой? Почему он оставил в покое Мурзина, который причинил ему боль, и потащил куда-то вас? Давайте отвергнем сексуальный аспект. Это чучело просто вас узнало – невзирая на... некоторые перемены в вашей внешности. Проснулась крупица разума, он понял, зачем вы здесь...

– Признаться, это была моя ошибка, – кивнула Рита. – Я меньше всего догадывалась, что меня узнают.

Я напряженно вслушивался в интонации ее голоса. Чертовщина какая-то. В ней не было ничего мужского – абсолютно! Типичная баба. Неужели наша медицина научилась творить чудеса?

Она по-своему оценила мое молчание.

– Вам не удастся вогнать меня в краску, Артем...

– А хотелось бы, – перебил я, чувствуя подгребающую к горлу тошноту. – Исходя из рассказов современников, Леша Хомченко был хрупким симпатичным женственным пареньком – просто мечта закоренелого зэка... который почему-то прикончил свою мамашу.

– Не будем вспоминать эту недостойную женщину, – поморщилась Рита. – Многовато от нее досталось. – И я даже догадывался, за что. – А в общем-то, вы правы, – женщина ехидно улыбнулась, прочертились возрастные складки от крыльев носа к уголкам губ, – пареньком Алеша Хомченко был в ту пору симпатичным... Не поверите, Артем, у него даже щетина не росла. Не брился ни разу...

– Предпочитаете говорить об Алеше Хомченко в третьем лице?

Она не смутилась.

– Предпочитаю. Алеши Хомченко нет. Он кончился. Перед вами аутентичная женщина – без намека на примесь чуждого пола. И просьба заметить – Алеша не был манерным мальчиком с ужимками и писклявым голоском, какими вы представляете себе всех педиков. Он был нормальным образованным мальчиком – просто в сознании остро чувствовал свою неполноценность.

– Но зэкам удалось его раскусить, – засмеялся я. – И папочка Рудаков по кличке Муксун быстренько соорудил из вас спутницу жизни... Но, в принципе, согласен – зная вашу историю, сильно поражен вашей внешностью. Удивили... даже не знаю теперь, как к вам обращаться.

– Маргарита Васильевна Метелина, – вежливо улыбнулась женщина, положив руку на пистолет. Безысходность давила, но я продолжал говорить, чувствуя, как твердеет голос:

– Рудаков, сговорившись с Крессом, сбросил вас в водопад – на хрена вы ему нужны? Вы не знали, что та же участь поджидала Вахланкина, поэтому и были обозлены на всех. Железная причина для мести – за унижения, за надругательства, за то, что «бортанули» вас с золотом. Вы прекрасно знали, за что вас взяли в побег – надо же кого-то, извиняюсь за выражение, верзохать тоскливыми вечерами? А в случае долгого отсутствия еды можно и съесть. Это унижало вашу неокрепшую психику. Удивительно, но после драки все остались живы. Вас унесло – как в канализацию из унитаза, но вы как-то выбрались, отлежались. Погоревали, тронулись на север. Не будем заострять ваши мытарства. Но на одном из этапов злоключений вы увидели Вахланкина с заветным рюкзаком. Возможно, вы уже исчерпали себя, а может, потеряли его из вида...

– Так и было, – призналась Рита. – Падение с камня, обморок, закрытый перелом... И этот свихнувшийся счастливчик успел куда-то слинять. По курсу было ущелье Зеленого Дьявола, но лишь потом я об этом узнала. Меня подобрали два рыбака на моторной лодке – оба сиделые, им и в голову не пришло обратиться в милицию – они рыбачили на той стороне ущелья. До Удачного порогов нет, а Ашлымбаш в этом месте – сплошные заливы и омуты, забитые рыбой...

– Опустим мелкие подробности. Благодаря уму и прямо-таки «неженской» интуиции вы смогли добраться до цивилизации, раздобыть деньжат, сварганить документы, влиться в жизнь большого города...

– Это был самый благочестивый период моей биографии, – улыбнулась женщина. – Полная перемена имиджа и взглядов на жизнь. Освоение портняжной специальности – а ведь «совок» тогда уже накрылся медным тазиком, – светили перспективы в бизнесе... Не поверите, Артем, – лукавая улыбка смягчила хищные черты лица, – но Алеша Хомченко однажды даже сломал себя через колено и... женился – на богатой клиентке, которая была старше его на двадцать лет.

– Потрясающая новость, – оценил я. – Можно предположить, что несчастная особа долго не прожила; нелепая смерть, и все, что она имела, автоматически перешло к вам.

– Не так уж много, не думайте. У этой обманщицы была куча кредиторов, от которых спасаться пришлось мне... Но на операцию хватило, тут вы правы. Начало девяносто шестого...

– Опустим эти счастливые годы, когда вы почувствовали себя человеком. Сменили место жительства. Эйфория прошла, жизнь не стала легче, периоды безденежья угнетали. Не забываем, что вы всегда помнили о нанесенных вам обидах, моральных увечьях и сгинувших вместе с Вахланкиным ценностях. Наверняка наводили справки – не нашлось ли стыренное в 91-м золото? Ну и мелкие вопросы – где теперь обидчики (а вы знали, что их не вернули на зону), под чьим незримым оком работала ваша банда...

– Я знаю, под чьим незримым оком работала банда, – улыбнулась Рита. – Но не имею к этому человеку претензий. Нам просто не нужно пересекаться...

– Не поделитесь? – насторожился я.

– А вам это нужно? – удивилась Рита.

Спина покрывалась коркой льда. Откуда были силы говорить?

– Вы подключили все свои каналы – а к текущему времени, можно не сомневаться, будучи хорошенькой женщиной, вы водили полезные знакомства...

– Заместитель начальника паспортного стола города Красноярска, – охотно помогла Рита.

– Окольными путями вы влезли в паспортную базу Хакасии, вернее, в один из ее городков, и отследили всех сюда прибывших на ПМЖ за последние, скажем, десять лет. Таковых нашлось немного. Двоих вы узнали – Рудакова и Кресса, которые сменили фамилии и стали внешне добропорядочными гражданами. Ага, подумали вы, вот он – зов благородного металла... Вы стали наводить справки по данному району, прислушиваться к слухам, сплетням и однажды натолкнулись на информацию о «снежном» существе, которое не дает заскучать местным туристам. Внешние данные существа так красиво накладывались на данные Вахланкина... Все понятно, решили вы, человек стукнулся головой, теперь живет отшельником в далеком от людей мире. Где-то рядом золото... Дальше – дело техники. Наскребли последних деньжат, наняли частного сыщика для сбора информации за Грушницким и Башлыковым. Сами обосновались по соседству – в «Белых зорях», создав себе образ замкнутой особы, гуляющей в одиночестве. К вам почти не приставали. И ничего не стоило в подходящий дождливый момент натягивать дождевик, сапоги сорок второго размера – и бегать в Рыдалов. По прямой минут пятнадцать. Затем переобуваться в укромном местечке...

– Вы на зависть логичны, – похвалила Рита.

– Профессия обязывает. А после началось... Вы явились к Гарбусу, получили расклад по фигурантам – честно говоря, не такой уж аховый, расправились с ним – поскольку в свете предстоящих действий эта личность получалась слишком информированной. Под угрозой оружия заставили что-то выпить... Кстати, что? И где, если не секрет, оружие?

– Клещевика, – усмехнулась Рита, – смертельный растительный яд. При должной концентрации убивает практически мгновенно, не оставляя следов в организме. Отлично растворяется в воде и в бутылочке с фантой.

– С концентрацией вы перестарались. В организме остались следы, но эксперт затруднился дать характеристику яду. А оружие?

– Ерунда, – отмахнулась Рита, – бестолковый газовый пугач, но точная копия «беретты-М92»; смотрится устрашающе, производит неизгладимое впечатление... Не спрашивайте, куда я его дела – выбросила, когда вы появились в нашей компании, просто опасно стало таскать с собой эту бандуру.

– Хорошо. Потом вы навестили Грушницкого. Ничего он вам, естественно, не сказал, помимо сущих пустяков: о регулярных попытках найти золото, имени третьего сообщика... Представляю, с каким удовольствием вы его прикончили.

– Незабываемо, – согласилась Рита. – Его рожа буквально вытянулась, когда он меня узнал. А уж когда поднесла пистолет ко лбу и предложила смочить горлышко, прежде чем размозжу ему череп... Но это лирика, Артем.

– Типичная лирика, – согласился я. – На следующий день вы навестили Башлыкова. Получить информацию уже не надеялись, просто хотели красиво убить. Обгорелый труп подтверждает, что убили его красиво... Кстати, за каким чертом вы потопали к Анне Михайловне Сычевой?

– Для очистки совести, – призналась Рита. – Эта мразь Кресс, перед тем как подохнуть, ползал у меня в ногах, молил о сострадании и переводил стрелки на любовницу Муксуна – дескать, ей кое-что известно из того, в чем мне не сознался Муксун.

– Порожняк гнал. Анна Михайловна не знала вообще ничего. А при чем здесь Григоренко? Убийство Стукановского? Покушение на целую оперативную группу, в результате которого погибла женщина?

– Вы о чем? – удивилась Рита.

Я резко замолчал. Она смотрела на меня с непониманием, начиная, видимо, подозревать, что у мента под впечатлением неприятностей тихо тронулась крыша.

– То есть ваши подвиги на сем исчерпываются? – подумав, спросил я.

– Не шей чужого, начальник, – хмыкнула Рита. – А насчет подвигов... Я сразу обратила внимание, что Вахланкин вьется вокруг лагеря. Вспугнул две семьи, они уехали... Но такой нахальной атаки, честно говоря, не ожидала. Налетел за туалетом, завалил – жуть такая нечесаная – и вдруг хрипло так шепчет: приходи, дескать, в ущелье Зеленого Дьявола, буду ждать... Я тут давай орать, примчалась Стелла, дальше вы знаете...

– Вот оно как, – присвистнул я. – То есть вы приняли вызов. Позвольте тогда продолжить. Голованов являлся к вам не только с четверга на пятницу, но и раньше. Подумав, вы его впустили, обласкали, рассказали ту же историю, что рассказывал он, но с единственным отличием – личность рассказчика. И попросили принять огонь на себя, не упоминая вашего имени. Дескать, мужчине поверят быстрее. Возможно, ваша просьба показалась ему странной, но подозрений не вызвала. Он увлекся, вошел в образ, но смутился, когда на горизонте замаячила милиция. Отступать, впрочем, было несолидно, и он бездарно играл роль. Но потом почуял неладное, забеспокоился. Данное положение вещей вас стало тревожить. Вы хорошо понимаете людей и с вечера сообразили, что к утру он дозреет и все мне выложит. Возможно, вы пообещали ему, что утром сами все расскажете. Проснулись, когда дежурили Мурзин с Головановым. Первый уснул, второй отправился по нужде. Вы прихватили штык-нож, «завалявшийся» в рюкзаке, кинулись вдогонку... Грубовато, Рита.

– Все хорошо, что хорошо кончается. – Ей надоело сидеть, она решила подняться.

– Что вы собираетесь делать? – задал я сакраментальный вопрос.

– Вынесу золото по частям... Придется повозиться.

– А Вахланкин?

– Пристрелю собаку...

Она шутливо улыбнулась, но убедительно сжала пистолет. Можно было не сомневаться – пристрелит. И не только Вахланкина. А это было обидно, поскольку умереть мне хотелось исключительно в Париже и быть похороненным на Сен-Женевьев.

Ну что ж, возможно, ей сегодня повезет... Я сделал что-то титаническое – собрал все, что теплилось в организме, на выдохе продвинулся на локтях и пяткой выбил рюкзак из-под Риты. Она упала, тихо охнув, но пистолет не выронила! Машинально надавила на спусковой крючок. Грохнуло по ушам, пуля унеслась куда-то ввысь, чиркнув по куполу. Рюкзак перевернулся, выпали лежащие сверху слитки; два или три допрыгали до щели между скалой и возвышением, упали вниз, остальные остались лежать заманчивой кучкой.

Рита поднималась, потирая отбитое плечо. Не повезло, бывает. Снова хищная ухмылка, не оставляющая моему драгоценному будущему ни малейшего шанса...

Я лежал, тяжело дыша. А она оттащила золото от края, уложила в рюкзак, заглянула в трещину, покачала головой.

– Глубоко, зараза... Паршивец вы все-таки, Артем. Ладно, – она не стала сильно расстраиваться, – будем считать, что это ваша доля.

Она поднялась, расставила ноги, посмотрела на меня с чувством невыразимой печали. Как же непринужденно этой особе давались перевоплощения...

Треснул выстрел. Рита выронила пистолет, схватилась за живот и уставилась на меня так трогательно, как будто это я выстрелил. Ноги ее обмякли, подкосились. Она продолжала держаться за живот – так и рухнула в воду, окатив меня холодными брызгами.

– Как в кино, блин... – прошептал я.

Интересно, всплывет?

Рита всплыла – совсем как живая. Странно смотреть на мертвое существо, которое мгновение назад было живым и собиралось прожить долгую счастливую жизнь. Но врожденный пессимизм подсказывал, что радуюсь я напрасно. Новый демон навис над душой. Я потянулся к пистолету, но нога в обросшем грязью сапоге спихнула его в воду. Я поднял голову. Надо мной стоял мужчина в распахнутом водоотталкивающем плаще. Он был такой же грязный, как его сапоги. И шапка была грязная, и плащ, и трехдневная щетина, и даже пистолет, смотрящий не куда-то, а в мою переносицу. Как видно, это и был таинственный мужчина, покровительствующий нашим зэкам. Тот самый Багор.

Хотя ума не приложу, что в нем таинственного?

– Добрый день, Артем Николаевич, – поздоровался мужчина, обнажая здоровые зубы, меж которых проглядывала лепешка жевательной резинки. – Такой прекрасный день, а вы тут в сырости, в темноте...

– Вашими молитвами, Игорь Витальевич, – в том же духе, но потише отозвался я. – Признаюсь честно, не ожидал. Спасибо вам, конечно, огромное, что уберегли от пули, но зачем же так себя утруждать?

– Похвально, Артем Николаевич, люблю, когда люди не теряют чувства юмора. – Районный прокурор Каморин сделал нетерпеливый жест, блеснули холодные глаза. – Поверьте, я вас глубоко и искренне уважаю, но... в общем, сожалею, что случилось именно так.

– Второй раз пытаетесь перехватить золото, Игорь Витальевич? В девяносто первом, в две тысячи шестом... Постоянно мешают житейские обстоятельства. Думаете, получится?

– Получится, – кивнул прокурор, – перехвачу. Уже перехватил.

– А какими, кстати, судьбами? Неужели случайно?

– Вы спите не чутко, Артем Николаевич, – злорадно улыбнулся прокурор. – Первый вечер, вы уснули в расщелине, помните? Неужели ничего не чувствовали?

Ну, мать твою... Мне снился сон, будто кто-то забирается в мой карман. Ей-богу, мистика.

– Чувствительный жучок, Артем Николаевич. Наружный карман вашей куртки – длинный вертикальный пистон. Очень узкий и тугой – обычно люди в таких карманах ничего не хранят... Не проверяйте, таблетка там, ведь я же нашел вас. Считайте себя передатчиком сигнала; а у меня – приемник, радиус действия полтора километра. По мере приближения к объекту сигнал усиливается, но это не звук. Удобно, правда?

– Не могу поверить, Игорь Витальевич, – уныло пробурчал я. – Вы настолько ловки, что сумели сунуть мне жучка?

– О, нет, что вы, – шутливо запротестовал прокурор, – мне такое не по плечу. Имеется помощник – местный житель, по ряду причин выполняющий мои поручения. Ловкий парень и талантливый сыскарь. Кстати, несколько минут назад этот парень подстрелил бродягу, который пытался завалить камнями вход в пещеру. Труп валяется снаружи – ну и экземплярчик, скажу я вам...

– Вахланкин собственной персоной?

– Был, – кивнул прокурор. – Чумазое, непотребное существо без царя в голове, живущее инстинктами и рефлексами...

– Только не вздумайте мне доказывать, что он пятнадцать лет прожил в тайге. Здесь, увы, не тропический остров.

– Нет, конечно, – улыбнулся Каморин. – Его ловили, и неоднократно – еще в девяностые. Умалишенного Вахланкина отправляли в психушку. Он лежал в Саяногорске, лежал в Артемовске. Отовсюду сбегал. Увы, в начале девяностых исправительная система подвергалась сумбурной реорганизации, царил бардак, искали беглецов халтурно, а в психлечебницы и вовсе не делали запросы. Последний раз, как удалось выяснить, этот чудик сбежал в 2001 году, и с тех пор, увы, его не бачили. Зато пошли истории про странное существо, обитающее в долине Ашлымбаша... Не будет больше этих историй, Артем Николаевич. Теперь в ходу будут иные истории. Новые песни придумает жизнь, понимаете мысль?

Я упорно не желал ничего понимать. Чего может желать человек, которому осталось жить несколько минут? Разумеется, информации...

– Кого еще убил для вас этот ловкий местный, Игорь Витальевич? – Я попробовал опереться на локоть. Прокурор особо не препятствовал, но от греха подальше подвинулся.

– Вы хотите полный расклад, Артем Николаевич? – Он выплюнул жвачку и зачем-то посмотрел на часы. – Ну что ж, получите. Это убийство Григоренко – он видел меня в компании с известными вам людьми, что само по себе преступлением не являлось, но после их убийства могло бы вызвать нездоровый интерес к моей персоне. Это авария, подстроенная на Федориной горке – не с целью убить, боже упаси, а дабы предупредить: не лезьте слишком глубоко. Но вы полезли. Вы близко подобрались к зоне. Зачем, Артем Николаевич? Еще немного – и вы уперлись бы в вашего покорного слугу. Пришлось задействовать стукача, вашего подчиненного, подкладывать гранату... Поверьте, Артем Николаевич, решиться на это было очень трудно... Но вот же черт! – прокурор досадливо щелкнул пальцами. – Ваша оперша сунулась, а вы трусливо остались, хотя граната предназначалась всем. Мы были уверены, что в Пулганы вы поедете всем отделом и к телу подойдете дружно... Увы, сбылась лишь половина прогноза.

Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Прокурор это тоже заметил – отошел еще дальше.

– Не надо глупостей, Артем Николаевич. Это проигрыш, смиритесь. В начале девяностых я служил на известной вам зоне – помощником начальника колонии по воспитательной работе. Под другой фамилией...

– Так вы еще и на подлог пошли?

– Да нет, впоследствии я взял фамилию матери, она звучала более благородно. Странно, да? – офицер зоны строгого режима обучался на заочном юридическом – прокурорское отделение...

– Поздновато вы взялись за учебу...

– Учиться никогда не поздно, – отмахнулся прокурор. – В девяносто третьем я его окончил, уволился из колонии, работал помощником прокурора, потом был назначен заместителем начальника отдела правового обеспечения прокуратуры в Тайжинском районе Бурятии, затем по собственному желанию переведен районным прокурором в Рыдалов... Но это историческая справка...

– Вам конец, Игорь Витальевич, – сообщил я неприятное для прокурора известие. – Мои работники пророют носом зону и обязательно найдут вашу физиономию.

– Конечно, найдут, – улыбнулся Каморин. – Но кто сказал, что моя физиономия на зоне и нынешние убийства в Рыдалове – взаимосвязаны? Это надо доказать. Впрочем, я не вернусь в Рыдалов, Артем Николаевич. Акай отвезет меня в безопасное место, а там посмотрим. Какая вам забота, как сложится жизнь у обладателя почти полуцентнера золота?... Неужели вам интересно, что было дальше? Источник информации на аффинажном заводе, сведения о перевозке благородного металла... Рудакова я знал еще до его отсидки – его сестра водила шапочное знакомство с моей женой. Переговорил, предложил устроить побег. Мужики решительные, неглупые... я имею в виду Муксуна и Кресса. При первом сближении договорились. Устроил транспорт, раздобыл оружие, которое потом списали на вороватого «вэвэшника», погибшего загадочной смертью; четко проинструктировал... Скажите, кому придет в голову обвинять в явно подготовленном нападении на инкассаторов сбежавших в этот же день с зоны заключенных? Просто совпадение... К тому же Рудакова я предупредил: если попытается скрыться с золотом, устрою неприятности сестре. Тащи золото на Ашлымбаш, в район Алдайского бора – уж там никто искать не будет, а я перехвачу... Вот и все, Артем Николаевич, остальное вы должны знать. Вам же рассказала эта милая... хм, дама? – он небрежно ткнул стволом в плавающую Риту. – Я шел за ними... как и нынче – за вами, имея планы. Но увы, не срослось. Через несколько лет в мою дверь постучали, и вошли Рудаков с Крессом – представляете изумление? Пришлось устроить им новые документы, найти работу. Это было не сложно, Артем Николаевич, фото беглых заключенных давно изъяты из архива колонии. Вы бы знали, какой там был бардак... Я пошел им навстречу – и, знаете, эти двое достойных людей вовсе не отравляли мое существование. Хотя и не сказать, что здорово его расцветили...

– И тут убили частного сыщика, а за ним – ваших беглых приятелей. Понятно, что вы задергались. Приставили ко мне своего неприметного человечка, отметили появление Григоренко, интерес опергруппы к зоне строгого режима...

– Пришлось поволноваться, – согласился Каморин, делая каменное лицо, многозначительно повел стволом. – Ничего личного, Артем Николаевич. Поднимайтесь. Вы были хорошим работником. Не хочу, чтобы вы закончили свои дни в сырости и плесени. Не желаете прогуляться по солнышку?

– Желаю.

– Тогда, если не трудно, дотащите эти чертовы рюкзаки до улицы, хорошо? Спина за эти дни уже отваливается, никакого сладу с этим радикулитом...

День действительно был прекрасный. Жить да жить, ни о чем не думая. Приятный ветерок дул по ущелью. Солнце поднялось, уже пекло. Ноги слушались, но я их не чувствовал. Выволок рюкзаки, бросил у входа. Неподалеку валялась бесформенная груда тряпья, среди нее выделялась борода и горбатый увесистый нос. Плотный хакас в охотничьей куртке – морщинистый, с цепким взглядом, с карабином за плечом – ковырялся в этой груде носком сапога. Поднял голову, посмотрел на меня, как будто я был мыльный прозрачный пузырь, но на всякий случай приспустил ремень карабина.

– Пройдите, пожалуйста, Артем Николаевич, на три шага, – попросил прокурор. – Я выйду, если не возражаете.

Я отошел. Бежать особо некуда, да и на каких ногах бежать? Речушка весело журчала по блестящим камешкам.

– Эх... – потянулся бывший прокурор. – Хорошо-то как, когда не нужно на работу... Вы знаете, кстати, Артем Николаевич, почему ущелье называется ущельем Зеленого Дьявола?

– Понятия не имею, – огрызнулся я. – Дьявол здесь жил. Зеленый.

– Зеленый-презеленый, – хохотнул прокурор, – как моя тоска. Действительно жил. Поверье такое имелось у тутошнего народца. Дьявол – значит, дракон. Жил себе холостой жизнью, девчат таскал из ближайших селений, стада напалмом сжигал, пока одному батыру это дело не надоело. Забрался он на самый высокий утес, спрятался в кустах, дождался, пока этот крендель прилетит и усядется рядом. Привязал он его за лапу девичьими косами к скале, а когда тот начал биться на коротком поводке, стрелу вогнал между глаз. Издох дракон, а юноша... не поверите – сам в дракона превратился. Так-то вот. Акай, ну что стоишь, как пень? Подтаскивай рюкзаки, сейчас пойдем.

Помощник поправил карабин и, что-то напевая под нос, потащился к «пьедесталу», где я бросил поклажу. Без особых усилий оторвал рюкзаки от земли, поволок обратно. Не использовать последний шанс было бы смешно. Я дождался, пока они окажутся с Камориным на одной линии, и толкнул его на прокурора. Хакас споткнулся, бросил рюкзаки и сделал кувырок заодно с карабином, увлекая за собой шефа. Я прыгнул вперед (бежать-то куда?) – уж коли помирать, так под тяжелый рок... Уже в полете я сообразил, что сил не было. Откуда взялись? Оттолкнул Акая, подпрыгнул к прокурору на полусогнутых. Тот с пылающим взором пытался приподняться. Отличный приемчик из арсенала прирожденного убийцы – руки уже тянулись. Левую пятерню на затылок, правую под подбородок – и вращательным, по оси, приподнимая вверх – дабы позвонки немного оторвать друг от дружки для лучшего результата...

Акай уже вскинул приклад, чтобы сделать из моего затылка кашу. Выстрел прогремел, как гром среди ясного неба. Охнув, хакас отвалил, схватился за простреленную коленку, завертелся. С камня кто-то спрыгнул, но я уже сделал ЭТО – крутанул прокурорскую голову... Будем надеяться, что не успел.

Тот, кто спрыгнул, зацепил меня локтем по носу. Я упал, уставясь в голубое небо, где опять носилась кругами настырная хищная птица.

– Артем! – Человек со знакомым голосом плюхнулся на колени, поднял мою голову, увидел, что я живой, и с облегчением бросил.

– Ты чего дерешься? – спросил я.

– Ну, извини, – развел руками Венька. – Куда попал – туда ударил. Надеюсь, в принципе, ты рад?

В принципе, я был даже счастлив. Особенно когда рядом с Венькой рухнула сияющая физиономия Крюгера и в воздухе знакомо запахло перегаром.

– Посмотри, он просто онемел от восторга, – сказал Крюгер. – Щас я ему соску дам... – извлек, словно саблю, фляжку, отвинтил горлышко и приставил к моему рту.

Откашлявшись, я повернул голову. Автоматчик на камне, как горный орел на вершине Кавказа, зорко озирал округу. Какие-то люди в странных полувоенных-полуспасательских костюмах толклись у пещеры. Внутри уже кто-то был, вытаскивали тела – сухого Мурзина, мокрых женщин. Двое задумчиво чесали репы, озирая распростертые мощи «снежного» Вахланкина.

– Под водой еще один жмур... – прошептал я, пробуя привстать. – И километрах в пяти отсюда – последний... Я знаю, где, я покажу...

– Ты лежи, лежи, – пихал меня в бок Венька, – ишь, какой прыткий. Не напрыгался еще?

Вооруженные личности тащили на дальний берег стонущего прокурора и его верного слугу.

– Послушайте... – пробормотал я, теряя сознание. – Вы шли за мной пешком? Как Суворов через Альпы?

– Ну вот еще, – фыркнул Венька. – Охота было ноги ломать. Вертолет за тобой прислали.

Значит, не померещился мне под утро шум вертолета. Долго же искали нас, к самой раздаче подоспели. Могли не успеть. Но кто же знал эти три магических слова: «ущелье Зеленого Дьявола»?

– Ты не думай, Артем, все прозаично, – бубнил Венька. – В пятницу тебя не хватились – ты был пьян в зюзю, а мало ли где бражника носит. А вот в субботу, когда ты не явился домой, органы стали шевелиться. Твой сотовый не отвечал. И новая порция адреналина: пришел факс из Новосибирска с копией дела девяностого года, заведенного на Алексея Хомченко – того самого «голубка». До воскресенья голову ломал – где же я видел эту физиономию?! А потом как доперло: да это же туристка из «Белых зорь», на которую страшилище набросилось! Лицо – не копия, но похоже. Сестры у Хомченко не было. Я чуть не охренел, Артем! Да не может быть такого – потом уж дошло, что... может. Помчались на базу, а там полупьяный охранник и ни одной живой души. Ушли, дескать, все. И ты за ними вдогонку... Ну, не пешком же за тобой, в самом-то деле? Давай вызванивать МЧС – у них в Абахе аэродром, кое-как утрясли, подтянули вертушку, пяток омоновцев добыли. И давай утюжить долину Ашлымбаша... А вот до ущелья действительно пришлось километр пешком идти, но это фигня, здоровее будем...

Теперь я с чувством выполненного долга мог терять сознание. Что я и делал, периодически выпадая из реальности. Капризный вертолет не пожелал садиться в ущелье, и вся компания – с матюками, с живыми и мертвыми – потащилась в гору. Временами я шел сам, временами меня тащили. Помню заключительный этап, ровную площадку среди нагромождения камней, на которой стоял спасательный «МИ-8» – классика жанра.

– Раненых сначала заносите! – орал кто-то хриплым голосом. – Вашего мента и туриста того очкастого!

– Турист не раненый, – пробормотал я в бреду. – Турист мертвый... Его головой треснули...

– Это тебя головой треснули, – ласково проговорил поддатый Крюгер, – а у парня ребра сломаны. А треснула у него бутылка, которая была в нагрудном кармане. Такое добро пропало...

Я чуть не хохотал от радости. Хоть кто-то остался в живых. Что я имею против Мурзина – самого безобидного участника проклятой экспедиции?...

Полет я почти не помнил. Единственный светлый момент – я лежу на носилках рядом с кабиной, треск отчаянный, в иллюминаторе проплывают облака, будто из хлопка. На соседних носилках страдает Мурзин; у него бинтами стянута грудь, он сипло дышит, очки потерял при транспортировке, из глаз вываливаются желтые слезы...

Из больницы я ушел после программы «Время» – разругавшись с персоналом и выслушав клятвенное заверение, что ни одного мента в этом городе они больше лечить не будут. Мне действительно стало легче. Правда, быстро прошло. На последнем издыхании я добрался до дома, приветствовал отощавшего кота. Эта сволочь в мое отсутствие стащила со стола вазочку с печенюшками, разбросала по полу, все до единой надкусала, но ни одной не съела (из принципа). В следующий раз буду учить его открывать холодильник...

Одетый с иголочки (кажется, в последнее), часам к одиннадцати я добрел до крыльца Эммы и надолго там застрял. Осветил зажигалкой записку: «Обязательно буду». Сел на ступеньки и стал ждать. Она пришла, села рядом, положила голову мне на плечо. Я обнял женщину, поцеловал в приятно пахнущий висок.

– Мне сказали, что с тобой все в порядке, – прошептала она. – Ждала тебя весь день, потом позвонил дядюшка, заявил, что он при смерти, его покусали пчелы, и срочно требуется составить завещание.

– Это бывает, – сказал я, – свои иногда кусаются. Ты теперь богатая наследница?

– Нет, – она погладила меня по гладко выбритой щеке, – слухи о смерти дядюшки оказались сильно преувеличены. Тебя опять побили?

– Да. Били долго, возможно, ногами. Клянусь, в последний раз. Ты не хочешь собрать вещи и переселиться в мой дом?

– Да иди ты, – удивилась Эмма и даже отстранилась. – А что мы будем делать? Лечить твои болезни?

Я пожал плечами.

– Завязывать любовь, строить отношения. Современные, но устойчивые.

Она обняла меня за шею и мечтательно вздохнула – как будто я ей тут сказки на ночь рассказываю.

– Пойдем, Артем... Но я ничего про тебя не знаю. Кроме того, что тебя еженощно бьют.

– Да нет, со мной все в порядке, – я обнял Эмму и крепко прижал к себе. – Я такой, каким ты меня видишь. А еще я, кажется, богат...

– Врешь...

– Да нет, серьезно... – Я взял ее лицо в свои руки и пристально посмотрел в глаза. – Я в самом деле богат, Эмма. Но для того, чтобы забрать мое богатство, нужно пройти двадцать верст по пересеченной местности, найти одну пещеру, поковыряться в трещине длинной кочергой... Возможно, я не прав, но не хочу отдавать эти слитки государству.

– А может, не надо? – она почувствовала беспокойство. Пальцы на руке задрожали.

– Может, и не надо, – допустил я. – Будем богаты, так сказать, дистанционно. Ты готова понравиться моему коту?

Эмма прыснула, мы поднялись на крыльцо и вошли в дом. Ей нужно было кое-что собрать. Я прислонился к косяку, насвистывал мотив. Песенка привязалась, я никак не мог от нее избавиться. Про Сатану, что правит бал, и людей, гибнущих за мерило ценностей из первой группы периодической системы...

Content

Андрей Орлов
Я навсегда тобою ранен…

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая