Фарфоровый детектив

23 рассказа от авторов мастер-курса Антона Чижа

Авторы: Бриолле Елена, Троицкая Анkа Б., Тищенко Анна, Харлова Марина, Ярось Галина, Харский Константин, Ахматова Елена, Орлова Зоя, Бурштейн Алексей, Салтанова Надежда, Сеина Юлия, Росси Анна, Жигалова Ольга, Тучин Василий, Пичугин Евгений, Лоран Александра, Тория Виа, Ивка Арина, Пешкова Екатерина, Котова Татьяна, Клюев Игорь, Викто Владимир, Грив Саша

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Елена Бриолле, 2022

© Анkа Б. Троицкая, 2022

© Анна Тищенко, 2022

© Марина Харлова, 2022

© Галина Ярось, 2022

© Константин Харский, 2022

© Елена Ахматова, 2022

© Зоя Орлова, 2022

© Алексей Бурштейн, 2022

© Надежда Салтанова, 2022

© Юлия Сеина, 2022

© Анна Росси, 2022

© Ольга Жигалова, 2022

© Василий Тучин, 2022

© Евгений Пичугин, 2022

© Александра Лоран, 2022

© Виа Тория, 2022

© Арина Ивка, 2022

© Екатерина Пешкова, 2022

© Татьяна Котова, 2022

© Игорь Клюев, 2022

© Владимир Викто, 2022

© Саша Грив, 2022

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0056-7749-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие Мастера

Есть такая легенда.

Давным-давно в одной китайской деревне никак не могли сдать заказ правителя: изготовить фарфоровые вазы. Как ни старались умельцы – ничего не получалось. Фарфор выходил то сырым, то шёл трещинами. Начальство сердилось и грозилось уничтожить деревню. И тогда мастер по имени Пу Со в отчаянии бросился в раскалённую печь, где обжигали фарфор. Он сгорел, но фарфор, наконец, получился как надо. С тех пор мастер Пу Со почитается божеством фарфора, и раньше рабочие перед началом обжига приносил ему жертву. Чтобы фарфор получился.

Вот так фарфор с самого рождения оказался связан с убийством и с тайной своего создания, то есть с детективом.

Фарфор хрупкий, как сама жизнь. Фарфор тонкий, как человеческие отношения. Фарфор – застывшая красота нашего мира. Всё, что нужно для отличного детектива, скрыто в фарфоре.

Фарфором нельзя зарезать. Фарфор не впитывает яды. Но зато какой простор для того, чтобы фарфор сыграл роковую роль! Быть может, после этого сборника вы с опаской будет посматривать на чашку, из которой пьёте утренний кофе. Или на бабушкину фарфоровую статуэтку, которая скрывает тайну.

Авторы сборника «Фарфоровый детектив» написали свои рассказы на мастер-курсе «Остросюжетный рассказ». Они открыли в фарфоре такие загадки, о которых вы даже не догадывались. Их рассказы подарят вам часы наслаждения настоящим детективом. А фарфор по-прежнему будет радовать хрупкой красотой и хранить свои тайны.

⠀

Искренне вашъ

Антон ЧИЖ

Елена Бриолле.

Когда не поёт канарейка

27 февраля 1764 года, г. Севр

Ещё и часу не прошло, как я здесь, моя любезная Анжелика, а мне кажется, что прошёл целый год. О, мой друг, какую ношу я взвалил на свои плечи! Теперь, если я хочу убедить Фальконе покинуть миниатюрную страну его бисквитов в пользу монументального искусства, мне остаётся только идти до конца.

Монахиня

В Севрскую фарфоровую мануфактуру мы приехали рано, в восьмом часу. Не успели выйти из кареты, как нас потащили на третий этаж главного здания, где находились мастерские художников и золотильщиков. Ты знаешь, как я не дружу с лестницами, но моего мнения никто не спрашивал. При входе в одну из мастерских стояла толпа. Её усердно сдерживал длинноносый старец с рыбьими глазами.

– Томас! – нетерпеливо окликнул его Фальконе. – Вы главный мастер, почему никто не работает? Что за срочность?

Старец поклонился и жестом пригласил нас войти в мастерскую. Я нехотя последовал за другом.

Комнаты, где много декоративных украшений, давят на меня своим беспорядочным изобилием. Настоящие произведения искусства, как, например, скульптуры в парке, нуждаются в уединении. Так, увидев их издалека, можно подойти и вступить с ними в интимную беседу. Мастерские же обычно забиты незаконченными изделиями, к которым я остаюсь глух и слеп.

Вы понимаете, в каком удручённом состоянии я вошёл, а теперь представьте, как мне стало неуютно, когда мой взор остановился на лежащей у двери мёртвой женщине. Белизной кожи и орлиным носом она напомнила мне вас, моя милая Анжелика. Меня охватила оторопь. На губах женщины засохла краска. Рядом с телом на полу лежал ключ, а из правой руки выкатился трупик канарейки. Сначала я даже подумал, что это чучело, но, судя по стоявшей на столе клетке, ещё недавно мастерскую заливала птичья трель.

– Господин Дидро, – Фальконе схватился за сердце, – вы меня очень обяжете, если поможете разобраться с тем, что здесь произошло. Прошу вас о помощи не как директор этой мануфактуры, а как друг…

Разве мог я отказать ему в такой просьбе? Судите сами: на кон была поставлена моя репутация тонко чувствующего человека, умеющего не только воспринимать внешние события, но выстраивать на их основе собственные суждения, репутация человека, успевшего прославиться определенными знаниями законов природы и способностью к рассуждениям. Словом, выбора у меня не было, и, успокоив Фальконе, я решил поговорить с главным мастером, художниками мастерской и родственниками бедной женщины.

Пока мастер Томас отправился всех собирать, я склонился над телом. Никаких следов от ударов или кровавых потёков я не заметил. Но поскольку несчастная лежала на спине, меня всё-таки привлекла одна деталь. Проведя рукой под грудью, по животу и бегло осмотрев её отёкшие ноги, я понял, что моё предположение верно. Женщина находилась примерно на пятом месяце беременности. Я с горечью отвернулся от тела. Как несправедлива судьба! Одним ударом она погубила обоих: и мать, и дитя…

В мастерской на каждом из четырёх столов толпились подставки для кистей, пигменты, прошнурованные тонким ремешком коллекции мотивов для росписи… Однако разведённые на фарфоровой палитре краски были только на столе с клеткой для канарейки. Видимо, здесь художница и работала. На кусочке сколотого фарфора она начала писать эскиз с певчей птички. На краю стола возвышалось попурри[1] в форме корзинки.

– Мама! Мамочка! – раздались всхлипывания за моей спиной. Когда я обернулся, то увидел скромную молодую девушку с аккуратно уложенными волосами. Она вздрогнула. Из рук выпали рисунки. Словно оправдываясь, девушка сказала: – Это Катрин, моя мама… Это я её убила…

Я несколько сконфузился, услышав её слова.

– Позвольте полюбопытствовать, каким образом? Мне не удалось обнаружить никаких следов насильственного убийства…

– Я не пришла к ней вчера вечером, как она просила… Я, – всхлипывала девушка, – я взяла свои рисунки и вышла, но уже стемнело… Ах… Уже стемнело, и мне показалось… На первом этаже мне показалось, что я увидела… Ах… У нас давно живёт предание, что Белый призрак похищает людей… В общем, я струсила и вернулась домой… А теперь…

От этого искреннего и наивного признания мне стало легче. Я взял милое дитя за руки и попытался утешить.

Наше мрачное уединение прервала целая толпа: в мастерскую вошла мадам с круглым молочным лицом и крупной мушкой на щеке, а также уже известный вам мастер Томас. За ними последовали ещё двое. Первый оказался крепким мужчиной в рабочей робе, с повязанной платком головой, а второй – типичным бретонцем. Не будь в нём всего пяти пье[2] роста, с такими горящими глазами и чёрными кудрями он сошёл бы за красавца. Мадам посмотрела на мастера и прикрыла лицо веером, чтобы не показывать, а, вернее, наоборот, чтобы все обратили внимание на её слёзы. Здоровяка звали Жаном, он опустил глаза на пол, где лежали рисунки девушки, и рассказал нам следующее:

– Утром я заново протапливаю печи… Надо хранить тепло… Пришёл сегодня, а дверь заперта. Такое редко бывает. Я поколотил чуток пятернёй, покричал – тихо. Пришлось звать мастера: у него свой ключ.

– Благодарю, Жанчик! Он печник, трудится с нами ещё с Винсенна, как, впрочем, и большинство работников мануфактуры. Вы там бывали?

Ах, какой вопрос, моя милая! Что я мог ему ответить? Что бывал, только отнюдь не в старой фарфоровой мануфактуре, а в холодной темнице донжона, где по ночам по мне бегали крысы? Конечно нет! Дени Дидро сегодня слишком уважаемый человек, чтобы вспоминать о подобных страницах прошлого.

– Значит, вы первым вошли сегодня в мастерскую? – вместо ответа спросил я, собирая и складывая в карман сюртука рисунки бедной дочери покойной.

– Да, я вошёл сюда вместе с Марго, – Жан показал рукой на пышногрудую мадам.

– Какое несчастье! Не плачь, родная! Твоя мама вчера ходила в церковь на причастие. Она очистилась, теперь её душу оберегают ангелы, – обратилась Марго к девочке. – Катрин всегда была такой набожной… В монастырь собиралась… Вы не позволите мне проводить девочку домой? Для неё это такое испытание…

– Жанчик, помоги Марго, – сказал мастер Томас. – А мы тем временем спокойно поговорим с господином Дидро.

По моему мнению, без жизни и без чувствительных нервов нельзя ничего объяснить. Вот и на этот раз, оставшись с мужем покойницы и мастером Томасом, я почувствовал такое напряжение нервов, что интуиция подсказывала: скоро тайна смерти художницы найдёт своё объяснение.

Целую перстень, который вы когда-то носили.

Отец семейства

– Что вы обо всём этом думаете, Томас? – спросил я мастера. – Какова причина смерти вашей подопечной?

– Не хочу показаться слишком прямолинейным, но для меня очевидно, что Катрин отравили. Или она сама отравилась красками.

– Это вы её отравили! – уверенно произнёс мой бретонец, муж покойной.

– Простите, что вы сказали? – рассеянно спросил мастер.

– Я сказал, что вы её отравили! Катрин уже полгода остаётся ночевать в мануфактуре, хотя женщин после того случая здесь вообще не должно быть.

– Николя, мы ведь с вами уже обсуждали этот предмет… – вздохнул мастер. – В каждом правиле существуют исключения. К тому же у вашей супруги были такие золотые ручки!

Когда в живой молекуле остаётся только чувствительность, она реагирует на всё слепо и безумно. От этих слов Николя вспыхнул. Казалось, переживаемые им в этот момент страсти сделали его выше. Мастер, наоборот, скуксился и явно приготовился ретироваться.

– Господа, мы не дикари! В нашей стране, слава богу, смертная казнь уже давно проводится только по судебному приговору. Николя, объяснитесь! – я как можно убедительнее занял позицию между этими гусями и обратился в слух.

– Извольте… Мастеру Томасу захотелось омолодиться на старости лет. Он окружает себя в мастерской нашими жёнами, а потом они пропадают… Катрин каждый день дома ревела. Лучше бы я в своё время остался работать в шахтах, чем такое унижение…

– Тому случаю уже более десяти лет, господин Дидро! Ещё в Винсенне в мануфактуре без вести пропала одна талантливая художница. Сколько её ни искали, так и не нашли…

– Один раз? А как же художница Василёк? – продолжал давить Николя.

– Там совершенно другая история. Скорее всего, Василёк просто сбежала…

– А как же Белый призрак? – не унимался бретонец, уже совершенно напоминавший мне Давида, восставшего против Голиафа. – У вас и без парика уже давно седые волосы, Томас!

– Да как вы смеете обращаться ко мне в таком тоне? – не выдержал старик.

Я снова вынужден был вмешаться.

– Николя, ваша супруга делила с вами ложе в течение этих шести месяцев?

Мой бретонец так удивился, что сначала ничего не мог из себя выдавить, кроме булькающих звуков. От меня почему-то всегда ожидают светских речей, в то время как я не люблю притворства. Вы знаете, насколько я ценю искренность и прямоту. Николя поник, словно мой вопрос его сломал. В эту минуту мне привиделся ваш милый образ, Анжелика… А глаза Николя были устремлены на мёртвое тело Катрин, будто в поисках того, чего уже более нет. Мы оба страдали, но он заслужил большего сожаления, чем я.

– Томас, Николя ревновал вас к Катрин… Обоснована ли его обида, дорогой мастер?

– Это вздор! Если бы не мой возраст, возможно, у тебя, Николя, и были бы мотивы меня обвинять, но Катрин годилась мне в дочери. Подумай сам! Я ценил её как художницу, а не как объект вожделения… А ты безумец! Из ревности отравил жену… Какое мещанство!

– Почему вы считаете, что её отравил именно Николя?

– Он отвечает у нас на мануфактуре за производство «синей королевской»…

Тут Николя не выдержал, распахнул дверь и вышел вон. Из коридора донеслись торопливо удаляющиеся шаги группы людей: вероятно, нас подслушивало сразу несколько любопытствующих.

– «Синей королевской»? Что в ней такого?

– Лучше спросите у господина Фальконе. Мы не имеем права это обсуждать, иначе нас могут посадить в тюрьму. Рецептура каждого пигмента хранится под большим секретом…

– Что ж… Расскажите мне о Катрин… Какие отношения связывали вас с покойницей и с этой милой Марго?

– Исключительно профессиональные. Они мои лучшие художницы. Не сказал бы, что с Катрин легко работать… Она… Она была очень талантлива, но, как всякий талантливый человек, с причудами.

– О чём вы говорите?

– В последнее время она действительно грустила. Однажды я застал её в слезах. Она смотрела в окно и постоянно повторяла: «Он будет светлым… Он будет светлым…» Катрин была очень религиозна. Я тогда подумал, что она молилась, и не стал её прерывать.

– А над чем Катрин работала в последнее время?

– Мы готовили эскизы для новых ваз мадам де Помпадур, последняя заказала «саксонские цветы во французском стиле», вот я и попросил Катрин помочь мне разработать мотивы…

– Могу я полюбопытствовать? Признаться, в уроках морали я всегда был не силён. А вот в области философии и искусства, как вы знаете, у меня большой опыт…

Томас по-хозяйски взял со стола несколько эскизов своих подопечных и представил их на мой суд. Надо сказать, дорогая Анжелика, что существует простой технический способ для измерения таланта творца: достаточно сравнить изображения одного и того же предмета двумя разными художниками. Один из них будет рисовать внутренним глазом, основываясь на своём воображении, а второй больше по памяти. Но память – это копировальщик, воображение в моей парадигме – вот истинный колорист!

Посмотрев на эскизы, я сразу понял, что колористом, чувствующим живые объёмы, суть цветов, их форму и аромат, была Катрин… Эскизы Маргариты не были лишены таланта, но грубость её жестов больше тяготела к китайской стилизации и тем классическим саксонским изделиям, которые мы так привыкли любить за естественную белизну твёрдого фарфора и ненавидеть за мещанский вкус в исполнении орнаментов.

– Похоже, художницы вышли из разных мастерских, я не ошибаюсь? – спросил я у Томаса. – У Катрин особый взгляд…

– Да, она работала раньше у мадам Милль.

– У фарфоровой флористки? Значит, вот почему она так хорошо чувствует объёмы!

Вы помните мадам Милль, мой дорогой друг? Именно под её началом двадцать мастериц создавали из мягкой пасты букеты роз, пионов, лилий, тюльпанов, анемонов и гиацинтов, которыми ещё так недавно модно было украшать канделябры, бра и люстры. В их приглушённом свете фарфоровые цветы, казалось, копировали саму природу. Теперь я понимаю, почему мастер упомянул о «золотых ручках» Катрин! Рисунок скульптора никогда не спутаешь с рисунком художника…

Эскизы второй художницы сразу показались мне ещё более плоскими. Наверняка до фарфоровой мануфактуры она расписывала веера, как тот, которым прикрывала сегодня свои театральные слёзы.

Я ещё раз обвёл взглядом рабочий стол Катрин, и на сей раз моё внимание привлекло попурри.

– Дорогая вещица…

– Она принадлежит мне, – поспешно ответил мастер. – Катрин, видимо, взяла его для вдохновения…

– Вы хотите сказать, что она вдыхала ароматы курильницы и к ней приходило вдохновение?..

– Не могу этого исключать, но вдохновлялась она, скорее, не ароматом, а росписями попурри… Не желая повторять того, что когда-то уже было создано, пусть даже великими китайскими мастерами.

Я открыл дырчатую крышечку курильницы и внимательно осмотрел её содержимое. Умом моим вдруг овладел вопрос, который неумолимо стал меня мучить.

– А кто обычно наполнял ваши попурри сухими травами и цветами? – произнёс я его вслух.

– Сивилла, моя дочь.

Вот так я и провожу свой день… Сейчас вы увидите, моя дорогая, что он отнюдь не менее тягостен, чем ваш.

Парадокс об актёре

Дочь мастера Томаса я нашёл в выставочном павильоне, в компании молодого человека, который оказался Пьером-Этьеном, сыном Фальконе. Завидев меня, Сивилла прощебетала ему что-то на ухо, и оба весело рассмеялись. Я побрёл нетвёрдыми шагами мимо окружающих меня фарфоровых ваз, цветов, декоративных тарелочек и прочей чепухи, и душа моя была печальна.

Тело Катрин унесли, но тайна её смерти пока так и не была раскрыта, и беззаботный смех молодых людей ещё больше меня расстроил.

Анонсировав цель своего визита, я с удовольствием наблюдал, как они оба изменились в лице. Сивилла вздёрнула свой длинный носик и сжала губки. Вылитая хозяйка провинциального замка…

– Как вы относились к Катрин? – спросил я.

– Так звали эту художницу, отравившуюся красками? – поднял бровь Пьер-Этьен.

Я всегда считал, что в закрытых заведениях, подобно монастырю или тюрьме, или вот этой фарфоровой фабрике, откуда никто без разрешения не имел права выходить, слухи распространяются очень быстро, как заразные болезни, поэтому утверждение юноши об отравлении меня нисколько не удивило.

– Да, её звали Катрин Колло.

– Я был с ней почти не знаком…

– Другое дело – Марго, не так ли? – уколола своего спутника Сивилла.

– Дорогая, у любого мужчины есть часть прошлого, о котором он предпочитает забыть, – пролепетал безусый юнец.

– Конечно, неправильно говорить о покойниках плохое, но я никогда не понимала, почему Катрин так жалась к моему отцу, так искала его расположения… Ни для кого не секрет, что именно он в нашем королевстве разработал ряд саксонских фризов и мотивов. Катрин хотела использовать его достижения, чтобы выдать их потом за свои. Она запиралась в мастерской отца, чтобы копировать его рисунки! Папа́ – вдовец, и эта бедная женщина готова была пойти на что угодно ради будущего своей дочери. Как, по-вашему, я должна была относиться к этой Катрин?..

– Это вы наполняли попурри в мастерской отца? – спросил я у Сивиллы, следя за её поведением.

Девушка только пожала плечами.

– Да, у нас здесь так много искусственных цветов, кто-то же должен позаботиться о том, чтобы иллюзия цветущего сада была полной!

– Вы самый оригинальный и ароматный цветок, украшающий наш сад, – промурлыкал Пьер-Этьен.

Девушка повела глазками и смутилась. Идеальная актриса: играет рассудком, всё рассчитано, изучено и измерено. Такие всегда будут блистать, вне зависимости от их внутреннего состояния.

– Тогда прошу, объясните мне, прекрасное дитя, почему в курильнице у Катрин я нашёл свежий цветок олеандра? Разве обычно мы не кладём в курильницы засушенные травы, чтобы, подожжённые, они наполняли своими ароматами помещение?

Пьер-Этьен с недоумением посмотрел на Сивиллу. Актриса неубедительно захлопала ресницами.

– Я… Я не знаю ни о каком олеандре, господин Дидро! Вчера утром я, как всегда, наполнила попурри в мастерской сушёной лавандой и мятой… И всё…

– Достаточно взять цветок олеандра в руки, чтобы его сок вызвал сердечное напряжение и дрожь в теле, а потом и смерть…

– Нет, этого не может быть! Олеандры у нас растут в парке… Но я… Прости, Пьер-Этьен, мне надо выпить воды… Я больше ни минуты не могу находиться в одном помещении с тем, кто обвиняет меня в хладнокровном убийстве какой-то художницы… Пойдём!

Сказав это, Сивилла выпорхнула из выставочного павильона, оставив меня наедине со своим воздыхателем, который явно не спешил ей на помощь. Такова особенность молодого поколения, мой милый друг: для них собственные переживания гораздо важнее, чем переживания окружающих, пусть даже близких людей.

– Вы с Сивиллой помолвлены?

Молодой человек выпрямился и неприятно усмехнулся.

– О чём вы, господин Дидро? Я сказал Марго, что собираюсь жениться на Сивилле, чтобы старуха от меня отстала.

Старуха? Если полная жизненных сил женщина тридцати пяти лет считается у него старухой, то я в свои пятьдесят наверняка кажусь ему антиквариатом!

– У вас была связь с художницей Маргаритой?

– Не связь, так, забава…

– И сколько же времени длилась эта ваша «забава»? – как можно спокойнее спросил я.

– Не больше года…

Судя по лицу Пьера-Этьена, для него «не больше года» отношений с женщиной было сущим пустяком. Какой возмутительный юноша! Какое прискорбное поведение!

– Если для вас связь с женщиной не имеет особого значения, то как же вы собираетесь поступить потом с Сивиллой?

Молодой человек усмехнулся, словно опытный лев в зверинце, где вокруг собрались одни газели, и сказал:

– Попридержу её немного рядом, а когда начнёт кусаться, то поступлю с ней так же, как поступают с ядовитыми насекомыми: раздавлю на месте, чтобы обезвредить укус. В конце концов, сын директора Севрской мануфактуры не может связать свою жизнь с убийцей… Что скажут люди? – расчётливый юнец смахнул прилипшую к его рукаву ниточку и направился к выходу.

От его слов у меня начались рези в животе. Вы знаете, мой милый друг, какие у меня проблемы с пищеварением. В эту минуту я был так рад, что не успел сегодня утром позавтракать, иначе у меня бы точно случился криз!

Внебрачный сын

– У вас уже есть какие-то предположения? – Фальконе-старший сидел у себя в кабинете и смотрел на меня с такой надеждой, что я решил не делиться с ним теми предположениями, которые родились у меня в голове после разговора с его сыном. В конце концов, любое предположение, способное объяснить все наблюдаемые явления, ещё не доказывает его правильность. Да и кто с уверенностью может сказать, от одной или от многих причин зависит общий порядок вещей?

– Морис, позвольте мне сравнить составы трёх пигментов, и я смогу поделиться с вами своими первыми выводами.

– Я очень сожалею, но…

– Прошу, мой друг! Мы здесь одни. Поверьте, я не собираюсь продавать в другие страны ваши секретные рецепты! Доверие между честными людьми – гораздо дороже любых денег. И я знаю цену секретам.

Фальконе медлил…

– Мне нужно сравнить только состав трёх пигментов.

– Каких?

– «Королевская синяя», «жёлтая нарцисс» и «розовая помпадур»…

– Об этом не может быть и речи, господин Дидро! – воскликнул Фальконе. – Не я хозяин этих секретов, не мне их и разглашать, рискуя расстаться с жизнью.

– Но тогда придётся рисковать жизнью вашему сыну, мой дорогой друг…

Милая Анжелика, вы знаете, что человеком движет совокупность разных мотивов. Он редко совершает поступки, вытекающие прямо из решения его воли. Возможно, я поступил аморально, но что такое мораль, когда речь идёт о судьбе любимого сына, даже если он внебрачный?

Словом, ещё не пробило полдень, как я сидел над раскрытыми книгами, изучая составы пигментов. Конечно, Фальконе следил, чтобы я не делал никаких записей, но в этом не было необходимости. Пигменты розовой и жёлтой оказались нетоксичными, а вот «королевская синяя», на основе никеля и кобальта, подтвердила мои опасения. В ней был мышьяк…

Вы знаете, что художники, пытаясь угнаться за вдохновением, могут взять кисточку в рот, чтобы все волоски её сложились в единый острый кончик. У Катрин на губах были следы зелёной краски, потому что она писала канарейку. Для получения этого оттенка она должна была смешать «жёлтую нарцисс» и «королевскую синюю», главную краску Севрской мануфактуры… Краску-убийцу… Вот только достаточно ли в этой смеси осталось мышьяка, чтобы отравить Катрин? К тому же, если мышьяк добавил муж, то он подставил бы под удар и себя, и благосостояние своей семьи… Потерять работу в королевской фарфоровой мануфактуре – значит лишиться будущего!

Кто же из всех этих людей решился перейти невидимую черту между светом и тьмой именно сейчас? У кого было мало времени?.. Напрашивался очевидный ответ.

Я встал и попросил проводить меня в комнату второй художницы мастера Томаса.

Когда я вошёл в комнату Маргариты, то обомлел. Говорят, что в случае произвольного действия работает мозг, а в случае непроизвольного – остальная часть организма. В решении убранства комнаты Марго участвовали самые разные части её тела, но только не мозг. Все стены были расписаны художницей розовыми цветами и украшены старыми бумажными веерами. Рядом с овальным зеркалом красовался портрет той, которая решала в нашем государстве все вопросы «быть или не быть» – мадам де Помпадур. Марго явно почитала главную фаворитку короля сильнее, чем могло нарисовать моё воображение. Сама художница сидела за своим столом и держала на пальце зелёного попугайчика.

– Сударыня, какие отношения вас связывали с Фальконе-младшим?

Попугайчик встрепенулся и перелетел со стола на вершину своей клетки. Когда задаёшь вопрос без экивоков, есть большая вероятность получить прямой ответ.

– Сейчас никакие. Он собирается женится… Не на мне.

– Поэтому вы и решили подвести его новую пассию под монастырь? А заодно и избавиться от главной соперницы, которой мастер Томас хотел доверить роспись новых ваз для маркизы де Помпадур?

– Эти вазы должна была расписывать я, а не Катрин…

Попугайчик снова встрепенулся и закричал:

– Катрррин-меррзавка! Катррин-мерррзавка!

Марго замахнулась веером на свою птицу, но… остановилась и повесила голову.

– Попугай прав… Я считала, что это несправедливо. Катрин пришла из фарфоровой флористики, из нас двоих настоящей художницей была я, а не она. Никто не копирует так чётко все мотивы мастера Томаса, как я… Никто не работал с ним так долго, как я!

В общем, вы понимаете, что женщину охватил самый страшный недуг, который может охватить художника. Безумие от осознания своей посредственности. Мне было жаль художницу. Зачем ей эти розы? Зачем ей Помпадур? Зачем ей сын Фальконе? Зачем ей этот хрупкий мягкий фарфор? Когда она могла бы развивать своё искусство росписи вееров, открыть свой магазин, сделать себе имя… Мир – это большая нелепость, моя милая Анжелика!

Похоже, загадка смерти Катрин разрешилась. Однако… Нет… Маргарита подбросила олеандр в курильницу, зная привычку Катрин использовать её по назначению, но вчера ночью Катрин не открывала курильницу, чтобы её зажечь. А значит не брала олеандр в руки…

В этот момент дверь в комнату открылась. Вбежал Николя, супруг покойной.

– Господин Дидро! Прошу, помогите!.. Я с самого утра не могу найти свою дочь…

Я повернулся к Марго.

– Вы проводили Мари-Анн к ней домой?

– Да, она славная девочка… Я не желала ей зла…

– Тогда куда же она подевалась?

Я велел собрать всех до единого проживающих здесь работников во внутреннем дворе, а сам взял у Фальконе-старшего связку ключей и отправился с Николя искать его дочь. Пока личный слуга Фальконе осматривал комнаты общежития работников, мы обошли выставочный зал, каждую мастерскую третьего, а потом и второго этажа, где работали скульпторы и формовщики. Наконец, мы спустились на первый этаж. Здесь находились склады с глиной, стеклом, кварцевым песком из Фонтенбло и другим сырьём, а также печи и мастерские лепников, штукатуров и гравёров. За ворота девушка выйти не могла, поэтому поиски продолжались. Так прошло ещё три часа.

Собравшиеся во дворе работники начинали роптать и говорить, что девушку унёс Белый призрак. То, что на дворе ярко светило солнце, никак не смущало эти непритязательные умы.

У меня всё больше начинал болеть живот. Казалось, что от моего внимания постоянно что-то ускользало. Казалось, что я слишком увлёкся частями, а за ними очертания общего предмета размылись.

Я решил снова подняться в мастерскую, где погибла Катрин. Труп женщины уже унесли. На полу осталась лежать только мёртвая канарейка. Какая беззащитная маленькая птичка… Я поднял её тельце и погладил пальцем крылышки… В эту минуту в голове у меня родилось одно неожиданное суждение, которое следовало подкрепить опытным путём. Я вышел в коридор. Скорее! Дымоход от камина… Я тщательно осмотрел швы между кирпичами. Вот оно! Вытащив из кармана нож нашего семейного производства, я поковырял остриём самый светлый шов. Он сразу поддался. Глина была свежей! Я подошёл обратно к двери и посмотрел на пол. Так и есть! На паркете были царапины от дверного клина! Я понёсся вниз, на первый этаж. Оставалось только молится, что Мари-Анн ещё жива!

Самая большая печь уже была заполнена формами для обжига фарфора. Проход в неё уже начали закрывать кирпичной кладкой… Я кое-как пролез туда, выкрикивая имя девочки. Внутри никого не было, но моё ухо уловило чей-то голос, похожий на стон. Меня затрясло. Где же она? Неужели я ошибся?

Энциклопедия

Я вылез обратно и ещё раз осмотрел печь. По периметру её окружали четыре большие дровяные топки. Я бросился их открывать. Первая оказалась забита дровами, вторая тоже… Ах… Девочка сидела связанной в третьей топке! Печи не успели затопить, потому что я приказал вывести всех работников мануфактуры во двор! Разрезав верёвки, я помог Мари-Анн выбраться на волю.

Затем, весь перепачканный сажей и пылью, я в третий раз за день поднялся на последний этаж мануфактуры, где меня уже ждал Морис Фальконе. Предприняв все необходимые меры по аресту виновного, Морис заказал нам ужин, и мой желудок был ему за это безмерно благодарен. Я очень гордился тем, моя милая Анжелика, что он выдержал однодневный пост, но после всех пережитых сегодня чувств мне вдвойне было приятно откушать рябчиков в дружеской компании Фальконе.

– Как вы догадались кто убийца? – спросил меня мой гастрономический спаситель.

– Всё дело в том, что, работая над составлением энциклопедии, узнаёшь очень много любопытных фактов. Иногда достаточно одного кусочка слюды, чтобы сложилась вся мозаика. Когда я повторно поднялся в мастерскую, то спросил себя, почему вместе с Катрин погибла канарейка, ведь она же не могла отравиться ни красками, ни соком олеандра.

– Канарейка? Вас навела на решение этой загадки мёртвая канарейка?

– Да, видите в чём дело. В шахтах по добыче угля или металлов есть опасность отравиться угарным газом, поэтому шахтёры спускаются под землю с канарейками. Пока канарейки поют – опасности нет. А когда они, замолкая, падают мёртвыми на дно клетки, значит, срочно надо выходить из шахты, потому что есть риск отравиться.

– Получается, Катрин в мастерской угорела? Но у неё же был ключ, которым она заперлась изнутри? Почему она не вышла?

– Муж Катрин работал в шахтах, поэтому она действительно знала о канарейке. Женщина попыталась выйти, но не смогла, потому что снаружи убийца поставил клин, чтобы дверь не открылась. А чтобы угореть, достаточно всего трёх-четырёх минут…

– Погодите, но мы постоянно проверяем все дымоходы! Мы ведь топим каждый день!

– Правильно, поэтому убийца проделал отверстие в шве кладки дымохода, чтобы перекрыть тягу и чтобы угарный газ вместо трубы выходил в мастерскую. Затем он убрал перекрытие и залепил отверстие свежей глиной, а потом вернулся и вытащил из-под двери клин. Дело было сделано…

– Так кто же всё-таки убил художницу? И зачем?

– Её убил тот, кто лучше всех разбирался в работе каминов и печей. Её убил Жан. За то, что она носила его ребёнка и собиралась об этом рассказать. Видимо, когда Катрин оставалась работать по вечерам, он добился её силой, она забеременела… А поскольку по вине Жана у вас и раньше пропадали женщины, он испугался, что его преступления откроются.

– А почему тогда он не убил Катрин таким же образом, каким он избавлялся от других своих жертв?

– Женщина боялась и запиралась от него на ключ, а дома с животом уже оставаться не могла: там тиранил муж.

– А зачем Жану понадобилось убивать дочь Катрин?

– Она талантливая портретистка. Все печники носят на головах платки, чтобы их волосы не попадали на фарфор. А она видела Жана без платка и нарисовала его портрет, – я достал из кармана сюртука рисунки девушки и протянул их Фальконе. – Вот посмотрите, Морис. Конечно, это портрет углём, но вы видите, что на нём у Жана светлые волосы. Мастер Томас говорил, что однажды Катрин повторяла: «Он будет светлым…» Она имела в виду своего ребёнка, что у него могут быть русые волосы, в то время как Николя – бретонец с иссиня-чёрными волосами. Для неё это был позор… Вот откуда взялась легенда о Белом призраке. Вы же сами видели, что у Жана черные брови, но светло-русые волосы…

Фальконе продолжил рассматривать рисунки девушки и сказал:

– А у неё большой талант. Никогда ещё не видел, чтобы в шестнадцать лет так рисовали портреты.

– Морис, девушку зовут Мари-Анн Колло. Она осталась сиротой, почему бы вам не взять её в ученицы?..

Ах, моя милая Анжелика, мир – это большая нелепость! Но какая же это прекрасная нелепость! Вскоре мне удалось уговорить Фальконе оставить фарфоровые статуэтки и уехать в Санкт-Петербург для создания монументального памятника Петру Первому. Представьте себе, с кем он туда поехал? Он взял с собой сына и свою молодую ученицу. Именно Мари-Анн Колло вылепила голову русского императора. Говорят, что его глаза отражают безумие, свидетелем которого я невольно стал в тот день в Севрской фарфоровой мануфактуре…

Вы скажете, что я сам безумен, ведь уже который год я пишу вам письма в моей голове, моя милая сестра, в то время как ваше тело давно гниёт в могиле. Бросьте! Беспорядочность сердца влияет на ум, а в моём сердце порядок и всегда есть для вас место. Так что я не прощаюсь. До скорого свидания, мой милый друг!

Анkа Б. Троицкая.

Зуб даю

– Счастье не купишь…

– Да я просто хочу арендовать его на недельку.

Терри Пратчетт. Маскарад

Money, money, money

Always sunny

In the rich man’s world

Aha-a-a….

Песня наполнила собой автомобиль – она в очередной раз стала модной. Молодая женщина на пассажирском сидении убрала помаду в сумочку и осторожно провела языком по передним зубам.

– Жалость какая… – только начала она, обращаясь к человеку за рулём, как машина вдруг дёрнулась и резко свернула с дороги в цветущее рапсовое поле.

Водитель громко выругался, женщина взвизгнула, когда их подбросил небольшой земляной вал, но тут же захохотала. Было ясно, что им ничего не грозит. Они не врежутся в скалу и не упадут в пропасть. Проехав пару сотен ярдов, машина остановилась среди массы мелких цветов.

– С управлением не справился? – почти в истерике продолжала смеяться женщина.

– Это старьё никуда не годится. Что-то с рулём не так… Твою мать! – проворчал мужчина.

– Ну и на фиг мы на ней поехали? Что теперь делать?

– Телефон свой давай, мой разрядился. Позвоню в AA[3], нас на что-нибудь пересадят. Этой рухляди, скорее всего, уже конец. Хорошо, что мы на шоссе не остались… Лучше в поле, чем под грузовик.

Через пару минут человек опять принялся чертыхаться. У него появились проблемы со связью. Он вышел из машины, обошёл вокруг неё, подняв руку с телефоном над головой. Жёлтые соцветья доходили ему до пояса. Он крикнул женщине:

– А ты не сиди без дела. Заведи мотор, а то простудишься. Неизвестно, сколько ждать придётся. Скоро вечер. Женщина послушно перебралась на водительское сиденье и повернула ключ. А мужчина с телефоном над головой стал подниматься на возвышенность, которая скрывала узкую загородную дорогу.

Как только он исчез из виду, женщина откинулась на сидении, закрыла глаза и вздохнула. Аромат цветов был сладким. Со стороны дороги доносилось щёлканье скворца с высоких проводов. Скоро женщина снова услышала шелест стеблей и улыбнулась, не открывая глаз.

– Дозвонился? – спросила она, а подошедший распахнул дверцу и ударил по красивому лицу молотком.

Первый удар пришёлся по тому месту между нарисованными бровями, где недавно появилась морщинка. А молоток бил по лицу снова и снова, даже когда женщина была уже мертва, так и не успев закричать.

Через пять минут мужчина уже шёл вдоль дороги в сторону белого щита с названием фермы. Он держал в руке телефон, но никуда не звонил. Возле щита он выволок из кустов велосипед, оседлал его, швырнул молоток в заросли ежевики и покатил в сторону железной дороги. У него за спиной раздался мощный взрыв. Мужчина не оглянулся. Он знал, что в машине достаточно топлива, чтобы она горела долго и жарко.

* * *

Апрель – время бурного цветения. У меня на пыльцу аллергия, и ещё предстоят адские мучения, хотя ехать домой по просторам Хартфордшира приятно. Важно не поддаться соблазну и не открыть окно в машине.

Сегодня свободный вечер, так как с завтрашнего дня мы берёмся за новое дело. Я так надеялся, что это просто озорные подростки подожгли угнанную машину, но труп меняет всё…

А это что тут у нас?

Я притормаживаю, не доезжая до дома. Там у крыльца моя дочь висит на каком-то чучеле в чёрной куртке. Неужели это с ним она собирается знакомить нас в субботу? Мать его выгонит к чертям… Они, наконец, отлипают друг от друга, и он уходит по дороге в мою сторону. Я не двигаюсь, рассматривая его. Руки в карманах, походка пружинистая. Он смотрит под ноги, но, проходя мимо машины, слегка втягивает голову в плечи. Худощав, черные космы торчат во все стороны. На куртке какие-то железяки и цепи, но хоть нет этих жутких колец в ноздрях. Зато накрашен и побелен, как на Хэллоуин. Брови чёрные, круги вокруг глаз, линзы фиолетовые. Тьфу… Ну, что это за мужик? А Кейли тоже хороша… Не парочка, а группа Kiss.

Я оставляю машину в гараже и вхожу в дом. Сверху дочь уже гремит любимой музыкой Sonata Arctica. Поднимаюсь к ней и стучу в дверь. Она открывает и несколько раз подпрыгивает на месте. В руке у неё мобильный телефон.

– Папа… Папа… Папунь… Мне мой сладкий предложение сделал! Вот, смотри!

Она поднимает руку в чёрной сетчатой перчатке с растопыренными пальцами, на которой что-то блестит. Но прежде чем я успеваю разглядеть кольцо, она бросается мне на шею.

– Кейли… Да подожди ты. Взрослая тётка, а ведёшь себя как подросток!

– Мне надоедает весь день в строгом костюме клиентам улыбаться. И потом… Раз в неделю не повредит.

Нам приходится кричать до тех пор, пока она не выключает музыку. При близком рассмотрении кольцо выглядит настоящим и… довольно дорогим.

– Это он был только что у дверей? И где он работает? – спрашиваю я.

– В субботу всё узнаете. Мама в конце недели приедет, и тогда…

– Да… мама. А он может хоть грим смыть, прежде чем предстать перед ней?

– Обещаю, что уговорю.

Она скачет и кружится по комнате уже без музыки, повизгивая от счастья. Чёрные волосы захлёстывают лицо. Я поздравляю её и ухожу заказывать нам пиццу. Когда Лора в командировке, мы питаемся чем попало.

* * *

Как потушить горящую машину быстро, чтобы улики не успели полностью сгореть, но при этом не смешать их с тем, что при тушении используется? Никогда об этом не думал, но я не завидую моему криминалисту Ронни Лиаму Янгу. Он мне уже сутки в каждом сообщении ноет о том, как ему трудно. Той ночью старенький «Ниссан» тушили даже не пожарные, а сами фермеры, которым принадлежат поля. Позвонили в полицию, только когда почуяли запах жареной плоти. Но место преступления уже было изгажено пеной огнетушителей, залито водой из поливалки, затоптано резиновыми навозными сапогами. Я представляю себе, как Ронни Янг приехал туда и начал орать и бегать вокруг, отгоняя сельских зевак и ругая офицеров, которые недостаточно быстро натягивают ленточки. Он с двумя лаборантами провёл там весь день и, похоже, всю ночь. Ронни у нас недавно работает, но все говорят, что парень смышлёный, хоть и вредный.

Сегодня я собираю группу на брифинг, но наш криминалист опаздывает на полтора часа. Он даже не переоделся. Прямо в защитном костюме он вваливается в комнату, оставляя на полу комья глины. Рожа красная, мешки под близорукими кроличьими глазами от недосыпа. Давно не стриженые волосы, белые, почти как его спецкомбинезон, прилипли ко лбу. Он не седой. Он альбинос. Тридцати ещё нет, но сейчас от усталости он двигается по-стариковски. Я разрешаю ему отчитываться сидя и с чашкой кофе в грязных руках. Его рассказ краток, насколько это возможно. В нём нет ничего лишнего, и вопросов почти не возникает.

Заканчивает Ронни так:

– Тело я забрал, а в машине нам уже ничто не поможет. Привёз несколько проб, коврики и остатки номерных знаков.

– Так ты думаешь, это баба? Личность установить возможно? – спрашиваю я, просто чтобы что-то сказать. Я знаю ответ.

– Что смогу – сделаю.

Он снимает круглые очки и трёт переносицу. Следователь Дэвид Берч выпрямляется на стуле:

– А мобильника точно нет? Рон, ты вокруг хорошо искал?

– Мы всё поле не прочёсывали… Фермеры клянутся, что не находили.

– А другие личные вещи? Они были только в машине?

– Были. Одежда, обувь… А толку-то? На теле я ещё найду её ДНК, но любые другие… отпечатки и прочие следы уничтожены. Эти идиоты пытались на горящий металл воду лить! Хорошо, что одними ожогами отделались. Водород же от такого жара выделяется! Представляете реакцию? Всё разнесло!

Никто не представляет, но услышать от Ронни столь страстную речь – редкость. Мои ребята с усмешкой переглядываются.

– Ну, ладно… – вздыхаю я. – Откуда, говоришь, она приехала?

– Машина свернула в поле на скорости от сорока пяти до пятидесяти миль в час, двигаясь на север по Уолкерн, в одной целой двух десятых мили от фермы Блу Хилл.

– Спасибо. Ну, ребята, давайте работать. Нужно не только у фермеров показания взять, но и в ближайших населённых пунктах поспрашивать. Работаем на опознание. Особое внимание к возможным заявлениям о пропавших. Офицер Янг, отправляйся домой и выспись как следует. Это приказ. У нас есть пока чем заняться без тебя.

– Но…

– Никаких «но». Линда, отвези его, пожалуйста.

* * *

Мне следовало знать. Когда мы с Берчем вернулись в Уатфорд с места происшествия и вошли в центральное здание полиции, нас встретила офицер Линда Лейк и повела в «склеп», как мы прозвали патологоанатомическую лабораторию.

– Он буквально через пару часов опять прискакал. Говорит, что слишком много непонятностей, – оправдывается Линда на ходу.

– Например?

– Лаборанты составили ему список мусора на коврике «Ниссана». Помимо следов потерпевшей там было всё, что обычно можно найти под ногами водителя, кроме одного… Там была почерневшая от копоти фарфоровая крошка.

– И как Янг это объяснил? – спрашивает Берч.

– Сейчас сами увидите.

Мы входим в комнату с кафельными стенами и плиточным полом. Я и так собирался взглянуть на тело, но и Ронни уже горбится над чёрной фигурой на освещённом столе, пристально вглядываясь ей в лицо. При моем появлении он не прерывает этого «приятного» занятия. Я строго говорю ему:

– Янг, я тебе отдыхать велел.

– Я отдохнул, – отвечает он и нехотя отрывается от работы.

Я вижу, что он принял душ и стал похож на белого ягнёнка, но за очками уже не видно сумасшедшего кофеинового блеска.

– Ну и что ты нашёл в её лице?

– А его нет.

– Чего?

– Лица, – Ронни указывает на труп, – оно разбито, но не при аварии. По машине точного заключения нет, но вы видели то место. Разбиться там не обо что.

– Но это явный несчастный случай. Ты сам сначала говорил, что она была за рулём, потеряла контроль и…

– Я больше так не считаю. Дорога была сухая, и, хотя следы там здорово попорчены, я не нашёл осколков от разбитых фар и прочих следов аварии.

Я хмурюсь. Не нравится мне это. А Берч у дверей пожимает плечами.

– Дорога там узкая, быстро не погоняешь. Столкновение могло быть слабым, а она могла быть пьяной, ехала не пристегнувшись или с неисправной подушкой безопасности. Ударилась об руль и укатилась в поле, забыв про тормоза. А водитель другой машины сбежал с места аварии.

Ронни шагает к Берчу, берёт его за рукав и волочёт к столу. Берч бледнеет.

– Дэйв, ты когда-нибудь видел, чтобы об руль так разворотило Ос Зигоматикум и Максиллу?[4] Угадай, от чего машина загорелась?

– От сигареты? – Берч зажимает себе нос двумя пальцами, а Ронни хватает со стола прозрачный пакетик с какими-то чёрными бесформенными штучками.

– Исключено. Я уверен, что это остатки взрывного устройства. И потом, только с полным баком мог быть такой пожар.

Дэвид Берч вырывается и быстро выходит из комнаты. Я вмешиваюсь.

– А при чём тут фарфор?

– А ни при чём. Зубы выбиты при атаке, но на полу их ничтожно мало. Фарфоровые протезы, скорее всего.

Я задумываюсь на минуту.

– С полным баком, говоришь?

– Я попросил Линду проверить статистику. Из десяти последних похожих случаев ни один труп не подгорел так сильно. У этого же внутренности испеклись. Я с трудом собрал ДНК в области тазобедренного сустава и отправил на анализ. Больше у нас ничего нет, даже отпечатков пальцев. Дантистам показать нечего. А я, несмотря на новую цифровую 3D-программу, не смогу реконструировать черты лица.

Он брюзжит, как капризная старуха. Я оглядываюсь на Линду Лейк, и она кивает, поджав губы.

– Ну, хорошо. Получается, её убили до взрыва. А где орудие убийства? – спрашиваю я.

– На месте не было ничего, что бы мне захотелось забрать. Даже камня. Их с поля убирают, чтобы технику не портили. Я пока лишь могу с уверенностью сказать, что это был тупой металлический предмет. В машине особо не замахнёшься, поэтому искать надо мужчину или сильную женщину. Ещё я уверен, что взрыв был устроен, чтобы сжечь следы, а…

– А орудие убийства преступник унёс с собой, – заканчиваю я его мысль.

Подумав, я снова обращаюсь к офицеру Лейк.

– Линда, найди Берча и поезжайте назад. Проверьте камеры на ближайших бензоколонках. Чем чёрт не шутит…

– А что мы должны там искать? – спрашивает она. – Рон, ты же сказал, что даже за цвет машины не ручаешься.

А Ронни хмурит снежные брови и бурчит:

– «Ниссан Премьера», модель не позже девяносто шестого года. Тогда уже входил в моду серебристый цвет, но это не важно. Передний номерной знак сгорел, а на заднем остались первые «М» с двойкой. А у неё, – и он тыкает пальцем в сторону трупа, – в желудке не успел перевариться клубничный йогурт. Съела минут за десять до смерти, и я очень надеюсь, что она купила его в киоске на заправке. Проверьте внутренние камеры, если машину найдёте.

* * *

– Босс, он не уходит.

– Кто?

– Ну тот русский, который во всех новостях с утра…

Офицер Майкл Хабиб пробует произнести сложное имя и закатывает глаза.

– Я понял. А что ему тут надо? Его дело в Скотланд-Ярде.

– Он кричит, что мы нашли его жену.

– Вот как? Ну проводи его в комнату для заседаний. Я сейчас подойду.

Перед тем как выйти из кабинета, я сажусь перед компьютером и проглядываю сайты двух или трёх лондонских выпусков. Тексты примерно одинаковые, скупые на подробности, но достаточно отредактированные, чтобы вызвать интерес, сочувствие и злорадство одновременно.

«Сегодня известный российский инвестор господин Игорь Синегаров обратился за помощью в полицию Великобритании. Он сообщил, что ему не удалось установить местонахождение супруги, когда он вернулся из короткой поездки в Москву. Он уверяет, что её похитили ради выкупа, так как получил анонимное требование приготовить определённую сумму…»

Дальше идут осторожные предположения следователей и публичное обращение обеспокоенного мужа с мольбой не вредить здоровью жены.

Я увеличиваю фотографию на одном из сайтов. Ого! На снимке рядом с лощёным мужчиной в таксидо стоит такая же высокая блондинка с внешностью кинозвезды. Бесподобная улыбка. Она мне чем-то напоминает… Ну, конечно! Моё поколение восхищалась красоткой Джулией Робертс. Она и сейчас хороша. Только кроме улыбки у этой красавицы всё прочее не отличается от любой другой модели. Моя дочь Кейли говорит, что в наше время можно слепить… – она так и сказала «слепить» – любое лицо. Даже Джулию Робертс, если денег куры не клюют. А у этого парня явно нет проблем с деньгами.

Я направляюсь в комнату, где наш гость изо всех сил отказывается от казённого кофе. Я могу его понять и посылаю Хабиба за бутылкой минеральной воды. Сидящий передо мной человек сильно отличается от красавца на фотографии, но это он. На нём дорогой спортивный костюм. Он уже пару дней не брился, не спал и даже не ел. Но пил. Это я по запаху чую. Он уверяет меня, что как только узнал о погибшей в нашем графстве женщине, так решил сам приехать. Он беспокоится, что это может быть его жена, и тогда… жизнь для него кончена. На вопрос, откуда он узнал (ведь эта новость ещё не выходила за пределы местных газет и их сайтов), он отмахивается, мол, кто-то из знакомых прислал ссылку. А почему он так рвётся доказать, что найденная нами женщина – его супруга? Он отвечает:

– Сэр, меньше всего на свете я бы хотел, чтобы моя Светочка погибла такой ужасной смертью. Но если это не она, я буду продолжать надеяться… А если её больше нет, то пройдёт и неопределённость. Вместе с беспомощностью она просто убивает меня.

От самодовольной улыбки на фотографии не осталось и следа. Передо мной ссутулился на стуле мужчина чуть моложе меня. Он глубоко несчастен, сильно волнуется и с трудом сдерживается. Если бы с моей Лорой что-то случилось, я бы тоже не особо заботился о внешности.

– Мистер Синегаров, у вашей жены была своя машина?

– У нас их четыре, все так и стоят в гараже, кроме той, на которой я приехал из аэропорта.

– И ни у неё, ни у её знакомых не было «Ниссана Премьеры»?

– Ну, что вы… В такое старье она бы не села. Да и наши знакомые – тоже.

– Я действительно расследую смерть, но именно в такой машине погибла наша неизвестная – Джейн Доу[5].

– Это могла быть машина похитителя.

– Могла… – начинаю я, но тут открывается дверь и входит Ронни с бутылкой воды в руках.

– Босс, Хабиб сказал, что вы здесь. Вот… просил захватить.

Он без выражения смотрит на посетителя, а я рад, что Ронни пришёл так вовремя.

– Знакомьтесь. Это глава моей экспертной группы – Ронни Янг. Он лучше меня вам ответит, может ли наша потерпевшая быть вашей супругой. А это Игорь Синегаров. Ты наверняка слышал это имя.

– Здравствуйте, – Ронни ставит перед ним воду.

– Ронни? Роналд, стало быть?

– Нет. Мирон.

Наш гость делает глоток, разглядывая альбиноса, и вдруг обращается к нему на иностранном языке – на русском, скорее всего. Без того румяный парень ещё больше краснеет и отвечает по-английски. Он, оказывается, лучше воспитан.

– Да, из Сибири. Мне было четырнадцать лет.

Снова вопрос по-русски. А Рон, не моргнув, отвечает:

– Я, конечно, могу попробовать, но мне нужны её личные вещи и разрешение начальства.

Синегаров наконец вспоминает обо мне:

– Простите, мы оказались земляками. Полиция уже была у нас дома, но я очень прошу вас, помогите мне.

Я решаю воспользоваться таким случаем и вызываю Хабиба, чтобы тот проводил посетителя к выходу. Ронни стоит с кислой физиономией.

– Олигарх… – произносит он с презрением, когда мы остаёмся одни.

– Что поделаешь? А ты зачем меня искал?

– Берч принёс мне видеозапись. Они нашли старый «Ниссан» M204IWR на заправке всего в нескольких милях от места убийства. Водителя не разглядеть, он остался сидеть в машине. Жертва сама залила бак и расплатилась. Там же и прикупила снедь. Мне отправить туда кого-нибудь отпечатки пальцев собрать или не надо? Работы много, а толку может быть ноль. Сравнить-то не с чем.

– Конечно, отправь. Тем более, что теперь будет с чем сравнить. А она как выглядела?

– Ничего примечательного. Высокая, стройная, волосы под шарфом, тёмные очки. Там качество записи не очень…

– Светлана Синегарова тоже высокая и стройная. Я велю Майклу для тебя её фотографии распечатать. Поехали к Синегарову вместе.

* * *

Но в особняке Синегарова на западе Лондона уже потрудились горничные.

– Беда в том, что мы сюда только что переехали из Бристоля. Только сутки здесь вместе прожили. А убирают его каждый день. Вот её отдельная спальня с гардеробной и душевой. Она тут спит, когда я храплю.

Я оглядываюсь в пышной гардеробной, а перед самой дверью в огромную ванную Ронни ставит на пол рабочий саквояж и надевает на ботинки бахилы. На его груди приколот яркий фонарик, несмотря на солнечный день. Он оглядывается с пинцетом в руке.

– Это её расчёска?

– Да.

– Спасибо.

Ронни заклеивает в прозрачный конверт пару жёлтых волосин. Хозяин задумчиво наблюдает за ним, затем горестно вздыхает и оставляет нас. Ронни ждёт, пока тот отойдёт подальше и опускается на колени перед душевой кабиной.

– Так-то лучше, – бормочет он и тянет из сливного отверстия другой длинный волос. – У-у! Хелло, а это что?

Оказывается, его внимание привлёк лежавший тут же крохотный белый осколок, формой, размером и даже блеском похожий на кунжутное зёрнышко.

– Всякую дрянь подбираешь? – любопытствую я. – Кусок пластмассы, обмылок или сломанный ноготь?

Он подхватывает осколок пинцетом.

– Это нечто гораздо лучше… – Ронни встаёт на ноги, и я поражаюсь тому, как изменилось его лицо. – Босс, я как-то запомнил один старый урок – придавать мелочам больше значения, чем крупным вещам. Особенно если их происхождение не очевидно, – заявляет он, сверкнув очками.

Да он вовсе не такой уж и противный тип, а вполне красивый молодой человек. Чего не скажешь про растрёпу, за которого моя Кейли замуж собралась.

Запечатав непонятный предмет в пластиковый конверт, он так же выхватывает из стакана зубную щётку, разочарованно заглядывает в пустую мусорную корзинку и снимает отпечатки пальцев с особенно «обещающих» поверхностей. Всё это он везёт в лабораторию вместе с полотенцем, халатом и парой других тряпок четы Синегаровых.

* * *

Ронни ведёт свой фургон молча. Я вижу, что он думает о чем-то и полностью игнорирует мой вопрос. А ведь он в принципе отличный парень. Особенно, когда у него вот такая прямая спина и плотно сжаты губы. Почему моей Кейли такие не попадаются? Мне бы этого альбиноса в зятья, я всю жизнь за неё был бы спокоен.

Ронни тормозит так резко, что я чуть не возвращаю только что съеденный на обед гусиный паштет. Он сворачивает на обочину и глушит мотор.

– Ты сдурел? – ору я на него, сразу решив, что поторопился с высокой оценкой.

– Босс, у нас сегодня есть кинолог свободный? Мне нужна собака, а лучше – две.

Я вдруг догадываюсь, о чём он думает.

– С Синегарова уже были сняты подозрения в Метрополе. Я понимаю, ты не любишь олигархов, но… Он сам к нам пришёл.

– Я не люблю способ, которым становятся олигархами, а не их самих.

– По-твоему, такие люди все бесчестные и потенциальные преступники?

– Конечно нет, но я всегда придерживался своего принципа, что мир чёрно-белый. У кого-то в нём пятьдесят оттенков, но я их просто не вижу. Для меня зло абсолютно, оно черно. А вот белое абсолютным быть не может. Оно подпачкано нашими ошибками в разной степени. Можно отмыть.

– А если нельзя?

– Тогда оно чёрное… – Ронни проводит пятерней по густым волосам. – Уж очень он старался, но при полной уверенности, что мы ничего не найдём. Или найдём то, что ему нужно. И вот ещё что, босс… Боюсь, мне ещё предстоит встретиться с ним на его условиях. Нужно приготовиться.

Я гляжу на его белоснежную шевелюру и почему-то вспоминаю сериал «Благие знамения».

– Ронни, обвинить Синегарова будет очень трудно. Тебе понадобится мешок доказательств его вины.

– Или его непричастности. Это тоже важно. Синегаров умён. Я всё пытаюсь представить, как он мог организовать убийство жены, но не утверждаю, что он лично был в том поле. Завтра будут готовы экспертные результаты. Я хочу исключить как можно больше факторов.

– Сейчас позвоню, – я достаю телефон, – кого тебе дать в помощь?

– Нет, без меня придётся. Возьмите шмотки Синегаровых и пройдитесь от места взрыва по дороге в оба конца. Шанс невелик, но дождей ещё не было. Не улетел же убийца с того поля.

– А ты чем займёшься?

– Мне нужно кое-что проверить. Я уверен, что нашёл в душевой осколок фарфорового зуба. У нашей Джейн челюсть разбита в пыль. Если у этого осколка и у того крошева одни происхождение и состав, то доказать это будет несложно.

– Сначала расскажи мне, как он это сделал?

– Я… Я не знаю. Меня смущает, что до сих пор никто не потерял нашу Джейн Доу. Допустим, что она и есть Светлана. Но я уверен, что она не была похищена. Она ехала в той машине добровольно. Иначе она бы подняла тревогу на бензоколонке и не покупала бы спокойно йогурты. Фарфоровые улыбки простым людям, которые ездят на старых «Ниссанах», не по карману. Если окажется, что она побывала в том доме, то у вас будет много вопросов к олигарху. Ведь он переехал туда всего около недели назад. Он может себе позволить оплатить дорогие зубы, но именно эту улику убийца тщательно пытался уничтожить, когда разбивал лицо несчастной.

Хорош… У меня нет слов. Умница. Молодец. Синегаров хитёр, но моего альбиноса не проведёшь.

* * *

В пять утра одетый для утренней пробежки молодой беловолосый человек стоит возле новенького «Лексуса», на открытую дверцу которого небрежно опирается мужчина в модных чёрных очках. Нам их неслышно с этого расстояния, но они наверняка разговаривают по-русски. Этот разговор будет переведён на английский спустя два часа, и мы услышим следующее:

– Спасибо, но подвозить меня не нужно. Я здесь побегать, а не покататься.

– Как хочешь, но поговорить нам необходимо.

– Приходите в отдел. Я же всё подготовил к полудню.

– Слишком долго ждать, а говорить я хочу именно с тобой, а не с англиками.

– И поэтому вы меня выследили?

– Да, мне это стоило почти два куска. Видишь, Мирон, как ты мне важен?

– Для вас это не деньги.

– Ты прав. У меня много денег. Я готов заплатить столько, что тебе больше никогда не придётся им прислуживать.

– Что вы от меня хотите?

– Скажи мне, что тебе удалось узнать.

– Всё будет в отчёте и…

– Пацан, ты не выпендривайся передо мной. Я к тебе как к своему.

– Анализ ДНК, взятый с волос вашей жены и с тела погибшей, показали, что они принадлежат двум разным женщинам. Наша Джейн Доу не Светлана.

– Я ужасно рад… Если бы ты знал…

– Если только у вас не было двух жён.

– Что? Ну и шуточки у тебя, альбинос.

– Я не шучу.

Здесь между ними зависает пауза. Очень нехорошая, но прерывает её именно Ронни:

– Сколько стоят фарфоровые зубы для красивой молодой женщины, чтобы она только этим и выделялась из толпы одинаковых красоток?

Очередная пауза. Нам видно, как Синегаров отпускает дверцу и делает несколько медленных шагов в сторону, запрокидывая голову на сцепленные пальцы поднятых рук. Затем он оборачивается в сторону Ронни, а я шепчу Берчу, притихшему рядом со мной за оградой:

– Если даже Янг не просигналит, всё равно будь готов.

– Понял, босс.

У меня ужасно чешется нос от пыльцы. Только бы не чихнуть. А олигарх усмехается и разводит руками.

– За каждый зуб для Светланы я заплатил по четыреста долларов. А её дублёрше – обошлись винирами подешевле.

Ронни кивает.

– Это объясняет, почему фарфора было немного.

– Как ты это расплёл?

– Скажите, как звали ту женщину?

– Неважно. Пусть будет и впредь Джейн Доу. Она была немного похожа на Светку, остальное мы подправляли в Германии, в Швейцарии и даже в Нью-Йорке. Эта дурёха делала всё, что прикажешь. Даже попёрлась в ваше графство на «Ниссане» в гольф играть на ночь глядя. Тундра!

– Вы подложили мне зубную щётку и расчёску Светланы, а в душе волосы были не её. Кроме них и кусочка фарфора, ваша прислуга смыла все следы потерпевшей. Вы даже заменили её одежду. А как вам удалось побывать и в Москве и в Хартфордшире одновременно?

– С чего ты взял, что я тут у вас был?

– Собака по вашему запаху нашла молоток. Вы сами разрешили нам взять вашу майку из дома.

– Тут я прокололся… признаю. Но как доверить такое удовольствие кому-то другому? Люблю важные дела делать сам. Мирон, запомни, деньги всё могут. Если я захочу, у меня будет алиби в любом городе мира.

– А где же настоящая Светлана?

– А эту мерзавку ты даже с твоим талантом не найдёшь. Её уже год как нет.

– Я проверил старые новости. Между вами случился публичный скандал. Она «передумала» разводиться, именно когда вы оба исчезли на Карибах со вторым медовым месяцем. После него в семье был мир да лад. Вы убили её, чтобы не терять деньги при разводе?

– А ты и впрямь не глуп. Ну ничего, Мирон. В этом лесочке тебя тоже не скоро найдут. Зуб даю…

Янг уже стоит в той позе, по которой мы знаем – пора действовать. Он выигрывает пару секунд, удивив Синегарова почти акробатическим прыжком назад, в лавровые кусты. Синегаров выхватывает из-за пазухи пистолет с глушителем, я чихаю, но поднимает стаю каких-то птиц громкий выстрел. Это Берч стреляет в воздух. Я кричу в громкоговоритель про полицию и про «не двигаться». Но Синегаров лезет в машину и уезжает.

Ничего. Его уже ждут у всех ворот загородного парка.

* * *

Суббота. Я чуть не засыпаю в кресле… трудная неделя, но какой успех! Приятно. А личность несчастной убитой мы ещё установим. Я подскакиваю и смотрю на часы.

– Лора, дорогая, уже без пяти минут семь. Кейли никогда не опаздывает.

Слышу, как моя жена открывает и закрывает духовку, звенит вилками.

– А она сегодня гот или кто? – спрашивает она из кухни.

– Да вроде нормальная за ним поехала. В синем платье и без чёрной краски.

Дверной звонок длинно поёт, и Лора идёт со мной открывать, вытирая руки о кухонное полотенце.

– Ну давай посмотрим, что за счастливчик уводит от нас дочь.

На пороге стоит Кейли. Улыбка до ушей, в глазах волнение.

– Вот… без грима, как и обещала.

А рядом стоит и хлопает белобрысыми ресницами Ронни Лиам Янг собственной персоной. Без очков, но с теми же фиолетовыми линзами. «Ещё не известно, кто из них счастливчик», – думаю я и протягиваю ему руку.

– Лора, у нас есть шампанское?

Анна Тищенко.

Кровавый фарфор

Её искалечили, как и других. Кисти рук, изящная головка, ноги в кружевных чулках – всё было разбито, а потом бережно упаковано в розовую папиросную бумагу. И она всё ещё улыбалась. Ведь фарфоровые танцовщицы не умеют огорчаться. Мистер Лоу закрыл коробку и отправил её к двум другим в ящик стола.

– Уже третья за две недели, сэр. Много.

– Много, – согласился Лоу.

К своеобразной манере выражать мысли своего китайского слуги он давно привык. А вот получать с утренней почтой посылки с угрозами – не очень. Какие бы цели ни преследовал таинственный недоброжелатель, благими их не назовёшь. И Лоу собирался положить этому конец. Он взглянул на слугу.

– Ван, пригласи ко мне частного детектива. Мне удобно встретиться с ним уже сегодня. Надо выяснить, кто и с какой целью шлёт мне эти подарки.

– Почему не полиция?

– Полицию впутывать не станем. Только сплетен нам не хватало. К тому же я думаю… – Лоу в задумчивости забарабанил пальцами по столу. – Что это кто-то из членов семьи. И мне нужен человек умный, осторожный и с хорошими манерами. Чтобы сошёл за своего. Как ты понимаешь, Ван, это не про нашу британскую полицию.

* * *

Бенедикт Солт и сам не мог объяснить, почему он принял это приглашение. Обычно клиенты приходили к нему, а не наоборот. И когда он получил письмо, которое не подразумевало возможности отказа, первым его желанием было отправить его туда, где ему самое место – в мусорную корзину. Но любопытство пересилило. К нему обратился за помощью знаменитый Майкл Лоу, основатель и владелец фарфорового завода Law corporation, меценат и постоянный герой светской хроники. Любопытно будет взглянуть на этого светского льва в его логове.

После часа тряски по ухабистой сельской дороге он увидел красивый викторианский особняк с ухоженными клумбами и светлым фасадом. Но на всех окнах были ажурные, но решётки, а каменная ограда была необычно высокой. И вот сейчас Бен сидел на очень красивом и очень неудобном стуле, в кабинете, похожем на зал Британского музея. О коллекции уникального фарфора Майкла Лоу был наслышан весь мир, страдавший тяжёлой формой коллекционирования. Сам владелец охотно одалживал редкие экспонаты для выставок, но ни разу не поддался на просьбы что-то продать.

– А почему вы считаете, что эти посылки отправил кто-то из домашних?

Майкл улыбнулся, и улыбку эту Бен не назвал бы приятной. Вообще, он произвёл на Бена неоднозначное впечатление. Маленького роста, худощавый, он всё равно словно занимал много места в кабинете и буквально излучал энергию, а взгляд прожигал собеседника насквозь.

– Видите ли, мистер Солт, я уже немолодой человек. В своей жизни я добился всего, о чем люди мечтают. У меня процветающий бизнес, дети, жена, роскошный дом. Словом, я сделал всё, чтобы обзавестись завистниками и неблагодарными. Но уйду я, и что? Моё состояние и коллекцию растащат, а имя забудут. И я решил основать фонд имени себя для таких парней, каким я был когда-то. То есть умных и бедных. Но такой фонд требует солидных финансовых вливаний, таких денег нет даже у меня. И я хочу продать часть своей коллекции фарфора.

– Как отреагировали члены семьи?

– Вы пробовали когда-нибудь ткнуть палкой в клубок ядовитых змей?

– Обычно я провожу свой досуг менее экстравагантно. Лоу рассмеялся.

– Но я пошёл ещё дальше! Мой потенциальный покупатель, коллекционер Кичиро Сато побудет гостем в моем поместье, что окончательно взбесит моих родственников. Как и вы.

– Как и я?

– Да. Окажите мне честь, погостите у меня на выходных. Прекрасный воздух, сельские пейзажи, а мой повар просто волшебник. А ещё внушительный гонорар и возможность вычислить паршивую овцу в моем стаде.

* * *

Переодевшись к ужину, Бенедикт Солт был представлен хозяевам. Он мысленно составлял портреты. Миссис Лоу, Маргарет. Типичная меланхолическая женщина, сосредоточенная на своих мелких проблемах и здоровье. Дети выросли, работать ей никогда не приходилось, любовь к мужу уже прошла. Если она вообще была. Осень и скука. А именно скука заставляет нас искать чёрных кошек в тёмной комнате, где их нет. Стивен Лоу, старший сын и наследник. Симпатичный молодой человек, одетый с излишним изяществом, в полдень уже был слегка пьян. Бена приветствовал весёлым:

– А, мистер Солт! Вы тот самый стряпчий, которого папа позвал помочь избавиться от нашего наследства?

При этих словах девушка, сидевшая в кресле с книгой, болезненно скривилась. Пожалуй, она пошла в отца. Жёсткий, умный взгляд ледяных глаз, прямая осанка. Эмили Лоу могла бы продолжить бизнес и преумножить капиталы, но, как Бен был уже наслышан, увлеклась политическим направлением, эти капиталы презирающим.

– Семейное гнездо пополняется стервятниками, – пробормотала она, окинув Бена оценивающим взглядом с головы до ног. Видимо, оценка эта вышла крайне неудовлетворительной, поэтому она гордо тряхнула каштановыми кудрями и презрительно уставилась в книгу.

– А что, мистер Сато уже прибыл? – заинтересовался Стивен, поигрывая бокальчиком шерри. – Что ещё я упустил?

– Шансы на своё умственное развитие, – отрезала сестра.

Подали обед, за которым к их обществу и присоединился мистер Сато. Японец оказался очень колоритной фигурой. Он и сам напоминал фарфоровую статуэтку – гладко убранные назад волосы, будто черная эмаль, точёные скулы, галстук повязан так идеально, что казался ненастоящим. И неизменная полуулыбка на лице. Не вязались с этим кукольным образом только руки. Невероятно сильные и жёсткие, такие бывают у борцов. К сожалению, в столовой, где был сервирован стол, находился ещё и шкаф, где была выставлена гордость хозяина и Севрской мануфактуры – сервиз на двенадцать персон 1862 года, выполненный в технике pate-sur-pate. К нему мистер Сато и устремился всей душой, с пылом Ромео, приметившего на балконе Джульетту. Пока гость и хозяин двадцать минут обсуждали достоинства метода «паста на пасте», позволяющего добиться и фактуры, и прозрачных полутонов, никто не решался сесть за стол, а градус нелюбви к фарфору усиливался.

Мистер Лоу не преувеличил, когда сказал, что его повар сродни волшебнику. Некоторые блюда выглядели уж слишком фантастично. Десерт ядовито фиолетового цвета он лично только вежливо потыкал ложечкой, а Стивен и вовсе наградил этот кулинарный эксперимент неласковым эпитетом. А вот Сато, кажется, был всем доволен. Присутствия духа и конфуцианского спокойствия не утрачивал только слуга Ван, который мирно подавал блюда и никак не реагировал на едкие комментарии Эмили.

– Давно он у вас служит? – поинтересовался Бен у хозяина.

– Да лет десять, не меньше. Привёз его из Китая, вместе с лучшими экспонатами коллекции.

– Ну да, папа не видит разницы между людьми и своими куклами, – фыркнула Эмили.

– Некоторые произведения искусства прекраснее некоторых людей, – вмешался Сато.

Эмили посмотрела на него в замешательстве, но тут же нашлась:

– И прекраснее некоторых поступков. А вы знаете, мистер Сато, как мой отец собирал свою коллекцию? Как он изучал секреты производства?

– Было бы весьма интересно узнать, – Сато вежливо поклонился.

– А он в молодости путешествовал по Китаю и людей обманывал.

После такого замечания Эмили в столовой возникла пауза и явная необходимость пояснений. Вообще обстановка за столом была примерно следующая. Маргарет сидела с видом великомученицы, которой по недоразумению пришлось очутиться на римской оргии, Эмили с видом великого осуждения уставилась на отца, Стивен тоскливо поглядывал на графин с «Бордо». По сравнению с этой атмосферой и похороны сошли бы за развесёлую гулянку.

– Моя дочь имела в виду, что я дёшево покупал фарфор у местных и дорого продавал в Англии. Это и есть коммерция, милая.

– А какой у вас самый ценный экспонат? – попытался разрядить обстановку Бен.

Семейство проявило удивительное единодушие, издав долгий стон. Зато хозяин просиял.

– О нет, только не про эту чашку, – взмолилась Маргарет, – я эту историю сто двадцать раз слышала.

– А я двести, – приуныл Стивен.

Но было поздно.

– Когда мне было двадцать, я купил за гроши у нищего мальчишки чашку легендарного кровавого фарфора, – начал Майкл, – конечно, он не знал её стоимости.

– То есть обманул бедного ребёнка, который остался без родителей и средств к существованию, – встряла дочь.

Майкл совершенно не смутился. То ли бизнес закаляет сердце, то ли с годами у него выработался своеобразный отцовский иммунитет, но Бен и присутствующие узнали о знаменитом костяном фарфоре, выполненном по технологии «бычья кровь», гораздо больше, чем хотели бы. Даже Сато через двадцать минут заскучал. Но пожелал увидеть легендарную чашку стоимостью в несколько миллионов фунтов.

– А её никто не видел, – зевнул Стивен. – Папа всем про неё рассказывает, но никому не показывает.

– Вообще-то я давал её на выставки в Британский музей, фотографировался для прессы. Если бы мои дети хоть немного интересовались фамильным бизнесом… Впрочем, я похоронил эти надежды. Именно поэтому, мистер Сато, я и пригласил вас. Лучше жемчужины моей коллекции обретут хозяина, способного оценить их ценность.

– И красоту. Когда мы сможем обсудить дела? – вкрадчиво поинтересовался Сато.

Но Майкл предложил перенести осмотр коллекции на завтра. Остаток вечера играли в бильярд, беседовали, но как-то вяло. Над камином Бен заметил любопытную вещь. Обычно там размещают картину или на худой конец фотографии, но поскольку это был дом Лоу, то там красовалась коллекция стилетов с фарфоровыми рукоятями. Заметив интерес Бена, хозяин с удовольствием их продемонстрировал, отметив, что хоть вещицы и сувенирные, они сбалансированы и заточены, так что при желании можно кого-нибудь и убить.

– Скажите, а вам не жалко расставаться с этим? – Сато махнул рукой в сторону шкафа, полного фарфоровых сокровищ.

– Нет, – покачал головой Лоу. – Знаете, я в последнее время думал: мы всё время рвёмся вверх. Больше, лучше, дороже. Дома, машины, женщины. А это действительно нам надо или нам это только внушили?

Ван подал кофе, зажёг лампы. Майкл рано ушёл к себе, работал в кабинете, предоставив гостям развлекаться самостоятельно. Когда часы в гостиной пробили десять, слуга понёс ему чай. Потом попрощалась Маргарет, сославшись на плохое самочувствие. Она ещё за ужином выразительно пила какие-то капли, да так их и забыла на столе. Когда Бен обратил на это внимание Стивена, тот только рукой махнул: «Мама вечно больна, её лекарства по всему дому». От внимания Бена не укрылось, что спальни у супругов на разных этажах.

* * *

Наконец дом погрузился в сон. Как и всегда на новом месте, Бен долго не мог уснуть. Ещё раз навёл порядок на столе, хотя вещей почти не брал. Это у него было вроде маниакальной зависимости – он всегда помнил, в каком порядке оставлял вещи, в каком положении была расставлена мебель в комнате, которую он покидал. Типичный лондонский житель, в загородных домах он бывал не часто и в основном по рабочей необходимости, поэтому сейчас чувствовал себя некомфортно.

Ночь была беспокойной, он ворочался с боку на бок. Глухо стукнуло в окно, то ли ветка, то ли птица. Бен стряхнул с себя остатки сна, сел. Он понял, что его разбудило. Где-то в глубине дома раздался шум, потом тихий вскрик и следом быстрые шаги. Бен поспешно оделся, стараясь двигаться бесшумно, выглянул за дверь. Лампы в коридоре не горели, а единственное окно было почти полностью скрыто портьерой. Но даже при таком тусклом свете Бен мог поклясться, что у стены стоит человек. Стоит совершенно без движения. Бен шагнул назад, нашарил на стене выключатель, но этих нескольких секунд хватило, чтобы неизвестный сбежал вниз по лестнице. Бен вернулся к себе и долго не мог уснуть.

Пробуждение было не из приятных. Во-первых, в глаза бил ослепительный солнечный свет, не замутнённый лондонским смогом, во-вторых, часы на стене показывали пять утра, а Бен привык просыпаться несколько позже, а в-третьих, над постелью нависала мрачная физиономия Вана. Такое кого хочешь выбьет из колеи. А в-четвертых (и это было самое страшное) невозмутимый Ван был растерян. Если не сказать больше.

– Мой господин, – перешёл он сразу к делу. – Его убили.

* * *

Крови было немного, хотя жертве и перерезали горло. Помешало не по-летнему тёплое одеяло, которое теперь изрядно пропиталось ею. Тут же валялось и орудие убийства – один из стилетов со стены.

– Ван? Да очнитесь же. Что вы делали утром?

– Я, как всегда с утра, осмотрел окна и двери, всё заперто. В доме же ценные вещи. Потом принёс чай, как всегда, в пять утра. Он просит входить без стука. А тут… Как всегда, с молоком, не сильно горячий. Он так любит, – слуга говорил как заведённый, не отрывая взгляда, – и чашка, как он любит. А мистер Лоу мёртвый…

– Ничего не трогайте. Двери не открывайте. Никто не должен покидать дом до приезда полиции. Так, а это что?

Бен уже справился с замешательством. Нет, ему приходилось видеть и не такое. Но этот человек просил его о помощи. А он не успел, не защитил. Что ж, щит Фемиды в этот раз не сработал, но меч её обязан карать.

На постели лежала россыпь мелочи. Обычные пенсы, некоторые новенькие, другие потемнели от времени.

– Это? Наверное, господин уронил, – Ван никак не мог оторвать взгляд от мёртвого лица своего хозяина.

– Он имел привычку пересчитывать мелочь в постели?

– Нет, – китаец, наконец, немного ожил, взгляд его стал более осмысленным. – У него вообще никогда не было с собой мелочи. Бывало, даже у меня одалживал. Он же ничего маленького сам не покупал. Я, или экономка, или…

Голос у него сорвался. Бен кивнул. Он и так знал, что монетки оставил убийца. Они лежали поверх кровавого пятна. Осталось выяснить – зачем. Коробки с разбитыми фигурками можно было бы счесть жестокой, но неопасной выходкой, но теперь другое дело. В доме убийца и это кто-то из своих. По привычке, он внимательно осмотрел комнату. Порядок безупречный, ничего лишнего. Небольшой шкаф, столик бюро, на прикроватной тумбочке только часы, простой белый чайничек и красная чашка, искусно расписанная пионами. Полная ещё тёплого чая. Под кроватью что-то блеснуло. Бен поднял с пола небольшой аметист. Явно выпал из какого-то украшения. Ещё не зная, для чего это нужно, он опустил камень в карман. Да, так не следовало делать. Но Бенедикт Солт часто жертвовал правилами ради результата.

* * *

До приезда полиции не так много времени, а он хотел успеть поговорить с каждым лично. Эмили, как он и предполагал, восприняла новость сдержанно. От неё он не стал скрывать свою личность и цель визита. Девушка внимательно его выслушала, потом заметила:

– Папа был незаурядной личностью. У таких много врагов, это естественно.

– Это естественно, – согласился Бен. – Неестественно, когда враги в твоём собственном доме.

– Матери я сообщу сама. У неё слабое здоровье, надо её подготовить.

Бен подумал, что у Маргарет будет теперь ещё один повод для недомоганий. Что ж, с ней он увидится позже, а сейчас пора нанести визит японцу. Вот кто должен искренне скорбеть о смерти мистера Лоу – сделка с покупкой фарфоровых редкостей теперь, конечно, сорвалась. Сато в этот ранний час не спал, пил чай, листая позаимствованный в домашней библиотеке альбом с газетными вырезками. Он был полностью одет, ботинки тщательно вычищены. Весть о смерти хозяина дома действительно его огорчила.

– Как жаль, – задумчиво протянул он. – Возможно, мне удастся договориться с наследниками?

– Что ж, думаю, нам всем стоит собраться в гостиной и дождаться приезда полиции. А вы всегда так рано встаёте? – Бен окинул одобрительным взглядом безупречный костюм Сато.

– Да. Только в утренние часы можно сосредоточиться и подумать. Видите ли, днём слишком много посторонних звуков. Шум машин, звуки музыки, чужие голоса, чужие мысли. И своих мыслей тогда не остаётся.

В дверь постучали. Заглянул Ван, сделал знак Бену – мол, нужно поговорить наедине. Сато, правильно истолковав заминку слуги, деликатно вышел.

– Что случилось, Ван? – Бен подошёл к столу, полистал альбом.

Как много вырезок! И на всех мистер Лоу с удовольствием позирует со своими фарфоровыми сокровищами. Вот он на открытии выставки, демонстрирует танцовщицу Мейсенской мануфактуры, вот в Британском музее, держит в руках бесценную вазу династии Мин. Все его любимцы, он их не прятал их, он гордился ими и с удовольствием показывал.

– Я не знаю, возможно, это важно, – слуга помялся. – Чашка пропала.

– Какая чашка?

– Любимая чашка хозяина. Красненькая. С цветочками. Каждое утро из неё чай пил.

– Как?! Та самая бесценная чашка «Бычья кровь»? Взломан сейф? Где она хранилась?

– Да нигде, у него в комнате всегда стояла. Старенькая! Её мыть надо было по-особому, он все говорил: «Смотри, Ван, не разбей, я очень сильно её люблю».

Вернулись в спальню убитого. Так и есть – на тумбочке остался белый чайник, блюдце, но чашки и след простыл. Случайный посетитель спальни и внимания бы не обратил, но Бен считал, что любая деталь достойна внимания. Несущественных не бывает. Оставалось подтвердить свою догадку. Он вернулся в комнату Сато. Японца не было, и он беспрепятственно полистал альбом, пока не дошёл до нужной фотографии. Теперь он знал, что искать. Но пока не знал где. Захватив с собой альбом, он отправился нанести визит Стивену.

Комната молодого наследника крупнейшей британской фарфоровой фабрики была полной противоположностью его собственной. Казалось, там недавно взорвался небольшой склад боеприпасов. Со стула печально свисали брюки, галстук украшал каминную полку, а сам молодой Лоу похрапывал, нежно обнимая наполовину пустую бутылку виски. Стивен не реагировал ни на своё имя, ни когда Бен потряс его за плечо, зато моментально проснулся, стоило попытаться отнять у него бутылку.

– А это, кажется, ваше, – покончив с новостями, Бен протянул ему аметист, поглядывая на левую запонку Стивена. Одно из гнёзд пустовало.

– Спасибо! – обрадовалась жертва Бахуса. – А я всё думал, где я её потерял.

– У кровати, в которой был убит ваш отец.

Очень медленно, не сразу, до Стивена дошёл смысл слов. Лицо его приобрело салатный оттенок. В целом приятный, но несколько не свойственный для этой части тела.

– Но это не я! Клянусь!

– Но ведь вы были там. Утром.

– Нет! То есть да, я был, но вечером. Я проигрался в карты, хотел денег попросить, ну, выпил для храбрости. А он обозвал меня дегенератом и выгнал. А я потом с горя надрался. Словом, всё как и всегда. И он был живёхонький!

Бен посмотрел на него с сомнением.

– Так это вы вчера крались по коридору?

– Крался? Я? Да я врезался в дверь и чуть с лестницы не навернулся. Да вот Эмили хоть подтвердит, она меня видела.

– Вы встретили Эмили ночью в коридоре?

На лице Стивена отразилась целая гамма эмоций. Сначала это была растерянность, потом смущение, потом он затряс головой, сообщил, что был пьян, мог и обознаться. Может, Эмили, а может и Ван. Долго ли перепутать. Бен махнул рукой. Со слабой надеждой подсунул ему альбом с вырезками. Надежда немедленно умерла:

– Да у отца этих чашек тысячи, разве все упомнишь?

Значит, недостатка в членах семейства Лоу этой ночью в коридоре не было. Бен вернулся в свою комнату. Не складывалась картина, совершенно не складывалась. Эта мелочь на постели подсказывала совершенно другую причину убийства. Бен уже хотел сесть за стол и выпить воды, но рука, которой он взялся за спинку стула, замерла. Он совершенно точно помнил, что оставлял стул придвинутым к столу. Он самым внимательным образом осмотрел предметы на столе. Блокнот передвинут, да и стакан стоял немного левее. Он открыл пробку графина, принюхался. Вода изменила запах. Появились нотки спирта и чего-то ещё. Чего именно, выяснять опытным путём не хотелось.

Жажда немедленно прошла. Бен спустился вниз, в гостиную. Там всё общество было в сборе. Ван принёс чай, Эмили пыталась открыть шкаф и достать чашки, Бен бросился ей помогать.

– Позвольте я помогу? Эти не подойдут?

Он достал из шкафа миниатюрные чашки в виде женских башмачков. Приметил их ещё накануне и передвинул вперёд для своего эксперимента. Эмили рассеянно дёрнула плечом, Сато вежливо поблагодарил и взял, Маргарет никак не могла найти свои сердечные капли и чай не входил в число её желаний.

* * *

С чашкой чая в руке Бен прошёлся вдоль гостиной, разглядывая сервизы и статуэтки на полках. Словно коллекция мистера Лоу интересовала его больше его судьбы.

– А вы знали, – Бен взглянул на присутствовавших с лёгкой улыбкой, – что костяной фарфор при его невероятной тонкости ещё и очень прочный? Если бросить предмет посуды ножкой вниз, он не разобьётся?

Он взял с полки блюдце, где вдоль края лениво скользил зеленоватый дракон, приподнял над столешницей и осторожно бросил. Блюдце с лёгким стуком встретилось со столешницей и осталось невредимым. Бен следил за тем, как изменились лица присутствующих. Сато изобразил вежливый интерес, Эмили явно возмущена – такой непрактичный и опасный поступок, Стивен просиял, как ребёнок, которому показали занятный фокус.

– Пожалуй, я был слишком осторожен, – беспечно улыбнулся Бен, взяв в руки алую чашку, украшенную цветами лотоса, – можно и посильнее размахнуться…

– Mei dan er![6] – завопил Сато, бросаясь вперёд.

– Что и требовалось доказать, – Бен осторожно поставил чашку на место. – Не беспокойтесь, я знаю ей цену. Не плохо придумано, через полчаса в доме начнёт обыск полиция, и вы спрятали её у всех на виду. Семья Майкла Лоу так мало интересовалась делом его жизни, что ещё долго ходили бы мимо, совершенно не узнавая легендарный кровавый фарфор. Мистер Сато… А вообще представьтесь. Любопытно, я примерно знаю вашу биографию, но не знаю вашего имени.

Коллекционер угрюмо молчал.

– Что вы китаец, а не японец, я понял почти сразу. Японец, который, входя в дом не снимет обуви? Японец, которого не смущает предложение пить из чашки в виде башмака? А ваш английский язык?

– Чем же он не хорош? – китаец совершенно овладел собой, манеры его изменились. Куда делась его полуулыбка и застенчивый взгляд! Сейчас перед ними сидел сильный и жёсткий человек. – Меня зовут Вэйдун. Вы всё равно теперь узнаете.

– Английский? Напротив, слишком хорош. Вы говорите как человек, в совершенстве выучивший иностранный язык. Он у вас слишком правильный. И хотя ваш словарный запас огромен, просторечных оборотов вы не знаете. Помните, как вчера мистер Лоу выразил своё впечатление от дегустации нового авторского десерта?

– Это то сиреневое фуфло, которое нам подсунули вместо приличного пирога? – живо отозвался Стивен. – Так я и вчера сказал вам и мистеру Сато… Э-э-э… Или как его там на самом деле. Фигня полная.

– И я с вами согласился, – Бен не сдержал улыбки. – А вот мистер Сато сказал, что вы правы – десерт просто божественный. Потому что абсолютно вас не понял. Вэйдун, вы ведь тот самый нищий ребёнок, у которого Майкл Лоу купил бесценную чашку за гроши? А сейчас вы приехали в Англию, чтобы отомстить и вернуть то, что считаете своим. Вы проделали длинный путь. А какой изящный ход с посылками разбитых статуэток! Напугали мистера Лоу, а потом предложили свою кандидатуру в качестве решения проблемы.

– Потому что это и есть по праву моё. Майкл Лоу обманом выманил у меня ценную вещь. И был за это наказан. Я проделал этот, как вы заметили, длинный путь ради справедливости. Я даже деньги вернул, ровно ту сумму, которую когда-то заплатили мне.

– А меня убить пытались тоже ради справедливости? Подмешали мне какое-то лекарство миссис Лоу? Раздобыть его никакой сложности – по всему дому разбросаны. Не отпирайтесь, я же передам содержимое графина из моей спальни на анализ.

– Так вот куда делось лекарство! – всплеснула руками Эмили. – Я вчера искала его по всему дому, мама никак не могла уснуть. Но свет в коридоре почему-то не горел, потом на лестнице меня едва не сбило с ног какое-то пьяное чудовище…

– Это был я! – гордо уточнил Стивен.

– Что в малых дозах лекарство, в больших яд, – Вэйдун хмуро взглянул на Бена. – А вы, мистер Солт, стояли на пути справедливости. Не нужно было вмешиваться. Это не ваша война.

– Подожди, – Стивен нахмурил брови, как делал всегда, когда чего-то не понимал. – Выходит, мой папаша кинул тебя, когда ты маленьким был?

Вэйдун кивнул.

– Майкл Лоу был хвастлив. Если бы он не фотографировался со своими трофеями, я бы никогда не узнал, что моя фамильная вещь, доставшаяся мне от предков, хранится у него. Он ещё и хвастался тем, как её раздобыл.

– Увы, – подтвердил его догадку Бен. – Все наши поступки как семена, рано или поздно дают всходы. Когда-то Майкл Лоу посадил семена ненависти, обманув ребёнка, теперь вы, мистер Вэйдун, сделали свой выбор.

Бен обернулся к притихшей семье Лоу.

– Мой вам совет – продайте эту коллекцию. Этот фарфор действительно кровавый и вовсе не из-за технологии его производства. Он не принёс счастья своему владельцу, не принесёт и вам.

Марина Харлова.

Час волка

Гигантская сосулька перегораживала Наталье дорогу. Внутри ледяного панциря она разглядела тело женщины. Почувствовав дурноту, Наталья полезла в сумку за валидолом. За спиной послышалось шарканье. Она обернулась. Неподвижные глаза с точками зрачков, оскал жёлтых мелких зубов… «Убийца!» – поняла Наталья меркнущим сознанием и свалилась в обморок.

Дмитрий Болотов вернулся с утренней пробежки, накормил кота, сварил кофе и щедро сдобрил его сгущённым молоком. Нельсон старательно вылизывался на своей лежанке. Дмитрий всю жизнь мечтал завести собаку, а пришлось приютить бездомного котёнка с повреждённым левым глазом. Но Дмитрий об этом не жалел: кот у него самостоятельный, а собаку надо регулярно выгуливать. С его-то профессией… Глаз со временем вылечили, но кличка в честь английского лорда к коту уже приклеилась.

Зазвонил телефон.

– У нас труп, – доложил дежурный по ГУВД. – Валеева выехала на место.

«Окей, Гульнара Рафиковна ничего не упустит», – подумал Дима и полез в душ. Чего он не переносил, так это запаха собственного пота. А ещё он никогда не ругался вслух матом, потому что матерящийся заика выглядит смешно.

Когда Болотов приехал на улицу Строителей, труп уже увезли в морг, но Валеева показала фотографии.

В прошлом году на центральной аллее парка городские власти поставили несколько арок, которые летом радовали посетителей оплёткой из вьющихся растений и цветов. На одной из них висел причудливый леденец, если можно так сказать про бедняжку, скованную льдом. Свет жёлтого фонаря пробивался сквозь ледяную плёнку, окружающую тело, и Дима почему-то подумал о мухе, попавшей в плен янтарной смолы.

– Никаких следов не обнаружено, – поделилась информацией начальница. – Ты же видишь, что творится.

Да уж. После ночного дождя дороги и тротуары представляли собой сплошной каток. Вот тебе и январь. Погода совсем сошла с ума.

– Сейчас хоть ходить можно, – продолжила начальница. – После осмотра места дворнику разрешили песок разбросать. Ренат вместе с участковым ведёт сейчас поквартирный обход в поисках свидетелей.

В их слаженном трио майор Валеева, сорокалетняя грузная тётка, решала организационные и правовые вопросы, вчерашний студент юрфака Дмитрий генерировал версии, почти пенсионер Ренат был рабочей лошадкой.

Болотов окинул взглядом пятиэтажки, окружающие парк с трёх сторон. Рутины много. И не факт, что свидетель найдётся. Тем более, что вдоль домов на газонах растут деревья. И хотя зимой их кроны не такие густые, как летом, однако обзор из окон они затрудняют. С четвёртой стороны к парку прилегали задворки Дворца культуры. Одним словом, место уединённое, малолюдное, особенно такой ночью, как сегодняшняя.

– Что показали камеры?

– А нет камер, – в голосе Валеевой сквозила досада.

– Как так?

– Район-то старый, вот власти и экономят. Но есть три камеры на ДК: одна на центральном входе, две на служебных. К сожалению, они ориентированы исключительно на вход-выход.

Дима переключил внимание на зевак, толпящихся за лентой ограждения. Несмотря на неприятную погоду, любопытных скопилось достаточно. Может быть, злодей вернулся на место преступления, чтобы оценить произведённый им эффект? Но кто он – мужчина или женщина? Почерк вроде мужской, уж очень прямолинейный, да и сил надо много, чтобы такое провернуть. Впрочем, это может быть и самоубийство. Неразделённая любовь?

Болотов выделил в толпе ничем не примечательные личности и «просканировал» их на предмет кровожадности. Взгляд ни за кого не зацепился. Сфотографировал зевак на смартфон: «Потом ещё раз посмотрю».

В служебном «Рафике» он изучил протоколы предварительного допроса Глеба Куприянова и Натальи Шишиной.

Глеб, 28 лет. Работает дворником. Не женат. Мать умерла. Отца не помнит. Проживает в однокомнатной квартире. Обнаружил труп и стоящую около него Наталью, когда пришёл в парк присыпать дорожки от гололёда. Он и вызвал полицию.

Наталья, 37 лет. Работает поварихой в школьной столовой, поэтому из дома выходит рано. Разведена, двое детей школьного возраста. Проживает в двухкомнатной квартире вместе с матерью.

С фигурантов взяли подписки о невыезде и отпустили.

Зеваки разошлись.

Поглаживая себя по короткостриженой голове, Болотов лениво наблюдал из «Рафика», как полицейский, обходя периметр, снимает ленту ограждения. Стоп! Дима выскочил из машины и присел на корточки возле предмета, мимо которого только что прошёл служивый. На земле ярким пятном выделялось перо нежно-розового цвета. Такие перья не оставляют городские пернатые. Тогда откуда оно здесь взялось? Что за птицу просмотрел Дима среди зевак?

Взглянул на фото. Вот! Фифа в короткой норковой шубке-разлетайке. Но кто она такая? Поди теперь узнай! С досады очень хотелось послать кого-нибудь к чёртовой бабушке, да покрепче, но Дима никогда не ругался матом вслух.

Днём в полицию поступило заявление от гражданки Ильиной Марии Фёдоровны о пропаже дочери Анастасии. Провели опознание, и личность повешенной стала известна.

А вскоре оперативники получили заключение патологоанатома. Жертву сначала в районе 12 часов ночи задушили, потом около 3 часов утра повесили. Зачем преступнику надо было так рисковать? Наслушался сказок про «час волка»[7] или кому-то оставил послание?

Анастасия Ильина была примой, теперь уже бывшей, театрального кружка при Дворце культуры. Из афиши на сайте ДК Болотов узнал, что на днях состоится премьера спектакля, посвящённого творчеству Александра Вертинского.

В одном из эпизодов на сцене появилась актриса с розовым боа на шее и оставила на подмостках несколько перьев, которые легко слетали с китайской подделки при каждом взмахе руки актрисы. Это была Злата Мухина. Пепельного цвета волосы, глаза с поволокой. Где-то подобную красоту Дима уже видел. Но где? Кого Мухина напоминает ему своей внешностью?

После спектакля Болотов убедился, что у Златы та самая шубка-разлетайка. Зная, что его нос с горбинкой произведёт на девушку впечатление, он навязал ей своё знакомство и проводил до дома. Жила она на улице Строителей, но в противоположном от парка направлении. Дима раскрыл своё инкогнито, и Злата не стала отрицать, что стояла в толпе зевак в тот день. Она накануне забыла в ДК свой телефон и пришла пораньше, чтобы его забрать. А тут такое творится… Какие у неё были отношения с Ильиной? Да никакие! Каждая сама по себе. Но бедняжку жалко. Такая жуткая смерть!

Экспертиза показала полное совпадение перьев с места преступления и со сцены, а на телефоне Мухиной были только входящие звонки.

Попав к дворнику Куприянову в квартиру, Болотов был озадачен обилием чайных сервизов, заполнявших полки полированной стенки ещё советских времён.

– К-коллекционируете сервизы, Глеб П-петрович? – поинтересовался Болотов у хозяина и округлым движением показал на посуду.

– От матери осталось. В девяностые на фабрике вместо зарплаты выдавали.

Из-за странной манеры Куприянова говорить, почти не разжимая зубов, Дмитрий с трудом понимал его.

– А это? – Болотов вертел в руках статуэтку обнажённой женской фигуры из белого глазурованного фарфора. На цоколе клеймо из синих перекрещенных мечей. Антикварный фарфор. Однако! – Тоже выдали в к-качестве зарплаты?

– Нет. Это бартер.

Услышав давно забытое слово, Дмитрий удивлённо приподнял брови: «Посмотрите, как интересно! Оказывается, у нашего дворника богатый словарный запас!»

– На что вы её обменяли? У к-кого? Г-где?

Болотов в упор посмотрел на хозяина. Тот сидел, уставившись в одну точку и крепко сжав руки-лопаты коленями. Ну и лицо у него: немигающие серые глаза с точечными зрачками и рот с жёлтыми зубами в застывшей улыбке. Пренеприятнейший тип!

– У соседки.

– Что з-за соседка?

– Жила тут в подъезде одна бабка. Татьяна Витальевна Биркина. Я рыбу ей приносил. Очень она любила рыбку-то поесть…

Из-за длинной фразы, произнесённой монотонным голосом, у Дмитрия заломило виски.

– Ж-жила? Она, что же, умерла?

– Ну да. Старая была. Фронтовичка.

– А п-причём здесь статуэтка?

– Так бабка мне её вместо денег дала.

– У неё не было д-денег, чтобы расплатиться за рыбу?

– Я с неё денег не брал, мне своих хватает.

– З-зачем же она вам статуэтку отдала?

– Не знаю…

– И вы не отказались?

– Я её не просил. Она сама. Вещь красивая. Мне нравится…

Болотов сфотографировал статуэтку со всех сторон. Она действительно притягивала взгляд – не поспоришь.

Когда на планёрке у Валеевой Болотов доложил о результатах своей беседы с фигурантом, Равиль вспомнил, что во время первичного обхода пятиэтажек в поисках свидетеля он попал в квартиру ещё одного сумасшедшего коллекционера – фаната Владимира Высоцкого, некоего Ахмета Файзуллина. У него не квартира, а музей известного советского барда.

– Кстати, – Равиль порылся у себя в блокноте. – Файзуллин работает мясником на рынке, 53 года, живёт один.

– Фанат Высоцкого, говоришь…

Дмитрий понял, кого ему напоминала Мухина. Он загуглил портрет одной известной в прошлом веке актрисы и вывел его на экран. Потом подошёл к стенду, на котором были визуализированы все выявленные обстоятельства убийства Ильиной, снял фотографию Мухиной, расположил её рядом с портретом, и все увидели очень близкое сходство обеих женщин.

Вечером Дмитрий сначала накормил кота консервами, вычистил лоток, потом занялся собой. Он поужинал и простимулировал уставший мозг банкой сгущёнки, которую медленно смаковал маленькими глоточками, пока Нельсон устраивался у него на коленях.

Дмитрий положил перед собой схему, начатую им ещё в первый день расследования и постепенно наполнившуюся изображениями Нельсона в разнообразных позах и с разными выражениями на морде. Вот Шишина с круглыми от ужаса глазами, вот Куприянов с метлой, вот Мухина с боа на шее, а вот и два новых персонажа – Файзуллин с гитарой и Биркина с автоматом. Пока их всех объединяют только два момента: во-первых, то, что они стали интересны оперативникам в связи с убийством Ильиной – кот под аркой в центре, во-вторых, все они, кроме Ильиной и Мухиной, живут в одной и той же пятиэтажке около парка. Дмитрий соединил силуэты котов на схеме линиями одним способом, другим, третьим… Каждый раз возникали пустоты, которые он заполнял вопросительными знаками. И вопросов оказалось больше, чем ответов, но хотя бы стало понятно, куда двигаться дальше.

Файзуллин произвёл на Болотова сложное впечатление. Ростом с Дмитрия. Несмотря на возраст, с узким как лезвие станом. С ярко выраженными восточными чертами лица. Казалось бы, красивый мужик, но… Слишком быстроглазый. И на каждом слове «Иншалла». Короче, хитрый и скользкий, как куски мяса, на которые он разделывает туши. В ночь убийства ночевал у напарника по цеху Руслана: праздновали день рождения Владимира Семёновича Высоцкого. Руслан тут же алиби Файзуллина подтвердил.

Покинув территорию рынка, Болотов наведался в ДК. Никто из членов труппы и работников учреждения культуры Файзуллина не опознал.

Пусто! Сыщик мысленно выстроил замысловатую словесную конструкцию, но вслух ничего не сказал, потому что никогда не ругался матом.

Воскресным днём Дмитрий скользил по лыжне, энергично работая палками. Сегодня ему не давал покоя один момент: патологоанатом обнаружил у Ильиной на среднем пальце правой руки след от укола.

«Уколола швейной иглой», – пояснила мать девушки. Сама Мария Фёдоровна этот момент не видела, поскольку была на кухне. Услышав громкое «Ой!», она заглянула в комнату: Настя сидела на диване и сосала палец. На коленях дочери лежал чулок, а на столе швейные принадлежности. Больше ничего не заметила. Ну, разве что на диване рядом с дочкой лежал букет в яркой обёртке. Мария Фёдоровна поставила его в вазу, потом приняла таблетку снотворного и до утра не просыпалась. Когда на следующий день Настя проигнорировала все её звонки и не вернулась домой, Мария Фёдоровна забила тревогу. «И да, вот ещё что, – зазвучал в Диминой голове голос старушки. – Пудель Рудик куда-то запропастился. Серенький такой. Настенька всегда выгуливала его на ночь».

Болотов выехал на край глубокого оврага. Лыжня наискосок спускалась со склона на дно и дальше уходила в сторону Камы. Он решил передохнуть. Метрах в пятистах позади него двигался кто-то ещё. Чтобы не мешать, Дима отступил в сторону на пару шагов и снова задумался.

Что если среди цветов Настя обнаружила карточку, которую туда спрятал поклонник? И в этой карточке была закреплена отравленная игла? Да нет, бред какой-то! В таком случае в крови Ильиной этот яд обнаружили бы. Хотя яды бывают разные… Тут картинка неожиданно перевернулась, и Дмитрий кубарем покатился вниз, рассыпая искры из глаз и теряя лыжные палки.

Ночью на груду рыхлого снега набрёл голодный бродячий пёс. Он разгрёб лапами лунку и ухватил зубами вкусно пахнущую мясом плоть.

Болотов очнулся от боли и резко дёрнул рукой, в которую вцепилось какое-то рычащее существо. «Волк!» – ударило в голову. Отпускать добычу зверь не спешил, и несколько минут Дима потратил на то, чтобы вырваться из вонючей пасти. Наконец оглушённый ударом пёс отбежал в сторону и стал ждать, что будет дальше.

Было темно. Над головой шумели сосны.

Дима прислушался к своему телу. В затылке сидела тупая боль. Правое колено распухло и не сгибалось.

И телефон разрядился.

Склон, на который ему предстояло забраться, был вершиной вровень с макушками сосен. Как его преодолеть без палок, с порванной связкой и головой, в которой поселилась карусель?

Преодолел. Не с первого раза и не со второго, но куда ж деваться?

Уже дома, сидя в кресле с намотанным на повреждённое колено эластичным бинтом, кружкой исходящего паром «фервекса» и мурчащим Нельсоном на плече, Дмитрий вспомнил, какая мысль у него блеснула перед тем, как мощным ударом в спину его столкнули в овраг. Отравленная игла в букете! Он тут же позвонил Равилю и попросил ещё раз навестить мать Ильиной.

Кстати о толчке в спину. Его ударили будто лопатой. Лопатой… Что-то вертелось у Дмитрия в уме… Ну конечно! Именно о лопате он подумал, когда беседовал с дворником Куприяновым и обратил внимание на его кисти, непропорционально большие по сравнению с низким ростом и короткими ногами. Надо выяснить, где он был вчера, когда Дмитрий летел в овраг вверх тормашками. Пришлось ещё раз беспокоить Равиля.

К вечеру понедельника коллега установил, что в букете, бережно хранимом матерью Ильиной, ничего не обнаружено, а у Куприянова на момент прогулки Димы по лесу алиби. Он в это время рыбачил с другими любителями подлёдного лова на Каме.

В схему сыщик добавил кота с рыбой в лапах.

Пока Болотов несколько дней восстанавливался после травмы, настойчивые поиски свидетелей привели Равиля к маргиналу, который в ночь убийства Ильиной вылез из подвала справить нужду и видел, как какой-то хмырь заталкивал в машину девушку, выгуливающую собаку. Про то, что пуделя он потом поймал и съел с бездомными приятелями, маргинал умолчал. Самое ценное в его свидетельстве было то, что он запомнил номер машины. В ГИБДД сообщили, что эта машина числится в угоне. Заявитель – Файзуллин А. Бинго? Вовсе нет. Дата заявления – за день до убийства.

Куприянов, Мухина, Файзуллин… Все подозреваемые отвалились, словно спелые груши с плодового дерева. И версия с отравленной иглой не подтвердилась… Кстати, а что у нас с Т. В. Биркиной?

Так… Татьяна Витальевна Биркина, 1926 года рождения, ветеран ВОВ, ранена в боях за Потсдам в апреле 45-го, комиссована. Статуэтка с клеймом, видимо, её военный трофей. Знаменитый немецкий мейсенский фарфор, автор Роберт Ульманн, на аукционе можно продать за полторы тысячи евро. Не хило. Куприянов явно не подозревает, каким обладает богатством. А сама-то старушка знала об этом?

В беседе с соцработником Руфиной Сысоевой, которая помогала Биркиной последние два года, Болотов выяснил, что старушка была очень слаба, из дома не выходила, но интерес к жизни не теряла, особенно к жизни других людей. Поэтому большую часть времени проводила у окна с биноклем в руках. Умерла во сне. «Почитай, сразу же после того страшного убийства, помните? Когда артистку-то в парке повесили. Татьяна Витальевна сильно переживала по этому поводу. Расхворалась. И через неделю померла. Статуэтка? Была такая. Она её дворнику подарила. Да… С войны привезла. Рассказывала, что в каком-то брошенном поместье квартировали там, в Германии-то. И на комоде, мол, она стояла. Целёхонькая, только в пыли вся. Ага… Ну, Татьяна Витальевна в вещмешок-то её и сунула, на память как бы. Да…»

Интересно, почему это старушка так распереживалась по поводу Ильиной, с которой не была даже знакома? Дмитрий пририсовал на схеме коту, символизирующему Биркину, бинокль. Может быть, она стала свидетелем подвешивания тела Ильиной к арке?

Дмитрий взялся за телефон.

– Руфина, а к-когда Биркина передала К-куприянову фигурку: до или после убийства?

– После.

Почувствовала, что умирает, и решила отблагодарить? Но почему не деньгами? Это было бы гораздо логичнее. Где Куприянов и где аукцион, на котором можно продать статуэтку? Что-то не сходится.

– Скажите, а ваша подопечная боялась к-кого-нибудь?

– Да с чего бы, мил человек? Она ведь на фронте была. Через такие страсти прошла, ой, что ты… Хотя… врать не буду, не знаю. Может, и боялась кого, но мне об этом ни разу не обмолвилась.

Пришло сообщение об исчезновении Мухиной. Она перестала отвечать на телефонные звонки. Квартиру актрисы вскрыли, но в ней никого не обнаружили. Похищение? Убийство?

Колдуя над своей схемой, Болотов задумался: «Во время беседы на рынке Файзуллин, глядя на фотографию Мухиной, даже не заметил, что она как две капли воды похожа на Марину Влади – возлюбленную Высоцкого. По словам Равиля, в квартире Файзуллина на стенах висит штук пять портретов знаменитой француженки. Странно! Не означает ли это, что Файзуллину есть что скрывать и его напарник Руслан ввёл нас насчёт алиби в ночь на 25 января в заблуждение? Надо познакомить этого Руслана с уголовным кодексом».

Узнав, что за дачу заведомо ложных показаний его ждут в лучшем случае два года исправительных работ, а в худшем удовольствие быть подвешенным на мясной крюк лично товарищем оперуполномоченным Болотовым, Руслан разговорился.

Ахмет-ага[8] – богатый человек и щедро заплатил за ложное алиби. На самом деле в ту ночь Руслан спокойно спал в своей постели, а чем в это время занимался уважаемый Ахмет, Руслан понятия не имеет.

Попросив Равиля выяснить, не подкупил ли мясник и сотрудника ГИБДД насчёт даты угона автомобиля, Болотов поехал к Файзуллину домой. Дверь хозяин не открыл, а соседка, выглянув на шум, сообщила, что видела в окно, как Ахмет с рюкзаком за плечами ушёл в сторону Камы.

Приехав на берег реки, Дмитрий рассмотрел в наступающих сумерках чёрную одинокую фигуру, идущую по льду в сторону заброшенной деревеньки на противоположном берегу. Болотов прикинул расстояние, доложил обстановку Валеевой и поехал через Каму по мосту, рассчитывая появиться в деревне одновременно с путником.

Оставив машину на дороге и прячась за деревьями, Дмитрий побежал к чернеющим невдалеке домам. Снег был достаточно слежавшимся, и Болотов двигался быстро. Однако державшийся настороже Файзуллин заметил его и рванул вдоль берега на конец деревни: там начинался подъём. Оказавшись выше оперативника, Ахмет получал преимущество.

– Стой! Стрелять буду!

Болотов прицелился, выстрелил и промахнулся. Ещё выстрел. Файзуллин упал на колени и вдруг… исчез. Не успев осознать странное шуршание под ногами, Болотов полетел вниз сквозь снежное облако и жёстко приземлился на лёд. Повреждённое колено отозвалось резкой болью.

Шагах в двадцати от него в полынье барахтался Файзуллин. Закидывал ногу на край, но тот ломался под его весом. Увидев Болотова, он дал себе передышку и молча смотрел на оперативника.

«А мент-то оказался живучим, – вяло подумал Ахмет. – Плохо я тогда в лесу рассчитал удар, а то валяться бы ему в сугробе со сломанной шеей до самой весны…»

Мысли были такие же тяжёлые, как и всё, что было надето на нём. Одежда намокла и тянула вниз. Ещё несколько минут в ледяной воде, и всё разрешится само собой.

– Г-где ты прячешь Мухину? Зачем ты убил Ильину? – крикнул Дмитрий.

– Я не знаю этих женщин…

– Скажи, и я т-тебя вытащу.

– Просто вытащи… Я тебе заплачу… Много… Иншалла…

– Много, г-говоришь… – пробормотал Болотов. – Ну что ж, ты мне сполна заплатишь, мерзавец… Чистосердечным признанием…

Он подполз к полынье поближе, снял с себя шарф, один его конец намотал на руку, другой кинул утопающему.

– Держи!

У Файзуллина уже не осталось сил, но он всё-таки сумел ухватиться за конец, Дмитрий потянул. Казалось, что мясник весит целую тонну. И вот, когда он на полкорпуса уже был на льду, тот обломился в очередной раз, Файзуллин с головой ушёл под воду и больше не вынырнул. Дмитрий вытянул шарф. На отяжелевшем от воды конце болталась перчатка.

Чуть позже строения в деревне прочесали и нашли полумёртвую Злату.

Болотов пришёл к Мухиной в больницу, где она лежала с двусторонним воспалением лёгких. От былой красоты ничего не осталось. Перед ним сидела на кровати измождённая худая женщина лет на десять старше той, на шее которой он увидел когда-то нежно-розовое боа.

Выслушав просьбу Дмитрия, она что-то для себя решила и откровенно рассказала сыщику обо всём, что знала о Файзуллине.

– Когда в 1975 году московский Театр на Таганке приехал в их городок на гастроли, – начала она свой рассказ, глядя в окно, – Ахмету было всего шесть лет. Артисты шли из гостиницы во Дворец культуры по улице Строителей, на их пути собирались горожане и просили Высоцкого что-нибудь спеть. Сопливый и чумазый татарчонок чем-то привлёк внимание барда, и отхрипев про привередливых коней, он водрузил ему на голову свою кепку. Ахмет сохранил реликвию и, повзрослев, стал пристально следить за карьерой поэта. Коллекционировал магнитофонные записи его концертов, чуть не умер от горя вместе с ним в восьмидесятом году и ждал… ждал свою Марину Влади.

Злата зябко передёрнула плечами и плотнее запахнула на себе халат.

– Когда он увидел моё изображение на афише ДК, я показалась ему абсолютным двойником Влади. Он подошёл ко мне на улице, мы познакомились. Я не оттолкнула его, но и не приблизила, стеснялась его возраста и профессии. Но интуитивно чувствовала, что Ахмету это даже нравится: скромница, недотрога, так и должно быть. Что скрывать – мне такое поклонение льстило. И тогда мне пришла в голову мысль: устранить с его помощью Анастасию Ильину, свою главную соперницу по сцене.

Мухина тяжело закашлялась.

– Извините… Я попросила Ахмета об «услуге» и намекнула на щедрое вознаграждение. Намёк, конечно, был не про деньги – откуда у меня такие деньги? А о последствиях я тогда не задумалась. Так, пошутили и забыли. Господи, какая я была дура!

Мухина обхватила голову руками и замолчала. Болотов терпеливо ждал, когда закончится приступ раскаяния.

– Файзуллин мою просьбу принял всерьёз. Но вместо того, чтобы всё сделать по-тихому, он выставил труп на всеобщее обозрение. И смаковал передо мной подробности, идиот. Сначала он хотел передать Ильиной букет с подложенной в него отравленной иглой, якобы от тайного поклонника, но потом от этой идеи отказался. Он приготовил хлороформ, дождался, когда Ильина выйдет гулять с пуделем, и затолкал её в свою машину. Собака ещё долго бежала вслед и лаяла на весь микрорайон. Ну и на подкуп нужных людей денег не пожалел: с его-то профессией мог позволить себе многое. Хвастался, что всё сделал чисто, без хвостов.

Пришла медсестра и принесла таблетки. Попросила Болотова не задерживаться: скоро у больной вечерние процедуры.

– Когда я узнала, что случилось, пришла в ужас, – продолжила Мухина. – Попросила Ахмета больше меня не беспокоить. Он не понял, стал меня подкарауливать на улице. Прилип ко мне как банный лист. Ну и однажды терпение у меня лопнуло – я обозвала Ахмета гоблином. Видимо его восточная природа тут же возобладала над разумом, и он решил повторить историю с Ильиной. Затолкал меня в машину, усыпил и куда-то повёз. Очнулась я на земляном полу и в темноте…

Болотов дал прочитать Мухиной свои записи. Она их подписала и тихо спросила:

– Что мне за это будет?

– Если суд квалифицирует ваши действия как подстрекательство к убийству, то от восьми до пожизненного…

Однажды Диме приснился сон, в котором он превратился в лилипута, проник в отверстие огромной по сравнению с ним лежащей на боку скульптуры и пытался поймать там Нельсона, то взбираясь на холмы, то скатываясь в извилистые овраги.

Утром Дмитрий ещё раз пересмотрел фотографии статуэтки. Узкое прямоугольное со скруглёнными углами отверстие на цоколе и пересекающая его наискосок светлая черта. Внутри явно что-то есть! Как он мог такое пропустить? С языка так и просились циничные слова, но Дима никогда не ругался вслух матом.

Он приехал с Равилем к Куприянову, взял в руки статуэтку и потряс её. В отверстии вновь что-то виднелось. В присутствии понятых изъяли свёрнутый в трубочку и примятый до плоского состояния листок бумаги. На нём прыгающим почерком было написано, что в ночь на 25 января Ахмет Файзуллин из шестнадцатой квартиры совершил в парке убийство. Графологическая экспертиза показала, что почерк принадлежит Т. В. Биркиной. Ай да Татьяна Витальевна! Видимо, в час волка старушку мучила бессонница, вот она и стала свидетелем страшного события.

«П-почему не сообщила органам, спрашиваешь? К-к сожалению, мой д-друг Нельсон, – сказал Дмитрий, почёсывая кота за ухом, – мы об этом уже н-никогда не узнаем».

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Примечание. Описываемые события вымышлены. Совпадения случайны.

Галина Ярось.

Смерть в подарок

У неё не было глаз.

Спутанные пряди волос накрыли румяное лицо, но провалы были видны. Она лежала на красном шёлке в рваном, когда-то белом платье. В грудь глубоко воткнута ржавая кованая игла.

На кой чёрт я открыл этот ящик?!

Данила присел на корточки рядом со старинным деревянным сундучком, который только что доставил ему курьер. Говорил же дед: «Не открывай, если не знаешь, что внутри». Потрогал защёлку-замочек на крышке. Латунная. Погладил ладонью ткань внутренней обивки. Надо же, шёлк. Отбросил в сторону обрывки дерюжки, кукла теперь была видна целиком. От чёрной макушки до кожаных ботиночек.

Когда-то роскошная и, наверное, очень дорогая. Деланная явно не для детских игр, а для дамских гостиных. Из тех, что выходят окнами на центральные проспекты столиц. Кому пришла в голову идиотская затея прислать её вот так на ночь глядя в их с дедом дом на окраине Пскова?

Данила рассмотрел поближе обрывок дерюги. Холстинки-то домотканые ещё. Что общего у них с шёлковой роскошью сундука? Он поймал себя на том, что избегает прикоснуться к кукле. «Что человеком сделано, дурным быть не может», – вспомнилась ещё одна дедовская мудрость, и Данила решительно вынул куклу из сундука.

– Смело живёшь, Данила-мастер, двери не запираешь.

Он вздрогнул и испуганно посмотрел в кукольное лицо. Застывшее, фарфоровое, безглазое. Сзади кто-то расхохотался. Звонко, громко, ничуть не заботясь о ночной тишине. Порыв свежего ветра донёс до него аромат лаванды и чуть-чуть цитрусовых.

На пороге распахнутой настежь в сад двери стояла Нина.

– Как тебе моя Пандора? – Нина кивнула на куклу, проходя в комнату и быстро оглядываясь по пути: диван со смятой постелью, самодельные книжные полки, стол с неубранной посудой. Не нашла, где присесть, осталась стоять. – Возьмёшься реставрировать?

Данила наклонился положить куклу обратно в сундук, выигрывая время и заставляя своё сердце биться пореже. Ткнул пальцем в переносицу, поправляя очки:

– Я по фарфору ещё не работал.

– Брось, все же знают, что твой дед был лучшим мастером. Наверняка и тебя научил. А мне срочно надо. Выставку открываю в своей галерее. Слыхал?

Ещё бы он не слыхал. Однокурсники уже какую неделю только и обсуждают, что Нинкин батя подарил доченьке в честь защиты ею диплома готовый бизнес – выставочную галерею, да не где-нибудь, а у самого Крома.

– Когда выставка?

Нина обрадованно улыбнулась:

– В том-то и дело, что от тебя будет зависеть, Даня.

Он-то думал, что Нина и знать не знает, как его зовут, а она, оказывается, и прозвище помнит – Данила-мастер, и имя, которым он только близким друзьям позволяет себя называть.

– Я хочу арт-перформанс на открытие сделать, ну ты понимаешь: немного театра, немного интерактива со зрителем, а арт-объектом у меня будет она – Пандора. И весь перформанс в виде хоррора, чтобы страшно стало всем до жути.

Данила глянул на куклу, лежащую у ног. Глаз нет. Иголка эта…

– Кто её так?

– О! Это жуткая история. Слушай, у тебя есть чего-нибудь выпить? Короче, дело было в конце девятнадцатого века. Здесь у нас, в самой глухомани под Себежем, в одном богатом имении жила дворянская семья. Не то литовцы, не то шляхтичи по фамилии Корсак. Когда старшей дочери Анеле исполнилось 16 лет, просватал её отец в жёны какому-то русскому князю. Из очень-очень знатного рода. Не знаю уж, почему папаша так торопился. То ли жених старый был, боялись, помрёт. То ли нуждающийся, боялись, кто другой уведёт ради титула. А может, и любовь была, история это умалчивает.

Данила открыл холодильник. На пустых полках обнаружил старый кусок сыра, недопитую бутылку сухого белого и миску со свежей малиной, вечером только собирал. Смахнул с обеденного стола грязную посуду и крошки. Достал мамины хрустальные фужеры, разлил вино. Нина, не прерывая рассказа, глотнула, чуть скривилась, зависла пальцами над тарелкой с кусочками подсохшего сыра, не рискнула взять и закинула в рот целую пригоршню малины.

– Короче, имя князя неизвестно. Но по деревням в тех местах до сих пор рассказывают байку о кукле-убийце, которую он привёз в подарок своей невесте. Вот о ней, – Нина ткнула пальцем в сторону сундука. – Анеля так полюбила куклу, из рук не выпускала, а за неделю до свадьбы внезапно заболела чем-то страшным и умерла. Куклу отдали её младшим сёстрам. Через несколько дней и они скончались в ужасных мучениях. Вот тогда-то местная ведьма и определила, что кукла не простая, а заговорённая на смерть.

– А как она у тебя оказалась? – Данила подкинул фразу в беседу, словно полено в костёр. Он наслаждался, наблюдая, как двигаются её пухлые розовые губы, измазанные малиновым соком, как она нетерпеливо отбрасывает в сторону чёрные прядки, что выбились из косы и лезут в лицо.

– Так та ведьма была моей прапра, короче, какой-то там прабабкой. Недавно этот сундук в её деревенском доме нашли, ну я и вспомнила эту историю. Классно же будет открыть выставку старинных кукол настоящей Пандорой, да ещё и с таким кровавым прошлым?

– А почему ты её Пандорой зовёшь?

– А ты что, ящик не видел? – Нина захлопнула крышку сундука и развернула его задней стенкой к свету. В углу была прикреплена медная жестянка с витиеватой гравировкой – Pandora. – Вот. Знаменитый парижский Дом модных кукол.

* * *

Данила распахнул окна в сад. Запах лаванды и чуть-чуть цитрусовых стал слабее. Перетащил сундук в мастерскую. Весь дом, по сути, был одной сплошной мастерской. Так ещё при деде сложилось. Комната для приёма гостей, здесь же спали, ели, а все остальные территории – не для посторонних. Вытащил куклу, усадил на рабочий стол, сам забрался с ногами в продавленное дедовское кресло. Так, что у нас тут?

Правое ухо утрачено, мизинца на левой руке нет, носки ботиночек погрызены крысами, каблуки в порядке. Невкусные, что ли? «Ну, как чинить думаешь? Осколки есть? Глянь в ящике», – голос деда привычно появился, как только Данила взялся за работу.

Он с детсада знал, что не такой, как все. Запоминал всё быстрее других и навсегда, считал без калькулятора, иностранные языки «вспоминались» легко, как родные. На словечко «аутист», которым его пытались дразнить в школе, не обижался. И поэтому совсем не удивился, когда после смерти воспитавшего его деда однажды услышал в голове родной голос, распекавший за неправильно разведённую мастику. Теперь дед всегда был с ним, стоило только задуматься или приняться за общее любимое дело по починке сломанной вещи.

– Даже пыли фарфоровой не осталось, – сообщил Данила деду, – пусто в сундуке. Думаю, налепить что-то взамен утраченного. Глина полимерная пойдёт?

– Допустим. Дня три, не меньше, на лепку и просушку уйдёт. Потом покраска.

– Волосы ещё… – Данила встряхнул куклу. Под всклоченными чёрными кудрями в голове у неё что-то забренчало. Глаза? Скорее всего, наверное, провалились внутрь. Или кто-то специально выдавил? Как их теперь доставать? Туловище мягкое, надо бы платье снять, проверить, но эта игла… Он поискал на полке плоскогубцы.

– Погодь, Данила, с такими вещами не шутят. Вишь, игла не простая. Тут бы знающего человека позвать, кукла-то колдовская.

– Ладно тебе, дед, пугать. – Данила ухватился покрепче за старую железяку, выдернул со второй попытки. Крепко сидела ржавая. После неё осталась рваная рана. Как на трупе.

* * *

Ночью Данила проснулся от громкого звука. Что-то случилось в мастерской? Или во сне? Он давно привык первым делом прислушиваться к себе, а потом уже искать причину беспокойства во внешнем мире. В доме стояла абсолютная тишина. И тут он услышал быстрое лёгкое поцокивание. Когти? Каблуки?!

Какие, к чёрту, каблуки?! У неё же ботинки… Сел в постели. Звуки шагов смолкли. Нащупал выключатель. Свет залил комнаты. Тихо. Заставил себя подняться и босиком шагнул к дверному проёму в мастерскую.

У самого порога валялся любимый дедов деревянный идол, который всегда жил на полке над его рабочим столом – увесистый сосновый чурбан. Дальше, в осколках разбитых фужеров и пятнах крови на полу, лежала кукла с расколотой на две части головой. Улыбающееся лицо уставилось на него пустыми глазницами. Скальп чуть в сторонке.

За спиной хлопнула створка открытого окна. Данила вздрогнул. Сквозняк? Поёжился и опустился на колени, к кукле.

Чёрные стеклянные глаза с пушистыми, загнутыми вверх ресницами отлетели под дедовское кресло и, к счастью, не разбились. Даже не треснули при падении. Наверное, волосы смягчили удар. Хорошо, теперь проблема с их извлечением отпала, но вот заднюю часть головы, на которую они крепились, придётся полностью менять. Может, проще будет отлить новую черепушку полностью да расписать? Но это будет как бы уже совсем другая кукла… Понравится ли Нине?

– Ты профессиональный реставратор, – заворчал дед, – не ради коммерции работаешь. Твоё дело предмет сохранить таким, каким его мастер сделал. Лицо у куклы ведь живое?

– Живое.

– Ну, так и нечего думать. Затылок соберёшь и склеишь, под волосами трещины видно не будет, тут вопросов нет, ухо и пальцы глиной починишь. А кто её сделал-то? Глянь на задней части черепа, может, мастер клеймо своё оставил.

Мастер клеймо оставил и даже не одно. На фарфоровом черепе была вдавленная в глину надпись LimogesFrance и ещё две буквы в скобках – I. и L.

– Ага. В Лиможе отливали красавицу, а в скобках это кто? Глянь-ка в Гугле. Парижские кукольные мастера покупали головы из Лиможа с условием, что на них будут стоять их инициалы.

– Нет никого с такими инициалами. Леон Приёр, Жульен Бальруа есть, а на I и L нет.

– А фирма «Пандора» есть?

– Гугл такого бренда не знает. Но зато куклы-пандоры ему хорошо известны. Ещё в семнадцатом веке первые появились. Дед, знаешь про таких?

– Впервые слышу. Я же не девочка.

– А это и не для девочек совсем, а для их мам мастера трудились. Вот, слушай: куклы-пандоры впервые появились во Франции. Они служили для рекламы модной одежды. Купить их могли позволить себе только королевские семьи и аристократы. Пандорой куклу назвали в честь героини древнегреческой мифологии, которая открыла запретный сундук из-за любопытства и выпустила в этот мир множество несчастий. К куклам прилагался целый гардероб: сундучки с одеждой, духи и аксессуары. В девятнадцатом веке их заменили журналы мод.

– Ну так, значит, и другие мастера, кто одежду шил или обувь, должны были свои отметки оставить.

Данила достал лупу и приступил к исследованию кукольных нарядов. Так, на одном ботинке есть оттиск какой-то, но невнятный, не разобрать. Платье тоже без лейблов. А вот камея какая интересная! Серебро, внутри что-то жуткое серо-чёрное, но вырезано мастерски. Символ какой-то. Вроде видел такой. На кукольном браслете тот же самый камень и рисунок повторяется.

– Есть, дед, нашёл ещё одно клеймо на серебряных украшениях – Лавуан.

Сундук внутри сохранился отлично. Не то что сама кукла. Как будто их эти десятилетия хранили отдельно друг от друга. «Тут ремонта особого и не нужно, – проснулся дед в голове, – так, почистить, подшлифовать снаружи дерево. Ткань проверь, не разошлись ли швы».

Данила чертыхнулся, никогда не любил, когда дед вот так начинал поучать, как маленького. Но пальцы уже побежали ощупывать тонкие швы и складки драпировки. На самом дне наткнулись на какой-то неудобный выступ. Дощечка какая-то оторвалась, что ли? Тут же почувствовал прореху в ткани. Большую, как специально сделанную. Свободно входит ладонь. Через неё и вытащил то, что лежало на дне – небольшую, в кожаном переплёте рукописную книжечку. Дневник?

«Богиня моя, если бы я знал, какие испытания готовит мне судьба в России, никогда не покинул бы Париж».

Французские фразы мелкой вязью покрывали пожелтевшие страницы. Данила с трудом разбирал: «Ты представить себе не можешь, в какой глуши я оказался. Вокруг дремучие леса и озёра. Бездорожье полное. Я даже письма не могу тебе отправить. Мой будущий тесть г-н Корсак сказал, что не станет каждый день гонять лошадь в уезд на почту.

Семейство, с коим мне предстоит породниться, скажу тебе, самого простого свойства. Корсак хоть и вписан в дворянскую книгу, держит кирпичный заводик. Анеля, с которой мне предстоит встать к венцу, выросла без гувернантки. Никаких манер. Я с ужасом думаю, как привезу её в парижские салоны. Невеста моя — сущий ребёнок, не выпускает из рук куклу, твой презент, а ещё носится целый день с красками. Представляешь, любовь моя, она берёт уроки живописи у своего дальнего родственника, местного художника г-на Васильчикова, молодого человека, из тех, что носят один сюртук круглый год. Впрочем, картины его совсем недурственны. Он даже начал писать портрет моей Анели в тех самых украшениях, что ты дала мне с собой из Парижа.

Ах, если бы не моё положение, разве оказался бы я здесь в такой роли? Ну почему Господь не устроил так, чтобы приданое жены давалось без самой жены?

Решил писать тебе в эту книжечку, раз письма не могу послать. Вот будет тебе доказательство того, что думаю о тебе постоянно. Преданный тебе, твой N.N.».

Уже под утро, закончив читать дневник князя – жениха несчастной Анели и борясь с надвигающимся приступом головной боли, вполне ожидаемым после такой-то ночки, Данила послал Нине эсэмэску: «Для куклы нужны новые волосы. Чёрные. Лучше человеческие».

И закрыл глаза, покорно ожидая сумасшедшего вихря обрывков мыслей, фрагментов образов и странных фантазий своего мозга, которые всегда сопровождали боль.

Сначала появилась крыса. Жирная, серая, держащая в лапках ботиночек куклы. Потом возникла башка дедовского деревянного идола, напялившая на себя скальп Пандоры, а потом понеслось на бешеной скорости: Нинина пухлая губа с капелькой малинового сока, кисть куклы без мизинца, гладь озера с отражёнными в тёмной воде остриями елей, чернильное пятно на жёлтой странице, старинное перо, выводящее N.N. На самой границе сознания, уже готового отключиться, Данила увидел со спины девушку у зеркала, примеряющую на себя серебряные украшения куклы. Камею с вырезанной по чёрному камню странной фигурой. Что-то похожее на человека с опущенными руками и головой в виде петли.

* * *

– Ну ты и поспать… Вставай, лежебока-мастер! – Данила вылез из-под простыни. Соломенные длинные его волосы стояли дыбом, заспанные глаза сощурились на яркое солнце, худые, обгоревшие на пляже плечи покрыты розовыми заплатками. Нащупал очки, провёл пятерней по шевелюре, накинул рубаху.

Нина стояла руки в брюки, как всегда, великолепная, насмешливо и чуть скептически оглядывая и его, и пыльную, давно не мытую комнату. Солнце, предатель, ослепительно сияло в распахнутое окно, высвечивая все то безобразие, что вчера не было видно в полумраке.

– Волосы для куклы нужны?

Данила, стараясь не смотреть ей в лицо, протянул руку.

– Давай.

– Где тут у тебя ножницы? – Нина решительно направилась в сторону мастерской.

Путаясь в простыне и влезая на ходу в шорты, он попытался остановить её. Но она уже гремела инструментами на дедовском верстаке. Через минуту появилась на пороге, щёлкая огромными портняжными лезвиями.

– Эти подойдут. Сколько тебе волос надо?

– С полметра хорошо бы или хотя бы сантиметров тридцать.

Нина перекинула свою знаменитую, свисавшую ниже талии косу и, примерившись, начала резать. Данила с ужасом молча смотрел на это надругательство и без слов принял от неё заплетённый обрезок с локоном на конце. А Нина, коротко и лукаво взглянув на него, быстрыми привычными движениями пальцев расплела оставшуюся часть косы и встряхнула головой.

Волна блестящих чёрных кудрей окутала её плечи. Данилу обдало незнакомым пряным тёплым запахом женских волос с лёгким ароматом лаванды и чуть-чуть цитрусовых. Он стоял ошеломлённый происходящим. Нина шагнула ближе, убрала прядку волос с его лба, посмотрела прямо в глаза и, приблизившись, шепнула на ухо, щекотнув тёплым дыханием:

– Работай, Мастер. – Развернулась, собрала распущенную копну волос резинкой в хвост, распорядилась: – Платье мне с куклы сними, я новое сделаю.

Данила даже не рассказал ей о своих ночных открытиях. Да и что тут рассказывать? Вот если бы он узнал настоящую причину, от которой умерла Анеля. Не от колдовского же заговора в самом деле.

– А пятна крови на полу? А разбитая идолом башка? – заворчал дед.

Данила лишь молча отмахнулся.

– Нина, ты знаешь такого художника Васильчикова? Вроде наш, псковский.

– Если местный, найду, – бросила уже на выходе Нина и сбежала вниз в сад.

* * *

«Вчера стал свидетелем занятной сценки. Заснул после обеда в садовой беседке и случайно услышал объяснение в любви. Учитель рисования Васильчиков, я писал тебе о нём, оказывается, влюблён в мою невесту. Каково? Он на коленях просил её убежать с ним. А дурочка Анеля, совсем ещё дитя, и смеялась, и плакала, и утешала его. Так мило. Даже жалко стало их».

Файлы картин Васильчикова, вместе с краткой его биографией, пришли от Нины на почту через несколько дней. В основном пейзажи. Художник любил писать закаты в багровых тонах. Несколько портретов помещичьих семейств. Данила лениво листал фотографии, снятые Ниной в какой-то маленькой галерее. Прав князь, неплохой живописец был этот Иван Дмитриевич. Вот эта рыжая девушка в белом очень удачная работа. Нина сняла картину крупно, практически обрезав фон и нижнюю часть полотна. Юная модель, почти девочка, застенчиво улыбалась. На груди камея. Какой-то ярко-красный камень, практически алый, с алмазным блеском, прекрасно оттенённый серебром отделки. Данила наехал, увеличивая изображение, и чётко увидел тот самый рисунок, что был на камее куклы, – фигурку с головой-петлёй.

Ну, конечно! Данила постучал себя по голове. Болван. Это же «Узел Изиды». Как сразу не сообразил.

– Как бы ты сообразил, если увидел его на чёрном камне? – утешительно буркнул дед. – Ведь этот амулет египтяне делали только из красного камня. А ты бы поскрёб чем Пандорину-то камею. Сдаётся мне, не побежалость[9] ли там.

Данила метнулся в мастерскую, схватил первое, что острое под руку попалось, – шило и аккуратно, с самого края начал царапать чёрный камень. Красная полоска появилась сразу.

– Дед, а ведь это киноварь! Прав ты, оксид ртути за эти годы вполне мог появиться, хранили-то как попало, похоже, куклу. Украшения у неё из такой же алой киновари сделаны, как и на картине. Ты понимаешь, что это значит? Рыжая девчонка на картине – это Анеля Корсак, та самая невеста князя N.N.

– Князь, а подарил невесте не бриллианты и золото – дешёвую киноварь да серебро. Отравить замыслил никак?

– Как ты украшениями отравишься? Киноварь ведь не чистая ртуть. Да и не такая уж она и дешёвая.

– Не алмаз, однако. А отравиться можно, если носить не снимая да в жару. Но не до смерти, конечно. А вот ещё знающие люди говорят, что киноварь очень любили колдуны для разных там обрядов пользовать. Опять же рисуночек у тебя непростой на камее. На браслете он же повторяется?

– Угу. – Данила тоже не мог понять, зачем ювелиру пришла в голову идея изобразить на украшении для юной девушки древний египетский символ богини Изиды. Красоты никакой. Разве что как оберег? Но где Древний Египет, а где Париж девятнадцатого века?

– Что там твоя колдунья говорила-то про заговор на смерть? – Дед подсел на магическую тему, теперь так просто его не собьёшь с неё.

– Нина не колдунья.

– Так она же потомственная ведьма? Сама хвасталась. А что, версия вполне реальная. В Париже, небось, тоже маги да волшебники водились, алхимики там всякие…

– Если о реальном, то чувствую я, что не случайно князь в подарок своей невесте ртуть привёз.

* * *

Данила прыгал с сайта на сайт, выхватывая нужную информацию:

«Киноварь опасна при нагревании, так как выделяет сернистый газ, ртуть и её пары».

«При остром отравлении парами ртути появляется рвота, боли в животе, повышение температуры тела, чувство страха, судороги. Поражённый становится нервным, раздражительным. Если вовремя не начать лечение, летальный исход гарантирован».

«Невеста моя, чем ближе к свадьбе, тем скучнее и дурнее выглядит. Ходит вялая, бледная, с вечными жалобами на нездоровье и в дурном настроении. Силы у неё, похоже, есть только на занятия живописью. Пишет пионы, которые заполонили весь сад, вечно измазана красными красками. Со мной молчит. Дикарка.

Г-н Васильчиков тоже всё избегал меня, а намедни встретил, когда я был один на прогулке, и стал умолять, чтобы я расторгнул помолвку. Смешно сказать, обвинял меня в ухудшении здоровья его дорогой Анели. Я посоветовал ему прекратить их бессмысленные уроки живописи, ей они не идут на пользу, и она явно не одарена талантами. Так он, представляешь, дорогая, вызвал меня на дуэль! Какое глупое мальчишество! Я, конечно, поступил благородно, сделал вид, что не расслышал его. Но как же я устал здесь от этих вульгарных манер. Видит бог, какой ценой я должен расплачиваться за грехи своего отца-картёжника. Если бы не моё бедственное положение, завтра бы расторгнул эту помолвку».

* * *

Данила закончил работу над куклой. Завтра открытие выставки. Новое платье, присланное Ниной накануне, сидит идеально. Расколотый фарфор головы склеил так, что ещё сто лет не развалится. Под волосами и не видно «шрамов». Очищенные от чёрной плёнки украшения играют алыми капельками на белом шёлке. Кукла смотрит на Данилу внимательно, с лёгкой улыбкой на розовых губах.

Он вспомнил, как удивил и обрадовал Нину своим открытием киновари и тем, что на кукле оказались миниатюрные копии украшений Анели. Правда, его версия смерти невесты от отравления ртутью её только расстроила. Сказала, что ей плевать, от чего и как сто лет назад кто-то там помер. Заговорённая на смерть настоящая кукла-пандора из Парижа – вот что привлечёт внимание публики к её выставке.

Но Данила уже не мог перестать думать о судьбе Анели, размышлять над причиной её смерти. Если убрать в сторону магический вариант, то что остаётся? Неизвестная инфекция или наследственная болезнь? Возможно. Но если бы умер кто-то ещё в семье или в окружении, то и легенда про заколдованную куклу не появилась бы. Предание однозначно связывает смерть девочек с куклой.

Что остаётся? Ртуть. И в дневнике князь жалуется, что Анеля не в духе, усталая. Но дед прав, Анеля не могла до смерти отравиться киноварью, даже если бы носила свои украшения с утра до вечера. И смерть сестрёнок этим не объяснишь.

А если она умерла, отравившись красками, сделанными из порошка киновари? Они ведь активно использовались художниками в то время. Князь пишет, что Анеля любила рисовать красные пионы. Может, девочка в творческом запале брала кисть в рот. А что? Так многие делают. Стоп, а её сёстры что, тоже любили порисовать красненьким?

Мог Васильчиков быть виновным в их смерти? Наверняка ведь знал, что краска у него ядовитая. Не предупредил? Но он же испытывал нежные чувства к Анели. В отличие от князя. Этому-то от неё только деньги были нужны. Неужели историю с отравлением киноварью задумал всё же он? Подарок ведь его. Почему именно киноварь?

Но ему смерть богатой невесты совсем не выгодна. Денежки-то адью… А если он рассчитывал на то, что она продержится подольше и умрёт уже после свадьбы? Чем дольше носить камею с браслетом, тем сильнее можно отравиться ртутью. Но так ведь могло продолжаться годы.

Пискнула почта. Сообщение от Нины: «Лови, как обещала, портрет Анели в большом разрешении». Данила, волнуясь, развернул файл на весь экран монитора.

Анеля стояла в полный рост в гостиной. На заднем плане в раскрытом окне пламенел закат. Рядом с девушкой на круглом высоком столике – книга и горящая свеча в красном резном подсвечнике из киновари с уже знакомым «Узлом Изиды».

Вот оно! Подсвечник. Однозначно её убили пары ртути при нагревании киновари.

Стоп! А был ли вообще подсвечник? Если художник в горе от смерти любимой, от ненависти к сопернику просто придумал его? Указал через него в своей картине на киноварь как на причину смерти?

Данила кинулся во французский Гугл, ища хоть какие-то следы ювелира по фамилии Лавуан, что мог сотворить смертельный подсвечник вместе с другими украшениями. Фамилия оказалась популярной среди дизайнеров и модельеров. Ювелир был только один – Жан Пьер Лавуан, трагически погиб вместе с женой Мари, отравившись парами ртути. Но за пятнадцать лет до смерти Анели Корсак!

«Тонкие кружева свадебного платья элегантно оттеняли чёрный бархат гроба. Лёгкая фата прекрасно смотрелась на крышке. На мой вкус, так её применить было чуть-чуть… вульгарно, но соседи нашли, что обряд прошёл весьма изысканно. Что взять с помещиков, далее Пскова не бывавших?

А я, мой друг, уже завтра поутру выезжаю в Вильно, оттуда в Кёнигсберг и далее через Краков на Париж. Ждёшь ли ты меня, моя богиня? Утешишь ли своего Николя? Только на тебя все мои надежды нынче».

Приступ боли накрыл его неожиданно и необычно сильно. На бешеной скорости, как в карусели, закрутились перед глазами: малиновые пионы, дуэльные пистолеты, скачущая куда-то белая лошадь, фата на фоне черного бархатного гроба, крыса, обгладывающая художественные кисти, – морда не то в крови, не то в краске, и свечи, свечи, свечи. Из дыма выходит женская фигура, взмахивает руками и торжествующе сцепляет их над головой в какое-то подобие петли. Проваливаясь в бессознательное, Данила понимает – Изида, богиня смерти и магии, празднует победу.

* * *

Папа Нины не поскупился – помещение для дочкиной галереи построил в самом центре, как раз там, где основной поток туристов, выходя из ворот Довмонтова города, течёт на набережную Великой к ресторанам и кафе.

Полотно Ивана Дмитриевича Данила узнал сразу. Нина напечатала картину, увеличив размер. Пандора стояла у её подножия, у самых ног Анели. Впервые он увидел их вместе и впервые понял, что красные с холодным блеском украшения совсем не идут юной невесте, как будто выбирались для другой женщины, для кого-то, похожей на куклу.

По залу пробежал лёгкий шум, и толпа стала тесниться, открывая проход. Толстый парень, обвешанный фотоаппаратами, наступил Даниле на ногу и не заметил этого в азарте поиска лучшей точки для кадра. Данила отступил в сторону. Работает человек, не надо мешать.

По проходу шла Нина. Белый шёлк платья, такой же, как на кукле, вбирал в себя свет подсвечников и на складках отливал алым. Распущенные блестящие чёрные волосы на мгновение обдали Данилу знакомым ароматом лаванды и чуть-чуть цитрусовых, заставляя задержать дыхание. Нина прошла к картине. Три фигуры в одинаковом белом. Зал замер.

– Эта история началась более ста лет назад. На картине нашего земляка Ивана Васильчикова… – Нина начала своё представление, а Данила смотрел на неё и думал, что обязательно сделает для неё камею из киновари. Этот камень ей к лицу. Только надо выбрать тёмно-красный образец минерала, а может, лучше сделать нитку бус? Зачем напоминать ей об Анели? Да, точно крупные бусины с тонким узором и такой же браслет. Он уже стал рисовать в своём воображении этот узор и не сразу заметил, что Нина читает какую-то старую жёлтую бумагу.

«Мой любимый Николя! Жизнь без тебя потеряла всякий смысл. Ты не пишешь, и я готова бросить всё и лететь к тебе в эти страшные русские леса. Ты забыл меня подле своей невесты? Я надеюсь, ей нравится носить мою камею и зажигать перед сном свечу в моём подсвечнике. Я делала их своими руками, вспоминая уроки моего бедного отца и думая о любви к тебе. Я ревную. Я страдаю. Я жду твоего письма и надеюсь на нашу встречу. Твоя огненная Изида».

– Это любовное письмо я нашла в сундучке с куклой, нераспечатанным, и вскрыла, да простит меня автор. Его написала Исидора Лавуан, основательница модного дома «Пандора». Одна из самых богатых женщин Франции, которая сделала значительный вклад в создание модной индустрии в начале прошлого века.

В голове запульсировала тонкая игла боли. Данила привычно сжал руками виски. Пандора, Изида, Исидора. Ну конечно! Дочь ювелира Лавуана, обученная отцом мастерству резьбы по киновари.

Нина картинно бросила письмо к ногам.

– Письмо адресовано князю Николаю Александровичу Новицкому, представителю одного из знатнейших родов России и жениху Анеле Корсак, загадочным образом умершей накануне свадьбы. Виновницей её смерти и по сей день считают вот эту куклу. На ней лежит магическое заклятие. Как знать, может быть, наложенное в Париже…

– Глупости это. – На Данилу обернулись стоящие рядом. – Анеля умерла, отравившись парами ртути. – Данила прокашлялся и повторил громче: – Её убила киноварь, из которой был сделан подсвечник. – Он схватил один из ближайших к нему красных подсвечников и поднял над головой. – Если бы он тоже был из киновари, вы бы все завтра к вечеру скончались от сильной одышки и острой дыхательной недостаточности.

Кто-то вскрикнул, кто-то рассмеялся. Нина схватила Данилу за руку и потащила вон из зала. Остановилась только где-то в служебном коридоре галереи:

– Ты сорвал мне открытие! Я всё на магии куклы выстроила, а ты ртуть, киноварь… Кому на фиг это нужно?!

– Ты не поняла. – Данила осторожно освободил свои пальцы из цепкой и неожиданно сильной ручки Нины. – Исидора Лавуан убийца. Мы теперь знаем, кто убил Анелю.

– Ну и что? Мне-то какая польза от этого? Кукла, приносящая магическую смерть, – вот что привлечёт зрителей на мою выставку. Кто захочет смотреть на куклу, сделанную убийцей?

Данила смотрел на раскрасневшееся лицо Нины. Несколько волосинок выбилось из причёски и прилипло к щеке, а одна лезла в рот, и Нина её постоянно отплёвывала. Глаза, густо подведённые чёрным, в жанре хоррор, смотрели зло и казались пустыми провалами. От запаха лаванды и чуть-чуть цитрусовых ему стало душно. Он осторожно обошёл Нину и пошёл искать выход.

* * *

В доме первым делом раскрыл нараспашку все окна и двери. Хотелось свежего воздуха. Набрал в поиске генеалогического дворянского сайта «Николай Новицкий» и только собрался пойти поставить чайник, как услышал за спиной знакомое лёгкое цоканье шагов по каменной плитке ступеней. Бросило в холодный пот. Медленно обернулся. У порога сидел кот: седая морда, шерсть клочьями. Взглянул внимательно зелёными глазищами и захромал к Даниле на трёх лапах, стуча по полу выпущенными от старости когтями. Передняя – распухшая, на весу.

– Так вот кто мамин хрусталь разбил. Порезался? Давай так, сейчас молоко и спать, а утром к ветеринару.

Кот, игнорируя молоко, тяжело запрыгнул на дедовское кресло и, свернувшись калачиком, расслабленно замурчал.

Данила повернулся к монитору, на белом экране – найденная поиском страничка со скудными строчками биографии князя Николая Александровича Новицкого: «В 1887 году вступил в брак с Исидорой Лавуан».

Константин Харский.

Плохо искали

– Ставку делать будешь? – спросил лейтенант полиции у стажёра.

Стажёр повертел головой и только теперь заметил, что в отделении происходит переполох. Стажёр Юстас не так много видел за первый день практики, но то, что он видел сейчас, было, как минимум, необычно. Полицейские кричали друг другу цифры и двухзначные числа. Кивали и делали записи. Примерно так выглядят люди, заключающие пари.

– Ставку? – переспросил Юстас.

– Учись держать нос по ветру, – многозначительно сказал лейтенант, поднял вверх указательный палец и покрутил им. – Поступил звонок. Умер во сне некто Карл Крюгер. Надо проверить на предмет насилия. Начальник криминальной полиции отправил на эту формальную проверку инспектора Генриха Штольца.

– Ставки на то, что Крюгер жив? – спросил стажёр.

– Ты правда с юридического? – спросил лейтенант.

– Да.

– Что такое преступление?

– Преступление – правонарушение, совершение которого влечёт применение к лицу, совершившему деяние, мер уголовной ответственности.

– Ну, хорошо. Дело в том, что наш великий и ужасный Штольц славится тем, что может посадить любого. Потому что в любом событии может найти состав преступления и преступника. И они, – лейтенант кивнул на окружающих, – делают ставки, будет ли найден криминал в тихой смерти господина Крюгера.

– Я бы поставил на то, что это была насильственная смерть, – неожиданно сказал стажёр.

– Вот к тому толстяку подойди. Учти, мы играем на наличные. Жду в машине, – сказал лейтенант и пошёл к выходу. Лейтенант поймал на себе взгляд начальника криминальной полиции тихого городка Мейсен, расположенного на Эльбе, в Саксонии, покрутил у виска и кивнул на стажёра. Начальник кивнул.

Инспектор криминальной полиции капитан Штольц припарковался на Бреннерштрассе на площадке перед домом 3. Сверяться с адресом не было нужды по двум причинам. Генрих Штольц то, что нужно помнить для протокола, запоминал с первого раза. Завёл себе такую полезную привычку ещё в возрасте семи нет, когда решил стать сыщиком. Вторая причина была в том, что рядом с домом стояла машина парамедиков.

Штольц постучал в дверь. Открыла не вдова, это было понятно по выражению лица. Любопытство. Вдове приличествует скорбь.

– Инспектор Штольц, – представился Генрих.

Женщина понимающе кивнула и показала вглубь дома.

Скромное жилище, старая мебель, семейные фото на стенах, минимум современных гаджетов. Один телевизор на все комнаты, и хорошо, что не ламповый.

– Инспектор, – позвали из спальни.

В спальне на постели, в пижаме продолжал лежать господин Крюгер. Пятьдесят пять или чуть больше. Смерть добавляет несколько лет на лицо покойника. Штольц привык эти пару-тройку лет заранее вычитать. На вызов приехала Анна, старая знакомая Штольца, профессионал, каких теперь мало. Анне не нужно идти в Гугл, чтобы узнать признаки мёртвого человека.

– Анна, – поздоровался инспектор с доктором, кивнул вдове, за руку поздоровался со вторым парамедиком из бригады Анны.

– Напрасно ехали, инспектор, – сказала Анна, зная, что её слова ничего не значат для упрямого Штольца: пока сам не убедится, никого слушать не будет, зануда.

– Что для протокола? – спросил Штольц.

– Остановка сердца. Часов пять назад, под утро. Как всегда в подобных случаях, – сказала Анна и сделала попытку накрыть покойного.

– Не делайте этого, – сказал Штольц, и если бы Анна знала его меньше, то обиделась бы.

– Чего вы тут хотите найти? – проявляя недовольство, спросила она.

– Я хотел бы тут найти ничего.

Инспектор так посмотрел на окружающих, что они каким-то образом поняли, что надо выйти из спальни. Штольц приступил к осмотру комнаты. Да что там осматривать. Старая, ещё времён ГДР кровать с панцирной сеткой. Серые обои с мелким синим рисунком. Несколько фотографий на стенах. Окно. Тумбочка. Стакан воды. Книга. Штольц взял книгу, пролистнул, словно ожидал, что из книги вылетит записка с последними словами. Записки не было. «Библия, наверное», – подумал Штольц, прочитав пару абзацев, узнал, что нет смысла держаться за бессмысленную жизнь. «А может и не Библия», – подумал Штольц и положил книгу на место.

Инспектор обернулся, за его действиями следила вдова и женщина с любопытным взглядом.

– Вы, – сказал Штольц, обращаясь ко вдове, – пройдите.

– Здравствуйте, господин полицейский, – тихо сказала женщина.

– Вы обнаружили… – Штольц кивнул на труп Крюгера.

Вдова кивнула.

– Вы спали в этом доме?

Вдова кивнула.

– У вас своя спальня?

– Карл так храпит!

– Понимаю. Я временами тоже. Было ли в поведении вашего мужа что-то, что вас теперь настораживает или наводит на размышления?

– Нет, – сказала вдова неуверенно.

– Нет?

– Он как-то заскучал.

– Вот оно что. Заскучал и…?

– Перестал говорить о будущем, – сказала вдова.

– А раньше он много говорил о будущем?

– Раньше он верил, что оно есть. Потом перестал.

– Он обращался к докторам?

– Нет, Карл ничем не болеет.

– Где он работал?

– На мануфактуре, – сказала вдова и неопределённо махнула куда-то на север.

– На Талштрассе? – уточнил Штольц, имея в виду всемирно известную фарфоровую мануфактуру Мейсена.

Вдова кивнула.

– Кем он работал?

– Простой художник.

– Долго он там работал?

– Да всю жизнь.

– Скажите, вы допускаете, что у вашего мужа были враги или проблемы, которые могли каким-то образом привести к этому, – инспектор снова кивнул в сторону тела Крюгера.

– Да что вы! – воскликнула вдова и тихо заплакала.

Инспектор осмотрел тело и, наконец, вышел из спальни.

– Можно работать? – с заметной ехидцей в голосе спросила Анна.

– Да.

Можно было бы поехать в отделение полиции и написать рапорт об отсутствии состава преступления и заняться другими делами, но Штольц не был бы собой, если бы не поехал по месту работы Карла Крюгера. Через полчаса Штольц, непосредственный начальник умершего и директор мануфактуры сидели в большой переговорке. Из разговора Штольц узнал, что Крюгер был тихим, талантливым, незаметным и, к сожалению, незаменимым художником.

– Мы всё время собирались приставить к нему ученика, чтобы технология изготовления циферблатов не прервалась, – с сожалением сказал директор мануфактуры, – но понимаете, заказов было немного и Крюгер справлялся, если на эту работу поставить ещё одного художника, то платить надо двоим, а это затраты!

– Он делал циферблаты? Я не видел циферблатов из фарфора, – вслух размышлял Штольц.

– Извините, но это, возможно, потому, что такие часы большая редкость и большая ценность, – сказал директор и показал свои часы.

– Позвольте, – Штольц проявил интерес, и директор снял часы и протянул полицейскому.

– Тончайший круг сырья обжигается, – начал рассказ руководитель Крюгера, – если после первого обжига круг не раскололся, то художник кистью наносит минутные и часовые деления, кистью рисует цифры, пишет название марки часов и ставит эмблему мануфактуры Meissen. Заготовка покрывается глазурью и снова в печь. Пока всё просто?

– Вроде того, – согласился Штольц.

Начальник Крюгера и директор снисходительно улыбнулись.

– Если рука художника дрогнет, то ничего нельзя исправить. Заготовка летит в урну. Если у вас есть двор и вы хотите засыпать дорожки чем-то кроме песка, мы дадим вам битые циферблаты. В отходы, на этом этапе, летит больше половины циферблатов. А художнику нужно платить за время. Оплачиваются и те циферблаты, на которых у него дрогнула рука. Не хотите платить – рисуйте сами! – пояснил директор.

– На идеально, нет, на безукоризненно нарисованный циферблат наносится глазурь, и циферблат снова отправляется в печь. Считайте, кружок фарфора миллиметровой толщины. При температуре свыше тысячи градусов с ним может произойти всё что угодно. Он может треснуть. Может деформироваться. Может появиться «мушка». Если что-то пошло не так, то вы можете посыпать этим циферблатом дорожку своего дома. А на него потрачено время самого профессионального художника мануфактуры! Бедный Карл. Один из десяти циферблатов доходит до часовой мануфактуры Glashütte и устанавливается в часы. Десять раз художник рисует идеальный циферблат, и только один из них будет установлен в часы. Все остальные по цене песка будут лежать на вашей дорожке.

– Кому может быть выгодна смерть Крюгера?

– Найдите его. Потому что мы от этой смерти получили убытки, – сказал директор, надевая часы с фарфоровым циферблатом на руку.

– Как это? – поинтересовался Штольц и почувствовал «тут что-то может быть».

– У нас контракт, мы должны поставлять определённое количество циферблатов каждую неделю на часовой завод. Сегодня мы посадим пять художников, чтобы через месяц или два получить одного на замену Крюгеру. И это нам сильно повезёт. Твёрдость руки художника, способного рисовать циферблат, ни с чем нельзя сравнить.

– Когда я узнал про фарфоровый циферблат, то подумал, что рисунок просто наклеивается. Как на кофейные чашки.

– Если мы станем наклеивать рисунок, то и циферблат будет стоить как чашка. Знаете людей, которым нужны элитные часы с дешёвым циферблатом?

Расставаясь с инспектором, директор мануфактуры подарил Штольцу циферблат, нарисованный Крюгером. Директор сказал, что циферблат, из-за дефекта на оборотной стороне, не имеет ценности, разве что как один из последних нарисованных художником. Начальник Крюгера вспомнил, что в последнее время брака у Крюгера было значительно больше, чем обычно. Списали на усталость и посоветовали больше отдыхать.

Вернувшись в отделение, Штольц разочаровал большинство. Тихая смерть Крюгера во сне не имела признаков криминала, и дело было закрыто за отсутствием состава преступления. Стажёр проиграл двадцать марок и был огорчён, словно не сдал зачёт по физподготовке и ему предстоит заново бежать кросс и вот это вот всё.

Прошла неделя, история с господином Крюгером забылась. На работе Штольц занимался другими делами, по большей части пустяковые нарушения, которые нельзя оставлять без внимания. Как сказал один заезжий психолог, если позволить появиться одному разбитому окну и не отреагировать, то вскоре все окна будут разбиты.

Штольц и его жена сидели на кухне после ужина, делились новостями прошедшего дня и разгадывали кроссворд.

– Смертный грех, шесть букв, – прочитала жена.

Генрих уже собрался ей ответить, когда на экране телевизора появился директор фарфоровой мануфактуры Мейсена.

– Пульт! – Генрих требовательно протянул руку, но жена сама включила звук.

– … нет ни одной объективной причины для этого. Производство будет продолжено. Я даю вам слово. А тот факт, что часы Glashütte с нашим циферблатом взлетели в цене, говорит о расторопности предпринимателей и ни о чём больше, – сказал директор мануфактуры, и начался следующий репортаж местного телевидения.

На утро Штольц из телефонного разговора с директором мануфактуры узнал, что цена на часы с фарфоровым циферблатом удвоилась. Выяснилось, что все часы, которые сейчас завершают делать в Glashütter Uhrenbetrieb GmbH, выкуплены каким-то антикваром. Именно он и поднял цену, когда стало известно о смерти художника. Именно он и распускает слухи. Хотя во втором обвинении директор не был полностью уверен.

Начальник криминальной полиции сделал всё перед тем, как сдаться и позволить Генриху Штольцу навестить антиквара в курортном городке Бад-Лангензальца, на запад от Мейсена. Через шесть часов Штольц вошёл в лавку, которой управлял Валерий Цой, кореец российского происхождения. Судя по справке, пятнадцать лет назад он переехал в Германию, легально получил гражданство, женат на немке, больше 13 лет владеет небольшой антикварной лавкой и такой же небольшой галереей.

– Генрих Штольц, капитан криминальной полиции Мейсена, с неофициальным визитом. Позволите? – Штольц протянул руку, зная, что по рукопожатию он поймёт, виновен ли Цой. Внимательность к деталям, которые вечно ускользают от коллег, позволяла Генриху безошибочно, по одному рукопожатию, понимать, замешан человек в чём-то или нет. Замешаны были почти все. Почти у всех рукопожатие виновного человека, если они знают, что жмут руку полицейскому.

Валерий показал свою правую кисть, словно она была в чём-то испачкана, и протянул руку запястьем вперёд, вынуждая и Генриха выставить вперёд запястье. Что это? Простая предосторожность?

– Чем могу быть полезным? – радушно, как любой толковый продавец, сказал Валерий.

– Хотел посмотреть на часы, которые вдруг стали популярными.

– Если вас что-то и может интересовать в этих часах, то как так вышло, что я купил последнюю партию часов и больше таких часов не будет? Верно? Признавайтесь!

– И это тоже, – признался Штольц и впервые в жизни ему показалось, что он встретил противника, которого ему не переиграть.

Валерий показал свою лавку: картины, фарфор, книги и даже рукописи, посуда, немного мебели – и всё с историей. Валерий брал в руки вещь и начинал рассказывать историю каждой. Вот настенные часы. «Не больше двадцати евро», – мысленно прикинул Штольц. Валерий начал рассказывать про хозяина часов, про драмы, свидетелями которых были часы. «Хорошо, если стоимость будет четырёхзначная», – подумал Штольц через пять минут.

– Вам бы не антикваром, а продавцом работать, – сказал Штольц, и Цой с удивлением посмотрел на инспектора.

– Чувствуете, что ваша работа больше не устраивает вас? – спросил Валерий каким-то уж слишком утвердительным тоном.

Оставив антикварную лавку, Штольц не спешил уезжать. Что-то с Валерием было не так. Нужно навести справки о нём. Отец научил Генриха главному секрету успеха в любой профессии. Он говорил: «Сделай своё дело хорошо, а потом немного поправь, доработай, сделай что-то ещё, чего другие не захотят или поленятся сделать». Штольц науку усвоил. А работа ему нравится! Конечно, не нравится, что люди нарушают закон, но восстанавливать справедливость и законность – нравится! Надо было так Валерию и ответить на его выпад. Ещё скажу при встрече. А встреча, как чувствовал Генрих, состоится.

В городке Бад-Лангензальца было пять антикварных магазинов и магазинчиков кроме лавки Цоя. Генрих решил обойти их все, предполагая, что вскоре Цой узнает об интересе полицейского к его персоне. Из разговоров с другими антикварами Штольц понял: коллеги Цоя не любят. Гораздо сильнее, чем они не любят друг друга. Двое вовсе отказались обсуждать Цоя. Один сказал буквально следующее: «Играл бы себе в театре, и всем было бы от этого только лучше».

– Могильщик он. Никто из наших с ним дела иметь не будет, – сказал самый старый антиквар.

– Как это «могильщик»? – Штольц подумал о надругательствах над телами умерших и местами их захоронения. Это уголовная статья и реальный тюремный срок. Теперь Штольца не остановит и прокурор. Но дело оказалось в том, что Цой продаёт картины, книги, рукописи недавно умерших писателей, художников.

– Если вам нужна пижама, в которой умер наш бедный мэр, – это к Цою. Он специализируется на вещах, которые застали последние мгновения жизни человека. И вы бы знали, с каким жаром он об этом рассказывает. Писал себе пьесы, и пиши, всем было бы только лучше, – заключил старик.

– Он же играет в театре? – уточнил ничего не забывающий Штольц.

– Играет. Он уже всех переиграл в своей пьесе. В позапрошлом году играл адвоката. В прошлом сезоне играл прокурора. До этого года два играл обвиняемого. Попросили взять другую роль, – сказал старик.

– Совсем нет таланта? – спросил Штольц.

Старик с удивлением посмотрел на полицейского.

– У Цоя? Нет таланта?! Вы его видели или нет, не пойму. Может, вы с его женой говорили? Хотя они не похожи… Он нас двоих вместе взятых переиграет. Вас – точно. Извините мою старческую прямоту.

– Тогда почему его попросили сменить роль?

– Женщинам становилось худо, когда обвиняемый произносил своё последнее слово, – сказал старый антиквар, который повидал немало на своём веку.

– Что же там особенного в последнем слове?

– Так сходите. Салфетки можете не брать. Там у всех по две пачки.

– Он написал пьесу и сам играет в ней? – спросил Штольц.

– То, что он автор пьесы, никто не знает. Моя несчастная дочь набирала текст пьесы на своём компьютере с его рукописи. Оттого я знаю настоящего автора, а не псевдоним, как все остальные.

– Что с дочерью?

– В клинике для душевнобольных, – сказал старик.

«И теперь никто не поверит её словам, что бы она ни говорила», – подумал Штольц. А ещё он подумал, что Цой должен предстать или перед судом, или перед Богом, и тут же поправился: «Перед судом, конечно, перед судом». И тут же добавил: «Если это возможно». Улик Цой научился не оставлять. Возможно, он овладел какой-то технологией доведения до самоубийства или до сумасшествия. Надо идти на спектакль.

– В каком театре он играет?

– При фарфоровой мануфактуре есть студия. На той сцене и играет. Но сейчас не сезон. Надо подождать пару месяцев.

«Ещё чего! Подождать!» – подумал Генрих, а вслух сказал:

– У вас мог сохраниться текст пьесы. На компьютере дочери.

Старик колебался.

– Цой может оказаться сопричастным ко многим смертям, которые произошли как бы сами собой. Если это так, то любой способ остановить злодея приемлем.

– Считаете, что он виновен в болезни дочери?

– Не исключаю, – откровенно соврал Штольц, возможно впервые в жизни при подобных обстоятельствах. «Хотя может и не соврал», – подумал Генрих.

Старик ушёл, а когда вернулся, у него в руках была маленькая красная с перламутровыми разводами флешка.

– Никто, кроме нас двоих, не знает, что Цой автор пьесы.

Штольц кивнул.

Дома, распечатав пьесу, Штольц погрузился в текст и понял, что Цой – чудовище. Герой пьесы, человек обладающий неконтролируемой способность высасывать жизнь из окружающих, борется на суде за своё право жить. Герой обвиняет окружающих в бесполезной, никчёмной жизни, которой они живут. Он же – художник. Он прославит их городок. И цена не так уж и велика. Три, максимум четыре жизни в год. Ему не обязательно, чтобы это были красивые девушки, хотя он предпочёл бы их. Его устроят и пьянчуги из подворотни. Когда они лежат в луже собственной мочи, то никому до них нет дела, так почему герой не может взять их жизнь, взамен подарив бессмертие городку. Ну и да, своему дару тоже, потому как сам герой, к сожалению, смертен. Когда в финале пьесы героя всё же приговаривают к смерти, дело происходит в 1948 году, меньше чем за год до отмены смертной казни в Германии, он предлагает желающим женщинам понести от него ребёнка, возможно его дар передастся по наследству и будущие поколения найдут дару лучшее применение. Но суд не разрешает этого.

Штольц отложил пьесу. Как такое позволили поставить? Она, конечно, эмоциональная, но ведь это не пьеса, а манифест злодея, которому каждый раз аплодирует публика. Нужно было подобраться к Цою и найти слабость. Что-то в характере Цоя заставило написать пьесу. Он хочет, чтобы его даром восторгались, и если не может делать это открыто, то пусть восторгаются героем пьесы. Штольц перечитал пьесу. Герой высасывает жизнь жертв, и они тихо умирают. Цой не смог удержаться и сам для себя оставил такие «пасхалки». Он не предполагал, что кто-то станет соотносить его жизнь и пьесу, потому что авторство скрыто псевдонимом. Гордыня, вот слабость Цоя, и возможно единственная. Теперь Штольцу нужно было оружие, и если в расследовании обычного преступления оружием были бы неопровержимые улики, то Цою предъявить нечего. Даже доказать авторство будет сложно.

Когда Штольц берётся за дело его не нужно проверять и мотивировать, если только вы не хотите потратить свою жизнь впустую. Если есть улика – он найдёт. Вот только улик нет. Тогда Штольц зашёл по большому кругу. Друзья детства, одноклассники, сослуживцы. Штольц когда-то учил русский язык и помнил, что Мишку не надо ронять на пол, потому что кто-то заявится и укусит за бочок. Генрих нашёл среди знакомых переводчицу, и вместе с ней зашли в «Одноклассники». Придумали легенду, что школа собирает информацию о выпускниках прошлых лет, чтобы написать про них книгу. Что вы помните про Валерия Цоя? Тут выяснилось, что те одноклассники, которые помнили Валерия, ничего особенного не могли о нём сказать. Любой бы опустил руки, но Генрих усвоил урок отца: «Сделай ещё один шаг, когда все остановились, считая, что работу нельзя сделать или она выполнена отлично. Ещё один маленький шаг, когда все остановились, и ты будешь впереди всех. Да, прослывёшь занудой. Когда ты на целый шаг впереди, люди видят только твою спину, они будут искать в тебе изъяны. Такова природа людей».

Завершив с каждым одноклассником, Генрих и его помощница перешли к сослуживцам, и стало теплее. Выяснилось, что Валерий служил в военной части 55140, 119-й отдельный танковый полк, располагавшийся в городе Бад-Лангензальца, напротив городского стадиона. Вот оно что! Он тут служил. При штабе. Был водителем. Это пока мало что объясняло, но у мозаики появились «берега», и хоть два элемента, но встали рядом, показав существование какой-то причинно-следственной связи. Генрих вздохнул с облегчением, увлечённый расследованием, он не заметил, что жена читает пьесу Цоя. Генрих не разрешил бы этого из осторожности, но он просто не заметил.

С однополчанами стало интереснее. Один из них написал, что у Цоя было прозвище Могильщик, но солдат не знал, почему Валерия так прозвали. Сослуживец мало что помнил: Валерий сначала водил штабной грузовик, потом пересел на УАЗик командира полка.

Другой однополчанин, Славик, Вячеслав Александрович, похоже в качестве мести за старые обиды рассказал, что Валерий довёл до смерти солдата Юрку, которому девушка написала, что не будет ждать из армии. Валерий сделал всё, чтобы Юрка ни на минуту не мог выкинуть из головы невесту и оскорбление, нанесённое солдату. В конце концов несчастный повесился. Никто не собирался проводить расследование, всё и так понятно: несчастная любовь. А роль Валерия осталась за кадром. Славик между слов раскрыл причину своего откровения. Он уходил на дембель, а несчастный влюблённый Юрка, друг Славика, должен был стать следующим водителем командира полка. Но после смерти Юрки на УАЗик сел Валерий. Славик не помнил, чтобы Валерия звали Могильщиком, но видимо справедливость восторжествовало и вина Валерия была зафиксирована в прозвище. «Ну хоть так», – написал Славик, если судить по фото, весом килограмм сто пятьдесят, не меньше.

«Значит, Могильщик», – размышлял Генрих. Информации много, а улик как не было, так и нет. Штольц совершил ошибку, когда показал своему начальнику досье на Цоя, которое он собрал, фактически по собственной инициативе, не официально, без соблюдения процессуальных условий. Начальник криминальной полиции оценил дело как бесперспективное и приказал прекратить самодеятельность, зная, что зануда Штольц не выполнит приказ и сделает ещё один шаг.

Штольц сделал и снова совершил ошибку. Занимаясь в рабочее время порученными делами, а в свободное время частным сыском, он не заметил изменений в поведении жены. Она всё время читала одну и ту же книжку. Если бы Штольц не был так сконцентрирован на Цое, если бы не был так уверен, что «дома-то у него всё зашибись», он бы заметил, что книга жены точь-в-точь похожа на книгу, которую читал покойный Крюгер. Если бы он в эти дни больше говорил с женой, то заметил бы, что она быстро и полностью обесценила свою жизнь, их отношения и заметно утратила свои желания. Если бы он заметил, что в последние дни жена не испытывает желаний, но что-то продолжает делать просто по привычке. Если бы…

Вместо этого Штольц вымолил командировку в Тамбов (город в центральной России) и полетел туда, как частное лицо, чтобы подробно и лично поговорить со Славиком. А когда вернулся… А когда вернулся – его ждал удар. Утром этого дня жены не стало. Доктора развели руками, они сказали, что жена умерла полностью здоровой, и единственное объяснение, которое они смогли сделать: «Отказалась жить».

Штольц уволился со службы, чтобы не быть обременённым своим положением полицейского. Купил пачку офисной бумаги, компьютер, принтер и закрылся дома. А через три месяца он вышел с папкой под мышкой, пистолетом в кобуре под полами свадебного пиджака. Сел в машину и поехал в свой участок. Вошёл в кабинет начальника и через пятнадцать минут вышел оттуда, ни с кем не здороваясь, всё ещё с папкой под мышкой и пистолетом в кобуре. Сел в свой Polo и стал ждать. Через полчаса рядом остановился полицейский микроавтобус радионаблюдения. Штольц молча сел в микроавтобус, где ему нацепили потайной микрофон и установили микрокамеру в папку с бумагами. Штольц пересел в свой автомобиль и поехал в сторону города Бад-Лангензальца, спецмашина связи следом. Ехали быстро и молча.

Polo Штольца остановилось перед антикварной лавкой, микроавтобус в тридцати метрах дальше. Штольц вошёл в лавку с папкой под мышкой и пистолетом в кобуре. В лавке были посетители. Цой увидел Штольца, сделал скорбное выражение лица, кивком поприветствовал. Штольц не ответил на приветствие. Генриху показалось, что Цой пожал плечами. Через несколько минут они остались одни.

– Как поживаете? Как справляетесь с разочарованием? – начал Цой.

– Ищу утешение в творчестве, – Штольц кивнул на папку.

– Пишете? Это так не оригинально для полицейского.

– Вы можете на полчаса закрыть лавку?

– Думаете, так долго сможете торговаться со мной за свой текст?

Штольц не нашёлся что ответить и промолчал. Цой подошёл к двери и перевернул табличку надписью «Закрыто». Штольц хотел сказать: «Как символично», но решил не разбрасываться козырями, в этой игре они потребуются ему все, и очень даже вероятно, потребуется последний козырь из кобуры.

Хорошо, что начальник полиции не спросил, вооружён ли Штольц, Генрих не смог бы ему соврать. А когда Генрих репетировал эту встречу, он доходил до сцены, когда он достаёт пистолет и говорит: «У меня нет другого выхода. Прошу прощения за самосуд», – и стреляет в Цоя. Если до этого дойдёт. Потом стреляет в себя, всё равно после встречи с Цоем жизнь пошла под откос.

Цой показал на шикарный антикварный круглый стол в центре лавки.

– Присядем?

Штольц сел, облизнул губы. Не ожидал, что пересохнет в горле.

– Я всё знаю, – сказал Генрих.

– Тогда где бумаги на арест? – Цой был спокоен как могила.

– Ничего не могу доказать.

Цой согласно и как-то соболезнующее кивнул.

– Поэтому я описал вашу жизнь в этом романе. Назвал «Могильщик».

Цой не успел проконтролировать брови, и они от удивления дрогнули.

– Герой выведен неприятным и некрасивым. Зовут Валерием. Но за глаза его зовут по-другому, вы понимаете… – Генрих перевёл дыхание и облизнул губы, странно, но силы покидали его быстрее, чем это можно было бы предположить.

– И что? Меня это должно беспокоить?

– Да. Ваша слава отдана мною уроду, и в вечность попадёт он, а не вы.

Валерий снова не успел проконтролировать свои брови, хотя выражение лица было каменным.

– Это не вернёт ни жену, ни смысл вашей жизни, Генрих. Зачем? Вы чужды мести. Вы другой. Вы не такой.

Решимость Генриха довести дело так или иначе до конца дрогнула. В чём в чём, но в этом Цой прав. Генрих – не такой.

– Давайте я выкуплю ваш труд, – предложил Валерий и даже потянулся к папке.

– Чистосердечное. В письменной форме. Начиная с эпизода в Советской армии.

– Вы совершенно не представляете значения слова «торговаться». Пять тысяч евро.

Генрих чувствует пистолет. Он успеет достать оружие раньше, чем Цой встанет со стула. Наверное успеет. Раньше бы успел, но силы оставляют Штольца.

– Я не смогу обвинить вас, господин Цой, но смогу уничтожить. Моего внешне мерзкого героя с отвратительной привычкой пускать газы за столом и громко прихлёбывать чай зовут Валерий Цой. Он живёт в вашем городке и владеет антикварной лавкой. Другие антиквары прозвали Валерия Могильщиком. Забавно, именно так прозвали Валерия сослуживцы в армии. Будучи полным уродом, Валерий искал себя в творчестве и написал пьесу. В которой сам же и играет. Самого себя, но об этом никто не догадывается. И ни слова про его способность доводить людей до смерти!

Валерий сидел с прямой спиной и таким выражением лица, словно собирался кинуться на Генриха и задушить. Генрих перевёл дыхание. Слева в груди тяжесть. Она всегда там была или появилась сейчас?

– Книга будет издана, и её прочитают не из-за художественных достоинств. Какой будет ваша жизнь после публикации? А на себе я крест поставил, не переживайте. В этом вы меня победили.

– Или…

– Чистосердечное признание. Пожизненное заключение, и про вас снимут другие фильмы и напишут другие книги. Прославитесь, даже не сомневайтесь, – закончил торговлю Генрих. – Это моя последняя цена.

Валерий встал, прошёл по лавке. Взял со стены самурайский меч. Генрих нащупал пистолет. Пистолет на месте, патрон в патроннике, курок взведён. Валерий сел на стул, напротив Генриха.

– Что надо делать?

Елена Ахматова.

Небеса

I

Перекрёсток был залит мутным светом. Настолько тусклым, что казалось, кто-то взболтал желток в грязной воде и этой жижей помазал ближайшие деревья и асфальт. Потом бросил это бесполезное дело и ушёл. Туда, в чернильную гущу, что сожрала городишко, с его покосившимися домами, деревьями и рекой.

– Да, справа там река, – Маруся попыталась сделать шаг, но не тут-то было. Воздух вязко охватывал ногу и тянул назад.

– Оглянись! Оглянись! Оглянись! – забилось, зашуршало где-то рядом.

Хотя, чем тут могло шуршать?! Ни ветра вокруг, ни листьев на деревьях, к концу ноября почти все облетели.

– А вот – фига вам! – Кому в ответ выкрикнула, непонятно. Да и крика самого не получилось, проклятый воздух проглатывал звуки. Так – пискнула что-то, но от этого неожиданно полегчало. Она развернулась влево и увидела свою гостиницу. Сюрприз! Минут десять назад её здесь не было. Несколько окон светились в темноте. И что интересно, окно её комнаты – тоже. Второе справа на третьем этаже. Зачем-то Маруся подняла руку и по-детски, тыча пальцем в жёлтые квадраты, пересчитала их вслух:

– Раз. Два. Три… – голос окреп и набрал силу.

Кто-то был в номере, ходил там, словно искал потерянное.

Потом приблизился к занавеске и отдёрнул её.

С окна третьего этажа на Марусю смотрела она сама.

Ненастоящая Маруся медленно подняла руку и провела пальцем по горлу.

Потом кивнула и ощерила зубы.

II

В этот момент раздался нежный звон. И последнее, что увидела Маруся перед тем, как окончательно выпасть из сна, было бледное лицо утопленника. Оно медленно проявилось в мутной воде. Белёсые глаза смотрели прямо на Марусю. Она хотела закричать, но из скованного горла вылетел только сдавленный хрип.

Часы деда пели своего «Милого Августина» нечасто, но всегда неожиданно. Нет, они шли очень точно, механизм с годами не растерял немецкой пунктуальности, но вот мелодичным звоном радовал редко. И, как со временем заметила Маруся, только в важные моменты её жизни. Деда уже несколько лет не было рядом, но часы, подаренные им, до сих пор хранили в себе теплоту его голоса:

– Наконец-то они будут принадлежать женщине, а то как-то не комильфо, да? И я, и отец всё по карманам их прятали.

Маруся повесила часы на цепочку и носила брегет на шее. По нежному фарфоровому циферблату шла круговая летящая россыпь цветов. Роспись была тонкой и неуловимо женственной. Маруся погладила пальцем прохладное стекло, опять часы прозвонили вовремя, отгоняя кошмар.

Серый утренний свет проник сквозь тюль на окне и проявил сеточку трещин на потолке. Маруся смотрела на разбежку тонких линий и пыталась понять, с чего же всё началось. Пожалуй, с того невнятного бородатого мужичка из Павлово.

В городок этот они приехали на излёте дня, когда уже начало темнеть. Экскурсовод зачем-то потащил их на горку, к купеческим домам, которые чудом уцелели в вихре прошлого столетия. Вид те имели печальный, сиротливо жались друг к другу и наводили тоску. Маруся стояла в сторонке от группы и курила. От сигареты першило в горле, а от назойливых воспоминаний саднило в голове. Что сказал ей Сергей, каким тоном он говорил и как при этом на неё смотрел – и так бесконечно по кругу, снова и снова. Вот тут-то мужичок и подошёл. Попросил прикурить, а потом, отдавая зажигалку, сказал чётко:

– Спасибо! Возьми свой огонь и мою беду в придачу!

Зажигалка выскользнула из руки и упала в лужу. Пытаясь подхватить её на лету, Маруся успела заметить в отражении какую-то тень за спиной. Свалив всё на причуды вечернего освещения, она бросила окурок в злополучную лужу и поспешила за группой. К слову сказать, бородатый дядька исчез куда-то. Может и правда – провалился сквозь землю, чего она ему от души и пожелала.

Вот с того вечера всё и началось. Она словно проснулась, ссора с Сергеем уже не вспоминалась так ярко, отошла на второй план. А вперёд выступили резные наличники на окнах, затейливые флюгера и неторопливость провинциальной жизни. Маруся уже не жалела, что отправилась в эту поездку. Поселили их в небольшой гостинице в Гороховце, кормили вкусно и сытно. На экскурсии Маруся ходила не ради рассказов о городе, к слову сказать – достаточно нудных, а для того, чтобы рассмотреть узорчатую резьбу на домах. Она достала со дна чемодана блокнот и теперь носила его повсюду, делая быстрые летящие зарисовки. После глухой хандры последнего месяца желание рисовать было настолько острым, что Маруся не расставалась с карандашом ни на секунду. Около понравившегося ей наличника она могла задержаться надолго. Вот и вчера во время экскурсии Маруся застыла у неказистого с виду дома, окна которого украшали массивные дубовые ставни. Из темной сердцевины дерева выступали в танце крутобёдрые русалки-фараонки. Почему их так называли, Маруся не знала, но имя им шло. Экскурсовод бубнил что-то о купце, который выстроил дом, и о защитных талантах фараонок. Маруся достала из рюкзака блокнот и склонила голову набок, прикидывая – с какой стороны подступиться к русалкам. И тут раздался рёв.

III

Ревело так, словно все дожди мира излились на славный город Гороховец. И дрогнули сточные канавы, а жесть всех подоконников и труб откликнулась громким звоном.

Но что странно, никто и ухом не повёл. Народ слушал гида, тот неторопливо продолжал вещать о купеческой династии, не повышая голоса. Маруся сунула карандаш в пучок волос на затылке и пошла на звук. Ревело за дверью, мимо которой они прошли минут десять назад.

Дверь была добротной, с выпуклыми филёнками и тяжёлой бронзовой ручкой. Сбоку висела табличка, на которой затейливо, со стилизацией под славянскую вязь, была выведена надпись – «Небеса». Маруся нажала на ручку и дверь очень плавно, без малейшего скрипа открылась. После прозрачного ноябрьского дня темнота внутри показалась густой и вязкой. Маруся сделала пару неуверенных шагов, привыкая к пространству и оглядываясь. Уже можно было разглядеть контуры предметов, а где-то впереди мерцал слабый зеленоватый свет. На него Маруся и пошла, только сейчас заметив, что рёв прекратился.

Таких аквариумов она никогда не видела, он занимал всё пространство от стены и до стены. Именно от него исходило нежное свечение, наполняя потолок и стены комнаты быстрыми летящими сполохами.

– Завораживает, да? – голос у женщины был глубоким и сильным, шагов её Маруся не услышала.

– Извините, я зашла без стука, тут что-то так сильно шумело, хотела узнать – может нужна помощь.

– Вот как, вы услышали зов. Давно к нам никто не заходил из умеющих слышать.

Слова прозвучали странно, но женщина не выглядела сумасшедшей, даже наоборот – в ней была какая-то спокойная уверенность. Льняное платье свободного покроя очень ей шло, от шее к груди по кругу бежала вышивка сложного северного орнамента. Рука сама потянулась к карандашу, но Маруся одёрнула себя – не время сейчас для зарисовок, и кивнула в сторону аквариума:

– Странная вода у вас в аквариуме.

– Нет, обычная речная вода. В пору дождей мутная, конечно – но тут уже никуда не деться.

– Речная? – Маруся замерла на полуслове. Один из сполохов пробежал по стене над аквариумом и выхватил из темноты длинную старую доску. Так выглядят плавняки, долго пролежавшие в воде. Две фараонки выступали из седого обветренного дерева.

– Зацелованные рекой, – женщина протянула руку и ласково провела пальцами по деревянной чешуе. – Охранительницы!

– Но почему они к нам спиной?

Русалки были необыкновенно умело вырезаны. Настолько тонко, что казалось, чешуя их хвостов отливает перламутром, а кожа нежно светится. Маруся первый раз в своей жизни видела такое чудо.

– Я же сказала – Охранительницы! – женщина нахмурилась.

Какой-то шум послышался со стороны аквариума, вода в нём неожиданно всколыхнулась и выплеснулась наружу.

– Мы закрываемся, вам пора уходить. – Марусю резко потянули к двери, и в этот момент снова раздался рёв. Он был гораздо громче и яростнее, чем слышанный ею недавно. И последнее, что она увидела, перед тем, как её вытолкнули за дверь, были лица двух фараонок. Они смотрели прямо на неё, рты их были широко открыты, мелкие острые зубы обнажились в крике, в огромных глазах полыхала ненависть. Оглушённая Маруся прислонилась к двери, гладкое дерево приятно холодило щеку и успокаивало. Нет, не ненависть была в глазах у русалок, а боль.

IV

Да, рот у её двойника во сне был точно такой-же. Горячий чёрный провал с острыми зубами. Но вторая часть сна пугала больше, белёсые глаза утопленника не отпускали её. Маруся быстро приняла душ и спустилась на завтрак. Есть совсем не хотелось, она взяла только кофе и села у окна. И в этот момент поняла причину своего беспокойства.

Прямо перед ней, через два столика, сидел утопленник из её сна. Рядом с ним хмуро поглощала овсяную кашу его жена. Пара эта с самого начала поездки привлекала внимание Маруси. Они явились к месту сбора с двумя огромными чемоданами. Что можно было взять с собой в недельную поездку и запихнуть в бездонное чемоданное чрево, Маруся не знала, наряды муж с женой особо не меняли. Зато ругались с редким постоянством и громко. Он вспоминал ей какого-то Илюшу, а она в ответ принюхивалась и подозревала его в пьянстве.

Аппетит совсем пропал, Маруся сделала ещё пару глотков кофе и пошла на улицу. Сегодня группу должны были повести в этнографический музей, и Маруся надеялась расспросить там о местных русалках.

«Утопленник» с женой тоже пошли на экскурсию, но по пути он свернул в переулок. Маруся чуть задержалась и увидела, что тот исчез за дверью гастронома. Возможно, подозрения жены имели под собой основания. Жена же его неожиданно зашла в те самые «Небеса», где Маруся вчера видела ревущих русалок. Подумалось, что надо будет за ужином расспросить её, Маруся ускорила шаг и догнала группу уже на входе в музей.

V

Комната, посвящённая русалкам, была небольшой, и группа быстро её проскочила, а Маруся задержалась. Она внимательно рассмотрела несколько грубо вырезанных из дерева коренастых фигур, расписную прялку и пару вышитых рушников. И даже начала читать надписи к экспонатам, хотя и страшно это дело не любила, слова убивали то живое, что теплилось в красках.

– Почему всё-таки фараонки, откуда такое название?

– А вас не устраивает научное объяснение?

Маруся оглянулась. Как она старушку-то не заметила? Та сидела на стуле у выхода из комнаты.

– Вот это объяснение? – Маруся подошла поближе и вчиталась в текст. – Нет, не устраивает.

– И правильно, искать нужно не в википедиях.

Смотри ты, какие слова знает! Маруся улыбнулась:

– А где тогда?

– В былинах да легендах. Только их правильно рассказывать надо, – старушка наклонила голову вперёд, очки съехали на кончик носа и чудом там замерли. На Марусю смотрели ясные голубые глаза. Да нет – никакая она не старушка, просто седины в волосах много. «Соль с перцем», кажется так британцы называют сильную проседь.

– Русалки возникли не из воды речной и озёрной. И не вышли к нам с тропинок лесных. Да вы присаживайтесь, у нас на экспонатах сидеть можно.

Тембр голоса смотрительницы неуловимо начал меняться. Маруся тихо осела на предложенную скамью и дальше уже слушала не шевелясь, совершенно околдованная этим голосом. Это был поток звуков, запахов, ветра. В нём было всё – и шум летнего густого ливня, и кружение россыпи звёзд над луговыми травами, и тёплая июльская пыль, что так ласково щекочет ноги в полдень.

– Случилось это в те далёкие времена, когда Небо нежно обнимало Землю, звери и птицы не боялись людей, а сосны были такими высокими, что можно было залезть по стволу на самый верх и рукой дотянуться до звёзд.

Жили в наших местах две сестры. Домик их стоял на окраине, у самого леса. Обе мастерицы были знатные, старшая полотно ткала, тонкое и ласковое, как вода в летний день. А младшая травы знала и так умела сказки рассказывать, что слушать их можно было часами, забыв обо всём на свете. При старшей сестре жил кот серый, в лёгкую светлую полоску, а младшая из леса щенка притащила. То ли собака, а то ли вовсе – лиса, хвост пушистый и рыжий, и не кренделем к небу завитком торчал, а больше к земле стелился. Остаётся старшая сестра дома на хозяйстве, тесто для пирогов замешивает, за прялкой сидит, а кот рядом кругами ходит, мурлычет свою песню. А в это время младшая свистом собаку за собой зовёт, и уходят они вместе в лес. У нас тут раньше знатные дубравы были, полные грибов и спелых ягод. Ну и травы, само собой, ходила собирать, она же травницей была. Если в доме правильно сухие травы разложить, то запахи хороводят так, что голова легко кружится, и сны по ночам снятся спелые и летние, даже в зимнюю метель.

Так и жили сёстры в радости и достатке, пока не случилась в их жизни любовь. Да, с неё всё в мире начинается и ею же заканчивается. Влюбились наши сёстры – да в одного парня. И стала старшая замечать, что начал тот всё чаще к ним захаживать и историями младшей сестры заслушиваться. И ткань, что в её руках рождалась, словно мыслями тёмными наливалась и тяжелела. А от мрачных мыслей до несчастья – рукой подать. Сшила она для сестры рубашку, по вороту рисунок раскинула нежный и тонкий, что та паутинка. Только когда иголкой ткань протыкала, представляла, словно жалят сто ос быстрыми жалами белую кожу. И шептала слова страшные, которые только в тишине кромешной сказать и позволено. Да и то – не всякому. Слова эти вплетались в нити, скручивались и замирали, подзывали беду.

И случилась та беда в канун праздника, когда девушки на суженых гадают. Сплела младшая сестра венок, надела вытканную новую рубаху и пошла к реке. Только вошла она в воду и отпустила венок, как стала её рубаха на глубину тянуть. Оплела путами руки и ноги, сковала тяжестью грудь – не вздохнуть. Оглянулась младшая сестра, а на берегу старшая стоит и смотрит на неё. И странно так, вроде только первые сумерки на землю опустились, а тень вокруг сестры густая, почти чёрная, и глаза ярко блестят, словно весь лунный свет в себя вобрали. Закричала младшая, запросила о помощи. Да словно не слышала старшая сестра ни хриплого лая верного пса, ни жалобных криков с реки – рассмеялась громко, а тень вокруг неё веретеном закрутилась, взбила тонкий приречный песок. Поняла всё младшая и затихла. Бросилась к ней собака на помощь, да поздно – обе так на дно и пошли.

– А как звали сестёр? – собственный голос показался Марусе плоским и неживым, она откашлялась.

– Никто уже и не помнит. Говорят, где-то доска есть, на ней имена охранительниц вырезаны.

– Охранительниц? – логике это не поддавалось, столько смертей вокруг.

– Так раскаялись же. Вот только с ними осторожнее нужно, человеку их знаки понять сложно. А если рыжую собаку кто увидит, на лису похожую, так и вовсе – поберечься, к реке близко не подходить. Русалки не поют, они нашёптывают. Да так, что ты и понять не можешь, где ты и что с тобой.

– А вы сами такую собаку… – но спросить Маруся не успела, где-то громко хлопнула дверь и простонали половицы.

– Ангелинушкааа! Степановнааа! Ушлиии! – пропел кто-то из глубины комнат, – пора чай пить!

Им бы хор организовать, с такими голосами.

– И правда, раз ваши уже ушли, пойдёмте с нами чай пить, – щёки Ангелины Степановны по-девичьи зарделись, – он у нас с травками и вкусными пряниками.

За чаем Маруся узнала, что если ей нужно посмотреть красивую резьбу, то идти надо к дому Павла. Нет, сам дом Павлу не принадлежит, он архитектор и этот дом только реставрирует. Бояться его не стоит, человек он простой, хоть и столичный. Она может передать Павлу привет от Ангелины Степановны, и тот ей всё покажет и расскажет. С этим напутствием Маруся и двинулась к реке.

VI

– Мишаня, осади! – Павел подошёл к окну, что-то было не так.

Уже второй день они выкладывали печь. Занятие это требовало точности и неторопливости. Печника Павел привёз из такой глубинки, которую не на всякой карте и найти можно. Мишаня был мастером, в его огромных ручищах кирпичи казались детскими кубиками. Брал он их ласково и даже слегка поглаживал перед тем, как положить в кладку. Пришёптывал что-то, то ли самому себе, а то ли печному дымоходу.

– Я сейчас вернусь, а ты перекури пока.

Защиту Павел поставил прочную, даже домовому угощение поднёс. Мишаня обозвал его ворожкой, но кивнул одобрительно – дом есть дом, от напасти всё сгодится. Теперь ближе чем на два метра ворам и пакостникам подойти было сложно. Девушка оказалась совсем близко, почти у стены. Она что-то быстро зарисовывала в блокнот. За её спиной, как раз на границе защиты, стояла группа парней, исходящую от них агрессию Павел почувствовал остро.

Подоспел он вовремя. Один из парней выхватил у девушки блокнот, другой пьяно пытался её обнять. Она отталкивала назойливые руки, но на помощь не звала.

– Надо бы вернуть, – Павел перехватил руку и рванул парня на себя. Запах перегара на миг оглушил его.

– Ты кто та… – парень осёкся, он в ужасе смотрел на что-то за спиной Павла. Оборачиваться тот не стал, судя по всему Мишаня вышел на перекур следом за ним. Впечатление печник производил сильное, с этим не поспоришь.

– Шли бы вы, ребята. Э, нет! Художница здесь останется, и альбом её тоже. Кстати, тут у нас орнамент по другому идёт, – Павел провёл пальцем по завитку на рисунке. Отвлёк он её верно, страха в глазах поубавилось.

– Да, но мне кажется, так правильнее будет, – девушка вытащила карандаш из пучка и на ощупь попыталась перезаколоть волосы. Пучок совершенно съехал вбок, и под пальцами запрыгали петельки выбившихся кудряшек.

– А угрозы эти не слушайте, они больше ни к вам, ни к дому нашему не сунутся. Я эту породу знаю, собака лает – ветер носит.

Парни ещё что-то повыкрикивали издали, больше для шума, особой злости в голосах не было.

– Спасибо вам за помощь! Меня Марусей зовут.

– Павел! А человека-гору именуют Михаилом Терентьевичем.

Печник что-то одобрительно пророкотал.

– Он спрашивает, чай с нами пить будете? – Павел вернул девушке блокнот, – опять же, про орнамент надо как-то объяснить.

Видимо, это послужило основным доводом. Маруся согласно кивнула.

– Михаил Терень… – она поглубже вдохнула воздух, – Терень…

– Да, не мучьтесь вы, Николаевич я.

Павел не выдержал и рассмеялся.

– Фактура у него старорежимная, вот я и ляпнул. А вы теперь – канарейка. Уж не обижайтесь, Маруся. С этим вашим «Терень» – сами напросились.

Потом они пили чай и даже не заметили, как перешли на «ты». Маруся объяснила, почему её орнамент более правильный, а Павел обещал завтра научить её «разговаривать» с домами.

VII

– Ты что там замерла? – Павел оглянулся, в его глазах Маруся увидела насмешку. Это разозлило.

– Я боюсь! – крикнула она с вызовом и тут же расстроилась. Правда, ведёт себя как ребёнок, ещё бы ножкой топнула. Павел вернулся и приобнял её за плечи.

– И правильно делаешь, канарейка! Прежде чем заходить, нужно снаружи оглядеться. Дома – они как люди. Среди них и больные, и сумасшедшие есть. – Павел легонько повернул её к себе. – Обещаешь слушаться во всём большого волка и идти за ним шаг в шаг, как на болоте?

– Большой волк! – нет, что-то звериное в его повадках было, конечно. Но не волчье. – Я никогда не ходила по болоту.

– Ничего, я научу. – Павел обернулся на дом. Он прикрыл глаза и глубоко втянул воздух. – Сначала запахи, канарейка. Что чувствуешь?

– Пахнет старостью, – Маруся тоже закрыла глаза, красные всполохи проплывали и клубились под веками.

– Нет, не то! Раскладывай, объясняй мне. Что такое старость для тебя? Ну, же!

– Гнилое дерево, земля… Нет, сырая земля. Мочой пахнет и ещё… прохладой.

– Вот, наконец-то! Как пахнет прохлада?

Маруся открыла глаза, голова у неё слегка кружилась. Павел стоял перед ней и улыбался.

– Ладно, не всё сразу. Пойдём! И ты помнишь, да? Шаг в шаг.

– А сам какие запахи почувствовал?

– Вот, смотри – гнилое дерево, это слишком невнятно. Гниль до трухи или лёгкие червоточины? Или ты доски после дождя гнилью обозвала? Они, если старые, то мощно пахнут. Моча? Тут сплошные кошачьи метки. А вот, если людей в заброшку по нужде потянуло, то это дурной знак. Опаньки! Осади, – Павел предупреждающе поднял руку. Маруся выглянула из-за его плеча, на скособоченном крыльце сидела рыжая собака и пристально смотрела на них.

VIII

Собака увязалась за ними. Она бежала чуть в стороне и настороженно останавливалась, если они пытались подозвать её поближе. Справился с ней «Терентьич», вынес на крыльцо кусок варёного мяса и протяжно позвал:

– Тюжа! – собака подошла к нему и обнюхала протянутую руку, а потом начала жадно есть.

– Что такое Тюжа?

– Это Рыжая, канарейка. На мордовском, – Павел потрепал собаку по лохматому загривку, та дружелюбно махнула хвостом. – Маруся, ты точно с нами ужинать не будешь? Тогда давай я тебя провожу, поздно одной бродить.

Отказываться Маруся не стала, после того случая с хулиганами рядом с Павлом она чувствовала себе спокойнее.

Во дворе гостиницы было непривычно шумно. Почти вся их группа собралась около полицейской машины. Молоденький полицейский что-то хрипло выкрикивал в толпу.

– Что случилось? – Маруся потянула старшую группы Соню за рукав куртки.

– Утопленника нашли, говорят из нашей группы. Что же теперь будет?! У нас же программа!

Маруся даже спрашивать не стала, кто утонул.

IX

Допрашивали их до позднего вечера и больше для проформы. Вывод следствия был коротким – несчастный случай. Парапет у моста был шатким, а будущий утопленник излишне пьяным. Жена погибшего сидела в холле со странным и отрешённым выражением лица, чуть улыбаясь. Это списали на лёгкий шок, её напоили валокордином и увели спать.

На утро Маруся и Павел встретились около дома, где размещались таинственные «Небеса»

– Паш, я должна зайти и проверить. Понимаешь, он не просто так утонул, свалившись пьяным в воду. Я это чувствую. Ты подожди меня здесь, я сама к ним зайду.

Сегодня надпись «Небеса» выглядела совсем по-другому. Сероватые буквы буднично просели на чёрном фоне. Маруся толкнула дверь, та натужно и со скрипом поддалась. Да что такое?! За одну ночь петли не могли настолько проржаветь. Аквариума внутри не было, как и фараонок над ним. Казённые столы робко жались по углам комнаты.

– Похоронить? Помочь с памятником? Организовать поминки? – донеслось от одного из столов. Невысокая девушка с густо подведёнными глазами привстала со стула и помахала ей рукой. – Проходите ко мне!

– Я вчера была у вас, тут стоял аквариум и висела резная доска.

– Вы что-то путаете, у нас похоронное агентство, а аквариумы – это вам в зоомагазин нужно. Может быть где-то и хоронят среди аквариумов, а у нас городок маленький, всё по старинке.

Слушать дальше Маруся не стала. И поймав уже на выходе брошенное в спину словечко «сумасшедшая», она выскочила на улицу.

Ну, к этому ей не привыкать, Сергей, помнится, её ещё и «блаженная моя» называл. Увидев растерянное выражение на её лице, Павел усмехнулся:

– А теперь ты постой здесь, канарейка, – дальше я сам.

Когда через десять минут Маруся заглянула в агентство, она увидела странную картину. Несколько девушек крутились вокруг Павла, он сидел на стуле и улыбался во весь рот. Перед ним стояла чашка кофе и тарелочка с печеньем. Маруся, стараясь не шуметь, прикрыла дверь.

– Учись, канарейка, пока я жив. Только лаской и вниманием можно добиться того, что тебе нужно. И даже больше! – Павел держал в руках распечатку документов, – смотри, тут все заказанные за последнее время похороны.

Х

– Паш, держи! – Маруся сунула Павлу листы и даже толкнула его при этом. Тот неумело подхватил бумажный ворох, порыв ветра довершил разгром. И последнее, что увидела Маруся, оглянувшись на бегу – был растерянный Павел, который пытался поймать по-птичьи улетавшую бумагу. Маруся прижала руки к груди, послав молчаливое извинение, на большее времени не было. Она рванула к перекрёстку, только бы успеть, не потерять синюю куртку из виду.

Мужичка она так и не догнала. Зато узнала о себе две интересные вещи. Во-первых, она умеет быстро бегать. Во-вторых, у неё очень громкий голос. Когда она крикнула вслед сутулой спине, стая голубей взлетела практически вертикально и разом. Хлопанье крыльев прозвучало в ушах овацией, и Маруся, чуть не задев бампер, подрезала нос машине. Теперь к птичьему переполоху добавился ещё и мат водителя.

– Куда он пошёл? – после простора площади двор показался особенно тесным. Маруся даже дыхание задержала, синий лоскут неба над головой ни света, ни воздуха не давал. Справа от входа в сумрачный колодец сидела на скамейке толстая тётка и лузгала семечки.

– Ктой? – шелуха чёрной лодочкой задержалась на губе, а потом упала на грудь. Там уже толпилось несколько таких корабликов.

– Мужчина бородатый, в синей куртке, – в том, что это был тот самый мужичок из Павлово, Маруся не сомневалась, – вот в эту подворотню вошёл пару минут назад.

Тётка расширила глаза, грудь её заколыхалась. Нет, точно – регата на море! Шелуху заштормило.

– Покиньте территорию! Тута нельзя посторонним! Шастают, а тута магазин!

Вот кто действительно умел кричать, так это обладательница непомерного бюста. Слово «терьторья» оглушило Марусю напрочь. Она попятилась назад и наткнулась на Павла.

– А я ищу её повсюду. Хорошо, что вы, сударыня, визжали громко – иначе и не нашёл бы. Не покалечила она вас, нет? А то такая может.

Из-за обитой фанерой двери высунулась взъерошенная голова:

– Нюра, чего голосишь? Машина подъехала, разгружаем?

– Пойдём! – Павел крепко ухватил Марусю за плечо.

– Вы извините девушку, она у нас немного того, – он прицокнул языком и крутанул пальцем у виска, – с большим приветом!

– Кудояровых на вас нет! – в спину им крикнула тётка и шумно вздохнула.

– Больно! – Маруся попыталась освободить руку, но Павел хватку не ослабил, к вечеру будут синяки.

– Это хорошо, что больно, значит – живая. Объяснишь? – он сунул ей пачку мятых листов и что-то достал из кармана. На ладони Павла лежал смятый цилиндрик металла.

– В тебя стреляли. Это пуля.

XI

– А кто такие Кудояровы? – Маруся зачерпнула ложкой душистую похлёбку, Павел не обманул – готовил печник вкусно. Покушение на её жизнь только разогрело аппетит. Выйдя из подворотни, они вернулись и осмотрели след от пули. Небольшой скол на старой стене выглядел обыкновенной трещиной. Несомненно, стрелял тот самый мужичок из Павлово, но убить не хотел, а только пугал. Уж больно напоказ был сделан этот выстрел, да и целился он куда-то в ноги.

– Как, ты не знаешь? Кудояровы – это Ангелина Степановна и её муж. У неё там страшная история приключилась. Она сама из Москвы, но после того, как в аварии погибли муж с маленькой дочкой, она приехала сюда. И через какое-то время вышла замуж за этого самого Кудоярова, он тут был начальником местной полиции. Сейчас, правда, уже на пенсии. А почему спрашиваешь?

– Да так, ничего особенного. Паш, я пойду, пожалуй.

Маруся поблагодарила «Терентьича» за ужин, потрепала Тюжу по загривку и, пообещав, что пойдёт прямо в гостиницу, быстро выбежала за дверь. Было над чем подумать, для этого ей был нужен блокнот и тишина вокруг.

Придя в номер, Маруся разложила на столе бумаги и нашла бланк с надписью, что бросилась ей в глаза ещё около «Небес».

Алла Евгеньевна Костромина заказала похороны Марии Андреевны Яраловой и назначила их на сегодняшний день. Маруся взяла телефон и набрала знакомый номер.

– Это я!

На том конце трубки на секунду замешкались.

– Как отдыхается?

– Послушай – почему?! Ты же мне всегда как сестра была.

Маруся слушала монолог Аллы не перебивая и никак не могла поверить в то, что это её Алка, родная и заботливая. Та, которая так горячо волновалась за Марусю, переживала её ссору с женихом и купила ей путёвку в эту самую поездку. Алла хрипло выкрикивала что-то о зажравшихся москвичах, которые знать не знают, что такое пробиваться с низов. О том, что ей нужно было учиться годами тому, как карандаш в руках держать, а какой-то Марусе бог отсыпал талант просто так, явно от нечего делать. Да, не только талант, ещё и жениха красивого и богатого дал. И в конце припечатала:

– Кстати, вчера я с ним переспала. Вначале всё о тебе расспрашивал, а потом ничего – покладисто так в кроватку улёгся.

Слушать дальше Маруся не стала, отключила телефон и бросила его на диван. Она сходила в ванную, открыла кран и сделала пару быстрых глотков. От холодной воды заломило зубы. Она посмотрела на себя в зеркало. Странно, но известие об измене никак не откликнулось в ней.

Маруся вернулась к столу и разложила рисунки из блокнота. Вот хулиганы у дома Павла, вот Тюжа на крыльце, а вот раззявленный рупором рот тётки у магазина.

Обычно к комиксам Маруся относилась прохладно, редкий художник мог добиться в этом жанре высот. Но тут, в водовороте картинок, она вдруг заметила странность. На некоторых зарисовках появлялись фигуры, которых там просто не могло быть. Вот вдали за хулиганами она зачем-то нарисовала абрис лица Ангелины Степановны. А вот в окне заброшенного дома, справа от Тюжи, сквозь штриховку теней проступает хвост фараонки из «Небес». Подчиняясь необычному ритму, Маруся разложила рисунки на столе. Она схватила карандаш и начала добавлять быстрые короткие надписи. Когда на зарисовке с тёткой в квадрате сжатого неба появилась надпись «Кудояровы», Маруся бросилась к телефону. Павел был вне зоны доступа. Не в силах ждать, пока он перезвонит ей, Маруся отправила сообщение: «Паш, это Ангелина Степановна, она хозяйка Небес».

XII

Павел не заметил, как пролетел череду комнат. Ангелину Степановну он нашёл в самой дальней, она стояла спиной ко входу и смотрела в окно. Серая кофта крупной вязки делала её похожей на воробушка.

– Скоро уж зима, Павел.

– Да, река замёрзнет, сложно будет с утопленниками справляться. Но вы что-нибудь придумаете, да?

Она так и не повернулась, но Павлу показалось, что воздух в комнате загустел и стал вязким.

– Поздно уже, пора музей закрывать, – голос Ангелины Степановны начал меняться. Она медленно повернула голову, синие сумерки стёрли морщины на лице и притушили седину в волосах. Совсем юная девушка смотрела на Павла светлыми и ясными глазами. Он повысил голос, отгоняя наваждение:

– Нет, но почему? Чего вам не хватало – денег?!

– А и правда, зачем нам тут в провинции деньги? – она тихонько рассмеялась. Потом сделала несколько быстрых шагов и ткнула Павла кулаком в грудь. Голос её зазвенел и забился по комнате.

– А знаете ли вы, Павел, что такое тоска?! Нет, не боль и хандра, а тоска – чёрная и глубокая, как вода в зимней полынье. Идёшь ко дну, а вздохнуть и умереть сил нет. – Она снова толкнула Павла в грудь. Он перехватил руку и завёл ей за спину.

– А убьёшь кого-нибудь и сразу становится легче, да? – Теперь они стояли совсем близко, и Павел видел тревожные тени в серых глазах. – Забыли, что на меня ваши мороки не действуют? А как ловко придумано, чтобы запугать – весь набор: и легенда о собаке к месту, раз уж она по городу бегает, и Марусю к дому послали, где её уже хулиганье заждалось. А убивать будем руками русалок, сами все такие чистые из себя.

– Вы же умный мальчик, Паша. Не лезьте туда, откуда потом не выбраться, – плечи Ангелины Степановны осунулись, вялая рука выскользнула из ладони Павла. Голос стал плоским и царапнул, как наждачная бумага. – Девочку вашу всё равно уже не спасти.

– Э, нет – так не выйдет. Пойдёте сейчас со мной и спасёте.

ХIII

Дед, совсем молодой, каким его видела Маруся на старой фотографии в семейном альбоме, стоял в воде и махал ей рукой.

– Иди сюда, не бойся! Помнишь, как я учил тебя? Нырнула рыбкой и плыви, пока дыхания хватит. Давай же!

Маруся сделала пару неуверенных шагов, солнце ослепило глаза, и нога скользнула по камню. Она взмахнула рукой и задела дедов подарок.

«Ах, мой милый Августин…»

Музыка ворвалась в летний зной и смяла душный воздух.

Фарфор на циферблате замерцал, разгоняя морок.

Маруся стояла по пояс в холодной воде, не понимая, как она сюда попала. Часы ещё раз протяжно всхлипнули и затихли.

«Русалки не поют, они нашёптывают. Да так, что ты и понять не можешь, где ты и что с тобой». Ангелина Степановна ничего от неё не скрыла, предупредила честно, да только не объяснила, как с этим шёпотом справиться. Маруся попыталась сделать шаг, но ноги словно окаменели. Холодный ветер начал стихать и сквозь тучи проглянуло солнце.

Какое солнце, ночь же на дворе?!

– Здесь нет ночи, только день и лето.

Кто это сказал, было непонятно, но на душе стало покойно, и Маруся шагнула вперёд.

– Канарейка! Осади! – порыв холодного ветра ударил в лицо. Маруся увидела мост в унылом свете дальнего фонаря и вбегающего в реку Павла. Ангелина Степановна стояла на мосту, низко наклонясь над перилами.

– Павел, я ничего не смогу сделать, такие проклятия не отозвать, – ветер растрепал её волосы, и они нимбом поднялись над головой, – она всё равно утонет в реке, в море, в ванне, в луже, чёрт бы вас всех побрал! А могла бы – всё равно не сделала. Я годами стучалась к Охранительницам, а они мною брезговали. А к девчонке этой на поклон пришли. Не спастись ей, я тут не помощница!

– Маруся, птица – не верь! – горячий шёпот обжёг ухо, – давай потихоньку на берег, да?

В этот момент Марусе показалось, что не только Павел подхватил её на руки, но сама река нежно обняла и чуть качнула в объятиях, словно младенца в колыбели.

– Не верь! – то ли плеск волн, то ли голоса, похожие на звон капели, забились, зазвенели эхом.

Им в ответ нежно звякнули дедовы часы.

«Ах, мой милый Августин!»

– Ааааа!

Потом они вместе пытались вспомнить, что было раньше – удар молнии или треск старых перил. Но в яркой вспышке, что осветила мост, они увидели разное. Павел – рушащиеся перила и бледное лицо Ангелины Степановны, похожее на маску театра Кабуки. А Маруся – множество полупрозрачных рук и серебряный блеск рыбьей чешуи, промелькнувшей как всполох.

Бережно посадив дрожащую Марусю у лодки, Павел попытался помочь Ангелине Степановне. Он нырял и шарил руками в чернильной вязкой темноте и словно натыкался на протест воды, она упруго выталкивала его наверх.

ХIV

– Её так и не нашли. А вот мужа сейчас допрашивают, там за ним столько грехов накопилось, долго разгребать будут.

Провожать Марусю Павел пришёл с Тюжей, «Терентьич» выкладывал что-то сложное в своей печи, поэтому просто передал Марусе кусок капустного пирога.

– Но я всё же надеюсь на встречу, мне на следующей неделе ехать в Москву с отчётом. В институт гельминтологии.

– Куда?

– Есть такое заведение в Черёмушках, занимается паразитами. А это не только глисты и клещи, но ещё русалки, вурдалаки и анчутки. Вот по этим вопросам я там и консультирую.

– Так, товарищи и господа! Садимся в автобус согласно купленным билетам! – экскурсовод Соня потрепала Тюжу по лохматой башке. – Отъезжаем!

Маруся быстро поцеловала Павла в щёку. Вернее, клюнула по-птичьи. Куда деться от этой канарейки! Потом, уже смотря из окна автобуса на две одинокие фигуры и почувствовав, как под веками горячо защипало, она схватилась за спасительный блокнот. Пара быстрых штрихов, и на листе возникли долговязая мужская фигура и лопоухая собачья морда.

Маруся подумала немного и добавила сверху двух парящих фараонок.

Зоя Орлова.

Кукиш Фаберже

Когда всё складывается гладко – жди подвоха.

Так думал старший лейтенант полиции города Яснореченска Алексей Васильков. Уж слишком легко Светка согласилась ехать на турбазу в тайгу вместо гламурной гостиницы в Сочи. Слишком удачно совпали их графики отпусков и слишком просто оказалось забронировать единственный приличный двухместный номер на базе. Сказочная удача! Только Алексей в такие сказки уже давно не верил.

Подполковник Ерёмин закончил утреннюю планёрку фразой: «А вас, Васильков, я попрошу остаться». У Алексея тоскливо засосало под ложечкой. Рюкзак уже собран, билеты в боковом кармане, до поезда сутки.

– Вот что, Васильков, – начал подполковник, – есть для тебя одно дело, можно сказать эксклюзив.

Подполковник сел рядом и заговорил, понизив голос:

– У меня жена на сохранении лежит, ты знаешь. Двадцать лет по врачам мотались, всякого натерпелись. А жена забеременела только после того, как с экстрасенсом пообщалась. Такая радость, ты не представляешь! Девочку обещают.

Всё отделение полиции было в курсе этой семейной истории. Все сочувствовали подполковнику Ерёмину и жалели его жену. Никто бы не посмел шутить на эту тему. Характер у подполковника был жёсткий, мог и морду набить.

– Поздравляю, Олег Михайлович, – сказал Васильков. – Только я же с завтрашнего дня в отпуске…

Ерёмин пропустил это мимо ушей и продолжил:

– Я вчера жену навещал, так она рассказала, что эту женщину-экстрасенса ограбили. Причём хитро так – вынесли только один предмет, тот самый, которым она мою жену лечит. Так что теперь жизнь нашего ребёнка зависит от того, как быстро эта волшебная штуковина найдётся. Понимаешь, к чему я?

– Олег Михайлович, у меня же завтра отпуск! В конце концов, ваша жена под присмотром опытных врачей, в хорошей клинике. Почему опять я-то?

– Потому что ты у нас самый умный. Понял? Я за тобой давно наблюдаю, ты ещё тот чемодан с секретом. Так что давай, ноги в руки и рысью… И главное – тихо, чтобы ни одна душа…

– А если не найду? – осторожно уточнил Васильков.

– Про отпуск можешь забыть. А если что – до конца жизни будешь вшивым дэпээсником на ночных дежурствах фуры с гнилой картошкой проверять.

В экстрасенсов лейтенант Васильков не верил. Поговорил с потерпевшей, осмотрел замки на дверях, маленький встроенный сейф в кабинете, спросил, есть ли фото украденного предмета. Потерпевшая – женщина лет пятидесяти, миловидная, с короткой седой стрижкой, внимательно смотрела лейтенанту в глаза, как будто хотела увидеть, что у него в голове. Она показала фотографию пропажи – это оказалась фарфоровая фигурка в виде детской руки, сложенной в кукиш.

– Между прочим, это настоящий Фаберже, – сказала женщина.

– А разве Фаберже занимался фарфором? – удивился Алексей. – Он же вроде ювелиром был?

– Да, Фаберже был ювелирных дел мастером, – подтвердила экстрасенс. – Но кроме этого у него была небольшая мастерская, где изготавливали фарфор. Там служил подмастерьем мой далёкий предок, Пафнутий Хомутов. Когда у него умер первенец, Пафнутий сделал слепок с ручки младенца, а потом по слепку отлил из фарфора эту фигурку. Она стала нашей семейной реликвией, уже двести лет из поколения в поколение передаётся. Помогает мне лечить женщин от бесплодия.

– А своими методами искать пробовали? – спросил Васильков. – Вон по телевизору такие чудеса про экстрасенсов рассказывают…

– Мало ли что там наплетут. Я ведь не поисковик, а целитель. У нас тоже есть специализация. Если в нашем цеху узнают, что у меня украли этот артефакт, между нашими такая грызня начнётся… не дай бог, – женщина вздохнула и перекрестилась. – Зато я точно могу сказать, что моя пропажа в городе и дальше города никуда не уйдёт, можете мне поверить.

– А сколько таких фигурок ещё есть? – спросил Алексей.

– Да что вы, господин лейтенант! – Экстрасенс всплеснула руками. – Она единственная в своём роде!

«А вот это плохо, – с тоской подумал Васильков. – Вещь с такой легендой, да ещё в единственном экземпляре, хрен найдёшь. Наверняка какой-нибудь больной на всю голову коллекционер заказал». В голове мелькнула картинка ночной дороги, на которую вываливается грязная картошка из распахнутого зада серой фуры…

– Что, лейтенант, очко жим-жим? – вдруг проговорила экстрасенс грубым хриплым голосом. – Не ссы, салага, только ты и найдёшь!

Васильков вздрогнул. А женщина хрипло засмеялась, подхрюкивая.

Алексей чуть не кубарем скатился по лестнице и выскочил из подъезда.

* * *

Аккуратно вскрыть квартиру, распечатать сейф с кодовым замком и не оставить никаких следов – это может только мастер своего дела, взломщик от бога. Такого «божественного» мастера Васильков знал.

Виктор Феликсович Шершов по прозвищу Винтик жил в пригороде Яснореченска, держал маленькую мастерскую по ремонту бытовой техники и изготовлению ключей. Работал качественно, цен не завышал и исправно платил налоги. Однако такие взломщики, как Винтик, бывшими не бывают. Как разведчики.

Мастерская Винтика располагалась на первом этаже аккуратного белого коттеджа. Из распахнутой двери доносился шум какого-то станка. Алексей постучал в дверной косяк и громко сказал:

– Часик в радость, чифир в сладость!

– Оба-на! – тут же среагировал хозяин. – Это чой-то, все мусора теперь так изъясняются?

Винтик выключил станок. Радости от вида русоволосого красавца Василькова он явно не испытывал.

– Просто поздоровался с вами, Виктор Феликсович, – ответил лейтенант.

– Вежливый, значит. Чего надо?

– Поговорить. Без протокола.

– Ха! А я с тобой и под протокол говорить не стану. Ничо не знаю, ничо не видел, дома спал со своей бабой, – отбарабанил Шершов.

– Ну зачем вы так, Виктор Феликсович? Я к вам по-человечески, только уточнить кое-что. Сами же видите – я один, без понтов, только спросить, честное пионерское, – и Васильков поднял руку в салюте.

Винтик недоверчиво сощурился.

– Ага, я, значит, тебе информацию, а ты мне что? Ханку в мандаринке и карамельку на закусь?

Васильков понимал, что вытянуть что-то из бывалого урки вряд ли удастся, но без боя сдаваться не хотел. Понятно, что заказ на взлом Винтик получил в закрытом чате, а оплату забрал наличными в условленном месте, при этом заказчика в глаза не видел и знать не знает. Алексей старался убедить Шершова, что ему нужно только узнать, где тот оставил украденный артефакт. Но разговор не клеился.

На крыльцо коттеджа вышла молодая грудастая брюнетка. На ней был яркий передник, заляпанный мукой, в руках большая скалка. Молодуха сурово сдвинула округлые брови и недобро зыркнула на Василькова. Винтик расплылся в широкой улыбке, а его глаза наполнились масляным блеском.

– А вот и Люсенька моя, – запел Шершов. – Ревнивая, зараза, зато темпераментная. Люсенька, это ко мне, дружок вот, проведать зашёл…

– Знаю я твоих дружков! Опять отмазывать будет, что, мол, ты с ним на рыбалке был или что там у вас ещё?

Люсенька завелась с пол-оборота. «Божественный» взломщик вдруг смущённо заморгал и как-то ссутулился, если бы у него был хвост, он уже виновато колотил бы им по всем косякам. Алексей изумился такому преображению, но виду не подал.

– Прикрой, старлей, – уголком рта буркнул Винтик. – Будь человеком! Ты ж сам мужик…

– Что взамен?

– Чапаева, двенадцать, за помойкой.

– Понял, – тихо отозвался Васильков.

И уже громко обратился к подруге Винтика:

– Люся, а вы, оказывается, такая красивая женщина! Виктор мне о вас столько рассказывал! А какие, говорит, моя Люсенька пельмешки стряпает!

Васильков рассыпался в комплиментах и вдохновенно врал, прикрывая бывшего вора, пока тот перебегал из мастерской в сарайку на другом краю дворика. Грозная Люся заслушалась, покраснела от удовольствия и зажала страшную скалку под мышкой.

Она вручила Василькову кулёк с пирожками и проводила до калитки.

* * *

На Чапаева, двенадцать видеокамеры, конечно же, не работали. Зато нашёлся бомжик, за пару пива наморщил ум и припомнил машину и мужика, который что-то забрал из помойки в ночь кражи. Васильков закинул запрос по базе ГИБДД и получил координаты владельца машины. Правда, оказалось, что авто уже второй день числится в угоне. Но и на этот «лом» у него был свой «приём» – друг-айтишник Герц, бог и гений компьютерного мира. Он пошаманил во вселенной бортовых автомобильных компьютеров и выдал точку на карте района, где скучала угнанная иномарка. Лейтенант нашёл её на придомовой стоянке недалеко от дома хозяина машины.

В этом дворе видеокамеры тоже были и даже худо-бедно чего-то снимали. Васильков пробежался по подъездам и нашёл целую консьержку – старушенцию с бессонницей и гипсовым бюстиком отца народов на рабочем столе. Пролистав записи с камер, Алексей нашёл кадры, на которых какой-то мужик зарулил на стоянку на угнанной иномарке, вышел из машины и шагнул из кадра куда-то вбок. Не успел Васильков спросить, как старушенция выпалила:

– Это он к девкам пошёл, в бордель!

– Вы уверены? – вежливо уточнил Алексей.

– Товарищ полицейский, у меня бессонница, но я в своём уме! Я знаю в лицо всех жильцов нашего двора. А бордель в доме напротив. Так что я отлично вижу, кто туда идёт.

Васильков галантно приложился к старческой лапке и храбро направился в гнездо греха.

* * *

«Бабы, сэр, такая коварная субстанция…» Эту фразу Алексей услышал ещё в детстве, в какой-то передаче по телевизору, и вспоминал каждый раз, когда в деле появлялась женщина.

Хозяйка борделя по прозвищу Маман, аппетитная дама со следами былой красоты, встретила Василькова дежурной улыбкой. Лейтенант вежливо поздоровался и показал удостоверение. Маман ничуть не удивилась и обшарила Василькова цепким взглядом.

– Что угодно господину… лейтенанту? У нас, вообще-то, сегодня санитарный день. Но… мы всегда рады принять наших доблестных полицейских, – промурлыкала она и незаметно подала знак одной из барышень. – Вы от кого?

– От самого, – понизив голос, произнёс Васильков и многозначительно повёл глазами. – Мне нужны все.

Нарисованные брови Маман чуть заметно дрогнули и поползли вверх.

– Как скажете, господин лейтенант.

Девицы разной степени одетости послушно выстроились в рядок. Одни жевали жвачку, другие смотрели в потолок. Одна из девиц мрачно изучала гостя исподлобья.

– Мадам, пожалуйста, не беспокойтесь, я буду вежлив и аккуратен.

Васильков подхватил под локоток ближайшую девушку и уединился в одной из комнат.

Допрашивать проституток дело муторное. Они кривляются, грубо кокетничают, давят на жалость или начинают соблазнять. Васильков все эти приёмчики знал, кого-то жёстко осаживал, а кому-то мог и подыграть, если чувствовал в барышне слабинку.

Когда дошла очередь до третьей девицы, Карины, Васильков почувствовал – она знала, о ком её спрашивают. Но упорно твердила, что не понимает, о чём вообще речь. Дескать, ночью самая пахота, когда там разглядывать, кто к кому пришёл, и вообще она клиентов в лицо не запоминает.

Конечно, Васильков мог припугнуть арестом. Но проблема была в том, что расследование он вёл почти частным порядком, по личной просьбе своего начальника, и район этот не его, он, можно сказать, в чужой курятник без спросу влез.

Маман закрылась в кухне, делала вид, что варит кофе, а сама названивала «куратору» из местного отделения полиции. «Куратора» на месте не было, и Маман, плюнув на официальную силовую структуру, начала дозваниваться до неофициальной. Специалисты, работающие по понятиям, оказались более доступны, и Маман честно заложила неурочного посетителя борделя. «Спасибо, что позвонили нам, – поблагодарил приятный мужской голос на том конце провода, – ваш звонок очень важен для нас. Наши специалисты уже едут к вам». И в трубке зазвучала мелодия «К Элизе» Бетховена. Маман вздохнула и с чувством выполненного долга налила в кофейную чашечку коньяк.

Последней на разговор к Василькову зашла та самая девица, что рассматривала его исподлобья. Назвалась Мэрилин. Алексей ещё тогда почувствовал в ней что-то такое, будто они знакомы сто лет и в детском саду на один горшок ходили. А ещё он понял, что Мэрилин, как и Карина, знает человека, который прятался в борделе в ночь, когда украли кукиш Фаберже.

Васильков завёл разговор издалека, вроде как «за жизнь».

– Парень-то у тебя есть? – с теплом спросил Алексей.

– Вроде есть. Правда любит только с пьяных глаз, – печально ответила Мэрилин.

– Как я тебя понимаю, сестрёнка, у самой муж пьяница.

Голос Василькова дрогнул, из левого глаза выкатилась одинокая кристальная слеза.

– Ты чё… из этих? – обалдела Мэрилин.

– Из этих, из тех… Какая разница? С пьющим мужиком любовь всегда горькая, – тихо произнёс лейтенант и смущённо отвёл взгляд. – Бросил бы давно, да как бросить-то? Пропадёт ведь без меня, непутёвый…

Мэрилин заплакала и начала жаловаться на стерву Каринку, что самых денежных клиентов отбивает, а сама навострила лыжи за границу со своим любовничком, который и отсиживался у неё в ту самую ночь.

Васильков узнал всё, что хотел, и собирался уходить из борделя, когда туда шумно завалились мордастые бойцы, направленные вежливым диспетчером-меломаном. Девицы попрятались по щелям, Маман заперлась в туалете. Васильков оказался один против пятерых безбашенных качков. А ведь ему ещё вора поймать надо.

Старший лейтенант дрался как лев, но силы были неравны, и в какой-то момент Васильков понял, что начинает сдавать. Троих он успел отправить в нокаут, но двое оставшихся кабанов навалились на Алексея и придавили к полу. Он не мог дышать и думал только о том, что вот-вот хрустнут рёбра.

– Всем лежать! Работает ОМОН!

Кабаны мгновенно распластались рядом с Васильковым.

– Я свой! Командир, корочки в кармане, посмотри, – прохрипел Алексей.

– Разберёмся, – услышал он в ответ и почувствовал, как его поднимают за ворот куртки и обшаривают.

Бессонная консьержка в театральный бинокль наблюдала, как бойцы особого отряда подъехали к злополучному подъезду. Через некоторое время оттуда начали выводить мордастых парней и запихивать в микроавтобус ОМОНа. Затем вышел старший лейтенант Васильков. Старушенция довольно улыбнулась. «Товарищ Сталин, подлые псы криминала не уйдут от народного гнева! Наше дело правое, так победим!» – сказала она и погладила бюстик вождя по гипсовой голове.

* * *

Верный «Урал» нёс Алексея по ночным улицам Яснореченска. В кармане куртки лежал список адресов, где мог быть похититель волшебного кукиша. Васильков уже знал об этом человеке всё, что было нужно. А ещё он помнил, что через несколько часов отправляется поезд, на котором он собирался ехать в отпуск, на таёжную турбазу, вместе со Светкой.

Раньше, чем в боковых зеркалах появились фары, Алексей спиной почувствовал погоню. Чёрные машины с жёлтыми фарами всегда напоминали ему больших хищных кошек, чёрных кошек на ночной дороге. Они гнались за лейтенантом, глухо рокоча мощными моторами. Свой «Урал» Алексей, конечно же, подработал, добавил мотору «лошадей» и смонтировал ещё пару хитрых штук, которые делали мотоцикл гораздо быстрее, чем было прописано в техпаспорте. Но понимал, что эти желтоглазые звери всё равно бегут быстрее его железного коня, а значит оторваться от погони можно только манёврами.

Васильков знал Яснореченск вдоль и поперёк, от дощатых самостроек в пригороде до элитных теремков вдоль набережной. Сейчас его радовала только одна мысль: раз погоня, значит он всё верно просчитал и подобрался близко к похитителю волшебного кукиша. «Кузьмич, родной, выручай!» – мысленно обратился Алексей к своему мотоциклу и резко свернул с улицы в арку длинного панельного дома. Там был проходной двор.

Но на другой стороне квартала Василькова встретила одна из чёрных «кошек», едва не зацепив заднее колесо его «Урала». Следом на хвост лейтенанту упала и вторая машина загонщиков. «Понторезы! – думал Васильков, уворачиваясь от их бамперов. – Задолбаетесь помойки объезжать!» Снова и снова он сворачивал во дворы, нырял в проулки и сонные скверы. В городе, который строился ещё во времена трамваев на конной тяге, есть много мест, где современным иномаркам просто не проехать – бока помнут или брюхо обдерут. Там только мотоцикл и проскочит.

Алексей долго петлял по городу, углубляясь в самые непроходимые закутки. Наконец желтоглазые «кошки» загонщиков перестали появляться в зеркалах заднего вида. Васильков сбавил скорость и стал прикидывать, где бы остановиться. Жар от разогретого мотора припекал ноги, и Алексей подумал, что ему сейчас штанины прожжёт или кроссовки расплавятся. Железному Кузьмичу надо было отдышаться, а его хозяину – подумать и доесть пирожки от Люси.

Впереди Васильков заметил подходящий спуск на грунтовую дорогу к какому-то обшарпанному ангару. Он свернул туда и только успел облегчённо выдохнуть… Двери ангара вдруг с лязгом разъехались, и прямо на Алексея, пыхая вонючим чёрным выхлопом, выехала большая серая фура. Двери её распахнулись, и лейтенанта накрыла лавина красных и синих сетчатых мешков с картошкой.

* * *

Алексей открыл глаза – ничего не изменилось. Что с закрытыми, что с открытыми глазами вокруг была только тьма и глухая тишина, пахло цементом и чем-то кислым. Он почувствовал на запястьях кольца наручников, пошевелился – вроде цел. Где он находится и как долго – Алексей не знал. Помнил, как рухнули на него первые картофельные тюки, и всё, провал в темноту. Вот чёрт, а что с Кузьмичом?

Васильков подтянул колени к груди, сжался насколько мог, вывернул левое плечо и протащил скованные за спиной руки вперёд. Отдышался и рывком вправил плечо обратно. Этот фокус он не любил, но сейчас по-другому никак бы не получилось. Алексей нащупал губами кончик воротника куртки и рванул, там у него была запрятана тонкая отмычка. Ещё минута и наручники раскрылись. Васильков потёр запястья, ноющее плечо, растёр ноги и поясницу.

Нащупал в темноте подошву правой кроссовки, там в пятке была ещё одна заначка – маленькая зажигалка. Оранжевый лепесток огня высветил пространство под ногами – бетонный пол, обрывок картона. Алексей поджёг его и стал осматриваться дальше. Помещение напоминало большую пустую кладовку, в углу стоял голый металлический стеллаж, валялась пара пустых банок из-под пива и сгущёнки. Обшитая жестью дверь не имела никакой ручки и подслеповато щурилась узкой скважиной. Значит есть механический замок и можно попробовать его открыть. Как бы там ни было, Васильков не собирался сдаваться без боя.

Картон догорел, и вокруг снова стало черно. Но это было уже неважно, Алексей сидел на корточках перед дверью, сосредоточенно ковырял замок тонкой отмычкой и напряжённо прислушивался. За дверью было тихо.

Что же он знал к этому моменту о похитителе волшебной статуэтки? Имя – Стас Куклин, рядовой менеджер одной из фирм, производящих мыло и шампуни. Фирма принадлежит дяде Стаса, крутому бизнесмену Вольдемару Пшевецкому, который известен, кроме прочего, как коллекционер антиквариата. Мэрилин говорила, что Стас уговаривал Карину уехать с ним в тёплые края, где всегда лето и мартини само льётся с пальм. Говорил, что у него есть нечто, за что его дядюшка отвалит космических размеров бабло, и тогда менеджер и проститутка станут навеки счастливы вместе.

Интуиция говорила Василькову, что Стас всё ещё в городе и фарфоровый кукиш всё ещё с ним. Возможно, капризная Карина торговалась с любовником, в надежде выжать из ситуации максимальную выгоду.

А что же Вольдемар Пшевецкий? Насколько Васильков мог судить об этом человеке, он вряд ли станет связываться с краденым артефактом, пусть даже и от Фаберже. Если бы господин коллекционер захотел получить эту уникальную вещицу, он нашёл бы способ договориться с хозяйкой статуэтки напрямую. Мог бы сделать ей такое финансовое предложение, что она задохнулась бы от счастья, ему это раз плюнуть. Нет, вряд ли Пшевецкий заказал кражу, ему репутация коллекционера дороже.

Тогда чьи загонщики преследовали Василькова? Возможно, Стас наврал чего-нибудь всесильному дяде, мол, обижает пацана гнусный мент, вот дядюшка и послал своих гончих разнюхать, в чём дело. А может загонщиков послала криминальная «крыша», которой нажаловалась Маман? Тоже вариант.

Васильков в очередной раз приложил ухо к скважине, услышал приближающиеся шаги и прижался к стене. В скважине чиркнул ключ и дверь открылась. Алексей точным ударом вырубил стоявшего на пороге человека. Следующим ударом его самого усадили на пол. Пока Васильков приходил в себя, неизвестные в камуфляже и балаклавах быстро снова сковали ему руки за спиной и молча приложили к уху мобильный.

– Лейтенант… – прозвучал в телефоне густой баритон.

– Старший лейтенант полиции Васильков, – не без труда произнёс Алексей. – С кем я говорю?

– Пшевецкий. Надеюсь, вы обо мне слышали.

– Так точно.

– Зачем вы ищете моего родственника?

Алексей понимал, что с этим человеком надо говорить прямым текстом, и рассказал всё, что узнал о племяннике Пшевецкого, Стасе Куклине, и краже фарфоровой статуэтки. Бизнесмен выслушал Василькова, помолчал и решительно произнёс:

– Этого не может быть.

– Отчего же? – в тон ему возразил Алексей. – Я понимаю – фамильная честь, гордость шляхтичей, репутация. Это, конечно, внутреннее дело вашей семьи. Но поверьте, эта фарфоровая безделушка вам ещё аукнется. И здесь не важно, верите вы в экстрасенсов и родовые проклятия или нет. Это просто есть. Это работает, независимо от того, что вы об этом думаете. У всех, кто прикоснулся к этой фигурке, начались серьёзные проблемы. Пожалуйста, верните её хозяйке.

Алексей блефовал, но почему-то был уверен, что именно это нужно сказать всесильному олигарху, чувствовал, что эти слова Пшевецкий не пропускает мимо ушей. И как последний аргумент добавил:

– Вы, кстати, у врача давно были? Вам стоит быть внимательнее к своему здоровью, поверьте…

В телефоне повисла напряжённая пауза.

– Вы очень любезны, лейтенант, – сухо ответил наконец Пшевецкий. – Всего доброго.

Боец, державший телефон, поднёс аппарат к своему уху и несколько секунд молча слушал. Затем выключил мобильный и сделал знак остальным. Не говоря ни слова Василькова подняли на ноги и, задрав ему руки за спиной кверху, вывели на улицу. Алексей глубоко вдохнул свежий воздух и зажмурился от яркого света.

Всё так же молча с него сняли наручники, вручили пакет с телефоном, пистолетом, удостоверением и прочей мелочью. И даже смятый кулёк с давно остывшими Люсиными пирожками.

Убивать Василькова теперь точно не будут. Пшевецкому это без надобности. А вот его придурку-племяннику наверняка мало не покажется. Ещё бы вот фарфоровую фигу вернули хозяйке…

Алексей огляделся. Он стоял возле того самого ангара, из которого на него ночью выехала роковая фура, а у обшарпанной стены стоял его грязный, но целый «Урал» -Кузьмич.

Новый день уже давно перевалил за полдень. Алексей посмотрел время в мобильнике – его поезд ушёл. Включил мессенджер и увидел бесчисленные пропущенные звонки и эсэмэски от Светы. Открыл последнюю и прочёл капслок: «КОЗЛИНА!!!» Алексей машинально накнопил ответ: «А вчера я был леопард!» В ответ пришло: «Я ошиблась. Гори в аду, козлина!!!» Ну вот и всё. Васильков усмехнулся. «Бабы, сэр…»

Торопиться было некуда. Алексей съел пирожки, пучками травы кое-как почистил мотоцикл и поехал домой. Под топор гнева подполковника Ерёмина он ляжет сам, завтра.

* * *

Подполковник Ерёмин сгрыз все ногти в ожидании рапорта от Василькова, но тот был «вне зоны доступа» и уже почти сутки не выходил на связь. Вечером Олег Михайлович должен был навестить любимую жену в клинике перинатального центра и с ужасом думал, как бы так наврать, чтобы жена поверила, что всё под контролем и волшебный артефакт вот-вот найдут. И тогда целительница снова будет проводить свои сеансы, а долгожданная доченька в мамином животе будет расти и здороветь всем на радость.

Служба безопасности бизнесмена Вольдемара Пшевецкого взяла в оборот непутёвого племянника Стаса Куклина, обломав ему все надежды на счастье с проституткой Кариной. Попутно выяснилось, что бордельчик Маман, в котором трудилась Карина, пошёл под снос после того, как ОМОН накрыл там бандитскую разборку.

Эта дурацкая история раздражала Пшевецкого и разбудила его давний тайный страх тяжело заболеть. Чтобы избежать этой напасти, олигарх каждые полгода проходил полное обследование. Но теперь всё происходящее показалось ему подтверждением слов Василькова о проклятии фарфоровой статуэтки. Поэтому господин Пшевецкий сделал всё, чтобы злополучный кукиш Фаберже вернулся к своей хозяйке.

Подполковник Ерёмин уже шёл по коридору к палате своей жены, когда в кармане зазвонил его мобильный. На экране всплыла фотография женщины-экстрасенса. Ерёмин трясущимися руками прижал аппарат к уху. Целительница взахлёб благодарила подполковника за быстрый и чудесный исход дела. Олег Михайлович беззвучно охнул и чуть не выронил телефон.

Целительница рассказала, как курьер из службы доставки принёс ей драгоценную пропажу вместе с букетом роскошных роз и запиской с извинениями. Подполковник опустился на кушетку возле поста медсестры и попросил валерьянки.

* * *

Алексей уже начал засыпать, когда грозный начальник позвонил ему сам и проорал в трубку:

– Старший лейтенант Васильков, благодарю за службу!

– Служу России, – сквозь сон отозвался Васильков.

– Я в тебе ни секунды не сомневался. Веришь?

Васильков мысленно кивнул.

– Можешь валить в свой отпуск, – добавил Ерёмин.

– Есть валить в отпуск.

Алексей выключил мобильный и воткнул жёлтые беруши. Завтра он придёт к подполковнику с рапортом и расскажет подробности: как благодаря ему, Василькову, была обезврежена шайка Сани Бетховена и найдено угнанное авто заслуженного учителя биологии и что гроза яснореченских сейфов Винтик угодил в травматологию, потому что ревнивая Люся всё-таки достала его своей скалкой.

Лейтенант крепко спал. Ему снилась поляна в тайге, в небе сиял фарфоровый кукиш-солнце, а под его золотыми лучами вылизывал лапу красавец леопард.

Алексей Бурштейн.

Аутодафе

Чарльз Берроуз, исполнительный директор команды Lotus, с хрустом отгрыз кончик толстой кубинской сигары, раскурил её и зажал в уголке рта, сноровисто сворачивая пепельницу из картонной таблички с надписью «Не курить».

– Надо же было ему перепутать педали!

Ли Чапмен, главный механик, грузный мужчина с красным одутловатым лицом, тяжело опёрся о стол и не отрывал взгляда от столба густого дыма. Дым пятнал чёрной копотью итальянское летнее небо. Пожарные успели прибыть к месту аварии меньше чем через две минуты, но к этому моменту ярко-голубой болид уже превратился в погребальный костёр для своего пилота и для надежд команды.

– Он не мог перепутать педали, – наконец покачал головой Ли. – Они же под разными ногами[10].

– Но на записи… – Чарльз Берроуз ткнул сигарой в телевизор. По телевизору бесконечно повторялся один и тот же момент, снятый с разных точек: похожий на веретено гоночный автомобиль приближается к «шпильке»[11], затем у него гаснет тормозной фонарь, автомобиль вылетает на газон, взрывает его колёсами, поворачивается и сталкивается с бетонным отбойником[12] на скорости больше двухсот семидесяти километров в час. В воздух взлетают детали подвески, и в следующий миг высокооктановое горючее, хлещущее из пробитого бензобака, превращает разбитую машину вместе с пилотом, четырёхкратным чемпионом мира по автогонкам в классе «Формула-1» Джеймсом Ганном, в огненный шар. – Джеймс же явно отпустил тормоз.

– Может быть, что-то повредило гидравлику. Он мог наехать на какой-нибудь острый кусок пластика. Перед этим поворотом столкнулись Ханс и Бодикер на третьем круге, мало ли, что отвалилось от их рыдванов. Мы с Рэем разберём машину и проверим. Рэй, где ты там?

Чарльз описал сигарой круг и с пыхтением втянул в себя горький дым:

– Ты ничего не найдёшь. Гидравлика в порядке, посмотри запись покадрово. Я смотрел. На траве нет ни капли тормозухи. Это ошибка пилота.

– Скорее всего, я ничего не найду, – согласился главный механик, – но мы обязаны разобрать машину по винтику. В конце концов, это требование FIA[13].

– Разберите, конечно, – Чарльз снова запыхтел сигарой. – Но лично мне всё ясно. Эти пилоты… Дети скорости, жаждущие уйти на пике славы. Джеймс был ещё из лучших, четыре титула, но в этом сезоне он явно начал сдавать. Данила из Red Bull наступал ему на пятки, и если бы механики McLaren научились регулировать двигатель перед гонкой, Андретти тоже мог бы потягаться с Джеймсом. Я пророчествую, – алый кончик сигары описал величественный полукруг, – что гидравлика окажется в порядке. FIA решит, что это была ошибка пилота, но мы-то с вами знаем, что это самоубийство.

* * *

– Ошибка пилота, – в который уже раз сказал Ли Чапмен, стоя над обгоревшим остовом машины. – Сегодня FIA прислала официальное коммюнике.

Рэй Макферсон, второй механик команды Lotus, смотрел на трубки тормозной системы. Они выглядели абсолютно неповреждёнными. Все гидравлические и электронные системы оказалась в порядке, а повреждения конструкции машины соответствовали удару о бетонное ограждение трассы и последующему пожару.

– Он не мог совершить ошибку, – упрямо дёрнул головой Рэй. – Только не Джеймс. Он был лучшим пилотом из всех.

– Конечно, не мог, – согласился Ли, присаживаясь на корточки, чтобы рассмотреть днище болида. – Чарльз думает, что это было самоубийство, и я с ним согласен. Джеймс понимал, что пик его карьеры позади. Что ему оставалось? Выиграть ещё один титул и уйти в «КАРТ»[14]? А затем, когда он не сможет больше поддерживать форму, покинуть автоспорт и стать репортёром, сидеть в будке на трибунах и рассказывать зрителям о том, чего он уже никогда не испытает? Знаешь, репортаж импотента из публичного дома может вызвать только жалость. Я уверен, что Джеймс не хотел себе такой судьбы, вот и решил уйти красиво, пока он на вершине. И ведь выбрал самую крутую «шпильку», чтобы наверняка.

Рэй, второй механик команды, нескладный парень двадцати семи лет, тщательно обдумал слова своего шефа. Из-за высокофункционального аутизма другие люди были для Рэя абсолютно непонятны. Скажем, он так и не смог уяснить, зачем при разговоре смотреть собеседнику в глаза, добровольно ограничивая себе поле зрения. Сами разговоры тоже часто ставили его в тупик: люди постоянно передавали друг другу информацию при помощи контекстов, подтекстов и намёков, ярко жестикулировали, а интонация вообще могла изменить смысл фразы на противоположный. Всё это Рэю было недоступно, поэтому каждую реплику собеседника он подолгу анализировал, а затем так же долго выстраивал собственный ответ. С техникой ему было как-то проще, она не пыталась намекать, а просто либо работала, либо нет.

– Я видел записи аварии. Джеймс пытался отвернуть от отбойника. Он повернул колёса.

– Конечно, – ответил Ли. – Инстинкт. Против них не попрёшь, им не объяснишь, что ты решил умереть. Вот его тело и сопротивлялось. Но на тормоз он нажимать не стал.

– Ему незачем было умирать, – отчеканил Рэй. – Он любил жить и любил гонять. После смерти он гонять не сможет. Зачем ему умирать?

– Ты аутист, для тебя не существует эмоций, ты признаёшь только логику. Тебе не понять. Давай сюда балласт.

Рэй, не ввязываясь в бесполезный спор с механиком, отделил ящик с балластом. Регламент гонок требует, чтобы каждый болид «Формулы-1» весил не меньше стандартного веса, но обычно команда умудряется сделать машину более лёгкой, поэтому болид дополнительно нагружают балластом. Раньше в качестве балласта использовалась толстая доска, укреплённая под днищем машины, но с тех пор, как некоторые команды приспособились стёсывать дерево об асфальт во время гонки и таким образом облегчать свой болид, FIA потребовало использовать в качестве балласта фарфоровые чушки: фарфор – материал инертный, не может ничего в себя впитать или из себя испарить, почти не меняет размер при нагреве, поэтому вес и объём балласта во время гонки не изменятся. Форма и вес отдельных чушек не регламентировались. В болидах команды Lotus для хранения балласта использовался ящик под двигателем с решётчатой передней стенкой. Сами чушки были сделаны в виде лепестков, перенаправляющих поток воздуха из-под днища машины на решётки радиатора. Использование сменных, легко изготавливаемых балластных лепестков позволяло управлять воздушным потоком в довольно широких пределах.

Вот только лепестков в ящике не оказалось. Вместо ажурных пластин Рэй увидел кучу крошечных осколков, каждый размером с ноготь.

Второй механик взял один из осколков кончиками пальцев, повернул, слегка сдавил. Осколок рассыпался у него в руках, оставив Рэя с ощущением утекающего песка.

– Ли, посмотри на это.

– А что ты хочешь? Он влетел в бетон на скорости без малого триста километров в час. Тут не то что фарфор, алюминий рассыплется. Да ещё пожар потом…

Рэй подобрал ещё один осколок, чуть сжал его, и тот точно так же сбежал мелкой фарфоровой крошкой из его щепоти.

– Раньше я такого не видел.

– Раньше ты не видел последствий такого удара.

– Это точно.

Рэй зачерпнул пригоршню осколков. Их чрезвычайная хрупкость ощущалась неправильной, какой-то не такой. И ведь верно Ли сказал, машину приложило о бетонный отбойник, а затем как следует прожарило огнём… Но всё же… Спросить бы у кого-нибудь… А у кого? Фарфором в команде занималась Энн Ламар, секретарша и делопроизводитель. Команда маленькая и бедная, особенно если сравнивать с грандами типа Ferrari или McLaren, людей вечно не хватает. Энн формировала лепестки балласта перед каждой гонкой и обжигала их в специальной небольшой печи, которую Lotus возили с собой с автодрома на автодром вместе с исходными материалами для лепки. Но если Энн захочет что-то скрыть, то просто соврёт, значит, к ней обращаться бессмысленно.

В голове молодого механика развернулась картотека воспоминаний. Таня. Таня Ройзман, единственная девушка, с которой у него было нечто похожее на отношения. Она занималась керамикой, постоянно лепила какие-то вазочки, кружки, тарелки… Сколько же лет назад это было?

Университетский кампус, запах жимолости и магнолии и, конечно, бензина… Именно там Рэй познакомился с Джеймсом Ганном, студентом с факультета материаловедения, чьим хобби были автогонки. Джеймс затем бросит учёбу и станет лучшим гонщиком современности, выиграет четыре титула чемпиона мира в классе «Формула-1» и окончит свои дни в той самой машине, которую Рэй сейчас разбирает. А сам Рэй будет рядом, настраивая моторы, выверяя развесовку болидов, подгоняя передаточные числа, регулируя антикрылья и заменяя тормозные колодки, потому что Джеймс верил в его талант понимать машины… Джеймс, единственный человек, к которому Рэй мог применить слово «друг».

Рэй моргнул. Значит, Таня Ройзман. В последний раз они общались шесть лет назад, но память услужливо подсказала нужные цифры: что бы Рэй ни запоминал, он запоминал навсегда. Только бы Таня не сменила номер телефона.

– Ли, я выйду, мне позвонить надо.

– Конечно. Я закончу, а ты потом наведи порядок, лады?

Рэй вышел из бокса, вытирая испачканные руки бумажным полотенцем, и застыл, увидев незнакомцев в боксах команды. Из дверей директорского кабинета выходили двое в костюмах, а сопровождавший их директор, Чарльз Берроуз, выглядел довольным, как обожравшийся сметаной кот. Механик услышал имя Джеймса и обратился в слух.

– …Я уже распорядился подготовить и выпустить пресс-релиз, в котором прямо заявляю, что система принудительного адаптивного торможения могла бы спасти беднягу Джеймса Ганна.

– Не «могла бы», а «несомненно спасла бы», – поправил один из посетителей. – Мы сделали симуляцию. Исходя из крутизны поворота, система замедлила бы болид до ста сорока километров в час. Ни один пилот не проходил эту «шпильку» быстрее, чем на ста двадцати, так что сто сорок – вполне разумное ограничение. Болид Джеймса вылетел бы на газон на ста сорока, добрался бы до забора на скорости не выше сотни, пилот разбил бы машину, но остался бы жив.

– Я немедленно попрошу Энн добавить эту информацию в пресс-релиз, – закивал директор команды.

– Мы рассчитываем на вас, – строго сказал второй посетитель. – Было бы здорово, чтобы нашу систему без проволочек ввели в регламент.

– Renault, McLaren и Williams, в принципе, не против установки вашей системы на своих болидах, при условии, что программа, осуществляющая контроль скорости, будет предоставлена их специалистам для изучения, – Чарльз достал из нагрудного кармана своего пиджака толстую сигару. – Ferrari и Red Bull пока сопротивляются, но смерть Джеймса должна будет их переубедить. Я думаю, вы можете не сомневаться в успехе.

– Как удачно он погиб, – заметил первый незнакомец, открывая дверь и пропуская второго незнакомца на парковку к ожидающему их лимузину.

Директор вышел из офиса вместе с ними, а Рэй пытался переварить услышанное. Так значит, Джеймс Ганн погиб удачно?! Кто знает, что тут вообще происходит? Только один человек. Механик прошёл к кабинету секретарши, увлечённо набирающей текст на своём компьютере:

– Привет, Энн! Занята?

Девушка, как обычно, была прекрасна. Она любила себя и умела за собой следить. Вот и сейчас, несмотря на загруженность, она щеголяла идеальным макияжем, её волосы были уложены в сложную причёску, ногти коротко подстрижены, а тонкая шея источала едва ощутимый запах духов. Рэй с усилием заставил себя смотреть ей в глаза.

– Привет, Рэй. Очень. Мне шеф сбросил текст пресс-релиза, но его надо ещё проверить, поправить стиль и отредактировать набело, так что если ты хочешь просто поболтать…

– Я буквально на минуту. Видела тех двоих, которые только что были у шефа? Кто это такие?

– Это ребята из Intelligent Motion. Они изобрели систему, которая проверяет дорогу перед машиной и может выполнить экстренное торможение в случае опасности. Хотят продавить установку этой системы на всех болидах в следующем сезоне.

– А нам-то с этого что?

– Деньги. Они переводят нам достаточно, чтобы команда осталась на плаву.

– На плаву?!

Энн отвлеклась от своего компьютера и посмотрела на механика:

– Рэй, ты вообще в каком мире живёшь?! Lotus гоняет в долг с начала сезона. Наш главный спонсор прислал уведомление о разрыве контракта, потому что за первые пять гонок ни один из наших пилотов не стартовал с первой позиции и ни разу не установил быстрейшее время круга. Если мы срочно не найдём другой источник финансирования, то к Гран-при Японии пойдём по миру с протянутой рукой, а в следующем сезоне просто не будем участвовать. Ну вот, эти ребята – наше спасение.

– Они что, могут просто так прийти и дать нам денег?! Мы же не частная команда, мы команда автопроизводителя!

– Я не знаю, как будет сделана легализация, это не моё дело. Но им это точно выгодно. Сначала они будут продавать свои устройства всем командам «Формулы-1», потом подтянутся другие чемпионаты, а оттуда они смогут выйти на гражданский рынок. Фактически, катастрофа Джеймса принесла им весь мир на блюдечке. – Энн снова застучала пальцами по клавишам.

Рэй попытался осознать услышанное:

– Как ты думаешь, если для них это настолько выгодно, они могли бы заплатить шефу, чтобы он подстроил катастрофу Джеймса?

Руки секретарши снова замерли над клавиатурой:

– Ты считаешь, это была не ошибка пилота?

– Джеймс был лучшим гонщиком современности, – твёрдо ответил Рэй. – Он не допускал ошибок. Катастрофа подстроена. Так что, могли они заплатить за смерть?

– Речь о миллиардных прибылях. Людей убивают десятками за одну только возможность получить такой доход.

– Я понял. Ещё один вопрос: когда ты формировала балласт для последней гонки, ты не заметила ничего необычного? Может, глина была другой? Может, ты попробовала какую-то новую рецептуру? Покрывала их другим составом?

Чуткие уши Рэя уловили едва заметную запинку перед ответом Энн:

– Нет. Всё было как обычно.

– А кто составлял формулы для лепестков?

– Как обычно, сам Джеймс. Он мне их сам принёс.

За окном Ли Чапмен выколачивал в мусорный бак ящик с фарфоровыми осколками из болида Джеймса.

* * *

– Рэй? Какой ещё Рэй?

– Макферсон. Таня, ты меня помнишь? Мы встречались в университете.

– Макферсон… Атеист?

– Аутист. Да, это я.

– Ты хоть знаешь, который сейчас час?

Рэй почесал в затылке. Ему не пришло в голову, что Италия и США находятся в разных часовых поясах, и номер, набранный в разгар рабочего дня на автодроме, заставит зазвонить телефон в Калифорнии ранним утром.

– Около шести утра?

– В точку.

– Таня, мне очень нужна твоя помощь. Это займёт пару минут, просто ответь на несколько вопросов.

Из трубки послышалось мужское ворчание. Рэй его проигнорировал, держа на ладони спасённый из мусорки осколок фарфорового балластного лепестка.

– Ладно, чёрт с тобой. Слушаю.

– Я помню, ты увлекалась изготовлением фарфора. Скажи, что можно сделать с фарфором, чтобы он при малейшей нагрузке рассыпался на осколки?

– Разбить его.

Рэй обдумал ответ. Формально совершенно точный, он не подходил по сути, потому что разбитый лепесток воздуховода нельзя установить в крепления на дне балластного ящика.

– Таня, я серьёзно. Речь о жизни и смерти. Точнее, о смерти хорошего человека.

Девушка на другом конце планеты отчаянно зевнула:

– Говоришь, фарфор очень хрупкий? Какой он толщины?

– Порядка сантиметра. Это не посуда, это промышленное изделие.

– А какой формы?

– Примерно как лепестки цветка. Длинные пластины разных форм, однородные по толщине. Стоит чуть нажать пальцем, и пластина рассыпается в мелкие осколки.

– Хмм… Я бы сказала, что это неправильное охлаждение. Если первый обжиг был при более высокой температуре, чем надо, а охлаждение более быстрым, то внутри фарфора создаются напряжения. Тогда фарфор станет очень хрупким, может рассыпаться от любой нагрузки. Но у такого изделия нет шансов выдержать второй обжиг, оно лопнет в печи.

– А фарфор обжигают дважды?!

– Иногда и трижды, и четырежды. Второй раз изделие обжигают после нанесения глазури. Вот при этом обжиге изделие с внутренними напряжениями лопнет.

– У нас изделия обжигаются только один раз. На второй обжиг нет времени: окончательно нужная форма воздуховодов становится ясна только после свободных заездов в субботу, а гонка уже в воскресенье. Формовка, обжиг и остывание заканчиваются как раз тогда, когда приходит время снаряжать машину.

– А, ты всё ещё занят гонками? В принципе, можно выпекать изделие в один присест, сразу с глазурью. Тогда есть шанс, что оно не развалится, несмотря на внутреннее напряжение. Или после первого, утильного обжига вместо глазури использовать какой-нибудь другой материал для нанесения внешнего защитного слоя. Скажем, эпоксидку или лак.

– И такое изделие сможет развалиться позже, – Рэй покачал на ладони фарфоровый черепок. – Как раз тогда, когда не надо. Или, наоборот, когда надо. Спасибо, Таня, ты мне очень помогла.

– Не за что. Привет этому твоему приятелю-гонщику, если ты всё ещё с ним общаешься!

Рэй повесил трубку и уставился на черепок, силясь проникнуть в его тайны.

Кто-то изменил режим обжига. Кто-то подошёл к муфельной печи, настолько естественной в боксах команды, что на неё уже никто не обращает внимания, и ввёл другую программу. В суматохе последнего дня перед гонками человек, остановившийся для проверки печи, будет выглядеть совершенно естественно и сможет без помех изменить программу. В результате получатся более хрупкие лепестки воздуховодов, которые… Что? На этом месте мысль Рэя забуксовала. Если допустить, что Джеймса убили при помощи экстремально хрупких воздуховодов, то как убийца гарантировал, что они развалятся именно в нужный момент, а не в какой-то другой?

Ответ должен быть в покрытии лепестков. Надо узнать, из чего оно состоит. Лепестков делают сразу много, из-за высокого процента брака, поэтому и того материала, которым их покрывали вместо глазури, должно было быть много.

Но лепестки выпекала Энн. Если бы кто-то нарушил технику изготовления, она бы заметила.

…И соврала бы? Хотя зачем ей убивать Джеймса?

А может, сверххрупкие лепестки были изготовлены заранее? Команда всегда возит с собой какое-то количество уже готового балласта. Мало ли, по какой причине изготовить новый балласт не получится, – вдруг печь выйдет из строя. Может, форма запасных лепестков будет не так идеально подходить для погодных условий в день гонки, но по крайней мере пилотов не дисквалифицируют за слишком низкий вес болидов.

Но тогда кто-то должен был запустить процесс обжига заранее. И изготовить много хрупкого балласта. А затем избавиться от улик. Причём избавиться от улик можно было только после установки фальшивых «лепестков» в болид, ведь изначально неизвестно, сколько «лепестков» сломается во время установки. А установка начинается после того, как будут готовы настоящие «лепестки», то есть только утром в день гонки. Значит, фальшивки ещё лежат в мусоре, потому что после катастрофы, согласно распоряжению полиции, персонал трека мусор не вывозил.

Рэй оглянулся на мусорные ящики. У каждой команды были собственные мусоросборники, чтобы конкуренты не могли использовать столь простой и очевидный способ промышленного шпионажа, как копание в чужом мусоре. Значит, убийца мог выбросить лишние, не пригодившиеся фальшивки только в эти ящики.

Механик спустил рукава своего комбинезона, тщательно застегнулся, натянул перчатки и снова залез в мусорный контейнер. И после нескольких часов поисков наткнулся на вскрытый конверт, адресованный покойному Джеймсу. В письме некий онколог с прискорбием отвечал на вопрос гонщика: да, его неоперабельный рак уже дал метастазы, и Джеймсу осталось в лучшем случае от четырёх до шести месяцев жизни.

Внутри этого конверта был ещё один. Какая-то анонимная поклонница на надушенной бумаге расписывала Джеймсу свои эротические фантазии. Чемпион мира получал такие письма пачками и выбрасывал, лишь бегло просмотрев: чтобы заинтересовать Джеймса, поклонницам недоставало восьмицилиндрового двигателя, а девушками он не интересовался. Рэй подумал, что, несмотря на это, Джеймс был очень тактичен: он выбрасывал эти письма в других конвертах, пряча ненужные ему самому признания от посторонних глаз.

Сразу под конвертом лежали несколько изломанных и раскрошившихся фарфоровых пластин, в которых Рэй мгновенно узнал «лепестки» балласта, отводящие воздух к радиатору.

* * *

Ли опрокинул в себя ещё бокал терпкого итальянского вина.

– Значит, это всё-таки могло быть самоубийство?

– Могло, – безучастным тоном ответил Рэй. – Джеймс был болен раком. Он бы не дожил до конца этого сезона. Он мог выбрать такой способ покончить с собой. Как говорит Чарльз, «уйти в расцвете сил», непревзойдённым чемпионом.

– Но это могло быть и убийство?

– Да. Кто-то изготовил очень хрупкие воздуховоды и покрыл их вместо глазури лаком. На вид они очень похожи на настоящие, если не искать разницу специально. Но выбранный лак не устойчив к нагреванию, а место балласта в нашем болиде – прямо под двигателем, который в течение всей гонки работает на износ. От жара лак перестал держать. Там, где Джеймса разбился, скорость приходится сбрасывать с трёхсот семидесяти до девяноста, это самое сильное торможение трассы. В какой-то момент одна из пластин «лепестков» лопнула, осколки разлетелись и вызвали цепную реакцию, разрушив остальные пластины. Эффект оказался двойным: во-первых, мгновенно образовалась воздушная подушка под днищем болида, уменьшилось сцепление с дорогой, пропала управляемость. Джеймс мог крутить руль сколько угодно, машина его не слушалась. Во-вторых, осколки при торможении сместились вперёд, к носу болида, изменился баланс нагрузки на переднюю и заднюю оси. У нас по расчётам восемьдесят процентов веса машины приходились на заднюю ось, там и двигатель, и гидравлика, и генератор, и пилот, а спереди – только управление и передний спойлер; поэтому основным тормозом у нас тоже был задний. Но когда вся масса балласта сместилась вперёд, развесовка нарушилась, и половина веса пришлась на передние тормоза, а их не хватало, чтобы удержать машину. Получается, машина неуправляема, летит на воздушной подушке и затормозить не может. Джеймс поэтому и отпустил тормоз, он понял, что только заблокирует колёса без толку…

– Дьявольский план, – покачал головой Ли. – Хитрый и безошибочный. Гонка длится два часа, перед «шпилькой» самые высокие тормозные перегрузки, рано или поздно ловушка сработала бы. И кто, по-твоему, это сделал?

– Я не знаю. Сам Джеймс. Чарльз получил большие деньги за продвижение системы, которая предотвратит подобные катастрофы. Энн занимается фарфором; если кто-то и мог изготовить чрезмерно хрупкие «лепестки», так это она. Ты тоже под подозрением, – установка «лепестков» это твоя обязанность, и никто не заметит, что ты берёшь их из другого ящика.

– А какой у меня мотив? Ревность к успехам талантливого пилота?

– Не знаю.

– Глупость.

– Тоже хороший мотив.

– Нет, твоё предположение – глупость. Я в этой команде семь лет, пять на должности главного механика. Какой смысл мне ревновать к парню, которому я сам помог завоевать три чемпионских титула из четырёх?

Вместо ответа Рэй развёл руками:

– Это только предположение. Если честно, я не представляю себе, кто бы это мог быть. Под подозрением все, даже ребята, которые у нас на пит-стопах меняют колёса.

Ли залпом допил вино:

– Который час? О, мне пора. У меня сегодня свидание.

– Поздравляю! Кому повезло?

Ли с загадочным видом подвигал бровями.

* * *

Пресс-конференция, посвящённая планируемым изменениям в регламенте, была в самом разгаре. За длинным столом на подиуме сидели руководители всех команд, участвующих в нынешнем сезоне «Формулы-1», представители FIA, пресс-секретари Formula One Management и Formula One Administration. Несколько первых рядов было занято представителями команд-участниц сезона, причём в первом ряду сидели пилоты. Одно из кресел в цветах команды Lotus было оставлено свободным в память о Джеймсе. За этим свободным креслом сидели Энн и Ли, за спиной Ли сидел Рэй, а дальше начинались ряды, заполненные репортёрами.

Представители компании Intelligent Motion только что закончили убедительную презентацию, демонстрирующую, как выглядела бы авария Джеймса Ганна, если бы на его болиде была установлена система принудительного экстренного торможения. Ведущий конференции предложил задавать вопросы.

– Как по-вашему, может ли трагедия Джеймса Ганна повториться в будущем?

– После того, как оборудование Intelligent Motion будет установлено на все болиды? Однозначно нет. Следующий вопрос.

– А как пилоты относятся к тому, что скорость их машин будет контролироваться компьютером?

– Можно, я отвечу? Кто не знает, я Фрэнк Кларк, гоняю за McLaren. – Зал ответил сдержанным смешком. – Скорость ограничивается до уровня, более высокого, чем тот, который был когда-либо показан на этом участке трассы. Скажем, на автодроме Судзука есть шикана[15], которую все проходят на ста сорока. Компьютер ограничит скорость при входе в неё ста семьюдесятью. Поскольку это всё равно быстрее, чем скорость, с которой я проеду эту шикану, я даже не замечу ограничения скорости. Зато если я забуду нажать на тормоз и устремлюсь в эту шикану на трёхстах, меня не придётся отскребать от кокпита. Если же я на квалификации или в свободной практике успешно пройду эту шикану на ста семидесяти, компьютер поднимет ограничение до двухсот. Очень удобно.

Зал снова взорвался нервным смехом. Рэй тяжело вздохнул и внезапно выпрямился. Его ноздри уловили знакомый запах. Этот же запах он чувствовал от письма поклонницы, спрятанного Джеймсом.

– То есть мы можем быть уверенными, что таких трагических ошибок, как та, которую совершил Джеймс Ганн, больше не будет?

Рэй поднялся со своего стула, приковав к себе внимание зала:

– Меня зовут Рэй Макферсон, я второй механик в команде Lotus. Джеймс был моим другом, насколько я вообще могу понять слово «дружба». Джеймс Ганн был великим пилотом, он не совершал ошибок, и катастрофа, в результате которой он погиб, была вызвана не ошибкой. Это было убийство, спланированное и хладнокровное.

В зале воцарилась тишина.

– В болид Джеймса были установлены листы балласта, изготовленные с нарушением технологии, в результате чего они стали очень хрупкими. Эти листы были затем покрыты лаком, который потерял прочность во время гонки. – Рэй достал из внутреннего кармана своего пиджака несколько осколков фарфора. – Вот этот осколок я извлёк из разбитого болида Джеймса. Этот – из мусорного ящика нашей команды. А вот как должен выглядеть настоящий балласт, который мы используем. Этот хрупкий балласт разрушился во время торможения перед «шпилькой», потому что именно там нагрузки были максимальными. Разбитый и сместившийся балласт нарушил развесовку болида, сделав тормозную систему неэффективной, а из-за отсутствия отвода воздуха из-под днища болида Джеймса образовалась воздушная подушка, лишившая его управления. У Джеймса просто не было шансов.

Кто-то из репортёров выкрикнул вопрос:

– Это серьёзные обвинения. И кто был заинтересован в гибели Джеймса?

– Заинтересованы были многие, начиная от конкурентов и заканчивая компанией Intelligent Motion, которые были бы рады, если бы известный пилот разбился якобы из-за собственной ошибки. Но фактический убийца один, и он сидит в этом зале.

Обвиняющий перст упёрся в спину сидящего впереди человека:

– Ли Чапмен, я обвиняю тебя в убийстве Джеймса Ганна!

Главный механик удивлённо вздёрнул бровь:

– Будь добр объясниться!

– Охотно. – Рэй извлёк из того же кармана пиджака надушенное письмо. – Это письмо не подписано, но духи, которыми пропитана бумага, соответствуют духам нашей Энн Ламар. Духам, которыми сейчас пахнет твой пиджак. Энн была без ума от Джеймса, молодого, красивого, успешного, и при этом встречалась с тобой. Когда ты об этом узнал, ты понял, что механику не составить конкуренцию чемпиону мира, который к тому же вдвое тебя младше и неизмеримо симпатичнее. Вот тогда ты и решил убить Джеймса. Ну что ж, твоя затея удалась, тебе полегчало? И ведь это ты произнёс слово «ревность», когда мы обсуждали твой возможный мотив! Неужели ты за столько лет так и не понял, что Джеймсу были неинтересны девушки?!

Пунцовый от гнева Ли тоже вскочил:

– Ревность, да! Но не из-за Энн, а к Энн! Ты, называющий себя другом Джеймса уже шесть лет, так и не понял, что Джеймсу интересны мужчины? А конкретно – ты? Мы с ним были вместе все эти три года, и всё это время он продолжал тихонько мечтать о тебе! Но ты аутист, ты в принципе не понимаешь концепцию любви, поэтому воспринять интерес Джеймса ты был не в состоянии, и наши с ним отношения были в безопасности, пока в нашей идиллии не возникла Энн! Она сумела пробить скорлупу Джеймса, присоединилась к нам, и мы были втроём, а потом я обнаружил себя третьим лишним! Ну и как прикажешь реагировать на такую измену?! Как исправить такое предательство, кроме как устроив ему аутодафе?

Рэй с минуту смотрел на раскрасневшегося невысокого, полноватого, лысеющего механика, к которому слева и справа подбирались полицейские, а затем развернулся и в полном молчании пошёл к выходу.

Надежда Салтанова.

Хрупкая месть

Рука молодого человека, возвращавшегося на рассвете в лагерь археологов, крепко сжимала небольшой полотняный мешок, из которого раздавалось яростное шипение.

* * *

Из палатки вышла седая худощавая женщина в штанах и рубашке цвета хаки. Глянув из-под руки на прозрачное небо, она прикурила сигарету и присела на пыльный деревянный ящик рядом с палаткой. Утро было самым благословенным временем, когда воздух чист и ветер приносит запахи цветущих азалий от подножия гор и свежесть ручейков, сбегавших к долине.

Через пару минут из палатки выбралась девушка. Пряди глянцевых черных волос падали ей на лицо. Собрав их в пучок на затылке, она, не поворачиваясь, буркнула:

– Доброе утро, Мардж, – и пошла в сторону санитарной палатки.

Проводив девушку взглядом, Мардж сморщилась и снова втянула крепкий сигаретный дым, замещая им сладкий и свежий утренний воздух.

Маргарет Миллер была в экспедиции впервые за 20 лет работы секретарём у своего двоюродного брата – профессора археологии Джеймса Уайта. Она отучилась на отделении Восточной истории в университете Стэнфорда, переключилась на археологию. Джеймс, признавая умение создавать по крупицам целые картины прошлого, платил ей неплохую зарплату, но её имени не было ни в одной его статье или книге. Он никогда не брал Маргарет в экспедиции, и в его научной группе не было женщин. И вот судьба наказала его упрямой внучкой Джуди, которая решила, что без её вклада археология не справится, и напросилась к нему в экспедицию. Бедная наивная девочка. Тоже осядет где-нибудь в кабинете и будет писать статьи за именитого профессора, а в перерыве приносить мастеру кофе. Хотя с её внешностью она может быстренько выскочить замуж, а дальше уже археология будет погребена под детскими пелёнками и амбициями мужа. А пока для сопровождения внучки Джеймсу пришлось взять Маргарет.

Аккуратно затушив окурок, Мардж потянулась, замотала седые космы в тугой узел и тоже направилась к санитарной палатке.

Увидев студента, уже в такую рань сидящего на брезентовом стуле, она подошла к нему. Алекс Рой, бывший жених Джуди, зашивал порванный рукав на рубашке. С иглой он управлялся вполне умело. Парень был уже причёсан и побрит. Алекс наклонил голову, чтобы перекусить нитку, когда на него упала тень.

– Алекс, это игла и нитки из общественной коробки?

– Да, Мардж. А что, их у нас тоже под расписку выдавать теперь будут?

Для Маргарет не было секретом, что студенты её недолюбливают.

– Непременно положи потом иглу на место, а то две уже пропали.

Не дожидаясь ответа, Мардж развернулась и ушла.

* * *

К середине дня солнце беспощадно жарило лагерь и долину. Маргарет перенесла свой стол к самому выходу палатки. Ей надо было поработать, и так Джуди была у неё на виду. Маргарет раздражало, что она приставлена в качестве дуэньи к взрослой девице. Но Джуди выросла у неё на глазах, Мардж и сама не отпустила бы её одну с группой наглых молодых людей. Особенно учитывая её прошлые отношения с Алексом.

Джуди стояла под брезентовым навесом, где на столах были разложены находки. Артефакты уже очистили от земли и пыли. Пара небольших нефритовых чаш, украшения, обрывки тканей, глиняные и фарфоровые черепки. Девушка вытерла со лба пот тыльной стороной ладони, размазав пыль по лицу. Пришёл Эдвард с очередным ящиком, заполненным стружкой и соломой, чтобы уложить всё, что она успела переписать.

– Джуди, ты копаешься, как у мамочки на кухне. Это всё, что ты успела записать сегодня?

Джуди покраснела и сжала зубы. С тех пор как он узнал, что она – внучка профессора, Эдвард не упускает случая показать окружающим её никчёмность. При дедушке он с ней снисходительно любезен, но один на один или при других студентах постоянно её унижает. Эд пишет свою работу больше шести лет. Они всё время спорят с профессором – тот уже не первый год отказывает ему в одобрении на защиту. Только не очень понятно, почему он так взъелся на Джуди. Мардж сказала ей, что он так мстит Джеймсу. Она поговорила с Эдвардом, но всё без толку. Кто станет слушать старую Мардж?

Джуди отвернулась и перешла к столу, на котором лежали ещё не каталогизированные предметы. Эдвард что-то неразборчиво пробормотал – явно в её адрес.

Подошёл один из китайцев – принёс очередную коробку с мелкими находками. Джуди скользнула по нему взглядом и улыбнулась. Вид у него был довольно нелепый в его тёмно-коричневой куртке с большими карманами, с размазанной полосой грязи на щеке, со слипшейся чёлкой, закрывавшей один глаз. Китаец улыбнулся ей в ответ, поставил ящик на землю и подошёл к столу.

– Ты очень красиво разложила всё, – сказал он со смешным акцентом. Поначалу Джуди с трудом понимала его английский. Но со временем и она привыкла, и он стал говорить чуть лучше. Сама она на путунхуа могла сказать только привет и спасибо.

– Спасибо, Лю. Что ты принёс?

– Это с квадрата Д4, – ответил Лю.

Джуди, покраснев под его взглядом, взяла дерматиновую тетрадь, поставила номер внизу новой страницы. На бумагу легла веточка азалии.

– Спасибо, Лю. Очень красивый цветок.

– Это можно дарить только самой красивой девушке. Поэтому я принёс его тебе. Он будет хорошо смотреть на твои волосы.

Джуди улыбнулась.

– Смотреться на моих волосах?

Лю кивнул. Джуди воткнула веточку в пучок на затылке.

– Эй, парень, – Эдвард отвлёкся от укладывания экспонатов. – Иди отсюда. Тебе платят не за то, чтобы ты прохлаждался тут и цеплялся к студенткам.

Лю вежливо склонил голову, развернулся и торопливо зашагал к разрытым участкам.

Эдвард пристально посмотрел на Джуди. Она смутилась и, повернувшись к нему спиной, начала записывать в тетрадь разложенные и пронумерованные предметы.

Лю взял штыковую лопату и направился к группе китайских рабочих. Этих крепких невысоких ребят американцы наняли из местных. Они не говорили по-английски. С ними с горем пополам поначалу договаривался Эдвард. Нанятый заранее переводчик разругался с профессором и в последний момент отказался сопровождать экспедицию. Пришлось посылать новый запрос, но профессор не захотел ждать – велел Эдварду нанять на месте парней покрепче и начинать раскопки. Когда в лагерь приехал устраиваться на работу Лю, студент университета Бейцзина, и выяснилось, что он может говорить по-английски, Эдвард вздохнул с облегчением.

Несмотря на помощь с переводом, аспирант обращался с Лю презрительно. В этом он мог бы соревноваться с нагловатым белобрысым Алексом. Тот упражнялся в остроумии как умел, особенно, если его могла слышать Джуди. Лю не всё понимал, продолжал кивать и улыбаться, хотя и видел, что над ним насмехаются.

– Эй, парень! Лю! – крикнула Маргарет. – Помоги-ка мне!

Лю обернулся, Маргарет ткнула пальцем в ящик с документами.

– Да, мадам, – Лю торопливо подошёл, поклонился, поднял ящик.

Втянув колючий дым, Мардж старательно затушила сигарету, откинула полог высокой палатки. Лю вошёл и поставил тяжёлый ящик рядом со столом. Из кармана его чуть не выпала дешёвая тетрадка, он успел придержать её локтем.

– Что это у тебя в кармане?

– Это моя тетрадь, мадам Маргарет.

– Я уже говорила, называй меня Мардж. Что в ней?

– Я в неё записываю, какие находки вы обнаружили.

– Покажи мне её.

Чуть помедлив, юноша достал тетрадь и двумя руками протянул её Маргарет. Она пролистала заполненные иероглифами страницы. В середине была вложена фотография очень худого китайского мужчины и вырезка из газеты с портретом профессора. Мардж полезла в нагрудный карман за очками.

– Кто это? – спросила она, указывая на фотографию.

– Это мой отец.

– Он тоже археолог?

– У него было много работ. Он хотел, чтобы я мог учиться, мадам Мардж.

– Где он сейчас?

– Он умер два месяца назад.

– Очень жаль. У тебя есть ещё родственники?

– Нет, мадам Мардж. Все родственники погибли много лет назад. А мать умерла, когда мне было шесть лет. Спасибо за сочувствие, мадам Мардж.

Ещё раз взглянув на фото, Маргарет закрыла тетрадь и отдала её Лю.

– Иди. Спасибо за помощь.

Лю взял тетрадь двумя руками, коротко поклонился и вышел из палатки. Уже когда полог опустился, он пробормотал что-то на путунхуа. Мардж резко подняла голову.

* * *

На сегодня было запланировано открытие центральной гробницы. Вчера, наконец, расчистили траншеи вокруг, освободили место в центре небольшого котлована. Пара лестниц была приставлена к его краям.

Плита, закрывающая саркофаг, дала трещину. Студенты и рабочие аккуратно с помощью рычагов и блоков сняли части плиты с каменного прямоугольника и подняли её на край котлована. Джуди обиженно топталась наверху у самых лестниц – её выгнали, чтобы не мешалась под ногами. Профессор, тоже стоящий у края котлована, подмигнул внучке.

Маргарет с планшетом расположилась рядом с ним. Она хотела зарисовать общий план и записать всё, что происходит. Профессор снял шляпу, вытер посеревшим носовым платком лоб. Вглядевшись в раскоп, он едва не выронил потрёпанный головной убор. С возгласом «Ага! Подушка!» он поспешно направился к одной из лестниц, проигнорировав ворчание Маргарет.

У него была собрана неплохая коллекция фарфоровых подушек с Дальнего Востока – любому музею на зависть. И эта фарфоровая красавица, конечно, окажется в компании своих древних сестёр. Профессор покрикивал на студентов, поторапливал рабочих, ругался на Эдварда, который копался с подушкой. Когда реликвию достали, студенты столпились вокруг, каждый хотел рассмотреть её поближе. Эдвард рявкнул на них, чтобы не загораживали свет. Невзирая на нетерпение профессора, он неспешно очистил подушку кисточками. Аккуратно поставил её в ящик с соломой, чтобы можно было поднять, не повредив. Так же неспешно, как будто намеренно раздражая профессора, он собрал свои инструменты и сделал пару шагов назад. Студенты восприняли это как разрешение и нетерпеливо кинулись к ящику, чтобы рассмотреть находку поближе.

Все обернулись, когда Эдвард вскрикнул. Он сидел на земле, чертыхаясь и держась за ногу. Сквозь стиснутые зубы аспирант пробормотал, что оступился и подвернул лодыжку.

Позабыв про подушку, все занялись его эвакуацией из котлована. Профессор ругался и злился из-за потери времени. Когда, наконец, Эда подняли, Джеймс, скривившись, оглядел возбуждённо гомонящих парней, оставшихся в котловане. Повернулся к Лю и ткнул в него пальцем:

– Ты! Проследи, чтобы этот ящик подняли очень аккуратно. И отнеси к столам под навесы. Ты меня понял?

– Я понял вас, профессор, – Лю склонился перед ним. – Я очень аккуратно всё сделаю. Вас не будет беспокоить.

Джеймс Уайт повернулся к студентам:

– И не смейте никто её трогать. Того, кто повредит мою подушку, закопаю в эту же могилу!

Парни вразнобой покивали. Ни для кого не было секретом, что к подушкам профессор никого не подпускал.

Тем временем китайские рабочие помогли Эдварду добраться до его палатки. Мардж удостоверилась, что нет ни перелома, ни вывиха, и замотала ему ногу бинтами. Он был бледен, но старался не стонать, когда она ощупывала и бинтовала. Джуди принесла ему кружку воды, чтобы Эдвард мог запить аспирин.

Когда Джеймс с кряхтеньем выбрался из котлована, Мардж отвлекла его накладными, которые надо было срочно подписать. В лагерь доставили ещё часть заказанных материалов и инструментов. Потом профессору пришлось проведать Эдварда, который чертыхался и был зол на Алекса. Упрямый аспирант настаивал, что студент намеренно его толкнул, требовал исключить Алекса из экспедиции и отправить домой. Устав от спора, профессор прикрикнул на Эдварда, что если он готов сделать в экспедицию такой же взнос, как отец Алекса, то, возможно, его мнение по поводу выбора студентов будет иметь значение.

Нахлобучив шляпу, Джеймс вышел из палатки и тут же услышал крик о помощи. Мардж стояла на коленях возле лежащей на земле Джуди, держа её за руку.

Профессор, сгорбившись, подбежал к ним. Глянув на бледное лицо внучки, на её закрытые глаза, он рявкнул:

– Маргарет, какого чёрта?! – повернувшись к котловану, он замахал руками китайским рабочим, стоящим рядом с подъёмником.

Они прокричали что-то в котлован, через пару секунд над лестницей показалась голова Лю. Он резко сказал пару фраз, выбрался и кинулся к профессору. Остальные студенты тоже один за другим вылезали из котлована.

– Джеймс, я не понимаю, что случилось, может у неё солнечный удар?

– Какой, к черту, солнечный удар – она стояла под навесом. Ты видела, что произошло?

Мардж покачала головой.

– От тебя никакого толку, – прошипел профессор, чтобы студенты не слышали. – Я так и знал, что стоит взять в экспедицию женщин – сразу начнутся сложности.

Подбежавшие студенты и Лю окружили их. Китаец шагнул вперёд, поклонился профессору и произнёс:

– Я видеть две кобры позади лагеря. Джуди надо в госпиталь, – голос его дрожал.

Профессор растерянно взглянул на Мардж. Та, услышав про кобр, подскочила и велела студентам нести носилки. Джуди отнесли в грузовичок, на котором Мардж ездила в Синьсян за продуктами. Лю снова поклонился и попросил разрешения отвезти их, раз у Эдварда болит нога, а Мардж будет сидеть с Джуди в кузове. Профессор, никогда не водивший машину, кивнул и залез в кузов к женщинам. Оставив за главного Эдварда, они затряслись по пыльной разбитой дороге.

* * *

В невысоком бетонном здании располагался госпиталь. Через час ожидания врач подозвал Мардж, проводил её к кровати, отгороженной ширмой, на которой лежала Джуди. Доктор на удивительно неплохом английском объяснил ей, что укуса они не обнаружили, но есть царапина под рукавом рубашки, через которую, видимо, в организм попал какой-то яд.

– Девочка сейчас без сознания. Раз ваш рабочий видел кобру, мы можем дать ей противоядие от яда кобры. Но если её укусила другая змея, то это может ухудшить ситуацию.

– Доктор, если бы её укусила кобра, симптомы были бы такие же?

– Да, симптомы похожи.

– Сколько у нас времени?

– Если не ввести противоядие в течение нескольких следующих часов, то шансов выжить практически нет.

– Мы можем поговорить об этом с её дедом? – Мардж сжала губы, почувствовав, что они дрожат.

Врач вместе с Маргарет вышли обратно в коридор. Джеймс сидел на железном стуле, скрючившись и держась за грудь. Мардж кинулась к нему. Лицо его посерело, на лбу выступила испарина. Доктор позвал санитаров. Они быстро погрузили профессора на носилки и унесли.

Когда врач вернулся, Мардж мяла в пальцах сигарету, не решаясь закурить.

– Вам придётся самой принять решение.

– Доктор, дайте Джуди противоядие. И спасите Джеймса, прошу вас. Он очень известный американский профессор…

– Мадам, учёная степень и национальность не влияет на лечение. У нас скромная больница и после войны[16] лекарств всё ещё не хватает. Вашим родственником занимаются мои коллеги, они сделают всё, что могут, – с этими словами он достал из кармана халата листок бумаги. – Я дам девушке противоядие, но сначала вам нужно подписать разрешение.

* * *

Мардж не могла вести машину, Лю опять сел за руль. Она курила, разжигая следующую сигарету о тлеющий окурок предыдущей.

Лю не пропустили в госпиталь, разрешили пройти только родственникам. Мардж рассказала ему про противоядие для Джуди и про сердечный приступ Джеймса. Парень медленно выдохнул, как показалось ей, с облегчением.

– Ты думаешь противоядие поможет?

– Здесь очень много кобра, мадам Мардж. Больше, чем других змей.

– Они не нашли место укуса.

– Мой отец мне рассказал, как кобра хотела кусать человека, а он был в куртке. И он умер, потому что один из зуб сделал царапину, а второй не смог проткнуть ткань, где она была сшита. И он умер.

– Это случилось в этих краях?

– Нет, под Таньцзинь. Мой отец бежал, когда английские солдаты жгли город в 1901 году[17]. Кобра кусать человека, который помогал отцу спрятаться.

– Джеймс тоже служил в Таньцзине в 1901-м. Он был тогда так же молод, как ты сейчас. Говорил, что это была ужасная бойня. Его жена тоже не любит вспоминать об этом. Мне очень жаль, что это случилось с твоей семьёй.

– Спасибо, мадам Мардж.

– Лю, где ты видел змей? Нам надо их убить, чтобы они не укусили ещё кого-нибудь.

– Змей не надо убивать. Отец учить меня, что змея кусает неосторожных. Джуди не знала и была неосторожна.

– Я попрошу Эдварда найти и пристрелить их. Он работал у своего отца на ферме, он умеет управляться с ядовитыми змеями.

Лю молчал, не отрывал взгляда от разбитой колеи.

– Как умер твой отец? – спросила вдруг Мардж.

Парень глянул на неё и снова уставился на дорогу.

– Его укусила змея. Он ловил змей, чтобы я мог учиться. За это много денег, – он помолчал.

Маргарет сунула сигарету в рот, не зная что сказать. А Лю после паузы продолжил:

– Отец моего отца продавал фарфор и был очень богат, но его мин-юнь[18] изменился. Его сын ловить змей, чтобы прокормить семью.

Солнце садилось быстро, слабые его всполохи ещё расцвечивали облака, но сумерки быстро сменились тьмой.

* * *

С возрастом Мардж научилась просыпаться на рассвете. Выйдя из палатки, она, прежде чем ехать в госпиталь, решила проверить, что творится на столах для каталогизации. В лучах утреннего солнца она различила на столе силуэт фарфоровой подушки. «Что за чёрт? Неужели её не удосужились убрать?»

Мысленно проклиная бестолковых студентов и Эдварда, которые не позаботились о такой ценной находке, она протянула руки к подушке. Низкий солнечный луч тонким всполохом блеснул на фарфоре. Мардж нацепила очки и наклонилась поближе. На глазурном боку шла трещина до самого дна. Из тонкого раскола торчал кончик железной иглы. Достав из ящика с инструментами пинцет, Мардж вытащила иголку, положила её на свой носовой платок. Обыкновенная швейная, возможно одна из тех, что пропали из общественной коробки. Взяв со стола лупу, она смогла разглядеть на поверхности металла желтоватые маслянистые разводы и какое-то покрытие, похожее на парафин. Кончик был чист. Она внимательно осмотрела стол, землю вокруг и сам ящик. Завернув иглу в платок, она сунула его в свой алюминиевый футляр для очков и положила в карман. После чего очень внимательно осмотрела подушку и, не найдя ничего угрожающего, аккуратно поставила её в ящик.

Лагерь ещё спал, из палаток доносился сочный молодецкий храп. Мардж зашла в свою палатку за планшетом, после чего кинулась к котловану. Ей нужно проверить свою догадку. Спустившись по приставленной лестнице, она начала осматривать землю вокруг гробницы. Не держал же он эту иглу в кулаке. Должен быть какой-то футляр, что-то, защищавшее владельца. Ближе к подъёмнику она увидела у земляной стены жёлтый карандаш. Такими пользуются все студенты в лагере. Мардж сама их покупала, они хранились в общей палатке. Держатель для ластика на его конце был пуст. Мардж машинально подняла карандаш и разогнулась.

Она не поняла, откуда раздался шуршащий звук. Что-то закрыло свет над её головой, и в следующую секунду огромная тяжёлая плита обрушилась на неё. Мардж хрипло взвизгнула и присела, прикрывая руками голову.

Плита упёрлась в низкий столб, врытый в землю рядом с подъёмником, другой её край лежал на земляной стене. На четвереньках, чихая от пыли и проклиная собственную глупость, Маргарет торопливо выбралась из-под лежащей наискосок плиты. С трудом поднявшись по лестнице, увидела, что из палаток уже вышли люди. Рука её всё ещё сжимала жёлтый карандаш. При свете солнца стало видно, что графитовый стержень был частично вынут, образуя идеальный футляр для иглы. Мардж поспешно сунула карандаш в карман и на всё ещё дрожащих ногах направилась к своей палатке. По дороге закурила сигарету, понемногу успокаиваясь с каждым спасительным глотком дыма.

Достав папки с информацией обо всех участниках экспедиции, она надписала имена на узких картонных карточках, используемых обычно для находок. Три карточки положила на верхний правый угол стола: Джеймс, Джуди, Мардж. Подумав, положила карточку Джеймса обратно в нарисованный котлован. Разложила все остальные карточки так, как помнила их расположение. Вот Эдвард возится с подушкой, укладывает её в ящик. Где была Джуди? Стояла наверху. Поднялась суматоха, связанная с травмой Эда. Мардж убежала за бинтами.

Она ещё подвигала карточки по чертежу. Эдвард и Алекс. Один уверяет, что его толкнули. Другой это отрицает. У обоих непростое отношение к Джуди. Оба имели возможность вставить иглу в подушку. Хотя при той суматохе каждый имел такую возможность.

Мардж заметила, что не хватает карточек. На сайте было четырнадцать человек – у неё это записано. Не хватает четырёх карточек и четырёх папок. Она кинулась к выходу и прямиком направилась к палатке Эдварда. Он с кружкой в руке сидел на пустом ящике, водрузив забинтованную ногу на соседний. Увидев Мардж, Эд вздрогнул и попытался вскочить. В недоумении открыл было рот, но она его опередила:

– Эдвард, кто договаривался с китайскими рабочими?

– Ты же собиралась ехать с утра к Джуди и профессору?! – вместо ответа на вопрос изумился Эдвард.

– Я сейчас и поеду. Так кто договаривался?

– Я договаривался.

– Дай мне папки на китайцев.

– Какие папки, у меня на каждого только по одному листочку – этот их хукоу[19], и всё. Хочешь – возьми, они там в ящике с каталогами справа от входа. А сверху – листок с их именами по-английски, чтобы каждый раз с иероглифами не разбираться.

Маргарет шагнула в палатку.

– Мардж, может мне с тобой поехать? – предложил Эдвард.

– Тебя всё равно к ним не пустят… – донеслось до него из-за полога.

Мардж вышла из палатки с листочками в одной руке и с жёлтым карандашом в другой.

– Куда ты деваешь ластики? У тебя там три карандаша, все держатели – пустые, – спрашивая, Мардж внимательно смотрела на Эдварда поверх сползших на кончик носа очков. Эдвард разозлился.

– Какая разница, что я делаю с карандашами?! Ты поедешь сегодня в больницу, в конце концов?!

Мардж молча развернулась и пошла к своей палатке.

На столе рядом со схемой появилось ещё четыре карточки. Документ на Лю Тана был предоставлен университетом Беньцзина. Три других документа – сообществом деревни, расположенной неподалёку от лагеря.

Мардж задумалась. Проведя час за тем, что двигала туда-сюда карточки, как будто собирая по кусочкам старинную чашу, она в раздражении стукнула по столу. Свалив все карточки в карман планшета со схемой и стенограммой, Мардж вздохнула. Достала из-под одежды в своём чемодане коробку, вынула оттуда старенький «Вальтер ППК». Она купила его перед экспедицией просто на всякий случай, научилась худо-бедно стрелять из него и чистить.

Торопливо выходя из палатки и засовывая на ходу пистолет в сумку, она столкнулась с Лю и отпрянула. Он тоже отшатнулся, подняв брови, но тут же склонился:

– Доброе утро, мадам Мардж.

– Лю, хорошо, что ты тут. Мне нужно, чтобы ты отвёз меня в больницу.

Через пару минут только пыль и запах сигаретного дыма над разбитой дорогой напоминали о протарахтевшем здесь грузовичке.

* * *

Лю в больницу опять не пустили. Он остался ждать Маргарет в машине. Узнав про состояние Джуди и профессора, Мардж достала алюминиевый футляр и карандаш. Доктор позвонил полицейскому врачу, после недолгого обсуждения сообщил неутешительный результат. Лаборатория при полиции не работает, реагентов нет, проверять, яд это или нет, никто не будет.

Мардж ожидала подобного ответа. Она попросила у доктора разрешения сделать пару срочных звонков с телефона больницы. Побеседовав с коллегой из местного университета, она раздобыла нужный номер телефона и, наконец, получила ответы на некоторые вопросы. Поговорив с врачом, довольно потёрла руки.

Дальнейший разговор шёл очень тихо. Доктор был явно недоволен её просьбой. Мардж настаивала, обещала и объясняла. Доктор сдался только после того, как она разложила у него на столе схему и карточки. Они вместе отправились обсудить план с профессором.

Мардж вышла на улицу и остановилась в стороне от входа. Старенькая зажигалка не сразу выдала огонёк, но её хозяйка терпеливо высекала искры, пока не смогла прикурить. Медленно выпуская дым, как старый сердитый дракон Чилун[20], она прищурилась. Нет, сегодня ей придётся побыть Лунмой[21]. Подходит – она и есть старая кляча, которая хочет вывезти из реки неведения то, что произошло с Джуди. Права она или нет – неизвестно, но попробовать стоит.

Лю выбрался из машины, подошёл к ней.

– Парень, мне нужна твоя помощь, – обратилась к нему Мардж. – Привези сюда Эдварда и Алекса. Скажи им, что профессор при смерти, но хочет их видеть сегодня же. Врачи опасаются, что до утра он не доживёт.

– Да, мадам Мардж. А Джуди? Она пришла в себя?

– Нет. Врач пока не даёт никаких прогнозов. Привези их поскорее, пожалуйста.

Солнце уже окрасило небо розовыми закатными всполохами, когда наконец Лю привёз парней. Их всех пропустили. Первым в тесную палату вошёл ковыляющий Эдвард с самодельной тростью. Следом за ним шагал, как всегда гладко выбритый и аккуратно причёсанный, Алекс. Лю зашёл последним, прикрыв за собой дверь.

Мардж раздобыла покорёженный переносной стол для инструментов на колёсиках. На нем были опять разложены план и карточки с именами. Тут же лежал жёлтый карандаш без ластика на конце и алюминиевый футляр для очков. Джеймс лежал в кровати. Его руки, вытянутые поверх одеяла, чуть подрагивали. Мардж казалась спокойной. Она посмотрела на троицу поверх очков и без всякого предисловия заявила:

– Никто не хотел навредить Джуди. Ведь профессор сказал, чтобы никто не трогал подушку без него. Возможность вставить иглу в реликвию была у всех, пока мы носились с Эдом и его ногой. Лю, хорошо, что ты не поцарапался о подушку. Профессор не смог бы пережить, если бы с тобой что-то случилось. Что он сказал бы своей жене? Её зовут Ойни Тан – это твоя тётка, родная сестра твоего отца. Ведь твоя фамилия Тан?

Лю побледнел, но не произнёс ни слова, лишь крепче прижался плечами к стене. Тишина в палате стояла недолго. Мардж рассказала историю молодого солдата Джеймса, который встал на защиту китайской девушки в Таньцзине, увёл её в пристройку, якобы, чтобы запереть, а сам бежал вместе с ней. Они с приключениями добрались до Англии. Им хватило денег, ведь девушка в последний момент заставила его взять фарфоровую подушку, спрятанную в пристройке. А в ней было спрятано немного золота. Достаточно, чтобы добраться до Глазго, а оттуда перебраться в Бостон. Ойни была в отчаянии от того, что оставила младшего брата, Енчина.

– Твоего отца зовут Енчин, Лю?

Он медленно кивнул.

– Ты хотел отомстить за отца? Он видел, как Джеймс уводил Ойни в сарай. Отец сказал тебе, что из-за Джеймса и таких же солдат вы оказались лишены всего – богатства, спокойной жизни, а главное – семьи. Ты узнал про экспедицию и приехал, чтобы отомстить. И когда из-за тебя пострадала девушка, ты не рассказал никому, не остановился, не уехал. Ты пытался убить меня. И ты всё ещё мечтаешь убить Джеймса?

Лю молчал, лицо его застыло, как восковая сероватая маска.

– Месть – вещь очень хрупкая. Особенно, если ты не собрал по кусочкам всю информацию. Ойни в Америке все называют Анни, Джуди на неё немного похожа. Ты же не мог не заметить необычный разрез её глаз и гладкую, словно фарфоровую кожу. И волосы – чёрные, прямые, густые, как у китайских девушек…

С коротким возгласом Лю кинулся на профессора. Парни оттащили его от старика. Он что-то шипел на путунхуа, вырываясь из рук Алекса и Эдварда. Мардж торопливо вынула из кармана пистолет и направила на Лю. Алекс и Эд отпрыгнули от него.

– С такого расстояния даже я не промахнусь. Ты совершил преступление. Но ещё не поздно признать, что ты сожалеешь. Ты всё ещё хочешь отомстить Джеймсу?

– Да, я хочу убить его. Он там был, он убил мою бабку и деда, он и такие, как он, лишили нас чести и семьи. Он заслуживает смерти. Я поверить не могу, что тётка Ойни продалась ему. Она должна была убить его сама при первой возможности. Она – позор для семьи!

– Нам придётся сдать тебя в полицию.

Доктор вошёл в палату. Он отыскал глазами Мардж, которая едва успела спрятать пистолет за спину.

– Девушка умерла, противоядие не помогло.

Мардж издала странный звук и опустилась на край кровати Джеймса. Профессор закрыл лицо рукой и громко застонал.

Лю резко выдохнул. Алекс и Эдвард ошарашено переглянулись, одновременно шагнули к Лю и схватили его за руки. Он не сопротивлялся.

– Отпустите его, – слабым голосом произнёс профессор.

И обратился к Лю:

– Та подушка положила начало моей коллекции, но всё это время я интересовался историей Китая, потому что хотел найти твоего отца. У Ойни это была навязчивая идея – что он жив и ждёт, что старшая сестра его спасёт. Но поиски были напрасны. Когда началась гражданская война, я не мог ездить сюда в экспедиции. Удивительно, что ты нашёл меня сам. Жаль, что у тебя была другая цель. Это наш с тобой мин-юнь. Я отпускаю тебя, чтобы ты жил с этим позором. Убирайся.

Лю хрипло прошипел что-то, повернувшись к Мардж, и выбежал из палаты.

– Что он сказал? – спросил Алекс.

– Он назвал Мардж старой клячей, – ответил профессор. – Он заблуждается, Мардж. Вовсе ты не кляча.

– Спасибо, Джеймс. Это первый комплимент от тебя за двадцать лет. И должна сказать, что ты переигрывал.

– На себя бы посмотрела – что это за блеяние ты издала?

Профессор усмехнулся и обратился к молодым людям, стоящим с открытыми ртами:

– Джуди жива, мы просто хотели, чтобы он сознался. Не все пошло по плану, но за дверью его ждали полицейские, они слышали каждое слово. Он уже арестован.

Мардж вышла из палаты и, вернувшись, устало покачала головой.

– Они упустили его, Джеймс. Поверить не могу.

Когда, наконец, профессора и Джуди – слабых, но вполне живых – выписали из больницы, Мардж привезла их в лагерь. Под руководством Эдварда все экспонаты были описаны, занесены в каталоги и пронумерованы. Он же распорядился отнести ящик с подушкой в палатку профессора.

Войдя в своё брезентовое жилище, Джеймс отпрянул. В центре стояла подушка, на ней лежал студент университета Бейцзина Лю Тан. В руках он сжимал молодую кобру со свёрнутой шеей. Руки его были покрыты змеиными укусами. Он был мёртв.

Ветерок, залетевшей в палатку, шевелил страницы открытой тетради с вложенными в неё фотографией худого китайца и газетной вырезкой с портретом профессора.

Юлия Сеина.

Старики умирают вовремя

1

Спешно организовать двойные похороны – тот ещё египетский труд. Гробов, венков и слез – всего 15 мая 2020 года у Кати Зотовой было в двойном размере. Хоть и не камни в пыли ворочала, а болели и плечи, и глаза. Редкие фразеологизмы, когда была жива, употребляла бабушка, а ещё любила повторять: «Старые люди уходят вовремя». Правда, потом с грустью уточняла: «Только это время не должно приходить раньше срока».

Насельники Дедовского дома престарелых «Золотая пора» Кузин и Саввина своего, богом отведённого часа, точно не дождались. Катя вспомнила, как вчера они и ещё двое престарелых азартников резались в дурака, весело вопя на весь холл «Н-на тебе!», «Выкуси!», «Гони десюнчик!», а сегодня накрытые дырявыми казёнными простынями поехали в город, в морг.

Покойников Катя не любила, жалела и боялась. Да и кто их любит-то? Только одно дело, когда уходят естественно, без сюрпризов, сообразно возрасту и болячкам, и совсем другое, если вечером легли здоровыми и с трёхзначным выигрышем, а утром не проснулись. И ведь нисколько не мучились – оба блаженные лики оставили.

Дежурная сестра-сиделка клянётся, что накануне всё было спокойно, по расписанию, как всегда: восьмичасовой кефир, водные процедуры, приём лекарств, в девять отбой. Оба почивших, судя по использованным кадильницам, напоследок очистились, помолились. Каждый по своей вере. Старик Кузин гордо называл себя марксистом-атеистом и фимиам использовал исключительно для аромата. Нина Ильинична Саввина, наоборот, слыла глубоко верующей, православной и даже за карточным столом вела себя миролюбиво и по-христиански терпимо.

2

Обе осиротевших комнаты на скорую руку прибрали, личные вещи разложили по коробкам. Катя даже растерялась. Надо отвезти в похоронное бюро какую-нибудь одежду и, может быть, что-то дорогое их одиноким сердцам. Рубинового старомодного уробороса, которого изредка видела на груди у Саввиной, или медный червонец с «Сеятелем» на реверсе, хранившийся среди юбилейных рублей в Кузинском футляре из-под очков. Ни того ни другого она не нашла. Взяла треснутый веер в стиле «бризе» и монету с Гагариным. Последняя дань усопшим.

А это почему не убрали? Катя вертела в руках простенькую фарфоровую кадильницу с вишнёвым цветком на боку и монограммой «ИД» на донышке. «Игнатьевский двор», мастерская при монастыре, – подарок администрации всему контингенту на Новый год.

Бодрящий майский ветерок сквозь настежь распахнутые уборщицей окна давно распугал все посторонние запахи, но в комнатах обоих почивших в то утро рядом с кадильницами Катя, привычная к разного рода химическим аномалиям, углядела еле различимые дорожки изумрудной пыли. Ладан, насколько она помнила, завезли ярко-розовый, с резким запахом фиалки. Главврач божилась, что отборный, греческий, шесть тысяч за килограмм. Хотя какая разница, какого цвета? После всё равно один пепел остаётся, но не зелёный же в самом деле? Катя задумалась. Надо бы спросить. Можно было у профессора Леймана, местной звезды, биолог всё же, хоть и на пенсии. Диссертацией его на тему современных аспектов эвтаназии Катя на первых курсах зачитывалась и собиралась даже использовать несколько выводов в дипломе «Детерминанты критических состояний мозга людей пожилого возраста». Только он сейчас на серьёзных препаратах сидит, с марта совсем никакой. Как шутили у них в общаге МГУ: «Весна началась – мехмат полетел», в том смысле, что весною психозы обостряются. «И ведь не математик же, но дурноту эту умудрился подхватить, – пожалела тогда бедолагу-биолога Катя. – Теперь, разве что Стася поможет…»

3

Стася Петровна Корнилова, куклообразная, ухоженная старушка, разменявшая восьмой десяток, славилась пытливым умом и вулканической активностью. Выглядела она хрупкой и утончённой, но источала поистине исполинскую уверенность и шарм. Следовательское прошлое и регулярно вывешиваемый на всеобщее обозрение, якобы проветриться, китель с золотистыми погонами – две звезды и одна над ними в центре, – пугали постояльцев дома примерно так же, как молоточек невролога. Красный лак на длинных и холеных ногтях Стаси Петровны отлично гармонировал с вычерченными карандашиком губами-бантиками. В ушах покачивались внушительных размеров камни. Кажется, агаты. Красоту в любом проявлении она любила. «Старость – это удел слабых», – кокетничала отставная модница, с укором взирая на неряшливо-плешивые головы и заляпанные ситцевые ночнушки. Её, разумеется, тайно ненавидели, но уважали и даже преклонялись.

Корнилова заваривала чай. Предпочитала крупнолистовой «Ассам». Терпкий и обжигающе горячий.

– Входи, Катенька, входи. Посидишь со старухой, почаёвничаешь? «Шармэль» завезли. Свежайший.

– Стася Петровна, вы же знаете, не ем я патоку. Я посижу. Разговор есть.

– Фу-ты ну-ты, сколько раз просила, по имени, просто Стася. На западный манер, – старушка задорно подмигнула.

– Так вы запад-то не жалуете. Или нет?

– Не жалую. Но мы же близкие подруги? Или нет?

– Хоть и с разницей в пятьдесят лет… – зарифмовала Катя, терзая бахрому плюшевой скатерти.

– Что случилось, Катюш? Выкладывай. По-дружески, чем могу, помогу.

– Случилось, Стася, ещё как случилось.

– Ты это про утренний бедлам?

– Ну если смерть – это бедлам…

– А чем её ещё назвать? Я её, милая моя, в каком только виде не наблюдала. Бедлам и есть. Что стряслось-то? Излагай по пунктам и чётко, как я тебя учила.

– Понимаете, я кое-что посчитала… нет, подумала, – Катя перешла на шёпот. – Раз! Это уже семнадцатые похороны за неполных два месяца. С одинаковым сюжетом: живы-здоровы и вдруг… бац! Заснули. Быстро, легко и без боли. Все, как на подбор, люди одинокие. Про каждого не знаю, но говорят, что Кузин – известный нумизмат, коллекция его миллионами пахнет, а Саввина даже мне хвасталась фамильными драгоценностями. Это два! – Катя притормозила, но Корнилова только молча прихлёбывала чай. – Три – это кадильницы. С зелёным пеплом. С зелёным!

– Запах? – бесстрастно поинтересовалась Стася Петровна.

– Нет никакого запаха. Выветрился. И у всех жиль… умерших тоже кадильницы использовались, только я тогда в вечерние смены не ходила, мне напарница рассказывала.

– Хорошо, – Стася Петровна запихала целиком в рот жемчужную зефирину и бодро заработала челюстями.

– А ничего хорошего. Четыре…

– Ещё и четыре?!

– Четыре, – Катя не дала сбить себя с толку. – Я видела кое-что. Точнее, видела кое-что и слышала кое-кого.

– Ну-ну… И что же, кого же?

– Профессора нашего, смешивающего в мыльнице какие-то порошки, а ещё Акулову, рыдающую белугой на всех похоронах, а тут… сразу после, представляете, в кабинете кому-то в трубку ржёт как конь. Кадильницы – её рук дело!

– Это всё меняет. Что и требовалось доказать! Значит, эта сво… – Корнилова подняла палец вверх, собираясь продолжить, но увидев, что юная собеседница её не слушает, смолкла.

– А Лейман, знаете, чем знаменит? – Катя даже не отреагировала на реплику. Стася пожала плечами. – Он же известный биохимик! Легенда! Выступал в 2005-м за легализацию эвтаназии и даже работал над правительственными проектами, пока всё это не запретили. А однажды, когда я ему ставила капельницу, он, знаете, что отчебучил? «Ты, девочка, хорошо вену чувствуешь. Помогать сможешь безнадёжным легко уходить в мир иной, если другого инструментария я изобрести не успею». Я сама чуть туда, в иной мир, не отправилась. Они, кстати, с Акуловой не так давно очень подозрительно секретничали. Мне её Лейман потом нахваливал, мол, молодец, интересуется вопросами эвтаназии, старичков жалеет, врач с большой буквы, может полезной оказаться. Только вот в чём?

– И всё?

– А что, мало?!

– Не то чтобы мало, но как следователь… как опытный следователь, скажу. Надо иметь козыри повыше!

– А больше ничего нет, – Катя вдруг сникла и дёрнула скатерть так, что зазвенели чашка с блюдцем.

– А вот это, милая моя, нам с тобой и надо досдать до флеш-рояля! Что за порошок и над чем хохотала Акулова. Это – решающий аккорд. Я уже не та, но ты….

– А как мы это узнаем?

– А так. Любая круча в юности легка. Ты берёшь на себя врачиху. Пороешься в документах, архивах. Тут и там. Тебе с рук сойдёт. Фиксируй всё, что покажется подозрительным. Кто, когда, чего и сколько заказывал. Кто, когда и кого посещал. Любые записи, почта, гроссбухи, нотариалка. Период берём… с Нового года. Нам также нужны медкарты, кто, кому, когда и что назначал. Но это тебе и так понятно, – ответов Кати Стася Петровна не ждала, в её глазах переливался азарт напавшего на след зверя охотника. – А я поболтаю с нашими. Поворожу с профессором. Авось по-дружески все всё и выложат. Встретимся в следующую пятницу, только не здесь. Про дела наши никому ни звука! Ни единого! За это могут и…! – Корнилова приложила палец к губам, потом полоснула ладонью по шее и хитро сощурилась.

Катя механически кивнула, одновременно почувствовав невиданный доселе кураж и неясную, тупую, раскачивающуюся внутри тревогу. Она впервые в жизни участвовала в чем-то подобном. Нелегальном. Тайном. И тайной была не какая-нибудь ребячья глупость, а самая настоящая смерть.

4

Несмотря на загруженность в универе, Катя брала дежурство за дежурством, днём и ночью украдкой исполняя поручения старшей подруги.

Но в пятницу им стало не до встреч. Утром собирали в последний путь профессора, накануне вполне живого и активного, открывающего скучающим соседям природу барбитуровой кислоты. Какие бы опыты у себя в ванной он ни ставил, к уходам «счастливцев» (так окрестили жильцы призванных к Господу во сне), как теперь стало ясно, он отношения не имел. Изумрудный пепел рядом с кадильницей наличествовал и тут. На этот раз Катя его аккуратно собрала и отвезла пакетик в факультетскую лабораторию, одногруппнику-отличнику Вадиму. Взял он дороговато, но на таком серьёзном расследовании экономить не стоило.

– Очень всё это похоже на отраву. Надышались наши старички, – поделилась она своим открытием с Корниловой. Та одобрительно покачала головой:

– Яды – дело не простое, хотя слишком явное, но тщательно перепроверить всё же стоит. Для пожилого индивидуального организма и малая доза может оказаться необратимой. Хвалю! Растёшь, девочка!

Оставалась Акулова. Главврач, она же управляющая, она же владелец учреждения, в последнее время пребывала в прекрасном расположении духа. Катя чувствовала, что-то здесь было не так. Во-первых, врачиха и близко никого к кадильницам не подпускала. Катя как-то вызвалась помочь с ладаном, но получила по носу. Старшая медсестра ей шепнула, что Акулова сама решает «кому кадить, кому нет» и «порошочек» отмеривает собственноручно, после личного изучения анамнеза, и только у себя в кабинете. Во-вторых, Катя случайно услышала, как врачиха выговаривала начальнику охраны Константину. Речь шла о банковских счетах, денежных переводах и «зажравшихся» должниках. Охраннику-то?! Тот отчаянно протестовал, явно с чем-то не соглашаясь. Акулова напирала и злилась. «Ага, вот оно», – воодушевилась наконец теряющая терпение Катя. Но и с этим её ждал провал. На утренней планёрке главврач торжественно сообщила, что за отличную статистику по ковиду («Ни больных, ни прироста в то время, как вся страна падает в пучину») дому полагается специальная дотация Минздрава: «Ну-очень-очень-большая». Часть денег пойдёт на ремонт, часть – на лекарства, будут и премиальные, даже охранному агентству (тут Акулова сделала паузу и в упор посмотрела на Константина). Но добавила, что деньги будут позже, в конце года. «А ещё в сестринскую купим плазму!» Собрание шумно зааплодировало и довольно загукало.

5

Скамейка в саду позади корпуса слыла местом укромным, но не удобным – две дощечки на сидении отсутствовали, и потому старички её не жаловали. Наполовину голая, но местами уже готовая к весеннему цвету растительность Катю и Стасю не скрывала, но время было позднее, сумеречное, и уединение обеим казалось безопасным и абсолютным. Жильцы, нынче притихшие, перепуганные внезапной смертью профессора, рано разбрелись по кельям. Охранник исчез. Акуловой с обеда тоже видно не было.

– Ну что? – заговорщицки прошуршала на ухо Кате Корнилова. – Какой улов? На флеш-рояль тянет?

– Не уверена, Стася Петр… то есть Стася.

– Разберёмся, докладывай, – старушка зыркнула по сторонам и заговорила чуть громче. – Только по порядку и без соплей.

Катя застегнула до подбородка ветровку, натянула капюшон и шёпотом поведала о том, что ей удалось узнать. Информация была хоть и весомой, но с сыринкой, не подтверждённой, а то и догадками вовсе. К тому, что уже было на руках, добавились синяя тетрадь и пухлая папка, на которые Катя наткнулась утром в кабинете Акуловой. Поверх лежал документ, дарственная от профессора.

– Отписал всё ей, представляете? Это же улика?

– Надо было брать, – пожурила Корнилова.

– Поздно я хватилась, а пока раздумывала, вошла Акулова и всё быстро спрятала в сейф. Ещё на меня так свирепо зыркнула. А у вас что?

– У меня тоже кое-какие козыри объявились. Глядишь, такими темпами и угодит наша голубка в силок. Как мы и думали, навещает она контингент, беседует за чаем, а кому и ликёр персиковый наливает. Мне вот ни разу не предложила. Нос задирает, су… совсем страх потеряла.

– При чём тут страх?

– К жильцам подкатывает, говорю.

– А дальше?

– А дальше по схеме. Вызнает, кто у кого в родственниках, кто в каких отношениях, кто какое имущество имеет. Если есть контакт, консультирует по вопросам наследования, ну и под шумок свои услуги предлагает. Всем уши прожужжала про диплом юриста. Я-то уверена, купленный. Все заносит в тетрадочку.

– Синюю?

– А бог её знает. Но, видишь ли, одна тут карта не в масть. Если бы только к брошенкам и богатеньким лезла, так нет, всех без исключения обрабатывает. Кроме меня, конечно.

– Значит, Акулова наследство или что-то ценное к рукам прибирает, а после травит жильцов этим ладаном?

– Всё может быть, девочка моя. Только ведь не пойман – не вор.

– Тогда я попробую эту самую тетрадку отыскать. Или лучше всего сразу в полицию заявить? – последнюю фразу Катя почти выкрикнула.

За домом послышались шаги. Кусты шелохнулись. Хрустнула ветка. Перед ними возник Константин.

– Катерина! Зотова! Начальница тебя ищет. Бегом давай. А вам спокойной ночи, Анастасия Петровна. Пора бы в номера. Отбой полчаса как был. Нарушение режима.

– Стася я, С-т-а-с-я! Чего разорался? Режим весь в 53-м вышел, умник.

6

В кабинете Акуловой царил полумрак, чадила кадильница, только побольше и побогаче, чем у стариков. От приторного запаха фиалок у Кати заслезились глаза.

– Ну что, Зотова, всё со своей подружкой языками чешете?

– Просто болтали, Кира Валерьевна. Ни о чём таком…

– Вот что, Катерина. Ты эти глупости бросай. Ты здесь лицо временное. К тому же ещё зелёная совсем. Вся жизнь впереди. Ты зачем сюда устроилась? Диплом писать. Вот и пиши. В чужой монастырь, как известно, со своими заморочками не ходят. Так что давай-ка ты в дела моей обители не лезь. На мне ответственность за многие жизни – до земли тянет. Занимайся прямыми сестринскими обязанностями. Ещё раз увижу, что в моем кабинете что-то вынюхиваешь, вмиг уволю. Константин с этой минуты с вас обеих глаз не спустит. И по-доброму тебя прошу, кончай шуры-муры с Корниловой крутить. Чокнутая она, не в себе. Выдумывает всякое, всё ещё следователем себя мнит. Ты же заключение психиатра своими глазками читала. Выпадает из реальности человек. Всё. Я тебя предупредила. Иди. Работай. И рот-то, корова, не криви.

– Так пахнет сильно.

– Ничего, тебе полезно. Мозги очищает.

7

После провального рандеву Кате и Стасе удалось нормально поговорить только через несколько дней. Акулова уехала на совещание в Москву, а бдительного Константина наконец-то сменил нерасторопный и сонный верзила Паша.

Накануне позвонил друг-фармацевт. Ничего криминального в порошке не нашлось. Примесь какая-то, он формулу продиктовал, но Катя не запомнила. Важен был итог: отдушка оказалась совершенно для организма безвредной.

– Плохи наши дела, Катюша. Порвалась самая крепкая ниточка. Как говорили у нас в серпентарии: «Нитки рвутся, звёзды летят». Хотя мне больше по душе «Нет тела – нет дела».

– Какого тела? Не надо тела! Шутите всё, Стася Петровна. Может быть, найти другую лабораторию, нормальную? Вадька ещё студент. А если ошибся? Реагенты, температуру или катализатор выбрал не те. И запах, и цвет у той пыли были… как бы это сказать, слишком искусственными. Эх, сама же всё сделать хотела.

– Ну-ну, не вешаем нос. Тем более такой симпатичный. Как шутил полковник Садовский: «Опытная жена следователя всегда найдёт улики измены, а если не найдёт, то подкинет». Теперь меня подкидывать будем. Авось и изловим злодейку. Драйва нам в помощь.

– А разве не бога? – Катя улыбнулась.

– Ты его видела, бога-то? Химик же, почти дипломированный, понимать должна природу вещей. Ну что, по рукам, Катюха, покажем им всем настоящего Шекспира?

8

Слух разлетелся мгновенно. Даже лежачие у сестричек любопытствовали. У Стаси Петровны огромная квартира на Фрунзенской! Дорогущая коллекция фарфоровых пастушков! Один такой у неё за стеклом в шкафу стоит. И дочь, оказывается, есть, но тридцать лет как в Штатах осела! С матерью, фифой-следаком, она, понятное дело, не в ладах. Вот вам и старушка-веселушка! Вот вам и кисель с рыбою!

Акулова заявилась к Стасе под вечер. Привезла из столицы подарки. Белёвскую пастилу, шоколадные трюфели и бутылку «Амаретто». Мириться пришла.

Стася строго наказала Кате не светиться, ждать за дверью, дать время паучихе наплести свои сети, а сама включила на запись телефон. «Первое правило ловли на живца какое? Терпение! А второе? Ещё раз терпение. Держим покерфейс. Спугнёшь, и всё, конец игре».

Разговор минут двадцать тёк почти неслышно. Потом голоса стали различимы. Гул нарастал. Акулова сердито тараторила, Корнилова резко отвечала.

Спустя ещё полчаса послышался сдавленный крик. Хлопок. С грохотом упала ваза с цветами. Нарциссы были сигналом, знаком и предназначались как раз для такого случая. Катя распахнула дверь и в ужасе уставилась на борющихся женщин. Врачиха, широко расставив ноги, нависла над креслом и зло материлась. Под ней хрипела почти съехавшая на пол Корнилова. Квадратная белая спина главврача выглядела великанской, а снизу нелепо пританцовывали миниатюрные костлявые Стасины ножи, всё ещё обутые в тапочки с помпонами. Рядом валялись ножницы. Игра, похоже, перешла в фатальную стадию.

– Сюда! На помощь! – заорала Катя и обхватила нападавшую сзади. Акулова дёрнулась, развернулась, пытаясь освободиться, но оступилась, поскользнулась на луже и завалилась набок, увлекая за собой девушку.

Катя лежала под тушей главврача, мёртвой хваткой вцепившись в рукав разорванного халата, в другой ладони сжимая телефон. Рядом кряхтела и постанывала Стася. «Не уйдёшь», – подумала Катя и, исхитрившись, нажала кнопку SOS. Полиция была на месте ровно через четырнадцать минут.

9

Акулову отпустили на следующий день. Адвокатов приехало сразу двое. Задержанная стояла на своём: «Обезумевшая Корнилова вдруг накинулась на меня с ножницами, пришлось применить силу». Дело не закрыли, но предъявить заслуженному врачу было нечего. Телефон старушки пострадал первым. Невнятная, пунктирная запись надежды на прояснение обстоятельств не оставила. Самооборона, и всё тут.

Дом гудел словно улей всю ночь и весь следующий день. Потасовка! Поножовщина! Караул!

Стасю после инцидента довольно быстро привели в порядок, уложили в постель и накачали успокоительным. Заснула она рано и проспала почти сутки. Кате удалось увидеть подругу вечером в день происшествия дважды, но без разговоров и мельком, пока набирала шприц и позже, когда выносила «утку». О чём спорила подруга с заведующей и почему они сцепились, Стася Петровна Кате так и не объяснила, только упрямо поджала губы и просипела: «Устала я. Не хочу ничего».

Катю всю ночь и весь следующий день трясло, и когда вернулась Акулова, она уже была вконец измучена. Валерьянка не помогала. Глоток запрещённой, тайно хранимой в бачке унитаза и предложенной сердобольным постояльцем водки тоже. Слезы иссякли. Катя сидела в сестринской и просто ждала. По идее Акулова не должна была здесь появиться до утра. Но появилась.

– Заходи. Садись.

Голос заведующей звучал приглушённо, но твёрдо. Катя, пятясь, последовала в кабинет, оставив на всякий случай едва заметную щёлку в двери.

Верхний свет Акулова зажигать не стала. Ограничилась настольной лампой. Открыла окно, достала сигарету, но не закурила. Потом включила компьютер. Всё без единого звука. Катя ждала чего угодно, только не этого жутковатого молчания.

– Смотри, – на экране замелькали кадры чёрно-белого кино. Этот же кабинет, только почти два месяца назад. Дата в углу – 4 апреля. 5-го во сне умер первый «счастливчик». На двадцатой секунде дверь отворяется и, крадучись, озираясь, с довольной ухмылкой на лице в комнату босиком просачивается Корнилова, шмыгает к стеллажу с лекарствами, открывает дверцу, перебирает коробки и пачки, находит нужную, берёт оттуда несколько блистеров. Тёмно-серые таблетки. Всё это исчезает в лифе запашного винтажного платья.

Следующая запись – 22 апреля. Та же картина. Босая старушка, ворующая лекарство. Количество коробок – пять. Позади уже седьмая «лёгкая» смерть. Катя хочет сглотнуть, но ничего не получается. Сухо, слюны нет.

Последняя запись – майская. Аккурат перед Кузиным и Саввиной. Корнилова осмелела. На ногах – тапочки. Дверь открывает уверенно. Назад не оглядывается. Коробки за пазуху не прячет, сразу опустошает, берёт много, рассовывает по карманам махрового халата. Того самого, что Катя ей подарила на 8 Марта.

– Ну что, довольна? – хрипло интересуется Акулова и отворачивается.

– Зачем? – беззвучно вопрошает Катя и, не совладав с подступившей тошнотой, выбегает вон из кабинета. Вдогонку ей несётся: «Спроси подружку, дура! Записи уже у следователей. Посадят твою Корнилову. И ты по делу пойдёшь. И поделом!»

Пришла в себя девушка уже за воротами дома. Сердце переместилось в голову. Мысли топтались на месте. Этого не может быть. Это подстава. Навет. Ну и что, что лекарства брала. Значит, нужно было. Но кому? И в таком количестве?

В окне у Корниловой на втором этаже мерцал слабый свет. Стало быть, уже проснулась. «Ну и спрошу! Сама дура!» – выпалила Катя и прибавила шагу.

Стася всё объяснит. Просто и логично объяснит…

10

– Стася, Стася, её выпустили! Весь дом на ушах стоит. Я на минутку, только спросить, – Катя грохотнула дверью и влетела в комнату подруги. Полумрак. Трепыхается, уже догорая, кадильница.

Внутри было холодно и промозгло. Предметы в сумерках отбрасывали кривые тени, шкаф превратился в безобразное чудовище, а над умывальником кривилось зеркало. Окно отворено на полную. Ветер шелестел шторами, заодно поигрывая блуждающим божьим огоньком. Запах сладкий, анисовый. «А должно пахнуть фиалками», – подумала Катя и замерла на пороге.

Корнилова лежала в кровати, недвижимая, прямая и белая, словно укутанная в саван. Кожа отливала воском, глаза – мертвее мёртвого.

– Стася, что с тобой?! Врача? – прошептала Катя и коснулась рукой лба старушки. Гладкий лёд. Нащупала пульс. Слава богу, есть, но слабый, неровный. Плохо дело.

– Ничего… никого… – голос шёл из глубины. Звуки лопались. – Там… таблетки мои, где зубочистки… красные… две… – Корнилова скосила зрачки и шумно выдохнула.

Катя метнулась к горке, отыскала фарфоровый бочонок с точёной китаянкой, играющей на гучжэне. Вытащила, задев попутно шеренгу банок из-под кофе. Раздалось глухое звяканье, и сотни таблеток запрыгали по полу. Среди разбежавшейся грязно-синей гальки чернел бархатный мешочек. Тяжёлый. Лекарства? Катя высыпала содержимое на стол. Рубиновая, поедающая собственный хвост змейка, отполированная монета 1925 года, бриллиантовая серёжка, два мужских перстня, обручальное кольцо, фарфоровый голубок, вставная челюсть с золотыми коронками, губная помада Dior…

Память выстрелила из всех орудий разом. Словно смерть подмигнула.

«Чёрт! Это же… Почему… Потом! Сначала Стася», – Катя схватила китайский бочонок и вытряхнула ровно две капсулы. Последние.

Корнилова послушно приоткрыла рот, и Катя запихала ей красную парочку под язык. Только потом вернулась к учинённому погрому.

– Это же… – Катя покрутила серые от лунного света капсулы, понюхала. Подняла с пола початую упаковку. – Мидазолам. Ты же не…? Господи, Стася, откуда это? И эти вещи… Они же… Почему они у тебя?

Старушка вдруг ожила. Засвистела, напряглась и прошуршала: «Прости, Катюша, прости старуху. Блефанула я напоследок. Спросишь зачем? А незачем… Чтобы помнили Корнилову. Помнили и боялись. Как когда-то. Надоели вы все мне до смерти…» – и захрипела, забулькала.

– Что? Кто надоел? Стася, очнись! Я за врачом. Я мигом.

Но было поздно. Старушка трепыхнулась, разлепила бесцветные губы, выпустила пузырящуюся струйку слюней, пошипела ещё и затихла. Восковые щеки разгладились и, едва зарумянившись, потускнели.

11

Следователь, Арушан Георгиевич Миносьян, субтильный, неухоженный, с гнездообразной шевелюрой, горбатым носом и седой бородой, долго рылся в бумагах. Стопки громоздились на столе, полках, тумбочках, гнездились в шкафах и по углам.

Катю допросили трижды. Один раз как подозреваемую и дважды как свидетеля. Она все честно рассказала. И про главврача, и про Корнилову, и про их со Стасей доморощенное расследование. Не забыла профессора и охранника – Акуловского сторожевого пса. Проверили, поверили, но на душе всё равно было скверно. Обвели её вокруг пальца. И кто!

– Ну-с, – наконец оторвался от бумаг следователь, – ваши… ммм… жильцы подтвердили, что гражданка Корнилова предлагала им сильнодействующее снотворное, якобы от телесных недугов и бессонницы. Мидазолам. 15 мг. Дозировка серьёзная, а в больших дозах и смертельная. Ммм… вот, например. Гражданин Жаворонков воспроизвёл слова профессора Леймана. Цитирую по первоисточнику: «Стася Петровна всунула мне в руку синие таблетки, штук десять, сказала, что дорогие и действенные и что помогут в моих научных целях. Можно, вроде того, поэкспериментировать. Но я всегда придерживался мнения, что эвтаназия – это не уголовщина, а человечность в её высшем, божественном проявлении». Вот так. Вы, Екатерина… ммм… Михайловна, от всякой ответственности свободны. Должен сказать, вам очень повезло. Судя по полученному от гражданки Корниловой наследству, именно вы должны были бы стать ключевой подозреваемой. Мотив – классический. Наследование, кстати, пока под запретом.

– Не нужно мне от неё ничего. Я отказываюсь! – огрызнулась Катя.

– Это ваше законное право. Детали обсудите позже с нотариусом. А мы с вами прощаемся.

– А что будет с Акуловой? Вы её арестуете?

– Не за что. Все погибшие накануне смерти принимали таблетки, которые им лично давала Корнилова, а не заведующая. Ладан проверили. Придраться не к чему. И записи камеры главврач нам сама передала. А что до отписанного дому имущества некоторых… ммм… постояльцев, так тут всё сделано грамотно и по закону. Такое часто бывает. Проверим, конечно. И пенсии подопечным ваша заведующая, кстати, все до копеечки отдавала. Так что… – следователь развёл руками, – finita la tragedia. Это всё, чем я могу с вами поделиться. Не говорю «до свидания». Плохая примета. Впрочем, скорее всего, мы ещё встретимся.

12

Катя постучалась в дверь кабинета заведующей. Никто не ответил. Внутри настырно трезвонил городской телефон. Потом всё стихло. Постояв так с минуту, она всё-таки решилась. Следовало извиниться и сразу же уволиться. Чем быстрее, тем лучше.

Акуловой внутри не было. Видимо, только что вышла: в пепельнице на окне ещё тлела половинка недокуренной сигареты. Катя обошла письменный стол и положила заполненный и подписанный бланк заявления об уходе поверх завтрашнего, повторяющегося из понедельника в понедельник меню. Из-под стопки файлов выглядывал уголок синей тетради. Той самой, которую главврач когда-то при ней прятала в сейф.

«Нет уж, дудки. С меня хватит», – остановила себя Катя и развернулась к выходу, но любопытство взяло верх.

Страницы были мелко и не слишком аккуратно исписаны. Мелькали знакомые имена и фамилии. Все – пациенты дома престарелых. Ещё живые и уже мёртвые.

«Н. И. Саввина. 1942 г. р. Племян. – в Квебеке. Бл. родств. нет. 2-к. кв. Драгоц. – ? Счёт в банке „Святич“: 5,82 млн р. Агент – Юрий».

Телефоны, адреса. Что-то зачёркнуто, что-то приписано. Напротив каждой из семнадцати фамилий стоят чёрные галки и жирные красные плюсы. Агентов, включая Юрия, всего упоминается три. И только одна ритуальная служба «Камиль-Вера».

От последней записи у Кати выступили слезы. «Корнилова С. П., 1945 г. р. Родств. нет. Связи в СК и Пр. – проверить (!), кв-ра – проверить…» В самом конце совсем свежая приписка: «Наследство! Зотова К. Адвокат – В. Клюев (берет 25%, надо сокр.)».

Клюев ею и занимался. А как обрадовался, что она сама от Корниловских денег отказалась. Тут же заверил, все бумаги подготовит быстренько и «подпишется все без проблем». Улыбкам не было конца: «На благотворительность – святое дело. Об этом во всех СМИ раструбят. Раз о здешних стариках так заботилась, то „Золотой поре“ всё и передадим. И жильцам польза, и вам почёт». Её пасли, как идиотку.

У Кати закружилась голова. Она с трудом удержала равновесие и плюхнулась в директорское кресло.

В коридоре раздался скрипучий лязг тележки. «Обед! Все по местам! Обед!» – визгливо верещала сестра-хозяйка. Раньше Катя обрадовалась бы и ринулась помогать. Сейчас её тошнило от одной мысли о выпаренных котлетах и пережевывающих собственную смерть стариках.

Расселась, дура! Катя схватила тетрадь и выскользнула из кабинета.

Дверка внутренней ванной комнаты отворилась и показалась мокрая голова заведующей. Глаза её, полные злобы, забегали по сторонам и добрались до разбросанных бумаг. Она прошествовала к окну, сплюнула, жадно присосалась к сигарете, раскурила её по новой, потом вернулась к столу, разорвала в клочки Катино заявление вместе с завтрашним, ещё не подписанным меню и схватилась за мобильный телефон.

13

До электрички, если по прямой, пешком десять минут по проезжей части и столько же лесом. Катя, сгорбившись под тяжестью наскоро собранной сумки, торопилась. Поезда ходили каждые полчаса, но в перерыв их пускали реже. «Сначала в общагу, переодеться, а потом сразу к следователю. Или лучше прямо с вокзала. С этой тетрадкой Акуловой не отвертеться». Что-то такое знакомое промелькнуло в памяти и тут же исчезло, уступив место светло улыбающейся Стасе. Вопросы по-прежнему оставались без ответов. Как? Зачем? Неужели всё так, как Корнилова и выдала перед смертью: все эти убийства – глумливый пшик, чтобы она, Катя, помнила и боялась? Дикость. Они же были близки, как никто. Смеялись, слушали оперы, смотрели фильмы, вместе пили чай, ловили Акулову.

От мыслей её отвлёк надвигающийся рёв мотора. Белая легковушка вынырнула из-за поворота и завизжала тормозами. Катя остановилась, намереваясь пропустить спешащего водителя, но машина, свирепо прорычав, резко понеслась прямо на неё. Девушка успела заметить за рулём перекошенное лицо охранника Константина. Он был один и что-то орал.

Рядом пронзительно гуднули. Мимо на всех парах пронёсся мотоциклист.

Удар пришёлся по сумке, которую она, боясь выпустить, крепко прижимала к себе. Лес заплясал, перевернулся. В правый висок ударило током. Под левым ребром кольнуло так, что показалось, сердце выскочило наружу. Катя словно кружилась и кружилась на карусели, пока небо вдруг не упало и не придавило. Стало нечем дышать. Она лежала у обочины, на боку. Щеку холодило. Снизу глубоко и в стороне журчала вода. Катя попыталась скосить глаза. Голова тут же загудела, карусель заработала с новой силой. Чугунная плитка. Ливнёвка!

Пошевелить рукой было величайшей глупостью. Боль накатила до судорог, словно на Катю вылили ушат ледяной воды. Нащупав в боковом кармане мокрой насквозь сумки тетрадь, Катя вытащила её и пропихнула между решётками. Услышав глухой звук шмякнувшегося о твердь предмета, прикрыла глаза. «Только бы не было дождя», – она представила разъеденные водой страницы с фамилиями, датами, телефонами, галочками и крестами. «Черные похоронщики!» – всплыла вдруг мерзкая правда. Пару лет назад. Целая серия репортажей известного и скандального журналиста. Про дома престарелых и похоронный бизнес. Екатеринбург, Подмосковье… Громкое было дело. Она тогда только-только увлеклась геронтологией, потому и запомнила. Именно у него на фотографии она видела нечто подобное. Такие же записи, только выражения там были крепче и жёстче: «Алкаш», «Денег нет», «Родственники против кремации»…

«Вот что это было на самом деле…» – соскользнула в черноту последняя мысль, и сознание схлопнулось.

14

Кате снился сон. Лохматый белый медведь встаёт на задние лапы, а передние кладёт ей на плечи и старушечьим тоненьким голосом читает первые строчки из «Божественной комедии». После ласковый хищник уменьшается в размерах, худеет до выпирающих рёбер, обрастает бородой, вытягивается носом и превращается в следователя, который монотонным голосом продолжает декламацию: «Утратив правый путь во тьме долины…»

Миносьян, любитель средневековых аллегорий, плотнее подоткнул одеяло, улыбнулся в бороду и погладил Катю по голове. Бедняжка. Доктор велел ждать. Как только анестезия, по роковому совпадению содержащая и мидазолам, ослабит хватку, девчушка очнётся, и тогда он всё ей расскажет. Как её и белую «Киа» случайно засек проезжающий мимо мотоциклист. Спасибо мальцу, быстро сообразил, иначе нашли бы они на дороге хладный девичий труп. Как она, придя на несколько секунд в сознание перед операцией, шепнула, куда спрятала тетрадь и кто был за рулём автомобиля. Как, благодаря этой улике и благодушному настроению бога Перуна, записную книжку нашли. Как повязали Акулову, охранника Константина и ещё много-много должностных, причастных к теневому похоронному бизнесу лиц. Как врачиха призналась, что не выносила на дух «интриганку» Корнилову и пыталась старуху шантажировать той самой записью, чтобы выманить наследство, из-за чего у них и вышла драка с ножницами. Может быть, он упомянет и о том, почему Стася решилась на такое изощренное самоубийство невинными руками своей молодой и верной помощницы: обнаруженная под Новый год и скрываемая ото всех полиморфная глиобластома разъедала не только блистательный старушечий мозг, но и завидующее всему живому сердце. Вышла ли Корнилова победителем в этом последнем раскладе, кто знает…

В конце концов, он расскажет, как Катеньке не повезло встретить на своём пути сразу двух убийц, но повезло всё же выжить. И возможно, хотя и вряд ли, он очень тихо добавит, сколько у него теперь будет работы и как ему не терпится, спустя эти бесконечные две недели, оказаться дома, выспаться, вымыться и добраться, наконец, до парикмахерской…

Следователь вздохнул и с выражением уставшего от жизни поэта закруглился:

…Здесь ждёт Минос, оскалив страшный рот;

Допрос и суд свершает у порога

И взмахами хвоста на муку шлёт.

Анна Росси.

Двойная пропажа

– Самый обыкновенный сервиз, – воскликнула Юля в ответ на вопрос Нечаева. Она суетливо переставляла чашки и блюдца в серванте. – Но его подарила Майя… Куда же он мог подеваться?

Нечаев задумчиво потёр подбородок. Когда он отправился в гости к бывшей однокласснице, то рассчитывал на приятное чаепитие. Он не был в Москве лет пять и прилетел в отпуск всего на две недели. Но, похоже, придётся поработать сыщиком.

– Давно он у тебя?

– Кто? – Юля обернулась. Лицо подруги слегка округлилось с годами, вокруг рта залегли складки, а в уголках глаз появились морщины. Только взгляд остался таким же живым, как у Юльки из пятого «Б», в которую Нечаев был влюблён.

– Я про сервиз.

– В том-то и дело, что всего неделю, – карие глаза Юлии повлажнели от обиды. – Майя подарила его нам с Гришей на фарфоровую свадьбу. Не думаю, что дочь много за него отдала, но дело же не в этом…

– У нас с Катей тоже в этом году была бы фарфоровая свадьба, – сказал Нечаев и тут же пожалел, что произнёс эту мысль вслух.

– Фе-едь, – Юля отвлеклась от поисков и посмотрела на него с сочувствием, которого он не искал. – Ну, сколько лет прошло? Пора уже как-то… снова влюбиться. Хочешь, я тебя познакомлю?

Нечаев отрицательно покачал головой. Юля присела на корточки и открыла дверцы нижней секции шкафа.

– Майя дома? – поинтересовался Нечаев. – Можно к ней заглянуть?

Юля неопределённо махнула рукой.

– Только не смей ей говорить, что сервиз пропал.

– Понял, – согласился Нечаев и вышел в коридор.

Коттедж в посёлке Сокол, где осталась жить Юля со своей семьёй, всегда напоминал Нечаеву мамину дачу в Переделкине. Такая же застеклённая веранда, где стоит обеденный стол, тесная кухонька, большая гостиная с неработающим камином и поскрипывающие полы под тканым паласом…

Нечаев прошёл в угловую спальню на первом этаже и постучал.

– М-м, – раздался девичий голос в ответ. Фёдор принял эту реплику за приглашение войти. Спальня Майи ничем не отличалась от обычной комнаты в обычной московской квартире с евроремонтом. Только советские столярные окна с двухстворчатыми ставнями остались прежними.

– Что-то случилось? – участливо произнёс Нечаев. Майя сидела на кровати, её глаза и кончик носа покраснели от слёз, а несколько прядей русых волос прилипли к щекам. Она взглянула на Нечаева и… разревелась не на шутку. Нечаев застыл, он не знал, как нужно себя вести с плачущими девушками девятнадцати лет от роду.

Немного помявшись, он подошёл к Майе и погладил её по плечу.

– Давай рассказывай, – он прокашлялся. – Обещаю матери не говорить.

– Он… он пропа-ал! – заикаясь выговорила девушка, не переставая рыдать.

Похоже, тайна Юльки уже не тайна, рассудил Нечаев.

– Не переживай. Ты же знаешь, что по профессии я частный сыщик, а значит, найду его. Обещаю!

Майя затихла и подняла карие глаза, точь-в-точь как у матери, на Нечаева.

– Правда? – прошептала она и стала рассказывать. – Мы познакомились всего неделю назад…

– Мы? – удивился Нечаев.

– Ну да, – девушка зачастила. – Я встретила Алекса в музее керамики в Кусково. Вчера он был у нас в гостях, но… В общем, после ужина, он не ушёл, а влез ко мне через окно… и остался на ночь. А утром, вот…

Майя протянула Нечаеву записку, на которой отрывистым почерком было написано всего несколько слов: «Извини! Я потом всё объясню!»

– Без подписи! Так-так-так, – сказал Нечаев и повертел записку в руках. Это была квадратная розовая бумажка из канцелярского блока для заметок, который стоял на письменном столе Майи. Рядом лежала чёрная гелевая ручка, которой был написан текст.

– Алекс оставил, – убеждённо подтвердила Майя, – больше некому.

– Ты уверена? – переспросил её Нечаев.

Девушка пожала плечами. Она уже успокоилась и внимательно следила за передвижениями Нечаева по комнате.

– На мои звонки или сообщения Алекс не отвечает, – добавила она.

– А что ты знаешь про Алекса? Как его настоящее имя?

– Наверное, Александр… или Алексей, – Майя смутилась. – Я не уточняла. Знаю, что учится в МГУ, он очень умный. Столько всего знает! Алекс – аспирант на историческом факультете.

– А фамилия? Где живёт? – без особой надежды спросил Нечаев.

Майя снова пожала плечами и с грустью взглянула на букет пышных пионов.

– Цветы от него? – улыбнулся Нечаев.

Глаза девушки снова повлажнели, а подбородок задрожал.

– Я думала, что я ему по-настоящему нравлюсь!

– А фотографии Алекса у тебя есть? Наверняка делали селфи?

Майя отрицательно покачала головой.

– Алекс не любит фотографироваться. Но… он вылитый Эд Ширан.

Щёки Майи порозовели при воспоминании.

– Соцсети?

– Ну нет. Он же историк, живёт прошлым. Алекс не верит в современные технологии. Говорит, что из-за них ценность человеческих отношений упала.

– Даже так, – Нечаев вздохнул. – Понятно. Но мобильный у него всё же имеется?

Майя смутилась.

– Только обычный кнопочный, не смартфон. А ещё он знает Москву как облупленную, каждую улицу и переулок. И разбирается в архитектуре.

– Занятно. У тебя остался чек на сервиз?

– А при чём тут сервиз? – Майя наморщила лоб. Она подошла к безразмерной чёрной сумке, которая лежала на стуле. Немного в ней порывшись, девушка извлекла оттуда мятый кассовый чек.

– Так-так-так. Охотничий сервиз? – прочитал Нечаев и аккуратно убрал чек в портмоне.

– Федя, где ты? Иди пить чай, – из коридора раздался голос Юли. Нечаев заговорщицки приложил палец к губам. Майя улыбнулась.

– Иду!

На кухне был накрыт стол. На белой скатерти стоял белый фарфоровый сервиз, рядом лежала открытая коробка «Шармэль», которую принёс Нечаев. В вазе красовались пока не распустившиеся пионы, почти такие, как у Майи. Нечаев купил их у метро.

Из духовки Юля достала домашний пирог с вишней. Сладкий аромат наполнил помещение. У Нечаева аж слюнки потекли.

– А как выглядит Алекс?

– Тебе Майя рассказала о своём новом парне? – улыбнулась Юля и вдруг осеклась. – Ты же не думаешь, что это… он?

Она перешла на шёпот.

– Украл мой сервиз? Но он же ушёл вчера вечером с пустыми руками. Я точно помню… Нет, этого не может быть!

Юля помотала головой, отчего светлые кудри смешно закачались. Нечаеву вспомнилась начальная школа. Юлька в парадной форме с белым фартуком, на голове два пышных хвоста, перехваченные лиловыми бантами размером с голову девочки. Юля постоянно вертела головой, а хвосты за ней не поспевали.

Нечаев попрощался с Юлей уже затемно. Гостеприимная хозяйка никак не хотела его отпускать. Он бесшумно обошёл дом и, включив фонарик на телефоне, осмотрел землю под окнами Майи. Следы от кроссовок сорок второго размера, по всей видимости, принадлежали Алексу. Нечаев перемахнул через забор, но дальше ничего не обнаружил. На асфальте отпечатков быть не могло. Ну что ж, по крайней мере, у него было вербальное описание Алекса. Внешность у парня была яркая. Кудрявые волосы медного цвета, голубые глаза и лицо в веснушках. На вид лет двадцать пять.

* * *

На следующий день Нечаев взял машину в каршеринге и поехал в Кусково. Ему повезло попасть в день бесплатного посещения. Нечаев с удовольствием прошёлся вдоль пруда мимо дворца графа Шереметева. Двадцать лет назад на ступеньках парадной лестницы он фотографировался с Катей в день их бракосочетания.

Фёдор повернул направо и углубился в парк. В конце аллеи стоял симпатичный Швейцарский домик. Своими пузатыми стенами лимонного цвета, ажурной отделкой и округлой крышей, которую венчала античная скульптура, он напомнил Нечаеву свадебный торт. Сыщик постучал в одну из двустворчатых дверей и попытался разглядеть обстановку внутри через стекло. В коридоре было слишком темно. Послышалось цоканье каблуков. Дверь распахнулась, и перед ним предстала стильная брюнетка в деловом костюме болотного цвета, который выгодно оттенял её зелёные глаза.

– Жанна, – произнесла женщина и уверенно пожала руку Нечаева. – Чем могу быть полезна?

По мнению Нечаева, мало кому из представительниц слабого пола шла ярко-красная помада, но на Жанне она смотрелась как на истинной француженке.

– Фёдор, – представился Нечаев. – Я звонил вашим коллегам из магазина музея керамики сегодня утром. Меня интересует информация об Охотничьем фарфоровом сервизе Екатерины Второй, копии которого там продаются. Они посоветовали мне обратиться к вам. Вы ведь искусствовед?

– Совершенно верно, – кивнула Жанна, приглашая Нечаева пройти. – А вы… журналист?

– Частный сыщик, – Фёдор протянул свою визитку.

– Даже так! – во взгляде женщины вспыхнула искорка неподдельного интереса.

– «Сиэтл Хоук Ай», – прочла Жанна с британским акцентом и перевела. – Частное детективное агентство.

– Не пугайтесь. Формально я имею право работать только на территории США, а здесь я по просьбе приятельницы.

– Любопытно, – улыбнулась Жанна. – И давно вы живёте в Америке?

– Около пятнадцати лет.

– И всё это время занимаетесь частным сыском?

– Почти. Сначала я отслужил полицейским… десять лет.

– Вы совсем не похожи на копа, – рассмеялась Жанна.

Она провела Нечаева по узкому коридору в свой кабинет. За массивной дубовой дверью оказалось маленькое, но уютное помещение без окон. Жанна села в кожаное кресло и включила настольную лампу в стиле Тиффани. И старинный стол, и стул из красного дерева, предложенный Нечаеву, были винтажными. Книжные шкафы вдоль стен были наполнены альбомами по искусству и научными фолиантами.

Стильная женщина любит окружать себя стильными вещами, отметил Нечаев. Жанна закинула ногу на ногу и сложила тонкие длинные пальцы с ярко-красным маникюром в замок:

– Что вы хотите знать об Охотничьем сервизе Екатерины Второй?

– Всё, что известно вам! – Нечаев улыбнулся.

– Так можно и до ночи засидеться, – лукаво парировала Жанна. – Но я попробую… Итак, оригинальный Охотничий сервиз Екатерины Второй был изготовлен мастерами Мейсенской мануфактуры в начале 1760-х годов в Германии по заказу императрицы. Екатерина была страстной любительницей охоты и привила эту любовь всему русскому двору. Как следует из названия, каждый предмет сервиза был декорирован живописными сценками охоты. Отличительной чертой являлась отделка края мозаичным узором изумрудного цвета. Создателем считается известный в то время скульптор Мишель Виктор Асье, а над росписью трудилось почти тридцать художников. Предназначался сервиз для Гатчинского дворца, построенного примерно в то же время. Основная коллекция находится там до сих пор, вы можете её увидеть в Арсенальном зале. Впоследствии семья Романовых заказывала дополнительные предметы, и размер сервиза увеличился с тысячи до двух тысяч единиц. В настоящее время сохранилось лишь семь оригинальных предметов со штампом Мейсенской мануфактуры. Три из них хранятся у нас, это корзина для фруктов и две десертные тарелки.

Жанна умолкла и улыбнулась. В полумраке кабинета прямой взгляд её зелёных глаз оказывал гипнотическое воздействие на Нечаева. Ему хотелось слушать и любоваться Жанной как можно дольше. Нечаев прокашлялся.

– Хотите чаю? – вдруг предложила она и слегка подалась вперёд. До Нечаева донёсся запах её духов. Что-то утончённое и нежное…

– Не откажусь, – улыбнулся он в ответ.

Жанна заварила крепкий чёрный чай, добавила «пару капель» французского коньяка и дольку лимона в каждую чашку.

– Расскажите о себе. Работа частного детектива, наверное, очень захватывающая! – попросила Жанна.

– Скорее кропотливая. Без погонь по крышам и перестрелок в ночи, – скромно улыбнулся Нечаев. – Это всё изобрёл Голливуд.

– Хм. А ваша семья не против?

– Я один, – резко ответил сыщик.

Жанна удивлённо распахнула глаза.

– По-моему, ваша профессия гораздо интереснее… – сменил тему Нечаев.

– Не буду спорить, – ответила Жанна и рассмеялась. Смех у неё был приятный.

– А можно хотя бы одним глазком взглянуть на Охотничий сервиз, хранительницей которого вы являетесь, – произнёс Нечаев и тихонько чокнулся своей чашкой с Жанниной. Она снова рассмеялась.

– Вам? Можно… Пойдёмте!

Нечаев последовал за Жанной в подвал. Она сверилась с картотекой, нашла нужный ряд и полку и указала пальцем на картонную коробку среднего размера. Сбоку была наклеена чёрно-белая распечатка с изображением сервиза, название и номер.

– Вы выше меня. Дотянетесь? – обратилась к сыщику Жанна.

Нечаев кивнул и аккуратно потянул коробку на себя, она оказалась неожиданно лёгкой. Фёдор поставил её стол.

– Боже мой! – воскликнула Жанна и замерла с крышкой в руке.

Коробка оказалась… пустой.

* * *

В кабинете Жанна и Нечаев удручённо молчали. Женщина бессильно опустилась в кресло, Нечаев присел на краешек стола. Он налил ей полчашки коньяка.

– Жанна, выпейте и успокойтесь. Нужно заявить в полицию. Я постараюсь вам помочь…

– Нет, нет! – в глазах Жанны читалось отчаяние. – Не сейчас. Мне надо подумать… Как это могло произойти?! Меня в лучшем случае уволят, а в худшем посадят.

Жанна залпом выпила коньяк, голос её задрожал.

– Боже мой, боже мой! Как я влипла!

Она потёрла пальцами виски. От напряжения у неё на лбу запульсировала голубая венка. Нечаев посмотрел на хрупкую женщину и предложил:

– Хорошо, я постараюсь отыскать сервиз за двадцать четыре часа. Если у меня не получится найти его самостоятельно, нам придётся сообщить в полицию. Но вы должны мне помочь. Вы кого-нибудь подозреваете? Служащих? Продавцов в магазине? У вас есть ночной охранник?

– Ключи от хранилища есть только у меня. Вы же сами видели, что никакого взлома не было. Все наши служащие проверенные люди. Нет, никого я не подозреваю. Многие сотрудники здесь работают по двадцать, тридцать лет. Боже мой, это тупик!

– Я бы опросил их, если вы позволите…

– Ты же обещал… – Жанна сжала виски. Неожиданно для Нечаева она перешла на «ты», но ему это понравилось. – Погоди, был один подозрительный тип. Рыжий парень ошивался возле Швейцарского домика на прошлой неделе. Мне ещё показалось странным, что он один. Молодые люди нечасто приходят на прогулку в Кусково. В основном это семьи с детьми или влюблённые пары.

– Так-так-так, – Нечаев потёр подбородок. – А поподробнее?

– Высокий, кудрявый, лицо в веснушках…

* * *

Нечаев оставил машину на Ломоносовском проспекте и прошёл к новому Шуваловскому корпусу МГУ. В правом крыле располагался исторический факультет. После пары звонков в администрацию охранник выписал Нечаеву временный пропуск и сыщик поднялся в отдел аспирантуры и докторантуры. Модный дизайн, плитка на полу и светлые стены понравились Нечаеву, но та особенная атмосфера, царившая в Главном здании МГУ, здесь отсутствовала напрочь.

Нечаев аккуратно постучал в лакированную дверь.

– Войдите, – раздался строгий женский голос. Его хозяйкой оказалась дородная женщина с короткой стрижкой. Она отвлеклась от монитора, взгляд её усталых глаз остановился на Нечаеве.

– Это у вас сын в Америке?

– Да, Илья заканчивает университет в Сиэтле и собирается поступать в аспирантуру на истфак МГУ. К сожалению, он задерживается в Штатах до конца июня…

– И что вы хотите?

– Может быть, один из ваших аспирантов согласится побеседовать с ним об академической жизни на факультете? В онлайн-формате?

– Вообще, мы так не делаем…

– В порядке исключения, – Нечаев приложил правую руку к груди и применил свою самую очаровательную улыбку. – Для иностранного студента?

Женщина глубоко вздохнула. Через минуту на руках у Нечаева оказался список аспирантов истфака МГУ. Среди них было два Александра и один Алексей. Что ж, вряд ли все трое рыжие…

Нечаев отправился в общежитие для студентов исторического факультета на Ломоносовском проспекте, или сокращённо ДСЛ (Дом студента на Ломоносовском). Современная многоэтажная новостройка была похожа на элитный жилищный комплекс, а не на общежитие. Во времена молодости Нечаева такие роскошные условия студентам и не снились.

Сыщик встал на дежурство у скамейки напротив входа в первый корпус. Через полтора часа и три выкуренные сигареты, которые он стрельнул у проходящих мимо студентов, Нечаев выяснил, что медно-рыжий аспирант Алекс, или Алексей Сверский, проживает в комнате 1249 во втором корпусе.

Нечаев подошёл к пропускному пункту и, якая на южнорусский манер, попросил:

– Я к Александру Сверскому. Гостинцев привёз. Дядя яго из Рязани, он должен мяня ожидать.

– Паспорт давайте, – буркнул охранник.

Нечаев протянул ему новенький российский паспорт, который получил несколько дней назад. Он не случайно запланировал отпуск в России на год своего сорокапятилетия.

К счастью, охранник посмотрел только на первый разворот, где в строке «место рождения» значился город Касимов Рязанской области. Коренной москвич Нечаев действительно умудрился родиться за триста километров от столицы.

– Посещения до двадцати трёх часов. Не задерживайтесь, – строго напомнил охранник.

Нечаев поднялся на двенадцатый этаж. Дверь в комнату оказалась приоткрытой. В щёлку была видна спина в клетчатой рубашке и рыжие кудри. Алекс сидел за столом, опустив голову на руки. Нечаев тихо вошёл и закрыл за собой дверь. Парень резко обернулся на звук.

– Кто вы?! – он вскочил и выставил перед собой руки с кулаками, словно собирался боксировать.

– Стоп, – ровным голосом произнёс Нечаев. – Я от Майи.

– А… – парень ошарашенно уставился на сыщика. Вид у него был неважный: синяки под глазами, спутанные волосы, раскрасневшееся лицо. – Как вы меня нашли?

Нечаеву хватило пяти минут, чтобы объясниться с Алексом.

– Сыщик – это хорошо. Это даже лучше! – парень нервно провёл пятернёй по волосам. – Я честно не знал, о чём меня попросили!

Кровать со скрипом прогнулась, когда парень на неё сел.

– Примерно неделю назад профессор Гладков попросил меня об услуге. Заехать в сувенирный магазин музея керамики в Кусково и забрать отложенный для него сервиз. Как он мне объяснил, сервиз предназначался в подарок любимой племяннице. Я, конечно, согласился.

– Сервиз был отложен на имя Гладкова? – уточнил Нечаев.

– Н-нет, на моё… Алекс.

Сыщик махнул рукой, и парень продолжил.

– Когда в очереди я увидел Майю, то… просто не мог упустить такую девчонку. Мы познакомились, я пригласил её в кафе…

Алекс вскочил с кровати и принялся мерить шагами небольшую комнату.

– Видимо, там мы случайно обменялись пакетами с покупками. Майя увезла мой сервиз, то есть сервиз профессора Гладкова, к себе домой… Когда мы расстались с Майей, я сразу поехал на кафедру и передал пакет Гладкову.

Парень нервно сглотнул.

– А через пару дней я получил анонимный звонок на мобильный с угрозами, что если не верну настоящий – понимаете, оригинальный! – Охотничий сервиз через три дня, то… то они убьют меня, порежут на части и пошлют останки моим родителям в Саратов.

Алекс принялся грызть ногти.

– Сервиз всё ещё у тебя?

– Д-да, – Алекс уставился в одну точку. – Как только я сообщу, что товар у меня, они скинут инструкции, куда его сбросить. Мне кажется ужасным преступлением передать сервиз ворам, но в полицию идти я боюсь… Кто мне поверит?!

– А что говорит профессор Гладков?

– Он утверждает, что подарил сервиз своей племяннице и она осталась очень довольна. А мне звонят какие-то шутники.

Алекс почесал голову и тяжело вздохнул.

– Профессор вообще меня отбрил. Сказал, что занят и собирается в командировку в Швецию…

– Когда?

– Э, какого числа?.. – Сверский нахмурился и сверился с наручными часами. – Ну да, сегодня!

– Так-так-так, – Нечаев задумчиво посмотрел на Алекса. – Вот что, дружок. Ты сейчас поедешь со мной в Кусково и вернёшь сервиз в музей.

– Но…

– Стоп! – Нечаев остановил парня. – Дослушай меня до конца. Никто ничего не узнает. Там работает моя… новая знакомая, которая тоже заинтересована сохранить это происшествие в тайне. А потом мы поедем к Майе, и ты с ней объяснишься. С анонимом мы разберёмся позже. Всё понял?

– Хорошо, – сдался Алекс.

– Мне только нужно сделать один звонок. – Нечаев вышел в коридор.

* * *

По дороге в Кусково Алекс молчал. Он осунулся и заметно нервничал. Нечаев невозмутимо вёл машину. Жанна их встретила у служебного входа. Приехать до закрытия им помешали московские пробки.

Алекс передал сервиз благодарной Жанне. Нечаев обратил внимание на элегантное льняное платье синего цвета, из-за которого глаза женщины приобрели бирюзовый оттенок. Искусствовед немедленно провела экспертизу и, убедившись, что фарфор настоящий, пригласила мужчин в свой кабинет.

– За моего ангела-хранителя, – Жанна подняла бокал и чокнулась с Нечаевым. Её глаза трогательно блестели, а на губах играла лёгкая улыбка. Нечаев не мог не отметить необыкновенное притяжение, которое излучала эта эффектная женщина.

Она повернулась к Алексу.

– И тебя Фёдор спас, не так ли? Ну, пей же!

Парень угрюмо отхлебнул коньяка из чайной чашки. У Жанны нашлось лишь два бокала.

– У меня к вам… тебе… есть небольшая просьба, – произнёс Нечаев.

Жанна оперлась локтем о стол.

– Я слушаю…

– Вот деньги, – Нечаев достал наличные. – Я бы хотел купить подарочный сервиз для моей знакомой. А магазин, к сожалению, уже закрыт.

– Не проблема! – Жанна встала из-за стола. – Сейчас всё будет. А деньги оставь себе. Я хочу тебя отблагодарить.

Нечаев широко улыбнулся и проводил Жанну взглядом. Алекс, чуть пошатнувшись, поднялся со стула.

– Я подожду вас в машине.

– Мы недолго.

Жанна вернулась с подарочным сервизом и подошла к Нечаеву вплотную… Поцелуй вышел горячим.

– Свидание в пятницу? – хрипло прошептала она.

– Почему не сегодня? – Нечаев нежно убрал прядь её волос за ушко.

– Извини, – Жанна отстранилась и поправила платье. – В будни стараюсь не отвлекаться от работы…

Сыщик вышел на улицу. Алекс сидел в машине, прислонившись головой к стеклу. Нечаев включил зажигание, и они тронулись с места.

– Э-э, – Алекс нервно озирался на пассажирском сидении. – А зачем мы остановились?

Нечаев притормозил на выезде из Кусково и аккуратно съехал на обочину. Он поставил машину рядом с зарослями ивы. Алекс дёрнул ручку двери, она не поддалась. Нечаев заблокировал замки. Предупредительным жестом он осадил парня, затем открыл приложение на телефоне и поставил на громкую связь:

– Эмир Андреевич? – раздался голос Жанны.

Алекс открыл было рот, в его глазах читалась паника. Нечаев сжал его плечо.

– Я же просил тебя не называть меня по имени, – ответил приятный баритон.

Нечаев выразительно посмотрел на Алекса и тихо произнёс:

– Он?

Алекс напряжённо прислушался.

– Голос был изменён, но… вроде похож, – наконец прошептал он.

Нечаев приложил палец к губам.

– Хм, – Жанна недовольно фыркнула. Нечаев с сожалением представил, как она морщит свой очаровательный носик. – Хорошо, господин Кол-лек-ци-онер, у меня для вас приятные новости!

– Не тяни, Жанна! – голос на другом конце «провода» прозвучал угрожающе. – Что у тебя?

– У меня ваш товар. В целости и сохранности!

В ответ раздался шумный вдох.

– Могу доставить лично, – игриво предложила Жанна. – Куда подъехать?

После небольшой паузы мужской голос произнёс.

– Умничка. Через час, в «Гранд-отеле». Номер ты знаешь.

– До встречи, – промурлыкала Жанна, но абонент уже отключился.

– Что это было? – воскликнул Алекс и зачастил. – Когда вы успели поставить прослушку этой… искусствоведше?!

– Стоп, не торопись, – перебил парня Нечаев. – Когда Жанна вышла из комнаты за сервизом для моей подруги, то оставила на столе свой телефон… Теперь понял?

Нечаев во второй раз за сегодня набрал подполковника Следкома Огнева.

– Впереди ещё много работы.

* * *

Стоял тёплый московский вечер. За столом на веранде собрались Юля, её муж Гриша, Майя, Алекс и Нечаев. Все пили чай. Десертная ваза с изумрудным ободком была наполнена первой жимолостью из сада, на блюдцах лежала белёвская пастила и имбирное печенье.

– … потом Фёдор Ильич остановился в укромном месте, и я испугался, что он меня убьёт! – Алекс заикался от смеха. – Ведь в общаге я даже не проверил его документы. Вдруг он был заодно с бандитами?

– Сначала я должен был удостовериться, что ты не заодно с бандитами, – добродушно парировал Нечаев.

– Но как вы догадались про Жанну? – воскликнула Майя. Думая, что делает это незаметно, она гладила руку Алекса под столом.

– Уж слишком много совпадений: я представляюсь сыщиком, она легко соглашается отвести меня в хранилище, где разыгрывает сценку. При этом отказывается сообщать в полицию, запрещает опрашивать персонал и «вспоминает» все приметы Алекса…

– Федя, ты в принципе не доверяешь женщинам! – перебила Юля.

– Я доверяю своей интуиции, – грустно улыбнулся Нечаев. – Жанна использовала меня, чтобы реабилитироваться перед Коллекционером. Уверен, что звонки с угрозами поступили не только Алексу, но и Жанне. Несмотря на то, что они с Цветковым были любовниками.

Ощутив неловкость, Юля и Гриша переглянулись.

– А ты смотри у меня! Больше ни во что криминальное не вляпывайся. – Григорий веско бросил в сторону Алекса, и парень покраснел.

– Это профессор Гладков меня втянул…

– Кстати, что с ним стало? – уточнила Юля.

– Гладкова арестовали в аэропорту Шереметьево, – ответил Нечаев. – Он так и не попал на конференцию в Стокгольм.

– Если он вообще туда собирался, – сердито буркнул Алекс.

– Вполне возможно, что профессор хотел сбежать, – одобрительно взглянул на парня Нечаев. – Не удивлюсь, если Цветков угрожал и ему.

– И всё-таки, кто такой этот Коллекционер? – спросила Юля.

– Коллекционер, или Эмир Андреевич Цветков, старинный друг Гладкова, – охотно начал рассказывать Нечаев. – В своё время они вместе закончили истфак МГУ. Только карьера историка мало привлекала Цветкова на заре девяностых. Вместо этого он ушёл в бандиты. Со временем легализовался и от избытка средств и любви к искусству заделался коллекционером. Только бандитские привычки остались.

Юля подлила всем свежего чаю, и Фёдор охотно отхлебнул его перед тем, как продолжить.

– Вместе с Гладковым они обчистили не одну музейную коллекцию. Куда-то поставляли высококачественные подделки, где-то откровенно воровали, подкупая или шантажируя персонал. При этом очень умело скрывали свою деятельность. Следственный комитет знал о существовании некоего Коллекционера, но доказательств не хватало. Жанну и Цветкова арестовали с поличным при передаче Охотничьего сервиза, а Гладкова задержали благодаря свидетельским показаниям Алекса. Так что он молодец!

Нечаев мягко потрепал парня по плечу.

– А-а, с чего вы взяли, что Жанна и… этот Коллекционер были любовниками? – поинтересовалась Майя. Юля цыкнула на дочь, но Нечаев остановил подругу. Он поднял правую руку в привычном жесте.

– Ну, это очевидно. Такие люди, как Цветков, любят всё контролировать, а значит, он сам выбирал предметы для своей коллекции и сам вёл «переговоры». К тому же мир искусства тесен. Безусловно, Цветков пересекался с Жанной и раньше, а она эффектная женщина, которая любит роскошь. Как тут не вспыхнуть страсти?

– Но почему тогда Жанна просто не передала ему сервиз? Зачем нужна была вся эта кутерьма с магазином, Алексом и Гладковым? – спросил Григорий.

– Потому что Цветков не доверял ни-ко-му. И уж тем более Жанне. Она была лишь временным и весьма удобным увлечением. Цветков был всегда крайне осторожен. И создавал сложные цепочки, звенья которых не знали друг о друге и никогда не повторялись. Именно поэтому его так долго не удавалось поймать.

– Хорошо то, что хорошо кончается, – пропела Юля, любуясь сервизом.

Все присутствующие за столом согласно закивали, а Нечаев задумался.

Ольга Жигалова.

Искушение фарфоровой пиалой

Евгения подошла к панорамному окну, через которое открывался прекрасный вид на её дачный розарий, и довольно улыбнулась: наконец-то она пропишет ижицу этому «гениальному сыщику»! Идея нового детектива витала над ней лёгким ароматным облаком сигарного дыма.

– Бабуль, твои дюдики – отстой, – голос внучки вернул её в реальность. – Трупов – минимум, ничего крипового, короче, «не верю», – шестнадцатилетняя Дашка с важным видом сидела в огромном «писательском кресле» Евгении и мнила себя, по меньшей мере, Станиславским. Она выхватывала то одну, то другую страницу и безапелляционно комментировала написанное.

– Ну вот, смотри, – тыкала она изящным пальчиком с длиннющим устрашающим ногтем в текст, – не страшно! А здесь – не жалко! А вот это вообще только деткам на ночь читать, чтобы быстрее уснули!

Евгения улыбнулась и аккуратно прикоснулась кончиком сигары ко дну винтажной фарфоровой пепельницы Royal Garden. Фарфор был её второй слабостью, первой же были детективы, которые она строчила один за другим – и все в стол. За читателя она не боролась: её мало интересовало чужое мнение. Захватывал процесс. Написав очередной детектив, она праздновала победу: водила внучку в «достойный» ресторан, рассказывала ей, как мучилась с расследованием (или следак попался тупой, или сюжет не срастался, или психотип героя не соответствовал преступлению), затем теряла к своему детищу всяческий интерес и впадала в ипохондрию. И так до следующего замысла. Когда же он созревал, бабуля входила в раж: металась по дому в струящихся до полу одеяниях (мести полы было без надобности), пила в неимоверном количестве кофе, клацала на компьютере до боли в подушечках пальцев и не отвечала ни на чьи звонки. Сын злился, сноха негодовала, приходилось посылать на разведку Дашку. Внучка привозила внушительную сумку с продуктами (ибо в холодильнике, кроме сыра и черного шоколада, в «творческий период» ничего не наблюдалось), залезала с ногами в огромное «писательское кресло» и погружалась в чтение нового детективного хитросплетения. В целом же бабуля у Дашки была вполне-таки современная: не приставала с глупостями типа «съешь пирожок, а то совсем схуднула, оденься потеплее, а то простынешь» и тому подобное; курила сигары, артистично покручивая их длинными тонкими пальцами с безукоризненным маникюром, выпивала по вечерам глоток-другой виски и подкрашивала по-современному коротко подстриженные волосы в так называемый цвет «блошиного брюшка», а попросту – в тёмно-бордовый.

– Ну что ты молчишь? Я неправа? – жаждала полемики внучка.

– Дашуль, мне нет дела до критики, слава Богу, я не на учёном совете.

– Но согласись, что твои детективы как научные исследования!

– Расследование в чём-то похоже на исследование…

– Но у тебя там одна логика и психология! Ты даже со мной говоришь как с кафедры! Нужны действия, распутывание клубка навороченных улик! А у тебя… Мисс Марпл бы заскучала… Покруче надо замутить.

– Ладно, сброшу в следующий раз кого-нибудь со скалы или отравлю жертву при помощи Cerbera odollam – дерева самоубийц, пойдёт?

– А, ядом этого дерева проводили «тест на невиновность» на Мадагаскаре? Ты мне рассказывала!

– Да, это так называемый яд Церберы. Если кто-то выживал – считался невиновным, ну а в случае смерти это уже не имело значения.

– Круто, бабуля! Это же готовое название: «Тест на невиновность»… Нет, лучше «Тест на виновность». И давай перенесём всё в реал!

Звонок в дверь прервал их беседу. Дашка побежала открывать.

– Бабуль, курьер коробку принёс! Посмотреть, что там?

– Конечно, а от кого?

– Тааак… Это из Китая, от твоего бывшего аспиранта Чжан Джи! Ооооо! Ещё одна фарфоровая штуковина, смотри, – пиала какая-то…

– Дай-ка сюда…

– Вот он пишет, что это не простая пиала, а дорогая реплика Chicken cup, подобных ей подлинников всего 14… Период Чэнхуа, пятнадцатый век, Династия Мин, Чжу Цзяньшэнь. …Оооооо! Да это как раз то, что нужно!

– Боже, какая прелесть! – Евгения с восхищением рассматривала маленькую пиалу. – Мне когда-то дарили похожую, но то была явная подделка, а эта… Поистине «Голубой, как небо, звонкий, как гонг, прозрачный, как стекло, и тонкий, как бумага», – так говорили о фарфоре династии Мин. Поставь, пожалуйста, в мою коллекцию!

– Нет, бабуль, завтра.

– Почему завтра?

– А потому, что завтра у тебя будут как минимум трое подозреваемых. Мы срежиссируем преступление века – «Искушение фарфоровой пиалой»! Потом ты его расследуешь, утрешь нос деду, – да-да, думаешь, я не вижу, как ты всё время пытаешься… Ну и напишешь офигенный бестселлер, основанный на реальных событиях…

– Подожди, а о каких подозреваемых идет речь?

– Во-первых, гости, во-вторых – Софья. Придёт же она тебе помогать? А гостей ведь двое?

– Да, моя бывшая сокурсница с мужем. Мы после университета раза три только и виделись.

– Ясно. А ты о них что-нибудь знаешь?

– Немного. В Испании сейчас живут, апартаменты там купили. Вот и всё, пожалуй. Но не на них же экспериментировать?!

– Ты сама говоришь, что «все способны на преступления: разница в мотивации и пределах приемлемости», – подражая голосу Евгении, пропела Дашка.

– Это так, однако…

– Никаких «однако»! Эксперимент века начинается. Время пошло! Да не боись, бабуль, я всё спланирую, – Дашка чмокнула её в щеку и поскакала разрабатывать план захвата в детективную ловушку троих ничего не подозревающих потенциальных жертв.

В гостиной было свежо: окна в сад предусмотрительно распахнули, и лёгкий аромат садовых роз, витающий над изящно, не по-дачному сервированным столом, создавал атмосферу изысканности и старомодного застолья.

– Бабуль, гости пришли! – раздалось предвкушающее интригу Дашкино сладкоголосье.

В комнату не вошла, а вплыла Мадлен, занимая пространство, подобающее её 56 размеру. За ней следовал аккуратненький, кругленький мужчинка с юркими глазками и доброжелательной улыбкой, не сходящей с его лица.

«Интересно, он её иногда снимает? Или она всегда при нём?» – подумала Дашка. Вопрос, к счастью, остался неозвученным.

– Мой муж Анри, – представила его Мадлен. Мужчинка с благоговением припал к руке Евгении. Дашка чуть не зашлась хохотом: на фоне высокой и худой бабули он выглядел Карлсоном без пропеллера.

– Присаживайтесь, – пригласила Евгения, – поболтаем, столько лет не виделись…

Первоначальная скованность перешла в тёплые воспоминания. Подруги смеялись, сплетничали о сокурсниках, говорили о сегодняшнем несколько скучноватом быте.

– Ты, слышала, детективы пишешь? Скольких за это время в бетон закатала? – иронично спросила Мадлен.

– Ладно тебе, я незлобивая, трупами не разбрасываюсь, – усмехнулась Евгения, плеснув в стаканы виски, – вот критики наслушалась от внучки…

– Не бери в голову, они сейчас совсем другие, – успокоила подруга, – а нам на пенсии непременно хобби надо иметь.

– А ты чем увлекаешься?

– Я люблю антиквариат, винтаж, всякие штучки-дрючки… собираю по возможности…

В комнату вошла Софья, держа в руках коробку с пиалой, и, бесцеремонно прервав гостью, обратилась к хозяйке:

– Евгень Санна, а это куда? Опять задарили? В «фарфоровое царство» поставить, что ли?

Сонечка Ручкина, приходящая домработница, полагала, что её хозяйка не в меру высокомерна и снисходительна к окружающим эдакой противнейшей для простого народа интеллигентской вежливостью. «Милочка, будьте так любезны… А не могли бы вы…» и прочие инсинуации в этом роде. «Старая извращенка! Нет, чтобы по-простому: подай, достань, принеси, – так выкаблучивается, на место указывает: тебе-де до меня…» – Сонечке порой хотелось выругаться. Но не осмеливалась.

– Так куда пиалу-то? – повторилась она.

За спиной ахнули:

– Софья, осторожнее, ты же даже не соображаешь, до чего дотрагиваешься! – появившаяся как чёрт из табакерки Дашка с ужасом смотрела на Соню.

– А до чего такого я дотрагиваюсь? – возмутилась Сонечка.

– Это же Chicken cup! – с придыханием прошептала Дашка. – Известнейшая фарфоровая пиала с историей!

– С какой ещё историей? – Сонечка была слишком раздражена, чтобы говорить сдержанно, как подобает воспитанной прислуге.

– Это пиала из коллекции восьмого императора Китая. Из Династии Мин, Чжу Цзянь… как её, Цзяньшэнь. Спроси у бабули.

– Ну-ка, Софья, покажите, – вмешался до этого тихо дремавший в кресле Анри. – Да, пожалуй, это Chicken cup, куриная чашка, расписанная в технике доуцай, вот клеймо на донышке внутренней стороны, видите? Шестизначный знак Чэнхуа, окрашенный в сине-белую глазурь. Одна из таких пиал была даже продана в Гонконге на аукционе Sotheby’s, кажется, в 2014 году.

– И за сколько? – поинтересовалась Сонечка, – за 100 долларов?

– Ошибаетесь, Сонечка, за миллионы долларов. Даже имитации, реплики таких пиал стоят больших денег. Но позвольте спросить, драгоценнейшая Евгения Александровна, как она к вам попала? – задумчиво произнёс Анри, осматривая пиалу.

– А это бабуле вчера её бывший аспирант прислал из Китая. Он сейчас крутой учёный.

– Но какая-то она неказистая, с дурацкими курочками и петухами, таких много… – пробурчала Софья.

– Тогдашняя минская династия любила эту тематику: петушки, курочки и цыплята символизировали «счастливую и естественную жизнь на лоне природы», а петух в окружении семейства был олицетворением крепкой семьи, – пояснила Мадлен. – И сколько же у тебя таких сокровищ, показывай своё «фарфоровое царство», подруга, хочу посмотреть…

– Бабуля обожает фарфор, сама отовсюду привозит, да и дарят ей постоянно: ставить уже некуда, – пояснила Дашка.

– Но такую дорогую пиалу держать на даче… – Мадлен вопросительно посмотрела на Евгению.

– А завтра родители приедут и в город заберут, ведь так надёжнее, бабуль?

Евгения пожала плечами.

Надо же, уже года три Сонечка, чертыхаясь, протирает это «фарфоровое царство»: достаточно большую коллекцию вещиц из хрупкого, полупрозрачного материала. Но могла ли она представить, что они стоят таких денег?! Уже давно все разошлись: Дашка – в свою комнату, Мадлен и Анри остались ночевать в гостевой, а хозяйка удалилась в кабинет. Сонечка же, убирая со стола, не могла думать ни о чём другом, кроме как об этой дорогущей пиалушке.

– Ну почему одним – всё, а другим – кукиш на блюдечке? Разве это справедливо? – искренне сокрушалась она. – Вот на кой чёрт хозяйке эта пиала? Если не продаёт, то деньги ей без надобности…

Придя домой в незатейливую однушку, Сонька застала своего «бойфренда» в глубочайшей меланхолии и полном раздрае.

– Всё пропало, Софья, они меня закопают, кинули, сволочи, теперь вовек не расплатиться…

Любовник был, несомненно, хорош: даже в таком подавленном состоянии красив был, подлюка, неимоверно. Сонечка умилилась.

– Ну не расстраивайся, сегодня они тебя кинули, вчера ты их. Баланс.

– Какой, к чёрту, «баланс»!

– Но ты тоже там что-то подделал…

– Что ты понимаешь! Я в своё время диплом по философии защищал на тему феномена обмана! Так знай, что это важнейший аспект жизнедеятельности! Даже выдающимся личностям приходится лгать… Главное – действовать в рамках социальных норм. Вот скажи: это правильно, когда у одних – всё, а у других – ничего?

– Конечно, нет, – оживилась Сонечка. Глядя на него, она думала: «Боже, хорош-то как! А умён! И за что мне такое счастье привалило?»

– Успокойся, Володенька, всё образуется.

– Ничего не образуется. Два дня сроку…

– Постой, Вовчик, я тебе сейчас кое-что расскажу, а там посмотрим.

Сонечка почему-то шёпотом поведала ему о фарфоровой пиале.

– Так вот скажи: если нам деньги позарез нужны, то разве не справедливо будет её… экспроприировать?

– Соня, ты дура? – патетически возмутился возлюбленный. – И ты молчала? – его возмущению не было предела, взгляд испепелял всё в радиусе как минимум трёх-пяти метров.

– Её только вчера прислали, а завтра вечером могут увезти…

– А она не врёт, что чашка такая дорогая?

– Да ты что, подруга её, Мадлен, да и муж её, такие прибабахнуто-образованные, в искусстве разбираются, он даже клеймо показал на этой пиале. Из них, как и из хозяйки, культура так и прёт, даже я нахваталась.

– Оно и видно, – саркастически произнёс любовник. – Ладно, что с тебя взять: ты хоть и Сонька Ручкина, но отнюдь не Золотая ручка. Придётся тебя натаскивать.

– Куда натаскивать?

– На подвиг во имя справедливости готовить. Ты у хозяйки до этого что-нибудь брала?

– Да так, по мелочам, она и не замечала никогда.

– Ну, значит, с моральным аспектом не заморачиваемся. Сразу к делу. Завтра утром возьмёшь её и вынесешь, я у ворот буду. Думаю, хозяйка твоя и не заметит.

– Я боюсь…

– Боится она… Ладно, сам ночью смотаюсь, ключи же у тебя есть?

– Есть, но…

– Без «но», расскажи лучше, какая она с виду, эта чашка, а то я в фарфоре – ни бе ни ме ни кукареку… Стоит-то она где?

– В шкафу у хозяйки, в кабинете, на второй полке… Только не перепутай, там полно всякого фарфора…

– Окей, и план дома мне черкни.

Сонечка, как смогла, подробно описала, что изображено на пиале, и начала тщательно вырисовывать на бумаге план хозяйской дачи.

…Не спалось. Вот уже часа три прошло, как Софья проводила любимого на «подвиг». Близилось утро, а Владимира всё не было… Не случилось ли чего? Звонок телефона заставил её вздрогнуть.

– Да, Вовчик, ну как там? – почти закричала она в трубку.

– Сорвалось, тут такое… – услышала она шёпот, за которым последовали частые гудки. Софья, не чуя под собой ног, пулей вылетела за дверь.

Всё было как в тумане: путались мысли, стучало в висках. Сонечка не помнила, как вызвала такси и доехала до дачи. В гостиной горел свет. Она осторожно пробралась через дверь веранды в кабинет. Было тихо. Не включая свет (благо, что светало), она пробралась к шкафу и открыла стеклянные дверцы. Chicken cup на месте не было. «Странно, Владимир же сказал, что сорвалось… Обманул? Или взял кто-то другой?» – Софья лихорадочно сдвигала чашки, блюдца, статуэтки, нарушая устоявшийся порядок «фарфорового царства» и не желая поверить в то, что пиала исчезла. Её обдало холодом: в одночасье она прошла все пять стадий принятия от отрицания до примирения с неизбежным. «Да нет, вот, кажется, эта куриная чашка, на другой полке, – Софья взяла в руки пиалу: она ли? Рассмотреть бы, да темновато».

Яркий свет ослепил комнату: вошла хозяйка. Сонька машинально сунула пиалу в карман.

– Софья, а ты откуда здесь в такую рань? – удивлённо спросила она.

– Да я…

– Однако весьма кстати. Ступай в гостиную, у нас беда: ночью кто-то пробрался сюда и оглушил Мадлен. Хорошо, что Анри вовремя вызвал скорую, а то не знаю, чем бы всё закончилось…

На улице лил дождь. Завтрак не удался: все сидели настороженные и невыспавшиеся.

– Неужели ты никого не видела, Мадлен? – нарушила молчание Евгения. – Кому надо было проникать в дом, когда здесь практически и взять-то нечего!

– Как нечего? – озадачился Анри, – хотя бы ваша коллекция фарфора. Кстати, ничего не пропало?

Дашка сорвалась со стула и побежала к серванту.

– Так и есть, Chicken cup украли! И ещё, кажется, каких-то чашек не хватает!

– Ну вот, видимо, вор взял пиалу, увидел Мадлен и оглушил её, – резюмировал Анри. – Ты его не рассмотрела, дорогая? – обратился он к супруге.

– Нет, я вошла в комнату и больше ничего не помню, – простонала Мадлен. Её болезненный вид вызывал сочувствие: бесформенной массой она возлежала в кресле, то и дело поправляя повязку на голове.

– Бабуль, на минутку! – Дашка вытащила Евгению на веранду и зашептала: – Что делать будем? Всё вышло из-под контроля… Может, деда позовём?

– Этого «гениального сыщика»? Да я его на порог не пущу!

– Ты что, до сих пор сердишься на него? Ведь столько лет прошло…

– Дарья, ни слова больше. Общайся с ним, но без меня. Сами справимся.

– Но бабуль, пиалу-то правда неизвестно кто спёр, да ещё и Мадлен голову проломили, не хватает ещё трупов…

– Ты же сама хотела преступление в реале, вот и получила!

– Но без деда не обойтись: мы же не хотим вызывать полицию и раскрывать свою игру! Дед – частный сыщик, мы как бы его наймём. И будем вести расследование. Тем более, что я его вчера посвятила в наш план…

– Что?!

– Ну он, конечно, отговаривал…

– Да он только и ждёт, чтобы я его о чём-нибудь попросила! Характер-то скверный!

– А у тебя, бабуль, – сахар?

– Да я по сравнению с ним – ангел!

– Ладно, бабуль. Не до ангелов, демонов ловить надо. Короче – звоню!

В кабинет вальяжной походкой вошёл высокий мужчина в плаще и широкополой шляпе:

– Всем на пол, работает ОМОН! – провозгласил он.

– Дед, нам вовсе не до шуток, – рассердилась испугавшаяся Дашка.

– Кто тебя сюда пустил? – возмутилась Евгения.

– Да у вас дверь настежь, не только пиалу, но и все твои бриллианты можно вынести!

– Я смотрю, он уже в курсе всего! Ну, Дашка, ты просто находка для таких «гениальных сыщиков»!

– Ладно, девочки, не спорьте. Рассказывайте, что там у вас…

Дашка подробно рассказала деду об их неудавшемся эксперименте.

– Даааа, – протянул «гениальный сыщик», – чувствуется рука «главрежа». – Досочинялись в реале…

– Ну дед, просто невзначайка: всё пошло не по сценарию…

– Ну и кого вы подозреваете?

– Конечно, всех, – несколько раздражённо оборонила Евгения.

– А конкретно?

– Во-первых, Софья. У меня и раньше пропадали кое-какие мелкие вещицы: то тушь, то духи. Но она неплохо справляется с обязанностями, поэтому я закрывала на это глаза. А тут – такая дорогая пиала – конечно, мало кто устоит от искушения.

– Во-вторых, Мадлен, – подхватила Дашка. – Она противная. Да ещё так долго бабулино «фарфоровое царство» рассматривала. А ночью куда потащилась?

– Кто её обнаружил?

– Муж. Приспичило покурить. Он на веранду пошёл, да запнулся за Мадлен. Она уже пристукнутая на полу лежала, – фыркнула Дашка.

– Кстати, Анри хорошо разбирается в фарфоре, – добавила Евгения.

– Но какую силу надо иметь, дед, чтобы шандарахнуть Мадлен!

– А кому они могли рассказать о Chicken cup? – продолжал расспрашивать Глеб.

– У Софьи есть сожитель, думаю, она не преминула ему рассказать о дорогой пиале. А Анри с Мадлен, пожалуй, что никому. Они после ужина сразу пошли в гостевую, – ответила Евгения.

– Итак, мисс Марпл-наоборот и её помощница Мейбл, что мы имеем?

– Почему «наоборот»? – живо поинтересовалась Дашка.

– Да потому, что твоя бабуля не распутывает, а запутывает преступления, а ты ещё помогаешь ей в их режиссуре! А мне остаётся только разгребать ваши художества!

– Ладно, дед, зато круг подозреваемых определен: Софья, её сожитель, Мадлен и Анри.

– Надо поговорить с каждым, кто знал о пиале. Пойдёмте в гостиную. Все там, насколько я понял? – миролюбиво завершил разговор Глеб.

– Окейно, дед! Идём!

В гостиной было несколько напряженно. Мадлен возлежала на кушетке, постанывая, но выражая готовность «оказать помощь следствию». Муж расположился рядом, пристроившись на пуфике. Он поглаживал руку жены, всем своим видом выражая сопричастность её страданиям. Софья сидела на стуле, опустив глаза и нервно теребя салфетку. Глеба посадили в «писательское» кресло Евгении, сама же она с Дашкой расположилась на диване, с которого очень хорошо просматривались все «подозреваемые».

– Друзья, – начала Евгения, – раз мы не хотим вызывать полицию, я решила пригласить Глеба, который может помочь нам найти того, кто напал на Мадлен и украл пиалу. Он мой бывший муж, то есть глубокий родственник, а также частный сыщик.

– Чем же мы можем ему помочь, – мы сами жертвы, – простонала Мадлен.

– А давайте вместе постараемся восстановить картину событий этой ночи, – предложил Глеб, – и попробуем выяснить, когда и кто мог проникнуть в дом. Евгения, ты ушла в кабинет…

– В 10 часов вечера…

– Так, а вы, Анри?

– Мы с Мадлен ушли раньше, где-то в половине десятого.

– Софья?

– Я уехала домой в одиннадцать, такси пришлось вызывать…

– Даша?

– Ой, дед, разве я смотрю на часы? Но явно раньше всех, в девять, наверное.

– Софья, а вы заперли за собой дверь?

– Она просто захлопывается…

– А ключи от дачи у вас есть?

– Конечно…

– А где они?

– В сумке…

– Принесите, пожалуйста.

Софья нехотя пошла в прихожую и вернулась, опустив глаза.

– Их там нет…

– А где же они? Вы никому их не давали?

– Нет…

– А ваш друг знал о пиале?

– Ну, может быть, я в разговоре и упомянула, но он не мог! – отчаянно бросилась на защиту любимого Софья.

– А зачем вы сегодня приехали так рано? И как без ключей зашли в дом?

– Я… просто дел много, а вошла через веранду, там ключ всегда в потайном месте, – нашлась Софья.

– Кстати, а почему ты свет сразу не включила? – поинтересовалась Евгения.

– Да беспокоить не хотела…

– А вы, Мадлен, не помните, когда и зачем вышли из гостевой? – продолжал расспрашивать Глеб.

– Не спалось на новом месте, пить захотелось, вот я и пошла, – томным обессиленным голосом заговорила Мадлен. – Иду и вдруг – как в пропасть. И не помню больше ничего. Глаза открыла – лежу на полу, рядом Анри и Евгения. Вызвали скорую, отнесли меня на кровать…

– Анри, как и когда вы обнаружили жену?

– Пошёл покурить, споткнулся, смотрю – Мадленочка моя лежит, я сразу позвал на помощь Евгению.

– А в темноте ходили – беспокоить других не хотели, как и Софья?

– Ну да, не хотелось будить…

– А когда вы покурить пошли – не помните?

Анри пожал плечами.

– Скорую мы вызвали в четыре, – посмотрела на телефон Евгения.

– А что это за рисунок валялся на полу, кто выронил? – показал лист из тетрадки Глеб.

– Ну-ка, дед, дай я посмотрю… почерк твой, Софья. Да это же план нашего дома! Всё ясно: твой бойфренд оглушил Мадлен и пиалу спёр!

– Постой, Даша, не кипятись, нужно кое-что уточнить. Софья, вы рассказали своему другу о пиале, нарисовали схему дома. Значит, вместе планировали? – Глеб вопросительно посмотрел на Софью.

– Нет! Боже упаси, я – никогда! Да и приехала позже всех, а Владимир дома спал…

– Зачем ты врёшь, Софья? Звони своему бойфренду! Посмотрим, ответит ли, – возмутилась Дашка.

Софья, всхлипывая, набрала Владимира.

– Ну что? Конечно, не отвечает, уже, наверное, и пиалу успел продать, да и тебя бросить…

Софья зарыдала сильнее. Глеб вышел из комнаты. Было слышно, как он с кем-то разговаривает по телефону.

– Не реви, Софья, ясно же, что твой Владимир – мошенник и вор! – категорично заявила Дашка.

Сонечка же только усилила рыдания, не замечая, что утирает лицо салфеткой, которой протирала фарфор (будь он неладен!).

– Есть новости, – вернувшись, Глеб обвёл глазами присутствующих. Все насторожились. – Ваш Владимир, Софья, и правда, был здесь. Сейчас он в полиции, его допрашивают.

– Как в полиции? Но он не мог оглушить Мадлен! – воскликнула Софья.

– А взять Chicken cup он мог? – поинтересовался Глеб.

Сонечка замолчала.

– Оглушил ли он Мадлен – выяснит следствие, а пока он обвиняется в мошенничестве…

– При чём тут мошенничество? – удивился Анри.

– Ваш сожитель, Софья, пытался продать одному из коллекционеров чашку из английской коллекции «Петухи», выдавая её за Chicken cup…

– Какие петухи? – обескуражено спросила Дашка.

– Это одна из моих пропавших чашек, видимо, он перепутал в темноте или Мадлен его спугнула, – пояснила Евгения.

«Козлина убогая», – прошептала Софья.

– А кто же тогда выкрал Chicken cup? – озадачилась Дашка.

Затянувшееся молчание нарушила Мадлен:

– А может быть вы, Сонечка? Вполне вероятно, что вы были в сговоре и пришли сюда вместе. И перестаньте рыдать! Солёные реки в лицемерных берегах слёз.

– Успокойтесь, дамы, – перебил Глеб. – Ваш друг, Софья, утверждает, что когда он пробрался в дом и подошёл к шкафу, в котором стояла коллекция, то услышал чьи-то шаги. Второпях Владимир перепутал чашки. Когда вошла Мадлен, он прятался за шторой и видел, как появился Некто и ударил её по голове. Она упала, тот, кто её ударил, наклонился над ней, а потом выбежал из комнаты. Владимир говорит, что неизвестный был гораздо ниже жертвы. Друг же ваш, Софья, воспользовавшись моментом, убежал, а вам позвонил для того, чтобы отвести от себя подозрения.

– Это я оглушил Мадлен, – признался Анри, – прости меня дорогая, я перепутал тебя с вором…

– Что?! – приподнялась с дивана Мадлен, – но почему же…

– Когда я увидел, что это ты, побежал будить Евгению и вызвал скорую.

– А кто-то взял пиалу среди этой суматохи. Итак, пропали Chicken cup и три похожие на неё чашки. Петухи нашлись, осталось выяснить, где остальные, – подытожил Глеб, – Кстати, а где…

– Я здесь, – отозвалась Евгения, входя в комнату с коробкой в руках.

– Дорогая, пусть уж сыщик, этот твой «глубокий родственник», который неглубоко копает, обыщет дом, и мы все спокойно разъедемся, – простонала Мадлен. – Weekend у тебя оказался весьма неожиданным, а я уже не в том возрасте, чтобы выдерживать подобные потрясения. Ведь ясно, что все мы под подозрением…

– Да нет, дорогие мои, я не собираюсь никого из присутствующих оскорблять подозрением, ибо Chicken cup нашлась: вот она! – Евгения открыла коробку и достала из неё пиалу.

– Постойте, этого не может быть! А что же тогда… – Анри, отбросив руку жены, соскочил с пуфика и, подбежав к напольной вазе, извлёк оттуда ещё одну пиалу. Одновременно с ним, запустив руку в карман, вытащила чашку с курочкой Софья. А моментально выздоровевшая Мадлен жестом фокусника вызволила на свет божий из своей поясной сумочки пасхальную пиалу с цыплятами…

– Бинго!!! – Евгения поставила коробку на стол. – Перед вами пиала, купленная в интернет-магазине, её подарили мне мои студенты. Это дешёвая подделка той, которая сейчас в руках у Анри. Вы же, девушки, в спешке и в темноте взяли похожие, кстати, тоже отнюдь не дешёвые. Да, порой нет ничего лучше, чем простая провокация. Подобное – подобным, вот и всё… чистая психология…

– Браво, мисс Марпл-наоборот, ты меня сделала, положила на обе детективные лопатки! – «гениальный сыщик», сняв свою широкополую шляпу, жестом Д’Артаньяна отвесил глубокий поклон перед бывшей женой.

– Итак, дело номер один – «Искушение фарфоровой пиалой» – закрыто! – громогласно объявила Дашка.

– Осталось освободить искушённых, ибо искусители не ведали, что творили! – добавил Глеб.

– За дело номер два – «Искушение бриллиантами»! Бабуль, они же у тебя стоят не меньше, чем эта пиала?

Взгляды, которыми обменялись Анри, Софья и Мадлен, было трудно передать словами…

Василий Тучин.

Как аист у опустевшего гнезда

Ия старалась за собой следить и не грызть ногти, особенно на работе, но сегодня привезли интересный труп. Правда, когда Ия регистрировала, он таким не показался: ещё один алкаш загнал сердце до полной остановки. Во всяком случае, все внешние признаки на это указывали: одутловатое лицо, желтушная окраска кожных покровов, следы бывших травм, мелкие кровоизлияния на слизистых оболочках, умеренная атрофия мышц конечностей. Смущало только одно – больно молодой, всего тридцать один год мужику. Ну и запах, конечно. Начальник Косарь даже отписал его не судмедэксперту, а патологоанатому: дескать, и так всё ясно. Как говорится, водка, водка, огуречик – вот и спился человечек.

Но тут позвонила следачка Надя и без предисловий поинтересовалась:

– Вы Никандрова уже вскрывали?

– Нет, – ответила Ия и подумала: «Зачем спрашивать? Знает ведь, что с обычными работаем после обеда».

– Тогда не вскрывайте без меня! Срочно выезжаю!

Следачка Надя не была её подругой, потому что Ия не могла себе позволить такую слабость, как дружба. Скорее, она терпела Надю больше остальных, – наверное, из-за того фокуса, который она проделывала на допросах, прикидываясь глупенькой блондинкой.

– Он что, криминальный? – сообразила спросить Ия, но не успела – собеседница дала отбой.

В это время к ней в кабинет без стука вломился средних лет мужчина в болоньевом плаще, явно подогретый алкоголем.

– Красавица, помоги Мурылика получить, а то ждать силы кончились.

Ия молча взяла со стола приготовленную для подобных случаев небольшую колбу с нанесённой красным маркером надписью «Серная кислота» и пошла ему навстречу.

– Всё, всё, понял! – воскликнул нетерпеливый и ретировался.

Ия заметила, что шумно дышит, и посмотрелась в зеркало: ноздри раздуваются, розовые волосы местами вылезли из пучка, как раки из опрокинутого бидона.

Хороша!

Бюро судебно-медицинской экспертизы с моргом помещалось в дореволюционном двухэтажном кирпичном здании со смешными пинаклями на углах и окном-розой над входом. То, что их учреждение располагалось не в городе, а рядом с кладбищем на острове, устраивало всех, кроме начальства и силовиков, потому что ездить приходилось по аварийному мосту советской постройки. Причём за кражу выделенных денег на реконструкцию и на строительство нового сидело два бывших мэра, а нынешний, как утверждали злые языки, мучился соответствующими сомнениями. Так что меньше чем за полчаса следачке Наде из города до морга не добраться. Есть время выпить чашку чая, погрызть ногти, пока никто не видит, и хорошенько всё обдумать.

Была ещё одна скверная причина нелюбви некоторых к острову: над ним постоянно лил дождь, чаще даже, чем в Ленинграде до переименования. Поэтому без дождевика никак не похоронить. Такие дела.

* * *

Надя действительно появилась через полчаса. Прежде чем сесть на стул перед столом Ии, она поправила причёску перед зеркалом над раковиной.

«Чертовски красива», – без зависти залюбовалась ею Ия.

– Давай!

– Что давай? – спросила Надя, ёрзая на стуле.

– Как что? Постановление о возбуждении уголовного дела. Я так расцениваю твой визит сюда и интерес к… – Ия запнулась и заглянула в журнал регистрации трупов, – Резникову Михаилу Семёновичу, девяносто первого года рождения.

Надя скуксилась, делая вид, что собирается заплакать, но, взглянув на Ию, равнодушно разглядывающую красные накладные ногти, передумала:

– Я ещё не возбуждалась, но постановление о назначении СМЭ вынесла.

– Это как?

– Пункт четыре статьи сто девяносто пять. Учи, мать, матчасть. Короче, так. На нашей «Рублёвке» прислуга в одном доме в постели нашла хозяина этого дома, Резникова, без признаков жизни. Вызвала скорую и полицию. Медики констатировали смерть, а дежурная группа полиции при осмотре места обнаружения трупа ничего, указывающего на неестественный характер смерти, не установила. Из дома ничего не украдено, сейф не взломан.

– Ну и что? – Ия запрокинула голову и шумно вздохнула.

– Погоди, сейчас всё будет. Мне позвонил Володя Орешкин, участковый тамошний, говорит, надо срочно увидеться. Я его давно, ещё со школы, знаю, правда, он старше на пять лет. Но просто так ахтунг не скажет. Мы встретились в кафешке на углу Пушкина и Ленина, маленькое такое, знаешь, наверное.

Ия кивнула, лишь бы Надя побыстрей перешла к сути.

– Издёргался, изморгался весь, первый раз его таким видела. Короче, так: он утверждает, что как только увидел труп Резникова, то понял: у него выпили кровь. Давно, говорит, этот упырь капитан Камалов себя не проявлял. И вот опять. Белое лицо, явно обескровленная верхняя часть тела, царапины на лице и шее.

Надя подалась вперёд, смотря Ии глаза в глаза.

– Да ладно.

– Вот тебе крест! – Надя перекрестилась.

– Которая рука крест кладёт, та и нож точит. Знаешь такую поговорку?

– Ну тебя, – Надя вспыхнула и отвернулась.

– Не верю я в это. А вот, что труп может быть криминальным, в это верю. Могу пойти посоветоваться с начальством. Одно не понятно, – в чём мой интерес?

Надя была готова к этому вопросу, поэтому ответила без промедления:

– Сможешь обсуждать со мной свою версию. Я не сомневаюсь, что она у тебя появится после вскрытия.

– И всё?

– Остальное в рамках закона, – кукольное лицо Нади сделалось строгим.

Однако Ию такой ответ вполне удовлетворил, и она, забрав постановление, отправилась к Косарю:

– Меня не жди. Вечером сама привезу.

Историю капитана теплохода «Пятьдесят лет Ленинского комсомола» Камалова в городе знали все – от мала до велика, потому что она была страшна и удивительна.

Начальник учреждения Сергей Сергеевич Косарь довольно быстро согласился на экспертизу, но не потому, что в кабинете медицинского регистратора находился следователь, а потому что понял: предстоит решать нетривиальную задачу. «Мы ведь тоже кое-что могём», – подумал он и вставил в график после завершения текущего патологоанатомического вскрытия тела срочную судебно-медицинскую экспертизу трупа гражданина Резникова.

* * *

Удивительное дело – следачка Надя Ию не послушалась и ждала её в кабинете.

– Вот, – сказала Ия, – распишись и получи.

– Обязательно, – согласилась Надя, принюхиваясь к белому халату Ии, – слушай, почти не пахнет.

– Стараюсь, Надь. Лучше скажи, ты что делаешь? Какие ты вопросы ставишь? Имеются ли на шее трупа повреждения, какова их локализация и особенности? Ты бы сразу написала: пили ли у трупа кровь? Косарь чуть не умер от хохота.

– Неважно. Так, наружное исследование, – начала читать вслух Надя, – «…было обнаружено следующее: одежда в порядке, без повреждений, пятен крови нет; кожа трупа чистая, бледная, позеленевшая в подвздошных областях, трупные пятна слабо выраженные, в виде бледно-фиолетовых островков, не бледнеющих при надавливании, трупное окоченение разрешено. При беглом наружном осмотре повреждений на теле обнаружено не было, за исключением эпителизирующейся ссадины на левом бедре». Дальше. «Внутреннее исследование. При исследовании трупа обнаружено резкое обескровливание органов и тканей, сосуды в разных отделах практически пусты, полости сердца запустевшие»… Я же говорила. Точно упырь постарался.

– Ты пропустила. Кровь нашли. Здесь читай, – Ия показала на место в тексте.

Надя продолжила чтение.

– «В правой плевральной полости было обнаружено до 4 литров крови в виде плотного эластичного свёртка, повторяющего контуры плевральной полости. Свёрток сохранял свою форму на секционном столе, имел тёмно-багровый цвет, гладкую блестящую, поверхность»… А вот ещё. «При внимательном осмотре шеи в правой надключичной области по ходу кожной складки была обнаружена тупая рана длиной 1,2 см. Рана была слабо заметна, так как края её были интимно сближены за счёт эпителизации, но при исследовании удалось восстановить просвет раны». Так, вывод: «смерть гражданина Резникова последовала от длительного массивного кровотечения в просвет правой плевральной полости в результате одиночного, слепого, проникающего в правую плевральную полость тупого ранения с повреждением стенки подключичной артерии, которое было причинено за 5—8 дней до момента исследования трупа».

– Видишь, Надь, ничего мистического. Никакого капитана Камалова, упыря по совместительству.

– Наоборот, очень даже наоборот, – у Нади заблестели глаза, и она стала хихикать, – ты не понимаешь. Люди, которые его видели, все как один утверждают, что у Камалова ярко-красные губы. Как твои ногти. И ещё всего один зуб вверху, похожий на трубочку. Короче, так: его это дело.

– А что же он кровь не выпил?

– Спугнул его кто-то. Поеду сразу эту домработницу допрашивать. Как её? – Надя заглянула в телефон, – Айгуль Абдуллина.

– Я с тобой. Мы же договорились.

* * *

Июньский дождь тонким бисером бесшумно бил по женским зонтам. Пока Ия и Надя добежали до машины, пару раз громыхнуло – гроза любила бить по острову молниями. Однако ожидаемо за рекой осадков не было. Пока ехали – спорили. Надя по-прежнему склонялась к версии с упырём, а Ия уповала на здравый смысл и задала вполне резонный вопрос:

– Официально ты кого собираешься подозревать? Не капитана же Камалова.

– Нет, конечно. Я ещё в дурку не хочу.

– Я, как медработник, бесплатно делюсь советом: в психиатрии главное – первым надеть халат.

– Короче, так. Я теперь поняла, зачем ты всегда носишь с собой спецодежду, – засмеялась Надя, кивая на объёмную сумку Ии.

Опергруппа ждала их перед воротами, изготовленными из металлических прутьев. Худой, бледный, с воспалёнными глазами, участковый Орешкин тоже был здесь. Он с кем-то связался, и ворота открылись. Все прошли на огороженную трёхметровым массивным забором территорию вокруг особняка Резникова. Потом вдоль центральной аллеи с невысокими деревцами и пышно цветущими клумбами к главному входу в трёхэтажное здание.

– Мы с тобой как из ада в рай попали, – шепнула Ии на ухо Надя.

В просторном зале почти без мебели (только два мягких дивана и три удобных кресла вытянутой формы) их встретили двое: вдова Михаила Резникова Даша в маленьком чёрном платье и её адвокат Кирилл Петринский в тёмно-сером костюме, предъявивший ордер. Ия постаралась затереться среди полицейских, которые уже начали обыск, но быстро поняла, что Петринский внимательно за ней следит.

Плохой из меня Штирлиц.

Ия надела халат, села в кресло и сделала вид, что делает какие-то заметки в блокноте. К её счастью Петринский ушёл проверять действия полицейских. Зато вернулась Надя и пересказала самое важное из допроса домработницы Айгуль.

Во-первых, в этом доме она работает с проживанием. Вот уже три года подряд. В её обязанности входит уборка дома и правильный уход за дорогими тканями, мебелью и антикварными предметами. Садом занимается фирма. Еду Айгуль не готовит, её привозят из ресторана. Она только разогревает, если требуется.

Во-вторых, неделю назад хозяева сильно повздорили, кажется, из-за нежелания супруги иметь детей. До драки дело не дошло, но Михаилу пришлось залечивать царапины на лице и шее. При ссоре она, конечно, не присутствовала.

В-третьих, хозяйка сразу после инцидента съехала в гостиницу и не появлялась здесь до сегодняшнего дня. Приехала лишь после звонка Айгуль.

В-четвёртых, Михаилу становилось всё хуже и хуже, но к врачам он не обращался, потому что запил. Три последние дня с постели не вставал. Сегодня утром Айгуль принесла ему завтрак, а он лежит мёртвый в кровати.

– Что собираешься делать? – спросила Ия и взглянула на часы, – ого, уже три часа ночи!

– Как обычно, допрошу вдову в качестве свидетеля, потом задержу в порядке девяносто первой.

– И отпустишь через сорок восемь часов.

– Это почему? – удивилась Надя.

– Потому что она не упырь.

– Конечно, не она, а капитан Камалов. Но сидеть-то кто-то должен.

– Да, но вдова с адвокатом на это и рассчитывают: убийство от царапин. – Ия усмехнулась. – Они тебя просто засмеют.

– Ничего, они же не знают про вашу великолепную экспертизу. Найдём здесь подходящий стерженёк и дело закроем. Пока суть да дело, глядишь, и упыря поймаем.

Ия не собиралась оставаться здесь ещё на пару часов, всё-таки утром на работу, поэтому она засобиралась домой. Но перед отъездом попросила Айгуль привезти в морг вещи для похорон Михаила, потому что Даше, вдове, явно будет не до этого.

Отвезти домой Ию вызвался участковый Орешкин, который по дороге завёл разговор о капитане Камалове.

– Отчего вы так уверены, что это преступление совершил упырь? – спросила у него Ия.

– Потому что я его видел.

– Кого?

– Капитана этого, Камалова. Правда, он тогда ещё живой был. В девяносто первом году пять лет мне было, ещё в школу не ходил. Я с родителями плавал на его теплоходе, как раз перед той трагедией. Однажды рано утром я выбежал на верхнюю палубу, не помню зачем. Наверное, просто так. Вдруг буквально почувствовал на себе очень тяжёлый, пронизывающий взгляд. Обернулся, а на меня уставился капитан. А взгляд у него, ну как смотрит хищник на свою жертву, когда готовится к нападению. Сказать, что я испугался – это ничего не сказать. Я прибежал в слезах в нашу каюту, устроил родителям истерику, и мы на ближайшей стоянке высадились на берег. Родители на меня сердились, конечно. А через несколько дней в полнолунную августовскую ночь пассажирский теплоход «Пятьдесят лет Ленинского комсомола» со всей дури вонзился в высокий берег нашего острова. Два десятка пьяных попадали в воду и утонули вместе с капитаном. Почему он единственный погиб из команды, никто не знает.

Ия, хоть и была не местной, хорошо знала эту историю, но то, что она навек связала город и остров с капитаном Камаловым – это факт, что называется, научно доказанный. Немудрено, что все таинственные происшествия в здешних краях непременно связывали с ним. В том числе пропажу трёхметрового памятника Ленину с центральной площади в девяносто пятом, бегство мэра в девяносто седьмом и исчезновение наличных долларов в девяносто восьмом. И если на вопрос, зачем упырю полнокровный мэр, ещё как-то можно ответить, то за каким лешим ему валюта и бронзовый Ильич, никто из горожан не знал, но был уверен – значит нужен!

– В общем, – продолжал Орешкин, – прогнали погибшие его из братской могилы. Наверное, посчитали виновным в своей гибели. И правильно сделали. Только души-то у Камалова к этому времени уже не было. Вот он и бродит по городу, нападает на тех, кто помоложе, и желательно в беспомощном состоянии, как Резников.

– У него кровь не пили.

– Айгуль его испугала. Я за ней наблюдал: она чего-то скрывает. Ничего, завтра-послезавтра я её сам расколю.

Ночью Ии снился пожирающий алые паруса капитан Грэй.

* * *

Определив Дашу за решётку, следачка Надя Ию не беспокоила, видимо, отдыхала. Айгуль пришла в морг под вечер. Ия пыталась её разговорить, но она отвечала односложно и на контакт не шла.

Прав Орешкин, она что-то скрывает. Придётся за ней проследить.

Айгуль села в маршрутку, а Ии, чтобы она ничего не заподозрила, пришлось юркнуть в возвращающийся в город ритуальный автобус. Потом они шли пешком в сторону особняка Резникова, и Ия подумала, что она зря затеяла эту слежку. Но Айгуль не пошла к коттеджной застройке, а свернула к многоквартирным домам. Минут через пять она оказалась во дворе девятиэтажного дома и подошла к детской площадке, вынула из песочницы карапуза и присела с ним на лавочку рядом с женщиной в летах.

Расстановка сил меняется.

Ия незаметно сфотографировала всех троих на телефон и набрала Наде:

– Юстас – Алексу: у Айгуль имеется сын. Предположительно двух лет. Проживает с бабушкой. Возможное отчество – Михайлович. Фото прилагаю.

– Алекс – Юстасу: беги оттуда, пока она тебя не заметила! Конец связи.

Ия никогда не сомневалась, что следачка Надя – умна, сообразительна и не подведёт. Так и вышло: уже через два часа оперативники установили адрес съёмной квартиры, в которой сын Айгуль и Михаила Резникова проживал с матерью Айгуль. В адресе провели обыск и нашли фарфоровую статуэтку аиста с четырёхсантиметровым клювом, который мог быть орудием преступления в отношении Резникова. Вещдок направили в управление с вопросом: «Могли ли повреждения быть причинены предметом, представленным на экспертизу?»

Опять женщина крайняя, но если проследить, от чего к чему шла та или иная преступница, то всегда можно обнаружить присутствие мужчины. Поиском этого мужчины и решила заняться Ия, воспользовавшись выходным. Первым делом она зашла в сувенирную лавку и купила 23-сантиметровую статуэтку аиста дулёвского фарфора и отправилась с ней к матери Айгуль. Там выяснилось, что аиста принёс участковый Орешкин.

Вот это поворот!

– Что думаешь? – спросила Ия Надю, когда по телефону ошарашила её этой новостью.

– Думаю, что Камалов выпил кровь у Орешкина и забрался в его тело, – потрясши ответом Ию, выдала Надя. – Это объясняет всё! Камалов-Орешкин воспользовался запоем Резникова и собирался и у него тоже выпить кровь, но Айгуль ему помешала. Поэтому он решил её подставить и принёс в дом её матери аиста.

– Я смотрю версия про упыря у тебя основная. Я тебя прошу – не спугни Орешкина. Пусть думает, что Айгуль – главная подозреваемая.

– Я, кстати, сейчас Дашу выпускаю под подписку. Адвокат её жалобами замучил.

* * *

После разговора с Надей Ия направилась в школу, чтобы узнать об Орешкине. Ей повезло – классный руководитель Орешкина Любовь Николаевна, несмотря на лето, оказалась на месте – замещала директора. Она рассказала мнимой корреспондентке про участкового, про то, как он хорошо учился, особенно по математике, что он и сейчас к ней иногда заходит. И помогает обуздать хулиганов. В общем, не полицейский, а ангел. Тогда Ия попросила учительницу показать ей фотографии Орешкина (для очерка нужна ещё одна грань).

– Вот, смотрите. В этом альбоме у меня все мои классы, которые я выпускала, – сказала Любовь Николаевна и, словно дорогую икону, достала из стола альбом.

Посмотрев на Орешкина, Ия принялась листать страницы. Надя, понятное дело, выпускалась у другого учителя. Зато нашлась фотография с покойным Резниковым, его женой Дашей и адвокатом Петринским. Все трое были в разных компаниях.

Неожиданно позвонила Надя:

– Короче, так. Ия, заключение готово?

– Надь, ты что? Сегодня не моя смена.

– Ах, да. Извини. Заработалась. От начальства втык получила: почему не отдаём тело Резникова. Интересуется и прокуратура, и администрация города, и союз предпринимателей.

– Ладно, помогу по дружбе. Завтра организую тебе результат без очереди. А ты собери всех в девять для решения этого вопроса. И про Орешкина не забудь. Придумай что-нибудь, чтобы он обязательно явился.

* * *

Ия никогда так не волновалась, как на следующий день. Даже при первом вскрытии и то меньше нервов было. Ну, да, да! Вначале погрызла ногти, чтобы успокоиться.

Всё лучше, чем курить.

Потом она упаковала фарфорового аиста в прозрачный целлофановый пакет и опечатала его. После этого пошла договариваться насчёт заключения относительно орудия преступления в отношении Резникова.

Первыми приехали Надя и Орешкин в наручниках с оперативником. Ия хотела было возмутиться – не о том она просила, но всё же решила повернуть ситуацию в свою пользу и разместила задержанного с охранником в архиве.

Для завершения нужной картины по просьбе Ии в её кабинет рабочие принесли дорогой гроб с крышкой и поставили его на попа.

Наконец приехали Айгуль, Даша и адвокат Петринский. Ия усадила их на длинную скамью как раз напротив гроба.

Петринский хотел что-то сказать, но Ия его опередила:

– Предание жертвы преступления земле – это наш долг перед погибшим, и никто не собирается без оснований с этим затягивать. Чтобы побыстрей закончить с формальностями, необходима помощь каждого из вас. Дело в том, что следствие, – Ия показала на сидевшую напротив неё Надю, – считает убийцей Михаила Резникова участкового инспектора Орешкина, а наш долг помочь изобличить убийцу.

– Хочу предупредить, что мы не обязаны здесь находиться, – заявил Петринский и встал, отведя плечи назад.

Айгуль в чёрном платке сидела, опустив глаза. Даша, посмотрела на него и вздохнула. Петринский развёл руками и сел.

– Короче, так. Орешкину поначалу удалось меня запутать и убедить в той версии, что Резникова убил всем нам известный упырь Камалов. Откуда он мог знать о том, что… – Надя взяла заключение и прочитала, – «смерть гражданина Резникова последовала от длительного массивного кровотечения в просвет правой плевральной полости в результате одиночного, слепого, проникающего в правую плевральную полость тупого ранения с повреждением стенки подключичной артерии, которое было причинено за 5—8 дней до момента исследования трупа»? Ведь все знают, что у Камалова один верхний зуб в виде трубки.

– Да, да, – вступил Петринский, – нам он тоже об этом упыре все уши прожужжал.

– Точно, – подтвердила Даша, – он же первый на вызов приехал. Раньше скорой.

Айгуль ничего не сказала, только удивлённо (как показалось Ии) взглянула на Надю.

– Вот, – продолжила Надя, – а почему он был первым? Потому что ждал, когда Резников умрёт, и был наготове, чтобы под легитимным предлогом попасть в дом и забрать орудие преступления – вот эту фарфоровую статуэтку. Заключения ещё нет, но сейчас за ним придут и отнесут на экспертизу, в выводах которой следствие не сомневается.

Все посмотрели на аиста.

– Как же он узнал о ссоре Резниковых, если смертельное ранение клювом аиста нанесено сразу после царапин? – спросила Ия.

– А ему Айгуль позвонила и сказала, что хозяева ссорятся. Так, Айгуль?

Айгуль молча кивнула.

– Ну вот, я после нашей стычки ушла в гардеробную и закрылась. А Михаил остался в холе, – сказала Даша.

– Короче, так. Орешкин, мягко говоря, симпатизирующий Айгуль, решил воспользоваться ситуацией и убрать соперника, который периодически её насиловал.

– Шлюха! – зашипела на Айгуль Даша.

– Так. Успокоиться всем! – скомандовала Надя. И продолжила, – поэтому он незаметно проникает в дом…

– А камеры? – спросила Ия.

– Да знал он всё про наши камеры, сам привёл фирму, которая их установила, – ответила за Надю Даша.

– Вот этим аистом, согласно полученному сегодня заключению, Орешкин наносит Резникову смертельное ранение и уходит, чтобы через неделю официально вернуться, забрать орудие преступления и отнести его к матери Айгуль.

– Ну вот, следователь нам всё разъяснил, кто и зачем убил Резникова. Теперь мы можем его похоронить, – Петринский опять встал и посмотрел прямо на Ию так долго, что она успела прочитать улыбку в его голубых глазах.

– Подождите, – повысила голос Надя, – не торопитесь. Мне нужно признание Орешкина, и я надеюсь, что он при вдове, при всех нас, не посмеет отпираться.

Она позвонила, и оперативник привёл участкового Орешкина с мечущимся из стороны в сторону как пинг-понговый мячик взглядом.

– Нет, я не убивал Михаила. Зачем мне это надо? – Орешкин активно отрицал свою вину.

– Зачем ты отнёс аиста в квартиру матери Айгуль? – поинтересовалась Надя.

– Так она и попросила.

– Айгуль? – Надя посмотрела на домработницу.

Та кивнула, не отрывая взгляда от пола.

– А что ж ты его не выбросил, не раздолбал на мелкие кусочки где-нибудь подальше? – опять обратилась Надя к Орешкину.

Тот прищурил глаза, будто смутился и медлил с ответом. Ия заметила, что его ответа ждали все, включая Айгуль.

– Вот её малому, – наконец, выдавил из себя Орешкин, – как игрушку там, или украшение. У них в комнате нет ничего. Только мебель. Так хоть покрасивей будет.

После его слов Даша разжала губы, Петринский встал, разминая затёкшие ноги.

– Короче, так, – Надя потрогала серебряную серёжку и обратилась к оперативнику, – старлей, уведите Орешкина. Вижу, что опять ошиблась.

– Действительно, тут и без признания всё ясно, следствие проведено на высочайшем уровне, – подытожил Петринский, – а то, что преступник не сознался сейчас – не беда. Сознается потом. Денёк-другой посидит и надумает. Вы же не откажете ему в явке с повинной?

– Сядьте, Петринский. В этом деле вы свидетель и защищать его не можете, – отрезала Надя.

– Конечно-конечно. Ваша правда, – Петринский послушно сел.

– Скажите, а сейчас вы разрешите мне забрать тело мужа? – произнесла Даша и перекинула ногу на ногу.

Ия заметила её внутреннее напряжение и опередила Надю:

– Есть ещё одна закавыка: на аисте, кроме отпечатков пальцев Орешкина, наверняка присутствуют ещё отпечатки.

– А следствию необходимо иметь полную картину преступления, – подхватила Надя идею Ии, – поэтому давайте-ка сейчас быстренько сдадим свои пальчики.

Ия подняла с пола чемодан эксперта-криминалиста и положила на стол.

– Да ради бога! – вскочил Петринский и начал размахивать руками. Неожиданно он задел фарфоровую статуэтку, та слетела со стола и разбилась вдребезги.

Охи, ахи, как же так – погибла важная улика, что теперь делать?

– Петринский, а вы ведь это нарочно, – вдруг резанула Ия, – я за вами следила.

– С чего это мне нарочно бить вещдок? – Петринский прижал руку к груди.

– С чего? А вот с чего. Вы с Дашей скрыли, что вы с ней и с покойным Михаилом учились в одном классе. Любовь Николаевна, ваша классная руководительница, передаёт вам привет.

– Ой, я же её знаю! – вырвалось у Нади.

– Докопалась…

– Копает, Даша, патологоанатом, а я только регистрирую.

– Это ничего не значит… – начал защищаться Петринский.

– Значит! – отрезала Ия. – Хотя, судя по всему, любовной связи между вами нет, а есть исключительно расчёт. Но то, что вы, Петринский, присутствовали во время ссоры супругов Резниковых, это факт.

– Да разнимал я их. Даша застала мужа с домработницей. Ну и понеслась ракета в космос.

– Знаете, – жёстко проговорила Ия, – к нам в детдом поп ходил, всё хотел, чтобы мы покаялись. Истины какие-то вещал. Например, что зло всегда торопится: Каин родился вперёд Авеля, Исав – прежде Иакова. А вы принесли адвокатский ордер раньше, чем мы поняли, что это криминал. Вы, Петринский, знали, что она убила мужа.

– Причём тут Каин? В семье моих друзей произошла трагедия. Мой долг…

– Это ты присяжным втюхивай, – неожиданно перешла на «ты» Ия, – прав поп: зло всегда торопится. Первый прокол с ордером, а второй с вещдоком.

Петринский поднялся и облизал губы:

– Вы даже не представляете, каким он был сукой. Только вы теперь ничего не докажете.

– Ошибаетесь! Это был запасной вариант, настоящий аист на экспертизе!

Неожиданно Даша вскочила, схватила со стола колбу с нанесённой красным маркером надписью «Серная кислота» и выплеснула находящуюся там жидкость в лицо Ии с криком:

– Ах ты сука!

Ия упала на пол, закрыв голову руками, Надя выбежала в коридор за помощью. Остальные стояли в оцепенении. Прибежали врачи, но помощь не понадобилась.

– Не волнуйтесь, я хорошо понимаю, где хранить оружие, а где класть пугач, – спокойно произнесла Ия, поднимаясь.

– Вот чего не пойму, так это то, зачем в особняке, набитом антиквариатом, какой-то дешёвый аист? – поинтересовалась Надя.

– Статуэтка стояла в спальне, потому что Михаилу кто-то внушил, значит, чтобы зачать ребёнка, нужен аист. У нас не получалось, а он хотел. Извёл меня всю. Потом я узнала про её ребёнка от него. Устроила скандал и расцарапала за это ему лицо. Он напился и уснул, а я ткнула его этим ненавистным аистом в шею. Заткнуть его хотела, понятно! – Даша перешла на визг.

Ия налила ей холодной воды из чайника. Выхватив дрожащими руками чашку, Даша опустошила её в три глотка. Потом села и неожиданно спокойным голосом произнесла:

– Потом, когда Миша умер, я попросила Айгуль избавиться от аиста. Адвокат так посоветовал.

* * *

На следующий день Надя заявилась в морг в обеденный перерыв с благодарственным тортом.

После второго кусочка (эх, после такого дела можно!) она с грустью сказала:

– Всё-таки жаль, что убийца не упырь!

– Ты что, – поинтересовалась Ия, – поверила Орешкину, что он принёс аиста матери Айгуль, чтобы мальчик в него играл или для красоты?

– Врёт Орешкин, чувствую, что изворачивается, – горячо ответила Надя.

– Да, он решил сотворить легенду про упыря, а орудие преступления держать не у себя, но в доступном месте.

– Точно, но мы ничего не докажем.

– Зато мы будем знать, что под маской таинственного кровопийцы всегда скрывается какой-нибудь …Ну, в общем, ты понимаешь, – улыбнулась Ия.

Евгений Пичугин.

Агашкин жених

Поднос упал со стола. Упал вместе со стоящими на нём чашками, блюдцами и другими фарфоровыми предметами. Нестройный грохот бьющейся посуды сменился тишиной.

Молодой человек стоял над осколками. Целой оставалась только фигурка девушки в цветном платье с золотой росписью, которая, видимо, украшала одну из деталей сервиза. Он поднял её с пола и посмотрел на стоящих в комнате людей.

– Иван Никитич, господа, извините…

Текстильный фабрикант Зимин смотрел на своего воспитанника, который так неловко снёс со стола поднос. Сервиз только что подарил ему фарфоровый заводчик Кузнецов, приехавший в гости вместе со своей дочерью.

– Ну вот, собственно, и он, Никита Никитич, прошу любить и жаловать. Прости, Терентий Яковлевич, за разгром этот, но видишь, как у молодёжи – степенно ходить не могут, всё бегом.

Терентий Яковлевич молча кивнул.

– Мария Терентьевна, – продолжил Зимин, указывая на стоящую рядом с отцом девушку.

Та с интересом смотрела на покрасневшего Никиту. Роста она была высокого, статная фигура и чёрные волосы, выбивающиеся из модной причёски, выдавали отцовскую породу.

– Никита, я гостям рассказал уже про увлечения твои, про расследования загадок и преступлений по современной науке. Терентий Яковлевич очень заинтересовался. Помнишь, в газетах писали про душегубства в Дулёвской пустоши? Девушки убитые на его заводе работали. До сих пор не нашли убийцу.

Терентий Кузнецов спросил:

– Никита Никитич, неужели есть способ лиходея отыскать? Все деревни окрестные в страхе. Агашки, художницы, что на заводе фарфор расписывают, на работу приходить отказываются. За прошлый год троих задушил и этой весной одну.

Никита на секунду задумался и ответил:

– Ну так допросите всех людей. Завод большой, наверное, свидетели были. Места преступлений полиция осмотрела? Улики собрали? Всё же видно по уликам обычно.

– Приезжала полиция. Да какие улики… Там ведь бесовщина какая-то. Каждый раз находили рядом с удушенной девушкой фигурку фарфоровую, вот примерно, как вы сейчас в руках держите, только мужскую. Народ на заводе эти фигурки женихами окрестил. Говорят, забрал жених к себе невесту.

– Нашли, кто фигурки на заводе сделал?

– Да в том то и дело, что не нашли. Весь завод обыскали. Никто не видел. Форм для отлива на заводе много, но именно такой не нашли. Загадка.

– Действительно, загадка, – Никита покрутил в руках отколотую фигурку.

– По деревням уже сказку сложили про Агашкиного жениха. И все боятся, никак он снова за невестой придёт. Я и то, грешным делом, за Машу волнуюсь.

На лице Марии Терентьевны появился румянец.

– Батюшка, ну что же вы Никиту Никитича страхами нашими пугаете. Полиция разберётся.

Голос её был низкий и приятный. Никита на секунду забыл, что стоит над упавшим подносом с фарфоровыми осколками и слушает историю про загадочные убийства. Очнувшись, он сказал:

– Терентий Яковлевич, покажете мне завод свой и места, где жертв находили?

– Да, конечно, приезжайте, людей соберём, всё покажем.

Никита посмотрел на Машу, которая ещё больше раскраснелась.

– Не беспокойтесь, Мария Терентьевна. Найдём убийцу.

– Ну а сейчас давайте за стол, – хозяин жестом пригласил гостей. – Прикажу, чтобы убрали и новую посуду принесли. Тебе, Никита, китайского чая отдельно заварили.

* * *

В погожий майский день Никита Зимин приехал на фарфоровый завод в Дулёвскую пустошь. Не заезжая в усадьбу Кузнецовых, которая находилась тут же, он вместе с провожатыми, которых дал Терентий Яковлевич, осмотрел окрестные лесные тропинки, остановился и внимательно изучил места, где были найдены задушенные работницы.

Не найдя ничего примечательного, Никита, вернувшись, осмотрел завод, мастерские и людей, которые в них работали.

В отдельном помещении художницы занимались росписью фарфора. В основном это были молодые девушки-крестьянки, все невысокого роста, в простых платьях, похожие друг на друга.

После осмотра Никита зашёл в помещение заводской конторы, где его ждал Терентий Яковлевич.

– Ну что, Никита Никитич, придумал, как убийцу искать будем?

– Пока ещё нет. Места, где девушек находили, расположены на разных тропах в лесу. И все эти тропы к заводу выходят. Убийца их отсюда выслеживал.

– Мы после второго случая всех мужиков на заводе допросили. Может, кто из похоти лиходейства устроил. Никто, конечно, не сознался. Но и доктор уездный, который тела смотрел, сказал что не сильничали их.

– Но всё же в дни преступлений убийца здесь был. Терентий Яковлевич, можете мне рассказать немного про завод? Сейчас каждая деталь важна.

– А что тебе рассказать? Завод этот ещё отец мой начинал. Он сам из гжельских мастеров. Первый завод у него в Новохаритонове был. А здесь болота одни, пустошь. Вокруг старообрядцы в основном живут. Они много разговаривать не любят. Отец тоже двумя перстами крестился, хотя и не отсюда родом. Он с общинами деревенскими о работниках договорился, пустошь у помещика выкупил и завод построил. Мы с братом ему помогали.

– А брат ваш заводом занимается?

– Брат? Анисим? Занимается. Только своим заводом. Отец, когда уже старый стал и всю работу нам передал, по какому-то своему разумению решил, что дело нам с братом вместе вести нельзя. И разделил нас. Анисиму достался харитоновский завод, а мне дулёвский. Почти двадцать лет с тех пор прошло. Как раз в тот год супружница моя родами померла, Машу вот мне оставила.

– И что, совсем общих дел нет? Заказчики? Рецепты производственные?

– Что ты, какие рецепты. Анисим на своём заводе делает гжельский фарфор, с синей росписью. В Гжели таких заводов десяток. Но и спрос правда есть, про Гжель все знают. А у моих агашек роспись своя, розаны разноцветные, с позолоченным орнаментом. У нас с братом на заводах ничего общего нет. И в торговле мы не соперники. Вот посмотри сюда.

При этих словах Терентий Яковлевич показал на большой шкаф, стоящий за его спиной, в котором находилась фарфоровая посуда.

– Вот это всё наша, дулёвская роспись. А вот это блюдо ещё отец делал. Видишь разницу?

– Но с братом-то вы видитесь? Встречаетесь?

– Конечно, встречаемся. Он ко мне по праздникам в гости приезжает. Пьём чай. Но о делах ни слова.

Тут дверь в контору отворилась и вошла Мария Терентьевна.

– А вот и Маша. Не сидится ей дома. Нашла себе дела на заводе. Всё уже лучше меня знает.

Никита слегка поклонился, приветствуя девушку.

– Мария Терентьевна, подскажите, а на заводе, кроме посуды, ещё и скульптуры делают?

– Ну тоже скажете, скульптуры. Так, льют фигурки разные и расписывают. Мальчишкам деревенским по праздникам свистульки дарят, на ярмарки отвозят. Вон в шкафу несколько штук стоит. Я сама их сделала.

– А «женихов» могли на заводе сделать?

Мария Терентьевна задумалась.

– Сделать-то могли. Но у нас все работники на виду. Никто не видел, чтобы кто-то этих «женихов» делал.

– А вы работникам найденные фигурки показывали?

– Нет. На словах расспрашивали. Самих «женихов» полицейский пристав с собой забрал.

Никита смотрел на Марию Терентьевну, и его не покидало чувство, что все слова она говорит только для вида, а сама думает о чём-то другом. Чуть дрожащий низкий голос и едва вспыхивающий румянец подтверждали его мысли. Он сказал, обращаясь к Кузнецову:

– Терентий Яковлевич, придётся мне в уездный полицейский участок съездить. Хочу сам на «женихов» посмотреть. Уж больно всё странно получается.

– Так вам тогда в Покров ехать. Наши деревни к Владимирской губернии приписаны, не смотри, что Москва рядом.

– Съезжу. И ещё у меня просьба будет. Можно я несколько изделий ваших с собой возьму? Вот хоть бы свистульки эти?

– Конечно, берите, Никита Никитич. – Маша достала из шкафа и поставила на стол несколько фигурок, расписанных цветным дулёвским узором.

– А когда Анисим Яковлевич к вам в следующий раз собирался приехать?

– Да вот на Троицу должен быть.

– Не сочтите за навязчивость, можно, я тоже приеду? Поговорю с ним, может, что и прояснится.

* * *

Здание полицейского участка в уездном городе Покрове нашлось чуть в стороне от Владимирского тракта. Судя по тишине, которая стояла на пыльном дворе и внутри, работы у полиции было немного. Никита представился дежурному и попросил встречи с полицейским, который расследовал дулёвские убийства.

Через некоторое время в помещение вошёл чиновник средних лет.

– Павел Андреевич Берёзкин, – представился он. – Чем могу помочь?

– Здравствуйте, Павел Андреевич, меня зовут Никита Никитич Зимин. Я дальний родственник Терентия Яковлевича Кузнецова. Приехал поговорить с вами про убийства в Дулёвской пустоши и на улики посмотреть, если можно. Я изучал современную сыскную науку и новые методы расследования. Хочу помочь найти убийцу.

Полицейский с сомнением посмотрел на молодого человека. Гость был необычный, но имя заводчика Кузнецова требовало уделить ему внимание.

– Да, конечно, Никита Никитич. Я все случаи убийств в протоколах изложил, вместе с доктором жертв осмотрел. Работников заводских сам опрашивал вместе с Терентием Яковлевичем. К сожалению, найти убийцу не удалось.

– А вы ничего странного на местах преступлений не видели?

– Странного? Да сами эти убийства – одна сплошная странность. Куклы эти фарфоровые. «Женихи». Мы весь завод перевернули.

– Павел Андреевич, вы же их всех с собой забирали? Можно на них посмотреть?

– Да конечно. Хоть это и улики. Сторонним людям показывать не положено. Но для пользы дела – пожалуйста.

Пристав открыл дверь встроенного в стену шкафа, который служил ему сейфом. На верхней полке стояли четыре одинаковые фарфоровые фигурки. Они были разукрашены синей гжельской росписью.

* * *

На Троицу выдался тёплый, солнечный день. Никита подъезжал в экипаже к дулёвской усадьбе Кузнецовых, встречая на дорогах празднично одетых жителей соседних деревень, которые возвращались из церквей.

Во дворе усадьбы тоже была праздничная обстановка. Стояли запряжённые повозки, видимо, хозяин и его гости только недавно вернулись. Выяснив у прислуги, что Терентий Яковлевич пьёт чай вместе с дочерью и приехавшим в гости братом, Никита поднялся на высокое крыльцо и зашёл в большую комнату.

За столом рядом с Терентием Яковлевичем сидел его младший брат Анисим Яковлевич Кузнецов. Внешне братья были очень похожи, разве что у младшего было чуть меньше седых волос в густой бороде. В стороне за столом сидела Мария Терентьевна. Кузнецовы пили чай. На столе стоял самовар, было большое количество выпечки и сладостей по случаю праздника.

Терентий Яковлевич поднялся, встречая нового гостя.

– Никита Никитич, проходи, дорогой. Ну, что расскажешь про поиски душегуба? Я Анисиму говорил уже, что ты это дело по новой науке расследовать взялся. Если его помощь нужна, спрашивай, не стесняйся.

Анисим Яковлевич посмотрел на Никиту тяжёлым взглядом.

– Чем же, мил человек, тебе помочь? Я в хозяйстве брата не разбираюсь, бываю как гость, и то нечасто.

– А можете точно вспомнить, в какие дни за последний год приезжали сюда и кто ещё с вами из Новохаритонова был?

– Ну как, – продолжил младший Кузнецов, – вот также год назад на Троицу. Затем по окончании Успенского поста приезжал на Иоанна Предтечу. На Покров был, в прошлом году осень тёплая долго стояла. Зимой я брата не навещаю, в нашем деле работы много. Ну и по весне уже на сплошной седмице.

На лбу Анисима Яковлевича выступила испарина – то ли от выпитого чая, то ли от попыток вспомнить свои поездки.

– Со мной, кроме кучера, никто и не ездит. Мы с Терентием по завещанию родителя нашего все дела порознь ведём, заводские наши люди друг с другом не общаются. А что ты спрашиваешь?

– Вам, Анисим Яковлевич, брат про «женихов» фарфоровых, которых рядом с убитыми работницами находили, не рассказывал?

– Рассказывал про бесовщину эту. Кто знает, что у лиходея на уме.

– Никита Никитич, не томи, – обратился к нему Терентий Яковлевич. – Что в Покрове в полиции раскопал?

– А то, господа, что статуэтки эти расписаны не дулёвскими красками, а в гжельской манере. Синие они.

При этих словах Никита достал из кармана и поставил на стол маленькую фарфоровую статуэтку, расписанную сине-голубыми красками, которую он позаимствовал в уездном участке.

Кузнецовы посмотрели на статуэтку. Румянец на лице Марии Терентьевны сменился бледностью. Её отец и дядя, поочерёдно взяв фигурку в руки, изучили. Анисим Яковлевич поставил «жениха» на стол.

Никита спросил:

– Может, их привёз кто-то вместе с Анисимом Яковлевичем с гжельского завода?

– Да некому их привозить. Один я приезжаю.

Кузнецов-младший начал хмуриться, ещё не понимая, к чему ведёт свой разговор странный гость. Старший брат тоже смолк, а затем медленно произнёс:

– Никита Никитич, это что же ты такое говоришь? Агашек-то находили как раз после того, как Анисим у меня бывал. Уж не брата ли ты обвинить хочешь?

– Я, господа, на факты смотрю. Мы убийцу здесь ищем, а роспись на женихах совсем не дулёвская.

– Факты, говоришь, – Анисим Яковлевич говорил спокойно, но было видно, что он всё больше и больше распаляется. – Ну, пойдём посмотрим на факты твои. Вон она, повозка моя, во дворе стоит. «Женихов» я привёз, говоришь. Ну, пойдём посмотрим на «женихов» этих. Пойдём, пойдём, раз факты.

Кузнецов-младший встал из-за стола и, приглашая брата и Никиту, направился к двери. Мария Терентьевна пошла вслед за мужчинами.

Во дворе, подойдя к своей повозке, Анисим Яковлевич открыл дорожный сундук, стоящий на ней.

– По науке, говоришь, – он яростно смотрел на Никиту, – вот, смотри, на науку свою.

Анисим Яковлевич резко выдернул из сундука кусок плотного сукна, который укрывал находившиеся в нём вещи. При этом движении что-то небольшое бело-синее вылетело из ткани и упало на землю рядом с повозкой.

В пыли, прямо под ногами подошедшей Марии Терентьевны, лежал фарфоровый «жених». В наступившей тишине Никита наклонился и поднял статуэтку. В его руках были две одинаковые фигурки.

Братья Кузнецовы смотрели друг на друга.

– Анисим… Да как же… Да зачем?

– Господа, успокойтесь. Очевидно, что Анисим Яковлевич про фигурку в своём сундуке ничего не знал.

– А кто знал? Никита Никитич, мы же своими глазами всё сейчас видели? Это же из Гжели поделка. Или Анисиму её в Новохаритонове в дорогу положили? Анисим, может, расскажешь?

– Господа, я расскажу.

Сказав это, Никита достал из кармана носовой платок, взял одного из «женихов» и, завернув в платок, положил на ступеньку крыльца и с силой ударил по нему лежащим рядом камнем. Послышался звук раздавленного фарфора. Братья Кузнецовы вопросительно смотрели на Никиту. Развернув платок, он положил осколки перед ними. Мария Терентьевна побледнела.

– Посмотрите, внутри статуэтки, там, где она плохо обожжена, глина белого цвета. А на гжельских заводах в неё специальную примесь добавляют, чтобы потом синий колор хорошо ложился. Необожжённые места красные получаются, почти коричневые. Так Анисим Яковлевич?

– Да так. У нас весь бой в красноту отдаёт.

– А здесь на заводе такую примесь не используют, не нужна она для дулёвских разноцветных и золотых розанов. Так что получается, эту фигурку не в Гжели сделали, а, скорее всего, здесь. Кто-то её в повозку подкинул. И этот человек знал про мой приезд для разговора с Анисимом Яковлевичем.

Анисим Кузнецов посмотрел на брата.

– Терентий, ты что же такое удумал? Извести меня захотел? В убийствах агашек своих обвинить?

– Анисим…

– Что Анисим? Ты думаешь, я не вижу, что ты на отцовское наследство до сих пор смотришь? Меня на каторгу захотел отправить, а харитоновский завод к себе прибрать?

– Да к чему мне твой завод? Мы же двадцать лет как обо всём договорились.

– А значит, не обо всём. Небось, это ты лиходеев нанял и куклы синие агашкам подкинул? Завидуешь нашей гжельской росписи? Хочешь и себе такую, да батюшка наш в своё время по-другому распорядился?

– Замолчи! Мне от убийств этих одни убытки. Крестьяне боятся баб на завод пускать. Слухи идут, а всё из-за «женихов» этих.

Все присутствующие смотрели на Терентия Яковлевича и молчали. А он продолжил:

– И синь вашу гжельскую я терпеть не могу. – Терентий Яковлевич показал на осколки «жениха». – Как к вам не заедешь, одна синь кругом. Я специально ещё тогда решил, что не будет её на моём заводе. Нет её у меня нигде! Нету!

Носком сапога он втоптал в землю осколки и, взбешённый, посмотрел на брата.

– Из всей вашей синевы в доме только и остались один отцовский поднос и Машкины игрушки, которые ты ей в детстве дарил.

Все посмотрели на Марию Терентьевну. Она стояла, выпрямив спину, и смотрела вдаль, не обращая внимания на присутствующих. На её щеках горел лихорадочный румянец. Взгляд был мутный, как будто она думала о чём-то своём.

Неожиданно она выкрикнула:

– Почему?!

Её голос был необычный, как будто сломанный. В нём слышался визг, одновременно переходящий в бас.

– Почему жених Агашкин? Это мой жених, мой!

Она побежала в сторону дома.

Терентий Яковлевич и его брат поначалу опешили, но потом бросились вслед за ней.

– Маша, стой! Что с тобой?

Мария Терентьевна взбежала по лестнице на второй этаж, не останавливаясь, пролетела в свою комнату и захлопнула дверь.

– Маша! Маша, открой! – Терентий Яковлевич стучал кулаком в дверь. – Анисим, помоги!

Вдвоём они выбили дверь и ввалились в комнату. Никита зашёл следом за ними.

В освещённой солнцем комнате возвышался большой деревянный шкаф, на полках которого были аккуратно расставлены синие фарфоровые игрушки, те самые, которые Анисим Яковлевич дарил племяннице, приезжая по праздникам. Рядом со шкафом стоял большой стол, на нём были принадлежности для росписи фарфора.

На стуле рядом с кроватью сидела Маша. Она гладила разложенные перед ней на покрывале фарфоровые фигурки – близнецы привезённой Никитой и найденной в повозке Анисима Яковлевича.

Отец подошёл к ней.

– Маша…

Терентий Яковлевич обнял дочь.

* * *

Мужчины вернулись в столовую. Стояла тишина. Было слышно, как в углу тикали напольные часы.

Никита сказал:

– Мария Терентьевна нездорова. Такое бывает, господа. Нам на медицинском факультете французский профессор про такие случаи рассказывал. Детская психическая травма.

– Да какая травма, Никита Никитич? Маша с детства заботой окружена, ни в чём нужды не знала. Всё ей разрешал, жила как у Христа за пазухой.

– В этой заботе, Терентий Яковлевич, Маша росла одинокой, без матери, без подруг. Вот она и придумала собственный мир. Самой большой радостью для неё было, когда дядя по праздникам фарфоровые игрушки из Гжели привозил. Они и стали её друзьями. Со временем и жених появился.

– В детстве все в игрушки играют. Но убивать то зачем? Чем ей агашки не угодили?

– В фарфоровом мире была она и её куклы. И никого больше она в него не пускала. А когда она на завод первый раз попала, то увидела, что агашки похожие фигурки сами отливают и расписывают. Вот она и приревновала к ним. Получалось, что изменил ей жених.

– Но как она лиходейства эти придумала? Почему именно по праздникам всё случалось?

– Скорее всего, она ничего специально не придумывала. Просто болезнь обострялась, когда дядя приезжал. Для неё в эти дни видеть агашек с их куклами целым мучением было. Вот в какой-то момент она и решилась на убийство. В её больной фантазии это даже и убийством не было. Она же добра хотела, свадьбу устраивала для агашки и жениха-изменщика. Как в детстве играла, только к фарфоровой статуэтке ещё и живая невеста добавилась… – Никита перевёл дыхание и продолжил. – Вот и сегодня тоже обострение было. Узнав, что я приезжаю, чтобы с Анисимом Яковлевичем переговорить, она испугалась, что мы его винить будем за подарки детские, и решила одного «жениха» ему подарить, чтобы не расстраивался.

Терентий Яковлевич тяжело вздохнул:

– Что же теперь делать-то? Мне что, родную дочь под суд отдавать?

– Убийства больше не повторятся. А судить Марию Терентьевну нельзя, ей нужен доктор.

Александра Лоран.

Особенные отношения

Объявления о прибытии утренних самолётов заполняли гулкое пространство аэропорта. Виталий набрал номер Тани – ответа не было. Набрал ещё раз – гудок звенел в пустоте. Внезапно ответил незнакомый мужской голос:

– Добрый день. Я врач. Скажите, кем вам приходится человек, которому вы сейчас набираете?

Виталий удивился:

– Это номер моей жены. А что с ней? Где она?

– На данный момент в реанимации. Мы констатировали отравление азиатской травой либо грибами. В общем, чем-то растительного происхождения, точнее сказать пока не могу.

– Почему в реанимации? Её можно навестить?

– Доставили на скорой, сутки назад. Навестить пока не сможете, кризис, к сожалению, не миновал. Делаем всё что можем. Звоните, – врач попрощался.

Виталий удивился. Возможно, мать расскажет больше. Набрал номер.

– Мам, это я!

– Виталик! Ты где, уже в Москве? – Тамара Ромуальдовна задохнулась от радости.

– В Москве, мам. Сейчас сразу к тебе.

Сердце Тамары Ромуальдовны заходило ходуном. Она даже села на стул, но быстро встала и открыла холодильник, зорким взглядом оглядывая заготовленные для стола продукты.

Такси еле тащилось по перегруженному Ленинградскому шоссе. Виталий смотрел на знакомый пейзаж – по обочинам до сих пор лежали грязные клочки снега. А в Калифорнии в апреле тепло, почти лето. Как жаль, что научный проект с российскими физиками Стэнфордский университет свернул, едва начав. Совместная работа на стадии подготовки обещала большие возможности для дружбы двух держав, но американцы вовремя опомнились. Тёплые отношения между странами имели свои пределы.

Правда нашлись американцы на уровне народной дипломатии, которые помогли бедному физику из диковинной России попутешествовать, раз уж есть виза – почему не использовать. Виталий за полгода с удовольствием проехал несколько штатов, взамен делясь лекциями «о положении в родной стране». Страну американцы часто по-прежнему называли Советским Союзом, хотя, казалось бы, – уже начало двухтысячных.

Такси остановилось в знакомом с детства дворе. Виталий взял чемоданы, на спину повесил рюкзак, на один из чемоданов прицепил раздутый пакет с сине-розовым логотипом, на другой – матерчатую сумку с длинными ручками и поднялся на третий этаж. Позвонил, дверь открылась, и Виталий крепко прижался к матери и долго целовал в губы – так было заведено с детства. Мать ему много раз объясняла, что у них такие отношения, которых нет ни у кого. Она их называла «особенными». После свадьбы даже как-то заехала в гости к снохе Тане пояснить про «особенные» отношения, когда сын был на работе. Таня слушала с круглыми глазами.

Юная невестка и так не забывала – кто она, а кто семья её мужа. Одно отчество свекрови – Ромуальдовна – при каждом произнесении напоминало, что в их крови течёт немецкая, а значит европейская – высокого качества – кровь. Таня же приехала из Иркутской области.

Так уж получилось, что в школе Таня училась хорошо, была самостоятельной и серьёзной, в отличие от старшего брата Гриши, который лет с четырнадцати был выпивохой. Она смогла окончить институт в Сибири, а когда умерла бабушка – получила в наследство квартиру. Квартира в Иркутске стоит, конечно, не столько, сколько квартира в Москве, но когда отец удачно продал овёс и гречиху, то помог обменять её с доплатой на маленькую квартирку в Москве. Не той Москве, которая в центре, а той, которая при окраинном заводе.

В материнской квартире Виталий с удовольствием втянул носом: запах детства, старых знакомых вещей. Окинул взглядом мебель: всё как прежде, когда бабушка была жива. Правда, лет пять назад кое-что пришлось поменять. В длинном коридоре бывшей коммуналки теперь стояли стильные белые шкафы из ИКЕА, сверкая стеклянными дверками. Сверху на шкафы мать понаставила любимую посуду: пару огромных салатников, серый глиняный кувшин с бордовыми цветами вдоль всего выпирающего пузика и высокий чайник из сервиза «Мадонна», который на кухне был как-то не к месту – слишком большой. Переливающийся всеми цветами радуги перламутр обрамлял изображение трёх граций, которые давно стали Тамаре Ромуальдовне молчаливыми подружками, умеющими хранить тайну. Тайной были денежные купюры, которые она хранила в чайнике.

– Мам, я не понял: что с Таней? Врач сказал – отравление какой-то азиатской травой.

– Садись, садись, покормлю! Виталик, худой как палка, – Тамара Ромуальдовна ласково погладила сына по голове.

– Ты не знаешь, какой ещё травой? Или грибами. У Тани узнать не могу – она в реанимации. – Виталик взял столовую ложку и начал накладывать тушёный кабачок.

– Ну… Не хочу, конечно, наговаривать, но ко мне она ездила очень редко, – сказала Тамара Ромуальдовна голосом, наполненным обертонами. Кто-то однажды сказал, что у неё красивый голос, и с тех она об этом не забывала ни на минуту. – Я сама начала ездить, ну ты понимаешь, проведать. Поддержать. Скучает, небось, по мужу-то, – она выразительно кивнула в такт словам. – Правда, днём её часто не бывает. Я войду, посмотрю, что к чему, даже как-то пыль протёрла – заросла вся… Так вот, завкафедрой вчера гулял с ними в ресторане, отмечал юбилей и перевод на другую работу.

– Шавкят Закирович? Ну да.

– Я просто думаю: где один раз – там и другой. По ресторанам только начни. Кушай, кушай!

Она с энтузиазмом подсовывала сыну капустную солянку с колбасой. При виде кушаний советского разлива сын с тоской вспоминал толстые куски американской говядины, одни названия чего стоят: стейк Денвер, стейк Нью-Йорк…

– Не понял, при чём тут отравление?

– Ну, в ресторане отравили.

– Да брось. Там вся кафедра гуляла. Это ресторан азиатской кухни, его знакомых. Мы до этого с ней разговаривали по телефону, пару дней назад. Она сказала, что Шавкят хочет её на своё место поставить. Он москвичек не любит, а Танька из Иркутской области. Она отнекивалась, да и я думал – ко мне в Стэнфорд приедет. Такой облом с работой – вспоминать противно, – он ткнул вилкой в капусту и вздохнул.

– Ничего, сынок, ко мне поближе будешь. Они ещё пожалеют. Ну что, чаю? – Тамара Ромуальдовна прошла в комнату, открыла стеклянные дверки стенки и достала чашки из сервиза «Мадонна».

Сервиз использовался исключительно по большим праздникам. Возвращение сына – разве не праздник? Да и напоминал о тех далёких временах, когда счастливее её не было человека. Всё было ладно в маленькой семье: муж, послушный сын, мама, полная сил. Муж делал успешную карьеру, а однажды даже поехал по обмену опытом в Чехословакию, откуда и привёз сервиз «Мадонна». Правда, оттуда же он привёз и молодую любовницу, к которой вскоре и ушёл, прихватив с собою очень много разных вещей, но сервиз почему-то оставил. Видимо, в поездке любовница, она же будущая жена, купила такой же.

– Позвоню-ка я Евгении Даниловне, – сказал Виталий, поднимаясь.

– Кто это? Зачем?

– Она работает на кафедре вместе с Таней, может, подробности расскажет. О гулянке в ресторане в особенности.

Виталий вышел в другую комнату, где стоял городской телефон и набрал номер одной из сослуживиц жены. С кафедры Виталий знал не многих, и то в основном по рассказам жены и по фотографиям, но Евгению Даниловну он знал, поскольку Таня пару раз приглашала её с мужем на день рождения.

Евгения Даниловна откликнулась сразу и в разговоре подчеркнула, что далеко не всем на кафедре нравится, что Шавкят Закирович, отправляясь на более высокую должность при правительстве Москвы, хочет составить протекцию Тане и предложить вместо себя завкафедрой. Понизив голос, она добавила, что бабий коллектив и зависть привели к такому накалу обстановки, что после пары бутылок вина, а может водки – было и то и другое – прямо в ресторане, во время банкета, произошла довольно громкая и неприличная ссора Тани с одной из кафедральных дам.

– Евгения Даниловна, лечащий врач утверждает, что у Тани очень серьёзное отравление. Что вы об этом думаете? Это связано с банкетом?

– Мне трудно судить, Виталий, но в ресторане мы все ели одно и то же, и ни с кем ничего плохого не случилось. А вот поскольку ссора была довольно громкой, я же не могу судить – может быть, Тане отдельно что-то подсыпали в стакан или в тарелку. К тому же я не знаю, откуда она пришла в ресторан, ела ли что до этого. У меня в этот день вообще был выходной. Поговорите с Ольгой Дмитриевной, я вам дам телефон. С ней-то она и поругалась.

Виталий набрал телефон незнакомой преподавательницы. Внутри копошилось сомнение – что, так и сказать: «Раз вы поругались – вы мою жену и отравили»?

Что за бред… Ладно, как пойдёт. Преподавательница взяла трубку неожиданно быстро и, да, подтвердила, что вчера они с Таней сидели за столом рядом и что она сама в шоке от того, что случилось. Неожиданно она предложила Виталию встретиться и обсудить ситуацию. Виталий удивился, но договорились встретиться вечером у памятника Пушкину.

Виталий почувствовал, как его клонит ко сну: jet lag, никуда не денешься. Он решил до вечера немного поспать, но сначала вручить матери подарки, которые привёз. В какой-то степени Виталий был даже рад, что Таня в больнице – подарки матери было легче отдать вне её присутствия. Он очень ценил свои особенные отношения с матерью – так же, как и мать. Не хотелось ими делиться с кем-либо, в том числе и с женой.

Виталий занёс из коридора один из чемоданов, торжественно его открыл, развернул крышкой так, чтобы мать не видела внутренность, и стал вручать подарки – один за другим. Как Дед Мороз или фокусник, он доставал кухонные принадлежности, чай Sleepytime для борьбы с бессонницей, блузку, юбку, кухонное полотенце и пищевые приправы. Мать заплакала.

Виталий прошёл в комнату, снял жёсткие джинсы, достал с полки свои старые брюки – подростковые, надел. Понял, что маловаты и прямо-таки врезаются в задницу, обтягивают и спереди всё что можно. Ну и что… Они какие-то свои, привычные. Да и мама обратила внимание, заулыбалась покрасневшими глазами:

– Ой, помню эти брюки, как хорошо, что они тебе как раз!

Виталий лёг на кровать прямо в брюках, потом подумал, разделся и проспал три часа, до встречи у Пушкина. Встал с трудом – без будильника бы не получилось.

По описанию одежды – а именно бежевой куртки, как договорились по телефону, – Виталий сразу узнал Ольгу Дмитриевну. Молодая, нарядная, в весёлых золотистых кудрях, она не походила на скандального человека. А также на того, кто будет что-то подсыпать. Хотя кто знает… Но, как оказалось, разногласия с Таней у них действительно были. Ольга (так она сразу попросила себя называть) сказала, что в целом она против того, чтобы Таня была завкафедрой, в конце концов в Москве-то без году неделя, – она вдруг осеклась и с испугом посмотрела на Виталия. Но с другой стороны – выбор Шавкята она понимает. Шавкят был у Тани научным руководителем при защите кандидатской, и она с ним вместе написала не одну статью (чаще просто ставила его фамилию). Но он так обхаживал Таню на банкете, так поднимал за неё тосты, что Ольга не выдержала: стала язвить, намекать. Так донамекалась, что Шавкят на неё цыкнул, и правильно сделал.

– Вы понимаете, Виталий, у меня нет другого выхода – я вам просто должна признаться. Дома я не могла об этом говорить по телефону. В общем…

Она запнулась:

– В общем… Шавкят – мой любовник.

Она покраснела и почти по-собачьи взглянула на Виталия.

– Поймите меня правильно. Если мой муж узнает об этой связи – я окажусь на улице. В грязи. И без ребёнка. Мой муж очень серьёзный человек. Он бизнесмен. Я вообще могу не работать. А у завкафедрой такая мизерная зарплата – в общем, для меня – никакого смысла. Я такая дура! Вчера наболтала спьяну. Хорошо, Шавкят вовремя мне рот захлопнул.

– Не волнуйтесь, Ольга. Вот это меня вообще не волнует. Скажите, а все ели одно и то же? Мне сказали, что у вас была возможность подсыпать что-нибудь Тане. Что вы об этом скажете?

– Скажу, что мы ругались на глазах у всех. Никто никуда не отходил. Как я могла подсыпать? И ели все одно и то же. А вот что стало с Таней – я сама не пойму. Её в какой-то момент как к розетке подключили: она вдруг завелась, понесла какую-то околесицу, схватилась за живот и вдруг упала без сознания. Только здесь до всех дошло, что с ней что-то не то. Вызвали скорую.

– Что было дальше?

– Что дальше… После того, как увезли Таню с таким серьёзным отравлением – ресторан закрыли и назначили экспертизу еды. Санитарный надзор взял пробы, но уже известно, что ничего не нашли. Из ресторана отзвонились, поскольку, конечно, там были обеспокоены возможными результатами. Это могло нанести непоправимый имиджевый урон заведению.

После встречи с Ольгой Дмитриевной Виталий решил съездить домой, в Танину квартиру, где они жили вдвоём, проведать, как там дела.

Дверь в квартиру открылась на удивление легко. Оказалось, что из трех замков закрыт только один. В глубине квартиры послышались вялые, шаркающие шаги. Виталий застыл: Таня? Воры? Дверь захлопывать не стал, придержал рукой и на всякий случай сделал шаг назад.

В коридоре показалась голова Таниного брата, Гриши. Лицо его было мятым.

– Ты кто? – спросил он Виталия.

– В каком смысле? Гриня, ты что, меня не помнишь, что ли? Я Виталий, муж твоей сестры. Ты-то как сюда попал из Иркутска?

– А чего мне сюда не попасть, интересно? – он прошёл в комнату и полубоком присел на широкую ручку кресла, пытаясь положить нога на ногу, но стал мягко сползать на сиденье.

– Ты сам-то где был? – он уставился на Виталия.

Выглядит так, что не поймёшь – то ли пьяный, то ли нет, – подумал Виталий. Но куда его денешь? Таня жалела брата, звала в гости. Ещё и полквартиры собиралась в завещании на него переоформить: её мать не раз на это намекала.

– Танька где? Она что, забыла, что к ней брат родной приехал? Сидите тут, в Москве, на всех наплевать, – голос стал визгливо-театральным.

– Ты не в курсе, что Таня в больнице? Ты когда приехал-то? – попытался мягко спустить на тормозах Виталий.

– Приехал когда надо приехал, – он помахал указательным пальцем. – Меня Танька сама впустила. И что меня не впустить? Я такой же наследник квартиры, как и она. Окопались тут. Где Танька? – он снова стал переходить на крик.

– Я только сегодня утром из Америки прилетел. А Таня отравилась чем-то, отравилась серьёзно. Ты не в курсе, что такого она могла поесть, что до больницы дело дошло? – Виталий не мог понять, пьян ли Гриша или просто спросонья – стоит ли вообще с ним объясняться.

– Не знаю, что вы тут едите. Я вот в гости приехал, как человек. Вон, целую сумку мать насобирала. Грибы, варенье, вяленое мясо, солёная рыба. А уж что вы тут едите – я не знаю. Вон, что привёз – всё стоит на кухне.

– Ты привёз соленья и грибы?

– Привёз. Я в гости приехал. Все нормальные люди в гости с гостинцами ездят.

– Понятно, – Виталий пытался осознать услышанное. Надо пройти на кухню и исследовать, что именно там закатано в банках. Если в больнице до сих пор не поняли, чем именно она отравилась, – он врачу хотя бы скажет чем. Может, быстрее противоядие какое найдут.

– Можешь показать, что привёз?

– Могу. Вон оно, на полу в сумке стоит, – Гриша прошёл первым и показал на пол. Там стояла большая клетчатая китайская сумка, набитая кульками, газетными упаковками, банками с вареньем и банками с солёными грибами.

– Гринь, ты не знаешь, из какой банки Танька поела? Там в больнице никак не разберутся, говорят, то ли грибы, то ли травы азиатские.

– А я откуда знаю? Я только сегодня вернулся. Меня не было со вчерашнего дня.

– Ничего не понял. То ты приехал, то тебя не было. Нормально можешь объяснить? – попросил Виталий.

– Что непонятного? Позавчера приехал. Танька встретила. А со вчера меня тут не было, ничего не знаю.

– А где был-то со вчера?

– Бываю где хочу! И пью с горя!

– С какого горя? С какого ещё горя? Пьянь чёртова, – почему-то завёлся Виталий.

Гриша вдруг поднялся:

– Это и моя квартира! Почему я должен оставаться в деревне! Я, может, тоже хочу красиво жить! – он попёр на Виталия, но по пути передумал и вернулся в комнату, напоследок махнув рукой и погрозив кулаком.

Виталий решил довести до конца своё расследование и заглянул в холодильник, пытаясь разобраться – какие именно банки открыты и с чем. С удивлением увидел среди остатков сливочного масла, кусочка сыра и кусочка колбасы одиноко стоящую бежевую эмалированную кастрюльку в голубых незабудках. А где же банки? Грибы? Азиатские травы? Что-то темнит брат.

Виталий поднял крышку кастрюльки и увидел суп – явно с грибами. То есть грибной суп всё-таки есть, хоть Гриша это и отрицает. С другой стороны – суп в кастрюльке, а не в банке, вряд ли пьяница Гриша его варил. Значит, варила Таня? Но она же, наверное, знает, что варит. Хотя такой кастрюли он не помнил.

Пока Виталий рассматривал в кухне банки и кастрюли, Гриша молча лёг спать. Виталий тихо захлопнул за собой входную дверь – решил пожить пока у матери, всё равно пока и вещи там. Да и Гриша неизвестно на сколько приехал.

У подъезда сидели несколько бабулек и выполняли традиционный моцион перед сном – подышать, понаблюдать, поговорить. Они живо приветствовали Виталия и спросили, как себя чувствует его родственник.

– Его же только из полиции отпустили.

– Из полиции? Какой полиции?

– Да как же. Он вчера тут так куролесил с такой же пьянью, как он сам. С утра пить начали. Нашёл тут двух местных, пили и орали так, что весь дом слышал. Потом кто-то сверху, с балкона, пригрозил, что если они не уйдут с детской площадки, то он полицию вызовет. И вызвал. Полиция приехала, и действительно, забрали. Ну, подержали сутки да отпустили.

Озадаченный Виталий не знал, что думать. Получается, что при всех своих претензиях Гриша вообще вчера с Таней не виделся, в полиции сидел. Значит, Таня просто поела суп? Интересно, что за суп.

Мать встретила, с порога начав оживлённо обсуждать каждую отдельную ложку-поварёшку из нового американского кухонного набора. Они прошли в кухню – здесь всегда уютно посидеть, чайку попить, подарки обсудить. Вдруг Виталий заметил набор из двух кастрюль – одна – маленькая стояла в другой – огромной. Они были бежевые и в голубых фиалках. В наборе явно не хватало средней кастрюли.

– Мам, ты к Тане ездила с такой же кастрюлей?

– Да, Виталик, на работе подарили, когда провожали на пенсию. А я им поставила две бутылки молдавского вина и…

– Я дома в холодильнике видел, в ней суп стоит, – прервал рассказ Виталий.

– Кастрюля? В холодильнике? – Тамара Ромуальдовна загремела тарелками в раковине: – Да, ездила.

– А когда ты ездила? – в глазах Виталия возник интерес.

– Что ты пристал? – она стала развязывать фартук. Узел фартука на спине был сильно затянут, и она стала настойчиво теребить завязки, пытаясь его развязать. – Я тебе и раньше говорила, что ездила. Почему не съездить? Мало ли кого твоя шалава приведёт, пока мужа нет, – узел наконец поддался, и Тамара Ромуальдовна с вызовом взглянула в глаза сыну.

– Шалава? Я не понял, что такое было? – негромко, почти по слогам спросил Виталий.

– Ну не было, не знаю. Но это ничего не значит. Муж уехал на полгода, любая приведёт.

– В смысле приведёт? Ты что, замечала что-нибудь?

Тамара Ромуальдовна отвернулась в сторону, насупилась и вдруг тяжело задышала.

– Мам, я тебе вопрос задал. Ты когда ездила? И почему с супом? Ну-ка, ну-ка… Поподробнее.

– Я что, не могу к ней поехать? Она всё-таки жена моего сына! – она повысила голос. – Да и хотела проверить, вот этот брат, который заявился, чтоб не украл чего-нибудь. Ну и супом поделиться.

– Супом, значит, поделиться. Я заглянул в кастрюлю, там грибы плавают. Насколько я помню, врач сказал, что Таня отравилась чем-то растительным, возможно, грибами.

– И что? Я не могу супом угостить?

– Можешь, конечно. И Таню, и брата её. Только не пойму – зачем таким супчиком, после которого можно копыта отбросить? А, мамуль? – Виталий задумчиво смотрел на мать.

– Виталик, – мать взяла сына за рукав. – Если что – ведь полквартиры этой пьяни достанутся, брату её. За что? Почему не тебе? Ты же муж, – мать крепко держала за локоть.

– Достанутся? Ты считаешь, ей пора туда? Фьюить? – аккуратно высвободив руку, он ткнул пальцем в потолок.

– Ну и что? Ты талантливый человек, ты редкий человек! Я в тебя вложила всё, что могла! При чём тут она!

Виталий молча смотрел на мать, с трудом переваривая информацию.

– Мам, но ведь это же покушение на убийство.

Неожиданно она пошла в атаку:

– А пусть кто докажет! Никто не докажет. Сейчас поедем и заберём кастрюлю. Тем более все живы.

– Мам, ты с ума сошла? Я только не понял – почему ты кастрюлю обратно не забрала? А, погоди-ка, понял. Я же раньше прилетел, да-да, мне рейс сменили в Амстердаме, да, на несколько часов раньше прилетел.

В глазах матери сверкнула молния, выражение лица стало вдруг жёстким, даже злым. Виталий почувствовал, как сердце застучало быстрее и громче. Он будто вернулся в детство. Вот и раньше он также страшился собственной матери, когда видел на её лице такое же выражение. И как у неё это получается? Вроде взрослый мужик, а ничего не изменилось…

– Мам, успокойся. Сейчас поедем и заберём кастрюлю, чтобы никто не догадался, – Виталий вышел в коридор.

– Но ты же не расскажешь никому? Ты же не расскажешь? – она прикрыла рот рукой и пошла за ним.

Виталий остановился, молча постоял и вдруг сделал шаг к матери, сам не зная зачем: то ли вопрос какой задать, то ли обнять и успокоить. Она не ожидала этого и испуганно сделала резкий шаг назад и чуть вбок. Нога запуталась в длинных ручках матерчатой сумки, валявшейся рядом с чемоданом, и Тамара Ромуальдовна упала, обрушившись телом на стеклянную дверку. Послышался треск. Шкаф пошатнулся от навалившейся тяжести, высокий чайник из сервиза «Мадонна» полетел вниз, по пути ударил Тамару Ромуальдовну по голове и приземлился на ярко-сером плиточном полу, разлетевшись на крупные и мелкие осколки.

Тамара Ромуальдовна вдруг обмякла, голова её накренилась, и она рухнула на ворох купюр, выпавших из чайника. Купюр было не много. Крышка от чайника немного позвенела и затихла, не расколовшись.

Мать лежала, не двигаясь, и Виталий застыл, не в силах поверить, что всё это не съёмки Голливуда, а реальность. Он дотронулся до лба матери кончиками пальцев, но отдёрнул руку. Голова закружилась. В глубине желудка скрутил спазм. Неожиданно Виталий сообразил, что нужно снять со стула материну мягкую кофту и подсунуть ей под голову.

Лицо её было бледным. Виталий наклонился, чтобы послушать дыхание, но не расслышал ничего. Прошёл в комнату:

– Скорая! Быстрее! Скорая! – кричал он в трубку.

Виталий вернулся в коридор и, боясь причинить боль, аккуратно поправил голову матери и ещё раз расправил кофту, чтобы было мягче. Потом сел на пол и молча смотрел на мать, прислонясь к стене.

Зазвонил мобильный.

Вия Тория.

Фарфоровое наваждение

Яркие события прошлого оставляют неизгладимый отпечаток в душе.

* * *

Резкий звук клаксона вывел Алису из задумчивости. Словно чёрный коршун, мимо маленького седана в опасной близости промчался огромный внедорожник. Вспыхнул экран смартфона, закреплённый на передней панели.

– Кристина! Вот бяка полосатая! Вечно она не вовремя, – Алиса наморщила нос, выравнивая машину.

– Подруга, приезжай немедленно. Меня распирает от новостей. Я должна срочно с кем-то поделиться.

– Опять приключений нашла на пятую точку?

– Не умничай. Я от маминых нравоучений сбежала жить к бабушке. Теперь ты начинаешь? Жду тебя через десять минут или от меня останутся одни головёшки.

* * *

– Выкладывай, что у тебя? – Алиса плюхнулась на диван, устало прикрыла глаза.

– Я познакомилась с клёвым парнем, и мне нужен твой профессиональный совет, – лицо Кристины светилось от счастья.

– Я регрессолог, а не психолог.

– Зануда ты. Смотри какой красавчик. Матис, – она повернула экран ноутбука. Алиса без интереса взглянула на фото.

– Слишком симпатичный для тебя. Кто он?

– Какой-то бизнесмен из Германии, – Кристина пропустила привычную колкость мимо ушей. – Возит антиквариат из Китая.

– У нас что забыл? – Алиса встала, поставила чайник. От подруги любезностей не дождёшься. Пока не расскажет всё, что в голове засело, – не отстанет. Будет зудеть над ухом, как назойливая муха, даже чаю не предложит.

– Он хочет в России бизнес наладить. Здесь ценители красоты тоже есть.

Алиса слушала подругу вполуха. Её внимание привлекла новая красивая вещица. Словно на пьедестале почёта, на отдельной полке была выставлена изящная чайная пара. Фарфор светился в лучах заходящего солнца. Голубые цветочки на выпуклом боку перемигивались между собой, будто живые. Она невольно залюбовалась тонкой работой. Протянула к ней руки.

– Нет! Не прикасайся! – голос Кристины сорвался до ультразвука. Алиса застыла в нелепой позе, едва коснувшись драгоценной чашки. Хлопала глазами, боялась шелохнуться. – Не смей трогать! Иначе за этим последует неминуемая смерть. – Кристина, словно сомнамбула, раскачивалась на стуле, сдавленным голосом повторяла одно и то же. Взгляд отрешённый, пустой.

Алиса нахмурилась, осторожно поводила ладонью перед лицом подруги. Кристина даже не моргнула. В состояние транса люди обычно впадают во время гипноза, но просто так, от прикосновения к предмету постороннего человека? Такое Алиса видела впервые.

– Кристи, ты чего? – она встряхнула подругу за плечи.

– А? Что? Ты чего трясёшь меня, как грушу, – как ни в чём не бывало затараторила та.

– Ты что сейчас говорила? – Алиса смотрела в упор.

– Прям как следователь на допросе, – Кристина фыркнула, подскочила, засуетилась у стола.

– Что ты про смерть говорила?

– Про смерть? – на лице отчётливо проступили все жилки. – Чью смерть? Ничего я не говорила. Зачем ты меня пугаешь? Я тебя спрашиваю, что делать? Ты же знаешь, как мне не везёт с мужиками. Этого я точно не могу упустить. Мне скоро тридцать, пора личную жизнь устраивать. Замуж пора.

– Какая ты быстрая. Только познакомилась, уже замуж, – Алиса заинтересованно наблюдала за подругой. Прикидывается или правда ничего не помнит? Кивнула в сторону опасного предмета. – Что за чашка? Откуда?

– Глупая история, – щёки Кристины вновь обрели приятный румянец. – Я маме на юбилей купила. Думала, она обрадуется. Ты же знаешь, как она помешана на китайском фарфоре. Всё что-то выискивает по музеям да архивам. Искусствовед-эксперт, – с показным сарказмом сделала акцент на последнем слове неблагодарная дочь. – Я все ломбарды облазила. Хотела старинную чашку купить, с историей. – У Алисы мурашки побежали по телу. – Да где там. Короче, в обычном магазине купила, но самую дорогую. А мама, как увидела чашку, за сердце схватилась: унеси, говорит, немедленно, сдай обратно в магазин, – Кристина передразнила манеру речи Ирины Петровны.

– И чего она на чашку взъелась?

– Ой, таких страстей рассказала. Жуть, – Кристина выразительно округлила глаза. – Говорит, ей фарфоровые чашки принесли одни несчастья. Она не хочет повторения судьбы. Оказывается, папа за мамой долго ухаживал. Мама упёртая была, внимания не обращала. Так папа прознал про её страсть к фарфору, вот и подарил ей сервиз. Сказал – старинный. Мама растаяла. Замуж за него вышла. Только не уберегла дорогой подарок, одну чашку разбила. В тот день отец и пропал.

– И что? Она его не искала?

– Соседки быстро донесли, что отца молодая вертихвостка с соседнего двора захомутала. Он с ней за границу и уехал. Связи у неё были, возможности. А нас, кобель, бросил. Вот так.

– Чашка-то при чём?

– Мама говорит: как чашка разбилась, так череда несчастий пошла.

– Что за несчастья?

– Мама так расстроилась, я больше не рискнула её расспрашивать.

– Глупости. Все проблемы у нас в голове. Твой Матис тебе чашку не дарил? Нет. Ну так и не примеряй намеренно на себя судьбу матери. Даже не думай об этом. Давай чашку на стол. Чай наливай. Я с работы, между прочим. Ты же знаешь, бесполезные вещи – мёртвая энергетика в доме.

Кристина с сомнением смотрела то на чашку, то на подругу. Раздумывала, переминалась с ноги на ногу. Наконец решилась, осторожно достала подарок с полки.

– Наливай, – выдохнула Алиса. – И где ты своего Матиса подцепила? – увела она тему от злополучной чашки.

– Да на сайте знакомств. Мне тут на работе подсказали. Я тебе сейчас свою фотку покажу. Я там такая красотка! Ой, а мне письмо пришло, – подруга углубилась в чтение. – Матис предлагает встретиться. Познакомиться, так сказать, вживую. Эта чашка мне определённо приносит удачу, – глаза Кристины заблестели от удовольствия.

«Вот и славно. Похоже на этот раз бяка полосатая пробежала мимо», – улыбнулась Алиса своим мыслям, отхлёбывая горячий чай.

* * *

Недолго длилось безмятежное спокойствие. Через несколько дней Кристина вновь обрывала телефон подруги.

– Катастрофа. Чашка и правда приносит несчастье. Мама была права, – децибелы на том конце провода зашкаливали.

– Что случилось на этот раз? Ты тоже разбила чашку?

– Нет. Только ручка треснула, – Кристина сарказма не заметила. – Матис пропал. Телефон молчит, сайт заблокирован. Я не могу его найти.

– Может, ты ему просто не понравилась и он от тебя сбежал? Впрочем, как и все предыдущие твои кавалеры.

– Можешь смеяться сколько хочешь, но я уверена, с ним что-то случилось. Наутро после свидания курьер принёс мне огромный букет пионов и записку: «Жди меня, и я вернусь. Только очень жди».

– Да он у тебя романтик. Что тебя так напугало?

– Только то, что потом он бесследно исчез. А ещё до этого я попытала маму, где найти отца. Она ответила: на кладбище! Убили его из-за этих чашек! – Кристина выдержала многозначительную паузу, но надолго её не хватило. Уже через пару секунд она снова трещала без умолку. – Но это ещё не всё. Я сегодня в своей чашке новую записку нашла.

– И что в ней?

– «Береги то, что имеешь сейчас, завтра может быть поздно!» Я боюсь. Надо срочно найти Матиса. Помнишь, ты в школе всегда распутывала мои проблемы. Помоги.

Алиса вздохнула. Ту историю она не забудет никогда. Кристина в десятом классе стащила журнал и исправила себе пару оценок по математике. За тройку в четверти её ждал дома нагоняй от матери. Осознав содеянное, испугалась не на шутку, журнал просто спрятала.

Алиса всё поняла без слов, когда утром в класс вошла завуч с пунцовым лицом.

Пропажу вернули, сочинив историю раззявы Кристины, забывшей журнал на подоконнике в коридоре школы.

– Евдокимова, ты спасла честь класса. Нет, школы! Ну а тебе Левинсон пора перестать бегать за мальчиками. Они должны, хм-м, – Мария Львовна раскрыла журнал. Очки упали с носа, маска возмущения застыла на перекошенном лице заслуженного работника.

– Младшая школа! – Алиса картинно всплеснула руками. – Они поиграли немножко.

Пришлось исчеркать пару страниц цветными карандашами, скрывая следы преступления лучшей подруги.

– Журнал необходимо заполнить заново, – Мария Львовна смотрела на подружек, закусив дужку очков. Она всё поняла, но честь школы была дороже.

– Я помогу, – тут же вызвалась Кристина, облегчённо вздохнув.

Алиса тогда зареклась врать, пряча багровые уши за толстыми косами.

– Хорошо-хорошо, только успокойся. Скинь мне всё, что знаешь про Матиса: фото, адрес, телефон, ссылку сайта знакомств.

– В том-то и дело, что я про него ничего не знаю. От волнения я так напилась на свидании, что ничего толком не помню. В переписке обычный трёп, для флирта. Сейчас перешлю.

– Вот бяка полосатая, – чертыхнулась Алиса. – Сиди дома. Дверь никому не открывай. И никуда не лезь, пожалуйста. Я постараюсь скоро приехать.

Она морщилась и растирала кончик носа. Раздумывала. Неудачный подарок вскрыл родовую травму. Профессиональное любопытство разгоралось. Кажется, охота «на призрака» началась.

* * *

Первым делом Алиса решила навестить маму Кристины.

Ирина Петровна долго не желала ничего рассказывать. Но за чашечкой чая всё же поведала историю своего неудачного брака.

– Примерно через год отец Кристины заявился домой. Ночью. Выглядел он как бомж. Весь грязный, в старой одежде с чужого плеча. От него разило спиртным. Я решила, что ему просто не хватает на бутылку. Разозлилась. Вручила Коле сервиз, который он мне подарил, и выпроводила вон. Наутро его нашли мёртвым в соседней подворотне. Слава богу, про сервиз мне в милиции вопросов не задавали. А я испугалась и промолчала. По версии следствия его зарезали собутыльники. Но я думаю – его убили именно из-за этого сервиза.

– Почему вы так думаете?

– Коля нёс какую-то околесицу по поводу того, что нам угрожает опасность. Он хотел нас спасти, поэтому должен был унести из дома опасный предмет. Времена тогда были лихие, девяностые. Но и голодные. Люди продавали старинные вещи за бесценок. А сервиз был раритетный. На нём едва заметные сколы были и трещины, но я тогда не придала этому значение. Упивалась мыслью, что любимый человек сделал мне дорогой подарок, угадал моё желание. Глупая была. Я после этого случая и стала искусствоведом. Диссертацию писала про китайский фарфор. А тогда я даже не рассмотрела чашки как следует. Очень хотелось бы знать, что в этих чашках особенного было.

– Так ничего и не узнали?

– Нет, конечно. Дела давно минувших дней. Я ведь пока училась, сколько лет прошло. Институт, диссертация, – махнула она рукой. – А тут Кристина вдруг явилась со своим подарком. Я восприняла это как пощёчину судьбы. Значит, и впрямь виновата в смерти мужа, не уберегла. Ты уж, как психолог, объясни Кристине, что повторять чужие ошибки не надо. Фарфор нашей семье приносит несчастье. Прям какая-то карма висит над нами.

* * *

Дома Алиса зарылась в интернет. Техническая поддержка сайта знакомств сообщала о сбое сервера.

Зато другая новость привлекла внимание: «Чашку династии Мин стоимостью в тридцать шесть миллионов долларов похитили у китайского коллекционера», – пестрели заголовки новостной ленты.

Алису словно током ударило. Но она тут же скисла. При чём здесь Кристина и её чашка? Она яростно растирала переносицу.

Огромный рыжий кот вспрыгнул на клавиатуру, загородил экран. Урчал, словно трактор, тёрся о щёку хозяйки.

– Персик, ты считаешь, нам пора поработать? – Алиса взяла на руки кота, разглаживала кисточки на ушах мейн-куна. Это всегда помогало сосредоточиться. – Может и правда покопаться в прошлой жизни Кристины? Откуда у неё такая навязчивая идея, что чашка приносит смерть?

* * *

Алиса быстрым шагом подходила к дому Кристины. Персик послушно бежал рядом. Со стороны могло показаться, что девушка выгуливает молодую рысь на поводке. Прохожие на всякий случай расступались, кто знает, что может взбрести в голову дикому животному.

У подъезда её поджидала удача. Три бабки судачили на скамейке около подъезда. Кладезь информации. Но расспросы про историю тридцатилетней давности не дали ничего интересного. Бабки с удовольствием перетирали косточки всем соседям, живущим в их квартале. Помнили и про молодую вертихвостку Лилю Грановскую, грозу всех девок в округе.

– Мимо её короткой юбки мало кто мог проскочить. А смех такой завлекательный был, страсть. Мужики, как мухи, на него липли, – доверительно шептали старушки. – И Колька прилип. От своей занудной супруги сбежал с молодухой за границу. У Лили, так она себя величала на иностранный манер, родители состоятельные были, капитал тогда и сколотили.

– Только Николай через год вернулся. Пил беспробудно. Бросила его Лилька. Два кобеля в одном доме никогда не уживутся, прости Господи, – перекрестилась одна.

– Его собутыльники зарезали в тот же день, – вставила свои пять копеек другая.

– А про фарфоровый сервиз вы ничего не знаете? – перебила их возлияния Алиса.

– Хм. Про сервиз ничего не знаем.

Персик нетерпеливо подошёл к хозяйке, потёрся головой об ногу.

– Смотри зверюга какая, – старушки испуганно пересели на край лавки.

* * *

Сеанс регрессии Алиса решила провести в квартире Кристины. Присутствие рядом загадочной чашки могло облегчить задачу и сразу направить внимание в то воплощение, где зародилась связь.

– Ты будешь всё видеть, слышать и понимать. Твоя задача сфокусироваться на мыслях, ощущениях, эмоциях, воспоминаниях. И рассказывать мне об этом. Я буду тебя направлять.

– А страшно не будет? – глаза Кристины вспыхнули от возбуждения. Она воспринимала происходящее как очередное приключение.

– Ты уже прожила эту жизнь. Сейчас тебе ничего не угрожает. Отнесись к происходящему как к просмотру фильма. Говори всё, что будет всплывать в памяти.

Подруга удобно устроилась в кресле. Выдохнула:

– Я готова.

– Мы рассматриваем твоё воплощение, когда у тебя появилось яркое воспоминание, связанное с фарфоровой чашкой. Кто ты сейчас? – Алиса поглаживала кота, спокойно лежавшего на своём коврике.

– Я Баожей. Дочь владельца чайного дома.

– Баожей, в твоём доме есть фарфоровые чашки?

– Да. Мой жених Сию подарил фарфоровые пиалы моим родителям во время сватовства. Родители сочли это дорогим подарком и выразили согласие на брак. Младшая сестрёнка Веики даже расплакалась от счастья.

– Давай вспомним самое яркое воспоминание, связанное с этими пиалами.

– Я держу одну чашку в руках, – грудь Кристины при этом заметно вздымалась, голос стал прерывистым. – Я подавлена и расстроена, рассматриваю узоры, вспоминаю лицо Сию, чувствую раздражение и злость.

– Почему? Разве ты несчастлива?

– Фарфор в чайном доме большая редкость и признак достатка. У нас теперь часто останавливаются господа из высшего сословия. Я мечтаю о богатстве и новых возможностях, но мои мечты хрупки, как и эти чашки. Война всё изменила. Новому императору нужны солдаты. Сию забрали в армию. Отец тяжело болен, нам нужны деньги. Чайный дом пустеет, кругом горе и слёзы. Матушка обратилась за помощью к родителям моего жениха, но оказалось, что Сию был всего лишь мастером на фарфоровом заводе, он только подавал надежды. Они не могут нам помочь.

– Что случилось далее?

– Я злюсь и разбиваю одну чашку. Оборачиваюсь и вижу в дверях маму. Лицо её покрылось красными пятнами. Я пугаюсь, – Кристина закрывает лицо руками. Она вновь проживает то состояние. – Матушка сообщает, что пришёл солдат с печальной новостью: при битве у озера Буир Сию оторвало взрывом обе ноги. Он не выдержал мучений и покончил с собой. Услышав эту новость, Веики даже падает в обморок. Все очень переживают за меня. Мама успокаивает, говорит, что всё к лучшему. Но я чувствую себя виноватой.

– Почему ты винишь себя? Сию умер задолго до разбитой чашки. Солдату требовалось время, чтобы добраться до места, где вы жили, – Алиса поняла, что ухватила нить проблемы. Нужно было разорвать события, которые под влиянием стресса душа связала воедино. Кончик её носа стал похож на переспелую сливу.

– В тот день я пожелала, чтобы с Сию что-нибудь случилось. Ведь это война. И в порыве отчаяния разбила чашку. Но я очень испугалась, когда поняла, что моё желание исполнилось.

– Зачем ты это сделала? – Алиса недоумевала.

– Мне нравился богатый торговец, часто захаживающий в наш дом. Дун Вей оставлял хорошие чаевые, делал дорогие подарки. Мама уговаривала меня не сообщать ему о помолвке до поры до времени. Я долго раздумывала, а тут так некстати с сестрой случился конфуз. Её чем-то насмешила мама. Она выскочила в зал с посетителями, громко смеясь. Это большой позор для китайской девушки. А у Веики такой заразительный мелодичный смех.

– Веики рассердилась на мать? – вопрос был не уместен, но Алиса не смогла сдержать женского любопытства.

– Нет. Кажется, она даже не поняла, что произошло. Она смутилась, но это обстоятельство скорее только обрадовало сестру. Она стала чаще смеяться на людях. И делала это открыто. Веики даже пошутила однажды, что для меня дорога теперь открыта, путь свободен.

У Алисы зачесался затылок, словно полчища муравьёв вдруг промаршировали по её голове.

– Дорога к чему?

– К богатству. Она знала мою страсть к красивым вещам, а помолвка со временем меня стала тяготить. Теперь у меня не осталось выбора. На Веики больше не смотрел ни один мужчина. Чтобы спасти семью от разорения, я приняла ухаживания Дун Вея. Я изменила Сию. Он это почувствовал и покончил с собой, – кровь отхлынула от лица Кристина. Она дрожала.

– Всё уже позади. Это события давно минувших дней, – Алиса закусила губу, на лбу собралась поперечная складка. Шершавый язык мейн-куна вдруг коснулся руки, возвращая в реальность. Алиса почувствовала, что это ещё не всё. – Ты можешь рассказать, что случилось потом?

– Этот человек привёз прощальное письмо от Сию. Он писал, что после ранения остался калекой и не видит смысла в продолжении жизни, потому что без ног станет мне обузой. Он благодарит Веики, её письмо помогло принять решение. Он очень меня любит, но не хочет причинять страдания, поэтому добровольно расстаётся с жизнью, освобождает меня от обязательств и надеется на встречу в следующей жизни.

У Алисы отвисла челюсть. Слюна комом собралась в горле. Она откашлялась, хрипло произнесла:

– Я правильно понимаю, что Веики написала письмо твоему жениху?

Кристина утвердительно кивнула.

* * *

Потом подруги пили чай на кухне, обсуждали новости. Баба Рая тоже присела за стол, лёгкая ухмылка пряталась в уголках её губ. Девушки догадались, что находчивая бабушка подслушивала за дверью и была в курсе всего, что поведала Кристина во время сеанса.

– Зря вы, девочки, ворочаете старое. Ничего хорошего из этого не получится, – качала она головой, причмокивая конфетой.

– Зато я столько узнала о своей семье! – Кристина округлила глаза, наглядно выражая свои чувства.

– Ты хотела приключений? – Алиса улыбнулась. – Ты их получила.

– Да уж, сполна. Но почему Веики так поступила? Зачем написала письмо Сию?

– Потому что полюбила твоего жениха. Помнишь, как она плакала, когда узнала о твоей помолвке? А когда с ней случился конфуз, она повернула это в свою пользу. Баожей подтолкнула к измене, а сама сообщила обо всём Сию. Она надеялась занять место сестры, и хотя, возможно, не желала ей зла, но судьба распорядилась иначе.

– Ты сразу догадалась?

– Нет, но мне показалось странным её поведение. Слёзы, обморок. Потом мать выставила её в неприглядном свете, а Веики только обрадовалась. Мать, между прочим, испортила ей репутацию. Вот смотри, что пишут в интернете: «этикет старого Китая предписывал, чтобы лицо девушки всегда оставалось бесстрастным, а движения – сдержанными и плавными. Смеяться на людях, обнажая свои зубы, было признаком крайне дурного воспитания».

– Что бы вы ни думали, но матери всегда действуют во благо семьи и только из лучших побуждений, – баба Рая картинно надула губы. – Твоя мать никогда не желала тебе зла ни в прошлой жизни, ни в этой.

– Ты думаешь, мама Баожей сейчас снова является моей матерью? – Кристина удивлённо уставилась на бабушку. – Как ты догадалась?

– Так это же очевидно. Судьба одна и та же. Как под копирку, – хмыкнула баба Рая.

– Мы можем только догадываться, – согласилась Алиса. – Тем не менее Ирина Петровна повторяет судьбу Баожей, как будто искупает прошлые грехи. Смотри, она обращает внимание на твоего отца только из-за дорогого подарка. Потом у Ирины Петровны уводят мужа. Я думаю, душа Веики воплотилась в Лили. Она увела твоего отца из семьи в назидание за причинённую боль в прошлой жизни.

– И всё-таки мне жаль маму. Ей столько пришлось испытать! – Кристина поставила на стол фарфоровую чашку, обхватила голову ладонями, задумалась. – И началось-то всё из-за обычных чашек.

– Чашки-то не обычные, а фарфоровые. Вот пишут, что во времена правления династии Мин фарфор в Китае стал входить в обиход простых граждан, – Алиса изучала очередную вкладку на компьютере.

– Всё это интересно, – перебила её Кристина, – но никак не приближает меня к разгадке. Ты лучше скажи, куда пропал Матис? Что мне делать?

– Пока что правильно распорядиться полученной информацией. Теперь ты знаешь историю своей семьи. Знаешь, что чашки – это просто чашки. Что-то изменить в своей жизни по силам только тебе, и никакие предметы не могут управлять твоими эмоциями. Пиши свой сценарий жизни, не оборачиваясь на прошлое.

– Но что я должна изменить? – голос Кристины сорвался, она готова была заплакать.

– Ты сама должна принять решение, как реагировать на те или иные события, – Алиса развела руками. – Понять, что для тебя важно, а что просто игра воображения.

Телефонный звонок спас от долгих объяснений. Словно набат, он ворвался в сознание девушек, переключая на повседневную жизнь. На экране смартфона высветилось брутальное лицо улыбающегося мужчины.

– Матис! – Кристина взвизгнула, бросилась к телефону. Заветная чашка, будто теннисный мячик, ударом ладони случайно отправилась в аут.

Кот испуганно забился под шкаф. Сияющее лицо Кристины на мгновение вытянулось от ужаса. Она растерянно смотрела на осколки, сиротливо лежащие на полу.

– Кажется, посуда бьётся на счастье, – ухмыльнулась бабушка. Лукавый взгляд проглядывал сквозь сеточку морщин в уголках глаз.

Огромный мейн-кун подкрался к фарфоровым осколкам на полу, обнюхал, поддел лапой большой кусок. Погнал в угол, резвясь, как маленький котёнок.

Немая сцена длилась секунд пять, но Алисе показалась вечностью.

– Кристина, сокровище моё, что у тебя случилось? Ты упала? – слышался в трубке весёлый голос Матиса.

– Я разбила чашку, – подруга, наконец, расслабилась и прыснула от смеха.

Алиса подскочила к ней, нажала громкую связь. Она желала слышать всё из первых уст.

– Слава богу! Я этому только рад. Само провидение идёт мне навстречу.

– Правда?!

– Я был так очарован нашей встречей! Ты такая настоящая, живая! Не то что наши фрау и фройляйн. Мы будто знакомы с тобой сто лет. Я хотел понравиться твоей маме, ты так много о ней рассказывала. Я готовил сюрприз и вёз из Китая ей в подарок чайный сервиз. Но на таможне меня задержали. У какого-то китайского коллекционера пропали раритетные чашки времён правления династии Мин, представляешь! Я попал под подозрение. Но это недоразумение. Я рассказал следователю всю правду. Чудесная женщина, она так заразительно смеялась. Для своего солидного возраста у неё очень мелодичный детский смех. Она разрешила тебе позвонить. Прости, я больше не могу говорить. Жди меня, и я вернусь. Ты же получила цветы и мою записку? – разговор оборвался, на том конце провода раздались гудки.

– Опять чашки и мелодичный смех? Это судьба! – Кристина стала белее мела. – Теперь душа Веики добралась и до меня?

– Всё повторяется. Хоть и ненамеренно, но ты встала на пути её счастья тогда. Теперь твоя судьба в её руках, – Алиса сокрушённо развела руками.

– Что же теперь делать? – в который раз за вечер повторила растерянная Кристина.

– Молиться и ждать, – вздохнула баба Рая.

* * *

Два дня прошли для Кристины в томительном ожидании, слезах и надеждах.

Утром третьего дня Матис появился на пороге квартиры своей возлюбленной, как ясное солнышко в грозовой ливень. В тот же день он предложил Кристине руку и сердце. По поводу этого счастливого события Алиса и всё семейство Левинсон собрались за круглым столом в маленькой кухне типовой хрущёвки. Баба Рая испекла свой фирменный пирог.

Матис вручил, наконец, будущей тёще многострадальный подарок.

– В нашей семье существует какое-то фарфоровое наваждение, – дрожащими руками Ирина Петровна поглаживала повреждённую упаковку, но вскрывать коробку не решалась.

– За свой сюрприз я чуть не угодил в каталажку, – делился впечатлениями новоявленный жених, с трудом выговаривая новое для него слово. – Но следователь мне сразу поверила, я понял это по глазам. Как только эксперт подтвердил, что мой сервиз – новодел, она быстро уладила все формальности. Передо мной извинились и отпустили домой.

– Матис, а как звали твою следовательницу, ты помнишь? – Кристина смешно вытянула шею. Она напоминала птенчика, впервые выбравшегося из гнезда.

– Такое имя чудесное, хм… как цветок.

– Дай угадаю. Лиля Грановская?

– Ты её знаешь? – обрадовался Матис.

– Это какой-то злой рок нашей семьи, – услышав знакомое имя, Ирина Петровна схватилась за сердце.

– Или ангел судьбы! – Алиса не могла больше молчать, подскочила на стуле.

Все смотрели на неё, словно увидели чудо.

– Сейчас я поведаю вам душераздирающую историю про вашу разлучницу-спасительницу, – Алиса победно вскинула голову. – Убийство возлюбленного, отца Кристи, определило дальнейшую судьбу Лили Грановской. Она стала следователем. Использовала связи и возможности, чтобы найти убийц. Выяснила, что тот роковой сервиз Николай приобрёл, не подозревая о какой-либо ценности. Покупал ради каприза будущей невесты, как красивую безделицу. Но вскоре его стали преследовать подозрительные люди, угрожать. Он воспользовался связями родителей Лили, чтобы скрыться от возможных преследователей. Но через какое-то время его нашли и там. Он решил вернуться в Россию и спрятать сервиз. Он боялся за судьбу бывшей жены и маленькой Кристи. В тот день Николая всё же выследили. Сервиз забрали, а его убили. Он не хотел отдавать сервиз. Спустя какое-то время его убийц Лиля нашла, правда правосудие настигло их по другому поводу.

– Значит, Коля всё же любил меня и хотел спасти, – Ирина Петровна смахнула со щеки слезу.

Дав ей время унять эмоции, Алиса продолжила.

– Вернёмся к нашим дням. По ведомству, где служит Лиля Грановская, прошла ориентировка: у китайского коллекционера похитили фарфоровую чашку. Между прочим, стоимостью в тридцать шесть миллионов долларов. Она вывезена за границу. А тут Матис со своим незадекларированным антикварным сервизом. Вот его и прихватили на 48 часов до выяснения обстоятельств.

– У меня чек есть. Я купил сервиз у своего поставщика абсолютно легально, – Матис бросился в коридор за портфелем. Кристина поймала его за рукав, усадила на место.

– Узнав историю Матиса, его знакомство с Кристиной, Лиля узнала семью, из которой по молодости увела мужа. Она хотела хоть как-то загладить вину. Дождавшись заключения эксперта и удостоверившись, что сервиз не имеет отношения к полученной ориентировке, она быстро оформила все необходимые бумаги. И вот Матис, свободный и счастливый, перед вами.

– Что ж, формальные извинения получены. Выходит, Лиля тоже оказалась жертвой обмана. Спасибо ей. Она восстановила справедливость, – Ирина Петровна печально вздохнула. – Такой груз упал с души. Ах, если бы я не отдала Коле тогда сервиз, может, наша жизнь сложилась бы по-другому?

– Что ты говоришь, мама. Тогда бы ни тебя, ни меня уже не было в живых. Давайте уже развернём подарок. Матис старался, – Кристина юлой крутилась вокруг стола.

Ирина Петровна открыла коробку и ахнула:

– Тот самый сервиз!

– Это не мой подарок, – Матис подскочил как ужаленный. – Коробки, видимо, перепутали!

– Это Колин подарок, я уверена. Те же трещинки и потёртости. Но чашек шесть. А одну я тогда разбила, – все напряжённо следили за тем, как Ирина Петровна вытаскивала чашки одну за одной, внимательно изучала. – Одна чашка совершенно новая, но искусственно состарена. Кстати, это не такой уж дорогой сервиз, – она присела, ноги её дрожали. – Удивительная особенность изделий династии Мин в том, что они почти прозрачные, с голубоватым свечением. Под глазурь добавляли кобальт, имеющий синий цвет. Их секрет тончайшего фарфора не раскрыт до сих пор. А эти чашки из севрского фарфора середины девятнадцатого века. Видите, вот синее фигурное клеймо. Это, конечно, раритет, но его стоимость не будет превышать и пятидесяти тысяч рублей за чашку. Видимо, охотники за старинным антиквариатом плохо изучали историю фарфора. Этот сервиз не стоит того, чтобы за него убивали. Если бы я уже тогда разбиралась, Коля возможно был бы жив.

– Значит, Лиля нашла украденный сервиз. Даже мне она этого не сказала. Когда судьба предоставила ей возможность, она сервиз подменила. Вернула то, что должно было принадлежать вашей семье. Думаю, теперь Лиля закрыла перед вами все долги как в прошлом, так и в настоящем, – подвела итог Алиса. – Осталось выяснить, кто подложил записку в чашку Кристины?

Все недоумённо переглядывались, молчали. Тогда Алиса открыла навесной шкафчик. Среди вороха аптечных принадлежностей достала толстую тетрадь в потёртом переплёте. Бросила на стол. Из тетрадки выскочил маленький клочок оборванной бумаги.

Баба Рая взяла листочек, надела очки. Прочла: «Береги то, что имеешь сейчас, завтра может быть поздно!»

– Так вот где моя писулька, – всплеснула она руками. – А что? Я собираю афоризмы и записываю их в тетрадь. Тут услышала по телевизору красивую фразу, записала на листочке, да забыла потом, куда положила. А вы чего так переполошились-то, а?

Кристина подскочила к бабушке, крепко обняла за плечи, поцеловала в макушку.

– Твоя записка подтолкнула к целому расследованию. Даже не представляю, как бы я без этого теперь жила!

– Ох, бяка полосатая! – Алиса испуганно прикрыла рот рукой. Она никак не могла избавиться от въедливого словечка. – А я голову сломала, что за шпион тут завёлся?

– Да что ты всё время повторяешь? – взорвалась вдруг Кристина. – Что это означает?

– Так жизнь нам всё время подбрасывает разные бяки. Нам кажутся они то чёрными, то белыми, – Алиса скорчила невинную гримасу.

– А на самом деле?

– Смотря под каким углом смотреть!

Все дружно расхохотались.

Арина Ивка.

Ошибка Резидентова

– Они все спят и видят меня в гробу и белых тапочках! Свиньи неблагодарные! – Резидентов потряс увесистым кулаком правой руки. На левой руке полоской лейкопластыря была зафиксирована игла с прозрачной трубочкой. Трубочка тянулась вверх к внушительному стеклянному флакону на штативе капельницы.

Тим не любил всего этого медицинского, колючего. Поэтому старался не смотреть на пришпиленную руку.

– Вы кого-то подозреваете?

– Я всех подозреваю! Из этих нахлебников меня каждый мог травануть. Все знают о моей аллергии.

– Конкретные имена можете назвать?

– Конечно, назову! А ты проверь как следует. Вычисли эту гадину подколодезную! Это ж рядом со мной оборотень такой опасный! Конь третейский! – пострадавший, видимо, утомился кричать, продолжил тише. – Найди! Я в долгу не останусь.

Тима подмывало спросить, кого первым искать: гадину, оборотня или коня неизвестной породы, но под тяжёлым взглядом мужчины не рискнул шутить. Даже улыбку погасил. Не позволил.

Человека недавно откачали от анафилактического шока. В такой ситуации любой может перепутать троянского с третейским. А подколодная и подколодезная почти однофамилицы.

К пострадавшему Тима направил полковник Алёхин. Позвонил в начале двенадцатого.

– Усов, двигай в Склиф. Приятель мой попал в токсикологическую реанимацию. Прямо с банкета увезли.

– Так в реанимацию не пустят, – Тим сделал слабую попытку отложить поездку до утра.

– Откачали уже. Перевели в отделение. Он уверен, что убить хотели. Бизнес у него серьёзный. Проверь всё тщательно.

Тим вздохнул, он терпеть не мог работать с подобными фигурантами. Такие «поднявшиеся» начинают смотреть на других людей в лучшем случае со снисходительной жалостью, а в худшем, и чаще, с презрением.

Худой, высокий врач в зелёном костюмчике-пижамке обрисовал ситуацию.

– У пациента произошла реакция на аллерген. Хорошо, что ему оказали грамотную первую помощь. И неотложка быстро домчалась, а не в пробках застряла. Повезло.

– А на что такая реакция?

– У мужчины сильная аллергия на продукты пчеловодства. Со слов жены и с его слов.

– На мёд?

– Может мёд, может, ещё что-то. У экспертов уточняйте.

Врач устало потёр глаза и попросил:

– Вы с ним покороче, если можно. Ему бы поспать.

Тим кивнул.

«Мне бы тоже».

В просторной палате, где лежал пострадавший, был приятный полумрак.

Круглолицый темноволосый мужчина лет пятидесяти на приветствие Тима не ответил. Спросил сердито:

– Колька прислал?

Пока Тим соображал и соотносил Кольку с полковником Алёхиным, пострадавший продолжил:

– Ну, Колян мужик серьёзный. Чмошника, абы какого, не направит. Бери стул. Садись ближе.

«Хочется начать кланяться и услужливо залепетать: слушаюсь, ваше высокородие. Не извольте беспокоиться, я и пешком постою! Хотя вроде купцов вашим степенством называли? Бизнесмен – это же купец?»

Тим придвинул стул и достал блокнот.

Утром Тим поехал опрашивать участников новогоднего банкета по списку Резидентова. Напарник Олег отправился в ресторан: осматривать место происшествия и беседовать с персоналом.

Партнёр. Матвей Сергеевич Хромов.

Невысокий подвижный мужчина, лет около пятидесяти. Седой «ёжик». Правильные черты лица. Серые умные глаза. Нервные тонкие пальцы. Смотрит настороженно.

В кабинете большой письменный стол с двумя компьютерными экранами. Тёмно-коричневый, шоколадный кожаный диван. Рядом маленький круглый столик.

Хромов предложил:

– Чай? Кофе?

Тим отказался.

– Матвей Сергеевич, вы знали про аллергию Резидентова?

– Конечно. Ещё со студенчества. Когда мы с Иваном в общаге жили, мне матушка мёд иногда присылала. Ох и мёд был, я вам скажу! Больше никогда такого не пробовал.

Собеседник закатил глаза и даже причмокнул.

– Ванька от одного запаха чихать и чесаться начинал. Так это от мёда Ивану плохо стало? Но откуда? Вроде не было на столе.

– Вот и я думаю. Откуда?

Хромов нахмурился.

– Вы меня подозреваете?

«Музыкальные» пальцы сжались в кулаки.

– Не надо на меня такое вешать! Ванька, конечно, баран редкостный. Упёртый. Иногда перебарщивает. Но он мой друг.

– Матвей Сергеевич, вы не нервничайте. Я всех подозреваю. Работа у меня такая. Проблемы на фирме были?

– В наше время бизнес без проблем не бывает, молодой человек. То одно, то другое, – уклончиво ответил Хромов.

– А разногласия с Резидентовым? Часто спорили?

– Мы с Иваном постоянно спорим. Но это только на пользу делу. Слышали такое: в споре рождается истина!

«Но иногда умирает здравый смысл», – подумал Тим.

– Если бы Резидентов погиб, бизнес кому достался?

Тиму показалось, что Хромов облегчённо выдохнул.

– Жене и дочери, конечно.

– Расскажите, пожалуйста, о вчерашнем вечере, с того момента, как основная часть сотрудников ушла. Кто остался?

Хромов задумался.

– Жена Ивана – Елена. Дочь его – Лиза. Из бухгалтерии: главбух Римма Семёновна и Лиля. Главный инженер Артём Алексеевич Комаров. Ещё начальник охраны Андрей Трунов, кто-то из программистов, кажется, Славик, и я.

Тим погрустнел.

«Многовато».

– Что происходило? Может ссоры или конфликты?

– Ваньке же выпендриться надо. Он любит всякие эффекты. Появился в костюме Деда Мороза с мешком. Коробочки и конверты стал раздавать.

Хромов поморщился.

– Но подарки эти его… Не все им обрадовались.

– Подаркам не обрадовались?

– Да он ведь скорее подколоть хотел, чем обрадовать. Мне, например, набор французских блёсен Mepps преподнёс.

– О! Знаю. Классные блёсны! А вы не любите рыбалку?

Хромов отвёл глаза. Кашлянул.

– Рыбалку я люблю. Но сейчас у меня жена на пятом месяце. Сложная беременность. Я стараюсь больше времени с ней проводить.

И сердито добавил:

– Иван меня даже «подкаблучником» стал называть. Моя Катюша ему не нравится. У нас детей с первой женой не было. А с Катей шанс появился.

– Остальным тоже подарки не понравились?

– Судя по реакциям – нет.

– Всем?

Хромов хмыкнул.

– Те, кто конверты с денежками получили, были довольны. А вот коробки восторг точно ни у кого не вызвали.

– А кто получил коробки? Помните?

– Конечно. Их всего четыре было. Жене, дочери, мне и Лиле.

– Лиля из бухгалтерии?

– Да, работает в бухгалтерии, – Хромов кашлянул, – Думаю, вы всё равно узнаете. Лиля – любовница Ивана.

Тим приподнял брови.

– А…

– Да. Лена знает. Все знают.

Помолчав, добавил.

– Но Резидентовы разводиться не станут.

– Почему вы в этом уверены?

– Понимаете, Лена… Она как бы третий совладелец нашего бизнеса. Иван на неё очень много активов записал. Сейчас всё отлажено. Шестерёночки крутятся, денежки капают. Зачем работающий механизм на части разбирать? Невыгодно.

Вздохнув, Хромов продолжил.

– Зря Иван жену подарком обидел!

– А что за подарок?

– Я не знаю. Видел, как Лена заглянула в коробку. Открыточку прочитала и сразу вся красная стала. Видно, что разозлилась сильно. Иван Лену зацепил! Да и не только её. Всех знатно потроллил, как молодёжь говорит.

– Можно поподробнее? Дочери Резидентов что подарил?

– Лизе? Да тоже, похоже, подколол. Она деньги у отца на новое дело просила. Модельное агентство хочет открыть. Лизочка очень деятельная. Но неопытная. Иван дарил ей в прошлом году салон красоты. А Лиза меньше чем за полгода обанкротилась. Я Ивану сказал, что её подучить надо, может, толк и будет. Но он злится. Говорит: «Бабам не место в бизнесе. Денег ей больше не дам!»

– И что он дочери подарил?

– Не знаю, – помотал головой Хромов. – Только слёзки у девочки так и закапали.

– А Лиля как отреагировала? Видели?

Хромов улыбнулся.

– Это все видели. И даже слышали. Лиля коробку открыла. Уставилась внутрь. И как заорёт: «Офигеть!» Не сдержалась. Потом поняла, что все на неё смотрят. Заулыбалась так, кривенько. И сникла. Но что там было, я не знаю.

Тим продолжил:

– Вы сказали, что разводиться и делить бизнес супругам невыгодно. А если не делить? Елена ведь наследница?

Хромов согласился.

– Это конечно. Но! Если бы она что задумала, то не суетилась. Иван может тогда и скорую не дождался.

– Подробнее, пожалуйста.

– Когда с Иваном приступ случился, оставались только Лена, дочь Лиза, Лиля и я. Мы с Иваном сидели рядом. Лена с дочерью на другом конце стола. Лиля в сторонке по телефону разговаривала. Я чай пил. Иван вино.

– Что-нибудь ели? – спросил Тим.

– Я нет. А Иван сыром закусывал. И вдруг начал потихоньку подкашливать. Ну знаете, так, когда в горле першит. Потом чихнул несколько раз. И глаза стал тереть, а веки у него покраснели и припухли. Я понял: что-то не то с ним. Лена тоже заметила. Мне приказала, чтоб неотложку вызывал. Лизе велела бегом аптечку из машины принести. Лиля рядом металась напуганная. Елена на неё цыкнула и сказала, чтоб помогла снять с Ивана пиджак и галстук.

– А потом?

– Ивана уложили. Лена командовала, чтоб ноги выше головы были. Лиля всё про валидол причитала. Но Лена активированный уголь заставила мужа проглотить. Сразу несколько таблеток. И какое-то противоаллергическое средство из аптечки.

Хромов помолчал и твёрдо подытожил.

– Лена – молодец! Она Ваньку спасла!

Тим спросил:

– У вас есть предположения, как аллерген попал к Резидентову?

Хромов задумчиво смотрел на свои руки, сжимал-разжимал тонкие пальцы.

– У Ивана в последнее время с близкими отношения натянутые были. Ещё и подарками против себя настроил. На эмоциях любой мог с ним поорать, поругаться. Но чтоб убить? – пожал плечами. – Сомневаюсь. Хотя в чужую душу не заглянешь. Вы следствие – вам и разбираться.

Любовница. Лилия Александровна Купряхина.

В светлой гостиной, куда Лиля пригласила пройти, одну стену полностью закрывал стеллаж с лёгкими стеклянными дверцами.

На полках – фарфоровые фигурки птичек. Разнообразных размеров и расцветок.

Попугайчики, лебеди, голуби. Журавли и аисты, гуси и утки, куры и петухи. Семейки пингвинов. Павлины с пёстрыми хвостами. Экзотические колибри и киви. Названия некоторых птиц Тим не знал.

– Какая интересная коллекция!

Девушка улыбнулась и спросила.

– Хотите чай или кофе?

– Если можно, кофе, пожалуйста.

Лиля предложила перейти на кухню.

Кухня тоже была светлой и просторной. Как и вся квартира в этой современной высотке.

Тим наблюдал за Лилей, пока та готовила кофе. Красивая девушка. Стройная, длинноногая. Длинные пшеничные с золотистым отливом волосы. Черты лица как выточенные.

– Лилия Александровна, расскажите, пожалуйста, как и где вы познакомились с Резидентовым?

Девушка поставила на стол две чашечки. Села напротив.

Глянула пристально большими зелёными глазами.

– Вы меня подозреваете? Зря. Мне совсем невыгодна смерть Вани.

Добавила.

– Я его очень люблю.

Тим кивнул.

– Так как вы познакомились?

– Как в кино. Пришла на работу устраиваться по объявлению. Столкнулась с ним в коридоре.

– Вы в бухгалтерии работаете?

– Да. Я университет закончила. У меня красный диплом, между прочим.

Тим похвалил кофе и продолжил.

– Лилия Александровна, может, вы заметили вчера что-то необычное. Любая мелочь. Или подозреваете кого-нибудь?

Девушка покачала головой и вздохнула.

– Что касается подозрений. Я думала над этим. Понимаете, убивать Ваню вроде и не нужно никому. На нём всё держится. Но…

Тим терпеливо ждал.

Лиля решилась.

– Нищим никто не останется, если Вани не станет. Он всех хорошо обеспечил. Да и бизнес без него не развалится.

– Лично вы кого-то подозреваете?

Лиля неожиданно тихо сказала:

– Я всех подозреваю!

Тим удивлённо вскинул брови.

– Если подумать. Хромов, партнёр, вполне может продолжить дело и без Вани. Или новое начать. Финансы, клиентская база, налаженные связи. Всё есть. У него, конечно, не такой авторитет, как у Ивана, но опыт огромный.

– Они конфликтовали в последнее время?

– Ване не нравилась новая жена Хромова. Он над ней как-то подшутил. Все привыкли уже к его шуткам. Не обижаются. А эта Катя так его отбрила! При всех. Ваня даже растерялся.

Чуть заметная улыбка скользнула по лицу девушки.

– Или жена Елена. Ваня её называет Распремудропрекрасная! Она ведь без него не пропадёт. Недвижимость. Автомобили. Счета. А сколько у неё бриллиантов! Просто помешана на них! И долю в налаженном бизнесе имеет.

Тим внимательно слушал.

– Если, конечно, дочурка свои предпринимательские способности к этому бизнесу не приложит.

– Вы про Лизу? – уточнил Тим.

– Про неё! Возомнила себя бизнес-вуменшей. Выклянчила у отца салон красоты и за несколько месяцев умудрилась в трубу вылететь! Это ж какой талант! Её засылать к конкурентам надо для подрывной деятельности.

– А вы?

– Что я?

– Вас же Иван тоже обеспечил.

Лиля расхохоталась.

– Вы называете обеспеченностью двухкомнатную квартиру и иномарку?

Смех у девушки был звонкий, переливчатый. Приятный смех.

– В отличие от остальных, я люблю Ваню. И хочу, чтоб наши отношения продолжались.

– Резидентов близким подарки новогодние сделал. Что вы можете про это сказать?

Лиля скривилась.

– Сделал. Видимо, пошутил так. Не очень удачно.

– То есть подарки были плохие?

– Не видела, чтоб кто-то обрадовался.

– А что это были за подарки?

– Хромову какие-то поплавки. Как я поняла для рыбалки. Он сильно разозлился. У него жена беременная, и у неё проблемы со здоровьем. Какая рыбалка?

– А подарки у остальных видели?

– Нет. Только реакцию. Елена как свёкла побагровела! А Лизка разревелась.

– А вы? Вроде ругнулись даже.

Лиля не смутилась.

– Посмотрела бы я на вас, если обещают одно, а дарят фигню!

– А можно глянуть?

Лиля принесла большую красную коробку. На крышке в уголке буква «Л».

Тим извлёк из подарочной коробки ещё одну со странной композицией. На массивной малахитовой подставке кусок угля. Обычного чёрного угля. На скомканной открыточке Тим прочитал: «Уголь и бриллиант – братья!»

– Нормально – любимой женщине такое дарить?

– Вы что-то конкретное ждали?

– Я просила цапельку. Из мейсенского фарфора. Ваня обещал. А сам… Ну вот на фига мне этот уголь!

Жена. Елена Викторовна Резидентова.

Дом Резидентовых в коттеджном посёлке, недалеко от столицы, показался Тиму скучноватым. Вытянутый двухэтажный прямоугольник с рядом окон. Никаких колонн, башен и завитушек, как у соседей. Серый камень с деревянными коричневыми вставками. Строгая геометрия скандинавского стиля.

В гостиной тоже преобладали сдержанные серо-коричневые тона. Лишь хозяйка, в домашнем велюровом костюме, выделялась ярким бирюзовым пятном.

Невысокая, полная, ухоженная брюнетка. Вишнёвая помада. Такого же цвета маникюр. На правой руке два перстня с большими бриллиантами. На левой ещё один – крупнее и ярче. Чёрные неприветливые глаза.

Кофе или чай не предложила.

– Елена Викторовна, расскажите, пожалуйста, про вчерашний вечер.

Женщина, словно нехотя, ответила:

– Всё как всегда. Резидентов гарцевал и выделывался. Когда основная часть гостей и сотрудников разошлась, он ещё не натешился. Подарками «осчастливил». А потом довольный, что всем подгадил, сидел, наблюдал. Мы с дочкой на другом конце стола были. Услышала, как Резидентов кашлять и чихать начал.

– И сразу поняли, в чём дело?

– Конечно. Смотрю, он глаза трёт и сипит. Проходила это уже. Тридцать лет в браке с аллергиком. Я во всех аптечках и дома, и в машинах держу уголь активированный и антигистаминные.

– Хромов восхищался, как вы мгновенно сориентировались.

Елена скривила губы.

– Это я по привычке. Отвыкать надо. Есть кому за ним приглядывать.

– Вы Лилию Александровну имеете в виду?

– Кого? – женщина фыркнула, – Александровну? А мы-то её Лилькой-птичницей называем. Надо же, Александровна!

Тим хотел что-то спросить, но Елена перебила.

– Знаю прекрасно, что всех вас, мужиков, на молодое мясо тянет. Физиология. Но можно же это как-то не на виду вытворять. Мне по барабану! Мы давно чужие. Но ведь сам себя идиотом и старым козлом выставляет!

– Елена Викторовна, а почему вы не разведётесь?

Женщина обожгла угольками глаз.

– Я хотела. Но умные люди всё посчитали и объяснили, что развод мне невыгоден. А Ваньке выгоден. Ну и зачем я ему такой подарок буду делать?

– Про подарки, кстати! Не могли бы вы поподробнее рассказать?

– Этот… Эта… зараза всем настроение испортил. Матвею мормышки для рыбалки додумался подарить!

– Блёсны, – поправил Тим.

– Да без разницы! Знает, что у того жена тяжело носит. Матвей от неё отойти боится. Ну ладно партнёр! А дочь единственную зачем расстраивать?

– А что он подарил дочери?

– Не знаю и знать не хочу, но та разревелась. До слёз довёл ребёнка!

Женщина шумно выдохнула и продолжила с ехидным смешком.

– Даже своей птичнице какую-то дрянь подсунул! У неё аж морда перевернулась, когда в коробку заглянула. И громко так заорала: «Офигеть!» Не иначе, вместо очередной птички Ванька ей свинью преподнёс!

– А вам что муж подарил?

Лицо собеседницы покраснело.

– Не хочу говорить! И ведь гад такой, подходил, подмаргивал: «Подарок тебе, Ленусик, понравится!»

– Вы что-то определённое ждали?

– Он знает. Я бриллианты люблю. И всегда мне их дарит. Традицию соблюдает.

– А в этот раз?

Елена совсем побагровела.

«Как бы ей плохо ни стало!» – забеспокоился Тим.

Женщина молчала.

– Елена Викторовна, это может быть важно для следствия. Если не хотите говорить, то разрешите мне посмотреть.

– Я коробку в ресторане оставила.

«Придётся искать».

– Всё же прошу вас рассказать о содержимом.

Женщина ещё немного поборолась с эмоциями и со злостью выдавила:

– Абонемент в фитнес-клуб на программу для похудения и книгу «Домоводство».

Дочь. Елизавета Ивановна Резидентова.

В гостиной огромная телевизионная панель. Уютный диван с набросанными подушечками и большим пледом. Несколько кресел вокруг столика, заваленного журналами. Ваза с фруктами, коробка конфет, пакеты с чипсами.

Дочь бизнесмена была точной копией матери. С поправкой на возраст. Яркая черноглазая брюнетка. Полновата. Что вроде и не портило молодую женщину, но как бы обволакивало, приглушало красоту.

– Елизавета Ивановна, расскажите, пожалуйста, про вчерашний вечер. С того момента, когда основной народ разошёлся. Было необычное что-нибудь?

Девушка пожала плечами.

– Вроде ничего.

Отвечала нехотя.

– А как вы считаете, кому выгодна смерть Ивана Михайловича?

– Не знаю. Может, любовница ему что-то подсунула.

– Лиля? Зачем ей это? – искренне удивился Тим.

– Отец последнее время очень раздражённый был. Всех шпынял. Ей, наверняка, больше всех доставалось. Зачем молодой и красивой такое терпеть? Квартиру и машину она с него поимела. Дальше можно и помоложе или, наоборот, постарее, но поспокойнее папика подыскать. А то и замуж выскочить за богатенького. Статус сменить.

– А у вас какие отношения были с отцом?

Лиза раздражённо тряхнула головой.

– Как у всех отцов и детей. Родители навязывают своё. Они же лучше знают, как жить! Классика.

– У вас ведь были разногласия из-за проблем с салоном, который вам подарил отец?

На глазах у девушки мгновенно навернулись слёзы.

– Это с каждым может случиться. И у него сложности не раз были. Это же бизнес! Риски. Конкуренты. Но зато я опыт бесценный получила.

«И цена у этого бесценного опыта, наверное, шестизначная».

– Отец считает, что бизнес не для женщин. А я уверена, что у меня получится. Показывала ему бизнес-план и расчёты. А он упёрся: «Денег не дам! Лучше о замужестве подумай! На Новый год получишь то, что тебе действительно нужно!»

– И что вы получили?

По щеке девушки скатилась слеза. Потом вторая. Она вскочила и выбежала из гостиной.

Вернулась с упаковкой бумажных салфеток.

– Извините, – повторила она. – Не обращайте внимания. У меня с детства слезы близко. Ничего не могу с этим поделать.

Тим спросил:

– Вас подарок отца так расстроил?

– Да. Не хочу говорить об этом.

– Хорошо. Тогда просто разрешите посмотреть.

– Я коробку там бросила. Толком и не разглядывала. Какая-то ерунда. Но записка обидная была. Шутка про мою фигуру.

– Дословно не запомнили?

– Нет. Но очень обидно. Отец это умеет.

Тим набрал Олега.

– Как у тебя?

– Есть вероятность, что мёд попал Резидентову случайно. На столе была сырная тарелка. А к ней в этом ресторане обязательно подают мёд. Ставят розетку в центр. Два официанта видели, как Резидентов переставил сырную тарелку поближе, а розетку с мёдом, когда убирал, уронил на скатерть. Может на некоторые кусочки сыра мёд и попал.

– Но точно мы это не знаем?

– Не знаем, – вздохнул Олег.

Тима не покидало ощущение, что он упустил что-то. Не докрутил. И тут позвонили из больницы. У Резидентова произошёл рецидив.

Знакомый врач сокрушённо развёл руками.

– Возможны повторные реакции, даже после очистки организма. Редко. Но случаются.

И, понизив голос, продолжил:

– Но я склонен думать, что пациент получил провоцирующий аллерген ещё раз. Очень уж бурная реакция. Состояние крайне тяжёлое. Он в коме.

Тим проверил записи в журнале посещений.

Хромов, жена, дочь, любовница.

«Знакомые все лица!»

Из палаты, где раньше лежал бизнесмен, вышел хмурый эксперт-криминалист Яшин.

Буркнул:

– Перга.

– Что? – переспросил Тим.

– Перга – цветочная пыльца, обработанная пчёлами. Почти везде. В салате. В компоте. На фруктах щедро насыпана. Вот такой подарочек!

Тим бросился к выходу, набирая на ходу напарника.

– Олег, ты в ресторане находил подарочные коробки?

– Да. Две.

– Что в них?

– В одной абонемент в фитнес-центр на программу «Долой жир!» Зашибись – маркетинговый ход! И книга «Домоводство». Прикинь, у моей бабушки такая же была!

– А во второй?

– Вторая коробка пустая. Только открыточка. Что-то про птичек. Сейчас.

Олег торжественно прочитал.

– Длинноногая птичка для моей стройной птички!

– А на коробках есть надписи? Пометки?

– Да. На обеих крышках буквы «Л».

– А кто занимался покупкой подарков и упаковкой? Не сам же Резидентов. Ты выяснял?

– Да. Его секретарша. И подарки она в коробки упаковывала. И пометки ставила. Она мне список дала.

– А ты список смотрел? Зачитай!

Олег прочитал.

Тим вздохнул.

– Вот оно…

– Что? – спросил Олег, но Тим не успел ответить.

Раздался сигнал параллельного вызова.

– Подожди! Вторая линия.

Из больницы сообщили, что Резидентов, не приходя в сознание, скончался.

Тим оглядел собравшихся.

Елена в чёрном брючном костюме. Массивные перстни на пухлых пальцах. Скорби или печали на её немолодом, но всё ещё красивом лице не было. Во взгляде раздражение.

Дочь тоже в чёрном. Платье собралось складками на животе. Девушка периодически машинально проводила рукой по ним, пытаясь разгладить.

Тим вновь удивился сходству этих женщин.

У двери скромно жалась Лиля. Строгое чёрное платье на её фигурке сидело безукоризненно. Светлые волосы аккуратно уложены и перехвачены чёрной лентой. Взгляд растерянный и даже испуганный.

Поникший и задумчивый Хромов сидел в стороне от всех.

Тим сказал:

– Примите соболезнования.

Вдова и дочь безмолвствовали. Лиля прерывисто вздохнула. Хромов кашлянул и сдавленно произнёс:

– Жаль Ваню. Видишь, как повернулось. Повторная реакция. Не повезло ему с этой аллергией.

Тим подтвердил.

– Не повезло. И с аллергией. И с тем, кто ему эту реакцию устроил, не повезло.

– Что вы несёте? – возмутилась Елена. – Это же какая-то случайность!

– Врач сказал, что организм может повторную реакцию выдать! Даже без аллергена, – раздражённо добавила Лиза.

Тим кивнул.

– Может. Но в нашем случае был аллерген.

– Опять мёд? – удивился Хромов.

– Не мёд. Перга.

Лиля тоненько охнула и испуганно прикрыла ладонью рот.

– Перга? – задумчиво протянула Елена. – Это пыльца, что ли? И как она к Ивану попала?

Тим не стал тянуть театральную паузу. Ему хотелось побыстрее закончить с этим неприятным делом.

– Елизавета Ивановна Резидентова, вы задержаны по обвинению в причинении тяжкого вреда здоровью вашему отцу, повлёкшего смерть.

– Вы что себе позволяете? – лицо Елены наливалось болезненной краснотой.

– У вас есть доказательства для таких обвинений? – возмутился Хромов.

Лиля застыла с открытым ртом.

Лиза сидела, неестественно выпрямив спину. Руки судорожно разглаживали складки платья. А по щекам покатились ручейки слёз.

– Неправда!

Олег шагнул к девушке.

– Пройдёмте.

Елена метнулась наперерез.

– Нет, не пройдёмте! Матвей, звони Симкину. Без адвоката не имеете права!

Тим не стал спорить.

– Хорошо. Если вы настаиваете. Подождём адвоката.

– Какие у вас доказательства? Я мать! Я должна знать!

Хромов забубнил в трубку. Потом сообщил:

– Адвокат сейчас будет.

И обратился к Лизе:

– Лизочка, девочка, успокойся. Это какая-то ошибка. Осип Леонидович просил, чтобы ты ни на какие вопросы до его приезда не отвечала!

Елена села рядом с дочерью. Гладила по голове, как маленькую, и что-то нашёптывала.

Хромов решился нарушить затянувшуюся тишину.

– Господин следователь, может, вы просветите нас, на чём основано такое страшное обвинение?

Тим согласился.

– Даже если допустить, что в первый раз с опрокинутой розетки несколько капель мёда случайно попали на сыр, то во второй раз Резидентову в больнице почти во все продукты подсыпали пергу. Это установила экспертиза. На случайность уже списать нельзя.

– И на этой пыльце ваша экспертиза нашла Лизины отпечатки? – ехидно спросила Елена.

– Уверен, что мы найдём следы перги в машине, квартире или на одежде Елизаветы.

Вдова подскочила.

– То есть вы ещё ничего не нашли, а уже арестовываете Лизочку? С чего вы вообще решили, что дочь что-то подсыпала отцу родному?

Тим вытащил из папки листок и прочитал.

– Абонемент в фитнес-центр «Экстралюкс» на программу «Долой жир!» Книга «Домоводство». Набор блёсен Meeps. Сувенир «Уголь и бриллиант – братья». Статуэтка из фарфора Meissen «Цапля», белая, Германия.

Лиля ахнула.

– Цапля! Где она?

– Думаю, птичка у Лизы. Секретарша Резидентова купила, упаковала и подписала. Как босс диктовал. Матвей – «М». Лена – «Л». Лиза – «Л» и Лиля – «Л». Резидентов совершил роковую ошибку. Не проверил содержимое коробок, перед тем как их вручать. И все, кроме Матвея Хромова, получили чужие подарки.

Тим не успел договорить.

Лиля бросилась к Лизе и заорала:

– Где моя цапля? Отдавай сейчас же!

Лиза медленно поднялась. И закричала в ответ хриплым севшим голосом:

– Хрен тебе, а не цаплю! Размечталась! Мне папочка пол-лимона на дело дать жмотился, а тебе, подстилке понаехавшей, таких дорогих птичек дарил!

Разъярённые дамы уже готовились вцепиться друг в друга.

Хромов и Елена, совершенно ошарашенные, смотрели на безобразную перепалку.

Олег не выдержал. Гаркнул.

– Цыц! Сейчас в обезьянник обеих отправлю!

Девицы затихли. Расползлись по углам.

Хромов робко спросил Тима.

– Простите, я всё же не понял. Какая-то цапля, птички, перепутанные подарки…

Тим вздохнул.

– Птичка, предназначенная Лиле, по ошибке попала к Лизе. Статуэтка мейсенского фарфора. Редкий экземпляр, созданный вручную скульптором старинного саксонского бренда Паулем Вальтером в 1932 году. Стоимость – два с половиной миллиона рублей.

Хромов растерянно моргал. А вдова медленно осела и закрыла лицо руками.

Тим продолжил:

– Лиза увидела сертификат с чеком, прочитала открытку и поняла, что подарок предназначен не ей. Отец заставит вернуть. Но ведь так нужны деньги на новое дело! И Лиза нашла способ решить эту проблему.

– Ошибка Резидентова, – побелевшими губами прошептал Хромов.

Екатерина Пешкова.

Отель для художников

«Запах падали преследовал её до тех пор, пока она не разомкнула свои тяжёлые веки». Поморщилась. Перечитала и тут же удалила. Что за чушь лезет в голову. Казалось, что вот—вот это то, что надо. Но как только предложение было готово, Елена его тут же стирала, настырно печатая новое. Знала же, что не понравится, но печатала вновь и вновь.

Все из—за него. Уже три недели как пропал. Попросту сбежал. Искать жениха, который сбежал от невесты – это какой—то водевиль. Но смеяться не хочется. На третий день позвонила. Телефон вне зоны. А что она ждала? Ни отец, Леонид Данилович, ни друг ничего не знают. Или покрывают? Мысли бегали как шальные, мешая работать.

Телефон разорвал тишину.

– Хочу предложить тебе провести творческие каникулы в милейшем отеле, – без реверансов приступила к разговору редактор. Ни здрасьте, ни как дела.

Что—то новенькое. Перечитала исправленный абзац и отвернулась, чтобы не расстраиваться.

Редактор ещё ни разу не предложила отдохнуть ей вот так, когда работа не двигалась, сроки летели, недовольство росло.

– Тебе нужен отдых, – голос Тамары Абрамовны стал заискивающим, – новые впечатления?

Стало смешно. Елена представила, как та вытянула шею, растянула губы в плебейской улыбке.

– Чем же я заслужила такое внимание. Что—то не припомню, чтобы вы, Тамара Абрамовна, так за меня волновались.

– Я же по—человечески.

– Аа—а… Если по—человечески, то понятно. – Елена улыбнулась, представила, как та обиженно надула губы. На круглом лице это выглядело комично.

– Не надо ёрничать.

А ведь она что—то не договаривает. Вон как играет. С чего бы это?

– Не имею такой привычки.

– Не хочешь ехать? Так и скажи.

– Почему не хочу. Хочу. Только это как—то неожиданно.

– Что же тут неожиданного. Я же всё понимаю. Такое пережить. – Тамара Абрамовна глубоко вздохнула и наконец заговорила без виляния. – Слухи доползли и до редактора.

Сердце защемило тут же. Захотелось бросить трубку. Шмыгнула носом.

– Ты там не раскисай, и такой случай представляется. Постарайся не упустить.

– Какой такой случай? Вы уж договаривайте, дорогая Тамара Абрамовна. Что за случай такой вы мне предлагаете? – С той стороны послышались шорохи, движение то ли кресла, то ли стула. В кабинете был кто—то ещё. – Договаривайте, дорогая Тамара Абрамовна. – Вновь шуршание.

– У нас спонсор появился. – Пауза, шум. – Предлагает путёвку для наших авторов. Я про тебя и подумала.

– Прямо так обо мне и подумали?

– Ну конечно, я же понимаю, как тебе нелегко. Я бы тоже расклеилась на твоём месте, если бы… – Трагическая пауза. – Ни о чём думать не смогла бы и себя жалела бы. И винила бы себя, – затараторила, в общем—то незлобная Тамара Абрамовна. И даже стало неловко за неё, что ей приходится сейчас под взглядом этого самого спонсора всучить ей путёвку в милейший отель.

– Кто этот спонсор?

Спонсор видимо махал руками, потому что опять суетливые звуки.

– Спонсор хочет остаться неизвестным. Больше ничего не спрашивай. Ничего не скажу, – голос стал твёрдым, деловым, таким, какой она и привыкла слышать.

Видимо, этот неизвестный имеет большое влияние, раз уж такой спектакль перед ней разыграли. Или… Это «или» не пришло в голову. Спорить и выяснять личность спонсора и спонсора ли не хотелось.

– Я подумаю.

– Вот и хорошо, вот и хорошо, – закудахтала редактор. – Я тебе на почту вышлю билеты и всё такое.

Отель стоял в тишине, далеко от городского и прочего шума. То, что нужно. Водитель выставил чемодан и уехал. Задерживаться здесь Елена не собиралась, а собиралась быстрее закончить работу и разобраться, наконец, в себе.

Думать о нём было невыносимо. Он всё оставил на потом. Это «потом» не пришло. Остался только его мягкий поцелуй. Лена пальцами дотронулась до губ. Они пылали. Чуть не взвыла. У неё будет время на раздумья. Всё потом…

Прошлась по тропинке. Пальцы скользили по пушистым макушкам гортензий.

– Рад, очень рад. – Навстречу вышел старичок. Подхватил чемодан и вошёл в прохладный холл.

Здесь всё дышало изяществом и манерностью. Вычурная старинная мебель заполнила просторный холл. Тяжёлые раскидистые кресла располагают к покою. Стены украшают картины. Всюду статуэтки, шкатулки и изящные вещицы. Над стойкой ресепшн из недр тяжёлой рамы смотрел старик с окладистой бородой. Елена подмигнула. О боже! Он ответил тем же. Отшатнулась. Старичок перехватил взгляд.

– Вижу, освоились. Так что ещё раз, добро пожаловать.

Номер был выше всяких похвал. Елена плюхнулась в мягкое кресло и тут же пожалела, что рядом нет Сандра. А ведь он сбежал, подлец. Однако слово «подлец» к Сандру никак не подходило, как ни старалась его к нему приклеить.

– Ты видел новенькую? – Пропел женский голос за окном.

– Хорошенькая.

– Что—то давно не было у нас пополнения, – ответил мужской бас.

Елена выглянула в окно. Никого нет.

Умылась прохладной водой, надела льняной костюм и вышла в сад. Под раскидистым деревом Елена присела за столик в плетёное кресло.

– Вы здесь первый раз?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Елена подскочила, расплескав чай. Резко повернулась к соседнему столику.

– Вы так неожиданно появились.

– Я вас здесь ни разу не видела.

За соседним столиком сидела долговязая девица с копной каштановых волос, выстриженных хаотично. Словно безумный парикмахер решил вдоволь порезвиться. Длинное платье с непозволительно высоким разрезом не прикрывало её стройные ноги, совсем наоборот, подчёркивало их белизну, длину и скульптурность.

– Действительно, я приехала первый раз. А вы?

– Вы ведь за впечатлениями приехали? – Девушка наклонилась в её сторону и уставилась бесцветными глазами с маленькой точкой в центре.

– В общем-то да, можно и так сказать.

– Надеюсь, платье у вас есть?

– Какое платье?

– Значит, нет, – пропела девица, – прескверно. Я зайду за вами позже. У нас есть всё для таких случаев.

Ни о каком таком платье никто и ничего ей не говорил. Ни о каких вечерах тоже. Она приехала работать, а не ходить ни на какие такие вечера. Вновь разозлилась на Сандра. Как было бы хорошо выйти с ним в общество. Подлец. Посмаковала и вновь отказалась от этого слова.

– Сегодня к нам приезжают гости.

Голос раздался совсем рядом. Что за шутки? Откуда эти голоса?

– Ты её пригласил?

– Я бы ни за что не позвал её сюда. И именно сейчас, когда…

Повертела головой. Девица с непозволительным разрезом на платье исчезла. Елена узнала голос.

– Сандр, – Елена нерешительно крикнула в сторону, откуда доносились голоса.

Бросилась за угол отеля. Ветер метал тени от деревьев по стриженому газону.

– Вы видели кого-нибудь сейчас? Вон там, – кивнула головой в сторону, где начинался сад.

– Что вы! Здесь никого нет! – Старичок сочувственно покачал головой.

Заказала бокал вина в номер и провела остаток вечера в глубоких размышлениях. Сандр не приспособлен к семейной жизни, и точка. Утешение было слабым, но за неимением большего приходится довольствоваться этим. Не приспособлен, не подлец, не может быть мужем.

Лёгкий стук в дверь отвлёк от неприятных мыслей. В проёме появилась голова ощипанной. Так назвала Елена девицу.

– Вам надо выбрать платье. Скоро приедут гости.

– Какие гости? Я никого не жду.

– Жду вас в конце коридора. Дверь направо, – вновь исчезла.

Длинный коридор из одного крыла в другой представлял собой мрачный тоннель с рукотворными фресками. Свет. Тусклый свет – вот что делало этот угрюмый коридор ещё более зловещим. Здесь всюду лежали, сидели, нежились люди среди райских цветов. Днём здесь светило солнце, лица были освещены и радостны. Сейчас же изображения перестали радоваться. Они перестали смотреть друг на друга, они следили за ней. Холодок пробежал по спине. Ускорила шаг. Елена больше не смотрела на стены с их жителями. Бросилась прочь. Где—то в конце коридора её ждёт ощипанная. Где же она? Направо или налево? Налево. Нет, направо. Рванула на себя ручку. Дверь не думала открываться. Может, налево? Нет же, направо. Дёрнула так, что дверь застонала, но не открылась. Дверная ручка в её руке ожила, опустилась, и прямо перед ней возникла ощипанная.

– Что с вами?

– Там темно. Мне стало не по себе.

– Вам нужен отдых, и сейчас мы этим займёмся. Вы приехали за вдохновением?

– Да, я приехала отвлечься.

– Пойдёмте выбирать платье.

Комната, куда они зашли, казалось, не имеет стен и границ. Длинные ряды с платьями, от которых рябило в глазах. Чтобы здесь что-то выбрать, надо провести по крайне мере недели две.

– Я не могу, я никуда не пойду. Мне ничего не нужно.

– На самом деле, всё значительно проще.

Ощипанная отступила на пару шагов, окинула профессиональным взглядом Елену и выдернула несколько платьев. Кольцо. Елена не могла отвести взгляд от кольца, что красовалось на указательном пальце. Только сейчас Елена решилась разглядеть свою новую знакомую. Прозрачные глаза блестели, на бледной коже лёгкий румянец, губы слегка припухли, как будто она только оторвалась от поцелуя. Не с Сандром ли? Укол ревности сделал то, что не мог сделать никто: ни редактор, ни старичок за стойкой ресепшен, ни голоса неизвестных постояльцев.

Если он здесь, то сегодня увидит её такой, какой никогда не видел. Елена прошла по рядам. Чёрное в пол платье с флёром и лёгким блеском. То, что надо. Ощипанная говорила что—то про бал. Бал – это, конечно, громко сказано. Костюмированная вечеринка будет точнее. Видимо, здесь такие вечера не редкость, раз имеется целая гардеробная с костюмами. Припомнила, что незнакомка называла своё имя, но она не запомнила.

– Лаура. Меня зовут Лаура. – Словно прочитала мысли, напомнила ощипанная.

– Я помню, – постарались оправдаться. И покраснела.

Чёрт бы тебя побрал с твоей проницательностью. И тут же в зеркале увидела улыбку. Настроение испортилось. Надо же быть такой дурой.

В костюмерную вошёл старик. Придерживая дверь, внёс поднос с двумя чашками чая. Тонкий аромат моментально распространился по комнате. Сразу захотелось пить.

– Выпейте. Это вас взбодрит.

Какой же вкусный. Ничего подобного в своей жизни Елена не пробовала. Здесь были травы с полей, голубые васильки, омытые росой, – здесь был ветер, такой свежий, что его хотелось ещё и ещё. Выпила всё. Последняя капля растворилась на языке. Настроение улучшилось.

– Нам пора.

Елена осторожно поставила на стол фарфоровую чашку.

В зеркале поймала своё отражение. Густая чёлка прикрывала один густо накрашенный глаз. Мотнула головой, словно норовистая лошадь. Волосы упали на место. Оказывается, ей идёт яркая помада. Надо было давно попробовать. Такой элегантной и уверенной Елена видела себя первый раз за её тридцатилетнюю с хвостиком жизнь.

Ночной ветер играючи шелестел листьями. В саду гуляли пары. Дамы благоухали духами, мужчины в смокингах вели неспешные беседы. В центре лужайки у пруда стоял рояль. Музыкант изощренно терзал клавиши, извлекая чудесную мелодию. Поодаль стояли мольберты с картинами, явно вызывая интерес у публики.

Этих людей Елена не видела ни днём, ни вечером. Когда они успели приехать? Бриллианты сверкали в свете луны, как магические камни. Кавалеры под стать своим дамам. Общество блистало пресыщением.

Официант с напитками на подносе учтиво задержался. Елена отказалась.

У самой воды стояла группа мужчин. Очертания их на фоне полной луны читались словно картонные силуэты. Сердце забилось, как ошпаренное. Один из силуэтов она знала особенно хорошо. Уже собралась ринуться к знакомой фигуре, как та отделилась от группы и быстрым шагом пошла прочь. Явно убегал. Не хватало ещё бежать и догонять его. Не хочет её видеть. И не надо. Зачем. Зачем тогда было затевать весь этот балаган с помолвкой. Неужели только для того, чтобы посмеяться над ней, над её доверчивостью. Эти люди. Кто они? И что она здесь делает?

– Может, бокал вина? – незнакомец протянул бокал.

– Может, – буркнула. Взяла бокал и сделала непозволительно большой глоток.

Терять было нечего. Эти люди скоро исчезнут из её жизни. Эх, Сандр, как мне тебя не хватает. Я тут стен боюсь, а ты убегаешь, подлец.

Резко повернулась к незнакомцу:

– Мне нужна ваша помощь.

Не ожидая ответа, схватила за рукав и потащила в отель. Холл. Старика за стойкой нет. Ничего удивительного. Отель пустовал.

– Тсс… Вы слышите?

– Там кто—то есть.

Голоса, приглушенные, доносились из комнаты, что располагалась сразу за стойкой ресепшн.

– Елена, это чайная комната.

– Там голоса. Они разговаривают.

Елена как можно тише потянула дверь на себя. Но комната. Сама комната представляла собой необычное зрелище. По размеру та была чуть больше каморки. С пола до потолка полки, разделённые на множество ячеек, заполнены баночками, пакетами, чайниками для заварки чая и великим множеством чашек. Все фарфоровые. На столе стоял чайник. Елена дотронулась. Горячий. Здесь недавно кто—то был. Приглушенные голоса слышались откуда—то из—за стены. Опять эти таинственные стены. Покрутилась на месте. Нет никакой двери.

– Бронислав Львович не любит, когда кто—то заходит в эту комнату.

– Кто это, Бронислав Львович?

– Вы должны его знать. Он встречал вас утром, когда вы приехали. Любитель чая. Всё время придумывает новые рецепты. Надо сказать, что преуспел в этом. Вы уже наверняка пробовали его творения.

– Я вас не за чаем сюда позвала.

Цепко схватила за рукав. Пройти одна по ночному коридору она сейчас ни за что бы не решилась. Серый полумрак, казалось, уходит за стены отеля. Стараясь не выпустить спутника и не наделать много шума, прошла туда, где совсем недавно испугалась. Цветы распускали свои лепестки, трава зеленела. Людей на фресках не было. Они исчезли. Не могли же они сойти со стен и мирно гулять в саду.

Не хватало воздуха, как ни старалась его вдохнуть. Крикнуть, заглушить ужас. Даже это не спасёт. Бросилась прочь.

Пробежала пустой коридор, холл. Спасительная прохлада. Сильные руки схватили её. Нет, только не это, только не сейчас. Она попалась. Она разгадала тайну. Ей не выбраться отсюда. Елена продолжала и продолжала колотить своими кулачками в того, кто продолжал её держать. Силы закончились, и она сдалась. Голова упала на грудь её спасителя или мучителя, ничто сейчас не имело значения. Сердце потихоньку успокоилась, стало покойно. Вдохнула свежесть ночи и запах. Она знала этот запах, родной, любимый, желанный. Подняла голову. Это был он, Сандр.

– Я тебе всё объясню.

Он продолжал прижимать её к себе и гладил, и гладил по голове, как маленькую. Так, в обнимку, не проронив ни слова, они дошли до поляны. Нашли уединённое место под раскидистым деревом.

Под полной луной гуляли гости. Они ничего не подозревают. Или знают…

Тут же появился официант. Но Сандр остановил его взглядом. Тот ретировался.

На том краю, рядом, где стояли картины, собралась большая часть гостей. Оживление было чрезвычайным. Ведущий выкрикивал цены. Вверх поднималась рука, и цена тут же менялась, пока ведущий не повторял её трижды. Это были торги. Картины, выставленные на мольбертах, уходили с молотка.

– Ты давно здесь?

– Смотря, что считать за давно. Если ты говоришь про время, что ты здесь, то да. Всё это время я был рядом.

– Подлец, – прошептала Елена.

– Согласен.

Его рука продолжала гладить её по голове.

– Тебе не идёт это слово – подлец. Я старалась назвать тебя так, но оно никак к тебе подходит.

– Мне приятно это слышать.

Его рука скользнула на стриженный затылок, съехала на открытое плечо. Под его пальцами кожа стала трепетной и жаждущей. Он резко притянул её к себе. Елена не смела ни о чем больше спрашивать. Она ничего ждала. Она знала, что сейчас происходит что-то важное. Возможно, самое важное в её и его жизни. Она трусила. Она боялась услышать от него правду. Но точно знала, что это прощание.

Так они сидели, пока луна не начала таять, очертания расплываться. Стало зябко. Не отрываясь друг от друга, они прошли в её номер.

– Я готова выслушать.

– Всё случилось на следующий день, как мы подали заявление. Отец попросил меня привезти ему вещицу от одного антиквара. Ничего в этой просьбе необычного не было. Я привёз. Всё как всегда. Отец куда-то её убрал. Я даже не поинтересовался, что это было.

Сандр отошёл к окну.

– В тот же вечер в гости приехал сам антиквар. Я удивился, зачем надо было просить меня, когда тот явился сам. Проследил за ним. Тот воспользовался ситуацией и попытался её украсть. Когда я застал его, тот как-то ловко меня толкнул. Я упал. Как ты понимаешь, в доме антиквара много всего тяжёлого и ненужного, – ухмыльнулся.

– И-ии…

– И? Меня спасти не смогли.

– Как же так! – Елена вскочила с кресла и зашагала из одного угла в другой. – Ты хочешь сказать, что…?

– Да, я не тот Сандр, которого ты любила. Я практически фантом.

– Но как? Как это может быть правдой?

– Эта история началась давно. Мой отец антиквар не в одном поколении. Несколько лет назад к нему в руки попал интереснейший стол шестнадцатого века. Изучая стол, он нашёл в тайнике рецепт чая. Да-да, не удивляйся, именно чая. В рукописи было сказано, что этот напиток позволяет перейти грань из реального мира в мир почивших, где души продолжают жить на земле и ничем от нас не отличаются, кроме как самого времени. Для них время останавливается. Сколько он ни заваривал чай, так и не смог попасть ни в какой другой мир. Но идея была блестящая. Он построил этот отель в уединении и далеко от цивилизации. Это был, как ты понимаешь, бизнес-проект. Идея заключалась в том, что только здесь можно выпить чай по особому тайному рецепту и попасть на время в другой мир, о котором я только что рассказал. По легенде, здесь живут и продолжают творить мастера, которых давно нет в этом мире. Есть только одна возможность увидеть их новые произведения, даже повстречаться с ними, – выпив чашку чая.

– Теперь понятны эти люди. Но не понятно, как ты здесь оказался.

– Минутку. Друг отца не оставил эксперименты с чаем.

– Ты хочешь сказать, что у него получилось?

– Да. Мне удалось выпить чашечку такого чая.

– Невероятно, я не могу в это поверить.

– Ты здесь и ты тоже пила этот чай. Весь секрет, из какого фарфора ты пьёшь.

– Я видела чайную комнату и много фарфоровых чашек.

– Именно там Бронислав Львович заваривает свой чай.

– Значит, я тоже?

– Нет. Ты здесь на время. Как и избранные гости. С рассветом всё станет обычным.

– А люди на фресках, те, что в коридоре? Они исчезли практически у меня на глазах.

– Это проказы местных художников. Они так увлеклись светотенью и новыми технологиями красок, что решили подурачиться. При разном освещении, а свет всё время меняется, видны разные слои красок. Глаза самые светлые, поэтому они исчезают последними. Поверь, на художников производит большое впечатление.

– У них получилось, – вспомнила свой испуг. – Что делать мне? – Елена подошла вплотную. Его запах кружил голову. Прикрыла глаза. – Как же я?

– Завтра ты поедешь домой. – Сандр подхватил её на руки, отнёс и уложил на кровать. Заботливо прикрыл одеялом. Сам же сел в кресло напротив. – Когда проснёшься, меня ты уже не увидишь.

Елена подскочила на кровати. В номере она была одна. Сквозь неплотно задёрнутые портьеры рвался луч света. Рывком отдёрнула ткань. Солнце, милое солнце осветило номер. Часы показывали непозволительно позднее утро. Сполоснула лицо холодной водой, привела себя в порядок и вышла на знакомую лужайку. Под раскидистым деревом стоял накрытый стол. Осторожно присела. Возле носика чайника кружился пар. Значит, его только что приготовили. Елена уже знала, что из постояльцев в отеле она одна, и не сомневалась, что завтрак приготовлен для неё. На столе стояли две чашки. Одна из них фарфоровая, тончайшая, словно из плотной пелены, другая – из тяжёлой глины. Ей предоставили выбор: навсегда остаться здесь или вернуться домой.

– Ключи от номера.

Елена положила ключ с брелоком на стойку ресепшн.

– Надеюсь, вам у нас понравилось?

Суетливо вышел навстречу Бронислав Львович.

– У вас прекрасный отель.

Обвела взглядом холл. Рядом на старинном комоде среди разных фигурок стояла статуэтка. Чёрные как смоль волосы. Знакомый профиль. Он никогда не застёгивал пиджак.

– Прости, я не смогла выпить тот самый чай. Прощай, – погладила рукой статуэтку.

Скорым шагом вышла. Села в такси.

Елена не видела, как проводить её вышел старик.

– Возвращайтесь, Елена. Буду рад, очень рад, – махнул вслед.

– Я не сказал ей, что это ты меня толкнул.

– Это не в твоих интересах, – ответил Бронислав Львович невидимому собеседнику.

Татьяна Котова.

Воронежские амазонки

Игорь стоял на коленях в пыльном архиве и держал в руках старинную чашу со следами крови. Густая и вязкая, эта кровь точно не могла принадлежать средневековым крестьянам, которые использовали чашу сотни лет назад.

Он видел её в каталоге прошлогоднего погребального раскопа. Кроме чаши, следы свежей крови виднелись ещё на нескольких предметах, сложенных аккуратной стопкой в дальнем углу архива. Там лежал железный нож, прилично сохранившееся деревянное блюдо и несколько глиняных черепков со следами росписи. Он взял в руки осколок – пахнуло мёдом. Так и есть, на пальцах осталась сажа, и на сколе отчётливо виднелись потеки чёрного воска.

«What a… Что за чертовщина! Неужели эта сумасшедшая берёт артефакты с работы и проводит какие-то сатанинские ритуалы? – пронеслось в голове Игоря. – Здесь, должно быть, золотая жила для оккультистов!»

Кира его бесила. Своими хипстерскими косичками, дурацкими нарядами, кучей браслетов с непонятными символами. Она работала на соседней кафедре этноантропологии, а одевалась как городская сумасшедшая. Впрочем, она одновременно и привлекала его своей внутренней свободой. Игорь в глубине души догадывался, что наряжаться в разноцветные лохмотья можно только прячась от чего-то. Как он сам вот уже полгода сидит в архиве, пишет кандидатскую.

Бизнес отца пошёл в гору десять лет назад. Мать Игоря умерла, когда он учился в десятом классе, он бросил любимое рисование и пошёл поступать на археолога, любимую мамину профессию. Скоро запал прошёл, и Игорь продолжил учиться кое-как, больше тусовался с друзьями, прилипшими на карточку отца, и ездил с ними по миру на все знаменитые вечеринки.

Игорь был красив, его лицо постоянно мелькало в светской хронике, и он допускал, что девушек и многих его приятелей в первую очередь привлекают положение и деньги его отца. Но относился к этим мыслям, как ко многому в своей жизни, вполне беспечно. Когда он познакомился с Полиной, впервые полюбил и поверил, что чувства взаимны, то всюду ездил уже с ней и собирался сделать предложение после получения дипломов.

Полгода назад у отца случился инфаркт, он сильно урезал сына в деньгах и поставил ультиматум: взяться за ум и сделать что-то стоящее самому, без его помощи. В этот же день Полина ушла. Она со смехом сказала, что сама подстроила их первую встречу, воспользовалась услугами агентства, которое специализируется на знакомствах с богатыми женихами, а теперь, раз с него нечего взять, ей пора – ведь молодость недолговечна и нужно успеть устроиться.

После такого удара Игорь забросил компанию и вернулся в институт. Ему было важно доказать себе, что он чего-то стоит, способен вдумчиво трудиться, а не просто мотаться по миру в компании друзей и папиной карточки. Спокойный труд нужен, в том числе, чтобы разобраться в себе, понять, кто он и чего хочет.

Пока Игорь протирал пальцы салфеткой и думал, что делать с находками, дверь в архив приоткрылась. В проёме появилась копна тонких косичек с вплетёнными в них разноцветными ленточками.

Кира… Она увидела нахмурившегося Игоря, отпрянула от неожиданности. После чего сразу же, не здороваясь, резко закрыла дверь. В коридоре послышались быстрые удаляющиеся шаги.

Игорь, уставший от сидения в архиве, подумал: «Вот она себя и выдала! Какова же наглость, воровать экспонаты и использовать их в каких-то идиотских целях. Жениха она, что ли, себе ворожит?»

Из архива и раньше что-то пропадало… И это всегда сопровождалось скачками давления у Анны Витальевны, сразу начинавшей голосить о торгашах, которые «не то что артефакт, мать родную продадут».

* * *

Недавно они с научным руководителем утвердили план его диссертации. Игорь набрал основной материал и засел за написание.

Несколько месяцев назад, когда он только пришёл в институт, всё казалось серым, а археология – затхлой наукой о чём-то далёком, неинтересном и бесполезном. Для Игоря это было что-то вроде дауншифтинга. При этом, его всё бесило. Он и пришёл сюда – наказать себя.

А сейчас сидел в архиве – и правда пыльном, заставленном рухлядью вперемешку с сокровищами. Сокровищами для тех, кто понимает, какое значение имеет прошлое… И впервые с ухода Полины почувствовал, что в жизни появляется смысл – его окружали удивительные вещи, увлечённые люди и сам он занимался любимой, полезной работой.

Вот уже несколько дней он делал карандашные наброски артефактов на полях.

«А выберу-ка я, чем проиллюстрировать текст диссертации!» – подумал Игорь и с воодушевлением принялся за поиски. Можно включить с десяток рисунков. Ему хотелось найти несколько женских украшений и сделать эскизы такими, каких ещё не видел никто – средневековых женщин и мужчин, занятых их повседневными делами. Он писал о торговом пути «из варяг в греки» и точно помнил, что где-то видел коробку с образцами бус, найденных в Тверской области, через которую шли обозы.

На антресолях, за рулонами с новыми, так и не поклеенными ещё лет десять назад обоями, стоял дощатый ящик, и любопытство заставило Игоря полезть за ним.

«Экспедиция Верзилова» – прочёл он на пожелтевшей бирке. «Ого, – вспомнил он, – это же самая несчастливая поездка института!»

Об экспедиции Верзилова в Воронежские степи ходили разные тёмные слухи. Тогда, в 1998 году, погибли почти все члены похода вроде бы от кишечной инфекции. «Стоит надеть перчатки как минимум», – Игорь осторожно открыл ящик и вытащил что-то тяжёлое, обёрнутое в ткань.

«Wow! Не может быть!» – он осторожно разложил на столе небрежно скрученные металлические пластины. Нахмурился и сложил их иначе. Его охватило чувство дежавю. Игорь склонился над украшением, точнее, головным убором, отдалённо похожим на русский кокошник, и не мог понять, это бред или настоящее открытие. Металлические пластины с растительным орнаментом были очень похожи на калаф – головной убор амазонки, женщины-воина.

Слова Блока, которые казались непонятными в школе, заиграли новыми смыслами:

Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,

С раскосыми и жадными очами!

На память пришло, как около года назад они с Полиной ездили в Америку, на фестиваль Burning man в пустыне Блэк-Рок, где все участники ходят в костюмах каких-либо персонажей или животных. На Полинин наряд амазонки он потратил несколько тысяч долларов, потому что его делали костюмеры Большого театра в точном соответствии с историческими данными. И сейчас у него на столе лежал именно такой парадный женский головной убор, убор скифской женщины-воина, жительницы Скифии, которая с восьмого до четвертого веков до нашей эры располагалась от восточных частей Болгарии, Румынии, всей Молдавии, Украины, Беларуси, юга России до Кавказа и западного Казахстана.

Легенды об амазонках, женщинах-воительницах, пошли от Геродота, который писал, что они жили в Скифии, избегали мужчин и были прекрасными воинами. Из университетских лекций Игорь запомнил, что, судя по ДНК-анализу с мест захоронений скифских воинов, почти сорок процентов из них приходилось на женщин. Подлинная новость состояла в том, что скифские захоронения ещё не находили так далеко на север от их земель. Тем более – такие отлично сохранившиеся головные уборы. Эти находки прямо указывают, что именно скифы, а не какие-то иные племена проживали на территории Воронежской области. Это и было невероятное и неожиданное открытие!

Игорь осторожно переложил кусок мешковины с драгоценной находкой и стал смотреть, что лежало на дне короба. Так и есть, там были обломки стрел, части сбруи и кусок металла, похожий по очертаниям на двусторонний скифский боевой топор.

Под сокровищами он увидел полевой блокнот с надписью «Верзилов Н. Е.» На первой странице была прикреплена карта Воронежской области. Про скифов в нём не было ни слова, видимо, они только начали раскопки и не успели сделать описания находок и провести полный системный анализ кургана.

«Adventures are calling! Если это захоронение принесло такие артефакты, обязательно нужно продолжить исследования и раскопки!»

И всё же Игорь понимал, что он не специалист по скифам. Что, если его находка – известный всем в научной среде факт? Тогда он просто выставит себя дураком. Много университетских лекций Игорь прогуливал и вполне мог не знать того, что знают остальные его сотрудники. Он уже представил смешки некоторых коллег: «Мажор, вообразивший себя первооткрывателем…» Но тут его охватил азарт: за любое мнение в науке надо бороться! Тогда оно чего-то стоит.

* * *

– О, Игорь Львович, добрый день! – в кабинет заглянула руководитель архива, Анна Витальевна Милова.

– Анна Витальевна, посмотрите, что я нашёл, – бросился к ней Игорь. – Это же калаф и части скифского захоронения. Они найдены под Воронежем, а это значит…

– Боже мой, что же это у нас… – на лбу Анны Витальевны пролегла складка, привычная улыбка пропала с лица. – Надо тщательно разобраться, проверить архивы, а потом уже делать выводы. Как бы нас не подняли на смех, а ещё хуже – не назвали фальсификаторами!

* * *

После разговора с Анной Витальевной Игорь находился в слегка подавленном состоянии. Воодушевление от работы и удивительной находки начало постепенно испаряться. Быть обвинённым в фальсификации – означало поставить крест и на карьере, и на репутации. Не говоря о диссертации.

Возможно, эта коробка – старая традиционная шутка археологов? Как у биологов, у которых есть целые научные труды о якобы вымершей птице, а стенд с её «муляжом» стоит на биологическом факультете на Воробьёвых горах. Или он просто ошибся и в его руках побывал не калаф, а какой-нибудь головной убор мордовских женщин?

Теперь он лучше понимал реакцию дотошной Анны Витальевны, всегда настаивавшей на проверке и перепроверке любых архивных данных.

Поэтому сейчас Игорь уже не был уверен ни в чём. Он захватил замшевую куртку с капюшоном и сигареты, но не мог нащупать зажигалку. На верхнем этаже был балкон, на котором почти легально дымили редкие курильщики. Игорь направился туда. Заметив в коридоре банкетку, бросил на неё куртку, в боковом кармане нашёл, наконец, зажигалку. Поднял голову и увидел Полину.

Пожалуй, она была последним человеком, которого Игорь хотел бы сейчас видеть. Шанс, что Полина встретится ему именно в институте, а не на тусовке, был ничтожно мал. Но именно она стояла в коридоре и тихо, но горячо спорила с лысым обрюзгшим мужчиной. Игорь смял сигарету, развернулся. И, бросив взгляд на странную парочку, зашагал в обратном направлении.

Краем глаза он успел увидеть, как Полина схватила собеседника за рукав, но тот стряхнул её ладонь. Рубанул рукой воздух, сказал что-то сквозь зубы, отвернулся и ушёл.

Неужели красивая и умная Полина после разрыва с ним переключилась на богатых стариков? Это не укладывалось в голове. Он обернулся и даже с расстояния нескольких метров увидел слёзы, блеснувшие на её глазах. Девушка наконец заметила Игоря, на долю секунды растерялась, а потом одарила бывшего жениха ненавидящим взглядом.

* * *

Он не почувствовал удар. Когда начал накрапывать дождь, накинул куртку на голову и стоял, жадно затягиваясь. Остро заточенный нож вошёл точно под ребро и достиг сердца. Когда он падал на землю, замшевая куртка обмоталась вокруг головы и кровь, брызнувшая во все стороны при ударе, быстро пропитала её.

* * *

Когда-то мама варила им крепкий ароматный напиток, на семейном совете обсуждая что-то важное с сыном. Игорь привык: когда о чём-то нужно было хорошенько подумать, надо выпить кофе. К тому же он замёрз, потому что куртку, видимо, где-то оставил. Встреча с Полиной была ударом.

А в архиве привычно тихо, можно было спокойно подумать. Игорь заметил, что Анна Витальевна поставила короб на стул и прикрыла журналами, видимо, чтобы никто не засунул туда нос до времени.

В кофейном уголке вверх донышками стояли фарфоровые чашки с основанием, испачканным чем-то шершавым, и витал запах металла. Впрочем, грязь и необычные запахи в архиве не были редкостью.

Игорь взял с углового столика чашку, закинул капсулу в кофемашину и под её мерное гудение попытался разложить всю информацию по полочкам.

«Мне двадцать три, и я понял, что мне действительно нравится копаться в книгах, каталогах, даже в земле. Выстраивать связи и анализировать прошлое оказалось увлекательно, я впервые стал думать о том, как смогу применить своё образование. Вот только меня бесит, что Кира портит артефакты. А ещё – очень волнует и вдохновляет находка калафа. Если это действительно он, я даже знаю, какую статью напишу в научный журнал. И надо будет, конечно, изучить карту и возобновить раскопки», – постепенно он чувствовал, как тяжёлая тоска после встречи с Полиной рассеивается, Игорь даже потянулся к телефону, чтобы рассказать отцу, но в последний момент передумал: «Сначала всё проверим, а потом его удивлю».

В ту же минуту в громкоговорителе на стене зашипело, сквозь помехи прорвалось сообщение:

– Внимание-внимание! В здании произошёл несчастный случай, просьба свидетелей подойти на первый этаж на пост охраны.

Устройство на стене снова затрещало, зашипело и затихло.

«What a… Какой ещё несчастный случай в нашем сонном царстве?!»

Игорь выглянул в коридор и успел увидеть ворох разноцветных юбок, исчезающий за поворотом. «Интересно, а она куда направляется? Заметать следы преступления?» – аккуратно прикрыв дверь архива, он направился за Кирой. Она уже вошла в лифт, и на табло над кабиной показались цифры. Пятый, четвёртый, третий, второй, первый, и, наконец, лифт остановился на минус первом, в подвале.

«Bloody witch! Да она пошла в хранилище!» – у Игоря от негодования потемнело в глазах. Самые ценные артефакты хранились в нескольких тематических кабинетах-музеях, какие-то были в работе на кафедрах, а остальные лежали каталогизированные в подвальных комнатах, туда редко кто захаживал из-за консервации основной лестницы. Сейчас в хранилище можно было спуститься только по стремянке. «Поэтому Кира легко ворует всё, что ей попадается на глаза», – промелькнуло в голове у Игоря.

* * *

Полночный звон степной пустыни,

Покой небес, тепло земли,

И горький мёд сухой полыни,

И бледность звёздная вдали…

– из полутёмного лабиринта раздался приглушённый голос.

«Да у неё совсем черепица поехала, раз решила проводить свои обряды прямо в институте!» – Игорь не удержался и вошёл в комнату.

– Вы уже совсем из ума выжили? Заговоры в подвале института читаете?!

Кира вскрикнула от испуга, дёрнулась, чуть не обрушила стеллаж пластиковых коробов с артефактами. И вдруг рассмеялась.

– Это вы про стихи?

– Называйте это как хотите, но я больше не позволю вам портить… – Игорь даже захлебнулся от негодования. Она пришла за новыми экспонатами, опять утащит их и зальёт кровью и воском настоящие сокровища.

– Портить Бунина? Я вроде не переврала, только продолжение не помню, – сказала Кира и грустно улыбнулась.

Кажется, Игорь давно не попадал в такую дурацкую ситуацию.

Или он всё же прав? Допустим, она не колдовала, а читала стихи про степь, где всё это и выкопали, и тем не менее, его насторожила рука Киры, которую она завела за спину.

– Так, что это у вас? – он прижал девушку к стеллажу и схватил за руку.

– А вам какое дело? – Кира всё ещё не выглядела виноватой, она скорее смутилась и рассердилась.

На квадратном листке бумаги было написано:

к 30.05

чаша м. – 2 тыс.

2 ножа – по 1 тыс.

осколки, стрелы, кресты по дог.

– Quite cheap, задёшево торгуете! Слушайте, Кира, и не стыдно вам портить артефакты? Они веками и даже тысячелетиями лежали в земле, хранили для нас историю. А вы крадёте их и продаёте их дружкам-сатанистам?

– Что?! Это разве не вы торгуете древностями? – Кира попыталась сделать шаг назад, задела стеллаж, и Игорю пришлось прийти на помощь. Они с трудом удержали покачнувшиеся полки.

– Поэтому вы так от меня шарахались, когда заходили в архив? Подозревали, что я торгую древностями?

Кира молча кивнула, и тут же на её лбу появилась морщинка.

– Постойте, но кто тогда?

Игорь вертел в руках список. В нем нет ничего примечательного. Слова написаны очень мелко, было непонятно, женщина это писала или мужчина. Впрочем, он перевернул листок и увидел в углу маленькую закорючку, нарисованную чёрной ручкой.

– Кира, смотрите, вам это ничего не напоминает?

– Неужели… – у Киры расширились глаза и округлился рот. – Так Марина Львовна, наш бухгалтер расписывает ручку, каждый раз, чтобы аккуратно заполнить ведомость и не посадить на бумагу кляксу.

– Слушайте, мне это надоело, – начал горячиться Игорь, – давайте подумаем, что мы будем делать с тем, что знаем, – предложил он наконец. – К директору идти рано, доказательств у нас толком нет.

– Проследим за ней? Нет, я придумала! Давайте установим у вас в архиве камеру!

– Отличная идея. Поиграем в археологов-шпионов, – Игорь достал телефон. Сигнала не было. Он подал руку Кире. – Пойдёмте, здесь сеть не ловит, а на улице зайдём в интернет и выберем через поисковик скрытую камеру. Я ещё посоветуюсь в отцовской службе безопасности, может, они что-то посоветуют. Надо остановить воров, пока они не перепортили все артефакты.

Но Кира покачала головой:

– Идите вы, а мне ещё нужно для профессора сделать фото коробок прошлогодней экспедиции. Вы, кстати, слышали, что сейчас с балкона последнего этажа человек упал?

Игорь подумал, что так и не дошёл до балкона. Встреча с Полиной настолько выбила из колеи и потрясла его, что даже про куртку, которую он где-то на банкетке оставил, вспомнил только сейчас.

* * *

…Игорь с улыбкой поднимался по хлипкой стремянке из подземного хранилища. Хорошо бы подождать Киру и помочь ей. Потолки хранилища были больше трёх метров, лестница скрипит и прогибается.

Когда до выхода оставалось пара ступенек, над ним нависла тень. Игорь поднял голову и увидел злые и удивлённые глаза Анны Витальевны.

– Т-ты? Н-но ты упал с балкона. Ты же в куртке… – по её ужасу и панике Игорь понял, что она не ожидала увидеть его. Что же её так напугало?

А она злым шёпотом продолжила:

– Ты кому там на балконе свою куртку дал? Эдику, небось?

«Постой-ка, – мелькнуло в голове Игоря, – неужели несчастный случай, о котором передали по громкой связи… Неужели она к нему причастна? Что там говорила Кира – кто-то упал с балкона? В моей куртке… Так это что же, Анна Витальевна…?» Его охватила злость.

– А что вас так удивляет? Кажется, вы по ошибке убили не того. Только оставили следы – металл на дне чашки, – сохранять спокойствие было сложно. Игорь оказался в очень невыгодном положении, зависнув на хлипкой лестнице, а над ним возвышалась эта странная женщина.

Паника ушла из глаз преподавательницы, в них блеснуло явное безумие. Плечи Анны Витальевны расправились, она положила руки на крепления лестницы и сказала:

– Да, ты не знал? О дно фарфоровой чашки отлично точатся ножи. А по поводу моей ошибки не переживай – теперь у меня все шансы исправить положение.

– Wow, Анна Витальевна, hang on, не спешите. Меня быстро найдут, а вас легко вычислят. – Игорь пытался отвлечь сошедшую с ума тётку.

– Никто меня не вычислит! Притом я там бутылку оставила с твоими отпечатками. Помнишь, ты нам вино открывал? Получится, будто б Эдик с тобой поспорил, а ты его и зарезал. Видишь, как хорошо всё складывается.

Игорь принялся говорить, забалтывая Анну Витальевну, медленно переставляя ногу на ступень ниже, чтобы не так далеко лететь вниз.

Но Анна Витальевна заменила его манёвр:

– Куда! А ну-ка, стой! Ещё одно движение, и я сложу лестницу!

– Чего вы хотите? – в голове Игоря с бешеной скоростью проносились варианты спасения, и ни один не казался хоть сколько-нибудь реальным.

– Я хочу знать, не сказал ли ты кому-то про амазонок!

– А если сказал – неужели не убьёте? Зачем вам это? Вы уважаемый учёный и преподаватель…

– Да уж, уважаемый, – Анна Витальевна скривила губы. – Преподавать я не люблю. А тут ты, мальчик-мажор, которому всё на блюдечке папочка преподносит. Ненавижу! Гонял бы по Ленинскому на «Бентли», ан нет, надо было на мою территорию залезть. Был у меня шанс сделать докторскую на материалах Верзилова – тебя принесло с папой, где мне теперь… Ну, ничего! Уничтожу тебя, а сама заявлю об открытии, дам интервью, выступлю на телевидении, покажу всем!

– Выпустите меня, – произнёс Игорь, – я никому не скажу, и выступайте сколько хотите.

– Ну уж нет! Зачем останавливаться на полпути? Ты сломаешь шею, валяя дурака в хранилище, что спишут на ремонт, а я пойду писать заявку для конференции… Да, и речь для твоих похорон, конечно. Как научному руководителю покойного мне надо, наверное, будет выступить у гроба!

Тут Игорь заметил наверху ещё одну тень, и тут же чьи-то руки обхватили Анну Витальевну, оторвав её от люка. Два тела с грохотом упали на пол. Этих мгновений Игорю хватило на то, чтобы взлететь по лестнице, но тут она ушла у него из-под ног.

Он не успел вскрикнуть, как разноцветная фигура появилась в дверях, и он схватился за протянутые руки Киры. Девушка не удержала бы его, но Игорь оттолкнулся ногой от торчавшего в стене куска арматуры и кое-как выбрался.

– Уфф! Чуть не опоздала! – Кира запыхалась, её юбка порвалась, а разноцветные оборки покрылись чем-то серым, – я по разрушенной лестнице поднялась.

Взлохмаченная руководительница архива отползла к стене, прижимая к груди ушибленную при падении руку. Попыталась встать, но не смогла.

Человеком, оттолкнувшим от лестницы Анну Витальевну, оказался отец Игоря.

– Папа, как ты сюда попал?

– Я приехал, когда мне позвонили из полиции и сообщили, что мой сын упал с балкона, – Лев Борисович сурово посмотрел на притихшую Анну Витальевну.

– Папа! – Игорь испугался за слабое отцовское сердце.

– Теперь мне уже гораздо лучше. Но тогда, когда я склонился над телом… Ведь у него в кармане было твоё удостоверение и ключи от машины. Твой телефон не работал, и я обежал всё здание, чтобы найти тебя.

– Ты очень вовремя появился! Папа, как же я рад тебя видеть!

– Вот уж не представлял, что археолог – такая опасная профессия.

– Думаю, мне просто стоит сменить научного руководителя.

Игорь Клюев.

Запах смерти

Жертва

Пролетая над Исландией, пассажиры Ил-62, совершающего рейс Москва – Майями, мирно спали после аппетитного ужина, и тут из туалета экономкласса раздался сдавленный крик, который, правда, никто не услышал. Когда остров остался далеко позади, появились стюардессы и раздали всем желающим дополнительную выпивку.

Опер Виктор Холмов открыл ещё одну стодвадцатипятиграммовую бутылочку сухого вина. Недавно он отметил своё тридцатилетие, уже в звании капитана. Карьера складывалась удачно. За иллюминатором в триллионах километрах от самолёта светили звёзды. Всего лишь в десяти внизу – выпуклая поверхность Атлантического океана, водным мостом соединявшая Европу с Америкой. В сантиметрах перед Виктором, в сетчатом кармане для журналов, притягивал взгляд красочно оформленный Vogue Russia. Первый номер – только что выпущенный в сентябре 1998 года. На обложке две западные топ-модели, радостно улыбаясь, позировали на Красной площади.

Когда Лена вернулась из туалета в конце салона экономкласса, Виктор увидел, что любимая сильно озабочена.

– Всё в порядке? Нужно было брать мясной гуляш вместо рыбы?

– It’s okey. С этим всё нормально. Там девушка, вся в крови! На голове рана!

Самолёт качнуло. Чтобы сохранить равновесие, Лена раскинула руки в стороны. В такой позе она обычно рассматривала себя в платьях перед зеркалом. Лена была небольшого роста и очень хорошо сложена. Правильные черты лица придавали дополнительной привлекательности. Острый носик и веснушки нисколько не портили, а добавляли кокетливого озорства.

Тряхнуло ещё раз, и вино, цветом похожее на венозную кровь, выплеснулось Виктору на джинсы. Он молча допил то, что осталось, и с хрустом сжал в кулаке пластмассовый стаканчик.

Лену не удивила реакция Виктора. Им предстояло провести медовый месяц у её дяди в США. Казалось, что эти несколько часов полёта унесли их от жизни в Москве с утомительной чередой расследований. Совершенное преступление за минуту всё изменило. Виктор энергично встал с кресла.

– Лена, иди к туалету и никого туда не пускай! Я в кабину. Сообщить о том, что случилось и представиться.

Первый пилот, узнав о происшествии, разъяснил ситуацию.

– Я запрошу экстренную посадку. Но мы над Атлантикой, до ближайшего аэропорта несколько часов. Самолёт – это территория России. Холмов, вы сотрудник милиции. Так что расследуйте!

– Со мной жена, – пояснил Виктор. – Она консультирует в особых случаях.

– Отлично, муж и жена – одна сатана. Приступайте!

Самолёт был заполнен пассажирами наполовину. Пожилую пару из бизнес-класса, к их радости, пересадили в первый. Салон освободился, и в нём можно было разместить пострадавшую. Молоденькая стюардесса Аня сказала, что будет помогать. Она подняла подлокотники двух кресел в одном из рядов. Получилось что-то типа спального места. Девушку перенесли в салон. Она пыталась говорить, временами теряя сознание. Густые светло-каштановые волосы на затылке, в месте удара, настолько пропитались кровью, что выглядели совершенно тёмными. По внутренней трансляции объявили, что требуется помощь медицинских работников, если таковые имеются на борту.

Первые шаги

Призыв нашёл отклик, и в бизнес-классе появились двое. Они подошли к первому пилоту, рядом с которым стояли Виктор.

– Надежда Петрова, врач, – представилась молодая, не больше тридцати лет, симпатичная женщина.

– Анатолий Зотов, водитель скорой, но у меня есть диплом на оказание первой помощи, – отрекомендовался, в свою очередь, коренастый парень.

Осмотрев рану, Петрова сообщила, что дело очень плохо. В любой момент девушка может умереть. Скорее всего, требуется трепанация черепа, для которой пострадавшую нужно доставить в больницу. Она, с помощью Зотова, наложил бинт на голову, и они будут наблюдать за состоянием девушки. Стюардесса Аня, стараясь быть хоть чем-то полезной, принесла ещё покрывало.

В кабине Виктор ознакомился с пассажирским манифестом и затем вернулся в экономкласс. Когда он подошёл к туалету, Лена продолжала поиски улик.

– Пострадавшая – Ирина Константиновна Евсюкова, – сообщил Виктор. – Нашла что-нибудь?

– Зеркало в туалете разбито от удара затылком Евсюковой. Кто-то сильно толкнул. В сумочке всего двести долларов. А обратный билет через месяц.

– Ну и что? Едет к кому-то, как и мы. Деньги на всякий случай, если в аэропорту разминутся. На такси доехать.

– Соглашусь, но другая странность. Купюры новенькие и номера подряд. Значит, из одной банковской упаковки!

– Лен, точно! Знаю такие. По десять тысяч долларов в каждой!

– В обменниках вряд ли могли быть. Там много денег не держат. Видно непростой кто-то собирал её в дорогу. И ещё. На полу обнаружила шейный платок.

– Евсюкова всё время в руке держала буклет с выставки «Современный фарфор», пока её переносили. Боялась выронить. Наверное, была в шоке, – сказал Виктор.

После того как туалет был осмотрен, они вернулись на свои места. Одна из стюардесс заблокировала дверь и вывесила столь привычную для всех табличку – «Не работает».

– Мы сидим на первом ряду. Я точно помню, что после ужина никто из пассажиров других салонов у нас не появлялся. Преступник из нашего экономкласса, – предположил Виктор.

– Вить, стюардессы приходили. Одна из них тоже могла напасть.

Убийство

Лена встала и стала медленно прохаживаться по салону. (Это не могло привлечь внимания. Многие пассажиры в дальних перелётах так разминали ноги.) Нужно было найти хотя бы намёк на возможного преступника. Виктор забрал ручную кладь Евсюковой из багажного отсека над сиденьем и пошёл в бизнес-класс. Там он собирался заняться изучением содержимого сумки и заодно узнать о состоянии девушки.

Большинство пассажиров, откинув назад спинки кресел, полулежали с закрытыми глазами, пытаясь заснуть. Немногие, надев наушники, смотрели в мониторы, укреплённые у потолка салона, и пробовали сосредоточиться на развлекательной программе. Лена всматривалась в лица. Кто из них?

Неожиданно Виктор пришёл назад и быстро подошёл к Лене.

– Что случилось?

– Евсюкова мертва!

Когда они вошли в салон бизнес-класса, то рядом с телом девушки увидели стюардессу Аню, Зотова и Петрову.

– Что здесь произошло?

Аня в ответ на вопрос Лены расплакалась. Зотов рассказал, что они договорились по очереди дежурить у пострадавшей. Он не вернулся в экономклассе, а решил устроиться в первом, где были свободные места. Хотелось спать, и стоило больших усилий сосредоточиться на просмотре фильма, но веки всё-таки сомкнулись сами собой. Когда Зотов снова открыл глаза, то понял, что заснул и проспал свой выход на дежурство. Он поспешил к пострадавшей, но, войдя в пустой салон бизнес-класса, застал Евсюкову уже мёртвой.

Петрова подтвердила всё сказанное. Она тоже не вернулась в экономкласс, а села в соседнем с Зотовым ряду и уснула.

Успокоившись, Аня, в свою очередь, сообщила, что не пошла на места экипажа в конце экономкласса, а решила поспать на свободном кресле в первом. Петрова и Зотов разбудили и рассказали о происшедшем.

Когда в салоне Лена осталась с Виктором наедине, то подошла к телу Евсюковой и оттянула ворот водолазки. На шее девушки были отчётливо видны мелкие тёмно-розовые прямоугольники, которые соединялись в тонкую цепочку.

– Странгуляционная борозда, – профессионально заметил Виктор.

– Да, это убийство, – согласилась Лена.

Подозреваемые

Началась турбулентность, и сразу зажглось табло «Пристегните ремни». Тело Евсюковой сползло с кресла, и ноги перегородили проход в центре салона. Когда самолёт качало особенно сильно, они вздрагивали, как будто девушка оживает и собирается пуститься в пляс. Нарушая все правила о неприкосновенности места преступления, Лена и Виктор усадили труп в кресло и пристегнули ремнём безопасности.

– Зотов, Аня и Петрова были в экономклассе, когда на Евсюкову напали в туалете, – отметила Лена.

– И только кто-то из них мог незаметно пройти в бизнес-класс из первого и задушить. Ты не заметила ничего подозрительного? – продолжил Виктор.

– Когда Петрова делала перевязку, на ней были очки. Потом в них же смотрела фильм на мониторе, расположенном достаточно далеко. Похоже, что стёкла простые? Зотов на вид крутой, а был очень растерян. Говорил много, как речь защитную готовил. Аня всхлипывала, но выглядело как-то фальшиво.

– Лен, мне тоже так показалось.

Нужно было осмотреть ручную кладь Петровой и Зотова. Виктор позвал обоих в бизнес-класс под предлогом уточнения показаний о смерти Евсюковой. Когда они ушли, Лена быстро сняла сумки с багажных полок над сиденьями.

Для досмотра она расположилась в небольшой раздевалке, которая была в конце салона за туалетами. В сумке Петровой, кроме обычной женской мелочёвки, она обнаружила дорогой электрический фен. У Зотова буклет с выставки «Современный фарфор», такой же, как у Евсюковой.

Едва только Лена успела положить сумки на место, в салон вернулись Петрова и Зотов. Поравнявшись с ними, она улыбнулась. Петрова ответила тем же.

«Очки у неё точно с простыми стёклами», – подумала Лена.

Когда она пришла в бизнес-класс, то увидела, что Виктор сидит за несколько рядов от тела Евсюковой. Конечно, он был привычен к виду трупов, но так было комфортнее. При появлении Лены Виктор улыбнулся. Ему не терпелось начать рассказывать.

– Представляешь, оказывается, Аня была знакома с убитой! В сумке Евсюковой фотография, на которой они вместе. Между ними рослый красивый мужчина. Он и Аня с обручальными кольцами!

– А сейчас у неё на пальце ничего нет! – отметила Лена.

– Думаешь, любовный треугольник? Что у тебя?

– У Зотова в сумке буклет с выставки. Один к одному, как у Евсюковой.

– Странно, он не производит впечатление человека, который ходит по выставкам фарфора.

– Петрова тоже подозрительна. Зачем-то носит очки с простыми стёклами? Фен почему-то в ручной клади, а не в чемодане.

Первый пилот уже знал о смерти Евсюковой, но пора было сообщить, что это убийство. В кабину на разговор отравился Виктор. Лена решила ещё раз осмотреть туалет, где произошло нападение, чтобы попытаться найти ещё какие-нибудь улики.

Смертельная опасность

Она прошла к выходу из пустого бизнес-класса мимо тела Евсюковой. Подойдя, подняла руку, чтобы отдёрнуть занавес, закрывающий проход в кухню-буфет. Вдруг тяжёлая материя зашевелилась. Кто-то крепко схватил в районе запястья и рванул так, что Лена оказалась повёрнутой лицом к салону. Сразу же она почувствовала, как удавка больно резанула по шее и начала сжимать горло. Потом её рванули назад. Она вцепилась руками в занавес, чтобы удержаться. Пыталась дышать, но каждый следующий вдох был короче предыдущего.

– Пусти её! – проревел голос Виктора откуда-то издалека.

Сдавливание ослабло. Лене удалось сорвать ремешок с шеи. Через боль она с усилием сделала глубокий вдох. Не смогла удержаться на ногах и упала в проход навстречу Виктору, который подбегал по пустому салону бизнес-класса со стороны кабины. Он попытался её перепрыгнуть, но споткнулся и упал. Когда Виктор встал, то помог Лене подняться и сесть в кресло. Преследовать нападавшего было уже поздно. На всякий случай он прошёл в экономкласс. В салоне продолжалась размеренная пассажирская жизнь. Все трое подозреваемых были на своих местах. Вернувшись, он сел рядом с Леной.

– Появился вовремя, – сказала Лена после того, как пришла в себя.

– Видела, кто это?

– Нет, всё время была повёрнута спиной.

– Я тоже не рассмотрел. Кто-то выключил свет в кухне-буфете.

Лена окончательно пришла себя.

– Вить, мне кажется подозрительным, что Петрова держит фен в ручной клади, а не в чемодане.

– Ну и что?

– Собиралась сушить волосы в салоне? Нужно посмотреть багаж!

– Ну, это только после посадки.

– Надо спросить командира. Может быть, есть возможность попасть в багажное отделение прямо сейчас!

Схватка

Сообщение Виктора и Лены о нападении сильно встревожило пилотов. На вопрос о том, возможно ли попасть в багажное отделение, командир ответил утвердительно. Есть лючок. Пассажиров немного, и найти нужные чемоданы будет несложно.

Лена начала спускаться первой.

– Странно, что темно, – удивилась она. – Командир говорил, что здесь есть освещение.

Холмов зажёг фонарь и последовал за ней.

– Витя, давай искать чемоданы.

Он вытянул руку с фонарём, стараясь осветить как можно больше пространства, но луч упёрся в преграду. Прямо перед собой Виктор увидел Зотова. В его глазах была злость, и он торопливо накручивал ремень с массивной пряжкой на кисть правой руки. Рядом с ним стоял чемодан. Виктор слишком высоко поднял правую для защиты и пропустил удар левой Зотова в печень.

«Знает, куда бить, гад!» – успел он подумать.

После падения следующего удара не последовало. Виктор почувствовал, как его придавило к полу тело рухнувшего Зотова. Зажёгся свет, и он увидел второго пилота. В его руках была сумка-аптечка с крупным красным крестом на боку. От сильного удара она раскрылась, и на спину преступника сыпались цветастые пачки таблеток.

– Вот и пригодилась, – заметил пилот.

Запах смерти

В салоне бизнес-класса стало многолюдно. Зотова посадили рядом с окном и подняли откидные столики перед соседними сиденьями. Аню и Петрову расположили через два ряда от него. Виктор, Лена и второй пилот встали напротив в проходе.

– Кто убил Евсюкову? Пока ещё можно оформить явку с повинной! – начал Виктор.

Ответом было молчание. Потом Зотов начал говорить.

– Я не убивал. Наоборот, выполнил, что Евсюкова сказала.

Лена достала буклет с выставки «Современный фарфор».

– Когда вы увидели это?

– Да. Должен был помочь тому, кто предъявит. Вроде как пароль. Евсюкову несли из туалета. Афишка в руке. Значит, мой человек. Пока в сознании была, шепнула, что бирки на чемоданах поменять нужно. Я не работаю на скорой помощи. Бывший механик по самолётам. Для меня было просто до багажного отделения добраться.

– Кто нанял?

– Такой представительный мужик. Вот задаток. Двести долларов.

Лена взяла две новенькие стодолларовые купюры и сравнила с теми, что у Евсюковой нашли. Номера у всех четырёх шли подряд. Они были из одной пачки.

– Чемодан с биркой «Зотов» – это Евсюковой?

– Да, в Майами я должен был получить как свой.

Когда чемодан открыли, то в нём оказались вещи, совсем не подходящие для отдыха во Флориде такой симпатичной девушке, какой была погибшая Евсюкова. Какие-то тёмные блузки, выношенные кофты, стоптанные туфли тридцать восьмого размера, и совершенно ничего ценного!

В чемодане с биркой «Евсюкова» обнаружились вещи Зотова. В его показаниях всё сходилось.

– Вы не имеете права! – пыталась возразить Петрова, когда перешли к чемодану, где на бирке была её фамилия.

Когда чемодан открыли, то в салоне стало как будто немного светлее. Настолько в нём было много цветастых блузок, юбок и кофт. И два совершенно умопомрачительных купальника бикини – зависть любой девушки.

Лена вынула пару красных лаковых туфель тридцать шестого размера и повернулась к Петровой.

– Попробуйте надеть! Может случиться чудо, которое не произошло в сказке, и эти туфли подойдут к вашим ногам, которые не меньше чем тридцать восьмой. Этот чемоданчик Евсюковой в Майями взять собирались?

– Умная, гадина! Обо всём догадалась, – злобно выкрикнула Петрова.

Лена достала шейный платок и ремешок, который использовали при нападении на неё. После досмотра личных вещей Петровой и Ани рядом положила два флакончика духов.

– Предлагаю чистосердечно признаться!

Молчание. Лена открыла первый, из сумки Петровой. Это были духи Opium.

– Бальзамический сладкий запах. Весенние ландыши, элегантный жасмин, роскошная календула, амбра. И за всем этим слышно ваниль. Петрова, прекрасный выбор!

– Я не убивала.

– Сейчас проверим.

Лена смочила тонкую полоску бумаги духами Opium и положила перед собой. Потом в одну руку взяла шейный платок, а в другую ремешок и начала прислушиваться к запаху от всех трёх предметов.

– Шейный платок! Вы только травмировали Евсюкову в туалете. Поздравляю! Срок у вас будет меньше.

Аня привстала со злобным лицом и тут же села.

– Хотите сделать заявление? – обратился к ней Виктор.

– Нет!

– Хорошо, продолжим, – сказала Лена.

Она открыла флакон с духами Poison.

– Бальзамический и белоцветочный. Древесный, фруктовый, тёплый. Дополняется запахом мягкой сливы и лесной ягоды.

Лена повторила процедуру и вынесла вердикт.

– Запах духов Poison на ремешке, которым Аня меня хотела задушить. Уверена, что более доскональная экспертиза покажет, что она совершила и убийство Евсюковой.

– Аня, так вот зачем поменялась с Катей и напросилась с нами в этот рейс! – не удержался второй пилот

– Муж изменил с Евсюковой, мы расстались, я хотела отомстить.

Преступную троицу до конца полёта оставили в бизнес-классе. Сиденья в там были удобнее, чем в экономклассе, но это их не радовало. Виктор и Лена разместились в другом конце салона.

– Мотив Ани – ревность, но зачем они хотели завладеть чемоданом Евсюковой? – начал Виктор.

– Вероятно, она перевозила какие-то ценности.

– Там только обыкновенные вещи да какой-то рисунок в рамке! Точно, что не да Винчи или ван Гог.

Лена достала из чемодана картинку, размером чуть больше листа обычной книги.

– Акварель, причём очень любительского уровня, – заметила она.

– Я же говорил!

– Не спеши.

Лена вынула рисунок из рамки и перевернула. Обратная сторона листка, с небольшим отступом от краёв, была обрамлена витиеватым орнаментом. Внутри, на поверхности бумаги в светло-зелёных разводах, располагался убористый текст на английском. В правом верхнем углу шестизначный номер красного цвета.

– Лен, странная бумага. Печатей нет. На документ непохожа.

– My sweet heart, в смысле мой дорогой, – нежно проговорила Лена. – Кстати, о пользе изучения иностранных языков. Попробую перевести.

Лена стала рассматривать листок и через какое-то время победоносно улыбнулась.

– Теперь понятно! Это облигация на предъявителя американского центробанка. На сумму в пятьсот тысяч долларов.

– Как же таможня пропустила?

– Они ищут валюту, драгоценности, а здесь бумага, да ещё на английском.

Лена задумалась, перед тем как продолжить.

– Аня хотела отомстить Евсюковой. Следила за ней. Увидела, что она встречается с крутым бизнесменом. Может быть их вместе на той выставке современного фарфора видела. Месяц назад дефолт был. Доллар за одну ночь стал стоить вместо пяти рублей тридцать. Многие разорились. Начали друг на друга банду насылать, долги выколачивать. Вероятно, этот знакомый Евсюковой тоже обанкротился. Ему оставалось только бежать из страны, захватив с собой что можно. Вероятно, Аня узнала, что Евсюкова повезёт облигацию. Вот, и решила месть совместить с ограблением.

– Зачем ей нужна была Петрова?

– Бирки поменять в багажном отсеке просто, что Аня сама и сделала. Но как получить чемодан в Майами? У экипажа отдельный выход. Не думаю, что они хотели убивать. Достаточно было, чтобы Евсюкову отправили в больницу после самолёта. Когда она начала приходить в себя, у них уже не было выбора. Петрова, скорее всего, и не врач. Бинтовала как-то неумело.

– Как в этой истории оказался Зотов?

– Ты посмотри на него. Нос деформирован, коренаст, кулачищи. Типичный боксёр. Многие из них сейчас в бандитских бригадах. Чего ему не согласиться. Его использовали втёмную. Бирки-то Зотов перевесил, но сделал это после Ани. Так что в Майами он получил бы чемодан не Евсюковой, а Петровой.

– Зачем Аня на тебя напала?

– Разнервничалась, когда мы начали следствие. Не ожидала такого поворота.

– Аня и Петрова надушились, чтобы чувствовать себя комфортно, а получилось – дали улики. Губит вас, женщин, стремление быть всегда красивыми..

– Ну это когда как, Витя!

Владимир Викто.

Лицейский гамбит

11 ноября

Изначальный огонёк в душе разгорается не сам по себе, его зажигают. С этой мыслью Дмитрий открыл дверь кабинета и замер. Сквозь гам он расслышал:

– Что за красавчик нарисовался?

Вопрос оборвал размышления о том, что если гаснет в человеке огонь, то значит, кто-то его тушит.

– Здра…

Сзади толкнули.

– Чё встал?

Громила, которому Дмитрий был по грудь, бесцеремонно снёс его в сторону, сдвинул стол и ринулся вглубь класса.

– Здравствуйте, я ваш новый учитель информатики. Дмитрий Ильич.

Когда на тебя обрушиваются взгляды полусотни незнакомых глаз, то невольно видишь себя со стороны. Невысокий, чернявый, недалеко ушёл от пацанского возраста – отметила мужская половина, вернее, треть 10 «Б» класса. «Костюмчик новый, ништяк. Глянь на оттенок, неудачный. Синеватый. Смахивает в нём на наших мальчишек», – зашептались девчонки. Полетели записки: «Хе, очки круглые, длинные волосы. Самый шик. Прошлого века».

Записывать тему урока Дмитрий не стал. Чтобы не упускать инициативу и не поворачиваться спиной.

– Давайте знакомиться.

Он открыл журнал.

– Амбаренко!

За последним столом заёрзал тот самый громила, изображая приподнимание своей туши.

– Быков!

Урок входил в своё русло. Но радоваться не пришлось. Дошёл до Далиловой Ксении и понял: зря затеял перекличку. Как ни старался, а вышло ожидаемое:

– Давивова!

Выстроенный порядок рухнул. Быков, тощий задохлик, дотянулся до спины соседа покрасневшей Ксении.

– Давай, Вова, дави её!

– А-ха-ха! – разнеслось по коридору. – Дави, Вова, дави!

Далилова, сидевшая в самом центре, повернула голову налево. И тот, кто натыкался на её взор, смолкал.

Не дожидаясь, когда она заткнёт правую половину, Дмитрий подался к гогочущим с распростёртой пятернёй.

– Виноват.

Те стихли.

– Есть за мной грешок. Иногда не выговариваю некоторые буквы и цифры. А кто без греха у вас? Дайте посмотреть.

В наступившей тишине головы повернулись к маленькому пухляшу. Тот устремил взор в окно.

Когда закончилось знакомство, Дмитрий улыбнулся.

– А теперь, – сказал он, – посмотрим, как вы выговариваете свойства авгоритма. Прошу к доске…

Свойства алгоритма знали хорошо. И Дмитрий обрадовался, что урок закончился благополучно. Но перемена!..

В коридоре его догнали две сестрички-близняшки.

– Дмитрильич, Дмитрильич! Там мальчишки! Дерутся!

Дмитрий ворвался в класс. В угол зажали пухляша, причём не только пацаны. Двое крепких держали за руки, третья под улюлюканье расстёгивала брюки дёргающегося мальчишки. Ещё один готовился фотографировать и кричал:

– Праведникам не место в нашей стае!

Деваха с колечком в носу не отставала:

– Слышь, ушлёпок, сейчас подрочишь на камеру! Иначе – уроем!

Рядом молча стояла Далилова.

Он подскочил к клубку тел.

– Стоять!

Никто не обернулся. Учитель дёрнул одного. Тот, не глядя, пихнул локтем. Вот этот локоть и перехватил Дмитрий, приподнял, оттолкнул драчуна прочь. Другой – повернулся, уставился расширенными зрачками. Пахнуло потом и душком жжёной травы. Дмитрий увернулся от надвигающегося кулака, принял вытянутую руку, завёл за спину. От прозвучавшего возгласа: «Атас! Красавчик!» – искажённые гримасами рожи преобразились. По ним прошлись платочки. Привычным жестом школяры поправили сбитые набок чёрные узкие галстуки. Класс опустел.

Дмитрий задержался. Чёрт! Самое начало – и конфликт. А зрачки ученика, запах? Признак наркоты? «Показалось», – оборвал он опасения.

18 ноября

Прошла неделя. Подозрение, возникшее в первый день, не исчезло. Находило подтверждение.

Сегодня – практические занятия на компьютерах. Указывая ошибки программ на экранах, учитель порой наклонялся так, что едва не касался лиц учеников. То у одного, то у другого Дмитрий ощущал сладковатый запах. Особенно дурманящим он был у тех, кто перед этим отпрашивался в туалет.

Идея просмотреть записи видеокамер пришла позавчера. Но её отвергали охранники лицея, мол, не положено. Сегодня он дождался вечера, когда дежурил добродушный Петрович.

Пожилой и неторопливый Петрович настроился в тот момент на спокойный отдых перед экраном телека.

– Тебе-то, Ильич, зачем это?

– Не могу понять, – начал Дмитрий.

Он посматривал на мониторы и пытался распознать места установленных в коридорах камер.

– Как наркота распространяется? Утром все нормальные. А к концу уроков некоторые уже в неадеквате. Вроде как пьяные, но запах другой. Будто проводка горит. Ан нет! От них несёт.

– И что? Доложи начальству – пусть думают.

– А если ошибаюсь? Напраслину навожу? Факты нужны. Ведь кто-то проносит дурь.

– Ага. Мы, значит, причастны? – Петрович возмущённо вскочил с промятого дивана.

Дмитрий не исключал этого, хотя попытался успокоить:

– Не-не…

– Не уговаривай, – не дослушал охранник. – Передать видео не могу. Указание директора. Посмотреть – посмотри. И только один раз.

Отведённых двадцати минут хватило, чтобы настроить доступ. Не к самим камерам, а к архиву. Бумажка с паролем была приклеена на обратной стороне клавиатуры.

10 декабря

18 часов, суббота. На входе охрана усилена нарядом милиции. До обыска не доходило, но тех, кто казался подозрительным, разворачивали обратно. Как ни старались – в зале оказалось немало готов. Чёрные мужские куртки и такие же чёрные корсеты девиц с выбеленными пудрой лицами навевали мысли о скорой смерти. Готы старались не смешиваться с эмо-бойз и эмо-гёрлз. Девчули демонстрировали рваные розовые чёлки. Чёрно-розовые оттенки в одежде дополняли многочисленные черепа и сердечки.

Дмитрию, приехавшему в Астрахань из сельской школы, наряды показались дикими. Не вечер ретро-музыки, а шабаш ведьм. Когда вышла заминка с аппаратурой приглашённой рок-группы, он решился и выпрыгнул на сцену.

– Дорогие друзья!

Такого внимания, которое он ощутил, не было ни на одном уроке.

– Хочу поделиться с вами своим ретро-настроением. Джона Леннона убили тридцать лет назад, а песни его живут. И его обращение к нам: «Представьте… причин нет быть убитым, и не за что убить».

Дмитрий подошёл к пианино, взял несколько пробных аккордов, пододвинул микрофон. Он не знал, зачем это делает. Не скажешь же прямо, мол, ваши побрякушки и нелепости – сор, всё скоро надоест вам самим. Первая строка прозвучала тихо:

Imagine there’s no heaven…

Она заставила прислушаться. Англичанка повернулась к соседке и зашептала:

– Не знаю, как оценить игру, но его английский выше моих похвал.

Дмитрий не слышал, как визжали в экстазе девчонки, не слышал оглушительного свиста по окончании песни. Весь взмокший, он вышел в коридор. Там его подхватила под рученьки Маргарита Максимовна.

– Дорогой мой, проверьте туалет. Похоже, там курят.

Едва он раскрыл дверь, как крик «Красавчик!» преобразил увиденную картину. Часть подростков поспешно направилась к унитазам, часть выпорхнула наружу. И опять запах! У окна склонилась двухметровая фигура Амбаренко. Покачиваясь, он приоткрыл мутные глаза.

– А-а, Диман!

И вяло помахал рукой.

«Неужели всё-таки травка?» – подумал Дмитрий. Подошёл, потянул носом. Нет, дешёвое плодовое пойло.

– Не надо меня нюхать! – словно проснулся Амбаренко. – Уже неделю меня обнюхиваешь.

Он схватил учителя за лацканы пиджака и прижал к себе так, что нос Дмитрия упёрся ему в грудь. Дмитрий осторожно выпутался из объятий.

– Ты пьян!

– Да, заглотил стакан-другой! – подтвердил ученик. – Имею право. Какой вечер без этого?

– Ступай домой. Иначе…

Громила посмотрел на него с высоты своего роста.

– Я тебе так ска-ажу. Не там рыщешь. Выпить могу. Но дурь? Ни за что! У меня не те деньги, чтоб её покупать. Ищи…

Он повёл пальцем вокруг, отчего школяры улизнули прочь.

– Ищи того, кто втянул их… Нарики го…

12 декабря

Дмитрий еле дождался понедельника. Потом полчаса ходил в ожидании мимо раскрытой нараспашку двери. Табличка золотистыми буквами на чёрном фоне извещала: «Завуч Маляевская М.М». МММ – так завучиху прозвали ученики. Несколько раз порывался бросить задуманное и уйти, как вдруг она появилась. «Величава, будто пава», – отметил Дмитрий. Помедлил минуту-две и вошёл следом.

Не успел заикнуться о деле, как услышал:

– А ведь я давно вас ожидаю. Всего месяц, а уже столько натворили. Охранники жалуются, что лезете куда не следует. В первый же день ученика ударили. Спасибо, я замяла. А на вечере? К чему ваша самодеятельность и задушевные разговоры в туалете?

– Маргарита Максимовна, – решился Дмитрий и подумал: «Хорошо, что не Павловна. Услышала бы моё „Павовна“ – приняла бы за насмешку».

– Разве вы не в курсе, что в школе…

– В лицее, – прервала завуч.

– …распространяют наркотики, и ученики…

– Лицеисты, – опять поправила она.

– …ими накачиваются прямо во время уроков?

– Дмитрий Ильич! – завуч встала, показывая, что разговор строго официальный. – Где доказательства для столь серьёзных обвинений? Вы ведь прибыли к нам из деревни?

– На что намекаете?

– Догадываюсь, какие там царят нравы. Но мы отбираем в технический лицей обучающихся с высоким моральным и нравственным уровнем личности. Именно наши лицеисты занимают призовые места в олимпиадах. И все потом поступают в университеты. Я не позволю порочить высокую марку лицея!

При последних словах она так хлопнула ежедневником по столу, что секретарша за стеной перестала стучать по клавишам.

– И если не прекратите доводить подозрениями лицеистов, как в случае с Амбаренко, то не я, а вы будете оправдываться перед родителями!

Такого поворота Дмитрий не ожидал. Похоже, надо смириться, раз всем все до фени, или уходить из этого гадюшника.

23 декабря

Никуда он не ушёл. Поэтому сидел в учительской. Разглядывал слякоть за окном. Ни то ни сё. И календарная осень ушла, и зима не пришла. И расследование идёт туго. Ну изучил кусок архива видеонаблюдений. И что? Разрешение камер плохое, лиц не различить. Зато заметил другое. Иногда школьники подходили к самым неожиданным местам школьного двора, что-то искали в развилках деревьев, под камнями. Подозрительно шарили за стендами в коридорах. Это напоминало детскую игру. И никак не удавалось различить: забирает что-то ищущий или, наоборот, закладывает туда приз.

За разгадыванием загадок четверть пролетела незаметно. А стал выставлять полугодовые оценки и ахнул. Большинство лицеистов «съехали». Это заметил не только он.

Сегодня на большой перемене в учительскую вплыла МММ. Её неприятный голос не сулил ничего хорошего.

– Дмитрий Ильич! Из-за вашего предмета у нас исчезают отличники. Могли бы посмотреть прошлогодние оценки. Резкий спад вам ничего не говорит?

– Не переживайте! – утешила англичанка, когда претензии завуча иссякли и МММ покинула учительскую. – Отличники исчезают не только из-за информатики. По другим предметам положение не лучше. Съехали не только отличники. Словно мор напал на лицей. Двойки мы не решимся ставить, а значит, скоро тройка станет у нас самой массовой оценкой.

22 января

«Завтра не просто воскресенье и красный день календаря. А день триумфа. Долго шёл к нему. Вовремя догадался влезть в их сеть. Не группа, а детский сад. С их грёбаным языком. Надеюсь, не успеют раскусить, что закосил под реального тихушника. Тот точно дурью не мается и значит не в группе. Версия подтвердилась. Действуют через закладки. Всё просто. Раз закладки есть внутри школы, то! – их делает или ученик, или охрана, или техперсонал, или кто-то из учителей.

Чистая логика: 1) Последнее – совсем экзотика. 2) Техперсонал сменился, а беда осталась. 3) Был уверен, что охрана. Так грамотно продумано. Но! 4) Пришёл к выводу, что ученик. Вчера на «мыло» получил письмо. Просто его скопировал сюда.

«Прашу помошы. Патаму как адно дело травка или снюс а друго – фен. Сносит напроч. Самопал гонит Химик. Страшный чел. Банкир и барыга. У него шнурки на выходные линяют. А он химичит у себя, толька занимаиться не опытами».

Вот так-то! Кто мог подумать на задохлика, что сидит за Далиловой? Хотя сильнее его по химии нет никого в городе, этот способен сварганить. Я ошибался, когда думал, что поставщик является нариком. Нет! Он умный человек и сам ни-ни, ни граммика! Завтра с фотиком рвусь к Быкову».

Дмитрий закончил барабанить по клаве. Сохранил в папке, где вёл дневниковые записи. Мысли о том, что они пригодятся для будущей книги, частенько посещали его.

24 января

Понедельник. В кабинете директора – завучи, председатель профкома, руководители методобъединений. Дмитрий знал, что собрались ради него. В роли нападающего – незабвенная Маргарита.

– Коллеги! Попрошу внимания. Произошёл возмутительный случай. Нашему мальчику… Не буду называть фамилию. Нанесён непоправимый моральный ущерб. Всем известный Дмитрий Ильич. Вчера с фотоаппаратом наперевес он ворвался в квартиру уважаемых людей. Хорошо, они были дома. Страшно подумать, что могло произойти! Так называемый педагог вообразил себя детективом. Кононом Доллем!

Услышав, в кого переименовали Дойля, англичанка фыркнула, но под строгим взглядом смолкла и опустила голову.

– Родителей чуть инсульт не хватил. Представьте только! Обвинить их сына в изготовлении психотропно-активных веществ. Мало того! В организации поставок этих веществ. И куда? В стены нашего учреждения. Это нашу гордость и надежду! Победителя олимпиад. И городских, и областных, и региональных. Вы признаете свою вину?

Дмитрий рассматривал хитрые запутанные узоры на линолеуме. Не поднимая головы, произнёс:

– Да.

– Вот! – не успокаивалась МММ. – Учитывая вдобавок поступающие жалобы родителей на низкие оценки по информатике, предлагаю объявить педагогу Красухину выговор.

Выговор не поддержали. Педагога обязали лично принести извинения.

Паршивое настроение Дмитрия стало ещё паршивей.

24 февраля

С утра, не выдержав, Дмитрий полез в сеть. Наверняка там уже успели накидать немало букв о прошедшем вечере. В чате раздражало многое. И манера коверкать русский язык, и выбор ников. Кого там только не было! C_here_P, Ulet-2-nikuda, Da-Net, Far_For, REdiskA и прочее. Некоторые из ников он уже сопоставил с учениками, но большинство оставалось под замком.

«Хай!» – привычно вошёл он. И среди выложенного трёпа принялся выискивать факты.

– Тибя че не было?

– Не пустили. За прикид. Как там? Фуфло?

– А ниче! Чики расстарались

– Ништяк был

– А наш Кросафчег?

– Смирный стал

– Тапки его видел? Отстой

– Ржунимагу!

– По мне так фиолетово я дозу срубил и капец улётно

– А такса?

– Штука

– Вот гад

– Пичалька что без бабла не найдёшь умеет прятать падла

– Думаешь кто-то из своих запрятывает?

– Ато. Ишо тот кадр

– Говорят Ковача грохнули? Меня не было. К чикуле ходил на хату. Фри мейк лав.

– Не, фейк. Он сам. Обдымился и вырубился. Пипец! Полез в окно летать. Кароче, ходули свои перебил. Будет в лёжку на год.

– Не хило!

«Да, доигрался Ковач. Ковальчук Игорь. Без костылей уже не встанет. Хорошо, жив остался. Хотя какая теперь ему жизнь? И сколько ещё повторят его судьбу?»

Дальнейший трёп в чате оборвала Nyashka. И уже не первый раз так. Возникала даже мысль, не модератор ли? Кандидатур на роль Няшки было немного. Осталось проанализировать и сопоставить.

3 марта

К той, кто скрывался под ником Nyashka, он присматривался больше недели. Добился разрешения поставить теннисный стол в холле. Мол, для активного отдыха школьников на переменах. Этим он убивал трёх зайцев. В игре легко проверялась координация движений и адекватность противника, а желающих сразиться с Красавчиком было немало. Во-вторых, авторитет его не просто вырос, а взорвался. И главное, появилась возможность отслеживать перемещения властной девушки.

Все ниточки сходились к ней. Высокомерной, способной замутить любую пакость. И пацаны, и девки при ней шёлком стелились. Если что-то она говорила, то коротко. Но чтобы кто-либо ослушался – ни разу! При приближении даже орущие мальцы – тушевались. Одиннадцатиклассники дёргали шеей и поправляли галстуки. И ещё одна особенность: никогда не бегала, только ходила не спеша. Даже если прозвенел звонок.

Из-за этой походки она и попалась! На одной из видеозаписей Дмитрий опознал её. Когда задолго до занятий подошла к бюстику возле окна, пошарила рукой. Это, конечно, не доказательство. И закладки брали обычно на переменах или во время уроков. Но случаев с её участием обнаружилось несколько. Смущало одно: Далилова ни разу не дала повода усомниться в своей полной адекватности. До вчерашнего случая. Когда Дмитрий встретил её в центре города, на пешеходном переходе.

Был вечер. Накрапывающий дождик иссяк. Расползшиеся лужи заставляли прохожих прыгать. Няшка шла в берцах и не обращала внимания на слякоть. Рядом вышагивал статный господин. Холёное лицо с бородкой вперёд. Вроде бы и не вместе. Но глаза! У обоих одинаково остекленевшие. Такие глаза бывают у покойников. Или у наркоманов, улетевших в свой мир.

И вот сегодня, прежде чем идти к завучу, Дмитрий решился поговорить с девочкой, проверить возникшие вчера догадки.

– Ксения, задержись на минутку! – попросил он после урока.

– Раз вы мне тыкаете, то и я буду тыкать!

Дмитрий повторил помягче:

– Задержитесь.

Девочка присела на краешек стола перед ним, ни мало не беспокоясь, что юбка поползла гораздо выше колена. Дмитрий перевёл взгляд к окну и спросил:

– Скажи… те, вас не беспокоит тот факт, что одноклассники того… – он замялся, но потом решил говорить без обиняков, – наркоманят?

– Каждый решает сам. Я им не указ.

– Мне показалось, что вы вместе с ними…

– Презираю слабаков. Я не с ними.

Дмитрий не выдержал:

– Я знаю, кто подкладывает пакетики в тайники.

Дмитрий ожидал от неё испуга или хотя бы смущения. Но она лишь хмыкнула:

– Да?

– У меня есть видео с доказательством, что ты участвуешь в этом грязном деле! – пошёл ва-банк Дмитрий.

– Засунь ты его себе…

Ксения направилась прочь, ногой пихнула дверь и вышла.

«Чертовка! Ты у меня не отвертишься! Все фамилии сейчас вывалю и начну с тебя, как с организатора».

Завуча он нашёл у секретарши.

– Это ни в какие ворота не лезет! – начал он накручивать себя. – Вы что? Не видите, как школа погрязает в трясине?

Обе женщины уставились на него, как на пришельца.

– В наркотрясине!

– Опять за своё! Ну, знаете! Пишите… – опомнилась МММ.

– И напишу! Ещё как напишу! На имя директора! – прервал он.

Схватил со стола лист, ручку. Застрочил, диктуя сам себе:

– Директору технического лицея… Так, дальше.

– От учителя информатики Красухина Д. И.

– Докладная. Так, дальше.

Покончив с преамбулой, он приступил к перечислению.

– Так, Далилова Ксения…

Завуч, глядевшая на него до этого с любопытством, изменилась в лице, подскочила и выдернула листок, отчего ручка прокорябала загогулину.

– Да вы, я смотрю, не просто не педагог! Самый хамейший хам!

Она процокала к двери с таким же видом, как незадолго до этого маленькая проклятая чертовка.

Дмитрий перевёл взгляд на секретаршу. Та пояснила:

– Это её дочь. От первого мужа.

4 марта

День обещал быть тёплым, даже по-весеннему жарким. Восточный ветер с казахстанских степей сушил кляксы луж. Важные голуби не торопились уступать дорогу, да Дмитрий и не спешил. Решено! Придёт в школу и первым делом… Нет, лучше после уроков. Положит на стол директора свою докладную. Тот, конечно, мужик мягкий, рыхлый на вид. Ливер, одним словом. Нет, от Ливера никакой пользы. Докладная подождёт.

10 «Б» встретил его неожиданно притихшим. И скоро Дмитрий понял почему.

Ксения, пересевшая за первый стол, неотрывно смотрела в глаза и покачивала выставленными напоказ ногами. Как ни старался не обращать внимания, а выступившая на лбу испарина была ему не подвластна.

Он не заметил, что скрытая камера фиксирует каждый его взгляд, каждое слово. Не мог представить, что ученики настолько талантливы. Что смонтированная запись с наложенной нарезкой фраз появится на следующий вечер и в группе, и у директора. И что Ливер будет в шоке от увиденного. Ещё бы! На экране вспотевший Дмитрий на фоне стен класса. Затем фокус камеры переводится на экран компьютера. Там кадры из фильма для взрослых. Камера отодвигается. Аналогичные картинки – на других компьютерах. Ученических.

Но это завтра. А пока Дмитрий не мог ожидать, откуда последует новый удар.

5 марта

Что за наваждение с этими вечерами? Один за одним.

Дмитрий дежурил на входе. В актовом зале лились красивые слова девочкам, девушкам, женщинам. Рвалась из окон музыка. А ему поручили блюсти порядок у двери. Разве до этого не блюл? Что мог – сделал. Но! Минуту назад МММ поставила его перед выбором: или уход из лицея, или увольнение. Основание – жалоба учениц и родительниц. С этой минуты можно считать себя свободным. Обидно, что главного врага, поставщика губительного дурмана, не раздавил как мерзкую гадину.

В раздумьях он не сразу заметил возню в глубине пришкольного сада. А когда примчался туда, тёмные фигуры растворились среди ночных безмолвных деревьев. На грязной дорожке лежал пухляш. Дмитрий помог подняться.

– Зубы целы? – спросил он, вытирая разбитые губы мальчика.

Тот поворочал языком и кивнул.

Из кустов прокричали:

– Киря, всё равно достанем!

– За что они тебя? – спросил Дмитрий.

– Завидуют.

Чему? Кирилл не отметился ни любовными похождениями, ни учёбой, ни агрессией.

– Я провожу, – сказал Дмитрий, заметив, что мальчик захромал.

Они медленно прошли ярко расцвеченную улицу. За ней – мрачные кварталы пятиэтажек. Многочисленные гаражи пугали темнотой и узкими проходами. Киря то и дело оглядывался. А Дмитрия мучил вопрос: как заговорить с мальчиком о школе? Он осознал, что ни с кем из учеников не смог подружиться по-настоящему. Впрочем, Кирилл тоже ни с кем не водил дружбу. Даже в теннис играл только с учителем. Не из-за опасений ли, что может настучать, его не первый раз избивают одноклассники? Пока Дмитрий размышлял об этом, они вошли в неосвещённый подъезд.

Полная женщина открыла им дверь и пригласила Дмитрия Ильича пройти в комнату. Аделия Ниловна, так она представилась, занялась сыном. Учителя охватило беспокойство. Он сидел в продавленном потёртом кресле. Перед ним на экране небольшого телевизора беззвучно махал руками ведущий. Пора уходить, но Дмитрий надеялся на беседу с мальчиком.

Вошёл Кирилл в домашней одежде, сел рядом, прибавил звук. Ведущий нелепо веселил сам себя.

– Килюша, покажи свои нэцке, – донёсся из кухни голос Аделии Ниловны.

Губы Кири скривились в недовольной усмешке.

– Мама!

Мальчик вцепился в подлокотники, словно боялся, что учитель выволочет его из спасительной мякоти кресла.

– Дмитрию Ильичу совсем не интересны игрушки.

– Что ты такое говолишь! Хотела бы я посмотлеть, кому неинтелесна твоя коллекция!

Не обращая внимания на растерянного сына, Аделия Ниловна увлекла учителя за собой.

Сначала Дмитрий подумал, что попал в библиотеку. Глухую стену занимали книжные шкафы. Он осмотрелся и понял: в Кириной комнате нет ни одной книги. Даже учебников. За стеклянными дверцами на полках расставлены фигурки. Удивил строгий порядок их расположения. Домашние животные отдельно. Отдельно дикие. Своё место для рыбок и лягушек.

– Ого! – присвистнул Дмитрий. – Приличное состояние!

Он прикинул, сколько могут стоить эти стада миниатюр.

– Я вас умоляю! – всплеснула короткими руками женщина. – Какое тут может быть состояние?

В тесной комнате Аделия Ниловна казалась слонихой. Её необъятная фигура застыла у двери. Дмитрию стало понятно, почему мамаша избегала школы. Опасалась, что из-за проблем с «р» и слоновьих ног будут дразнить сына.

– Иглушки. Что с них взять? Мы слоников только купили, а остальное – Килюша. Копит-копит, потом лаз – и что-нибудь да плинесёт. Или выменяет. Это с одноклассниками у него нелады. Больше с дядьками общается, с коллекционелами. В длузьях – одни седые или лысые.

На этих словах Аделия Ниловна осеклась и вгляделась в учителя. Так смотрят, когда чувствуют, что сболтнули лишнего.

– Я щас чай сготовлю, – сменила она тему. – А вы побеседуйте. Он вас так уважает, так уважает… Даже теннисом занялся, чтобы с вами иглать. Холошо, что вы вот так, по-плостому с учениками.

Она выплыла прочь и вскоре зашипела:

– Сына, неудобно. Что же ты? Давай, милый.

Киря вошёл и плюхнулся на тахту. Дмитрий увидел шахматы на подоконнике и обрадовался. Прекрасный повод вывести собеседника на откровенный разговор.

В игре мальчик оживился и с первых ходов заявил себя как сильный соперник. Ничего не выдавало в нем наркомана. Футболка позволяла рассмотреть ухоженные руки. И в школе никто не заставал его курящим.

– Сколько лет собираешь?

– Не я. Мне они на фиг не нужны. Родители. Делать им нечего, деньги вкладывают.

То, что мальчик пытается скрывать своё увлечение, казалось нелогичным. Да и сама коллекция. Что-то в ней не так. На сэкономленные гроши выставленные в шкафах богатства не купишь.

После нескольких брошенных взглядов на полки Дмитрий заметил маленькую фигурку женщины с крыльями. Подумалось, что она лишняя среди животных. Он поднялся, взял в руки, чтобы рассмотреть. Кирилл обеспокоился:

– Это птица Сирин. Антикварная вещь, – и подставил ладони, словно испугался, что гость нечаянно уронит. – Я столько за ней гонялся.

Затем перехватил фигурку и водрузил на место.

Дмитрий уставился на доску. Противник жертвовал фигуру. Надеялся заманить в ловушку, но при этом ослабил левый фланг.

– Как же так? У тебя аналитический ум, и так плохо учишься.

– Не интересно мне там. Ни одного нормального. Для них свой – когда всё вместе: и курить, и напиваться до чёртиков, и трахать кого ни попадя. Не по мне это.

Кирилл сжал пальцы, постукивая ими по столу.

– Ну уж, ни одного, – возразил Дмитрий. – Не все такие.

Юноша промолчал. Стало понятно, что сейчас его не переубедить.

Дмитрий задумал хитрую комбинацию, ведущую к разгрому. Но решил не огорчать соперника. Слишком серьёзно тот воспринимал игру. Предложил ничью и прочитал облегчение на лице Кирилла.

Пока гость одевался в тесном коридорчике и с трудом попадал в рукава куртки, Аделия Ниловна расхваливала увлечение сына. Тот, не дожидаясь ухода, скрылся в своей комнате.

– Почему вы называете их нэцке? – спросил он.

– Да знаю я. Телпения не хватает выговаливать «фалфоловые иглушки».

– Да-да. Это фарфор, – Дмитрий помолчал и повторил, обсасывая слово. – Фар-фор.

Far-For. Не может быть! Не перевод слов Far и For по отдельности, как он думал, а буквально… Far_For. Ник активного участника чата. Одного из немногих, кого он не смог распознать в группе. К которому чаще всего обращались с непонятными просьбами.

Дмитрий решил проверить догадку. И сейчас же!

– Извините, – прервал он говорливую мамашу. – Мне надо решить один вопрос. Позволите?

И, получив разрешение, набрал на смартфоне: «Far_For, срочно нужна доза!»

«Дзинь!» – послышался звук падающей монеты сквозь неприкрытую дверь.

«Поздно, давай завтра», – пришёл вскоре ответ.

«Мне срочно!»

И опять: «Дзинь!» Сомнений в том, кто получает, – не было.

Аделия Ниловна, видя, что гость собирается задержаться, выскочила на минутку в кухню. Он набрал «Назови цену» и со смартфоном в руке стремительно пробежал к Кире. Тот что-то писал на своём гаджете и удивлённо поднял голову. Осталось отправить сообщение и услышать знакомое «Дзинь».

– Зачем? – воскликнул Дмитрий.

Юноша отскочил в угол, прижался к стене. Взгляд, устремлённый на учителя, сменился с растерянного на агрессивный. Киря в замахе поднял кулак с зажатым смартфоном. Так готовятся бросить камень.

– Зачем ты это девав? Киря!

– А как иначе? На доброе дело, – мальчик кивнул на шкафы, – любые деньги годятся.

– Но дети-то при чём? Зачем их губить?

– Какие дети? Твари они! Придурки! Кичились своими пятёрками. И где они теперь, отличники херсоновые? Два года и готово! Обдолбыши с трясущимися руками! Пришёл мой праздник! Умники, а так и не дотумкали, кто им дурь сплавляет. Дозу выпрашивают, готовы валяться. Таких утырков никому не жалко!

– Мне тебя жалко.

– А мне – нет. И тебя не жалко! Нечего было вмешиваться, расследовать! Тоже мне, Холмс нашёлся!

И видя, что учитель поднял ладони и потирает виски, добавил:

– Чё смотришь? Да, это я натравил тебя на Быкова! И класс на тебя натравил тоже я! Чтоб разделаться с тобой. Пусть мне конец, но и тебе не быть в школе! Я всех вас обыграл!

6 марта

Дамы принарядились для торжественного собрания в честь Женского праздника. А попали на педсовет с нешуточной повесткой дня. МММ нервно кусала кроваво-алые губы, прежде чем встала и обвела взглядом украшенный зал, где собрались учителя. Она словно тушила глазами оживление присутствующих.

– Товарищи! Сегодня у нас неотложный вопрос.

В наступившей тишине было слышно, как после вступительных слов завуч напряжённо выдохнула. Так выдыхают тяжелоатлеты перед рекордным весом.

– Вопрос о педагогическом несоответствии нашего, как ни прискорбно сказать, учителя, Красухина Дмитрия Ильича. Мало того, что он пытался опорочить лицеистов. Бездоказательные поклёпы на самых лучших представителей нашего учреждения! Заигрывания ради дешёвого авторитета! Можно списать на молодость и некомпетентность. Но развращать молодёжь? Это…

Судя по оживлению зала, ролик посмотрели все.

– Может, это не он? – послышались выкрики.

Голос МММ зазвучал с ещё большей патетикой:

– Не важно! Его обязанность – не допускать появления подобного контента на школьных компьютерах! Разве я не права?

Дмитрий встал. Он всматривался в своих коллег, с которыми так мало общался. Уроки, планы, отчёты, совещания… Молчание становилось неприличным.

– Это правда?

Он не разобрал, кто спрашивал.

– Да, правда.

– Вот! – довольно воскликнула МММ.

– Правда в том, – продолжил он, – что в кадре – я. А остальное монтаж. И съёмки те – не во время урока. Когда? Ключи от компьютерного класса у меня и у завуча. К кому они могли попасть? Если просмотреть внимательно…

– Нет уж, увольте! Такую мерзость рассматривать! – закричала завуч тонким, ранее не слыханным, голосом.

– А вы, Маргарита Максимовна, рассмотрите. На третьей минуте мелькнут знакомые вам берцы. На пятой – пальчики оператора. С уникальным маникюром. Вам он тоже знаком.

– Подлец! – прервала МММ. – Всё! Нам с вами вместе не работать!

Лицо завуча покрылось красной краской, затем краснота опустилась в вырез блузки. Цок-цок-цок. Застучали каблуки в тишине. Завуч выбежала, за ней вдогонку директор, не забыв укоризненно покачать головой. Учителя сидели, словно чего-то ждали.

– Я виноват, – глухо сказал Дмитрий. – Виноват в том, что молчал так долго. Ждал, когда раскрою преступление. Я выявил, кто делал закладки, и старшеклассников, кого утянула зараза. Победа? Нет. Сколько тех, кто помладше, но тоже попался в сеть?

Стремление высказать то, что копил, росло. Как сказать, что нельзя воспитание заменить вбиванием цели: добиться успеха любым путём? Влезть выше других, столкнув вниз неудачников! Что в итоге? Отличники гнобили тихого троечника и не победили. Деградировали сами. Но и Кирилл не победил. Проиграли все. И мы, такие нарядные и красивые, тоже.

Вместо этого сказал:

– Начало борьбы есть. Но в одиночку это зло не победить.

Саша Грив.

Неудачный обжиг

В белоснежной ванной комнате, в джакузи лежал мёртвый человек, в пижаме, со странной улыбкой на лице. Пахло ландышами и коньяком. Дежурный следователь Сенцов разглядывал тело, дежурный участковый врач Матвеева констатировала смерть, которая наступила от утопления. Они перекинулись парой слов, и Сенцов вызвал следственно-оперативную группу. Врач Матвеева прекрасно знала семью, проживающую в квартире.

– Это муж.

– Какой муж?

– Муж Агапии, певицы. «Мои тонкие чувства…» – она напела известный мотивчик.

– А, знаю, мать её слушает, – полицейский осмотрел ванную комнату, зачем-то заглянул под джакузи.

– Хронические заболевания имелись? – спросил он у Матвеевой.

Она пожала плечами.

– Они оба в коммерческих клиниках наблюдаются.

Высокий мужчина – менеджер певицы Роберт внимательно слушал переговоры. Спросил у полицейского.

– Какие наши действия дальше?

– Дальше наши действия такие – экспертиза, а ваши – пока не знаю, – Сенцов внимательно посмотрел на холёного Роберта.

– Я не понимаю, что вы на меня так смотрите. Конечно, экспертиза, делайте, даже две.

Роберт раздражался, потому что хотел быстрее закончить формальности. Он катастрофически опаздывал. В двенадцать часов он должен был прибыть во Дворец бракосочетания №1 и расписаться с Тамарой Андреевной Басс. Брак был по расчёту, потому что Тамара была самым крутым концертным директором столицы. И если она сказала «загс», то у него есть веская причина согласиться. Обстоятельства помешали ему прибыть вовремя, и теперь он должен успокаивать и жену погибшего, и свою будущую супругу.

В огромной квартире помимо ванной, где лежал погибший муж знаменитой певицы, удобно располагались гостиная, столовая, кухня, студия, кабинет и пара спален. В одной из них сидела в кресле стройная темноволосая женщина. Она жадно курила сигарету за сигаретой. Перед ней стоял бокал с коньяком и бутылка воды. Роберт рассказал всё, что узнал от полицейского, и теперь уговаривал её поспать.

– Душа моя, прими микстуру, прошу, – он вытащил сигарету из её чувственных губ.

– Отстань.

– Надо успокоиться. В жизни случается всякое.

Роберт уложил её на кровать и заставил выпить снотворное. Агапия закрыла глаза, и теперь чёрные волосы на шёлковых белых подушках, изгиб тела стали изящной картиной.

– Какая красота, – он постоял пять секунд и ушёл.

На улицах большого города была весна. Но майское утро с солнышком и сияющими без причины лицами прохожих не смущало мрачную девушку в чёрных очках и длинном плаще. Она резко открыла дверь кофейни и потребовала эспрессо и сок.

– Нина, вы снова в миноре, – бариста всегда приветствовал её с улыбкой и обычно вставлял какую-нибудь шуточку. В частом своём плохом настроении Нина делилась с ним проблемами. Конечно, не в деталях, но основные коллизии он знал и давал мудрые советы. Всегда старался её подбодрить. И сейчас за приветствием последовала вторая часть.

– Ищите оружие для главреда?

– Нет, ищу для себя. Не одной приличной темы в голове.

– Нина, всё будет хорошо, – бариста продолжал. – Темы на свете всего две – любовь и смерть.

– Это да. Но куда делись ещё две – деньги и слава? – Нина взяла чашечку и села за столик.

«Какая любовь? При чём тут любовь? В этом городе для неё нет места», – она вздохнула и выпила глоток. Раздоры с главным редактором стали частыми, потому что колонок от неё стало меньше, а ему надо больше, как раньше. На её место – главного любимчика – претендуют уже две девицы из недавних выпускниц институтов. А всё потому, что расследования занимают много времени. Нина любит работать по старинке. И сейчас, прямо сегодня, она должна заявить новый материал.

Она листала новости. Интернет пестрил разными событиями, в родном шоу-бизнесе было неспокойно: во-первых, намечалась большая тусовка к юбилею известного композитора, во-вторых – в собственной ванной утонул известный поэт-песенник, муж певицы Агапии. «Так, что я смогу сделать с этой инфой? – Нина посмотрела на посетителей кафе, она всегда проверяла темы интуитивно, разглядывала людей вокруг и „примеряла“ темы. Тема первая „Поэт погиб. Потеря любимого“. Парень за соседним столиком перед своим ноутбуком не обращал внимания на девушку, которая что-то увлечённо ему рассказывала. – Нет, тема не катит. Вторая тема „Богатые тоже плачут“, – вот это лучше». В самом конце зала мужчина в дорогом костюме незаметно стащил круассан, пока хозяин булочки пошёл за напитком. Новый владелец лакомства мгновенно исчез. А Нина утвердилась во второй теме и начала звонить Роберту – менеджеру певицы Агапии. Встречу назначили на завтра.

Через час журналистка сидела на маникюре в престижном салоне. Посторонние сюда обычно не попадали, потому что надо было записываться за несколько месяцев, а это неудобно. Здесь обслуживались люди из шоу-бизнеса. «Своим» время всегда находилось. И у каждого мастера были любимчики. Маникюрша могла приехать на дом или обслужить на своём рабочем месте, всё к услугам клиента. Пришлось немного подождать. И через две чашки кофе Нина попала к нужному мастеру – всеведущей Марго.

– Нина, я тоже в шоке. Я плохо знала мужа, но Агапию мне очень жаль. Я искренне соболезную. Она такая классная. Талантливая, какие волосы, тонкая кожа, форма ногтей. Я слушаю её и плачу. Особенно эта песня, ну вспомните, на Новый год пела на концерте.

– Да, «Прозрачная любовь», – она поддакивала и ждала момента, когда можно будет выведать что-нибудь интересное.

– Нет, это раньше было, а эта песня про холодные глаза.

– Да, точно, – Нина приготовилась к выведыванию сплетен, – муж её так любил и писал для неё удивительные стихи.

– Может и писал, но я чувствую, что у неё есть другой любимый человек, – Марго бросила красноречивый взгляд и замолчала.

– Не может быть, – Нина осторожно подбирала слова, – вроде у них все было хорошо в семье.

– Нет, я точно знаю – Агапия показывала мне фотки на океане, там был не муж, а… – она наклонилась и что-то прошептала на ухо.

Этого пока было достаточно, чтобы развить тему на встрече с Робертом. Он точно ничего интересного не скажет, будут звучать общепринятые слова о том, что потеря невосполнима. Но что-то выпытать будет можно. И колонка будет о том, что «и Поэты умирают», и жизнь теперь не будет прежней для певицы и её окружения. Надо найти следующего нового талантливого творца, а это сделать будет непросто. Все, кто пишет сносно, разобраны по исполнителям. Искать – большая проблема и потеря денег. И всё это бизнес, а он, как известно, важнее чувств. Про чувства никто и не вспомнит, потому что «в бизнесе ничего личного». А личное под большим секретом у певиц, потому что они просто женщины и у них могут быть тайны. И у Агапии была «любовь на стороне». И читателям захочется узнать, кто счастливчик. Будет скандал после статьи? Будет. И главный редактор скажет: «Нина Кристи, я тебя люблю. Ты надежда и опора нашего большого отряда производителей смыслов».

Цвет ногтей стал лимонно-жёлтым, настроение улучшилось.

Утром следующего дня раздался телефонный звонок, который стал границей между хорошим настроением и беспокойным существованием. Звонила мама. Но в трубке раздался совсем чужой голос.

– Нина, простите, ваша мама дала мне номер и позволила позвонить. Она рядом.

Раздался знакомый выкрик: «Ниночек, привет!»

«Ну, кто так делает», – Нина сосредоточилась. Голос был серьёзным и требовательным. Зоя Яковлевна, старая приятельница мамы, попросила провести расследование. Ни много ни мало. Найти убийцу сына. Она настаивала на встрече прямо сейчас, «по горячим следам».

– Послушайте, я не полиция. Что я могу?

– Я знаю, какая вы способная. Сможете.

– Нет, к сожалению, я такими вещами не занимаюсь. Не хочу.

– Вы косвенно знали моего сына. У него знаменитая жена – певица Агапия.

Нина молчала: «Вот это удача! Давно такого случая не припомню. Главред умрёт от счастья, даже если ничего толком не выяснится».

Через три часа после встречи с Зоей Яковлевной журналистка уже знала все подробности. И главное, по словам матери: «заявление в полиции приняли, но рассматривать как следует, скорее всего, не будут. Они думают, что это несчастный случай». Дальше ситуация такая: всё зависит от патологоанатомического вскрытия. Но есть причина настаивать на расследовании. Даже две. Во-первых, ванну погибший никогда не принимал. Боялся утонуть. Ещё в детстве играл и воды наглотался. И всю жизнь только душ. Во-вторых, на карточке денег было совсем мало. И последняя покупка накануне – коньяк за сумасшедшие деньги.

– Как вы всё это узнали?

– Я всю жизнь в этой структуре проработала. Сын подруги – начальник службы безопасности в том же банке. Помогли.

– То есть вы сами проводите расследование?

– Нет-нет. Я не смогу. Но вы же видите, есть сомнения в случайной смерти. Его убили.

– И что, у вас есть подозреваемые?

Нина ещё раздумывала. Возможно, ничего за предположением матери и не стоит. Ну, человек решил резко поменять свою жизнь. Залез в ванную, включил музыку, выпил и пел песни от радости, что ничего не боится, даже принять ванну.

Мать поэта с готовностью протянула белую прозрачную папку с документами.

– Вот, посмотрите. Он мне на хранение оставлял.

Договорились на том, что Нина попробует разобраться, но ничего не обещает. И что главное – мать поддержит любые публикации.

– Спасибо вам, назовите сумму. Сколько скажете. Помогите.

Она смотрела на Нину с надеждой. Не плакала.

– Я позвоню.

Нина уехала. До встречи с Робертом оставалось несколько часов, надо было все обдумать дома. Совершенно случайно сразу два события с разных сторон одной темы могли привести к отличному тексту. Поэта обманывают по всем статьям, его некому защитить. Только деньги имеют значение для этого круга тщеславных людей. Артистку обожают поклонники за песни, которые пишет её муж, она им пользуется, проводит время с другим человеком на океане, и тот второй тоже наверняка полезен ей. А публика любит и почитает её и ничего не знает про поэта, который тонко чувствует, трудно живёт, обманут и, в конце концов, убит. Конечно, поэт Агапии не Бродский, но и у попсы свои поклонники. Любой поэт достоин правды.

Дома, на пробковой коричневой доске, появились карточки с именами и фамилиями. От фото поэта расходились три направления – любовное, денежное и неизвестное под именем Х. Здесь могла быть зависть или вина, восхищение или что-то совсем неожиданное.

Она подкрепилась сладким кофе, орешками и бананом. Сахар добавляла в исключительных случаях. Сейчас именно такой. Ела быстро и смотрела в одну точку. Так было всегда во время решения новой задачи.

Поставила будильник, чтобы не опоздать на встречу с Робертом.

Работа закипела. Во-первых, она покопалась в интернете. Что нам известно о поэте. А известно было несколько фактов. Чей муж, автор песен, работает в паре с композитором. Кстати, у которого скоро юбилейный день, надо взять пригласительные.

Во-вторых, если это действительно убийство, то кто и почему. Нина изучила документы из белой папки. Из них следовало, что концертный директор Тамара Басс обязуется выплачивать за использование стихов поэта определенную сумму. Там же была и подпись Роберта. Денег по договору проплачено не было. Из РАО все действующие давно вышли, поэтому надеяться поэту было не на кого. Об этом свидетельствовала жёлтая бумажка с расчётом за два года, где сумма в семь миллионов была обведена кружочком. Рядом было три восклицательных знака и подчёркивание. Жирная черта так сильно продырявила бумагу, что настроение взбешённого человека передалось мгновенно.

«Они его обкрадывали, он узнал, собирался вывести их на чистую воду, может быть обратиться в суд. Требовал от них денег, грозил, ругался, и они его убили». Зазвонил будильник.

Менеджер Агапии Роберт ждал в офисе на Павелецкой. На стене уже висел портрет поэта в чёрной рамке. Около журнального столика стояли два белых кресла. Нина уселась и достала диктофон. Роберт был серьёзен.

– Наш продюсерский центр потерял потрясающего человека команды. Мы будем помнить. Я считаю, что незаменимых нет, но есть неповторимые. И он один из них. Скоро серия летних концертов, и мы обязательно включим его песни, зрители услышат его музыку, то есть стихи. Поправьте потом.

– Да, спасибо. Можно вопрос для ясности. Теперь Агапия – состоятельная вдова? Что вы можете сказать об этом.

– Я не считаю, что об этом сейчас надо говорить.

– У меня есть сведения, что поэт не получал вознаграждение за свои песни. Испытывал денежные затруднения.

– Да? Впервые слышу, – Роберт потёр лоб.

– Тогда ещё вопрос. Я знаю, что отношения в семье Агапии были очень напряжёнными и были разговоры о разводе, – провокация была для Нины любимым приёмом.

Роберт расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Помедлил.

– Я не знаю. У них была прекрасная семья.

– Вот как, хорошо, последний вопрос. Можно несколько снимков, как он жил, письменный стол, рояль и семейный альбом.

– Я помогу, Агапии не будет, согласуем.

Утром на рабочем столе в офисе торчала записка красным маркером: «Зайди! Срочно».

Главный редактор сидел в кабинетике за стеклянной перегородкой и лениво попивал кофе из большой кружки с надписью «Уйди».

– Почему мне звонит директор Агапии? Что-то накопала про деньги?

– Да, есть причина подозревать этих людей в махинациях финансовых. Короче, в краже денег у погибшего.

– Так, давай ещё раз.

– Директор и Роберт денег поэту не давали, хотя договор нормальный был. Они его и убили.

Редактор развёл руками.

– Нина, мне нужен материал. Серьёзный, доказательный. Аккуратней будь. Мы с ними дружим. Наш инвестор с ними дружит. Нужны очень серьёзные доказательства. Доказательства есть?

Нина молчала.

– Доказательств пока нет, – ответил за неё редактор.

– Будут.

– Давай, делай, что должна была. Просто новость.

– Будут доказательства.

– Уйди с глаз.

На следующее утро Нина входила в просторный подъезд дома в одном из переулков около Садового кольца. Открыла дверь помощница по хозяйству. О хорошем вкусе хозяйки говорило всё: лёгкая мебель, изысканный интерьер, современная фарфоровая посуда. «Я бы тоже хотела такую квартирку. Когда же я разбогатею?» – Нина рассматривала комнаты с пристрастием, но придраться было не к чему. Сделала несколько фотографий. После съёмок рояля и письменного стола попросила посмотреть ванную. Ей разрешили, после того как бумажка с денежным знаком была засунута в карманчик на фартуке помощницы.

– Всё так и было, как сейчас?

– Да. Только много было свечей вокруг ванной, я убирала.

– Интересно. Зачем.

– Хозяйка так любит.

– А вы были прямо здесь в момент происшествия? И всё видели? Кто был дома?

– Меня не было. Выходной по пятницам. Хозяйки тоже не было. Насколько я знаю, она уходила по делам.

Помощница поджала губы. Аудиенция подошла к концу.

Зазвонил телефон. Мама поэта спрашивала, как идёт расследование, и это было так громко сказано, что помощница услышала.

– Какое расследование?

Нина сбросила разговор.

– Нет, это про другое.

Надо было быстро уходить, «прокол» уже случился.

Она не успела ещё дойти до машины, как телефон зазвонил снова. Роберт категорически требовал оставить в покое несчастную вдову.

Нина вдруг передумала уезжать, села на металлические качели и стала раскачиваться. Так думалось лучше.

«Дома никого не было. Агапия ушла по делам. Муж был один. Возможно, кто-то вошёл и его утопил. Роберт мог, потому что ему грозил скандал из-за краденых денег. Агапия тоже могла бы, потому что у неё был роман на стороне. Но это маловероятно, потому что её не было дома». Нина снова зашла в подъезд. Положила перед консьержкой деньги и, вежливо обозначив свою принадлежность к расследованию по просьбе семьи, поинтересовалась, кто дежурил утром в день несчастного случая.

– Я не обязана давать вам информацию, – женщина в окошке деньги пока не трогала, но и не отодвигала, – кто вас уполномочил?

Нина набрала номер Зои Яковлевны. Получив доказательство, консьержка согласилась рассказать и деньги быстро забрала. Дежурила именно она. Никто из посторонних не входил и не выходил. В девять вышла из подъезда Агапия, куда-то уехала. Утром ещё забегала и выбегала девушка из восьмой квартиры, но она спортом занимается каждый день. Вот и всё. И только когда Агапия вернулась, около одиннадцати, тогда всё и началось. Скорая, полиция и т. д.

– А как они жили, мирно?

– Ну как сказать, и ругались, бывало, плакала она.

Нина вышла из подъезда и внезапно столкнулась со своим одноклассником, несостоявшейся любовью полицейским Сенцовым.

– Нинель, ты зачем здесь?

– А ты? Подожди, так ты это дело ведёшь об убийстве?

– О каком убийстве речь?

– Здесь же квартира, в которой недавно убийство произошло.

– Ты что, расследованием занялась? Статью пишешь?

– Да. Пишу. Но и кое-что накопала.

– Давай так, я по своим делам, а ты – по своим.

– Ок.

Уже из машины Нина позвонила Сенцову, сообщила ему, что готова поделиться сведениями и готова работать вместе, но вместо благодарности получила строгое предупреждение, что по факту никаких прав на расследование она не имеет. К удивлению, встретиться он согласился. Завтра.

Затем позвонила матери поэта и попросила ещё раз поговорить со следователем, который оказался знакомым. И это была удача, может быть он поделится информацией, которая Нине очень нужна.

Дальше план был такой: пойти в бар, поболтать с бариста, посмотреть на людей и подумать, что делать и зачем ей всё это.

Бариста как всегда был вежлив и улыбчив, предложил бокал вина. Потом ещё один, потом ещё. Обсудили неудачи, пришли к общему выводу: если дело зашло в тупик, начни с другого конца. Глубокой ночью он проводил её домой. Вместе тихо пели песни.

Утром Сенцов позвонил сам. Пообщались на перекрёстке у её дома минут двадцать. Он спросил, что есть у Нины, забрал оригиналы документов и договора покойного и за это рассказал, что вскрытие показало алкоголь в крови выше допустимого в пять раз. Смерть наступила в десять тридцать. И что Агапия заявила о биполярном расстройстве, лекарствах, которые он употреблял. Всё указывало на то, что погибший утонул после того, как потерял сознание после смешения лекарств и алкоголя. И напомнил, что разглашение сведений уголовно наказуемо. Потом добавил.

– Я думал, что ничего криминального в этом деле нет, пока судмедэксперт не показал мне синяк на груди. Кто-то ему помог утонуть.

– Ого, кого подозреваешь? Роберта?

– Нет. Роберт был в салоне красоты, готовился к свадьбе, концертный директор Диана – тоже в салоне, потому что тоже готовилась к свадьбе. Алиби железное у обоих.

– И кто же тогда?

Сенцов показал на документы.

– Будем работать.

В родном офисе на рабочем столе торчала записка синим маркером: «Зайди».

Редактор объявил, что она может идти домой, что липовые доказательства ему не нужны. Сам он не против расследований, а очень даже за. Но здесь расследовать нечего. Нина не могла поверить.

– Вы что, меня от работы отстраняете?

– Ты пристаёшь к уважаемым людям, культурным светочам. У них поклонников миллионы, а ты кто? Ходячий скандал. Собирай вещи.

– А я-то думала, что мы правду ищем.

– Ищем, дорогая, ищем и находим. А кто не находит, тот уходит.

– Козел.

Нина гордо вышла. Вещи собирать не стала. Была уверена, что вернётся. Коллеги молчали и смотрели в пол. День начался совсем плохо. Но пригласительный билет на юбилейный день у знаменитого композитора она получила.

Нина сидела на лавке в парке и боролась со своим плохим настроением. Сначала съела мороженое, потом выпила сладкой газировки, потом, наконец, вспомнила про телефон. Там обнаружились непринятые звонки от Роберта, мамы поэта, от бариста и Агапии. Ого. Странно, что позвонила сама знаменитость. Знакомы они не были.

Нина набрала номер. Агапия ответила сразу.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Нам давно надо было встретиться. Хорошо, что вы позвонили. Осталось столько вопросов.

– Нина, Роберт рассказал мне, что вы обвиняете моих коллег Роберта и Диану в краже денег у мужа?

– Да. Вообще-то я точно знаю.

– У вас есть доказательства? Откуда?

– Да, от вашей свекрови.

– Странно, почему она мне ничего не сказала.

– Возможно, она думала, что вы с ними заодно.

– Это очень жестоко.

– Агапия, скажите, где вы были утром?

– Я ездила за подарком. Муж ещё спал. Мы заказали сервиз с гербом к свадьбе Роберта. Я его забрала в студии фарфора. В одиннадцать тридцать или около того вернулась.

– Скажите, а где вы были до половины двенадцатого? Студия рядом. У вас ещё было время.

– У врача, в клинике. Я жду ребёнка.

– Спасибо.

– Прошу вас, держите меня в курсе дела.

Уже дома, на доске появилась линия «Ребёнок». «Придётся начать всё с начала: проверить каждое алиби».

Как назло, в салоне, где был Роберт перед свадьбой, словоохотливый молоденький мастер маникюра и стилист подтвердили слова менеджера. Он был там три часа, с восьми до одиннадцати, звонил Агапии, и трубку она долго не брала. Потом взяла, и они что-то выясняли про сроки. Наверное, ожидается серия концертов. То, что Роберт звонил Агапии, стилист рассказал с гордостью, и Нина похвалила его наблюдательность и слух. Хотя вопросов, зачем это расследование, было предостаточно, а её ответы многозначительны, в народе поползли слухи – поэт умер не своей смертью.

Рано утром Нина стояла в подъезде дома Агапии у окошка консьержки. Попросила позвонить спортсменке из восьмой квартиры. Когда ей передали трубку, узнала от девушки, что дома её не было, потому что она провела пару дней в спа-отеле, приглашение подарили. На вопрос, кто же забегал в подъезд, консьержка выпучила глаза. И добавила, что лица она не видела, но это точно женщина была. Молодая.

Нина спешила. Надо было срочно встретиться с Сенцовым. Не хватало сведений о враче Агапии и телефонных звонках. Договорились встретиться на композиторском юбилее. Это что называется ближний круг и друзья покойного. Можно было что-то разузнать. Нина обещала провести Сенцова по-своему пригласительному билету на два лица. Он, к удивлению, быстро согласился, и через час они входили в ворота старинной усадьбы, где уже накрыли столы для завтрака и, по всей видимости, готовились праздновать до глубокой ночи. Композитор принимал поздравления. А Нина уселась на белое плетёное кресло за столик, пила кофе и пересказывала следователю новую информацию.

– Сначала не укладывались в голове слова: «Она забежала и выбежала». Должно быть, наоборот: «Выбежала, побегала и снова забежала в подъезд». Это же очевидно. Потом оказалось, что вместо спортсменки забегал кто-то другой.

– Я знаю, – Сенцов оглядывал публику.

– Понятно. Очень смешно. Расследование всё-таки ведётся. И все уже всё знают.

– Ведётся. И это не смешно. И никто ещё пока ничего не знает.

Приехали Агапия и Роберт. Нина собиралась подойти, поприветствовать, но Сенцов остановил.

Нина разглядывала Агапию: «Красивая. Высокая. Статная. Кто-нибудь уже завтра сделает ей предложение. Одинокой она точно не будет», – Нина следила, как певица разговаривает с юбиляром. Играли музыканты. Людей было немного, известные и неизвестные. Вот и коллега – стажёр из её родной редакции.

– Как хорошо, что я вас увидел здесь. Вы не подскажете, кто здесь кто?

– Это что, тебе поручили обозреть? Стажёру?

– Да, я тоже работаю, – парень обиделся.

– Ладно, – Нина быстро ввела в курс дела. Заодно попросила взять её на интервью с композитором, она постоит рядом и вопросик задаст. Стажёр согласился.

Друг поэта, юбиляр-композитор, огласился поговорить о поэте, хвалил погибшего, уверял в его бесконечном таланте, сказал, что были планы вместе поехать по старым городам, чтобы напитаться новыми впечатлениями, но так всё внезапно закончилось. И тут Нина вставила свой вопрос о семейной жизни. Он ответил, что поэт был человеком чувствительным. И в жизни его были разные периоды. Подошла яркая девица, видимо последняя муза юбиляра, и, узнав, что здесь журналисты, заметила о поэте: «Бедный, одинокий трудяжка. Корпел над столом месяцами, а кто-то с менеджером ездил по странам и морям». К имениннику подошли гости, и Нина вернулась к следователю.

– Слушай, Сенцов, давай я всё выясню про отношения жены с менеджером. А ты про врача Агапии.

– Не командуй, я представитель власти. А ты кто? Почти безработная, любопытная дилетантка. И всё. И даже не частный детектив.

– Откуда ты всё знаешь?

– Давай так. Всё остальное – моя работа.

– А почему ты мне всё-таки помогаешь?

– Это ты помогаешь мне. Но больше ничего делать не нужно.

Сенцов улыбнулся, развернулся и ушёл.

Нина села в машину, включила песню Агапии про любовь и подумала, что надо искать новую работу или выйти замуж и родить ребёнка. Что-то со своей жизнью надо сделать хорошее. Деньги заканчиваются. Квартира съёмная. Успехов тоже нет. Она гоняется за какой-то правдой для какого-то человека, которого не знала и никогда не узнает.

Певица пела о тонких чувствах и красках, которыми полон мир, когда ты влюблён. Мелодия была простенькая, но аранжировка очень хорошая. И голос попадал в самое сердце. В зеркало заднего вида на повороте увидела, что белая «Ауди» уже второй раз попадается на глаза. Нина свернула на другую дорогу, и белая машина последовала за ней.

Нина набрала номер Сенцова, передала всё и попросила проверить, кто за ней следит. Получила тут же ответ, что все силы московской полиции заняты. Он предложил сфотографировать номер машины и прислать. Машины уже не было видно, и Нина поехала домой. То, что произошло дальше, было похоже на сцену из фильма.

При съезде с окружного шоссе она снова увидела «Ауди», номер запомнила, движение было очень плотное, так что не до фоток. Надиктовала номер Сенцову на автоответчик, отправила сообщение и снова изменила маршрут. Теперь она двинулась к студии фарфора, которую назвала Агапия.

«Ауди» исчезла из поля зрения.

В студии было пусто, только худенькая девушка дежурила на телефоне.

Нина принялась за дело. Сначала она расспросила, как записаться, потом пообещала обязательно сделать заказ, потом представилась и объяснила, что ей нужно очень знать обо всех деталях визита певицы и её мужа.

– Пожалуйста. У нас всё в компьютере. Попасть к нам трудно. Но для таких знаменитостей время нашлось.

Девушка нашла запись.

– Тринадцатого они были в первый раз. Обсудили модель посуды и рисунок. Пятнадцатого мы сделали сервиз – шесть пар, заложили в печь. Шестнадцатого нанесли глазурь и снова в печь – второй обжиг. Семнадцатого утром забрали.

– А кто забрал?

– Жена приходила уже одна.

– Семнадцатого во сколько?

– Я не знаю, наверное, утром рано. Она говорила, что подарок к свадьбе друзей. Надо было успеть в загс.

– Понятно.

Нина собралась уходить.

– А чашки-то красивые получились?

– Нет, брак. Трещины. Неудачный обжиг. Печь во время обжига выключалась. Электричество сбоило всю ночь. Мы в этих случаях предоставляем вторичное изготовление. Мы предложили этой даме наметить второй страховой срок. Она как-то быстро коробку схватила и раскрывать не стала, ушла. И сервиз даже не посмотрела. Чёрные очки не сняла.

– Так она забрала в десять?

– Да, где-то в десять была и в десять пятнадцать примерно ушла.

Выходя, Нина заметила, что «Ауди» стоит на другой стороне улицы. Краем глаза увидела, что её фотографируют. Глаз намётан. Она позвонила консьержке и спросила, похожи ли Агапия и девушка из восьмой квартиры. Ей ответили, что фигуры похожи, а лица из-за капюшона видно не было.

Нина снова не смогла дозвониться Сенцову, поэтому объяснила всё на автоответчик и поехала прямо к дому Агапии.

Она ждала в гостиной и посматривала на мобильный, ждала сообщение от следователя с какой-нибудь новой информацией. Например, что Агапии у врача на приёме не было. Прослушать сообщение Нина не могла, в любую минуту могла войти хозяйка. Раздался звонок от Сенцова. И тут же в комнату зашла Агапия.

Звезда казалась потухшей. Кивнула и опустилась на белую кушетку. Нина оценила: «Позирует для фотографа. Остановиться не может».

– Нина, вы что-то узнали новое?

– В общем, да. Извините меня, понимаю обстоятельства, но хочу уточнить только одну вещь.

Агапия снова кивнула и закрыла глаза, показывая плохое самочувствие.

– Вы хотели подарить на свадьбу Роберта с Дианой сервиз?

– Да, но свадьбы не было.

– Свадьбы не было и сервиз у вас?

– Да.

– И какой он?

– Он чайный фарфоровый, с гербом.

– Он очень красивый и вы бы подарили его, если бы свадьба состоялась?

– Да, что за странные вопросы.

– Прошу вас, откройте сейчас коробку. Прямо сейчас. И вы увидите, что дарить его нельзя было, потому что он оказался бракованным.

Агапия встала с кушетки и подошла к маленькому столику, на котором стояла белая коробка. Она медленно развязывала ленту. А Нина продолжала.

– Вы плохо себя чувствуете, потому что беременны, но не от мужа, а от вашего менеджера Роберта. А он собирается жениться и не на вас.

Агапия открыла коробку. И смотрела на посуду. Нина сделала вдох и задержала дыхание.

– Вы ждёте ребёнка не от мужа, а от Роберта, и, чтобы сорвать свадьбу, вы устроили настоящий маскарад. Переодевались и прятали одежду в машине, притворились вашей соседкой, любительницей бега, обеспечили ей спа. И всё для того, чтобы скрыть время вашего возвращения домой. И должна вас предупредить, что это даёт нам отсутствие у вас алиби на момент смерти вашего мужа.

Агапия повернулась к Нине.

– Что вы несёте? Это какая-то чушь. И кому это «вам»?

– Нам всем, – ответил голос Сенцова.

Нина обернулась. В дверях стояли Сенцов и Роберт.

Агапия как-то обмякла. К ней кинулся Роберт, обхватил её руками.

Нина продолжила.

– А кто за вас приходил за подарком?

– Это была певица из прежней группы. Они похожи как две капли воды, – Сенцов снова ответил Нине.

Агапия смотрела на Роберта и беззвучно плакала.

– Я больше не могла. Он грозил убить ребёнка прямо во мне. Он был невыносим.

Сенцов подошёл к Агапии, а Нина вышла из комнаты.

Дело было закончено. Через день появилась статья, в которой говорилось о чувствах, о силе любви и о смерти, которая ради любви.

Примечания

1

Попурри (от французского pot pourri) – горшок с отверстиями, куда складывались сухие лепестки увядших цветов и травы. Получили широкое распространение в XVIII веке как вазы-ароматницы.

2

Пье – старая французская единица измерения длины и расстояния. 1 пье = 32,48 см.

3

АА – название одной из служб по дорожным поломкам автомобилей в Великобритании. Как правило – входит в страховой полис.

4

Os Zygomaticum – скуловые кости. Maxilla – верхняя челюсть (лат.)

5

Джейн Доу – полицейский термин в англоязычных странах, условное имя для трупа, которого не удаётся опознать. Джейн Доу для женщин и Джон Доу для мужичин.

6

Не смей! (кит.)

7

Час волка – так в старину называли время между двумя и четырьмя часами утра. Древние славяне говорили, что в это время, в потёмках – не отличишь волка от собаки. Просыпается всякая нечисть, тёмные силы.

8

Ага – здесь в значении «господин».

9

Побежалость – окраска тонкого поверхностного окисного слоя минерала, резко отличающаяся от цвета остальной его массы.

10

В болиде «Формулы-1» только две педали, газ под правой ногой и тормоз под левой (редко какой пилот жмёт и на газ, и на тормоз правой). Педали сцепления нет, оно выжимается автоматически при переключении передачи.

11

Шпилька – очень крутой поворот, разворачивающий трассу в противоположном направлении.

12

Отбойник – бетонное ограждение, прочный забор по обе стороны гоночной трассы. Может быть отделён от самой трассы полосой газона, песка, гравия, а может прилегать к трассе вплотную.

13

Fédération Internationale de l’Automobile – Международная автомобильная федерация, организация, под эгидой которой проводятся автогонки в классе «Формула-1».

14

CART (Championship Auto Racing Teams) – североамериканский чемпионат, гонки на машинах с открытыми колёсами, проводились с 1979 по 2003 год. Затем серия обанкротилась и в конце концов была объединена с «Индикар». Гонки CART отличались большей агрессивностью и меньшей предсказуемостью, чем гонки «Формулы-1», а болиды были крупнее и иногда мощнее, чем в «Формуле».

15

Шикана – участок трассы, предназначенный для замедления болидов.

16

Гражданская война в Китае 1927—1950 годы. Действие рассказа происходит в 1950 году, когда правительство уже выдавало разрешение на раскопки.

17

В 1901 году произошло Ихэтуаньское (Боксёрское) восстание китайского народа против колонистов. Город Таньцзин был сожжён и разграблен английскими и американскими войсками.

18

Мин-юнь – судьба, рок, участь, воля неба, предназначение.

19

Хукоу – документ, подтверждающий место жительства и/или работы.

20

Дракон Чилун – один из главных символов Китая, хранитель гор. Его часто изображают на китайских праздниках и холстах.

21

Дракон Лунма – лошадь-дракон. Согласно мифологии лунма явилась из реки и вынесла на спине схему, на основе которой были созданы гексаграммы и триграммы в «Книге Перемен», одного из основных сводов конфуцианства.

Content

Фарфоровый детектив
23 рассказа от авторов мастер-курса Антона Чижа

Предисловие Мастера

Елена Бриолле. Когда не поёт канарейка

Монахиня

Отец семейства

Парадокс об актёре

Внебрачный сын

Энциклопедия

Анkа Б. Троицкая. Зуб даю

Анна Тищенко. Кровавый фарфор

Марина Харлова. Час волка

Галина Ярось. Смерть в подарок

Константин Харский. Плохо искали

Елена Ахматова. Небеса

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

ХIII

ХIV

Зоя Орлова. Кукиш Фаберже

Алексей Бурштейн. Аутодафе

Надежда Салтанова. Хрупкая месть

Юлия Сеина. Старики умирают вовремя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Анна Росси. Двойная пропажа

Ольга Жигалова. Искушение фарфоровой пиалой

Василий Тучин. Как аист у опустевшего гнезда

Евгений Пичугин. Агашкин жених

Александра Лоран. Особенные отношения

Вия Тория. Фарфоровое наваждение

Арина Ивка. Ошибка Резидентова

Екатерина Пешкова. Отель для художников

Татьяна Котова. Воронежские амазонки

Игорь Клюев. Запах смерти

Жертва

Первые шаги

Убийство

Подозреваемые

Смертельная опасность

Схватка

Запах смерти

Владимир Викто. Лицейский гамбит

11 ноября

18 ноября

10 декабря

12 декабря

23 декабря

22 января

24 января

24 февраля

3 марта

4 марта

5 марта

6 марта

Саша Грив. Неудачный обжиг

Примечания