Соловьёв Сергей Владимирович

МАСЕДУАН НА СЕРЕДИНЕ БУЛЕНГРЕНА

Сергей СОЛОВЬЁВ

МАСЕДУАН НА СЕРЕДИНЕ БУЛЕНГРЕНА

Пролог

Эту повесть можно было бы назвать «Трудности перевода», но мешает суматоха вокруг авторского права...

Часть I

1

— Меседуан! Мой дед, он когда-то еще в гимназии учился, сейчас он уже память теряет, плохо ориентируется, слова коверкает, это говорит каждый раз, как что-то в тарелке намешано. Я думал, что он и здесь коверкает, ну, типа, смесь, а оказывается, он имеет в виду слово французское, macédoine, македонский салат, я смотрел случайно в большом словаре и вдруг наткнулся. А еще — буленгрен! Оказывается, это от английского, bowling green, уверен, и сами французы не знают, что это — лужайка, где играют в шары. Боулинг на лужайке. В большом французско-русском словаре говорится, что просто лужайка с выемкой посередине. У нас-то здесь мало кто, что такое боулинг, знает. А еще — jeter l’éponge, буквально, тряпку бросить, будто бы Галуа восемнадцатилетний, математик гениальный, разозлившись, на экзамене в экзаменатора тряпкой бросил. А на самом деле, значит — просто бросить какое-то дело, когда надоело...

— В книге про Галуа по-французски написано «jeté l’éponge sur la figure» — figure здесь лицо, физиономия, так что, наверное, все-таки бросил...

— Да? Я проверю, я не знал.

— К слову, взгляните в окно — тусклый двор, конгрегация ворон на ветках. А скажите, Володя, в чем разница между конклавом и конгрегацией?

— Конклав — это когда кардиналы папу выбирают, а конгрегация...

— Точно не знаете. Вот так во всем. И у меня тоже. Сейчас у нас 1975 год, сердцевина советской эпохи, во Францию мало кто ездит, нам, например, с вами пока не доводилось. А Адриан Франковский, который первый Пруста на русский переводил, в 20–30-е годы, он-то во Франции наверняка еще бывал. И вот попытайтесь представить себе, приехали мы во Францию, сидим в бистро, нам гарсон принес маседуан — видите, я уже поправил произношение вашего дедушки, — заказали paupiettes de saumon — можете представить себе, что это такое?

— Более или менее...

— Ну да, а буду я вам задавать уточняющие вопросы, вы ответить не сможете. Что такое «попьетт де сомон», в большом словаре вы, может быть, и найдете. Хотя каковы эти попьетт на вкус, в нашей стране мало кто знает. Считается, что слово «бистро» происходит от русского «быстро», якобы привезли русские казаки в 1815 году. То есть забегаловка. А сидеть там вообще можно или стоят, как в пирожковой? Носят там еду гарсоны или самообслуживание? И как гарсон вообще выглядит? В большом словаре вы найдете значение официант. Вряд ли это мальчик, гарсон по второму значению...

А представьте себе теперь француза, который кушает попьетт. У нас в этом году будет стопятидесятилетие восстания декабристов, уважаемая дата для интеллигенции. Француз, он разве представить может, что эта дата для нас значит? А мы сами представить можем, что значила для тех, кто жил в 925-м, столетняя годовщина, а что — пятидесятилетие, еще при царе, в 1875? Тогда ведь последние декабристы век свой доживали, а народовольцы уже бомбы бросали. И что будет значить двухсотлетие? Что тогда в СССР будет?

Михаил Алексеевич стряхнул пепел с сигареты, пригубил коньяк.

— Вот поэтому я и перевожу фантастику, там все абстрактно, как всякая выдумка, никто ничего до конца не обязан знать. Даже сами авторы не знают, я думаю.

Володя тоже пригубил коньяк, спросил почтительно:

— Миша, а что вы сейчас переводите?

Ему хотелось сказать «Михаил Алексеевич», но мэтр этому решительно противился, любил, чтобы все было демократично.

— «Девять принцев в Эмбере», слыхали про такую книгу? Nine princes in Amber? Роджера Зилазны.

— «Девять принцев в янтаре» тоже, наверно, можно сказать, эмбер ведь может значить янтарь.

— В другом контексте может, но здесь это особая страна, весь мир состоит из ее отражений. Хотя янтарность присутствует.

Михаил Алексеевич повертел в пальцах янтарный мундштук, затянулся. Фиолетовый халат, желтоватые пальцы.

— У Зилазны там гениальная идея — главные герои могут менять отраженные миры, как хотят. Если там где и попадается в харчевне попьетт, она не обязана выглядеть как в Париже. Ну и переводчику легче...

Шлепанцы, черные волоски на смуглой ноге.

В дверь постучали, или, скорее, осторожно поскреблись.

Михаил Алексеевич поморщился. Дверь приоткрылась. Седая голова с узелком на затылке.

— Мишуня, я чаю принесла.

Михаил Алексеевич яростно затянулся, стряхнул пепел.

— Спасибо, мама. Поставь поднос на столик, пожалуйста. Мы работаем.

Старушка, правда старушкой она представлялась только двадцатитрехлетнему Володе, поставила поднос на журнальный столик и удалилась, тихо прикрыв за собой дверь.

— О чем я? — Михаил Алексеевич снова отпил коньяка. — Да, так вот, у Пруста. Вы читали «Содом и Гоморру»? Не читали, я прав? Готовится новый перевод, Любимова, но единственный существующий вышел давным-давно, в тридцатых. Федорова. Вы иногда заглядывайте к букинистам, полезно.

— Я люблю букинистов.

— Хорошо, что любите. Букинистов надо любить. Пруст в «Содоме и Гоморре» очень много пишет об извращениях. Это у нас их принято называть извращениями. А что это такое на самом деле — откуда нам знать? Мы что, пробовали? То есть попробовать-то можно, но что это даст? Контекст-то не тот. Вы мне говорили, что любите Бродского. Ваш любимый Бродский что пишет? «Дальше локтя не пойдешь или колена». Это метонимия. Даже слизистая оболочка — только поверхность. И Бродский абсолютно прав. Опять же, как он выражается, «валять дурака под кожею» более или менее можно — вы понимаете смысл этого выражения? Внешняя сторона дела нам доступна, даже подкожная, может статься, доступна, но смысл — ни в какую. Что значило для героев Пруста в их мире быть гомосексуалистами? Видите, ученое слово придает всему уже другой оттенок. У нас, здесь и теперь, гомосексуалов называют обыкновенно голубыми, а любительниц лесбийских утех розовыми. Народ называет одних п**сами, а других — можете себе представить — я не знаю. И в любом случае, все трепещут, до смерти боятся, что их накроют и застукают. Так что понять дух французской аристократии времен Пруста мы не можем. Что застукают — она не очень боялась. Скорее, что голову отрубят.

Мэтр разлил остатки коньяка.

— Извините, Володя, я сейчас приду.

Быстро встал, поплотнее запахнул халат и, шаркая шлепанцами, вышел. В одиночку Володя коньяк пить не стал, отпил теплого чаю. Подумал, что не зря учился во французской школе, но, наверное, зря поступал на физфак. Правда, на филологическом факультете блата у него не было, а для поступления на физфак он особо и не требовался. В конце концов, учиться на физика или инженера, а заниматься переводами, читать в подлиннике недоступную так называемому простому советскому человеку литературу — это модно, в духе времени. В университете в качестве иностранного языка он выбрал английский. Авантюра, конечно, можно было испортить оценки, но способности к языкам у него наличествовали. Первоначальные трудности он преодолел, теперь английский шел неплохо. Он даже уговорил преподавательницу, милую, стеснительную старую девушку, и она согласилась переводить с ним вдвоем вместо «тысяч» технического перевода полузапретную «Бесплодную землю» Томаса Стернза Элиота. Старая девушка — это тоже было выражением Михаила Алексеевича. У Володи благодаря мэтру был экземпляр знаменитой поэмы.

And I, Tiresias, have foresuffered all

Enacted on this same divan or bed;

I who have sat by Thebes below the wall

And walked among the lowest of the dead.

А я, Тиресий, то же претерпел,

Все, что творилось на ее кровати,

Я, тот, кто у фиванских стен сидел

И с проклятыми говорил во аде.

По матовым щекам Елены Вениаминовны пробегал быстрый румянец, но она не хотела прерываться, даже когда прогремел звонок на следующую пару. На следующее занятие она принесла русское издание Элиота в переводах Андрея Сергеева. В книжке, как обычно в советских изданиях, отсутствовал английский текст — а сравнивать перевод с оригиналом было безумно интересно. Например, это же четверостишие Сергеев перевел по другому.

А я, Тиресий, знаю наперед

Все, что бывает при таком визите —

Я у фиванских восседал ворот

И брел среди отверженных в Аиде.

Лучше, чем я? — Пожалуй, лучше, подумал Володя, но тоже неточно. Впрочем, у меня еще все впереди.

Михаил Алексеевич вернулся, когда Володя выпил почти весь чай и съел значительную часть печенья. Вернулся — но что-то в нем изменилось.

Глаза его блестели, взглянув на Володю, он весело рассмеялся.

— Вы когда-нибудь березовый сок пили? Настоящий, прямо из березы? Не тот, что продается в магазинах — там один сахар. Вкус — почти как вода, а выпьешь — на сердце радость. Что за вкус — не объяснить.

Володя покачал головой.

— Я каждую весну пью. Даровой источник энергии.

Михаил Алексеевич посмотрел на стол, заваленный бумагами, на пишущую машинку с заправленным в нее листом бумаги. Достал из-за обшлага большой клетчатый платок, высморкался.

— Вот что, Володя. Сейчас у меня куча дел, на неделю минимум, а приезжайте-ка ко мне на дачу на следующие выходные. Сейчас, правда, осень, березового сока не будет, но на даче хорошо, не то что в городе. Сможете? Камин есть.

— Постараюсь. Наверно смогу. А где у вас дача?

Предложение было очень неожиданным, раньше ни о какой даче от Михаила Алексеевича Володя и не слышал.

— Да недалеко, в Сестрорецке. Недалеко там когда-то у Зощенко дача была. Дом просторный, со всеми удобствами. Так приедете?

— Приеду...

Володе очень хотелось поговорить об Элиоте, но он не решался навязываться. Поговорить, наверное, удастся, если он приедет на выходные. Правда, на выходные обычно претендует его гёрлфренд Лена, но, в конце концов, не каждый же выходной отдавать ей. Приглашением мэтра он уже начинал гордиться.

— Вот адрес. Третья улица от вокзала. Хотите, я планчик нарисую? Как у вас с геометрией?

— Честно говоря, не очень. Лучше нарисуйте...

Мэтр быстро набросал план шариковой ручкой.

— За удачу, — отдав клетчатый листок Володе, он поднял рюмку с остатками коньяка. Володя поднял свою.

2

Когда Володя вышел во двор, вороны, весь их конклав или конгрегация, видимо, закончили обсуждение. Десятки их снялись с гаражей, с одинокой березы, склонившейся над детской площадкой, и куда-то полетели, продолжая доругиваться хриплыми голосами.

Колдовское, тяжелое время. Между двадцать пятым октября и седьмым ноября — двумя датами, привязанными к одному и тому же событию, определившему судьбу страны на долгие десятилетия.

Между двадцать пятым и седьмым —

Красной ночи злое колдовство.

Оглянувшись, Володя со своей стороны заметил в окне третьего этажа бледную фигурку Михаила Алексеевича. Мэтр, глядя вниз, провожал глазами черную фигурку Володи. Обычный депрессивный двор на Петроградской, не такой унылый, правда, как иные колодцы, где нет ни детской площадки, ни одинокой березы.

Минуя подворотню, Володя собирался заняться поисками телефона-автомата — надо было все-таки позвонить гёрлфренду. Рабочий день еще не кончился, вечером в расписании значилась лабораторная работа, которую не хотелось пропускать, но можно было и пропустить, если Лене вздумается куда-нибудь закатиться.

Выйдя со двора, он вдруг ненадолго почувствовал себя свободным — забыл вызывающий неясное беспокойство взгляд мэтра (интересно, о чем он сейчас думает?), отодвинул за горизонт мысли о предстоящем вечере с Леной. Великая мысль — чтобы стать свободным, надо почувствовать себя свободным. От рабства до свободы один шаг. Надо чувствовать себя свободным и не бояться последствий.

Милый мальчик, да... Минутная искусственная бодрость, приступ оптимизма. Необходимо использовать любую свободную энергию. Мэтр безжалостно раздавил недокуренную сигарету о широкий деревянный подоконник, и без того изъязвленный оспинами. «Нам не встать, уколовшись шприцем или оземь грянувшись, стройным принцем». Гость ушел, пора возвращаться к работе над переводом.

Кто когда-нибудь переведет на английский наши красные ночи?

3

Володя, блин... Вроде Володи... Корявые, похожие на клешни, руки... Дрожат — пластиковый стаканчик не удержать... Ребята, с которыми он стаканчик держал, они бы, конечно, подрифмовали — руки-крюки, дрожать-удержать или дрожа́т-удержа́т, кому как нравится, но он, даже снова превратившись на старости лет в Володю из Владимира Игнатьевича, был и оставался интеллигентом, к косым рифмам тяготения не имел и пил в меру, только чтобы согреться. Человеческим теплом и теплом водочным, поскольку на улице стоял ноябрь, а запас дров на даче был невелик, равно как запасы еды, денег и времени. Другого дома у него в данный момент не было и иной ситуации при жизни уже не предвиделось. Дача за речкой, до нее еще полчаса идти, по морозцу.

Стаканчик был неполный, ноль пять делили на троих, если допустить, что точно — то каждому ноль, единичка и шесть в периоде, но немного все же расплескалось. Собутыльники смеяться не стали, посочувствовали:

— Ты бы, Володя, почитал что-нибудь, когда ты читаешь, у тебя руки не так дрожат.

Володя ограничился краткой цитатой из своего старого, адаптированного к местным реалиям, перевода Элиота: «и сердца пламенный мотор дрожит подобно / такси возле парадного подъезда».

Выпил.

Вполне возможно, ребята что-нибудь когда-нибудь читали, но давно уже не.

— Слышали такое?

Одного звать Сашок, другого Димон. Один, кажется, когда-то трудился на железной дороге. Другой родился в Баку, когда вырос — работал там на нефтепромыслах, уехал в девяностом, когда в Азербайджане людей резать начали, несколько лет поработал в Сибири, покалечился и с инвалидностью осел в Рощино, под Питером.

Димон:

— Слышали, Володя, слышали. От тебя же и слышали.

Сашок:

— Это твой Елиот, кто же еще. А ты бы зашел ко мне, посмотрел. Обещал же. У меня английские книги остались. От сына. Детективы, фантастика. Чего не возьмешь, я в печке сожгу.

— Не сегодня. Может, завтра. Я перевод должен закончить.

Что он до сих пор занимается переводами, ребята знали, хотя и не очень-то верили.

— Завтра заходи, а то сожгу.

— У него заначка есть, — сказал Димон.

— Зайду, обязательно.

Володя уже повернулся и двигался по направлению к мосту. Towards the bridge. Тяжело ступая — ноги последнее время отекали.

4

На подходе к своей даче ему вдруг представилось, что это совсем другая дача, дача Михаила Алексеевича, что он, как дурак, приехал, как договаривались, а там никого нет.

У себя на даче он первым делом затопил печку. Дрова еще оставались. Страх холода был ужаснее самого холода и мешал думать. Кроме того, когда холодно, больше хочется есть, а еды тоже было немного.

Топить. Когда-то он старательно заносил в книжку слова с забавными свойствами, например обладающие несколькими мало связанными между собою и даже почти противоположными значениями.

Топить печку. Топить в реке. Топить масло.

Дрова потрескивали, печка уже излучала слабое тепло.

Свалить. За границу, в кучу, правительство.

От смысла может даже зависеть спряжение глагола.

To lie — по-английски «лежать» и «врать». Один глагол переходный, лежать можно на чем-то или в чем-то, а другой нет. Уже обыгрывалось: лимерик в честь одного английского министра, попавшегося на крючок советской шпионки.

«To lie in the nude is not very rude, but to lie in the House is obscene». — «Лежать голышом — сойдет, но врать в Парламенте неприлично».

Жать. Жну. Жму.

Здесь даже нет различия между переходным и непереходным глаголом, а смысл и спряжение разные.

Потрясающее удовольствие — переводить с языка на язык... Когда-то он об этом не задумывался, но и внутри своего языка не все и не всякому человеку удается перевести. Если удается — тоже чудо. Подлинный переводчик.

Он часто вспоминал ту встречу с мэтром, хотя, спрашивается, чего ради ее вспоминать? За то, что она, по существу, оказалась последней? За то, что между двадцать пятым и седьмым, за слова про красные ночи? У него самого теперь валялась на даче потертая книжонка Бэрроуза, «Cities of the Red Night». Впервые опубликована на английском в 1981 г., через шесть лет после незабвенной встречи. Глупая книжонка, пронизанная глупыми извращенными сексуальными мечтаниями претенциозного писателя, слава которого была раздута его не менее претенциозными дружками и последователями, а единственным реальным делом было случайное убийство жены во время дурацкой поездки в Мексику. Вся концепция, с претензией на заботу о судьбах мира, придумана с целью навесить на нее свои садо-мазохистские гомосексуальные фантазии. Забавно, что без них у сторонников соответствующей ориентации обычно не обходится, всегда надо добавить хоть каких-то специй в свою унылую одномерную возню.

На дачу к мэтру тогда, сорок лет назад, он так и не попал, и поэтому тема интриговала, он до конца так и не был уверен, о чем в том давнем разговоре все-таки шла речь.

Странная, конечно, вышла невстреча. Почему Михаила Алексеевича не было на даче? Забыл о пустяковой договоренности с почти ничего не значившим для него юнцом? Может, и так... Володя до бесконечности мог упрекать себя в том, что не позвонил накануне, не напомнил о себе. А если бы позвонил и напомнил? Что-нибудь изменилось бы?

Тогда, приехав, Володя быстро отыскал дачу, в точности, как было нарисовано на плане, но она стояла заколоченная, окна за деревянными щитами. После этого он долго бродил среди пустых летних домиков.

Мобильных телефонов тогда не существовало.

Вернулся в центр Сестрорецка к вокзалу, нашел какое-то кафе, взял маленький двойной с эклером.

Были обида и недоумение, а зачем Михаил Алексеевич приглашал его на дачу, об этом как-то не думалось. Может, и ни за чем особенным, этого уже не узнаешь.

От обиды и неверия, что мэтр мог так отнестись к собственному приглашению, после кафе он снова дошел до заколоченной дачи, но там ничего не изменилось. Иней лежал на траве, как сейчас.

Как в воду опущенный, Володя поехал назад в город.

Конечно, уже в городе, вернувшись, снова пытался звонить мэтру. Тот не брал трубку, и Володя унизительно долго слушал пустые гудки. Может, мэтра и не было — уехал, например, по делам в Москву. А когда он все-таки дозвонился, дней через десять, разговор получился скованный, холодный. На вопрос, нельзя ли повидаться, мэтр ответил уклончиво. Так они и не повидались, разобраться ни в чем не удалось.

Много позже, в девяностые, они иногда виделись, здоровались по-светски, но проясняющего душу разговора не получилось.

А лет десять назад, в начале нулевых, мэтр умер. По слухам, от рака...

Никогда он ни в ком ничего не понимал!

И в женщинах, разумеется, тоже. Одно из немногих преимуществ старости — он чувствовал, что наконец-то может рассуждать о так называемом сексе спокойно. Когда заниматься им стало в лучшем случае смешно, а скорее, мучительно.

Первая любовь — Лена, бросила его вскоре после нелепой истории с мэтром.

Потом была еще одна Лена, очень взбалмошная, которая ушла к Давиду, однокурснику. Володя подозревал, что один из многочисленных детей второй Лены мог быть его — но она не говорила никогда ни да, ни нет.

Теперь, впрочем, и спросить было трудно. За Давида Лена так и не вышла, но исчезла с горизонта, возможно, уехала за границу. Даже самому младшему из ее детей сейчас уже, наверное, за тридцать.

После нее была жена — Лия Ховрина. Володя почему-то часто называл ее про себя по фамилии. У нее детей точно не было никаких, и с Володей она развелась, сумев переписать на себя городскую квартиру. А ему от мамы осталась эта дача. Мама умерла в 89-м, но поселился он здесь только во второй половине 90-х, когда окончательно расстался с Лией, а до этого бывал редко, наездами.

Печка уже немного нагрелась, и в холодной комнате стало уютнее. Володя открыл дверцу, пошевелил кочергой наполовину прогоревшие дрова, добавил пару поленьев. Можно не очень экономить. Спасибо Сашку из поселка — недавно подбросил на тракторе два куба осины. По старинке, за бутылку, можно сказать, по дружбе.

Топить горе... Пожалуй, то же смысловое гнездо, что топить в реке.

Но существуют, конечно, такие смыслы, которые никогда не поймешь, не оказавшись в самой сердцевине сказанного или описанного.

А за границей бедному переводчику доводилось бывать совсем мало.

Неделю в Париже, в качестве туриста. Что запомнилось?

Тускло-черные черепичные крыши дворцов, сливающиеся с тусклым ночным небом. Внизу, на набережных Сены — зеленые ящики букинистов, запирающиеся на ночь.

Неожиданно широкая, благородная перспектива от метро Пор-Руаяль по направлению к Люксембургскому саду (так правильнее говорить, чем Пор-Рояль).

Решетка этого сада, на которой когда-то повесился Жерар де Нерваль.

Базилика Сакре-Кёр на холме с видом на весь Париж.

Внизу — веселые кварталы со злачными заведениями, куда лучше не заходить, чтобы не потратить впустую последние деньги. Недалеко, у Гар-дю-Нор — дешевый отель, в котором поселили их тургруппу.

Современный квартал ля Дефанс с геометрическими формами из школьного кабинета, превращенными в огромные небоскребы. Впрочем, говорят, как все вымышленное, нарочитое, он так и не стал деловым центром Парижа. К семи вечера там все закрывается, и гулять становится небезопасно.

Неделя туристом — слишком поверхностно, слишком мало...

Как писал Жерар де Нерваль:

Верни Италию мне с морем голубым,

И Цветик тот, и Виноград, и Розы наши.

В Италии Володя никогда не был, но, может, для русского Париж — то же, что для парижанина Италия. Правда, еще раз за границей он был — в Мюнхене.

А первую строчку «Je suis le Ténébreux...» из этого же стихотворения де Нерваля перевести трудно, если вообще возможно. Ténèbres — сумерки, если бы в стихотворении слово ténébreux было прилагательным, еще можно было бы перевести его как «сумрачный», но он же образовал из него существительное — получается «Сумрачник» или «Сумеречник», вроде какой-то ночной бабочки. Сразу после он называет себя вдовцом, le Veuf. И попытка повернуть в сторону энтомологии à la Nabokoff утыкается в проблему.

Поездка в Мюнхен тоже запомнилась ему главным образом в связи с работой над переводом. Еще одним переводом, над которым он работал с самой юности. Благодаря ей вдруг оказалось, что скучноватое описание в начале «The Waste Land» скрывает ключ к тайне.

В Мюнхен его пригласил старый знакомый, перебравшийся на постоянное жительство в Германию. Тоже ненадолго, на две недели, но все-таки лучше, чем неделя туристом.

И ему удалось повидать Штарнбергерзее, озеро, где утонул последний баварский король, и пройтись по колоннаде в Хофгартене. Он даже позволил себе купить чашечку кофе за пять евро, не торопясь пить кофе, глядя на маленький храм Дианы в центре небольшого парка. А главное, он понял, что между строчками в «The Waste Land» — разрыв, сорок километров пространства...

Summer surprised us, coming over the Starnbergersee

With a shower of rain; we stopped in the colonnade,

And went on in sunlight, into the Hofgarten,

And drank coffee, and talked for an hour.

Вот набросок перевода, с которым он приехал в Мюнхен. Можно подумать, что и колоннада, и Хофгартен где-то на берегу большого озера. Он знал, что дальний край его, тот, около которого находится причудливый замок последнего баварского короля Людвига, омывает подножия Альп, но не задумывался, где находится ближний.

Лето врасплох нас застало, шагнув через Штарнбергерзее

С ливнем; мы спрятались в колоннаде,

И вышли на солнце, в Хофгартен,

И пили там кофе, и говорили в течение часа.

Разве поймешь, что от Хофгартена с его колоннадой до ближнего берега озера сорок километров?

Вспомнился Тютчев, который именно в Мюнхене написал свое «люблю грозу в начале мая...»

Сидя в Хофгартене, Володя впервые задумался о принципе географического переноса. Набросал, чтобы любому русскому было понятно:

Лето врасплох нас застало майской грозой в Петергофе,

От ливня мы спрятались в колоннаде

А вышли на солнце, посреди Летнего Сада,

Пили там кофе и болтали в течение часа.

В конце концов года через три-четыре в одном скромном издании в Нижнем Новгороде вышел его адаптированный перевод из Т.С. Элиота, где применялся этот, и многие другие новоизобретенные принципы...

Прорехи времени, разрывы пространства... Смешно.

5

Володя снова открыл дверцу печки, помешал угли. Отставил кочергу, протянул погреть руки. Руки у него в последнее время мерзли.

В комнате было темно, только красноватый отсвет падал от топки. Ставни на нижнем этаже он держал закрытыми, чтобы не привлекать нездорового внимания, и задержать на какое-то время взломщиков, если все же кому-то вздумается забраться к одинокому пенсионеру.

В кладовке у него хранилась двустволка — купил однажды по случаю у одного из местных алкоголиков. Разумеется, без документов, но приходилось трезво оценивать риск. С одной стороны, вдруг нападут какие-то отморозки, а с другой — решит устроить проверку милиция. Терять особо нечего. К слову «полиция» он так и не привык, да и по сути разница небольшая.

На ночь он иногда доставал ружье, клал рядом с кроватью. Порой ограничивался топориком. Спать, имея под рукой что-нибудь оборонительное, было спокойнее.

Кто-то постучал в окно, точнее, в дощатый щит, которым оно было закрыто. Мягко, интеллигентно.

Сердце, однако, будто сжала невидимая рука. Оно пропустило удар, другой, а потом забилось намного быстрее обычного.

— Да, да, иду, — сказал Володя громко, чтобы услыхали снаружи. Подождал, однако, с полминуты, успокаивая сердцебиение. Вышел в сени, но света зажигать не стал. На улице еще не совсем стемнело, небольшое, величиной в ладонь, окошко около входной двери пропускало внутрь сероватые сумерки — чем не глазок? И тот, кто стучал, подошел и, как и полагается интеллигенту, стал так, чтобы его можно было увидеть.

6

Это было мило, не по-здешнему предупредительно. Увиденное, однако, Володю очень испугало — и все же он открыл дверь.

Гость и тут проявил нездешнюю проницательность.

— Нет, я не зомби, я другой... Привет, Володя. Можно к вам?

— Сколько лет, сколько зим... Заходите.

Иван Александрович аккуратно вытер ноги о тряпку, лежавшую у порога, и сразу прошел в комнату, где топилась печка. Сомнения насчет природы гостя, которые испытывал Володя, несколько уменьшились — тот Иван Александрович, вежливый сосед, которого Володя последний раз видел лет пятнадцать назад, до этого часто заходил к нему, и у печки они время коротать любили. Потом, правда, он пропал при довольно мутных обстоятельствах. Володя был уверен, что никогда больше его не увидит.

Володя запер входную дверь, вернулся в успевшую немного нагреться комнату, включил свет. Иван Александрович стоял у стола и с интересом оглядывал обстановку. За пятнадцать лет сам он изменился удивительно мало. Володе снова стало страшно.

— Вы к себе на дачу заходили?

Вопрос, сорвавшийся, прежде чем Володя успел подумать, был до безобразия глупый. Прежде всего, дача, на которой тогда, пятнадцать лет назад, Иван Александрович некоторое время жил, ему не принадлежала. В тот день, когда он исчез, на дачу нагрянул спецназ. Возможно, и исчез он из-за этого, хотя, Володя видел это издали, оттуда вывели и увезли двух совсем других мужиков, или, вернее сказать, бандитов. Это были те самые, которых несколько раз раньше замечали в поселке рядом с Иваном Александровичем, у таких людей манера держаться, body language, даже издали говорит сама за себя. С первого раза Володя хотел предупредить И.А., что знакомство может плохо кончиться, но побоялся. Никого другого оттуда вроде не выводили, хотя могли, конечно, и с другой стороны дома вывести или вынести. Заходил позже к нему, не спецназовец, а другой, в штатском, расспрашивал об Иване Александровиче, но жив он или умер, из расспросов понять было невозможно, и на тревожный вопрос Володи, не случилось ли чего с соседом, он отвечал, что человек, мол, пропал, вот и расспрашиваем. Рассказать о том, чем Иван Александрович занимался, Володя не мог ничего, и гость в штатском быстро потераял к нему интерес.

Потом, оказалось, что настоящий владелец дачи тогда же скончался в городе. Всплыло это, поскольку дача превратилась в часть наследства. Наследники покойника приезжали смотреть, появлялись люди из коммерческого агенства снимать план для кадастра... Посуетились немного вокруг дачи и пропали, видно, никого она всерьез не заинтересовала, хотя собственника, по слухам, все же сменила. Окна заколотили крест-накрест, может, раз в год мелькал кто-нибудь проверить, стоит ли еще дом и что с ним происходит. Одно время зимой, в отсутствие близких соседей там поселились бомжи. Сам Володя жил через два дома на третий. Когда новые хозяева это обнаружили, они закрыли окна крепкими деревянными щитами.

— А вы что подумали, Володя? Я на нее и вернулся. Разгром там, конечно, еще тот.

Видя Володину растерянность, он добавил:

— Да вы не волнуйтесь, я объясню. Кстати, вы уж не обессудьте, но от чаю я бы не отказался.

Вежливая наглость была одним из качеств И. А., каким его когда-то знал Володя.

Что ж... Чая запасы, конечно, имелись — три пакетика, один черного, два зеленого. И немного печенья. Для торжественного приема хватит.

— Чаю... Да, конечно, сейчас. Вы с дороги, наверно, устали, извините, я не подумал.

— С дороги? В общем, наверное... Вопрос интересный. Пунктов промежуточных было много, а вот была ли дорога... Вы пока расскажите, что тут у нас происходило, только чай сначала поставьте. Трудно на него ответить, а чай глядишь и поможет.

Володя зачерпнул ковшиком ледяной воды из ведра, наполнил электрический котелок. Кипятильник был особый, на полтора киловатта, а не на два, как большинство в магазине, на два могла бы не выдержать старая проводка.

— Перевод-то ваш из Элиота опубликовали?

— Да, на следующий год после вашего (Володя помедлил, подбирая слово)... отъезда.

И. А. посмотрел на него, посмотрел в заколоченное окно.

— Извините, Володя, вы не напомните, какой сейчас год?

— Пятнадцатый.

— Время летит... Хотя для нас, конечно, важнее, что происходит с нами.

— Вы молодо выглядите. — Володя не собирался говорить комплименты, однако незначительные изменения во внешности И. А. не соответствовали числу прошедших лет, и эти слова достаточно точно выражали его беспокойство.

— А вас это тревожит, — глаза И. А. усмехались, и в них читалось что-то похожее на понимание.

— Тревожит... Я ведь не знаю, где вы были. И вообще, все выглядело так, будто вас убили.

— Забавно. Кто ж меня убил? Может, Гринь с дядей Вано, вы их еще «волками» называли?

Володе пришлось напрячь память, чтобы вспомнить, кого он называл пятнадцать лет назад волками.

— А вы разве забыли сами, что произошло? Ничего не помните?

— Почему? Как там у вашего Элиота —

Я-то помню. Ныне перлы

То, что прежде было его глазами…

Володя налил И. А. и себе кипятку.

— В тот день я вас видел, Иван Александрович. Видел около вашей дачи в компании этой парочки. А потом, в начале вечера, наблюдал маски-шоу, правда издалека. И стрельба в той стороне была. Так что выводили вас или выносили, не знаю, но у меня были все основания думать, что с вами что-то произошло. И сейчас, — добавил он, собрав остатки храбрости, — руки у меня трясутся отнюдь не от старости, хотя, мне кажется, я сейчас значительно вас старше. Так что объяснитесь, пожалуйста.

— Хорошо, Володя. Извините. В мои намерения не входит вас пугать.

И. А. покачал на нитке пакетик с зеленым чаем.

— Видите ли, машина времени, по крайней мере в той модификации, которую я знаю, работает от страха. Питается человеческим страхом. И я в тот вечер покинул дачу до того, как там что-то произошло, так что мне известно об этом вечере не больше вашего. Меня никто не убивал, вероятно и не успели. Но сейчас я к вам по делу.

— Какое дело может быть ко мне у путешественника во времени? — Володя вложил в эту фразу весь сарказм, на который был способен. Впрочем, его собеседника этот сарказм нисколько не смутил.

— Очень простое. Интересует вас работа по специальности?

7

— По специальности? А что я могу делать?

— Вы достаточно хорошо умеете бояться, так что я думаю, сможете научиться путешествовать, как я. Не думайте, бессмертия это не дает. Так что к ключевому моменту все равно придется готовиться. Как вы думаете, почему святого Петра считали хранителем ключей? Потому и считали. Я не постарел, потому что для меня пока в самом деле прошло немного времени. Ну да, с того памятного дня в 2001. Но посетить кое-что успел. Многие места и времена. И пообщаться с некоторыми существенными персонажами тоже. Так что могу вас уверить — профессиональные переводчики им требуются.

— С каких языков?

— Дело не в языках, а в контекстах. С русского на русский. Ну и на остальные, которые знаете.

— Как-то я не понимаю, Иван Александрович. Вы это серьезно?

— Вполне, Володя, вполне. Только мне это вам объяснить трудно, пока вы сами не поймете. Помните, Ахматова писала: «Отцы и деды непонятны...» Чем они жили и как думали, тоже нуждается в переводе. Кто только об этом не писал!

Чай подходил к концу.

— У вас кроме чая ничего нет?

— Один пакетик остался.

— Давайте заварим один на две чашки, лучше, чем ничего.

Володя снова внутренне подивился нахальству И.А. Ночь, вероятно, предстояла холодная и пустая. Когда и если И.А. соблаговолит удалиться. Тем не менее он долил воды и снова включил чайник.

— Вспомните, как вы переводили «Бесплодную землю». Сами мне рассказывали, что труднее всего переводить цитаты. Строчка из «Бури» Шекспира значит для англичанина совсем не то, что значит для нас. На слуху у нас отсилы десяток-другой цитат. Большой вопрос, чьим переводом воспользоваться — своим, Пастернака или Щепкиной-Куперник, и еще не факт, что при этом не потеряется мысль, которая очевидна на английском. Или важное столкновение мыслей.

— Все правильно, — согласился Володя. — «This music crept by me upon the waters.» «Ко мне та музыка подкралась по волнам.» Перевод Донского не годился. Представить только: «по волнам/ Ко мне подкрались сладостные звуки.» Сладостные — и поэма Элиота. У Щепкиной-Куперник: «она по морю вдруг ко мне подкралась». Кто-она? Мне это тоже не годилось. Лучше у Кузмина: «Вдруг музыка скользнула по волнам.» Но я его перевода тогда не знал, и «вдруг» мне бы мешало.

— Вы смело Элиота переводили, я помню. Как там у вас прощальные слова Офелии переводились? «Спокнок?»

— Ну что вы говорите, обычным «спокойной ночи»! «Спокнок» я перевел предыдущую строчку.

— Не возмущайтесь. Я просто пытаюсь объяснить, какие ваши качества могут понадобиться. Вдумчивость, способность понять чужое и далекое, сделать его понятным для других. Это главное.

Эти слова И.А. звучали серьезно и спокойно, что снова встревожило Володю, больше, чем обычное ерничание. — Давайте допьем чай и сходим на дачу ко мне, я должен вам кое-что показать.

— Сейчас?

— Сейчас. Откладывать не стоит.

8

Подчиняясь И.А., он накинул куртку, надел шапку, закрутил на шее шарф. Проверил карманы. В одном спички, в другом варежки. В одежде И.А. тоже не было ничего особенного — куртку и берет он взял с продавленного дивана, куда бросил их раньше.

Выходя с И. А. на улицу, Володя воображал, как рассказывает о своем приключении Сашку и Димону на скамеечке недалеко от магазина в центре поселка. «Он меня просто загипнотизировал...» Но возможности что-либо рассказать им до конца этой истории ему так и не представилось.

На улице темно — ни зги не видать, если не считать, что згами можно называть звезды на небе. Замок он закрыл на ощупь. В разрывах облаков звезды виднелись. Холодно. Был бы снег, было бы светлее, а так только мерзлая хвоя похрустывала под ногами.

Местность до шоссе он знал насквозь и спичек не жег, экономил. Присутствие И. А. как-то чувствовалось, но тот шел тихо, почти бесшумно.

Вышли за калитку. Шоссе, в которое утыкался переулок, набухло светом фар. Против обыкновения, машина не пронеслась мимо, а остановилась на обочине недалеко от поворота. Страх вернулся резко, толчком. Володя пригнулся. Когда месяцами живешь один и поблизости никого, чтобы обратиться за помощью, невольно просыпаются инстинкты. Ты — зверь, на которого в любой момент могут затеять охоту. И. А. взял Володю за руку повыше локтя, стиснул. Спокойнее не стало — поможет ли в случае опасности этот И. А., возвращенец неизвестно откуда, еще большой вопрос. Свет между стволов деревьев, тени около машины. Хлопнула дверца, раз, другой. Взревел мотор, взвизгнули шины. Машина унеслась.

— Пустяки, идем, — И. А. отпустил руку Володи.

Они двинулись по переулку, полого спускавшемуся по направлению к даче И. А. Остановились у калитки.

— У вас ключи-то остались? — спросил Володя. — Хозяева, по-моему, замки меняли.

— Я уже был внутри, — И. А. открыл калитку. За калиткой он сразу повернул к веранде, пристроенной к даче сбоку, поднялся на крыльцо и, повозившись, отпер дверь ключом. Володя, с колотящимся сердцем, вошел следом за И. А.

— А свет зажечь можно?

— Нет, все отключено, идите за мной, только осторожно.

Володя достал из кармана коробок, зажег спичку.

И. А. на это ничего не сказал, отпер следующую дверь. Они оказались в глубине дома.

Не чувствовалось, чтобы здесь кто-то жил. Неподвижный холод. Затхлый, нежилой запах. При свете следующей спички Володя заметил фестоны паутины, свисающие с потолка. Они прошли в большую комнату, вроде гостиной, откуда наверх вела лестница.

Поднялись.

— Не хватает третьего лица. — Володе показалось, что И. А. Хихикнул.

В мансардной комнате, при свете третьей спички, И. А. вежливо предложил Володе сесть в кресло. Сам сел в другое.

В желтоватом дрожащем свете Володя разглядел пузырящиеся обои, обрывки проводов на стенах, стол, прикрытый рваной скатертью. Спичка погасла. Он положил коробок на край стола.

Что еще за «третье лицо»? Глаза И. А. поблескивали, когда по шоссе проезжали машины. Он молчал, но Володя слышал звук его дыхания. В мансарде было еще холоднее, чем внизу, может быть из-за сквозняка. Мысль о третьем лице не давала Володе покоя. И о сквозняке тоже. Откуда здесь сквозняк, где-то разбито окно? За стеной что-то зашуршало, может быть мышь, но в тишине внезапный шорох хлестнул, как пулеметная очередь.

Но все-таки ни один из этих источников тревоги сам по себе не был главным, главным было ощущение какого-то нарастающего неравновесия, перекоса, как будто еще немного — и заскользишь со все увеличивающейся скоростью по невидимому склону.

Володе в его жизни часто приходилось бывать одному — в темных домах, коридорах, ночью на пустынных улицах, на лесных дорогах, в местах, которые хочешь не хочешь, а будят древние страхи. Он не впадал в панику, держал страх под контролем, обычно говоря себе, что умирать один раз и что его жизнь стоит недорого, но часто воображал, что что-то страшное все же случится — и что тогда? Внезапный ужас, который навсегда меняет человека, из-за которого, даже если останешься жив, можно навсегда стать другим. Например, кататоником в сумасшедшем доме, который никому ничего не может объяснить.

Никакого постороннего л и ч н о г о присутствия он, по правде говоря, не чувствовал, но ощущение перекоса реальности все возрастало.

И. А. внезапно взял его за руку. И одновременно посреди комнаты Володя различил темную воронку, по форме напоминающую трубу граммофона, но гораздо больших размеров.

И. А. встал и потянул его за собой.

Часть II

9

Они сидели в той же мансарде, только было тепло и светило солнце.

— Не думайте, что мы здесь в полной безопасности, Володя, несколько дней, может, у нас и будет, — говоря эти слова, И. А. выглядел лучше, чем когда бы то ни было на памяти Володи. Спокойным, отдохнувшим, уверенным. — Но поболтать, пока суд да дело, можно.

Несколько дней впереди — wonderful! Несколько дней уже прошло, в первые часы Володя чувствовал себя плохо, но затем пришел в норму и успел успокоиться и осмотреться. Год на дворе стоял 91-й. Август. П

ресловутый путч ждал впереди, но политический макрокосм их не беспокоил, поскольку они знали, что последует дальше. Другое дело — события в дачном микрокосме поблизости.

Оказывается, в 91-м на даче этой еще жили настоящие хозяева. Настоящие — в том смысле, что именно они когда-то построили дом, а потом заботливо обустраивали участок.

Клумбочки, дорожки, грядки с клубникой. Примерно через год, сообщил Володе И. А., они уедут в Штаты, а уезжая, продадут все по дешевке бывшему полковнику КГБ, который и приютит И. А. в конце 90-х.

— Откуда вы знаете?

— От полковника.

Послушать И. А., так он был уже настоящим ветераном путешествий во времени. Верилось, конечно, с трудом... если не считать, что сам Володя уже оказался участником (или жертвой) одного такого путешествия.

Но здесь и теперь — на этой даче и в это время — ему нравилось, так что он согласен был внимать разглагольствованиям И. А., не очень раздражаясь.

— Математика — это язык. Звучит банально. Ну да, Володя, может быть, все на свете — язык, Логос, только математика — это язык, понятный человеку, а природа в большинстве случаев пользуется никому не понятными иероглифами. Так что вы переводчик, и математики переводчики, и физики переводчики. Все мы переводчики и постоянно имеем дело с трудностями перевода.

— А как вы объясните наше путешествие — на языке математики? И каким иероглифом его обозначить на языке природы?

— Я сам еще почти ничего не знаю. Есть какие-то ограничения — например, закономерность, которая не позволяет оказаться рядом с самим собой. Чему-то я научился, но и только. Нам с вами еще учиться и учиться.

Володя, хотя И. А. утверждал, что биологический возраст при путешествиях не меняется, чувствовал себя сильно помолодевшим. Будто возвращение в 91-й год со всеми его иллюзиями действовало как молодильное яблоко.

Ему нравилась хозяйка — ее мягкая ирония, плавные движения. Рыжеватые волосы, медовые глаза, тонкие пальцы без маникюра. За двадцать пять жестоких лет он почти забыл, что один человек без притворства может нести в себе столько внимательной нежности, да еще и не жалеть ее для других, не близких, почти посторонних.

На вид хозяйке было лет сорок. По словам И. А., больше, в шестидесятые она была его студенткой.

С И. А. она держалась как с хорошим знакомым — он объяснил Володе, что уже не первый раз появляется на этой даче в ходе своих путешествий.

— А она знает? Ну, в смысле, о путешествиях?

— Кое-что. В детали я не входил. Мы сейчас оказались в таком времени, Володя, когда люди готовы верить в любые чудеса. А Наташа к тому же поклонница философии Рерихов. Наслаждайтесь моментом.

Все это казалось Володе удивительным, включая и то, что Наташа ничуть не выглядела удивленной. А также то, что И. А., получается, способен выбирать эпоху, в которую можно попасть.

Вместе с Наташей на даче жил ее сын Мишуня, мальчишка лет 12. Еще была старшая дочка, Катя, но та все лето проводила в городе и появляться не собиралась.

По прошествии двух-трех дней Володя осознал, что за естественной нежностью и мягкой иронией Наташи скрывается нарастающая тревога, что бы ни говорили Володя и И. А., она-то о будущем ничего не знала. Разуверять ее было бессмысленно — она бы потеряла всякое доверие к ним, и только. Конечно, как у большинства людей в то лето, ее опасения, как и надежды, были связаны с политикой. Собчака избрали мэром! Конфликт Горбачева и Ельцина! Угроза военного переворота!

Каждое утро Мишуня бегал в центр поселка, купить «Невское Время». В магазинах почти ничего не было, но небольшой рынок работал. Предусмотрительный И. А. привез из будущего полсотни долларов, в 91-м большие деньги. Конечно, никаких обменников, но менялы существовали даже в поселке. Все-таки недалеко от шоссе, по которому ездят финны. Володю поразило, что И. А. позаботился, чтобы все доллары были выпущены до 91-го года. Незваные гости по крайней мере не были нахлебниками.

Доллары навели разговор на тему заграницы. Наташа мечтала уехать в Штаты, и не просто мечтала, а серьезно готовилась.

Английский, как Володя убедился, у нее был не очень, как говорится, «читаю и перевожу со словарем», но почему-то она была уверена, что легко найдет там работу по специальности. А специальность у Наташи была — искусствовед, специалист по русскому искусству 19-го века. Если бы еще по «серебряному веку» или «русскому авангарду»... Но зато договорилась, чтобы ей прислали приглашение знакомые, еврейская семья, уехавшая несколько раньше. Еще она зачем-то изучала географию США и пыталась читать детские адаптированные книжки.

— Но вы-то, Наташа, не по еврейской линии ехать собираетесь, а вообще по частному приглашению. Если захотите остаться, там вам будет даже трудно легализоваться.

Наташа пропускала возражения мимо нежно розовевших ушей с сережками, похожими на ягоды красной смородины. На круглом деревянном столе стояли тарелка с малиной, банка с молоком — Наташа сама ходила за молоком рано утром, когда в центр поселка привозили бочку с молоком из соседнего совхоза. Володя любовался, глядя на нее, и возражения сами собой затихали.

На нем был легкий пиджак, оставшийся от мужа Наташи. Куда делся муж, Наташа не говорила. Была рубашка, тоже от мужа. Легкие брюки. Идиллия... Заношенная, но теплая одежда, в которой Володя прилетел сюда из 2015 года, была бы совсем не по сезону...

После обеда, часов в пять, Наташа предложила пойти на озеро. И. А. отказался, сославшись на необходимость довести до конца какие-то расчеты, в результате пошли только Наташа, Мишуня и Володя.

Песчаный откос, темная вода. Пляж, озеро — все знакомое, но немного иное. Обычно говорят о переменах, которые несет будущее, а тут все наоборот, с противоположным знаком. Ни следа от бревенчатого, оформленного под избу, кафе с террасой над пляжем, от кирпичных коттеджей за ним и на дальнем берегу. Зато еще целы купальни, принадлежавшие пионерлагерям, левее пляжа. Потом от них остались только ржавые понтоны, а позже и они исчезли. Цела спасательная станция, которая сгорела в тот год, когда Володя переехал в поселок.

Солнце затянуло плотной серой дымкой, но воздух не успел остыть. Ветра не было, только от кустов тянуло холодом.

Других купальщиков было немного — несколько человек у дальнего края пляжа. Плечи Наташа кутала в шаль, но на берегу бросила ее на песок, скинула сарафан, вьетнамки и сразу бросилась в воду. Володя первый раз видел ее в купальнике, а увидев, еще раз сказал себе, что она ему очень нравится. Ни капли жира, ровный загар — в этот момент он вообще дал бы ей на вид лет тридцать.

— Володя, давайте сюда — вода как молоко парное.

Володя, хотя и чувствовал себя помолодевшим, все же спешить не стал. Подождал, пока разденется Мишуня — тот купаться, похоже, вообще не собирался, достал из полиэтиленового пакета вырезанную из куска коры лодочку с бумажным парусом, запустил в воду у берега, зашел по колено. За отсутствием ветра она так и покачивалась рядом. Володя, наконец, разделся тоже — на нем были черные спортивные трусы, на вид не очень отличавшиеся от модных в 91-м году узких плавок. Вошел в воду, которая и правда была теплая-теплая. Наташа уже уплыла к самым буйкам.

На самом деле холод его не пугал, но после путешествия с И. А. ему казалось, что затягивающая воронка времени может неожиданно возникнуть где угодно и когда угодно. Особенно тревожно было входить в темную глубокую воду. Он вздохнул и поплыл следом за Наташей.

10

Таким счастливым, как в эти тридцать или сорок минут, пока они плавали в сказочно-теплой воде, а потом не спеша шли обратно на дачу, Володя не чувствовал себя уже давно — настолько давно, если считать по количеству совершившихся с тех пор событий, что уже и не вспомнить. Счастливый промежуток оборвался в тот момент, когда они увидели И. А. Он сидел на скамейке перед дачей, но вскочил, едва завидел возвращающихся с озера, и даже сам подбежал к калитке.

Володя и раньше-то считал И. А. психопатом, несколько благостных дней в обществе Наташи только-только начали разуверять его, но сейчас И. А. был явно на грани нервного срыва. Подумалось иронически: как это он еще никуда не улетел, если его способность путешествовать во времени зависит от тревоги и страха.

Тем не менее И. А. быстро и четко, хотя и дергаясь, объяснил суть проблемы. Катя. Бабушка Кати — Наташина мама. Звонила из города на соседнюю дачу. Там, оказывается, есть телефон, оттуда прибежали, позвали. Он подошел. Катя была у нее. В коммунальной квартире на Мойке...

Володя искоса взглянул на Наташу. Левой рукой она сжимала на груди концы шали, в правой был пакет с мокрым купальником. Губы ее вытянулись в нитку, но она кивала, слушая И. А.

И. А. продолжал. В коммунальной квартире на Мойке — убийство. Убили соседа — она и Катя целы, но им угрожали. Бабушка увезла Катю на квартиру к Наташе. Катя вне себя. Бабушка за нее боится. В милицию пока не сообщали.

Володя перевел взгляд на Мишуню. Круглые глаза, весь внимание... Все это так, эмоциональная шелуха, хотя она-то лучше всего и запоминается. Но ясно было, что надо быстро решать, как действовать дальше.

Решено все было в самом деле очень быстро. Электричка в город — через час. Наташе надо обязательно ехать, и не одной, а Мишуне там делать абсолютно нечего. Кто-то должен с ним остаться. Володя думал, что поехать захочет И. А., но вышло наоборот.

— Берите Володю, Наташа. Я в таких ситуациях абсолютно бесполезен, теряюсь напрочь. Психология. Я не шучу, знаю по опыту... — Пожалуй, впервые Володя видел, чтобы глаза И. А. смотрели просительно. — А Володя переводчик, писатель. Инженер человеческих душ...

Володя не очень спорил. Когда Наташа ушла переодеваться, И. А. внезапно подошел к Володе, сжал ему руку повыше локтя, наклонился к уху.

— Я же говорил, Володя, работа будет...

Володя не знал, что и думать.

11

Положение сложившееся в общих чертах понять было нетрудно: советскую жизнь Володя помнил, и последние годы этой жизни тоже, когда, казалось, все рушится в хаос.

Двухкомнатная квартирка на восьмом этаже точечного дома недалеко от проспекта Науки. Кооперативная, принадлежащая давно живущей без мужа Наташе, кандидату искусствоведения. Из окна тесной кухни — вид на Пискаревский лесопарк. Над ним — серое питерское небо.

Одна комната, побольше, Наташина, другую еще недавно делили Катя и Мишуня. Понятно, что, поступив в университет, девочка постаралась вылететь из родного гнезда.

В общежитие как ленинградку ее не брали, она что-то снимала далеко от центра, из-за этого часто ночевала у бабушки — все лучше, чем в одной комнате с братом у мамы.

И тут — такая история.

Откровенное, наглое, уверенное в собственной безнаказанности насилие в 91-м году еще шокировало многих — тем более, тихую девочку из интеллигентной семьи, вроде Кати.

Володя глотнул воды из стакана, посмотрел в окно.

Трудности начинаются, когда пытаешься разобраться в деталях.

Бабушка, Нина Георгиевна, сумела привезти Катю сюда. Седые кудряшки, толстые очки. Тоже, конечно, в шоке. Вопрос, на ком потрясение сказывается больше. А разобраться надо, и срочно, чтобы понять, что делать.

Бабушка сидит на кухне, рассказывает, голос её дрожит, но вроде как она держит себя в руках, смысл в рассказе есть. Однако Катю заперла в ее комнате. По ее словам, уже здесь, у себя дома, Катя окончательно распсиховалась, хотела уйти, думает, что соседа надо спасать.

В ее комнате ни звука.

Так что же все-таки произошло?

Почему Катя рвется спасать соседа?

— Кто был Саша-то этот? Пил, что ли?

— Нет, не пил. Квартира у нас небольшая. Моя комната, комната Саши и третья. Закрыта, там сейчас никого нет, — это Нина Георгиевна объясняет Володе, Наташа это знает. — Серьезный такой, молодой. Нервный немного, «афганец». Работал где-то? Нет, по-моему нет. Часто дома бывал днем. Гости к нему иногда приходили. Дела какие-то, да, наверно. Многие мне не нравились, но деловые, никаких гулянок. Тут тоже к нему пришли.

— Вы их видели? — Володя отпил еще воды. Чтобы он — никому не нужный «зимогор» в будущем, а здесь вообще, правду сказать, бомж, да оказался в роли детектива?

— Двое. Крепких таких, здоровых. Я на кухню выходила, он их тут и впустил…

— В какое время это случилось?

— В середине дня. Катя только из университета вернулась, мы с ней обедать садились. Тут вдруг в той комнате, у Саши, грохот... Ужасный такой грохот. Нет, не стрельба, а будто что-то с размаху сломалось или упало.

— Кричали что-нибудь?

— Голоса были, но не кричали. Что говорили, не понять.

— А потом?

— Я в коридор выглянула.

— Вы одна или Катя тоже?

— Она? Она сзади стояла.

Володя на секунду представил Нину Георгиевну, невысокую, полную, в домашнем халате, заслоняющую собой Катю от опасности.

— И что вы увидели?

— Эти двое были в коридоре. Один — сразу ко мне. Подошел и говорит... Понимаете, со всякими такими словами. Говорит — сидите и не высовывайтесь, если вам жизнь дорога. Дверь закройте.

— Вы послушались?

— Я дверь закрыла. Нас могли убить.

— Мама, подожди... Катя тоже это все слышала? Она тоже послушалась? Что с ней сейчас происходит? Она так испугалась, это у нее реакция? — вмешалась Наташа.

Ручки Нины Георгиевны, когда-то, наверное, маленькие и изящные, а теперь — с распухшими суставами, коричневыми пятнами и синими венами, сжатые в кулачки, лежали на столе. Она внимательно смотрела на них, о чем-то думая.

— Саша тоже вышел и сказал, чтобы мы не вмешивались. Иначе она могла не послушаться.

— Почему вы думаете, что Сашу убили? — добавил свой вопрос Володя.

— Когда он попросил, Катя отошла в глубь комнаты. Саша повернулся — он хотел подойти к телефону. У него весь бок был в крови. Она этого не видела. Никак не могла.

— Вы заметили что-нибудь еще?

— Когда Катя отошла, второй мне показал нож. Я закрыла дверь. Заперла.

— Они ломились к вам?

— Нет. Но Катя снова хотела выйти. Я спрятала ключ. Потом открыла. Наверное, через полчаса. Никого уже не было. У телефона лежала записка. Как будто от Саши. «Я уехал по делам. Не волнуйтесь».

— Действительно от Саши?

— Почерк был его.

— Но вы все-таки думаете, что его убили?

— Я работала медсестрой... Он мог написать записку по их требованию, чтобы они нас не трогали. У телефона кровь, но ее замыли.

— Катя могла ее заметить.

— Не думаю, иначе она бы уже тогда... Дверь в комнату Саши была закрыта. На ключ. Я думаю, они увезли тело и взяли ключи. Или оставили в комнате.

Зазвонил телефон.

Звонили соседи сверху. Разговаривала с ними Наташа. Когда она объяснила Володе, в чем дело, он убедил ее и Нину Георгиевну, что дверь в комнату Кати открывать не следует, от этого все может обернуться совсем плохо. Действовать, конечно, надо, и действовать быстро — но только осторожно и согласованно.

В 2015 можно было бы позвонить в МЧС, но куда обращались в 91-м, он не помнил. Послал ее и Нину Георгиевну к соседям — может, вместе удастся успеть что-нибудь подготовить на случай самого страшного, а сам, стараясь не шуметь, осторожно открыл дверь и вышел на захламленный балкон.

12

Все было так, как сказали соседи. Катя сидела на подоконнике, опасно свесив ноги. Босая, в джинсах, с распущенными золотистыми волосами. С книжкой в руках. «Alice in Wonderland» прочитал Володя.

Недалеко от балкона, но рукой не достанешь. Он надеялся, что соседи вместе с Наташей и Ниной Георгиевной что-то сумеют сделать — найдут большой кусок прочной парусины, как в фильмах, растянут его внизу под окном или позвонят пожарным...

Катя, наверное, все же что-то услышала, когда он открывал дверь на балкон. Отложила книгу, наклонилась вперед, чтобы посмотреть. Опухшие глаза, странная улыбка.

— Who are you?

— I don’t know... Just a friend.

— A friend... You know, I think Sasha is dead. I feel it.

— Your neighbor?

— No, my lover.[1]

Неожиданно для себя Володя оказался в гуще этого странного разговора на английском языке. Не было времени задумываться о тонкостях английского языка, но он очень остро сознавал — одно неудачное слово и... Разговор на краю. Последние годы, в одиночестве, сам он нередко разговаривал сам с собой и даже думал короткими фразами по-английски, это помогало. Катя тоже говорила неплохо.

— I should tell him to stop but he would not listen... To stop this damn business. Would tell me that we need money…

— Please, Katya, be careful[2] , — Володя слегка наклонился вперед, держась за край балкона, и слегка выставив вперед левую руку, будто стараясь отодвинуть ее в глубину комнаты, хотя до окна было метра два.

Слова сами собой складывались в голове, он чувствовал — если не успеть подготовить следующую фразу, все может оборваться. Катя говорила как загипнотизированная или как сомнамбула, на лице ее играла все та же странная улыбка, но что будет, если сомнамбула проснется?

— Why?

— Because life may not end with death.

— But this is wonderful!

— Life may not end, but we are no more in control. And you want help him.

— I could save him, but he told me to keep out. Then grandmother locked the door.

— He wanted to save you, they could kill you both, you and grandmother. They could kill you later as witnesses.

— They didn’t and Sasha is dead.

— They may try still [3].

Все внимание Володи сосредоточилось на этом диалоге, как у водителя на извилистой дороге, что не мешало мелькать посторонним мыслям. Если бы только он мог управлять временем... Перенестись вместе с Катей хотя бы на день или два в прошлое. Или, если уж одно невозможное оказалось возможным, как это доказал И. А., может, и другое окажется — перенестись бы с ней куда-то в пространстве, а не во времени. На зеленую лужайку подальше отсюда. Если бы отчаянного желания спасти было для этого достаточно...

Еще он думал, что деловой английский больше подходит для обсуждения страшных тем, чем слишком эмоциональный русский. Нормально звучит то, что на русском звучало бы неестественно.

— We need to find Sasha and give him a proper burial.

— We shall do it. Can you please go into the room? I will tell them to open the door.[4]

Катя прикрыла глаза. Володя, держась за край балкона обеими руками, еще больше наклонился вперед.

— Oкей.

Она отклонилась назад, подняла на подоконник одну ногу... другую... бесшумно спрыгнула внутрь комнаты.

13

Не особо надеясь заснуть, Володя лежал на узком Мишунином диванчике. Стараясь поменьше вздыхать и поворачиваться с боку на бок, чтобы не разбудить спящую на другом диванчике Катю.

Дверь в коридор была открыта, так же как и дверь из коридора в комнату Наташи, откуда слышен был негромкий равномерный храп Нины Георгиевны. Наташа спала, если спала, тихо.

Когда-то Володя переводил с французского издевательскую сценку «Страх в гостях у Любви» Альфреда Жарри. Так кто же теперь пришел в гости к кому, Страх в гости к Любви или Любовь в гости к Страху, спрашивал он себя и сам же одергивал — какая любовь, Володя? Слава богу, что пока не позволил девчонке убиться, и нечего морочить себе голову глупостями. Какая любовь (он, конечно, думал о Наташе, но и о Кате, которая, наверное, похожа на Наташу в юности), если в любой момент может возникнуть темная воронка — и тебя как не было.

По словам И. А., перемещения питаются только страхом — хорошо бы они питались чем-то еще, какой-нибудь другой энергией.

Главное — стараться удерживать Катю от глупостей и не задавать лишних вопросов.

Он и старался весь вечер, но очень устал от усилий.

Говорить она продолжала по-английски, очевидно, для нее это был способ хоть немного отойти от ужасной реальности. Английский — язык делового общения. Обсуждать, что и как делать, и за тонкой стенкой чужого языка хоть в малой степени чувствовать себя хозяйкой собственной судьбы...

Он должен был отвечать ей, да еще переводить кое-что бабушке и маме. Не все, чтобы не дать уйти от главной темы — как быть дальше.

Ему пришла в голову правильная мысль — позвонить И. А. Он ведь заявлял, что способен только навредить в момент психологического кризиса, однако в деловом отношении вполне мог оказаться полезным. Телефон на соседней даче работал, И. А. позвали...

Выслушав Володю, он повел себя вполне по-деловому.

— Пусть Нина Георгиевна утром едет сюда, сидит с Мишей. Я смогу приехать в город. В милицию пока не обращайтесь, дождитесь меня. Есть другие варианты.

Ждать и догонять — мучительно.

Где-то капала вода из крана — наверное, в ванной.

«After the torchlight red on the sweaty faces...»

Снова — Элиот.

«Вслед за факельным отблеском света на покрытых испариной лицах...»

В 2015 бы написали «аффтар жжот».

Катя тонким голосом застонала без слов.

А все же окружающее постепенно смазывалось, он засыпал — усталость брала свое. Древний хаос плескался внутри, хаос подступал снаружи к тонким стенам, а душа каким-то образом держалась на грани, находя в этом гармонию.

14

Володя, вы же не настолько наивны... Если боишься бандитов и не доверяешь милиции, остается обращаться в КГБ. Не волнуйтесь, я не предлагаю идти в Большой Дом, но если есть кое-какие контакты — почему бы ими не воспользоваться? Когда-то он за мной следил, потом помогал — да, Володя, да, это он владел известной вам дачей, а сейчас у нас золотая середина. Он уже не тот, что прежде, но еще и не совсем такой, как в будущем, сохранил, я думаю, связи, которые нам сейчас пригодятся.

В конце концов, надо найти труп и избежать ненужных обвинений. Как вы вовремя подсказали Кате, похоронить ее друга достойно...

— Похоже, в нашей стране каждый знаком с каким-нибудь гебистом, — мрачно заметил Володя.

— Вы тоже? Меня это не удивляет. Одна из наших проблем — но что тут поделаешь, — И. А. пожал плечами. — Мой, я думаю, будет эффективнее, даже если вы знаете, как связаться с вашим.

Володя отрицательно покачал головой.

С утра все шло по плану... Нина Георгиевна встала рано и сразу уехала на дачу, сменить И. А.

Катя проснулась поздно. К тому времени Володя, который спал в джинсах и футболке, уже встал и привел себя в порядок — принял душ, сменил футболку, почистил зубы, побрился, оделся полностью — хоть сразу на улицу.

Катя приподнялась на локте. Глаза у нее были красные.

— I weep, and weep, and weep... don’t know what to do.

— My friend will come soon, then we shall do something.

— All right.[5]

Она снова отвернулась к стене и накрылась с головой одеялом.

После этого он поговорил немного шепотом с Наташей, которая собиралась пройти по магазинам — попытаться купить чего-нибудь из еды до приезда И. А.

Он до сих пор не нашел удобной минуты, чтобы объяснить ей, что, если верить словам Кати, Саша был не просто соседом, а lover. Не хотел говорить при Нине Георгиевне, опасаясь неуместной реакции с ее стороны, да и сейчас момент казался не самым подходящим.

И. А. приехал часам к 11. Катя, по-видимому, снова спала, Наташа еще не вернулась. Володя заварил чаю, сели на кухне. Володя не стал просить И. А. говорить тише, тот ведь излагал какой-никакой, а все-таки план действий. Не беда, если Катя услышит, это может даже пойти ей на пользу...

— Когда начнется расследование, Катя и ее бабушка должны в любом случае говорить, что их запугали, заставили уехать из квартиры. Больше они ничего не знают. Я сейчас буду звонить Михаилу Константиновичу…

— Вы что, собираетесь ему все объяснять по телефону?

— Ну зачем же, Володя. Надо держать интригу. Я ему звонил в прошлый приезд, но мы еще не виделись. Намекну, что есть дело, что надо встретиться. Он уже не при исполнении, главным образом в бизнесе, коллегам звонить сразу не побежит.

— А мне с ним тоже надо будет встречаться?

И. А. задумался.

— Да нет, пожалуй, не надо. Я вам объяснял, что с тканью времени следует быть осторожным. Если он познакомится с вами сейчас, а потом вдруг встретит на соседней даче... А для вас это будет первой встречей... Скорее всего, конечно, никакой встречи не будет, сработает защита от парадоксов, но рисковать ни к чему. Насчет себя я спокоен — М. К. знает меня давно и спишет все на какую-нибудь мистику. Я бы вообще отправил вас сейчас на дачу, от греха подальше. Лучше всего — вместе с Катей.

Володя тоже это предпочел бы — уехать на дачу вместе с Катей и Наташей, пусть И. А. разбирается с делами в городе, но...

— I have the key, — Катя стояла в дверях, как вчера, босая, в джинсах и футболке, с распущенными волосами, и держала в руках маленький плоский ключ.

15

Тачку поймали без труда, хотя намеченное от этого не стало выглядеть более разумным или менее опасным. Если уж ехать на квартиру, где совершилось преступление, то зачем — всем вместе? Но после того, как оказалось, что у Кати есть ключ, и она заявила, что хочет снова побывать в квартире на Мойке, Володя не в силах был с ней спорить. Восьмой этаж, распущенные волосы, закатное солнце — повторения он не хотел... Наташа, вернувшись из магазина, твердо решила, что обязана ехать с дочерью. Все по отдельности вроде разумно, а вместе полная глупость. Он подозревал, что И. А. поехал потому, что уверен, что благодаря свои странным способностям может ускользнуть из любой ловушки.

Старая «Волга», поскрипывая суставами, мчалась к центру города. Сильно сказано — «мчалась», километров 60 в час, не больше, правда, по сравнению с началом 21-м века, к которому Володя успел привыкнуть, улицы были удивительно пустыми. Рядом с водителем — Наташа. На заднем сиденье — Володя, Катя, И. А. Все молчали.

«Золотая середина»... Слова И. А. оказались привязчивыми. Он, конечно, понимал, что И. А. имел в виду, И. А. ведь говорил о своем будущем покровителе и спонсоре. В конце 90-х, когда Володя несколько раз видел этого Михаила Константиновича на даче, он знал его как известного дельца-экстрасенса, и только. Не подозревал о его кэгэбистском пршлом. Вероятно, М. К. растерял к тому времени и большую часть своих старых связей. Раньше, в чисто советскую эпоху, он был «при исполнении» и вряд ли бы захотел помочь «решить вопрос» по-человечески. И. А. хотел сказать, что сейчас для такой помощи самое время.

Кстати, И. А. позвонил Михаилу Константиновичу перед выездом и договорился с ним встретиться вечером. Может быть, все-таки надо было отговорить Катю от опасной поездки...

«Волга» притормозила, пропуская разбитый трамвай. Низкий трафик, никаких иномарок... По мере того как Володя размышлял, эти слова, о золотой середине, приобретали для него все более глубокий смысл. Правда, не совсем традиционный.

Было ли это время, 91-й год, в самом деле точкой равновесия, точкой выбора, в которой наши действия могли повлиять на будущее? Или это было иллюзией? Кажется, Цой тогда пел: «мы ждем перемен». Ждали многие, а могли ли на что-нибудь всерьез повлиять?

«Волга» переехала через Литейный мост, проехала мимо «Большого Дома», свернула на Пестеля...

16

Связка ключей — своя собственная или взятая у Нины Георгиевны — была у Наташи. Вход со двора, третий этаж. Дом времен Пушкина. Лестница, освещенная через узкие окошки в толстой стене, неровные, выщербленные ступени. Наташа долго возилась с ключами у входной двери. Катя молча стояла рядом, не вмешивалась, хотя, наверное, лучше знала и эту дверь, и эти ключи. Володя подумал, что у нее наверняка был и ключ от входной двери, а не только от двери соседа...

Большая прихожая, с какими-то шкафами и сундуком в углу. Тусклая лампочка над головой, единственное светлое пятно на полу, там, где мыли, у телефона. Коридор, ведущий в кухню. Серо-коричневая гамма, за исключением дверей комнат, белых, числом три. Что здесь нас ждет и где?

За отсутствием инициативы со стороны Кати, Наташа подошла к одной из дверей, открыла. Дверь Нины Георгиевны. Две тарелки и кастрюлька на широком подоконнике. Степень испуга показывает неубранная посуда.

Володя счел нужным вмешаться.

— Let’s open another room. Who knows how much time we have? And please, please, be careful. We should not leave too much traces. Milice should not think that we came again after these events.[6]

Катя молча кивнула, достала ключ. Следом за ней все снова вышли в прихожую.

Каждый, естественно, думал — а что там, за следующей дверью? Вполне могло оказаться мертвое тело. Не было там мертвого тела. Хаос — да, развороченный быт. Разбитый проигрыватель, опрокинутая стойка для пластинок, на полу — «Песняры», «Мирей Матье», «Битлз», бумажные конверты, обломки, магнитофонные кассеты, часть из них — раздавлена. Бурые следы. Простенький, школьный письменный стол, ящики вытащены, содержимое вывалено на пол. Пятна крови на одеяле, которым застелен диван. Шкаф у стены, с приоткрытыми дверцами. Зеркало на дверце расколото, покосилось, но не упало. Белье и одежда тоже разбросаны где попало. Что-то искали, а нашли или нет...

— Какой ужас... — это Наташа.

— Ни к чему не прикасайтесь! — это И. А.

— Don’t touch anything, — перевел Володя.

— Иван, обещайте, что их найдут, — Катя внезапно заговорила по-русски, и Володя почувствовал острую, сердце разрывающую жалость.

— Я же не сам искать буду, — И. А. пожал плечами. — Но все, что возможно, обещаю, будет сделано. Надо уходить, у меня с М. К. встреча через полтора часа.

Катя схватила со стола маленькую бронзовую фигурку, не то ослика, не то верблюда, устоявшую каким-то образом во всем этом хаосе, и поспешно сунула в карман. На это никто не сказал ни слова.

17

— Послезавтра — путч, — Володе показалось, что И. А. довольно потирает руки, хотя в зримом физическом пространстве никакого такого движения не было. После своей встречи с М. К. он позвонил на проспект Науки и попросил Володю спуститься к остановке. За разговором они дошли до края лесопарка.

— М. К., несомненно, что-то знает, но я его предупредил, что путч закончится провалом. Он поверил не до конца, но когда убедится — сделает все, что от него требуется. А пока обещал, что их ребята возьмут дело на контроль. Согласился принять у Нины Георгиевны заявление. Завтра к вечеру приедет на дачу — я ему объяснил куда.

— А не слишком ли это опасная игра, Иван Александрович? Не может это повлиять на будущее? Вы говорите, что М. К. купил дачу у хозяев, когда они уезжали. А может, теперь он просто заставит ее себе отдать, за услуги? Вы же говорили, он уже превратился в дельца, правда?

— Я не думаю. Он слишком во мне заинтересован, а если понадобится, я всегда могу скрыться.

— Когда вы его встретили позже и жили у него на даче, он вам что-нибудь говорил про эту встречу перед путчем?

— Нет, но он хотел узнать, как можно путешествовать во времени. Поэтому и не говорил.

— Все это очень опасно.

— Я понимаю, но я не вижу другого выхода. По крайней мере, для наших гостеприимных хозяев.

— И где мы все, по-вашему, должны находиться во время разговора? Вдруг он захочет узнать что-нибудь у Кати?

— Я думаю, вы — однозначно здесь. Для путешествий во времени главное — контролировать информационные потоки. Тот же путч — слишком масштабное событие, никто ему помешать уже не сможет, так что ничего страшного, если я о нем сообщил М. К. Я сам могу поехать на дачу, подстраховать бабушку. А вам с М. К. лучше не встречаться.

— Надо возвращаться. Наташе с Катей нельзя долго оставаться одним.

18

Одно дело — информационные потоки, а другое — живые люди. Катя захотела узнать, о чем Иван Александрович договорился с Михаилом Константиновичем. Она больше не старалась отрезать себя от окружающего мира, говоря на английском.

Впрочем, Володю не оставляло ощущение, что для И. А. все это несмотря ни на что остается только игрой.

— Скажите, Иван, зачем ему ехать на дачу, почему не приехать сюда?

— Заявление надо писать Нине Георгиевне. Она прописана на Мойке. А чтобы она снова приехала в город, кто-то должен поехать на дачу. Мишуню нельзя оставлять одного. Спрашивается — кто? — И. А. сделал театральную паузу.

— Например, мама.

— Когда — сейчас, на ночь глядя? В лучшем случае сюда Нина Георгиевна тоже приедет вечером. А если Наташе не удастся ее убедить? Или она приедет слишком поздно? Кроме того, я не уверен, что М. К. надо тебя видеть. Или Володю.

— Но М. К. должен помочь искать Сашу! Вы же обещали! Что сможет ему объяснить бабушка?

— И вообще, надо объяснить Нине Георгиевне, что и как говорить, — заметил Володя.

— Честно говоря, я собирался поехать на дачу сам. Сейчас или утром. Во время этого разговора мне в любом случае надо быть рядом с М. К.

Володя подумал, что И. А. хочет вернуться на дачу, потому что оттуда наверняка сможет в случае опасности отправиться в новое путешествие. Он утверждает, что умеет путешествовать из любого места, но это вполне может оказаться неправдой. И, возможно, он сам об этом знает. А если И. А. исчезнет, что мне тогда делать?

— Я тоже должна видеть Михаила Константиновича, — сказала Катя.

— Я тоже должна присутствовать, — сказала Наташа.

— I cannot let you go alone, — сказал Володя.

— Then we all go[7], — ответила Катя.

И. А. пытался спорить, но спорил не очень настойчиво.

Вечером, после чая, спросил у Наташи, не найдется ли в квартире пары сигарет. Порывшись в буфете, Наташа достала пачку. После этого И. А. предложил Володе выйти на балкон — покурить. Ни он, ни Володя не были заядлыми курильщиками, но Володя, разумеется, не стал отказываться.

— Вы все напрасно переживаете из-за М. К., — сказал И. А.

— Он сделает всё, о чем я попрошу.

— Почему?

— Потому что он хочет узнать секрет. И не знает, что ничего не узнает.

— Жестоко.

И. А. глубоко затянулся и затем бросил тлеющий окурок с балкона.

— Закономерно, как падение этого окурка. Хочу предупредить — опаснее всего встреча с М. К. может быть для вас.

— Там, в будущем, он о вас не знал ничего. А будущее умеет себя защищать.

19

— Володя, где вы так хорошо выучили английский? — Катя говорила шепотом, Володе приходилось напрягаться, чтобы расслышать.

Он снова лежал, поджав ноги, на неудобном Мишунином диванчике. Подобно предыдущей ночи, дверь в коридор оставалась открытой. Дверь другой комнаты тоже, только на месте Нины Георгиевны спал теперь Иван Александрович.

— Я переводчик, — тоже шепотом ответил Володя. — Бывал в Англии, в Америке. А вы?

— Я на филфаке учусь, на английском. Отец помог устроиться.

— Он у вас в Питере?

— Нет, в Москву переехал.

— А вы не собираетесь?

— Раньше я никуда не хотела переезжать, а теперь... Вы знаете, что мама в Америку собирается?

— Она говорила.

— Я, наверно, с ней поеду…

Из соседней комнаты не доносилось ни звука, будто там вообще никого не было. Катя надолго затихла, потом всхлипнула.

— Володя, can you sit with me?

— Yes, just a moment.

Володя сел на своем диванчике, тихо встал, сел рядом.

— Please, take my hand.

— It’s more easy like that. You know... Yesterday he came to me, all covered by blood, and told... and told — don’t stay here, go. I didn’t want to go, I wanted to join him. But then you came... You spoke, and I remembered, that he wanted me to go, that it was his last will... I must respect it. But we shall find him first, you promised, he should have decent burial. Enough time for that. He did love me…[8] — Она помолчала.

— А что вы переводили?

— Стихи Элиота. Французскую драму…

— Вы можете прочесть что-нибудь?

— Могу... То, что я переводил, или можно то, что не переводил? Из того, что я не переводил, есть такие, которые мне нравятся больше…

— Как хотите.

— Because I do not hope to turn again

Because I do not hope

Because I do not hope to turn…

— Вы думаете, так и надо? Вы поэтому мне это прочитали?

— Поэтому.

— Прочтите еще.

— Wavering between the profit and loss

In this brief transit where the dreams cross

The dreamcrossed twilight between birth and dying

(Bless me father) though I do not wish to wish these things

From the wide window towards the granite shore

The white sails still fly seaward, seaward flying Unbroken wings...[9]

— Я не все понимаю.

— Но ведь это очень красиво. А это главное. The white sails still fly seaward... Белые паруса все же стремятся к морю…

Володя мысленно похвалил себя за то, что не стал читать из «Бесплодной Земли», которую переводил наиболее тщательно — слишком много безнадежного было там, не подходящего к ситуации... Трагического мироощущения слишком молодого поэта...

— Скажите, Володя, в Америке лучше?

Володе не хотелось врать — в этот момент быть честным казалось жизненно важным. Он задумался.

— Вообще — не думаю. Но для вас, наверное, лучше.

— После того, как я выполню свой долг?

— Да.

20

Разговор вовсе на этом не кончился. Еще часа два или три Катя рассказывала ему об отчаянных усилиях Саши разбогатеть, которые в конечном счете и привели его к печальному концу.

— Я не считала, что это так уж и нужно, но он говорил, что все делает для меня, потому что меня любит. Мне трудно было заставить его от этого отказаться. Он прошел через Афган. Я не хотела, чтобы он хотя бы мысленно туда возвращался, а мечта о богатстве ему помогала.

— Если бы она оставалась только мечтой...

Володя вновь сдержал себя и не стал говорить, что корни наркоторговли тянутся в Афган, как не стал читать ей мрачные строки о смерти из Т. С. Элиота, но выходило, что Афган Сашу настиг.

Впрочем, думал он не о том, а о своем ответе на вопрос Кати об Америке. В сущности, я сказал ей очень простую вещь — ради спасения души человек имеет право даже уехать в Америку. В 91-м так сформулированный ответ вряд ли б кто понял, а в 2015, когда враждебность к Америке очень возросла, он снова стал понятен. Превратился в ярко выраженную этическую позицию.

— Я не должна была помогать ему в этом участвовать...

К словам Кати он почти перестал прислушиваться. Он чувствовал, что она успешно выбирается из трясины, совершенно неважно, с его помощью или нет. Зато он сам очень боялся завтрашней встречи с М. К., которого еще ни разу не видел. Что может произойти из-за этой не предусмотренной историей встречи?

21

Не произошло самой встречи. Все вчетвером ехали в электричке, когда Володе вдруг стало нехорошо. Сердце сжала невидимая рука, примерно так же, как в тот момент, когда И. А. постучал в щит, прикрывавший окно. Не удивительно — возраст. Прихватило, но так быстро, что он даже не успел понять, было ли при этом другое, сопутствующее ощущение страшного перекоса, как в начале путешествия через время. В глазах у него потемнело, и сразу перед ним раскрылся туннель, куда он и скользнул, не головой вперед, не ногами, а как-то боком.

Затем... Затем — свет в конце тоннеля... Некое светящееся существо и — вопросы. Без звука, без сотрясения воздуха. Зачем...

— Зачем ты делал то, что ты делал?

— Я не хотел, чтобы она умерла. Самоубийство — это грех.

— Согласен, но почему? Что ты знаешь о грехе?

— Вообще?

Володе почему-то представилось, как он выпивает в поселке с Сашком и Димоном, и вспомнились шутки, которыми они при этом обменивались.

— В случае Кати.

— Та часть её... Её души, которая привязалась к её Саше, хотела, чтобы все погибло вместе с ним.

— А ты хотел, чтобы у нее было будущее?

— Будущее?

Саша задумался. О каком будущем можно говорить, когда сам прыгаешь, как блоха, вперед-назад?

Собеседник ждал.

— Нет. Должна всегда быть точка выбора... Может быть, не выбора, а равновесия... Still point in the turning world... Except the still point, there would be no dance... А та часть, влюбленная в Сашу, хотела стать всем и вместе со всем погибнуть... Как террорист с бомбой... Она хотела эту точку уничтожить. Будущее тут ни при чем…

Будущее для Кати могло быть Америкой и не Америкой — это не имело значения, он пытался выразить нечто иное, и отсутствие необходимости говорить вслух тут не помогало. Выразить чужими словами, не умея подобрать своих...

— Трудно, Володя, да? — существо как будто улыбнулось. — Не готов? Хочешь еще побалансировать?

— Хочу, — честно ответил Володя.

— Ну давай тогда, братец, возвращайся к себе.

Снова что-то качнулось, он опрокинулся и заскользил, вроде как головой вперед, по тоннелю.

22

Очнулся он в кресле, в промерзлой мансарде, откуда началось его путешествие с И. А. Сначала вернулось ощущение собственного тела. Не открывая глаз, он пошевелил рукой, ногой. Пришло ощущение холода, неудобной позы. Втянул носом затхлый воздух. Недалеко по шоссе пронеслась машина. Постепенно все возвращалось на свои места.

Разлепил веки. Ночь, но темно не так чтобы очень. Он вспомнил, что в одном из домов за дорогой осенью иногда жили и тогда там горел фонарь. Доходил, наверное, слабый свет от этого фонаря.

Второе кресло, где давеча сидел И. А., было пустым. Володя с трудом поднялся, распрямил затекшие ноги. Просто так оказаться на даче И. А. он не мог, все, что было, не могло ему привидеться.

Пошарив, он нашел на столе коробок со спичками и, зажигая их одну за другой, осторожно двинулся к выходу.

Дверь на веранде была не заперта. Калитка тоже. Дальше все было ему хорошо знакомо, следующую спичку он зажег только перед дверью собственной дачи, чтобы попасть ключом в замочную скважину. Когда он нащупал в кармане ключи, он вдруг задумался, что в августе 91-го, перед возвращением, в электричке, никакой куртки на нем не было. Чудеса... А была ли на нем куртка, когда он перенесся туда с И. А.? Точно вспомнить об этом было так же трудно, как вспомнить подробности быстро забывающегося сна. С другой стороны, несколько дней назад ему снилось, что он умеет летать, и он отлично помнил, как смеялся во сне, что несомненно забудет об этом, стоит только проснуться. Подробности забывались, но ощущение достоверности путешествия в недавнее прошлое его не покидало.

Открыв дверь, Володя сразу прошел вглубь дома к печке. Круглая голландка еще хранила тепло.

ЭПИЛОГ

Столики перед кафе на зеленой лужайке, можно сказать, на буленгрене. Заказать македонский салат, маседуан? Или ограничиться кофе? Нет уж, лучше вина, без вина скучно. Пить вино и думать. Каким образом мы вообще что-то знаем друг о друге? Это ведь не менее удивительно, чем приключения Володи, описанные в этой повести. Но чудеса происходят, надо только суметь объяснить это на понятном каждому языке. Миру много раз обещали скорый конец, а он все не кончается, и Володя греет руки около круглой печки у себя на даче.

Примечания

Примечания

1

— Кто вы?

— Я не знаю... Просто друг.

— Друг... Вы знаете, я думаю, Саша умер. Я чувствую это.

— Ваш сосед?

— Нет, любовник

2

— Я должна была сказать, чтобы он прекратил, но он не стал бы слушать... Перестал заниматься этими проклятыми делами. Ответил бы, что нужны деньги...

— Пожалуйста, Катя, осторожнее...

3

— Почему?

— Жизнь не обязательно кончается смертью.

— Но это чудесно!

— Жизнь, может, и не кончается, но от нас больше ничего не зависит. А вы хотите ему помочь.

— Я могла бы спасти его, но он сказал мне, чтобы я не вмешивалась. А потом бабушка заперла дверь.

— Он хотел спасти вас, они могли убить вас обеих, и вас, и бабушку. Они могли убить вас позже как свидетелей.

— Они этого не сделали, а Саша мертв.

— Они могут пытаться и дальше

4

— Нам надо найти Сашу и похоронить нормально.

— Мы это сделаем. Вы не могли бы вернуться в комнату? Я им скажу открыть дверь.

5

— Я все плачу и плачу... не знаю, что делать.

— Мой друг скоро приедет, тогда мы что-нибудь сделаем.

— Хорошо

6

— Давайте откроем другую комнату. Кто знает, сколько у нас времени? И пожалуйста, пожалуйста, осторожно. Не надо оставлять слишком много следов. Милиция не должна думать, что мы приходили в квартиру после этих событий.

7

— Я не могу пустить вас одну.

— Тогда едем все

8

— ...можете сесть со мной?

— Да, минуточку.

— Пожалуйста, возьмите меня за руку.

— Так легче. Вы знаете... Он явился мне, весь в крови, и сказал... и сказал — не оставайся здесь, уезжай. Я не хотела уезжать, я хотела соединиться с ним. Но тут пришли вы... Вы заговорили, и я вспомнила, что он хотел, чтобы я уехала, что это была его последняя воля. Я должна ее уважать. Но мы сначала найдем его, вы обещали, его надо похоронить достойно. Еще достаточно времени. Он любил меня..

9

— Ибо я не надеюсь вернуться опять

Ибо я не надеюсь

Ибо я не надеюсь вернуться

.....

И с трудом в полутьме прохожу расстоянье

Средь знакомых видений от прибылей до утрат

Средь видений спешу от рожденья до умиранья

(Грешен, отец мой) хоть я ничего не хочу от бессилья

Но в широком окне от скалистого берега

В море летят паруса, в море летят

Распрямленные крылья

(T. S. Eliot, «Ash Wednesday», пер. А. Сергеева)

Content

Соловьёв Сергей Владимирович МАСЕДУАН НА СЕРЕДИНЕ БУЛЕНГРЕНА

Сергей СОЛОВЬЁВ МАСЕДУАН НА СЕРЕДИНЕ БУЛЕНГРЕНА

Пролог

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть II

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

ЭПИЛОГ

Примечания

Примечания