Борис Вадимович Соколов

Полоний на завтрак Шпионские тайны XX века

Курт Янке и Михаил Тухачевский: две судьбы, один конец

Я хочу рассказать о человеке, которому приписывали важную роль в деле Тухачевского и чья участь до последнего времени оставалась неизвестной. Только опубликованные не так давно списки лиц, отправленных на смерть с личной санкции Сталина и других членов Политбюро, помогли прояснить судьбу Курта Янке, имевшего репутацию одного из асов германской разведки в первой половине XX века.

Бывший начальник VI отдела РСХА (Имперского главного управления безопасности) Вальтер Шелленберг в своих мемуарах выставил померанского помещика Курта Янке одним из главных фигурантов «заговора против Тухачевского»: «В то время (в начале 1937 года. — Б.С.) я должен был подготовить для Гейдриха реферат о связях между Красной Армией и командованием германских сухопутных сил. Инициатором такого задания был померанский помещик Янке. До этого я очень поверхностно знал его и не подозревал, что он уже много лет является одной из руководящих фигур немецкой тайной службы… Во время Первой мировой войны Янке, являясь сотрудником немецкой разведки, организовывал крупные забастовки американских докеров и грузчиков в атлантических портах США. Вернувшись в Германию, он стал советником по вопросам разведки у Рудольфа Гесса, не опасаясь открыто высказывать свое мнение и перед Гессом, и перед Гитлером. «Есть только один человек, — сказал он мне однажды, — которого я боюсь. Это Гейдрих. Он опаснее дикой кошки».

Когда я представил Гейдриху собранный мной материал об отношениях бывшего рейхсвера… и вермахта с Красной Армией, я еще не подозревал о последствиях, к которым приведет это событие. И только спустя некоторое время шоры упали с моих глаз. Это произошло в июне 1937 года. Агентство ТАСС сообщило, что заместитель наркома обороны маршал Тухачевский предстал перед военным судом и по требованию генерального прокурора Андрея Вышинского приговорен вместе с восемью другими обвиняемыми к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение вечером того же дня. Обвинение гласило: измена родине в результате связей с военными кругами одного государства, враждебного СССР…

Гейдрих получил от проживавшего в Париже белогвардейского генерала, некоего Скоблина, сообщение о том, что советский генерал Тухачевский во взаимодействии с германским генеральным штабом планирует свержение Сталина. Правда, Скоблин не смог представить документальных доказательств участия германского генералитета в плане переворота, однако Гейдрих усмотрел в его сообщении столь ценную информацию, что счел целесообразным принять фиктивное обвинение командования вермахта, поскольку использование этого материала позволило бы приостановить растущую угрозу со стороны Красной Армии, превосходящей по своей мощи германскую армию. Упомянутый мной Янке предостерегал Гейдриха от поспешных выводов. Он высказал большие сомнения в подлинности информации Скоблина. По его мнению, Скоблин вполне мог играть двойную роль по заданию русской разведки. Он считал даже, что вся эта история инспирирована. В любом случае необходимо было учитывать возможность того, что Скоблин передал нам планы переворота, вынашиваемые якобы Тухачевским, только по поручению Сталина. При этом Янке полагал, что Сталин при помощи этой акции намеревается побудить Гейдриха, правильно оценивая его характер и взгляды, нанести удар командованию вермахта, и в то же время уничтожить генеральскую «фронду», возглавляемую Тухачевским, которая стала для него обузой; из соображений внутрипартийной политики Сталин, по мнению Янке, желал, чтобы повод к устранению Тухачевского и его окружения исходил не от него самого, а из-за границы. Свое недоверие Янке обосновывал на сведениях, получаемых им от японской разведки, с которой он поддерживал постоянные связи, а также на том обстоятельстве, что жена Скоблина, Надежда Плевицкая, бывшая «звезда» Петербургской придворной оперы, была агентом ГПУ.

Гейдрих не только отверг предостережение Янке, но и счел его орудием военных, действовавшим беспрекословно в их интересах, конфисковал все его материалы и подверг трехмесячному домашнему аресту. (Только в 1941 году мне удалось примирить Янке и Гейдриха.)

Тем временем информация Скоблина была передана Гитлеру. Он стал теперь перед трудной проблемой, которую необходимо было решить. Если бы он высказался в пользу Тухачевского, Советской власти, может быть, пришел бы конец, однако неудача вовлекла бы Германию в преждевременную войну. С другой стороны, разоблачение Тухачевского только укрепило бы власть Сталина.

Гитлер решил вопрос не в пользу Тухачевского. Что его побудило принять такое решение, осталось неизвестным ни Гейдриху, ни мне. Вероятно, он считал, что ослабление Красной Армии в результате «децимации» советского военного командования на определенное время обеспечит его тыл в борьбе с Западом».

Курт Янке в годы Первой мировой войны, судя по всему, действительно жил в Сан-Франциско и возглавлял диверсионную деятельность германской агентуры на территории Соединенных Штатов. Об этом он рассказал в ходе допросов на Лубянке, куда был препровожден после того, как в конце марта 1945 года был захвачен в плен советскими войсками в своем имении в Померании. В частности, ему приписывают подрыв в июле 1918 года американского крейсера «Сан-Диего» и еще 14 американских пароходов. Он также организовал забастовку докеров на Западном побережье США, что на некоторое время парализовало работу тихоокеанских портов. Об этом пишет американский исследователь Рассел Ван Вик, которому удалось ознакомиться с текстами допросов Янке, проводившимися в марте и апреле 1945 года. К сожалению, американскому историку дали возможность ознакомиться лишь с записями, относящимися к деятельности Янке в США и Западной Европе, но не к его работе против Советского Союза. В 1923 году Янке будто бы организовал массовые диверсии против французских войск в Руре, выведя из строя железнодорожную сеть и вынудив французов через год уйти из Рура. После 1933 года, по словам Янке, руководство его разведывательным бюро перешло к Рудольфу Гессу, заместителю Гитлера по партии. В 1939 году Янке был призван в армию и, по его словам, стал одним из организаторов и руководителем разведывательной деятельности батальона «Бранденбург-800». Тут стоит обратить внимание, что история полка «Бранденбург-800», позднее ставшего дивизией, изучена очень хорошо, и среди командиров его подразделений или штабных офицеров Курт Янке не числится, так что полной уверенности, что сообщаемые им в этой части сведения истинны, нет. По его утверждению, в 1940 году он был уволен с разведывательной службы без объяснения причин. Кстати, вместе с Куртом Янке была арестована его жена Иоанна-Доротея. О ее судьбе до сих пор ничего не известно.

В общем, то, что сообщает Ван Вик, не противоречит данным Шелленберга. Бросается в глаза, что Янке стремился всячески поднять свое значение в глазах тех, кто его допрашивал. Насчет «Сан-Диего» у американцев существуют две версии. По одной — крейсер взорвался из-за технической неисправности, по другой — его потопила мина, поставленная немецкой подводной лодкой U-156, которая сама вскоре погибла на минном поле и поэтому не смогла сообщить о своей победе. Не исключено, что Янке просто приписал себе это потопление «Сан-Диего», зная, что опровергнуть его будет довольно сложно — судно-то лежит на глубине 35 метров. Точно так же можно было приписать своей деятельности 14 потопленных пароходов — германские субмарины топили десятки неприятельских и нейтральных судов у американских берегов. Также трудно поверить, что вся кампания саботажа в Руре — заслуга одного Янке. Столь же подозрительны утверждения Янке, содержащиеся в тексте его допроса от 14 апреля 1945 года о его близости с высшими руководителями Третьего рейха: «С Гитлером я познакомился еще в 1921 году в г. Мюнхен, когда Людендорфом мне было поручено встретиться с Гитлером и выяснить, что из себя представляют национал-социалистические отряды, организацией которых в то время занимался Гитлер. В Мюнхене я вначале встретился со своим знакомым фон Пфе-фером (впоследствии руководитель отрядов СА), вместе с ним мы разыскали в одном кафе Гитлера и попросили его рассказать о сущности национал-социализма. Перед нами двумя Гитлер произнес целую речь, сопровождавшуюся выкриками и неестественной жестикуляцией. От этой встречи у меня создалось впечатление, что Гитлер не вполне нормальный человек». Геббельса Янке охарактеризовал следующим образом: «Геббельс, хотя и является одним из близких Гитлеру людей, однако, на мой взгляд, он будет его поддерживать только до тех пор, пока не убедится, что поражение Гитлера неизбежно. В этом случае Геббельс перейдет в лагерь противников Гитлера». Но, как известно, Геббельс остался с Гитлером до конца и вместе со всей семьей разделил его судьбу. Шелленберга же Янке охарактеризовал гораздо точнее: «Шелленберг Вальтер — бригаденфюрер и начальник VI управления имперского главного управления безопасности. В настоящее время ему лично подчинены отделы германской разведки — Абвер-1 и Абвер-2. Шелленберг — член национал-социалистической партии, однако в его преданности национал-социализму я сильно сомневаюсь. На мой взгляд, он большой карьерист и во имя собственной карьеры будет усердно служить не только фашистам, но и любому другому строю, который установится в Германии. Шелленберг женат и имеет трех детей». Чувствуется, что Янке тесно общался с Шелленбергом, который в мемуарах не скрывал, что всегда был карьеристом.

Шелленберг был шефом зарубежной разведки СД, а Янке — шефом разведывательного бюро ведомства Риббентропа. Нет сомнений, что по делам службы им приходилось постоянно общаться.

23 марта 1950 года министр госбезопасности Виктор Абакумов направил Сталину на утверждение список на 85 человек, которых предполагалось «пустить по I категории», т. е. расстрелять, со следующей сопроводительной запиской:

«Докладываю, что после того, как 14 марта с.г. в ЦК ВКП(б) вызывались министр юстиции СССР тов. ГОРШЕНИН, председатель Верховного Суда СССР тов. ВОЛИН и Генеральный прокурор СССР тов. САФОНОВ, — они теперь понимают и считают правильным, что в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года они должны рассматривать дела на лиц, подпадающих под Указ и применять смертную казнь к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам, исходя из тяжести их преступления, независимо от времени его совершения, но не осужденных до дня опубликования этого Указа.

В связи с этим Министерство государственной безопасности СССР вновь пересмотрело законченные следствием деда и представляет список на 85 арестованных изменников родины, шпионов, подрывников и террористов, дела на которых велись в центральном аппарате МГБ СССР и по нашему мнению полежат рассмотрению в Военной коллегии Верховного Суда СССР с применением к перечисленным в списке арестованным смертной казни.

Заседания Военной коллегии, по опыту прошлого, считаем необходимым провести без участия сторон в Лефортовской тюрьме, с рассмотрением дел на каждого обвиняемого в отдельности, без права обжалования, помилования и с приведением приговора суда в исполнение немедленно.

Рассмотрение дел в Военной коллегии намечаем начать 27 марта с.г.

Прошу Вашего разрешения.

В этом списке Янке фигурировал под последним 85-м номером. О нем сообщалось следующее. ЯНКЕ Курт, 1890 года рождения, немец, германский подданный, из помещиков, бывший почетный член организации «Стальной шлем», депутат прусского ландтага.

Арестован 27 марта 1945 года.

Обвиняется в шпионской деятельности. Один из руководителей германской разведки, возглавлял разведывательное бюро при ГЕССЕ.

На протяжении многих лет проводил активную разведывательную деятельность против Советского Союза.

Во время Отечественной войны являлся одним из организаторов батальона спецназначения «Бранденбург-800», проводившего подрывную работу в тылу Советской Армии. Одновременно руководил разведывательным бюро при Министерстве иностранных дел Германии, которое занималось политической разведкой против СССР.

Изобличается показаниями свидетелей ШАФ, ШТАНД-ЛЕР и ТЕЦКЕ, а также вещественными доказательствами».

Однако список вернулся к Абакумову без заветной визы. Дело в том, что в него были включены члены Еврейского антифашистского комитета и некоторые другие лица, выводить которых в расход Сталин не торопился. Попали сюда и персонажи так называемого ленинградского дела» во главе с бывшим членом Политбюро Николаем Вознесенским. Их Сталин казнил несколько месяцев спустя, 1 октября 1950 года, но все-таки после хотя и закрытого, но процесса, а не в ускоренном порядке, как предлагал Абакумов. А членов ЕАК расстреляли только 12 августа 1952 года, после закрытого процесса, продолжавшегося с 8 мая по 18 июля.

Очевидно, по указанию Сталина, 11 апреля 1952 года Абакумов направил Сталину новый список на 35 человек (все они фигурировали и в первом, более длинном списке). На этот раз в сопроводительном письме говорилось:

«При этом представляю список на 35 арестованных изменников родины, шпионов и террористов, которых МВД считает необходимым в первую очередь осудить в Военной Коллегии Верховного Суда СССР к смертной казни.

Как Вам уже было доложено, после вызова 14 марта с. г. в ЦК ВКП(б) министра юстиции СССР тов. ГОРШЕНИНА, председателя Верховного Суда СССР тов. ВОЛИНА и Генерального прокурора СССР тов. САФОНОВА, — они теперь понимают и считают правильным, что в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года они должны рассматривать дела на лиц, подпадающих под Указ, и применять смертную казнь к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам, исходя из тяжести их преступления, независимо от времени их совершения, но не осужденных до дня опубликования этого Указа.

По опыту прошлого, заседания Военной Коллегии считаем необходимым провести без участия сторон в Лефортовской тюрьме».

На этот раз сталинский одобрительный автограф был получен. Все лица, упомянутые в списке, в апреле 1950 года были пропущены через конвейер Военной Коллегии Верховного Суда и расстреляны. Так закончился жизненный путь Курта Янке, человека, будто бы погубившего «красного маршала» Михаила Тухачевского.

Характерно, что Янке у Шелленберга выступает только как автор справки о связях рейхсвера и Красной Армии в 20—30-е годы и комментатор донесения Скоблина о будто бы вынашиваемым Тухачевским плане военного переворота. Замечу, что на Западе было распространено мнение, что Янке был захвачен Красной Армией и расстрелян еще в мае 45-го. Поэтому Шелленберг, когда работал над мемуарами, не сомневался, что Янке ничего опровергнуть не сможет. То, что Гитлеру действительно потребовалось досье о советско-германских военных связях, выглядит вполне правдоподобным. Но насчет того, что до фюрера дошло донесение Скоблина о заговоре Тухачевского, и что следствием этого стало фальшивое «досье на Тухачевского», подброшенное немцами советским спецслужбам, вызывает большие сомнения. Никаких следов «красной папки» о связях Тухачевского с немецкой разведкой и его предложения о свержении Сталина, о чем тоже писал Шелленберг, так и не было обнаружено ни в следственном деле Тухачевского, ни в материале суда над ним. Между тем, это был очень выигрышный материал как для деморализации подсудимых, так и для того, чтобы убедить в их виновности судей, подавляющему большинству которых вскоре предстояло разделить участь Тухачевского и его друзей. По этой причине, кстати, можно было и не опасаться утечки информации. Показательно также, что в представлении на расстрел Янке Абакумов ничего не говорит о его связи с «военно-фашистским заговором» Тухачевского. Единственно, что по-настоящему роднит Янке и Тухачевского, так это то, что обоих расстреляли по ложным обвинениям после неправедного скорострельного суда. Вероятно, Янке расстреляли просто из мести, как человека, в свое время занимавшегося разведкой против СССР. Ведь никаких военных преступлений и преступлений против человечности он никогда не совершал, да и в абакумовской справке об этом ничего не говорится. А вот в чем именно заключалась разведывательная деятельность Янке против СССР, мы, вероятно, узнаем только после того, как будут рассекречены материалы всех его допросов.

Войны, которых не было

Патрик Бьюкенен в своей новой книге «Черчилль, Гитлер и война, в которой не было необходимости: как Британия потеряла империю, и как Запад потерял мир» высказывает мысль отнюдь не новую. Ее не раз озвучивали противники президента Франклина Рузвельта еще в годы Второй мировой войны. Они говорили, что это не та война, не в том месте и не с тем противником. Бьюкенен же сегодня утверждает, что США и Англия совершенно напрасно ввязались в войну с Гитлером, открыв тем самым Сталину путь к мировому господству. Свой основной тезис он формулирует следующим образом: «Британцы сами отвернулись от своей империи. Из-за допущенных ею колоссальных ошибок Британия дважды объявляла войну Германии, которая не только не нападала на нее, но даже и не хотела с ней сражаться; в итоге эти действия привели к десяти кровопролитным годам и потере Британией позиций на мировой арене» (http://states2008.russ.ru/v_fokuse_ dnya/byl_li_neizbezhen_holokost). Но задумаемся, что бы произошло в мире, если бы Англия не вмешалась в Первую и Вторую мировые войны. Представим себе, что Британская империя в 1914 году осталась бы нейтральной. Несложно сообразить, принимая во внимание реальный ход войны, что Германия в этом случае без труда одолела бы Францию и Россию не позднее конца 1914 года и установила бы гегемонию в Европе. В этом случае Франция была бы, скорее всего, полностью оккупирована германскими войсками, и Парижу бы навязали мир не менее тяжелый, чем тот, что на самом деле получила Германия в 1919 году в Версале. Российская империя тоже была бы ослаблена в результате поражения, наверняка потеряла бы Польшу, а возможно — и Прибалтику, но поскольку поражение случилось бы более-менее молниеносно, то революции в России, по всей вероятности, не произошло бы. Народ просто не успел бы устать от войны. Германия усилилась бы за счет аннексии пограничных французских и российских территорий, а также, возможно, Бельгии. У Франции была бы отнята значительная часть колоний. Можно не сомневаться, что в условиях, когда Англия в войне не участвовала, Италия поспешила бы выполнить свои обязательства в рамках Тройственного союза с Германией и Австро-Венгрией и напала бы на побеждаемую Францию, чтобы поживиться Савойей, а также Тунисом и другими французскими колониями. Равным образом и Япония при таком развитии событий наверняка предпочла бы выступить союзником Германии, чтобы прибрать к рукам французский Индокитай, а заодно отнять у России Северный Сахалин, а быть может — и зону влияния в Северной Маньчжурии. В итоге тот Тройственный пакт, который заключили в начале Второй мировой войны Германия, Италия и Япония, сформировался бы уже к 1915 году, причем отнюдь не как союз держав, обиженных в Первой мировой войне париев Версальско-Вашингтонской системы, а как союз победителей.

Если бы Первая мировая война, в условиях британского нейтралитета, закончилась бы с такими результатами, уцелела бы не только Российская империя, но и Османская империя, и Австро-Венгрия, причем последняя установила бы свою гегемонию на Балканах, стерев с лица земли Сербию. В распоряжение Германии наверняка попала бы хоть часть французского флота, тогда как Франция была бы лишена права иметь сильный военный флот. Вместе с австро-венгерским и итальянским флотами германский флот обрел бы господство на Средиземном море, что создало бы смертельную угрозу британскому Египту. И до начала Второй мировой войны оставалось бы только создать океанский флот, превосходящий британский. Думаю, что усилившаяся Германская империя сравнительно легко справилась бы с этой задачей за 10–15 лет. К анти-британскому блоку можно было бы привлечь и Россию, соблазнив ее британскими колониями и сферами интересов в Азии. И тогда уже к 1930 году грянула бы Вторая мировая война, в которой у Англии не было бы никаких шансов ни победить, ни сохранить свою империю.

Но случилось так, как случилось. И ситуация, складывавшаяся перед Второй мировой войной, как и в 1914 году, не оставляла перед Англией выбора. Если бы Чемберлен и Черчилль последовали бы совету Бьюкенена и позволили Гитлеру разобраться с Польшей, последствия в долгосрочной перспективе были бы для Британской империи катастрофическими. Одним данцигским коридором, как показывает опыт Чехословакии, Гитлер бы не удовлетворился и через какое-то время захватил бы всю Польшу. Именно после оккупации немцами в марте 1939 года Чехословакии, до этого безропотно, согласно Мюнхенскому соглашению, уступившей Германии Судеты, показал даже такому ярому стороннику «политики умиротворения», как Чемберлен, что никакие договора и соглашения Гитлер соблюдать не намерен. Поэтом-то и были даны английские и французские гарантии Польше, в надежде, что угроза скорой мировой войны побудит Гитлера отказаться от нападения на нее. Дальнейшее — известно. Гитлер, начиная войну с Польшей, прекрасно понимал, что это может вызвать Вторую мировую войну, но убеждал своих генералов, что позднее шансы на победу в такой войне будут для Германии гораздо меньше, чем в 39-м. Ее противники уже опомнились (это доказывают гарантии, данные Польше), и развернут настоящую гонку вооружений, которую Германии не выдержать. Единственная надежда — на блицкриг.

Если бы Англия отказалась давать гарантии территориальной целостности Польше, Франция тоже, по всей вероятности, не рискнула бы дать такие гарантии. В результате Гитлер получил бы возможность завоевать Польшу без риска немедленного начала Второй мировой войны, о чем он мог только мечтать. Не исключено, что перед нападением на Польшу Гитлер заключил бы пакт о ненападении со Сталиным, отдав ему польские восточные воеводства. А после быстрого захвата Польши фюрер, скорее всего, не стал бы немедленно нападать на Советский Союз с его обширнейшей территорией и многочисленным населением, а сначала обратил бы свой взор на более легкую добычу — Францию, у которой тогда и армия, быть может, еще не была бы полностью отмобилизована. Можно предположить, что при таких условиях вермахт легко завоевала бы Францию в ходе блицкрига еще до конца 1939 года. А потом Гитлер уже мог бы спокойно разобраться со Сталиным. В столкновении один на один у Советского Союза не было бы ни одного шанса на победу над Германией, поскольку германская промышленность значительно превосходила советскую, а вермахт по всем параметрам превосходил Красную Армию, которая к тому же не могла вести длительную войну без поставок из-за границы. В условиях британского нейтралитета Америка вряд ли бы стала воевать против Гитлера. После же покорения Советского Союза Германия, сделавшись безраздельным гегемоном на Европейском континенте, могла бы на время закончить войну, чтобы основательно, лет за 5—10, подготовиться к войне с Англией. За это время германская промышленность создала бы многочисленную авиацию, превосходящую британскую. Был бы построен мощный германский океанский флот — с авианосцами, с сотнями новейших подводных лодок, невидимых радарами и неуязвимых для самолетов. С такими силами вермахт вполне мог бы высадиться на Британских островах и оккупировать Англию. А Британская империя досталась бы Гитлеру в качестве дополнительного приза. Тут бы даже американская помощь Англию не спасла.

Что же касается возможности сохранения Британской империи, о которой говорит Бьюкенен, то ее не существовало уже и в 30-е годы. Именно тогда шла подготовка к введению «внутреннего самоуправления» (Home Rule) в Индии, что стало вынужденной мерой из-за массовых кампаний гражданского неповиновения, проводимых Индийским Национальным Конгрессом. Фактически «гомруль» привел бы к индийской независимости и без Второй мировой войны, а после отпадения Индии независимость других британских колоний становилась лишь вопросом времени. Точно так же Америка в 30-е годы готовилась к провозглашению независимости Филиппин, но из-за Второй мировой войны это случилось только в 1946 году. В отличие от британских политиков, от того же Черчилля, американские политики очень давно поняли, что Америке не нужны колонии, и пошли по пути аннексии близлежащих территорий, а не завоевания заморских колоний. При этом аннексировались как территории, на которых могли селиться в массовом количестве собственно американцы (Техас, Калифорния и другие штаты, приобретенные после Мексиканской войны 1846–1848 годов, купленная у России Аляска), так и территории, аборигенное население которых желало присоединения к США и готово было принять американский образ жизни (Гавайи, Пуэрто-Рико). Точно так же присоединялись и некоторые стратегически важные и малонаселенные острова (например, Марианские и Каролинские острова, отвоеванные у Японии в ходе Второй мировой войны или ранее отнятый у Испании Гуам). Поэтому Америка не является империей в классическом смысле слова и не испытывает угрозу дезинтеграции.

Неверен также тезис Бьюкенена о том, что в результате Второй мировой войны западные державы отдали весь мир на откуп Сталину. Ведь он получил потенциально опасного геополитического соперника — Китай, которому приходилось помогать и от которого хлебнуть лиха пришлось уже его приемникам. Обладание же США ядер-ным оружием, а в последующем термоядерное «равновесие страха» поставило предел советской экспансии, равно как и исключило всякие попытки американского силового воздействия на советскую сферу влияния. Да и созданная генералиссимусом мировая социалистическая система просуществовала лишь четыре с половиной десятилетия — до конца 80-х годов — лишь на такой срок народы Центральной и Восточной Европы были отданы в лапы советского тоталитаризма. Поэтому Сталина никак нельзя признать победителем в долгосрочной геополитической игре. Нынешний международный вес России обусловлен в первую очередь не атомными и водородными бомбами, обретенными при Сталине, а нефтяными и газовыми месторождениями, освоенными в 60—70-е годы.

Последний рейс «Калевы»: тайны остаются

В конце мая — начале июня 2008 года гидрографическое судно ВМС США «Патфайндер» безуспешно искало в территориальных водах Эстонии останки финского пассажирского самолета «Юнкерс-52» «Калева», сбитого советскими бомбардировщиками 14 июня 1940 года. Самолет, между прочим, принадлежал финской компании Aero (нынешней Finnair) и следовал обычным рейсом Таллин — Хельсинки. Поиски велись в предполагаемом месте падения самолета — в 16 морских милях к северо-западу от острова Кери в Финском заливе на глубине от 11 до 32 метров при помощи подводных роботов. Причины, по которой произошла эта трагедия, до сих пор остаются предметом дискуссии. Российская сторона все еще официально не признает советскую ответственность за трагедию, хотя никаких сомнений на этот счет давно уже не осталось. Мало того, что сам момент, когда советский самолет атаковал «Калеву», наблюдали как оказавшиеся поблизости эстонские рыбаки (их рассказ еще в 1941 году был опубликован в Финляндии, так и штурман героического экипажа советского бомбардировщика, который подробно описал славный подвиг сталинских соколов. Бывший флаг-штурман 1-го минно-торпедного авиаполка Балтфлота Герой Советского Союза генерал-лейтенант в отставке Петр Ильич Хохлов в 1988 году в мемуарной книге «Над тремя морями» сообщил о геройском подвиге двух бомбардировщиков Ил-4, сбивших финский пассажирский самолет вблизи Таллина. На одном «Иле» были командир полка Шио Бедзинович Бедзинашвили, сам Хохлов и стрелок сержант Казунов. На втором — командир капитан М.А. Бабушкин, штурман лейтенант Константин Виноградов и стрелок сержант В.А. Лучников. Страна должна знать своих героев!

Петр Ильич утверждал, что «был дан приказ — закрыть бесконтрольный выход иностранных судов и иностранных самолетов из морских портов и с аэродромов Прибалтийских республик… 23 июня 1940 года два наших экипажа во главе с командиром полка полковником Ш.Б. Бедзинашвили вылетели в разведку в северо-западную часть Балтийского моря… Километрах в 3–4 от Таллина я заметил, как с аэродрома Лагсберг (на самом деле — с гражданского аэродрома «Юлемистэ». — Б.С.) взлетел самолет. Он берет курс в сторону Хельсинки… Сближаемся с самолетом Ю-52 без каких-либо опознавательных знаков (неужели не заметили синюю финскую свастику? — Б. С.). Я открыл астролюк своей кабины, приподнялся и рукой показал пилоту, чтобы разворачивал машину в сторону аэродрома. Но «юнкере» летит прежним курсом да еще увеличивает скорость… Несколько трассирующих очередей проходят впереди кабины «юнкерса», но и это не меняет дела. Мы так близко от преследуемого самолета, что видим через его иллюминаторы пассажиров… их самодовольные физиономии. Нам показывают кулаки, грозят пистолетами (опознавательные знаки не заметили, а самодовольные лица и кулаки разглядели! — Б.С.). После этого самолет-нарушитель (непонятно, что нарушивший. — Б.С.) был сбит.

Мы сделали все по правилам, по инструкции. И все же возвращались на аэродром с сожалением о случившемся. В рапортах подробно изложили все обстоятельства, однако были нам упреки: дескать, не сумели принудить «юнкере» к приземлению. Все встало на свои места, когда в поднятом со дна залива фюзеляже обнаружили не только множество материальных ценностей, но и большое количество документов, составляющих государственную тайну… Мы поняли, почему экипаж Ю-52 отказался подчиниться требованию о возвращении на аэродром: ему пришлось бы расплачиваться за шпионаж».

Чувствуется, что Хохлов и его товарищи никаких мук совести за 9 безвинно загубленных жизней не испытывали: приказ есть приказ. Мемуарист, случайно ли, намеренно ли, сдвинул события на 9 дней вперед, к тому времени, когда Эстония была полностью оккупирована советскими войсками, и там уже было просоветское правительство. Хохлов пытался представить дело так, будто на «Калеве» эстонские «бывшие» пытались спастись от справедливого народного гнева, да еще прихватив с собой секретные государственные документы. По его словам, «эксплуататорские классы» «пытались переправить за океан награбленные капиталы» (правда, Балтийское море — не океан). Однако в действительности самолет сбили 14 июня — как раз в день, когда немцы вошли в Париж. Возможно, Петр Ильич за давностью лет перепутал падение Парижа с капитуляцией Франции, последовавшей 22 июня, и поэтому назвал неправильную дату гибели «Калевы». На самом деле главной целью преступления были находившиеся на борту «Калевы» дипкурьеры» — два французских, прибывших к отлету регулярного рейса в Таллин поездом из Риги, и американский дипкурьер и шифровальщик посольства в Москве Генри Антейл, имя которого 4 мая 2007 года было увековечено Госдепартаментом США на мраморной плите, куда занесены инициалы всех американских дипломатов, погибших на службе (http://lenta.ru/news/2008/06/04/ kaleva/). Но дело, думаю, было не в американце, поскольку ничего такого критически важного для Москвы в диппочте американской, равно как и других миссий в Таллине, не содержалось, чтобы ради этого сбивать пассажирский самолет. А вот два французских дипкурьера, Фредерик Марти и Поль Лонге, точно были из Москвы. В справке, выданной 31 октября 2007 года дирекцией Латвийского государственного архива эстонскому историку Тойво Калласу и подписанной директором Н. Ризовым и главой департамента В. Бернане, говорится: «Архивные документы — списки иностранцев, прибывших и выбывших из страны 12 и 14 июня 1940 года, содержат информацию о том, что два французских гражданина, дипломата (так написано в документах) Поль Лонге и Фредерик Марту (даты рождения упомянутых лиц не указаны) прибыли в Латвию 12 июня 1940 года поездом № 5 через пограничный пункт Индра (откуда, не указано) и выехали из Латвии 14 июня 1940 года через пограничный пункт на станции Валка поездом № 2 (фонд 3234, опись 7, дело 228)». Дипкурьеры прибыли из Москвы, поскольку погранпункт Индра расположен на латвийско-советской границе. А убыли они в Эстонию, поскольку погранпункт Валка находится на границе между Латвией и Эстонией. Из Москвы французские дипкурьеры, скорее всего, отбыли 11 июня. Не исключено, что они везли в своих сумках секретное послание советского руководства в Париж, смысл которого сводился к призыву: продержитесь еще немного, очень скоро мы нападем на Гитлера и поможем вам. Дело в том, что Сталин действительно всерьез рассматривал возможность летом 1940 года напасть на Германию, рассчитывая, что вермахт завязнет на линии Мажино. Еще в конце февраля 1940 года, в разгар финской войны, Красная Армия и флот получили приказ считать главными вероятными противникам не поддерживавшие Финляндию Англию и Францию, а Германию и ее союзников. Ради грядущего нападения на Германию демобилизацию после «зимней войны» отложили до 1 июля, ради этого расстреляли польских офицеров в Катыни. Но уже 13 июня Париж был объявлен «открытым городом», и на следующий день в него вступили немецкие войска. Советские предложения, возможно, сделанные французской стороне 11 июня или одним-двумя днями ранее, не только потеряли смысл, но и стали смертельно опасной уликой, если бы о них узнали немцы. Стало ясно, что французы сопротивляться не будут, а компрометирующий Сталина документ очень скоро может попасть в руки немцев. Поэтому было решено уничтожить самолет с дипкурьерами и диппочтой. В тот день, 14 июня, советские войска начали блокаду Эстонии. Поэтому «Калева» мог взлететь из аэропорта Таллина только с разрешения советских военных. Конечно, можно было бы задержать самолет и арестовать дипкурьеров, но это вызвало бы грандиозный международный скандал, о котором стало бы известно немцам. Поэтому «Калеве» дали взлететь, чтобы уничтожить самолет в 10 минутах лета от Таллина над Финским заливом. Чтоб концы в воду.

21 мая 1943 года во время боя с немецкими противолодочными катерами к немцам перебежал трюмный старшина подлодки Щ-303 Борис Галкин — один из немногих перебежчиков во всем советском флоте за войну. На допросе, проводившемся финскими представителями в Таллине, он показал, что в июне 1940 года служил на подводной лодке Щ-301, которой командовал капитан-лейтенант Григорий Гольдберг. 14 июня Щ-301 находилась западнее острова Кери. Ее экипаж видел, как советские самолеты сбили пассажирский самолет, летевший из Эстонии на север. Он упал в районе маяка Кери. Подлодка направилась к месту падения. На воде плавали обломки самолета. Вализы с американской дипломатической почтой и чемодан с французской дипломатической почтой подняли на борт подлодки. Над местом падения появился финский самолет, по которому моряки попытались открыть огонь, но из-за отказа зенитного пулемета не смогли это сделать. Диппочту высушили и передали на подошедший эсминец, который ушел с ней в Кронштадт. Эти показания совпадали с данными финской радиоразведки.

По злой иронии судьбы, год спустя Щ-301 погибла почти в том же месте, где упал «Калева». 28 августа 1941 года в районе острова Кери она подорвалась на финском минном заграждении. Спастись удалось 14 морякам из 36. Их подобрали советские сторожевые катера.

В 2000 году я направлял запрос в архив ФСБ, нет ли у них каких-либо материалов по поводу гибели «Калевы». Мне пришел официальный ответ, что никакими материалами на сей счет архив не располагает. Тут возможны два варианта. Либо соответствующие документы до сих пор не рассекречены, и чекисты вынуждены отрицать их наличие. Либо эти документы были изъяты еще тогда, в 40-м, и либо уничтожены из-за их взрывоопасного характера, либо до сих пор хранятся в еще более секретном Президентском архиве. Неудачи же американских поисков объясняются тем, что точное место падения «Калевы» до сих пор неизвестно. К тому же обломки могло унести течением. Кроме того, позднее советские корабли могли сбросить здесь глубинные бомбы, чтобы замести следы. Может быть, России стоило бы сегодня официально признать вину за советское преступление 1940 года и принести извинения и выплатить компенсацию родственникам погибших. А также рассекретить все относящиеся к этому делу документы, в том числе судовой журнал Щ-301, которые помогли бы найти останки жертв катастрофы. Кроме уже названных, это — финские граждане пилот Бо фон Виллебранд и радист Тауно Лаунис, эстонский гражданин Гунвор-Мария Лутс, германские подданные бизнесмены Рудольф Келлен и Фридрих Офферманн и шведский подданный Макс Хеттингер.

Революционный холокост

Документальный фильм латышского режиссера Эдвинса Сноре «Советская история» (The Soviet Story), снятый латышским творческое объединение «Лабвакар» на деньги Европарламента, произвел определенный шум в Европе (премьера состоялась в здании Европарламента 9 апреля), но пока что недоступен российскому зрителю. Да и вряд ли в ближайшее время будет доступен, разве что на DVD. Поэтому мне захотелось поделиться с читателями впечатлениями от просмотра, сознавая, конечно, что в пересказе содержаниие картины сильно потеряет.

В фильме звучит прекрасная музыка Раймонда Паулса, но показываются там вещи страшные. Авторы последовательно проводят одну простую и давно известную идею — о сходстве, а порой даже тождестве советского и нацистского режимов, одинаково преступных и принесших неисчислимые страдания своим и чужим народам. Принципиальную разницу они усматривают только в том, что коммунисты уничтожали людей преимущественно по классовому принципу, а нацисты преимущественно — по национально-расовому. Хотя и здесь были исключения. Самый известный пример — поляки в Катыни. Этот сюжет в фильме занимает немалое место. 14 Сталин стрелял невинных людей, и Гитлер стрелял невинных людей. Об этом свидетельствуют кинохроника и фото. Только жертв последнего мир чтит как мучеников, а о жертвах последнего стараются забыть, поскольку убивали их во имя святых идеалов. Людей казнили и под свастикой, и под красной звездой, только свастика запрещена, а красная звезда — нет. Несомненной удачей авторов является находка цитаты Маркса о «революционном холокосте»

(Revolutionary Holocaust), под которым он понимал всеобщее истребление «эксплуататорских классов». Но, как подчеркивается в фильме, и репрессиями по национальному признаку Сталин не брезговал. К таковым отнесены «голодомор» 1932/33 гг., направленный против украинских крестьян, катынское преступление, депортации народов Прибалтики в 40-е годы (здесь широко используются экспонаты Музея оккупации в Риге), а также расстрелы украинцев и жителей Прибалтики в конце 30-х — начале 40-х годов (многие из этих захоронений обнаружили немцы). В фильме свидетелями выступают уцелевшие жертвы голодомора и депортаций. Поражает не только сходство гор трупов, но и показанное в фильме поразительное сходство нацистских и советских плакатов. Если ранние нацистские плакаты порой во многом копировали советские образцы, то послевоенные советские плакаты нередко заимствовали изобразительные решения из трофейных нацистских плакатов и картин.

В финале действие переносится в современность. Выступление Владимира Путина, говорящего о распаде СССР как о величайшей трагедии. Депутаты Госдумы от радикальных фракций, вздымающие руки в нацистском приветствии. Знаменитый ролик рогозинской «Родины», где нынешний представитель России в НАТО призывает очистить Москву от мусора в виде нерусских мигрантов, а также не менее нашумевший ролик с убийством русскими национал-социалистами дагестанца и таджика. Мысль авторов фильма — вполне здравая мысль о том, что нежелание признать в полном объеме преступления советского времени, прославление советского прошлого способствует росту ксенофобии.

Есть в фильме и спорные места, и явные ошибки. Например, утверждается, будто «голодомор» одной Украине стоил 7 млн. жизней. Между тем, наиболее близкой к действительности представляется оценка жертв коллективизации и голода в 6 млн. человек, из которых на Украину может приходиться 3–4 млн. Также повторена заниженная цифра советских жертв в Великой Отечественной — 27 млн. человек, тогда как реальная цифра превышает 40 млн. погибших. Авторы фильма, к сожалению, некритически используют давно уже известные документы о будто бы заключенном между НКВД и гестапо в ноябре 1938 года соглашении о совместном решении «еврейского вопроса», по которому будто бы многие евреи и немцы-антифашисты были выданы Гитлеру. Копии этих документов давно гуляют по Интернету, не вызывая доверия у специалистов. Соглашение было датировано 11 ноября 1938 года, а тогда, через день после «хрустальной ночи», Мюллер точно был в Берлине и в Москву не ездил. К тому же в соглашении он назван бригаденфюрером, а этот чин он получил только в 1940 году (http://razvedkanet.narod.ru/ tittletxt/nkvd-gestapoci.htm). В фильме, в документах дата соглашения указана 3 ноября, а Мюллер правильно поименован штандартенфюрером, что, однако, не увеличивает доверие к ним. Тем более, что С.С. Мамулов там поименован начальником Секретариата НКВД, а этот пост он занял лишь в августе 1939 года. Правда, фактически эти обязанности он исполнял еще с начала апреля. Но все равно в Москву Мамулов приехал лишь в декабре 38-го, а на штампе, заверяющем документ, стоит 30 ноября 1938 года. На той же странице, где стоит заверительная подпись Мамулова, вообще стоит дата 5 ноября 1938 года. А в то время начальником Секретариата НКВД был не Мамулов, а М.А. Петров, а с 8 ноября секретариат возглавил Петр Ша-рия. Степан Мамулов же был назначен заместителем начальника секретариата НКВД только 3 января 1939 года. Есть и другие канцелярские несоответствия. Например, в подписи под соглашением Берия назван только начальником Главного управления государственной безопасности, а он в то время был еще и 1-м заместителем наркома внутренних дел. Мюллер именуется начальником IV управления, но гестапо тогда было II управлением, причем Мюллер числился лишь заместителем начальника управления. IV управлением гестапо стало только 27 сентября 1939 года, после образования Имперского главного управления безопасности (РСХА). В русском переводе доверенности, выданной Мюллеру Гейдрихом, последний назван начальником службы безопасности НСДАП. Но в этом качестве Гейдрих не мог отдавать каких-либо распоряжений Мюллеру, который еще не был членом партии и состоял на службе в полиции. Да и подписывать соглашение чиновникам столь разного ранга было бы против всяких бюрократических правил. Мюллер был всего лишь штандартенфюрером, т. е. полковником, а Берия — комиссаром госбезопасности 1-го ранга, т. е. генералом армии.

Трудно сказать, когда именно были сделан документы, посвященные «соглашению Мюллер — Берия». Нельзя исключить, что их изготовили в 1953 году после ареста Берии, чтобы скомпрометировать Лубянского маршала. Но скорее всего, время их появления на свет — 90-е годы, а цель — компрометация Сталина и коммунистов. К тому времени умерли и Мамулов (в 76-м), и Шария (в 83-м), и практически не осталось людей, работавших в конце 30-х годов в центральном аппарате НКВД и знавших все тонкости делопроизводства. Лица, готовившие фальшивки, вероятно, имели доступ в архивы ФСБ, но недостаточно хорошо знали историю НКВД, гестапо и персональные данные упомянутых в документах лиц.

Главное же, поражает полная алогичность подобного соглашения. Неужели для того, чтобы расправиться с собственными евреями, Гитлеру и Сталину требовалось согласовывать это друг с другом? Да и холокост нацисты осуществляли в глубокой тайне и никогда не стали бы делиться этой тайной с большевиками, которым никогда не доверяли. К тому же Берия в августе 38-го был назначен первым замом Ежова без оповещения об этом в газетах, так что для немцев он вряд ли считался бы надежным партнером для подписания соглашения. Они даже не знали, какую должность он занимает. В ноябре 1938 года, когда готовилось смещение Ежова и крупная кадровая чистка в НКВД, вряд ли Берии было до переговоров с немцами.

Также не вызывают большого доверия данные о медицинских экспериментах НКВД в магаданских лагерях, так как построены они только на устных свидетельствах.

Фильм посвящен памяти 20 млн. жертв советского коммунизма. Не очень понятно, откуда взялась данная цифра, но если не точное число, то порядок жертв она отражает. Если взять число жертв красного террора в гражданскую войну в 1 млн. человек, еще около 3 млн. умерло от голода и эпидемий, около 300 тыс. погибло в рядах белых армий. Добавим сюда не менее 6 млн. жертв коллективизации и вызванного ей голода, 1 млн. жертв голода 1946–1947 годов, не менее 1 миллиона, расстрелянных после 1922 года по политическим мотивам, и как минимум столько же политзаключенных, погибших в лагерях. Получается более 13 млн., так что порядок числа жертв определен в фильме верно. И у зрителей возникает прежде всего сочувствие к ним.

Человек, который был Штирлицем

Культовый 12-серийный телефильм «Семнадцать мгновений весны», снятый режиссером Татьяной Лиозно-вой по одноименному роману Юлиана Семенова, дал нам поистине народного героя, запечатленного во множестве анекдотов. Штандартенфюрер Штирлиц, он же — советский разведчик Максим Максимович Исаев, в блестящем исполнении Вячеслава Тихонова, стал любимым героем миллионов телезрителей, превратившись в положительного героя анекдотов. В художественном плане надо признать приоритет Лиозновой в том, что она открыла гипнотическую притягательность эсэсовской формы. «Ночной портье» Лилиан Кавани появился позднее. А Тихонов превосходно сыграл нашего умницу-разведчика, очень убедительно претворяющегося фанатиком-нацистом. Особенно искренне в беседах с Мюллером и Шелленбергом он произносит фразы, которые совпадают с биографией Максима Максимовича Исаева, например: «Я в разведке не первый год». Помните, как герой «Подвига разведчика» пил «за нашу победу»?

Существует легенда, будто Леонид Брежнев, посмотрев фильм, распорядился присвоить разведчику Исаеву-Штирлицу звание Героя Советского Союза. Леониду Ильичу доложили: так, мол, и так, Штирлиц — это образ собирательный, конкретного прототипа у него не было. И тогда Брежнев приказал дать Золотую Звезду Тихонову. Только, естественно, не Героя Советского Союза, а Героя Социалистического Труда. Скорее всего, это легенда. Звание Героя Соцтруда Вячеслав Тихонов действительно получил, но только в 1983 году, уже при Андропове. Татьяне Лиозновой и Ростиславу Плятту достались ордена Октябрьской Революции, Леониду Броневому, Евгению Евстигнееву и Олегу Табакову — ордена Трудового Красного Знамени, а Екатерине Градовой («радистке Кэт») — орден Дружбы народов. А еще в 1976 г. Государственную премию за фильм получили Лиознова, Семенов, Тихонов и оператор Петр Катаев.

Тихонов очень понравился Брежневу. И, учитывая это, телевизионное начальство поручило именно ему читать на телевидении главы «Малой земли». Предполагалось еще, что Тихонов сыграет Брежнева в мхатовской инсценировке «Малой земли», но спектакль не состоялся. Зато близкий к Брежневу генерал армии Семен Цвигун, заместитель председателя КГБ, консультировавший фильм Лиозновой под псевдонимом «генерал-полковник С.К. Мишин», сосватал Тихонова на главную роль майора госбезопасности Млынского в экранизации собственных романов «Фронт без флангов» и «Фронт за линией фронта».

Тогда, в 73-м, зрители не знали, что прототип у Штирлица все-таки был, причем Юлиан Семенов частично именно с него писал своего героя. Широко заговорили об этом человеке только в эпоху перестройки. Вилли Леман, сотрудник начальника Штирлица Вальтера Шелленберга, одновременно работавший на советскую разведку в качестве особо ценного агента по кличке «Брайтенбах». История Лемана рассказана в мемуарах Шелленберга, послуживших для Юлиана Семенова главным источником его знаменитого романа. Сослуживцы звали добродушного и отзывчивого пожилого инспектора Лемана (он родился в 1884 году) дядюшкой Вилли. Леман работал под началом Шелленберга в отделе внутренней контрразведки Имперского Главного Управления Безопасности (РСХА), а затем в отделе зарубежной разведки. Основной задачей дядюшки Вилли по службе была борьба с советским промышленным шпионажем, что очень устраивало Москву.

Сгубила добропорядочного бюргера страсть к лошадиным бегам. Однажды в 1936 году Леман крупно проигрался. Сердобольные соседи по ипподрому ссудили его деньгами, а после нового проигрыша предложили поставлять секретные сведения в Москву в обмен на солидную ежемесячную прибавку к жалованью, которой с лихвой хватило на удовлетворение страсти к игре на бегах. Однако другая игра закончилась для Лемана трагически. Его подвел радист — коммунист Ганс Барт (кличка «Бек»). Соседи считали его убежденным нацистом. Но однажды, как утверждает Шелленберг, Барт заболел и вынужден был лечь на операцию. Под наркозом он неожиданно заговорил о необходимости сменить шифр и возмущался: «Почему Москва не отвечает?» Хирург поспешил порадовать Мюллера необычными откровениями пациента. Барта арестовали, и он выдал Лемана и еще несколько человек. Дядюшку Вилли арестовали в декабре 1942 года и через несколько месяцев расстреляли. То, что в святая святых германских спецслужб оказался советский агент, тщательно скрывали. Жене Лемана сообщили, что ее муж, страдавший диабетом, в состоянии комы выпал из поезда Берлин — Варшава и разбился насмерть.

Под пером Юлиана Семенова немец радист превратился в русскую радистку. И выдает она себя не во время операции, а при родах, когда по-русски кричит: «Мама!» Так что при ближайшем рассмотрении любимица телезрителей радистка Кэт оказалась мужчиной. А некоторые черты доброго дядюшки Вили перешли в фильме к папаше Мюллеру.

А про Лемана предпочли забыть. На роль героя-антифашиста гестаповец, работавший на советскую разведку из-за денег, а не по убеждению, мало подходил. Да и расстраивать интриги нацисткой верхушки в 45-м прототип никак не мог, так как погиб двумя годами ранее.

Кстати, по признанию Лиозновой, во время съемок «Семнадцати мгновений» они не располагали фотографией шефа гестапо Генриха Мюллера. Наверное, только этим можно объяснить, что на эту роль попал Леонид Броневой. Потому что, если сравнить портреты актера и Мюллера, то легко заметить, что между ними буквально нет ничего общего. У шефа гестапо были темные волосы, без седин, худощавое лицо и взгляд исподлобья, и не было залысин. По возрасту Броневой соответствовал реальному Мюллеру. В 1945 г. шефу гестапо было около 45 лет (он родился 28 апреля 1900 г.). Броневому, родившемуся 17 декабря 1928 г., в период съемок фильма было 42–44 года. Но выглядел он гораздо старше и был довольно таки обрюзгшим, в отличие от настоящего Мюллера. Однако зрители за такую ошибку на режиссера не в обиде. Сыграл Броневой блестяще, и в обыденном сознании с тех пор Мюллер стал именно таким — умным, добродушным, безжалостным.

Кстати сказать, биография для роли Мюллера у Броневого была вполне подходящей. Ведь его отец в 30-е годы был высокопоставленным сотрудником НКВД в генеральском чине. И оказался одним из немногих, кто уцелел в Великой чистке. В 1937 г. Броневого-старшего не расстреляли, а всего лишь сослали в поселок Малмыш Кировской области. А свою театральную карьеру Леонид Броневой начинал… с исполнения ролей Сталина и Ленина. Первого он сыграл в спектакле Грозненского Театра имени Лермонтова, а второго — в спектакле Воронежского драмтеатра. Причем его Ленин так понравился и зрителям, и местному начальству, что актеру сразу дали квартиру.

Курьезно, но Броневой, равно как и Леонид Куравлев, в «Семнадцати мгновениях» первоначально пробовались на роль… Гитлера. Интересно, какой гример смог бы сделать их хоть отдаленно похожими на фюрера? К счастью, режиссер это вовремя осознала, и в итоге Гитлера сыграл актер из ГДР Фриц Диц, который чаще всего и играл фюрера в советских фильмах и в фильмах, произведенных в странах соцлагеря. А Куравлеву в конечном счете досталась роль гестаповца Айсмана. Между прочим, фамилию этого персонажа Юлиан Семенов, скорее всего, придумал по аналогии с фамилией главы Гитлерюгенда Артура Аксмана, который был инвалидом: на восточном фронте лишился руки. А персонаж Куравлева на фронте потерял глаз.

А вот Олег Табаков оказался настолько внешне похож на Вальтера Шелленберга, который в его исполнении выглядел весьма симпатичным, что родные Шелленберга многократно смотрели «Семнадцать мгновений весны», чтобы еще раз взглянуть на «дядю Вальтера».

Секрет необыкновенной популярности сериала заключался в том, что впервые по эту сторону «железного занавеса» противники во Второй мировой войне были показаны не в качестве карикатуры или человекоподобных зверей, а людьми умными, по-своему убежденными, не лишенными привлекательных, чисто человеческих черт. И все несчастье их было в том, что служили они бесчеловечному делу. Сам же Штирлиц, произнося тирады о руководящей роли государства, значении идеологии или о «конструктивной критике», заставлял вспомнить о прозрачных аналогиях между национал-социалистическим и советским тоталитаризмом. Да и уж один тот факт, что симпатичный Штирлиц прекрасно вписался в верхушку нацистских спецслужб, не утратив при этом своей обаятельности, как будто говорит о многом. А уж то, что стержнем сюжета стала вполне отвечавшая духу советской пропаганды версия о попытках неких американских кругов, представленных пресловутым Алленом Даллесом, заключить сепаратный мир, имевшая мало общего с действительностью, для зрителя было делом третьестепенным. Зато в глазах принимающих инстанций данное обстоятельство открыло фильму зеленый свет. На самом деле переговоры Даллеса и Вольфа в Швейцарии имели место. И Гиммлер действительно рассчитывал попытаться достичь сепаратного мира с Западом, но только через шведского посредника графа Бернадотта, возглавлявшего шведский Красный Крест. О переговорах Даллеса и Вольфа он вообще не знал. Эти переговоры были начаты по инициативе главнокомандующего войсками в Италии фельдмаршала Альберта Кессельринга, который впоследствии поставил о них в известность Гитлера. Об этом фельдмаршал честно написал в своих мемуарах. Но вот американская сторона, которую представлял Даллес, затеяла эти переговоры с одной целью: договориться о капитуляции германских войск на Итальянском фронте (Карл Вольф возглавлял СС и полицию в Италии), которая и последовала 29 апреля 1945 года. Вольф до 1943 года возглавлял личный штаб рейхсфюрера СС. Однако потом его отношения с Гиммлером были безнадежно испорчены из-за развода Вольфа и его вторичной женитьбы на графине Ингеборе фон Бернстоф. Назначение в Италию было фактически почетной ссылкой. Парадоксальным образом получилось, что фильм создавал «образ врага» не столько в отношении немцев, сколько в отношении американцев — главного потенциального противника в начале 70-х. Может быть, поэтому, многие немцы-нацисты вышли довольно-таки симпатичными.

Во время премьеры «Семнадцати мгновений весны» улицы советских городов пустели, а уровень преступности упал почти до нуля. И та же картина наблюдалась в других соцстранах. Когда один из советских теленачальников посетил братскую Венгрию, он поинтересовался у. своего венгерского коллеги, бегут ли венгры в соседнюю более благополучную Австрию, граница с которой охранялась довольно символически, тот ответил: «Бегут, конечно, но только не в данный момент. Сейчас у нас по телевидению демонстрируют ваши «Семнадцать мгновений весны»».

По следам советских штирлицев

В № 5 журнала «Родина» за 2007 год появилась очень интересная статья Владимира Макарова и Василия Христофорова «Загадка для «Цеппелина», в которой были впервые опубликованы документы из архива ФСБ, посвященные одной из радиоигр, проведенных чекистами в 1943–1945 годах. Можно предположить, что сюжет этой игры отразился в классике советского военного детектива — романе Вадима Кожевникова «Щит и меч». Действительно, главный герой романа Иоганн Вайс (Иван Белов) напоминает советского разведчика Северова, внедрившегося в немецкую разведшколу и завербовавшего там немецкого разведчика Бойцова. Оба они стали главными персонажами упомянутой советской радиоигры «Загадка». Бойцов же, возможно, послужил прототипом другого героя «Щита и меча» — рижского немца Генриха Шварцкопфа, сотрудника СД и племянника одного из видных нацистских бонз группенфюрера СС Вили Шварцкопфа. В романе Вайс-Белов успешно вербует Генриха, и тот становится убежденным антифашистом, работающим на советскую разведку. В жизни же Бойцов был, как сообщается в справке, цитируемой в статье Макарова и Христофорова, вот каким: «Агент Бойцов, 1922 года рождения, уроженец г. Либава Латвийской ССР. Немец, моряк торгового флота. До 1938 года состоял в «Союзе немецкой молодежи Латвии». В 1941 году был репатриирован из Латвии в Германию. С 1940 года являлся агентом германской разведки в Латвии. Окончил германскую разведшколу в г. Мунки-Ниеми (недалеко от Хельсинки, Финляндия). Лично был знаком с адмиралом Канарисом. В начале войны с СССР дважды перебрасывался в советский тыл в составе диверсионных групп в район Мурманской железной дороги. В декабре 1941 года переведен в «Бюро Целлариуса», а оттуда в группу зондерфюрера Бушмана «Зондерзатц-Ленинград» (цель — захват особо важных документов, прежде всего, органов безопасности). В связи с провалом планов захвата Ленинграда группу Бушмана перевели в Таллин. Инспектировал германские разведшколы. В 1942 году в одной из германских разведшкол познакомился с советским зафронтовым агентом Северовым и был перевербован для разведывательной работы в пользу советской контрразведки». В романе Кожевникова, как мы помним, Генрих Шварцкопф тоже инспектирует разведшколы, где вновь встречается с Вайсом-Беловым, который его и вербует. Морскую профессию Бойцова Кожевников превратил в увлечение Вайса и Генриха парусным спортом и поселил их не в Либаве (Лиепае), а в более знакомой ему Риге. В романе, конечно, вербовка проходит без сучка и задоринки. Но могло ли все так быть в действительности? Судя по биографической справке, Бойцов был вполне убежденным нацистом, давним и успешным агентом Абвера. С чего бы это вдруг он в 1942 году, еще до Сталинграда, разуверился в Гитлере и в победе Германии и проникся симпатиям к Советскому Союзу? Тут у меня закралось подозрение, что радиоигра была двойная. Немцы поняли, кто такой Северов, и Бойцов дал себя завербовать по заданию своего руководства. Оно понимало, что русские будут вести с ним радиоигру через Северова и Бойцова, и решило воспользоваться этим обстоятельством. Ведь если ты знаешь, что поступающие сведения — заведомая дезинформация, то на их основе можно попытаться составить представление о действительном положении вещей. На эту версию работают и некоторые вопросы, которые немцы ставили перед агентами. По легенде двоюродный брат Северова Колесников был крупным чиновником Наркомата путей сообщений, что не мешало ему быть ярым антисоветчиком и мечтать о побеге на Запад. Бойцов и Северов его завербовали, и основную массу сведе-ний черпали из этого источника. И что же немцы хотели выведать у Колесникова? Например, в начале ноября агенты получают такое вот задание: «Постарайтесь узнать истинные цели Сталина на Московской конференции и до какой степени ему удалось убедить союзников в принятии его планов». Простите, но ведь в Абвере и СД сидели отнюдь не дураки. Неужели они не понимали, что даже высокопоставленный чиновник НКПС на такие вопросы никогда не сможет дать достоверные ответы, которые вряд ли знает даже сам нарком Каганович? Зато если немцы знают, что имеют дело с советской радиоигрой, то такие вопросы оказываются вполне логичными. Ответы на них можно оценить примерно так: русские хотят, чтобы мы, немцы, имели бы такое представление о событиях, которые происходили на Московской конференции министров иностранных дел Англии, СССР и США, и это представление, скорее всего, весьма далеко от истины. Ради успеха такой двойной радиоигры легко можно было пожертвовать мелкой сошкой, вроде рядового сотрудника СД Алоиза Гальфе. А вот Бойцова немцы, как видно, стремились эвакуировать в Германию, но чекисты не позволили это сделать. Интересно, как сложились после войны судьбы людей, которых мы знаем пока только по псевдонимам Северов и Бойцов. Если верна моя версия, то Бойцов после войны мог попытаться бежать на Запад. А, быть может, его арестовали. Любопытно, что юридически инкриминировать ему ничего было нельзя. Ведь никаких действий по сбору разведывательной информации он не вел, а только передавал ту дезинформацию, которую ему давала советская контрразведка.

История, которая, возможно легла в основу романа «Щит и меч», заставила меня вспомнить еще об одном советском Штирлице, только мнимом, который считал самым правдивым произведением о разведке именно роман Кожевникова. Недавно в Риге на международной конференции я познакомился с израильским историком Ароном Шнеером, который подарил мне свою книгу «Перчатки без пальцев и драный цилиндр». Это была запись его бесед с человеком, которого он встретил в Иерусалиме и который представился бывшим советским разведчиком-нелегалом в нацистской Германии. У собеседника Шнеера была бурная биография. Он будто бы попал к немцам в 1937 году, во время гражданской войны в Испании, будучи военным советником у республиканцев и перебежав на сторону противника. В Германии он доказал свое родство с родом известного генерала Леонтия Беннигсена, что открыло ему двери аристократических салонов. Затем он служил в лейб-штандарте СС, участвовал в кампаниях 1939–1940 годов в Польше и во Франции, командуя ротой в танковом батальоне лейбштандарта. Под Амьеном в июне 40-го он был тяжело ранен, после чего его демобилизовали. После этого наш разведчик стал уполномоченным концерна Мессершмитта по рабочей силе, набирал в концлагерях рабочих для авиационных заводов, дослужился до штурмбаннфюрера СС, вернулся в лейбштандарт в конце 1944 года, накануне контрнаступления в Арденнах, во время которого сдался в плен американцам. Затем в чине полковника и под фамилией Борис Михайлович Гоглидзе в 1945–1947 работал в советской репарационной миссии во Франции, в 1948–1951 годах был советником торгового атташе в Бельгии, в 1952–1953 годах — представителем в комиссии по ленд-лизу во Франции, в 1953–1956 годах — торговым атташе в Париже, и 1963–1966 годах — там же, но уже советником советского посольства по торговле. Все эти должности были лишь прикрытием для разведдеятель-ности. После 1956 года собеседник Шнеера устроился художником-аниматором на студию «Грузия-фильм», куда и вернулся в 1966 году. Там он, в частности, нарисовал знаменитые в свое время мультфильмы «Приключения Самоделкина» и «Свадьба соек». Это признание позволяет однозначно идентифицировать героя книги как Авенира Михайловича Хускивадзе (Арон сообщил мне, что читатели в письмах после выхода книги такую идентификацию произвели). Умер Хускивадзе в Иерусалиме 24 мая 2000 года. Книга вышла после его смерти.

Авенир Михайлович так отозвался о детективной литературе: «Если что-то и похоже на правду, так это «Щит и меч»».

Книга Шнеера читалась как увлекательный роман. Я прочел ее за два дня в Риге, и у меня сразу же закрались сомнения в достоверности рассказа Хускивадзе. Уж слишком был он похож на советские шпионские романы, а его путь слишком уж был похож на путь Иоганна Вайса, который, правда, дослужился только до гаупштурмфюрера СС, но тоже ездил по лагерям — в поиске кадров для разведшкол. В Москве, когда я добрался до компьютера, сомнения переросли в уверенность. Легко найдя в сети боевое расписание лейбштандарта СС «Адольф Гитлер», я выяснил, что в 1940 году в лейбштандарте никакого танкового батальона не было, так что служить Хускивадзе оказалось просто негде. Да и брали в ту пору в лейбштан-дарт только чистокровных арийских гренадер не ниже 1 м 80 см, а Хускивадзе, как сообщает Шнеер, был низкорослым. Зато в Интернете обнаружилась справка на Хускивадзе как на репрессированного со ссылкой на «Книгу памяти Кемеровской области»: «Хускивадзе Авенир Михайлович: (ГОГЛИДЗЕ) 1918 года рождения; тренер Ленинск-Кузнецкой спортивной школы.

Осужд. 03.03.1952 Военный трибунал ЗапсибВО. Обв. по ст. 58–10 ч. 1, 58-8.

Приговор: 25 лет с поражением в правах на 5 лет. Определением Верховного Суда РСФСР 18.01.56 г. наказание снижено до 5 лет лишения свободы, по ст. 58-8 оправдан, освобожден по указу об амнистии 14.02.56 г.». Тут стоит напомнить, что ст. 58–10 это — антисоветская агитация и пропаганда, а ст. 58-8 — совершение террористических актов.

Замечу, что в Интернете есть указание и на точную дату рождения А.М. Хускивадзе — 5 октября 1918 года. В книге же Шнеера в качестве года рождения мнимого штурмбаннфюрера фигурировал 1912 год. С 1918 же годом начисто рушилась версия о службе Хускивадзе в качестве советника у испанских республиканцев и о его переходе в Испании к немцам. 18-летнего юнца никто бы не послал. Пребывание же его в лагере приходилось на тот период, когда Хускивадзе, по его утверждению, будто бы служил в советских торгпредствах в Бельгии и Франции. Стало ясно, что биографию Авенир Михайлович себе придумал. Что ж, не он первый, не он последний. Вспомним хотя бы известного писателя Владимира Богомолова (Вой-тинского), придумавшего себе героическую военную биографию и службу в СМЕРШе, а на самом деле, как показала журналист Ольга Кучкина, ни дня не воевавшего. Я решил попытаться реконструировать подлинную биографию Авенира Михайловича Хускивадзе, замечательного художника и не менее замечательного рассказчика и фантазера. И направил запрос о нем в Управление ФСБ по Кемеровской области. Ответ пришел очень быстро.

Вот он, датированный 18 декабря 2007 года:

«Уважаемый Борис Вадимович!

На Ваше заявление сообщаем, что в архиве Управления ФСБ России по Кемеровской области находится на хранении архивное уголовное дело (АУД) № П-15717 в отношении Хускивадзе Авенира Михайловича, он же Гоглид-зе Борис Михайлович.

Согласно документам, имеющимся в АУД, Хускивадзе А.М., 1918 года рождения, уроженец г. Москвы, проживавший до ареста в г. Аенинск-Кузнецком Кемеровской области по улице Ленина д. 2, кв. 2, работавший тренером по боксу в спортивной школе, был арестован 14 февраля 1951 года УМГБ по Кемеровской области.

Хускивадзе А.М. был обвинен в том, что «систематически среди окружающих проводил антисоветские разговоры, в которых клеветал на советскую действительность, восхвалял военную мощь Америки и жизнь трудящихся в капиталистических странах, восхвалял уничтоженных врагов народа» (так в деле).

Состав семьи на момент ареста Хускивадзе Авенира Михайловича: отец — Хускивадзе Михаил Сократович, 1882 года рождения; мать — Хускивадзе Екатерина Модестовна, 1882 года рождения; жена — Битная Анна Никодимовна, 1925 года рождения; дочь — Хускивадзе Кармен Авенировна, 1947 года рождения.

Он был осужден Военным трибуналом Западно-Сибирского военного округа 3 марта 1952 года по ст. ст. 58–10 ч.1, 58-8 УК РСФСР к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, с поражением в правах на 5 лет, с конфискацией имущества.

Определением Верховного суда СССР 18.01.1956 года приговор Военного трибунала Западно-Сибирского военного округа по ст. 58-8 УК РСФСР отменен, по ст. 58–10 ч. 1 мера наказания снижена до 5 лет ИТЛ, конфискация имущества из приговора исключена. На основании указа «Об амнистии» Хускивадзе А.М. из мест заключения освобожден.

Заключением прокуратуры Кемеровской области 8 февраля 1993 года Хускивадзе А.М. полностью реабилитирован.

В период с 1937 года по 1941 год Хускивадзе А.М. обучался в Тбилисской художественной академии, в 1941 году проходили курсы в Тбилисском артиллерийском училище. В июне 1942 года ушел на фронт добровольцем. 7 июля 1942 года в деревне Аукьяновка Воронежской области при попытке прорваться через кольцо немецких войск, Хускивадзе А.М. был ранен в левое плечо, вследствие чего был взят в плен. В плену находился до апреля 1945 года, после освобождения сменил фамилию и имя (Гоглидзе Борис). С августа 1947 года по июль 1950 года Хускивадзе А.М. проживал в городе Кемерово, работал в Центральной механической мастерской, на шахте «Северная», Кемеровском подковном заводе.

Заместитель начальника Управления Г.П. Удовиченко

(подпись)».

Из этого ответа ясно, что раньше второй половины 1942 года Хускивадзе никак не мог попасть в Германию. И учился он только в Тбилисской художественной академии, тогда как Шнееру говорил, что из Тбилисской перевелся в Ленинградскую художественную академию, а заодно окончил три курса Ленинградского Политехнического института. А вот про Тбилисское артиллерийское училище умолчал, потому что оно в легенду не вписывалось. То, что в Кемеровской области Хускивадзе оказался только в августе 1947 года, заставляет предположить, что он сравнительно поздно был репатриирован из западных зон оккупации Германии или Австрии, может быть, уже в 1946 году. Он мог провести несколько месяцев в фильтрационном лагере в Германии, а потом — в Сибири. Именно такая судьба постигла, например, будущего писателя Юрия Пиляра, бывшего бойца Красной Армии и узника Маутхаузена и будущего писателя Юрия Пиляра. После освобождения он с товарищами несколько месяцев провел в фильтрационном лагере в советской оккупационной зоне в Австрии, а затем для дальнейшей проверки их отправили в один из сибирских лагерей. Между прочим, Пиляр-то как раз был немцем, из рода баронов Пиллар фон Пильхау. Род этот также состоял в родстве и с фельдмаршалом Михаилом Кутузовым. Не исключено, что Хускивадзе был знаком с Пиляром, и это знакомство побудило его придумать немецкую ветвь своей родословной и связать ее с Беннигсеном, который одно время был начальником штаба у Кутузова.

Жена у Хускивадзе тоже оказалась из репрессированных. Согласно базе данных общества «Мемориал», Битная Анна Никодимовна, 1924 года рождения, проживавшая в Смоленском районе, была приговорена Смоленским областным УВД 21 марта 1931 года, по всей вероятности, к ссылке в Сибирь (реабилитировали ее только в 1994 году). Ее, очевидно, осудили в один день вместе с отцом, русским, Никодимом Варфоломеевичем Битным, 1885 года рождения, матерью, Степанидой Антоновной, 1888 года рождения, братом Никодимом, 1921 года рождения и сестрой Степанидой, 1929 года рождения. А жили они в деревне Закалино.

Можно предположить, что Хускивадзе мог встретить свою жену по выходе из лагеря (или познакомился еще будучи в лагере), и это побудило его остаться в Сибири, тем более, что в Европейской части страны бывших пленных прописывали не очень охотно. И, может быть, ему было что скрывать от власти. Вряд ли случайно сразу после войны Хускивадзе сменил свое редкое имя и фамилию. Возможно, скрывал он свою службу у немцев. Но в лейбштандарте Хускивадзе точно не служил, а вот в грузинском легионе СС — вполне мог. Замечу только, что в СС Грузинский легион был переведен вместе с другими восточными легионами лишь в 1944 году, а до этого числился в составе вермахта. Между прочим, о бойцах грузинского легиона Хускивадзе в беседах со Шнеером отзывается очень дурно:

«А.Ш. А со своими земляками вам приходилось встречаться?

А.П. А как же. Особенно в Париже. Кавказцы в основном на западном фронте сражались. Вы видели фильм «Герои острова Тексель»? В прокате — «Распятый остров». Это об одном из грузинских батальонов. Их несколько было: «Дора-1, Дора-2. Я на киностудии беседовал с одним из таких «товарищей», когда этот фильм снимали. Так я прямо и сказал, что их всех перевешать надо было, когда они в Советский Союз вернулись, а не фильм о них снимать. Когда этот батальон дрался с партизанами в Белоруссии, они не восставали? Нет. А в мае 45-го подняли восстание. Пять дней до победы, где вы раньше были?.. И правильно их в лагеря направили, с моей точки зрения — служили немцам. А один, то ли грузинский, то ли армянский батальон сдался вообще в середине мая. Они защищали форт «Линдерман» на западном побережье. Батальон сидел там со дня высадки союзников и не сдавался, а англичане и американцы не хотели людей терять. К ним в 20-х числах привезли немецкого генерала, который объяснил, что война закончилась». Может быть, это своеобразная защитная реакция человека, который сам служил в легионе? Хускивадзе настолько вжился в образ, что относился к грузинам-коллаборационистам так, как к ним и должен был относиться бывший советский разведчик. Между прочим, в конце 1944 года большинство грузинских батальонов из-за низкой боеспособности использовалась в основном на строительстве укреплений, так что Хуски-вадзе легко было скрыть свою службу у немцев и заявить англичанам и американцам, что он — военнопленный, которого использовали на строительных работах.

Арон Шнеер любезно прислал мне фрагменты воспоминаний Владимира Мельникова, встречавшегося с Хускивадзе в лагере. Их пути пересеклись на пересыльном пункте Майкудук Песчлага в Караганде в апреле 1952 года. По словам Мельникова, начальником там был ст. лейтенант или капитан Удодов, «действительно редкая сволочь». Хускивадзе же Мельников характеризовал следующим образом в письме к Шнееру: «Был выдающейся личностью. Я сам был под его обаянием, да и остаюсь сегодня через 50 лет. Но это не значит, что он мне и Вам говорил правду. В лагерях правда шла рядом с вымыслом, придуманной биографией. Иногда преследовалась определенная цель, а чаще человек как бы писал роман, где действующим лицом был сам. Однако А.М. не обязан был рассказывать о себе «правду, только правду и одну правду». Мельников также рассказал, основываясь то ли на рассказах самого Хускивадзе, то ли на лагерной молве, некоторые интересные эпизоды его биографии: «На одном из допросов полковник Баландин стал кричать на него, обвиняя в измене родине; основание — фото в немецкой форме и ударил Авенира. В ответ тот избил полковника. Солагерник Мельникова Владимир Рейхман, сидевший вместе с Хускивадзе в Кемеровской областной тюрьме, вспоминал: «Там разнесся слух, что его забрали в Москву, так как на одном из допросов он отбил печень начальнику следчасти Кемеровского областного управления МГБ полковнику Баландину». Эта история обросла легендами. После истории с избиением Баландина, по словам Мельникова, «Хускивадзе этапировали в Москву. Запросили ГРУ и получили ответ, что никаких претензий нет, что выполнял задания командования. Имеет награды. Статья «измена родине» отпала, остался «террор против представителей органов».

Мельников утверждал: «На его личном деле было написано: «на работы не выводить, склонен к побегу». Когда в апреле 1953 г. нас собрали на этап, Авенир Михайлович надел странное обмундирование, очень удобное. По его словам, это обмундирование английского десантника. В 56-м году, когда Хускивадзе получил постановление об освобождении, он отказался выйти из зоны, пока ему не вернут форму майора. Это вызвало у начальства большой переполох. Но через день-два он получил форму с погонами майора и когда выходил из зоны, начальник лагпункта Удодов взял под козырек. Для меня Хускивадзе остался милым, интеллигентным энциклопедически образованным старшим товарищем».

Арон также прислал мне, за что ему огромная благодарность, фрагмент воспоминаний Марины Перельман, работавшей вместе с Хускивадзе на «Грузия-фильм»:

Дядя Веня (так его называла вся студия) или «Веня» для тех, кто перешагнул 40-летний рубеж, был весьма примечательной фигурой во всех смыслах. Во-первых, внешне. Полностью выбритый череп, манера держаться абсолютно прямо, немного странная походка: из-за ранения.

Веня всегда поддерживал хорошую спортивную форму. Дети и внуки воспитывались соответственно. Здоровое тело нужно было для защиты здорового духа от тех слоев населения, которые признавали и понимали только язык силы. В защите нуждающимся не отказывали.

Для тренировок Веня соорудил в подвальчике спортзал. Да-да, настоящий спортзальчик, с тренажерами собственного изготовления, гирями и штангами. Веня увлекался «культуризмом», как тогда называли bodybilding. В то время власти не поощряли культуризм. Чем-то он не вписывался в идеологию. А в дяди Венину подпольную «качалку» валил народ. Многие со студии тренировались бесплатно.

Вообще, дядя Веня умел помогать, когда надо. Устроил моего сынишку в хороший детский сад напротив работы. Однажды услышал, что я ищу дефицитное лекарство для мамы, отправился в закрытую партийную аптеку и принес мне флакон, сказав, чтобы сообщила, если понадобится еще.

Полагаю, что я была вовсе не единственной, кого он выручал.

Народ любил пошутить и поворчать, как Веня любит всех воспитывать, поучать и т. д.

Рассказы его казались иной раз такими нереальными, слишком из «кина» про Штирлица, Кузнецова или Зорге. Однако, в целом, его любили. Без него студия казалась скучной, он был частью ее лица».

Тут стоит заметить, что человек может ходить полностью бритым не только тогда, когда он склонен к раннему облысению, но и в том случае, если он заинтересован в том, чтобы его не узнали те, кто помнит его с шевелюрой, усами или бородой. Рассказ о том, что Хускивадзе избил следователя полковника Баландина, большого доверия не вызывает. За такое, скорее всего, расстреляли бы. Хотя, может быть, за это дело ему и добавили статью о терроризме, увеличившую его срок до 25 лет. А вот упоминание о фотографии Хускивадзе в немецкой военной форме кажется вполне правдоподобным и может служить доказательством службы Хускивадзе в грузинском легионе. По всей вероятности, в 1946–1947 годах эту службу Авениру Михайловичу удалось утаить от следствия, а теперь каким-то образом нашлась компрометирующая его фотография. Можно также допустить, что из факта службы Хускивадзе у немцев в дальнейшем следователи состряпали дело о терроризме (арестован-то он был за антисоветскую агитацию, в качестве которой сочли восхваление американской военной мощи).

Рассказ о наличии у Хускивадзе потертой военной формы британского десантника выглядит вполне правдоподобно. Хорошо известно, что некоторые советские военнопленные после освобождения завербовались в британскую армию, где успели до репатриации прослужить несколько месяцев. Бывшие советские военнопленные, например, были в составе британского патруля, арестовавшего Гиммлера. Вероятно, Авениру Михайловичу довелось послужить в одной из британских воздушно-десантных дивизий. Другой же рассказ, насчет того, что перед освобождением Хускивадзе потребовал вернуть ему мундир майора, — это расхожая легенда, применяемая к различным известным личностям, например, к Константину Рокоссовскому, который будто бы потребовал, чтобы ему перед освобождением доставили мундир и белого коня. Ни грана правды, разумеется, в таких легендах нет. Очевидно, в лагерных рассказах Хускивадзе присвоил себе майорский чин, а в беседах со Шнеером произвел себя в полковники. На самом деле после выпуска из училища Хускивадзе имел звание не выше лейтенанта, а поскольку провоевал считанные дни, никакого производства получить не мог.

И действительно, в лагере Хускивадзе, по словам Мельникова, излагал несколько иную версию своей биографии, чем в беседах со Шнеером, не менее фантастическую: «Родился он в Петербурге в январе 17 года. Называл себя человеком николаевского засола, задела, розлива. После революции семья жила то в Ленинграде, то в Тбилиси. Отец был членом ЦК компартии Грузии…

Учился Авенир Михайлович в Ленинграде в Технологическом институте на электротехническом факультете и одновременно в Академии художеств, в 1939 г. в Тбилиси открылся факультет связи, и Хускивадзе перевелся туда. В 1940–1941 гг. участвовал в союзных соревнованиях по боксу в легком весе. Выступал под фамилией Гоглидзе, которая стала спортивным псевдонимом. Объяснение простое: отец член ЦК, а сыну морду бьют.

В Красную Армию призван в конце 1940 или начале 1941 г., попал в военную разведку. Подробно рассказывал об отступлении Красной Армии. Дальше работает в немецком тылу… Одна из историй его такова. В 1943 г. немцы отозвали с фронта гауптмана и направили на должность начальнику сборки Фау-2. Этот немец благополучно доехал до варшавы. Когда пересаживался с поезда на поезд, его взяли наши разведчики и убили. Я спросил А. М.:

— Вы его сами убили?

— Нет это сделали другие люди в моем присутствии. А я с его документами поехал на завод, где собирали Фау, и полгода работал. Убитый немец был инженером, выпускник Лейпцигского высшего технического училища (подобно МВТУ им. Баумана). У нас с ним схожие специальности. Все документы, моя подготовка были сделаны заранее. Затем мне приказали исчезнуть. Я взял отпуск и уехал в Бельгию. Меня случайно задержали на эльзасской границе. Хороших документов у меня не было. Мой немецкий язык с русским и грузинским акцентом определили как эльзасский. Поскольку я не называл свою национальность, меня долго допрашивали, а затем отправили в Бухенвальд, как лицо без гражданства.

Я спросил, как протекали допросы, били или нет.

Нет, не били, но следователь постоянно тушил об мои руки сигареты, а курил он без перерыва. И действительно, на руках А.М. были шрамы. По Бухенвальду его знали два человека: подполковник Бонифатьев, командир по-гранполка, попавший в плен раненым.

Стараниями разведки А.М. был переведен из Бухенвальда в какой-то маленький лагерь, откуда ему организовали побег. После войны работал в комиссии по репатриации. Среди немецких военнопленных в американской зоне опознал своего следователя, забрал у американцев и расстрелял. Немец был поражен, узнав в Хускивадзе советского офицера…

Почему-то последнее место службы Венгрия. Какие-то были неприятности. Мне было непонятно, почему он поселился в Ленинск-Кузнецке. Ответ был уклончив: хотел затеряться. Начал работать инженером-механиком в каком-то тресте, но там что-то не заладилось. Тогда ушел в спортивную школу».

Можно предположить, что на этот раз выдуманная дата рождения — январь 1917 г. призвана была показать, что Хускивадзе-Гоглидзе родился еще до Февральской революции.

Вероятно, со стремлением затеряться связана была и смена имени и фамилии. Мельников подтвердил, со слов своего солагерника Владимира Рейхмана, который учился в той школе, где Авенир Михайлович был тренером по боксу, что в Ленинск-Кузнецке его знали под фамилией Гоглидзе.

Между прочим, от советских орденов Хускивадзе избавился почти так же, как и другой фантазер, писатель Владимир Богомолов. Авенир Михайлович будто бы имел два ордена Ленина, ордена Красного Знамени и Красной Звезды, а за службу в германской армии имел два Железных креста. И, по его словам, после трагических событий апреля 1989 года на проспекте Руставели в Тбилиси, «мы с женой после апрельских событий в Тбилиси пришли в ЦК и партбилеты вместе с наградами на стол швырнули». Богомолов же, будто бы в начале 50-х отсидев почти год под следствием по ложному обвинению, после освобождения швырнул возвращенные ему награды в мусорную урну.

Полагаю, что на самом деле весь рассказ о мнимом советском Штирлице-штурмбаннфюрере, как правильно заметил Владимир Мельников, родился во время заключения в лагере. Ведь там от умения красиво сочинить себе биографию, превратив ее в настоящий роман, способный увлечь соседей по бараку, порой зависело выживание (см. «Колымские рассказы» Варлама Шаламова). Вот так и рождаются легенды о Штирлицах. Правильно сказал старый зэк литературовед Марлен Кораллов, встречавшийся с Мельниковым и Хускивадзе в Майкудуке: «Вдоволь наслушавшись тюремно-лагерного трепа, давненько пришел я к выводу, что зэки врут покруче, чем рыбаки и охотники. Врут не все, не всегда, однако же, образуя в России мощный народный пласт, и не случайно, а по мотивам историко-социально-психологическим. Согнутым в три погибели необходим реванш. Как в глазах счастливчиков, кому до сих пор везло проскакивать мимо тюряги, так и в собственных, потускневших. Униженным и оскорбленным надо оставаться личностями. Загремев в лагерь, молодой лейтенант, как правило, жаждет себе присвоить звание капитана. А хорошо бы майора. Командир полка раз-другой нечаянно вспоминает, что приходилось командовать корпусом. А отсидев пяток или семь-девять годков, начинает в это твердо верить. И не пробуй его опровергнуть».

Хускивадзе же, как сообщается в картотеке безвозвратных потерь, ныне доступной в Интернете (http://www. obd-memorial.ru/MemoriaI/Memorial.html), в Красной Армии был всего лишь старшим лейтенантом, заместителем командира батареи 526-го легкого артиллерийского полка. Там же сообщается, что он родился в 1918 г. в Москве и был членом ВЛКСМ (тогда как сам он беседах с Шнеером утверждал, что был членом ВКП(б)). Запрос о нем не позднее января 1944 г. направила Мария Георгиевна Солдатова, проживавшая в Москве по адресу: Авиамоторная улицы, д. 4, корп. 4, кв. 7 и не получавшая писем от него с августа 1942 г. Скорее всего, это была гражданская жена Авенира Михайловича, которой он, по всей вероятности, посылал свой аттестат на получение денежного довольствия. Может быть, откликнется кто-то из ее родственников и поможет прояснить историю Хускивадзе.

Вспомним всех поименно

Отныне база данных советских военнослужащих, погибших и пропавших без вести в годы Великой Отечественной войны, доступна любому желающему в Интернете (http://www.obd-memorial.ru/Memorial/Memorial.html). Вне всякого сомнения, это большое дело. Только архивных документов пришлось отсканировать 9,8 млн. листов. Кстати, по этому поводу стоит заметить, что на тех страницах документов, к которым мне приходилось обращаться в ходе поиска, в среднем было около десяти фамилий, так что, если подходить строго формально, всего в базе данных должно быть порядка 100 млн. фамилий, многие из которых, однако дублируются по нескольку раз. Теперь многие наши соотечественники и граждане государств бывшего СССР могут найти там своих родных и близких, узнать хоть что-то об их судьбе. Конечно, гораздо лучше было бы, если бы эта база была доступна гражданам в первые послевоенные годы, тогда было бы гораздо проще как пополнить базу недостающими именами, так и прояснить судьбу многих пропавших без вести. Но лучше поздно, чем никогда. Как сообщил глава Военно-мемориального центра генерал-майор Александр Кирилин, база данных основана на хранящихся в Центральном архиве Министерства обороны донесениях боевых частей о безвозвратных потерях и картотеке учета советских военнопленных, а также на документах фонда «Паспорта захоронений» из Военно-мемориального центра ВС РФ. Правда, в электронную базу пока загружено только 17,19 млн. персоналий из 18,9 млн. имеющихся. Остальные будут добавлены несколько позднее (http://ru.apa.az/news.php?id=52700). Но и то хлеб. Очевидно, речь идет о картотеке потерь, которая велась Министерством обороны. Но в ней, с одной стороны, также имеется немало дублей. А, с другой стороны, многие погибшие в эту картотеку не попали. В частности, во время просмотра ряда документов из базы данных мне ни разу не попались военнослужащие, призванные непосредственно в части. А таких людей были миллионы, и вероятность погибнуть в первом же бою у этого необученного пополнения была особенно велика. Можно предположить, что по крайней мере те из призванных непосредственно в части, кто погиб или пропал без вести вскоре после призыва, в базу данных не попали.

Я тоже решил предпринять кое-какие разыскания. Начал с отца моего отчима. Олег Григорьевич Лемтюжни-ков, сам ветеран Великой Отечественной войны, ныне, к сожалению, покойный, не раз говорил мне, что его отец, офицер Григорий Лемтюжников, сгинул бесследно во время Курской битвы. Его последнее письмо было отправлено как раз накануне немецкого наступления. Никаких извещений о том, что он погиб или пропал без вести, семья не получала, но в гибели его не сомневалась. Замечу, что Лемтюжников — фамилия редкая. Достаточно сказать, что еще в 70-е годы XX в. все Лемтюжниковы, проживавшие в Москве, были родственниками моего отчима. Неудивительно, что в базе данных потерь Лемтюжниковых нашлось всего пятеро, но ни одного Григория среди них не было. Заодно решил проверить, сколько среди Аем-тюжниковых дублей, т. е. упоминаний одних и тех же лиц два и более раз. Чтобы официальные цифры безвозвратных потерь — 8 668 400 советских военнослужащих, погибших в Великой Отечественной войне, соответствовали истине, из 18,9 млн. персоналий, содержащихся в базе данных, не менее 46 % должно приходиться на «дублей». И это только в том невероятном случае, если допустить, что в базу данных попали все погибшие и пропавшие без вести, в том числе 1,8 млн. вернувшихся в СССР пленных и 0,9 млн. соединившихся со своими окруженцев. Если же в базу попали не все безвозвратные потери, а также не все уцелевшие пленные и окруженцы, то процент дублей должен быть еще выше.

Среди Лемтюжниковых предполагаемый дубль оказался только один. Тут упоминаются два Николая Васильевича Лемтюжникова. Один — красноармеец, 1901 г. рождения, член ВКП(б), уроженец Калуги, призванный Кировским райвоенкоматом г. Красноярска Красноярского края и пропавший без вести в декабре 1942 г. У него осталась жена Лемтюжникова Ольга Петровна, проживавшая в Калуге, на Советской улице, в доме № 55. Другой — тоже красноармеец, 1901 г. рождения, родившийся в Красноярском крае, на правом берегу Енисея, умерший в 2346-м эвакогоспитале 17 декабря 1942 г (в справке, основанной на первичном документе и помещенной в базе данных, ошибочно сказано 17 июля 1942 г.). Его родные проживали по адресу: Красноярский край, правый берег Енисея, среди родных упоминалась только О.П. Лемтюжникова. Нет сомнений, что в данном случае речь идет об одном и том же человеке, который, вне всякого сомнения, умер от ран. Этот пример, между прочим, доказывает, что для проверки во всех случаях приходится обращаться к первичным документам. Разница же в месте рождения объясняется тем, что в первом случае оно названо со слов жены, в 1946 году разыскивавшей мужа и не знавшей, вероятно, точно, где тот родился.

Я также решил проверить, есть ли в базе некий Авенир Михайлович Хускивадзе, над чьей биографией я сейчас работаю. Он является героем книги израильского историка Арона Шнеера «Перчатки без пальцев и драный цилиндр» (в нашей стране она издавалась под названием «Из НКВД в СС и обратно» (http://zhurnal.lib.rU/s/shneer_a_i/raz4. shtml; http://www.litsovet.ru/index.php/author.page7author_ id=2511&materials_page=2). Хускивадзе убедил Шнеера, что он был советским нелегальным разведчиком, засланным в Германию в 1937 году, а в 1939 году поступившим в лейбштандарт СС и дослужившимся там до чина штурм-баннфюрера. Мне же было известно, что Хускивадзе попал в плен к немцем только в июле 1942 г. под Воронежем, будучи офицером-артиллеристом Красной Армии. Я решил проверить, есть ли А.М. Хускивадзе в базе данных потерь. И действительно там нашелся старший лейтенант Авенир Михайлович Хускивадзе, член ВЛКСМ, родившийся в 1918 г. в Москве. Он числится пропавшим без вести. К этому моменту Хускивадзе был заместителем командира батареи 526-го легкого артиллерийского полка. Искала его Мария Георгиевна Солдатова, в 1944 г. проживавшая по адресу: Москва, Авиамоторная, д. 4, корп. 4, кв. 7.

Всего с фамилией Хускивадзе в базе данных оказалась 21 персоналия. Среди них оказалось 4 бесспорных дубля (причем речь идет об одном и том же человеке). Есть еще один случай, который может также быть дублем, однако доказать его тождество или нетождество на основе имеющейся в базе данных информации невозможно.

Пойдем дальше. Я решил проверить, есть ли в базе известные советские высокопоставленные военачальники, погибшие в годы войны. Начал с генерала армии, Николая Федоровича Ватутина, 1901 г. рождения, командующего 1-м Украинским фронтом, тяжело раненного в январе 1944 г. в стычке с бойцами Украинской повстанческой армии и умершего в Киевском госпитале 15 апреля 1944 г. В базе данных оказался один Николай Федорович Ватутин, 1900 года рождения. Но он был всего лишь рядовой и пропал без вести еще в мае 1943 г. Всего Ватутиных в базе оказалось 300, считать дубли среди них — дело долгое. Дублей среди них оказалось 66. Офицеров же было 15 персоналий, или 5 % от общего числа, причем среди них не оказалось ни одного дубля. Если же исключить дубли, то доля офицеров составит 6,4 %, т. е. на одного погибшего офицера приходится 14,6 рядовых. К слову сказать, чтобы были верны официальные цифры, доля офицеров среди погибших должна достигать 11,8 %, т. е. на одного погибшего офицера в среднем должно приходиться 7,5 рядовых. А поскольку потери среди рядового состава учитывали значительно хуже, чем среди офицерского, их реальное соотношение должно быть еще выше, чем 14,6:1.

Далее я набрал генерала армии Ивана Данилович Черняховского, командующего 3-м Белорусским фронтом. Он, как хорошо известно, был смертельно ранен в Восточной Пруссии 18 февраля 1944 г. и умер еще до того, как его успели доставить в госпиталь. Его в базе не оказалось, как и вообще не оказалось лиц с фамилией Черняховский.

Пойдем дальше. Набрал генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова, 1897 г. рождения, бывшего командующего Западным фронтом, расстрелянного 22 июля 1941 г. вместе с другими генералами за то, что «проявили трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и складов противнику, самовольное оставление боевых позиций частями Западного фронта и этим дали врагу возможность прорвать фронт» (в 1956 г. их реабилитировали) (http://velikvoy.narod.ru/dokument/dokumentcccp/ prikaz/280741_prikaz0250.htm). В базе данных оказалось 24 Дмитрия Григорьевича Павлова, но генерала армии Павлова среди них нет. Зато дублей нашлось целых 5.

И последним наудачу я попробовал генерал-полковника Михаила Петровича Кирпоноса, командующего Юго-Западным фронтом, погибшего 20 сентября 1941 г. при попытке прорваться из киевского окружения. И он в базе данных оказался. Всего же Кирпоносов здесь нашлось 5, из которых две персоналии оказались дублями.

Получается, что всего из просмотренных мной персоналий по достаточно случайной для данной цели выборки дублей оказалось только 78 из 355, т. е. 22,0 %. Конечно, выборка слишком мала, чтобы делать какие-либо безусловные выводы. Но, с другой стороны, из шести персоналий, которых мы искали, все были генералами и офицерами, потери среди которых считали гораздо точнее, чем среди рядовых. Из них пятеро заведомо погибли или попали в плен, что мне было хорошо известно из надежных источников. Однако в базе данных удалось найти только двух из шести, т. е. лишь 33 %.

Можно предположить, что число дублей значительно меньше половины общего списка потерь в базе данных, а с другой стороны, несомненно, что весьма значительное число тех, кто погиб или пропал без вести, в эту базу не попали. Очевидно, что официальные данные о потерях существенно занижены, и исследование проблемы советских военных потерь в Великой Отечественной войне необходимо продолжать.

Для дальнейшей работы с базой данных о потерях надо бы расположить в ее электронной версии персоналии с одной и той же фамилии строго в алфавитном порядке имен и отчеств (сейчас они расположены хаотично). Это сильно облегчило бы поиск дублей.

Последние жертвы Германии

Бивор Э. Падение Берлина. 1945. Пер. с англ. Ю.Ф. Михайлова. М.: ACT, 2004; Overmans R. Deutsche militarische Verluste im Zweiten Weltkrieg. 3 Aufl. Muenchen: R. Oldenbourg Verlag 2004. (Этот очерк написан при участии М.С. Носова).

Книга английского историка Энтони Бивора, посвященная последним месяцам существования Третьего рейха, сразу после своей публикации на английском языке в 2002 году наделала немало шума и даже вызвала протесты со стороны российского МИДа из-за того, что Красная Армия была представлена не в традиционной роли армии-освободительницы, а как сборище насильников, убийц и грабителей. Вышедшая несколько раньше книга немецкого историка Рюдигера Оверманса «Германские военные потери во Второй мировой войне», впервые опубликованная в 1999 году, также вызвала большой резонанс, но главным образом в Германии. Немецкий автор вводит в оборот новую цифру безвозвратных потерь вермахта — 5,3 млн. человек, тогда как ранее наиболее распространенной цифрой была цифра примерно в 4 млн. погибших военнослужащих германских вооруженных сил. Он опирался на данные картотек учета личного состава и безвозвратных потерь, главным образом на сводную картотеку потерь Справочной службы вермахта о военных потерях и военнопленных (всего около 18,3 млн. карточек) и результаты послевоенной работы западногерманской службы розыска. Эти материалы образовались в результате попыток, прежде всего, розыска и выяснения судьбы индивидуальных военнослужащих, а не зафиксировать общий объем безвозвратных потерь. Оверманc строит оценки на основе выборочного обследования нескольких тысяч карточек и распространения полученных данных на всю статистическую совокупность. Его труд, как кажется, является первой работой о потерях во Второй мировой войне, построенной на непосредственном анализе карточек персонального учета, а не сводных данных, и в этом — несомненная заслуга немецкого историка.

Увеличение германских военных потерь, осуществленное Овермансом, имеет далеко идущие последствия. Оверманc настаивает, что почти четверть германских военных потерь — 1 млн. 230 тыс. погибших пришлась на последние пять месяцев войны (их невозможно подразделить по фронтам). По его подсчетам получается, что в последние 10 месяцев войны погибло почти столько же германских военнослужащих, сколько за предшествовавшие четыре с половиной года. Только за последние три месяца войны, как полагает немецкий исследователь, погибло, с учетом умерших в плену, около миллиона германских военнослужащих. Однако известно, что в последний год войны основные потери вермахт нес пленными, а не убитыми или ранеными, причем численность германской армии неуклонно сокращалось, так что для миллионов погибших просто не остается места. Да и количество умерших в плену, особенно на Западе, где подавляющее большинство было отпущено в течение первых двух лет после окончания, не могло быть столь велико, а с учетом потерь с июля по декабрь 1944 года потери за последние десять с половиной месяцев войны достигли половины от общей суммы. Всего за 1944 и 1945 год погибли, по оценке Оверманса, 1,8 и 1,54 млн. человек, включая умерших в плену (с. 242). Только на Восточном фронте с июля по декабрь 1944 года погибло 770 тыс. человек (с. 278), на Западном, с момента высадки в Нормандии — 245 тыс. (с. 266) Таким образом, получается, если бы заговор 20 июля удался, то потери вермахта могли быть почти на два с половиной миллиона солдат меньше. В своей критике прежних исчислений германских потерь Оверманc следует принципу, сформулированному американским историком Омером Бартовым:: «Кажется, что в немецких военных историках ожило прошлое: они цепляются за свои документы с упрямством отступающей армии, прекрасно понимающей, какая катастрофа ее ждет в конце пути».

Однако введенная Овермансом цифра в 5,3 млн. безвозвратных потерь германских вооруженных сил кажется преувеличенной. На самом деле она представляет собой не собственно число погибших германских солдат и офицеров, а лишь максимально возможное значение этого числа. Исчисления Оверманса основаны на данных централизованной картотеки учета погибших германских военнослужащих ФРГ. Здесь 3,1 млн. человек — это люди, бесспорно погибшие на фронте или умершие в плену. О них есть данные донесений или свидетельства очевидцев. 2,2 млн. же — это число военнослужащих, о судьбе которых на момент поступления запроса в 50-е и 60-е годы нельзя было достоверно установить, что они были живы (с. 192–200). Однако часть этих военнослужащих, особенно из числа раненых и инвалидов, вполне могла умереть уже после войны от естественных причин, а другая, особенно из числа проживавших в ГДР или Австрии, могла быть не разыскана по причине смены места жительства или эмиграции в другие страны. Можно допустить, что таких могло быть до половины из 2,2 млн. неразысканных. В этом случае можно признать наиболее точной оценку генерала Б. Мюллера-Гиллебранда, отвечавшего за учет личного состава в вермахте, числа жертв германских вооруженных сил в 4 млн. человек, сделанную еще в 1969 году. Проверить же судьбу 2,2 млн. не разысканных хотя бы на основе выборки в несколько сот карточек вряд ли возможно. В свое время их судьбу не смогла установить служба розыска, еще меньше шансов сделать это исследователям несколько десятилетий спустя.

Неслучайно почти весь дополнительный прирост потерь Оверманнс вынужден был отнести на последние месяцы войны, поскольку подсчет безвозвратных потерь вплоть до конца 1944 года в вермахте был достаточно полным. Это доказывает следующий пример. С июня 1941 года по ноябрь 1944 года германские сухопутные силы потеряли на Востоке 2 417 тыс. погибших и пропавших без вести, в том числе 65,2 тыс. офицеров, что дает соотношение солдат к офицерам 36,07:1. Столь высокая величина этого показателя говорит о высокой точности учета, так как офицеров считали точнее, чем рядовых, тем более, что он близок к соотношению солдат и офицеров в личном составе действующей сухопутной армии. Там офицеров было 81 314 из 2 741 064, что дает соотношение 32,71:1 (уменьшение показателя происходит, очевидно, за счет большей доли офицеров в высших штабах).

Дополнительные смерти, которые увеличивают общие потери армии почти на 1,3 млн. человек, Овермане относит во многом за счет избиения пленных в последние месяцы войны, главным образом на Восточном фронте, но также и западными союзниками, а также, возможно, за счет более высокой, чем считалось ранее, смертности германских пленных в лагерях. Скорее всего, повторим, его оценки завышены, и реальные цифры потерь вермахта лежат где-то посредине между 3,1 и 5,3 млн. погибших. Но, во всяком случае, эти пределы для безвозвратных потерь вермахта можно считать установленными достаточно точно, в отличие от потерь Красной Армии, где точность оценок гораздо ниже.

Увеличение объема германских потерь призвано привлечь внимание к Германии и немцам как к жертвам войны, тогда как ранее Германия воспринималась и в ней самой, и в других странах Европы прежде всего как агрессор во Второй мировой войне. В связи с этим президент ФРГ Хорст Келлер, выступая 8 мая 2005 года по случаю 60-летнего юбилея окончания войны, подчеркнул: «Мы скорбим обо всех жертвах Германии — о жертвах насилия, исходившего из Германии, и о жертвах ответного насилия, настигшего Германию. Мы скорбим обо всех жертвах, потому что мы хотим быть справедливыми ко всем народам, и к нашему народу тоже». Одновременно не стоит закрывать глаза на то, что данные о преступлениях против немцев активно эксплуатируются праворадикальными силами и в Германии, и в других странах Европы, не исключая Россию. Разница только в том, что в Европе эти обвинения имеют как антисоветскую (антироссийскую), так и антиамериканскую направленность, а у нас в стране — только антиамериканскую.

В том же контексте воспринимается и работа Бивора, в которой упор сделан на страдания немцев в последние месяцы войны, когда она уже полыхала на немецкой территории. На самом деле Бивор рисует советские войска отнюдь не только одной черной краской. Скорее картина здесь черно-белая. Советские солдаты и офицеры предстают в книге и как насильники, и как освободители. А немцы в книге — это прежде всего жертвы Гитлера, и лишь потом уже — жертвы Сталина. Нужно отдать должное, что Бивор не скрывает неприглядных деяний западных союзников, вроде бомбардировки Дрездена, равно как и нацистских преступлений. Английский историк оказался способен подняться над стереотипами, сложившимися еще в военное время, и написать книгу, проникнутую сочувствием к прежним противникам. Он в первую очередь стремится воссоздать «историю повседневности» и показывает последние месяцы войны в Европе через призму восприятия ее рядовых участников, используя письма, дневники, мемуары и собственные интервью с участниками событий. Среди источников — дневник Василия Гроссмана, о пребывании которого в Германии во фронтовых куплетах пелось: «Средь убийств и насилий едет Гроссман Василий, только он не везет ничего». Картина получается глубоко трагическая. Книга вполне отражает как сильные, так и слабые стороны подобного метода. С одной стороны, Бивору удается показать «человеческое измерение» войны. Но, с другой стороны, разделы, посвященные общему военно-стратегическому и политическому положению, получились слишком фрагментарными, эклектичны-ми, не создающими целостной картины. Порой автор некритично использует советские опубликованные мемуары и официальные публикации последних десятилетий, в частности, о величине потерь Красной Армии, беря на веру цифру о девяти миллионах погибших красноармейцев (реальное число примерно втрое больше). Немецкие же жертвы британский историк, как представляется, склонен преувеличивать. Бивор подозревает, что насилию подверглись едва ли не все женщины в Германии в возрасте от 10 до 80 лет. Так, количество немецких женщин, изнасилованных красноармейцами, в 2 млн. В книге приведены данные городских больниц, согласно которым, только в Берлине насилию подверглись от 95 до 130 тыс. женщин и что до 10 % изнасилованных впоследствии покончили с собой. Основываясь на фразе одного врача, Бивор утверждает, что всего после войны в Германии родилось два миллиона детей в результате насилий, совершенных советскими солдатами и что вследствие изнасилований в 1945–1948 годах до 6 миллионов немок сделали нелегальные аборты. Эти цифры, снабженные ссылками «один доктор сказал», проверить невозможно и они выглядят сильно преувеличенными. Все советские войска в Европе, с учетом убитых и раненых, насчитывали 9—10 млн. человек, из них не более 5–6 млн. — на германских землях. Сам Бивор подчеркивает, что многие женщины были изнасилованы многократно — по 10–15 и более раз. В то же время, в изнасилованиях участвовали далеко не все военнослужащие, и очень сомнительно, что почти половина всех военнослужащих, прошедших через Германию, насиловали немецких женщин, как ранее они насиловали полек, а их соседи — женщин Венгрии, Румынии, Югославии, Австрии, Чехословакии… Хотя не вызывает никаких сомнений, в том числе из данных, приводимых Бивором, что число убийств и изнасилований, совершенных Красной Армией, на порядок больше, чем количество тех же преступлений, совершенных англо-американскими войсками в Германии. Там эти преступления были быстро пресечены командованием, a 66 военнослужащих казнены за совершенные преступления. В то же время, нет ни одного свидетельства ни в книге Бивора, ни за ее пределами, что в Красной Армии хоть один солдат был официально, по приговору трибунала, расстрелян за изнасилование немки (а насиловали в том числе и несовершеннолетних девочек). Дальше гауптвахты дело обычно не шло. Бивор отмечает важную причину различия в поведении советских и западных военнослужащих: у англичан и американцев не было недостатка ни в деньгах, ни в продовольственных пайках, ни в сигаретах — этой универсальной валюте послевоенной Германии. Они просто могли купить любовь немок, как до этого покупали любовь француженок. У красноармейцев же не было ни денег, ни излишков продовольствия и махорки, и любовь они добывали силой. Бивор склонен объяснять массовые советские насилия прежде всего местью. Думаю, что это был не главный мотив. Ведь в книге хорошо показано, что советские солдаты и офицеры насиловали и немок, и полек, и советских же девушек-«остовцев», на которых смотрели как на «немецких овчарок». Предлог для насилий можно было найти всегда. Можно добавить, что массовые изнасилования и убийства красноармейцами сербских женщин вызвали визит в Москву югославской делегации. Мстили не только противникам, но и союзникам. Красноармейцы знали, что для начальства они — расходный материал, жили одним днем, а командиры боялись сдерживать их инстинкты, опасаясь стать жертвой солдатского гнева — пусть лучше насилуют немок…

Существуют и советские данные о размахе преступлений против мирного немецкого населения, но они весьма отрывочны. Так, лишь с января по март 1945 года одних только офицеров Главной военной прокуратурой было осуждено 4148, однако лишь около 1800 из них могли быть сочтены совершившими преступления против мирного населения. В то же время с советской стороны имеются документы, будто члены нацистской партии сами совершали убийства членов своих семей и себя, чтобы не попасть в руки красноармейцев. Трудно сказать, имеем ли тут мы дело с той моделью поведения, которую представлял Геббельс, отравивший своих детей, или с попыткой подобными документами скрыть преступления советских военнослужащих. Заметим, что анализ советских документов, дневников и писем вряд ли поможет установить истинный размах преступлений Красной Армии в Германии и других странах Европы. Об этих стыдных вещах не принято было писать ни в дневниках, ни в неподцензурных письмах, не было принято рассказывать даже в самых откровенных интервью после падения цензурных препон. А органы советской военной юстиции фиксировали лишь меньшую часть преступлений такого рода.

В целом же установить как общее число жертв немецкого гражданского населения, так и число немок, подвергнувшихся изнасилованию, не представляется возможным. Вряд ли, например, когда-либо будет точно установлено число жертв бомбардировки Дрездена союзной авиацией в феврале 1945 года. В городе находились десятки тысяч беженцев, и число погибших среди них так и не было установлено. Насчет же числа жертв среди гражданского населения Германии оценки колеблются от 1 до 4 млн. человек, причем сюда входят как жертвы бомбардировок, так и жертвы наземных боевых действий в Германии и последующей депортации немцев с восточногерманских земель, в том числе умершие от голода и болезней, а также жертвы нацистского террора. Вследствие того, что в конце войны и в первые послевоенные годы в Германии происходили массовые перемещения населения, государство было разрушено, и в статистике наступил хаос, оценить подлинные потери Германии нет никакой возможности. Это, как справедливо отмечает Оверманс, позволяет в зависимости от политических и идеологических целей, использовать различные оценки. Но ему, как и Бивору, как кажется, недостает осознания того, что наука уже подошла к границам точности определения германских потерь, и получить более надежные цифры, как бы нам этого ни хотелось, не представляется возможным. Сегодня как в Германии, так и в Англии проявляется тенденция к более объетивному рассмотрению итогов войны, к изучению преступлений, совершенных не только немцами, но и союзниками, к признанию того, что и жертвы немецкого народа, пусть и понесенные в несправедливой с его стороны войне, достойны сочувствия. Как отмечает Бивор, делая реверанс в адрес послевоенной Западной Германии, «еще ни одна нация, имеющая столь тяжелое наследие, не сделала большего для осознания всей правды истории» (с. 560). Ныне настает час, когда испытание нелицеприятной правдой предстоит пройти странам — победительницам во Второй мировой войне. Сейчас, 60 лет спустя, можно попытаться взглянуть на вещи объективно и признать за победителями не только героические заслуги, но и трагические преступления, признать, что победители были очень разные, что наряду с западными демократиями против Гитлера и его союзников сражался и сталинский режим, мало в чем уступавший в преступности режиму нацистскому и попытавшийся в Нюрнберге навесить на нацистов часть собственных преступлений. Для установления истины нужен заинтересованный, но беспристрастный диалог историков, отказавшихся от национальных амбиций. А сохранять беспристрастность очень сложно на фоне растущего практически во всех европейских странах национализма, и Россия здесь не исключение. И одновременно необходимо осознание того, что историческая наука, да и гуманитарные науки в целом, в изучении событий Второй мировой войны уже подошли к существующим пределам точности, и остающиеся расхождения в оценках, количественных и качественных, не могут быть преодолены, но пределы их интерпретаций все же достаточно сужены. Это демонстрируют еще раз книги Энтони Бивора и Рюдигера Оверманса. Английский историк справедливо полагает, что «нашему поколению, особенно тем, кто рос и воспитывался уже в демилитаризованном обществе после окончания «холодной войны», практически невозможно представить себе все масштабы человеческой трагедии, ставшей очевидной к концу Второй мировой войны… Один из наиболее важных ее уроков состоит в том, что следует чрезвычайно осторожно подходить к любому обобщению, вызванному поведением отдельных личностей. Невиданные страдания, унижения могут развить в человеке как самые возвышенные, так и самые низменные качества. Человеческое поведение непредсказуемо, как самая наша жизнь или смерть. Многие советские солдаты на передовой, не в пример тем, кто шел следом за ними, порой с необычайной добротой относились к немецкому гражданскому населению. В мире, где правили жестокость и ужас, где само понятие гуманизма оказалось раздавлено под тяжестью идеологии, только примеры альтруизма и самопожертвования… могли смягчить безжалостную картину истории» (с. 5). Теперь историки чувствуют себя в состоянии рисовать действительно безжалостную картину, не щадя чувства ни победителей, ни побежденных.

От «Звезды» к «В августе 44-го…»

В 2003 году на майские праздники по двум программам одновременно демонстрировали новый российский блокбастер «Звезда» режиссера Николая Лебедева по одноименной повести Эммануила Казакевича, написанной в 1946 году, и фильм Михаила Пташука «В августе 44-го». Первый призван затмить американский кинобестселлер «Спасти рядового Райана», но далеко не дотягивает до него по спецэффектам и масштабу постановки. Второй же приятно пересматривать не один раз из-за блестящей игры Евгения Миронова и Александра Балуева, когда группу «Неман» «качают на косвенных». И мало кто знает, что и «Звезда» Казакевича, и «Момент истины» Богомолова имеют вполне конкретную документальную основу, только оба писателя, в соответствии со своими идеологическими задачами, внесли сознательное искажение в хронологию событий и совместили каждый по две военные операции, в действительности осуществлявшиеся в разное время.

Фильм «Звезда» Николая Лебедева далеко превосходит в техническом отношении скромную экранизацию повести Казакевича, осуществленную в еще в 1949 году Александром Ивановым, но выпущенную на экран только в 1953 году, после смерти генералиссимуса. Николай Крючков вспоминал: «В этом фильме Сталину не понравилось, что мой герой — сержант Мамочкин — перед тем, как взорвать себя, говорит «Вот так вот», а не «За Сталина». И картину запретили…» Фильм Лебедева, напротив, судя по шумихе, поднятой накануне премьеры, ждет счастливая прокатная судьба. Похоже, картина Лебедева должен стать частью нового мифа о Великой Победе, добытой русским народом без Сталина и без партии. И повесть Казакевича в качестве литературной основы для этой цели подходит идеально. Здесь нет политруков, да и имя Сталина герои ни разу не упоминают. Упоминание конкретной дивизии противника — танковой дивизии СС «Викинг», являющейся главной целью разведгруппы лейтенанта Травкина, создавали у читателей впечатление, что они имеют дело с почти с документальной повестью, что все так и было в действительности. Наверняка и у зрителей нового фильма создастся точно такое же впечатление.

На самом же деле повесть Казакевича «Звезда», хотя и, действительно, основана на реальных событиях, но представляет собой героический миф. Как это часто бывает в истории Великой Отечественной войны, на самом деле все происходило с точностью до наоборот.

Майор Эммануил Казакевич, несмотря на сильную близорукость, гарантировавшую ему белый билет, в годы войны был командиром разведроты, потом — начальником разведки дивизии и помощником начальника разведки армии, стал кавалером 8 боевых орденов и медалей. И в основу повести положил реальные события: два контрудара, которые нанесла дивизия СС «Викинг» под Ковелем в Белоруссии, в районе Беловежской Пущи, в июле 1944 г. по войскам 65-й армии. Только, в отличие от того, как он представлен у Казакевича, оба контрудара оказались: а) успешными, и б) абсолютно неожиданными для советского командования.

Казкевич место действия своей повести приурочивает к району Ковеля, а время — весна 1944 года. Он пишет: «Под командованием группенфюрера (генерал-лейтенанта войск СС) Герберта Гилле дивизия в составе 9-го мотополка «Вестланд», 10-го мотополка «Германия», 5-го танкового полка, 5-го дивизиона самоходной артиллерии и 5-го полевого артиллерийского полка, во всем блеске своей перво-класснейшей техники, тайно сосредоточилась в этих огромных лесах, с тем чтобы неожиданным ударом деблокировать окруженный русскими город Ковель, расчленить русских на изолированные группы и, уничтожая их, отбросить на рубеж двух знаменитых рек — Стоход и Стырь.

Последнее время дивизия с обычной своей свирепостью усмиряла непокорную Югославию. Получив сильное пополнение в людях и шестьдесят танков нового типа «тигр», о котором господин рейхсминистр Шпеер отозвался как о «короле танков», дивизия насчитывала пятнадцать тысяч человек. Полками командовали неоднократно отмеченный фюрером штандартенфюрер Мюлленкамп, бывший личный адъютант Гитлера штандартенфюрер Гаргайс и другие гиммлеровские волки, высоко стоящие на лестнице национал-социалистской и военной иерархии, удачливые и безжалостные интриганы.

Вслед за дивизией «Викинг» готовилась к прибытию из Франции на этот участок фронта отборная, хотя и не столь блестящая 342-я гренадерская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Никкеля. Ей предстояло развить успех эсэсовцев.

Вся эта операция проводилась в глубокой тайне.

— Русские слишком близко прорвались к генерал-губернаторству, — сказал группенфюреру Гилле его покровитель фон дем Бах, командир корпуса СС, приняв его в своем особняке на острове Пфауенинзель близ Берлина. — Последствия, партайгеноссе Гилле, вам понятны. Это будет означать активизацию всех антигерманских сил в Европе и, пожалуй, может заставить действовать англичан и американцев… Фюрер придает вашей операции первостепенное значение. Главная квартира заинтересована в глубокой тайне данной перегруппировки. Соблюдайте все меры предосторожности.

Теперь, сосредоточив свою дивизию в сумрачных лесах западней города Ковель, Гилле ожидал дальнейших распоряжений, полный уверенности в успехе порученной ему операции».

У читателя создается полное впечатление, что группе разведчиков противостоит свежая дивизия, пополненная новейшей бронетехникой. В действительности все обстояло прямо противоположным образом. Дивизия «Викинг» только что, в конце февраля, вырвалась из Корсунь-Шевченковского котла, понеся большие потери, особенно в бронетехнике. «Викинг» вместе с бригадой СС «Валлония» были ударными частями группировки, прорывавшейся из окружения, и понесли особенно тяжелые потери. Бывший командир «Валлонии» Леон Дегрель вспоминал: «Спустя год дивизии СС «Викинг» и «Валлония» были окружены аналогичным образом под Черкассами. Сталинградская катастрофа еще была свежа в памяти наших солдат, и они могли легко поддаться деморализации. В довершение ко всему я лежал с глубоким боковым ранением и температурой 39 градусов. Являясь командиром бригады СС «Валлония», я знал, что все это отнюдь не способствует высокому боевому духу. Я встал и в течение 17 дней возглавлял атаку за атакой для прорыва блокады, участвовал в многочисленных рукопашных схватках, был четыре раза ранен, но никогда не прекращал сражаться. Все мои солдаты делали то же самое, и даже больше. Кольцо было прорвано беспредельной эсэсовской отвагой и духом». После прорыва из окружения в бригаде «Валлония» осталось всего 632 человека, а в дивизии «Викинг», потерявшей в окружении почти половину личного состава, имелось в строю менее 4000 человек. Всего из окружения вышло 4,5 тыс. солдат и офицеров «Викинга», но значительная часть их была ранена и не могла участвовать в сражении за Ковель.

А бывший оберстгруппенфюрер и генерал-полковник войск СС Пауль Хауссер в своей книге «СС в бою» отмечает: «Остатки «Викинга» после их прорыва из Черкес (так в немецкой историографии называют Корсунь-Шевченковский котел. — Б.С.) должны были быть переформированы после прорыва в районе восточнее Люблина — Красностова — Холма; солдат, особенно европейских добровольцев, нужно было отправить в отпуск. Для получения тяжелого вооружения, техники и пополнения требовалось время. В Германии готовились два подразделения для грядущего переформирования. Из оружия в общей сложности в распоряжении дивизии находилось только 400 карабинов и автоматов.

12 марта последовал приказ Верховного командования вермахта немедленно усилить боевой группой, численностью примерно в 4000 человек, войска, оборонявшиеся в Ковеле. На этих позициях тогда находились около 4000 человек (кавалерийский полк СС, ополченцы, полицейские формирования с небольшим количеством артиллерии и легких зениток). Командиром группы был генерал полиции фон дем Бах-Зелевски, командир «соединений СС по борьбе с бандформированиями». Однако он не соответствовал поставленной перед ним задаче и при этом объявил, что заболел.

Приказ о формировании боевой группы, учитывая состояние дивизии на тот момент, был абсолютно невыполним. Однако все возражения остались без внимания. 16 марта командир дивизии СС «Викинг» вылетел в котел и принял на себя командование Ковельской группировкой. Боевая группа командира 5-го танкового полка Рихтера, составленная из различных частей дивизии, должна была последовать за ним по железной дороге. Однако прорваться ей не удалось.

Положение в полностью окруженном городе было критическим. Советские войска атаковали ежедневно. Наша оборона была слабой, солдаты — неопытными, без боеприпасов и противотанковых орудий. При этом особенно не хватало медикаментов и перевязочных материалов. Снабжение по воздуху стоило больших потерь. Поскольку Ковель находится на болотистой местности, там было крайне мало спасительных подвальных помещений.

Подкреплений не было. Час от часу положение ухудшалось. Лишь 30 марта группе из 7 танков дивизии СС с 50 солдатами 131-й пехотной дивизии удалось прорваться с запада. Их радостно приветствовали — это было значительное подкрепление.

Между тем на внешнем фронте котла Рихтер, после первой неудачной попытки, собрал остатки дивизии в Холме. Солдаты были вооружены кое-как, особенно не хватало тяжелого вооружения, средств связи, техники и полевых кухонь. Оставалось только переправить их по железной дороге. Несколько частей обеспечивали прикрытие железнодорожного моста через Буг восточнее Холма.

После того как прибыла 131-я пехотная дивизия, боевая группа Рихтера вошла в ее состав. Железная дорога, разрушенная во многих местах партизанами, была восстановлена. Исходным пунктом будущих атак был вокзал Масеева. Дорогу полностью развезло, кроме того, она была еще заминирована. Проехать по ней на автотранспорте было невозможно, застревали даже тягачи. Противник продвинулся дальше на запад, так что мы могли удерживать лишь проход от Буга на восток. Несмотря на постоянные неудачные атаки, противник день ото дня становился все сильнее. Прорыв все еще представлялся невозможным.

Наконец, ударная группировка была подкреплена 5-й, а позже — еще и 4-й танковыми дивизиями вермахта. Совместными усилиями 131-й пехотной, 4-й и 5-й танковых дивизий и группы Рихтера в конце концов удалось освободить дорогу на Ковель и на железнодорожном узле западнее Ковеля протянуть руку помощи отважным защитникам. Сначала были вывезены все раненые — почти 2000 человек. Командир XLVI танкового корпуса генерал Фридрих Хоссбах принял на себя командование Ковельской группировкой. До конца месяца продолжались бои, имевшие целью увеличить узкий Ковельский коридор и наладить снабжение в полном объеме.

Гилле за мужество и успешную оборону Ковеля получил бриллианты к Рыцарскому кресту. Кроме него, в войсках СС эту высокую награду получил еще только Зепп Дитрих. Для «Викинга» Черкассы и Ковель стали великими страницами воинской славы. После них дивизия была отведена в Люблин, а позднее направлена в учебный лагерь Хейделагер».

Вместе с Гилле в Ковель были переброшены штаб дивизии, саперный батальон и штабная батарея из 7 штурмовых орудий. Всего в дивизии в ходе боев за Ковель насчитывалось 79 танков и штурмовых орудий, которые прибыли отнюдь не одновременно и сразу же вступали в сражение.

Стоит еще указать, что с 27 марта в боях за Ковель участвовало 16 танков «пантера» 8-й роты 5-го полка 5-й танковой дивизии СС «Викинг» и 22 танка P-IV 1-й роты. Кроме того, частям дивизии, находившимся в деблокирующей группировке, был придан дивизион из 10 штурмовых орудий (http://www.wiking-ruf.com/new_wiking.html). 28 марта 8-я рота атаковала, но прорваться в Ковель не смогла. В донесении «Викинга» от 28 марта так рассказывалось об этом бое: «В сообщении мотопехотной дивизии СС «Викинг» от 28 марта 1944 года об этом наступлении говорится: «Первой в Масеев пришла 8-я рота 5-го танкового полка. Ее командиром был отважный офицер, уроженец Южного Тироля оберштурмфюрер СС (обер-лейтенант) Карл Николусси-Лек, зарекомендовавший себя как замечательный танковый командир еще в сражениях на Кавказе. Его танковая рота была хорошо подготовлена, полностью вооружена новыми, «с иголочки» 16 «Пантерами». Они прибыли как раз чтобы поддержать наступление на Ковель. Оно должно было проводиться под командованием полковника Набера, командира 434-го полка из района Старе-Козары вдоль железной дороги Холм — Ковель в направлении Ковеля. Для этого танковая рота Николусси-Лека должна была наступать прямо на Черкассы, прорвать противотанковый рубеж на высоте западнее этого населенного пункта и овладеть Черкассами. Мотопехотный батальон мотопехотного полка «Германия» с десятью штурмовыми орудиями под командованием штурмбаннфюрера СС (майора) Хака должен был поддержать атаку, а 1-му батальону 434-го полка капитана Больма с семью штурмовыми орудиями предстояло атакой в направлении северной части Черкассов обеспечить северный фланг наступающих.

В 12 часов подготовка закончилась, и можно было начинать атаку. Полковник Наберт передал в подчинение оберштурмфюрера СС Николусси-Лека около 30 добровольцев из своего полка, которые сели на «Пантеры», чтобы обеспечить их стрелковое прикрытие.

В 14.30 Николусси доложил по радио: «Рота стоит на высоте в 600 метрах западнее Черкассов. Позиции противника прорваны. Сильная метель. Сначала очистим от противника высоту, затем продолжим атаку».

В 16.30. «Ведем бой за Черкассы».

17.15. «Черкассы взяты, очищаются от пехоты. Семь противотанковых пушек, четыре орудия, 300 пленных, восемь танков в строю, три подбито, пять застряли в болоте».

Тем временем оставшаяся пехота противника оставила Черкассы. Около 1000 человек отошли на Можжену, преследуемые пятью танками. Но о том, чтобы продолжать атаку в направлении Можжены, как это было приказано, нельзя было и думать. Метель и наступившая ночь, а также приказ полковника Набера удержали боевую группу в Черкассах. Преодолев три рубежа противотанковой обороны и разгромив крупные силы противника, Николусси-Лек не хотел упускать из рук одержанный успех. Он поговорил с капитаном Больмом из 434-го пехотного полка, и они решили использовать успех и под покровом предрассветной мглы, не обращая внимания на приказ об остановке, продолжить наступление на Ковель. К тому же войсковая разведка доложила, что им противостоит слабый противник. В 4.00 они снова пошли в атаку».

При повторной атаке 29 марта семи танкам роты Николусси-Лека удалось пробиться в Ковель, еще один танк был поврежден. После этого в танковом полку «Дойчланд» осталось 6 «пантер», которые сыграли главную роль при деблокировании Ковеля 5 апреля, а также 22 T-IV. Больше в нем танков не было. Все эти «пантеры» были новыми танками, а не теми несколькими, что удалось вытащить из Корсуньского котла.

Кстати сказать, Карл Николусси-Лек — это один из немногих ветеранов «Викинга», который был еще жив в 2008 году. В конце войны он дослужился до гауптштурмфюрера, в марте 1945 года получил Золотой германский крест, а в апреле сдался в плен американцам. Николусси-Лек, родившийся в австрийском городе Пфаттен в Южном Тироле в 1917 году, ныне разводит розы в своем саду и занимается садовым дизайном в Боцене, в родном Южном Тироле.

Как видим, «Викинг» к моменту начала боев под Ковелем отнюдь не представлял собой полнокровную дивизию, какой его хотел изобразить Казакевич, сам служивший в разведке 47-й армии, дравшейся под Ковелем. Вместо 15 тысяч — менее 4 тысяч солдат, измученных недавним прорывом из корсуньского окружения. И всего 22 танка T-IV и 16 «пантер», 7 из которых пробились в Ковель. Кроме того, 17 штурмовых орудий — вот и вся бронетехника, которой располагал тогда «Викинг». Ни о каких 60 новеньких «тиграх» и речи нет. Да и странно звучит утверждение Казакевича о «тиграх» как о танках «нового типа». Впервые «тигры» появились на Восточном фронте в декабре 1942 года, весь 1943 год они активно участвовали в боях, и к марту 1944 года никак не могли рассматриваться как новинка. Быть может, писатель имел в виду более новый тип танка, так называемые «королевские тигры», обладавшие более толстой броней и более бронебойной пушкой, чем простые «тигры». Поэтому и привел слова Шпеера о «тигре» как о «короле танков». Однако впервые «королевские тигры» появились на Восточном фронте только в августе 1944 года, и в марте под Ковелем их быть никак не могло.

Гилле, оказывается, отнюдь не возглавлял прорыв к Ковелю своей дивизии, а руководил обороной Ковеля, находясь непосредственно в «котле». Никакого контрудара «Викинг» тогда фактически не наносил, а командир дивизии с семью танками находился в Ковеле. И с генералом и обергруппенфюрером СС Эрихом фон дем Бах-Зеелевски Гилле если и мог беседовать в то время, то отнюдь не в особняке под Берлином, а только в Ковеле, причем никакого покровительственного тона по отношению к себе от генерала, который явно спасался бегством из ковельского котла под предлогом болезни, командир «Викинга» никогда бы не допустил. Да не мог Бах-Зеелевски, служивший совсем по другому ведомству, способствовать служебной карьере Гилле. И бои под Ковелем в конце концов увенчались для немцев успехом, так как ковельский гарнизон им удалось деблокировать.

А вот что вспоминал о группировке противника перед началом 15 марта советского наступления на Ковель генерал М.Х. Калашник, бывший начальник политотдела 47-й армии, в которой служил Э.М. Казакевич: «В результате хорошо организованной разведки штаб армии, командиры и штабы соединений к началу наступления располагали довольно точными сведениями о противостоящих силах врага. Группировка немецко-фашистских войск в полосе наступления армии состояла из частей 213-й немецкой охранной дивизии, 17-го полицейского полка СС, 50-го и 622-го саперных батальонов, 12-го железнодорожного батальона и 10-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. Войска объединялись в дивизионную группу под командованием обергруппенфюрера СС Баха. В тылу ковельского выступа располагались 9-я и 19-я легкопехотные венгерские дивизии, несшие охрану коммуникаций в районе Ковель, Малорита, Холм, Владимир-Волынский». Как видим, никакой дивизии «Викинг» тут не упоминается. Правда, по словам Калашника, командующий армией генерал В.С. Поленов высказал опасения, что в критический момент немцы могут перебросить к Ковелю крупные резервы, так как постараются любой ценой удержать этот важный железнодорожный узел, открывающий Красной Армии дорогу в Польшу.

По словам Калашника, бои за Ковель проходили следующим образом: «…К исходу дня 18 марта вражеский гарнизон в Ковеле был окружен, а остальные войска противника, оборонявшие ковельский выступ, оттеснены на 10–20 километров на запад от города. С 19 по 29 марта 60, 175-я и 260-я стрелковые дивизии вели напряженные бои непосредственно за Ковель. Однако ввиду исключительно упорного сопротивления немецких войск, использовавших для обороны все сколько-нибудь пригодные кирпичные здания, систему дотов, дзотов, разнообразных железобетонных укреплений, за все эти дни нашим частям удалось овладеть лишь двумя небольшими улицами. Пробиться к центру города оказалось весьма трудно.

На внешнем фронте, на рубеже Стара Выжма, Тарговище, столь же напряженные бои вели другие соединения армии, отбивая почти непрерывные контратаки противника. Положение там осложнялось. Немецко-фашистское командование бросало в бой все больше танков, а наши противотанковые артиллерийские части не имели достаточного количества боеприпасов: из-за бездорожья, весеннего разлива рек, речушек и болот подвоз снарядов сократился до минимума.

Позже из показаний пленных немецких офицеров и данных захваченных штабных бумаг станет известно, какое большое значение придавало обороне района Ковеля верховное немецко-фашистское командование. В наши руки попадет оперативный приказ № 7 за подписью Гитлера, в котором командованию группы армий «Центр» вменялось в обязанность сосредоточить основные оборонительные усилия на узком участке фронта в районе Бреста и подчеркивалось, что «первоочередная задача группы армий «Центр» состоит в том, чтобы вновь овладеть Ковелем и установить связь с войсками группы армий «Юг». Узнаем мы позже и о том, что еще до подписания Гитлером этого приказа немецко-фашистское командование, предвидя реальную угрозу прорыва советских войск из района Ковеля в тылы группы армий «Центр», приняло срочные меры для укрепления обороны на этом направлении. Во второй половине марта и начале апреля немцы перебросили сюда с менее опасных участков фронта четыре пехотные и три танковые дивизии, два дивизиона штурмовой артиллерии и отдельный танковый батальон.

Все это станет известно уже после разгрома ковельской группировки врага… Все мы были уверены: пройдет еще день-два, от силы пять, и окруженный ковельский гарнизон капитулирует, город будет взят».

Под разгромом ковельской группировки здесь, несомненно, имеется в виду освобождение Ковеля войсками 1-го Белорусского фронта 6 июля 1944 года. Значит, во время мартовско-апрельских боев разведка 47-й армии не имела представления о составе группировки, сосредоточенной для деблокады Ковеля. Следовательно, налицо был еще один просчет разведки, породивший у командования армией шапкозакидательские настроения, что Ковель удастся взять за пару дней. Калашник также не указывает, что по крайней мере в одной из трех германских танковых дивизий, в «Викинге», было всего 17 танков, да и другие дивизии были укомплектованы техникой далеко не полностью. Не было под Ковелем и ни одного отдельного танкового батальона. Отдельные батальоны тогда укомплектовывались танками «тигр», и ни один из них под Ковелем в тот период не действовал.

Вот как описывает дальнейшие события Калашник:

«Некоторые работники политорганов соединений, пользуясь отрывочными сведениями, делали даже поспешные выводы о панике, якобы царившей в окруженном немецком гарнизоне в Ковеле. Например, из 143-й Конотопско-Коростенской стрелковой дивизии пришло донесение о том, что по сведениям, полученным от перебежчиков, многие немецкие солдаты и даже эсэсовцы из окруженного гарнизона «переодеваются в гражданскую одежду и прячутся в подвалах, на чердаках, пробираются в лес и ближайшие хутора, ожидая развязки ковельской операции».

В действительности же сопротивление врага не ослабевало. Пользуясь опорными пунктами и укреплениями, окруженные в городе гитлеровцы, особенно эсэсовцы, продолжали с отчаянным фанатизмом оборонять каждую улицу, каждый переулок, каждый дом. Несмотря на противодействие нашей авиации, немецким летчикам время от времени удавалось забрасывать в город контейнеры с боеприпасами и продовольствием. Судя по всему, окруженный гарнизон все еще верил, что его непременно выручат действовавшие на внешнем фронте немецкие войска. А там, на внешнем фронте, в десятке километров от Ковеля, гитлеровцы почти непрерывно контратаковали наши части. Контратаки вражеской пехоты поддерживались все большим количеством танков и самолетов.

С каждым днем становилось очевиднее, что немецко-фашистское командование делает ставку на затяжку боев в районе Ковеля, а окруженные в городе войска стремятся любой ценой удержать его, надеясь на скорое деблокирование гарнизона. Переданные нами с помощью радиоустановок предложения о капитуляции оставались без ответа.

Тем временем стало известно, что в район Ковеля немцы перебросили с других участков фронта несколько крупных воинских соединений, в том числе отборную танковую дивизию СС «Викинг». Захваченный нашими войсками разведчик из этой дивизии показал, что она получила задачу вместе с другими частями деблокировать окруженный в Ковеле гарнизон, после чего ей обещана отправка в Германию на переформирование. Тот же военнопленный всячески расхваливал способности командира дивизии «Викинг» 50-летнего группенфюрера СС Гилле — одного из приближенных Гиммлера и Розенберга.

Переброска в район Ковеля дивизии «Викинг» и других отборных пехотных и танковых частей противника грозила нам новыми серьезными испытаниями, тем более что советские полки и дивизии, как окружавшие Ковель, так и сражавшиеся на внешнем фронте, понесли значительные потери…

Судя по всему, командование фронта убедилось в необходимости усиления войск нашей армии. Но момент был упущен. Противник успел сосредоточить на внешнем фронте мощный бронетанковый кулак. Через день или два после отъезда из армии начальника политуправления фронта гитлеровцы нанесли контрудар. Ценой больших потерь им в первых числах апреля удалось прорваться из района Мацюв, Тупалы вдоль железной дороги к Ковелю и несколько потеснить наши войска. Части и соединения армии закрепились на подступах к городу, имея задачу оборонять этот район, накапливать силы и готовиться к новому решительному штурму».

Получается, что в разгар боев за Ковель советская разведка не знала, что Гилле давно уже находится в Ковеле и руководит действиями окруженного гарнизона. Никаким приближенным Гиммлера и Розенберга он, разумеется, не был. Да и мудрено было быть приближенным одновременно и к тому, и к другому, поскольку рейхсфюрер СС и рейхсминистр восточных территорий друг друга не жаловали, в частности, из-за конфликта по поводу того, кому должна подчиняться полиция и полицейские формирования на оккупированных территориях, и из-за того, что подчиненные Гиммлера игнорировали указания Розенберга о проведении более гибкой политики по отношению к местному населению. И совсем уж непонятно, что это за отборная эсэсовская часть, которую нужно срочно отправлять на переформирование. Ни Калашник, ни тем более Казакевич ничего не говорят о том, что «Викинг» недавно вырвался из Корсуньского котла и во время боев под Корсунью располагал лишь 38 танками, среди которых не было ни одного «тигра».

Интересно, что и после окончания апрельских боев, вплоть до начала советского наступления в Белоруссии, разведка 47-й армии продолжала числить дивизию «Викинг» в составе вплоть до начала советского наступления в Белоруссии 23 июня, хотя еще в мае она была переброшена для переформирования в учебный лагерь Хейделагер в Польше.

В своей повести Казакевич предпочел поражение превратить в победу. Тем более, что в свое время за неудачу под Ковелем командованию 47-й армии и 2-го Белорусского фронта крепко попало. Разбираться с ними был послан командующий соседним 1-м Белорусским фронтом К.К. Рокоссовский. Он, правда, пришел к выводу, что сейчас проводить операцию по захвату Ковеля нецелесообразно, и предложил подождать до проведения операции «Багратион». Тем не менее, перед началом этой операции, закончившейся освобождением Белоруссии, восточной части Польши, Литвы и Ковеля, в апреле — мае 1944 года, командующий 2-м Белорусским фронтом генерал П.А. Курочкин и командующий 47-й армии В.С. Поленов лишились своих постов (первый — в связи с расформированием 2-го Белорусского фронта). Они поплатились за неудачу под Ковелем.

Кстати сказать, то место повести Казакевича, где рассказывается, как советская авиация разбомбила в пух и прах места дислокации «Викинга», выявленные группой Травкина, ветераны того сражения, наверное, читали с горькой улыбкой. Как пишет российский военный историк С.И. Михалев, операция по взятию Ковеля «из-за слабого боевого состава 6-й воздушной армии, опоздания с ее перебазированием и неблагоприятных погодных условий проводилась при малоэффективной авиационной поддержке».

Советская сторона оценивала немецкие потери в сражении за Ковель (оно обычно именуется Полесской операцией) в более чем 10 тыс. человек убитыми и пленными, до 100 орудий и минометов, 50 танков, 36 самолетов. Эти данные, несомненно, сильно преувеличены. Потери же 2-го Белорусского фронта в период с 15 марта по 5 апреля 1944 года составили 2761 убитыми и пропавшими без вести и 8371 ранеными и больными. Нетрудно заметить, что вражеские потери в донесениях показаны таким образом, чтобы безвозвратные потери немцев были примерно равны общим советским потерям. Советские же потери, особенно безвозвратные, наверняка занижены.

В своей повести писатель сделал «Викинг» таким, каким он стал лишь к июлю 44-го, когда дивизия, пополненная и перевооруженная, вернулась на фронт и действительно нанесла контрудар, только не на ковельском направлении, а в Западной Белоруссии. Тогда дивизия насчитывала более 17 тыс. человек и располагала порядка 50 «пантерами» и 40 танками других типов (но не «тигров), а также 15 штурмовыми орудиями. И контрудар этот, вопреки тому, что написано в «Звезде», оказался совершенно неожиданным для советских войск и успешным для немцев.

Вот что пишет в своих мемуарах «В походах и боях» бывший командующий 65-й армией генерал армии Павел Батов: «Наступила ночь на 23 июля… В блиндаж почти вбежал полковник Никитин. Свет керосиновой лампы тускло освещал его лицо, и, может быть, потому оно казалось необычно бледным.

— Что случилось?

— Перехвачен радиоразговор командира пятой танковой дивизии СС «Викинг» Галла (в действительности — группенфюрера СС Герберта Гилле. — Б.С.) с командиром четвертой танковой Петцелем. Галл в Высоколитовске, Петцель в Вельске. Готовятся в четыре ноль-ноль нанести по нашим войскам встречные удары и соединиться в районе Клещелей.

Можно было ожидать чего угодно, только не этого. Никто не предполагал, что с севера, от Вельска, может назревать такая угроза. Это был просчет нашей разведки. Немцы верно оценили слабость нашего правого фланга.

Контрудар врага преследовал ограниченные цели — вывести высоколитовскую группировку на соединение с бельской. Чтобы ускорить решение этой задачи, генерал Галл открытым клером по радио попросил командира 4-й немецкой танковой дивизии оказать ему помощь» (в повести Казакевича информацию о дивизии «Викинг» передает в эфир открытым текстом группа Травкина).

И своих целей немцы в тот раз достигли, уничтожив советский плацдарм за Западным Бугом и выведя основные силы дивизии «Викинг» в Вельск на соединение с 4-й танковой дивизией вермахта. Вот что пишет П. Батов: «Сто танков с севера и столько же с юга. В этой обстановке не оставалось ничего иного, как сжать основные силы армейской группировки к центру, оставить часть занятой территории, сократить линию фронта и занять круговую оборону. Очень мало времени, чтобы отдать этот приказ войскам. Решаем передавать открытым текстом по радио, маскируя намеченные рубежи обороны одними цифрами кодированной карты. Чтобы не терять драгоценные минуты, приказываю настроить рации всех корпусов на одну волну. Приказ принимают все комкоры одновременно. Иванов тут же докладывает, что потерял связь с 69-й. Этой дивизии необходимо было поставить задачу: оставить плацдарм на Западном Буге и выйти на помощь управлению корпуса. Но как сообщить об этом? Рядом со мной стоял штабной офицер полковник Рондарев.

— Разрешите прорваться на мотоцикле.

Крепко пожал Рондареву руку:

— Спеши, но будь осторожен.

Он умчался на мотоцикле к Западному Бугу. Ему удалось проскочить по не занятым противником дорогам до командного пункта 69-й и передать приказ.

К полудню стало ясно, что северной и южной немецким группировкам удастся соединиться. Оперативной группе командарма пора отходить к Гайновке, чтобы оттуда организовать удар по прорвавшемуся врагу. Шум боя приближался. Но нужно еще доложить обстановку Рокоссовскому. Вместе с Николаем Антоновичем заскочили в машины к телеграфистам. Рокоссовский ответил быстро. Докладываю: «Противник наносит встречный контрудар с двух направлений на Клещели. Штаб армии отведен в Гайновку. Сам с оперативной группой нахожусь и управляю боем на…»

Доклад закончить не удалось. Николай Антонович прервал:

— Немцы!

Через открытую дверь автобуса было видно, как метрах в трехстах среди высокой ржи появилась башня немецкого танка. Ствол пушки развернулся в нашу сторону, и в ту же минуту раздался сильный взрыв. Первый снаряд противник послал в плохо замаскированный грузовик, на котором был смонтирован движок телеграфной установки.

— Все за мной!

Бросаемся к ржаному полю, где у дороги были замаскированы наши «виллисы». Сзади второй взрыв. Телеграфная установка загорелась. К счастью, телеграфисты успели выбежать с нами. «Виллисы» помчались вдоль ржа-ного поля на Гайновку, проскочили буквально в нескольких десятках метров от боевых порядков немецкой танковой части. Спасла густая рожь.

Рассказывали, что командующий фронтом был очень обеспокоен внезапным прекращением переговоров и запрашивал по радио: «Где Батов?» Не получив ответа, выслал в разведку эскадрилью истребителей. Мы видели самолеты, летавшие над районами Клещелей и Черемхи, но летчики наших машин не обнаружили. Нашелся среди них шутник: он доложил с борта самолета по радио своему непосредственному начальнику, что видел по дороге от Клещелей на Гайновку… рассыпанные военторговские тарелки…

24 июля стрелковые корпуса И. А. Гарцева и Д. Ф. Алексеева во взаимодействии с 17-й танковой бригадой разгромили немцев под Клещелями и за два дня боев восстановили прежнее положение войск армии. Враг потерял более 40 танков, до 50 орудий и свыше 5 тысяч солдат и офицеров, но ему все же удалось вывести на Бельск часть боевой техники и штабы соединений. Остальные силы высоколитовской группировки отошли по дороге на Дрогочин».

Командующий 1-м Белорусским фронтом маршал К.К. Рокоссовский также оценил немецкий контрудар против армии Батова как совершенно неожиданный: «Наш правый сосед — 2-й Белорусский фронт несколько поотстал, а 65-я армия, не встречая особого сопротивления со стороны противника, быстро преодолела лесные массивы Беловежской Пущи, вырвалась вперед и тут попала в неприятную историю, будучи атакованной с двух сторон частями двух немецких танковых дивизий. Они врезались в центр армии, разъединили ее войска на несколько групп, лишив командарма на некоторое время связи с большинством соединений. Был такой момент, когда перемешались наши части с немецкими, и трудно было разобрать, где свои, где противник; бой принял очаговый характер.

Невольно вспомнились мне бои конца 1914 года в районе Лодзь, Бржезины. Тогда создалась подобная же ситуация. Окруженный русскими войсками немецкий корпус, выходя из кольца, окружил русские части. Все перемешалось… Мне самому довелось побывать в этом «слоеном пироге» — я служил в то время в 5-м Каргопольском драгунском полку 5-й кавалерийской дивизии.

…Части и подразделения 65-й армии проявили большую выдержку в столь сложной обстановке. Они быстро занимали круговую оборону, отражали вражеские атаки, стремились пробиться друг к другу. П. И. Батов и его штаб приняли необходимые меры. Командование фронта послало на выручку стрелковый корпус и танковую бригаду. Положение было восстановлено, а противник, понеся большие потери, с трудом унес ноги. Но Павлу Ивановичу пришлось пережить тяжелые минуты».

Суровая военная действительность была далека от оптимистической концовки «Звезды»: «Важно было то, что сосредоточившаяся в этих лесах, чтобы нанести удар исподтишка по советским войскам, отборная дивизия с грозным именем «Викинг» обречена на гибель. И машины, и танки, и бронетранспортеры, и тот эсэсовец с грозно поблескивающим пенсне, и те немцы в подводе с живой свиньей, и все эти немцы вообще — жрущие, горланящие, загадившие окружающие леса, все эти Гилле, Мюлленкампы, Гаргайсы, все эти карьеристы и каратели, вешатели и убийцы — идут по лесным дорогам прямо к своей гибели и смерть опускает уже на все эти пятнадцать тысяч голов свою карающую руку». Вероятно, кому-то из коллег Казакевича по военной разведке крепко попало за то, что проморгал дивизию «Викинг». И в повести он заново переиграл, так сказать «в нашу пользу» реальный сюжет, наделив его, по законам героического мифа, совсем другим исходом.

Но еще интереснее, что между «Звездой» и «В августе 44-го» существует прямая связь. Начальник капитана Алехина и его товарищей подполковник Поляков, бывший профессиональный литератор и журналист, близорукий интеллигент в очках и с характерным заиканием, имеет своим прототипом… Эммануила Казакевича. И сюжет «Звезды» в богомоловском романе присутствует, но в перевернутом виде. У Казакевича — советская разведгруппа пытается найти и находит скрытно сосредоточенную для контрудара вражескую дивизию и ценой своей жизни передает бесценную информацию. У Богомолова — немецкая разведгруппа из бывших советских граждан ищет в тылу скрытно сосредоточенную для наступления танковую армию, но частью гибнет, частью попадает в плен, и задачу не выполняет. Как у Казакевича разведчики убивают после допроса «языков» немцев, чтобы не выдать себя, так у Богомолова немецкая разведгруппа убивает после пыток друга Таманцева Лешку Басоса, шофера Гусева и др. Советская разведгруппа — это три мушкетера — Алехин, Таманцев и Блинов, рыцари без страха и упрека. А противостоящий им «Неман» — это их отражение в кривом зеркале, но отнюдь не карикатурное. Мищенко — двойник Алехина, «амбал» — Таманцева, лейтенант-радист — Блинова.

Да и место действия романа Богомолова, Западная Белоруссия, совпадает с тем регионом, Гродненской и Виленской губерниями, по административному делению царского времени, где проходил июльский контрудар дивизии «Викинг», отразившийся в повести Казакевича.

Но есть у «Августа 44-го» еще одно литературное зеркало. Это — «Август четырнадцатого» Александра Солженицына, опубликованный на Западе незадолго до романа Богомолова. Солженицын рассказывал о бездарном, проигрышном наступлении русских армий на Восточную Пруссию. Богомолов — о блестяще подготовленном и успешном наступлении Красной Армии на Восточную Пруссию 30 лет спустя. Быть может, неслучайно глава немецкой разведгруппы Мищенко предстает перед нами в обличье капитана Красной Армии с характерным южнорусским говором. Солженицын тоже в Красной Армии был капитаном и родился и жил до войны на Юге России.

С! Для того, чтобы добиться такой параллели с романом Солженицына, как мы покажем в одном из следующих очерков, писателю даже пришлось сдвинуть на месяц, с сентября на август 44-го, проведение Мемельской oneрации 1-го Прибалтийского фронта. Но полемика с «Августом» не ограничивается противопоставлением неудачи русской армии в ходе вторжения в Восточную Пруссию в августе 14-го и удачных действий советских контрразведчиков в августе 44-го, обеспечивших успешное вторжение Красной Армии в Восточную Пруссию. Богомолов к тому же заставляет Сталина лично брать на контроль дело «Немана». На самом деле подобных групп у немцев одновременно действовали десятки и сотни, в основном из пленных и перебежчиков. Такие группы засылали едва ли не тысячами. 90 процентов из них или сразу обезвреживались, или сами являлись с повинной. Но немцы делали расчет на те несколько процентов, что уцелеют. И сведения о группе типа «Немана» дальше штаба армии никогда бы не пошли. Но Богомолову нужен был Сталин — чтобы опровергнуть того Сталина, который был у Солженицына, только не в «Августе Четырнадцатого», а в романе «В круге первом». Там Абакумов — жалкий и злобный, крик души которого: «Товарищ Сталин, верните нам смертную казнь!» А Сталин — мрачный диктатор, замышляющий мировую войну. У Богомолова Сталин — мудрый стратег, хорошо разбирающийся в военном деле, а жестокости — удел Берии и Меркулова, в каждом готовых видеть врага, неверно истолковывающих указания вождя. Абакумов же — самый мудрый из сталинских собеседников. У Солженицына смершевцы — палачи, более страшные своим офицерам и солдатам, чем немецким шпионам, мародеры, грабящие на сотни, тысячи, а сам Абакумов — на миллионы рублей. У Богомолова смершевцы — герои-молодцы, лихо расправляющиеся с шпионами, качающие маятник, стреляющие по-македонски (по свидетельству некоторых ветеранов, смершевцы зачастую вообще стрелять не умели). Книга оказалась идеологически очень полезной, оттого и очень охотно переиздавалась в советское время. При том что книга — прекрасная, лучшее, что написал Богомолов, замечательно передающая быт войны, и без какой-либо неправды. А все равно рождает миф!

Богомолову очень органично удалось сочетать правду о войне с увлекательным детективным сюжетом и благородными героями в стиле трех мушкетеров. В советское время роман многократно переиздавался, получив официальное признание. Действительно, на первый взгляд, содержание «Момента истины» сводится к тому, что наши герои контрразведчики обезвреживают группу германских шпионов из числа предателей Родины. При этом показано, как хорошо воевала Красная Армия в августе 44-го, и как здорово работал «Смерш». Критик Игорь Дедков как-то заметил в дневнике при чтении романа Богомолова: «Смерш» — смерть шпионам» — какой-то романтик придумал это название, хотелось пугать и угрожать сразу — одним названием. Эта патетическая романтика есть, значит, всюду». Возможно, Игорь Александрович не знал, что название военной контрразведки придумал сам Сталин. Роман «Момент истины» как раз и показывает романтику труда контрразведчика. Смертельное манит.

Но при внимательном чтении в романе обнаруживается скрытый подтекст, позволяющий предположить, что к Советской власти Богомолов относился совсем не так положительно, как это казалось самой власти. Правду о войне — о громадных потерях Красной Армии, о страданиях мирного населения, мы узнаем исключительно из писем и упоминаемых событий. Все же, что относится к основному сюжету, в том числе и цитируемые секретные документы, от начала и до конца придуманные писателем, сознательно или бессознательно гиперболизированы. Богомолов дает понять читателю, что перед ним — красивая сказка, имеющая не так уж много общего с действительностью. Так, в документах упоминается 91-я армия, тогда как нумерация советских армий заканчивалась на 70. Масштаб чрезвычайной операции по поимке группы «Неман» впечатляет, но ничего такого не могло быть на самом деле. Невозможно представить себе, например, чтобы каждый пятый из 200 грузовиков, предназначенных для блокировки Шиловичского леса, был оснащен радиостанцией. Радиостанций остро не хватало, ими даже не все танки оснащались, а только командирские. Не могли все многочисленные команды для операции доставляться самолетами, да еще в течение суток — для этого пришлось бы задействовать едва ли не всю транспортную авиацию. И совсем гротеском выглядит документ с жалобой на отсутствие котлового довольствия у служебных собак. Фантастичен и «немецкий Джеймс Бонд Мищенко, который ухитряется одновременно служить Чан Кайши и японцам, люто враждовавшим друг с другом, и представлять одновременно все группы эмиграции в Маньчжурии.

В то же время впечатляет картина расцвета частной торговли в западнобелорусской Лиде, причем по отношению к ней автор использует редкое в советской литературе слово «предпринимательство». Правда, Таманцев замечает провидчески, что скоро всю эту лавочку прикроют. Богомолов уважительно пишет о немцах, которые сотни верст несли, выходя из окружения, своих тяжелораненых товарищей. Герои романа с презрением говорят о власовцах, плюют на их трупы. Но эти «власовцы» одеты в эсэсовскую форму, а так экипировались обычно палачи из зондеркоманд, на две трети состоявших из советских граждан. И, наконец, последнее. В цитируемых в романе «документах» немало филиппик против бойцов польской Армии Крайовой, подчинявшейся польскому правительству в изгнании. Да и сами смершевцы отзываются о них соответствующе (а разве могло быть по-другому?). Но при этом капитан Алехин с одобрением относится к тому, что пани Гролинская открыто держит на стене портрет Пилсудского. А муж пани Гролинской, тюремный надзиратель, героически погиб в сентябре 39-го, бросившись с гранатой под немецкий танк. Богомолов заставил его погибнуть тогда, прекрасно понимая, что в советском плену пана Гролинского ждала Катынь (точнее, поселок Медное в Тверской области, где расстреливали польских полицейских и тюремщиков).

Катынская трагедия в зеркале анархического гуманизма

Катынская тема продолжает оставаться одной из центральных тем российско-польского историко-культурного диалога. В статье о. Якова Кротова о Катыни (http:// www.grani.ru/opinion/rn.136031.html) польской патриотической интерпретации этой трагедии противопоставляется ее оценка с позиций некоего анархического гуманизма. Сама эта статья поражает массой утверждений, очевидно противоречащих действительности. Начнем с беспрецедентной секретности. Нацисты тоже секретили истребление евреев, и почти все население Германии было убеждено, что евреев не убивают, а отправляют на поселение далеко на Восток. Но сохранить в тайне убийство миллионов гораздо труднее, чем убийство десятков тысяч. Поэтому на Нюрнбергском процессе были и документы, и свидетели. Насчет же того, что НКВД уничтожало свидетелей Катыни… Да, Ивана Кривозерцева действительно убили в Лондоне, хотя совершенно непонятно, почему его надо считать главным свидетелем, ведь он не был очевидцем расстрела (http://www.krotov.info/libr_min/rn/mackiew4. html). Зато бургомистра Смоленска Бориса Меньшагина оставили в живых. Он отделался ГУЛАГом. Также уцелело подавляющее большинство тех, кто организовывал и непосредственно исполнял катынское преступление, умерли своей смертью, а некоторые благополучно дожили до конца 80-х — начала 90-х, когда в СССР это преступление начали по-настоящему расследовать. Тем более, что о причастности Советского Союза к катынскому преступлению уже в первые послевоенные годы были обнаружены бесспорные доказательства. Важнейшим из них стали списки офицеров, составлявшиеся их немногими уцелевшими товарищами в Козельском лагере. Позднее лица, которых забирали в один и тот же день сотрудники НКВД весной 40-го, оказались в одной и той же из катынских могил. На основе этого и других доказательств на слушаниях в Конгрессе США в 1948 году был сделан однозначный вывод о том, что катынское преступление — дело рук Советов (http://katyn.ru/?go=Pages&file=print&id=277).

Многолетний редактор журнала «Новая Польша» Ежи Помяновский действительно предположил, что Сталин мог желать афишировать Катынь, если бы его союз с Гитлером сохранился, а он, дескать, желал сохранения такого союза. В данном случае польский историк и публицист пошел вслед за некоторыми российскими историками, утверждавшими, что Сталин то ли сообщил, то ли собирался сообщить Гитлеру о расстреле польских офицеров, чтобы порадовать союзнику и заслужить его полное одобрение. Но Сталин все-таки не был идиотом, каким его иногда представляют, и никогда не собирался давать столь мощное средство шантажа. Ведь немцы вполне могли бы допустить утечку сведений о Катыни в нейтральной прессе и в 40-м, и в 41-м, и как бы тогда выглядел Советский Союз в глазах тех же Англии и США! Но Сталин никакого союза с Гитлером заключать не собирался, а собирался напасть на него, причем первый раз — еще летом 1940 года. Еще в конце февраля этого года он приказал считать Германию главным вероятным противником. В этой связи и было принято Политбюро 5 марта решение о расстреле польских офицеров. Здесь была вполне рациональная цель — не отдавать польских офицеров в руки польского правительства в Лондоне, что непременно пришлось бы сделать в случае, если бы началась советско-германская война. Польские офицеры не питали симпатий к СССР и коммунистам, и созданная ими новая польская армия послужила бы препятствием к советизации Польши, которую предполагал осуществить Сталин. В то же время, полное истребление польской интеллигенции отнюдь не входило в сталинские планы. Мер к этому не предпринималось ни в 1940–1941 годах, ни после Второй мировой войны. Требовалось лишь заставить основную массу интеллигентов служить коммунистической власти в Польше.

Сравнение Катыни с польским преступлением против евреев в Едвабне некорректно потому, что оно было осуждено в Польше на высшем государственном уровне и признано преступлением против человечности, тогда как российская сторона до сих пор отказывается признавать в качестве такового преступления Катынь. По меньшей мере странным выглядит утверждение о. Якова Кротова о том, что «возмущение Катынью не помешало польским властям (и польским интеллектуалам) видеть в Путине деспота, но деспота, который необходим для России, видеть в деспотизме Кремля средство обуздать русский бунт. Возмущение Катынью не мешает полякам посылать своих солдат и офицеров в Афганистан и Ирак. Значит, они так ничего и не поняли о человеке, о свободе, о государстве, и у себя в стране, у себя в семье, у себя в религии они не преодолели заразы, которая породила нацизм и большевизм, — заразы насилия. Сталинская вертикаль ничем не отличается от нынешней». В цитируемой им статье Ежи Помяновского ничего подобного не содержится (http:// katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=905). Ни на какое заявление польских властей о. Яков Кротов не ссылается, да и трудно представить, чтобы кто-то из представителей польского правительства назвал бы российского президента деспотом, пусть даже необходимым для России. Если же такое утверждение и допустил в действительности кто-то из польских публицистов, то приписывать такую позицию польским интеллектуалам в целом все равно было бы некорректно. Что же касается противопоставления Катыни посылке польских войск в Ирак и Афганистан, то кроме Варшавы свои войска в эти «горячие точки» направили еще десятки стран мира. И из осуждения катынского преступления, сталинизма и нацизма совсем не следует вывод о необходимости торжества ненасилия. Ведь та же нацистская Германия была сокрушена только в результате колоссальных военных усилий союзников по Антигитлеровской коалиции. А в падении коммунизма немаловажную роль сыграло поражение СССР в «холодной войне».

Непонятно и сделанное автором статьи утверждение об отсутствии в фильме Анджея Вайда о Катыни гуманизма, поскольку в нем преобладает государственническая, национальная, патриотическая традиция. Но одно другому не противоречит. Можно быть гуманистом и одновременно — польским, русским и любым другим патриотом. И у Вайды советскую политику в отношении поляков осуждают также и честные люди в рядах Красной Армии.

Кто вы, Владимир Богомолов?

Скандал, который разразился в московских литературных кругах в прошедшем 2005 году, заставил нас во многом по-иному взглянуть на жизнь и творчество писателя Владимира Богомолова, но и на советскую военную прозу в целом, а также на время действительного появления в нашей стране постмодернизма. Благодаря скрупулезному расследованию, предпринятому корреспонденткой «Комсомольской правды» Ольгой Кучкиной, выяснилось, что автор «Момента истины (В августе 44-го)» был совсем не тем человеком, за которого выдавал себя большую часть своей жизни, а вся его военная проза — отнюдь не отражение лично пережитого на войне, а бурный полет фантазии, опирающийся как на литературные источники и архивные документы, так и на рассказы друзей-фронтовиков (см. статьи О. Кучкиной: Комсомольская правда, 2004, 28 декабря; 2005, 24 февраля; 6 апреля; 13 сентября; позиция ее противников, выступающих за сохранение основных положений мифической биографии Владимира Богомолова, см.: Комсомольская правда, 2005, 6 апреля; Литературная газета, 2005, № 16; Литературная Россия, 2005, № 15). Наиболее полный вариант своего исследования о Владимире Богомолове Ольга Кучкина опубликовала в № 1 журнала «Нева» за 2006 год под названием «Момент истины» Владимира Богомолова». Она также опубликовала роман «В башне из лобной кости» (Дружба народов, 2008, № 1), где в художественной форме запечатлены ее попытки выяснить истинную биографию Владимира Богомолова, а в образе художника Василия Ивановича Окоемова легко узнается автор «Ивана» и «Момента истины».

Тайны происхождения

Какова же подлинная биография знаменитого писателя?

Во-первых, Владимир Осипович Богомолов — это фактически всего лишь литературный псевдоним. «Девичьей», так сказать, фамилией писателя была Войтинский. Его отец, известный юрист, профессор Ленинградского университета, Иосиф Савельевич Войтинский, еврей, родившийся в Петербурге в 1884 году, специалист по трудовому праву, в 1940 году был арестован в Москве. В тюрьме он тронулся рассудком. 8 октября 1940 года Иосиф Савельевич был приговорен к принудительному лечению. Его обвинили по статьям 58-8 (Террор и террористические намерения — «Совершение террористических актов, направленных против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации») и 58–11 (Создание антисоветской организации — «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой», т. е. главой о государственных преступлениях). И.С. Войтинский был помещен в Казанскую специальную психиатрическую больницу и там скончался 26 января 1943 года, согласно данным «Книги памяти Татарстана».

Володя был внебрачным сыном Иосифа Савельевича, у которого была другая семья. Но он дал сыну свою фамилию и вплоть до ареста виделся с ним, помогал ему и его матери. Ольга Кучкина выдвинула гипотезу, что Володя мог встречаться с отцом, когда в годы войны был в эвакуации в Татарстане в годы войны, и тяжелое впечатление от этой встречи могло повлиять на его решение придумать свою биографию. Владимир Иосифович в кон-це жизни уже никого не узнавал. Такая встреча, впрочем, кажется крайне маловероятной. У нас также нет никаких сведений о том, знал ли Володя Войтинский о времени и обстоятельствах смерти своего отца, равно как и то, что Иосиф Савельевич в тюрьме тронулся умом. Но о его аресте он наверняка знал.

Но даже не трагическая судьба отца, а гораздо более благополучная, хотя тоже очень не простая биография родного дяди, видного экономиста Владимира Савельевича Войтинского (Vladimir Woytinski) навсегда закрыли бы будущему автору «В августе 44-го» дорогу к службе в органах разведки и контрразведки. Дядя, родившийся в 1885 году, был видным большевиком, но еще до революции разочаровался в ленинской партии, перешел к меньшевикам, подружился с Церетели, после захвата большевиками власти в России участвовал в неудавшемся походе казаков генерала Краснова на Петроград, был арестован, два месяца провел в Петропавловской крепости, затем эмигрировал в Грузию, был дипломатическим представителем меньшевистского правительства Грузии в Европе, а в 1921 году, после того, как Красная Армия оккупировала Грузию, эмигрировал в Германию, Швейцарию и США. Там Владимир Савельевич сделал успешную карьеру, стал советником президента Франклина Рузвельта по социальным вопросам, признанным специалистом в области экономической статистики, и тихо и мирно скончался в почете и достатке в 1960 году. Племянник Володя, родившийся в 1924 году (а не в 1926-м, как утверждал он после того, как превратился в популярного писателя), знаменитого дядю никогда не видел. Тем не менее, с такой родословной ни о каком «Смер-ше» мечтать, разумеется, не приходилось. Туда он мог попасть только в качестве клиента местных костоломов, которые бы выбивали из него признание: «Говори, гад, какое задание ты получил от своего дяди». Но непосредственной причиной изменения фамилии, как можно судить по обнаруженным Кучкиной материалам, послужило не родство с «врагами народа», а еврейский вопрос. Дело в том, что Володя происходил не из русских и украинских крестьян, как утверждал впоследствии, а из чистокровных, беспримесных евреев. Писатель Богомолов утверждал впоследствии, будто его мать была украинкой. На самом деле, как выяснилось в ходе расследования «Комсомольской правды», Надежда Павловна Тобиас украинскую фамилию Богомолец получила по первому мужу, советскому дипломату, с которым вместе была в командировке во Франции. А ее отцом был известный еврейский адвокат из Вильно Пинхус Беркович Тобиас. Она же сама до войны работала машинисткой в редакции «Знамени», так что была вхожа в литературные круги и к тому же дружила с семьей наркома здравоохранения Семашко.

В общем, фамилия Войтинский была неудобна во всех отношениях, — и национальность не та, и отец с дядей из «врагов народа», но поменял ее Володя только после войны, в период борьбы с «безродными космополитами» — стал Богомольцем по матери. А в Богомолова превратился в 1958 году, когда опубликовал «Ивана» — эту повесть лучше всего было публиковать под русской фамилией, да и фамилия Богомолец в государственно-атеистической стране воспринималась бы, наверное, как вызывающий псевдоним. И когда уже в новой жизни кто-то из старых знакомых называл его Войтинским, он от таких людей бежал, как от невесть откуда взявшихся привидений.

Повторю, что с такими родственными связями в «Смерш» Владимир Иосифович Войтинский мог попасть только в качестве подозреваемого, из которого попытались бы сделать американского шпиона, по принципу: «Говори, сука, какое задание дал тебе твой дядя-контрреволюционер, матерый резидент американской разведки!»

Война, которой не было

Словом, я думаю, Богомолов мог написать о себе так же, как написал в романе о фигуранте чрезвычайного розыска немецком разведчике Мищенко: «Владимир Иосифович Войтинский, он же Богомолец, он же Владимир Осипович Богомолов».

Но столь же недостоверным, как и начало биографии, была и версия военных лет писателя, изложенная им самим. Друг Богомолова Леонид Николаевич Рабичев, офицер-фронтовик, в войну получивший два боевых ордена — Отечественной войны 2-й степени и Красной Звезды, бывший командир взвода связи, в мирное время ставший талантливым художником и поэтом, по впечатлению Ольги Кучкиной, «светлый, добрый человек, поведал ей правду об авторе «Момента истины»: «Богомолов? Ну, он же фантазер!.. Мы познакомились в 1947 году. Тогда у него было две фамилии: Войтинский и Богомолец. Нас свел его близкий школьный друг Алексей Штейман, позднее известный художник-монументалист, женатый на Эрне Ларионовой, с которой был знаком я. Володя Войтинский-Богомолец ходил в 1946–1947 годах в литобъединение при журнале «Октябрь» и жил на Арбатской площади в доме, которого теперь нет. Там строили метро, было шумно, и он искал место, где писать. Я представил его своему знакомому профессору-американисту, и Володя жил два лета у него на даче. Там он впервые женился — на Светлане Суворовой, которая родила ему сына Александра, почему-то отец заставил его позже переменить имя на Иван. А с июня по сентябрь 1948 года я жил у себя на даче, а Володя жил у меня в квартире. В 1949 году он начал писать повесть «Иван» и все время расспрашивал меня про войну, а я ему рассказывал. Так что в его произведениях — моя война. И особенно — в «Августе сорок четвертого…». Там мой путь, путь моей армии. И там свыше ста моих личных писем, которые я отдал ему для работы. Это уж потом он проехал по моему маршруту: Смоленск — Минск и так далее, чтобы все увидеть своими глазами. В чем его сила — в точности и систематике… Он придумал себе биографию. Командир отделения, помкомвзвода, ордена, медали — ничего этого не было. Он и в Союз писателей не вступал, поскольку надо было заполнять анкету. Есть воспоминания Бориса Васильева, как он вместе с Василем Быковым приходили в гости к Богомолову. Васильев пишет, что, когда заходила речь о войне, Богомолов молчал, улыбался и предлагал очень вкусные закуски. Не знаю, было это при второй жене или при третьей. Он любил женщин и пользовался у них успехом. Васильев считал, что он молчал, потому что у него была слишком тяжелая война. Я же говорю, он — фантазер. Он был талантливый человек. Он начал писать про войну и отождествил себя со своими героями. Он сочинил себя. Имеет человек право сочинить себя! Я считаю, что это подвиг — сочинить человека!» По словам Рабичева, Богомолов подробно расспрашивал его о войне, грустно вздыхал: «Вот ты воевал…»

Одна из одноклассниц Володи Войтинского, Анна Борисовна Пахомова, вспоминала в «Комсомолке»: «Он с детства был с некоторыми отклонениями. При этом очень способный, эмоциональный и резкий. Блестящий математик. Превосходно знал историю. По своим способностям был выше всех нас». В беседе со мной все это Анна Борисовна подтвердила, особенно упирая на трусость Володи Войтинского, а также на частые избиения им матери и сестры. По словам Анны Борисовны, они вместе с Холодов-ской, можно сказать, спасли его мать и сестру от голодной смерти в эвакуации, всячески помогая им после его исчезновения, но в ответ так и не дождались от него ни слова благодарности. Вероятно, Войтинский-Богомолов искренне верил в собственную исключительность, и поэтому считал, что родные и друзья должны всегда и во всем помогать ему, не требуя ничего взамен.

По опубликованному там же свидетельству художницы Наталии Георгиевны Холодовской, знавшей Богомолова до войны, и одной неназываемой по имени его одноклассницы, после ареста отца у Володе случился нервный срыв, и он попал в психиатрическую лечебницу. По словам Холодовской, «видимо, с тех пор он и состоял на учете. За ним всегда водились странности, он всегда был очень нервным. Если не знал урока, мог выскочить из-за парты и выбежать из класса. У него было даже прозвище Пробка… у него была справка, по которой в армию не брали».

Также одноклассники Войтинского, люди, учившиеся в одной с ним московской школе, свидетельствуют, что он никак не мог пойти на фронт в 1941 году, так как вскоре после начала войны был эвакуирован вместе с матерью и старшей сестрой Катей в Татарстан, в Бугульминский район, где находился по крайней мере до поздней осени 1942 года. И удалось найти документальное доказательство этого. Из Центра розыска и информации Общества Красного Креста в редакцию «Комсомолки» поступило следующее сообщение:

«Сообщаем, что по материалам картотеки на лиц, эвакуированных во время Великой Отечественной войны, находящейся в нашем Центре, значится: Войтинский Владимир Осипович, год рождения — 1924, национальность — русский, до эвакуации проживал по адресу: Москва, ул. Фрунзе, д. 13, кв. 9… эвакуировался 26 июля 1941 г. в Татарскую респ., Бугульминский р-н, с. Бирючевка». В архивах того же Центра нашлась и карточка эвакуированного, заполненная лично Владимиром Осиповичем Войтинским 15 мая 1942 года (национальность там указана «русский»). Он писал, что проживает в Татарской республике, в селе Бирючевка и работает в колхозе «Новый мир» (позднее Богомолову не раз довелось печататься в одноименном журнале).

В фальсифицированном военном билете Богомолова утверждалось: «Апрель 1942 г. — ранение и контузия. По июль 1943 г. — госпиталь в Бугульме (Татарская АССР)». На самом деле в Бугульминском районе будущий писатель был в эвакуации. И совершенно невероятно, чтобы, будучи раненным на фронте, он попал в госпиталь, находящийся в том же самом районе, куда он прежде был эвакуирован.

Неслучайно писатель при жизни запрещал публиковать интервью с ним. Ведь было очень трудно помнить все придуманные детали биографии. По этой объективной причине между рассказанным в разное время разным журналистам неизбежно возникали непримиримые противоречия. Зато после смерти писателя многие опубликовали изложение своих бесед с ним. Я решил почитать эти интервью, и обнаружил там немало интересного.

Так, полностью вымышлен, естественно, эпизод первого боя Владимира Богомолова. Вот что он рассказывал своему другу писателю Николаю Черкашину: «Осенью сорок первого я пятнадцатилетним пацаном (добавил себе два года) ушел на Калининский фронт. С трехлинейкой. Попали мы под минометный обстрел. Октябрь. Мерзлая пашня. Нас накрыло прицельным залпом — сразу одиннадцать убитых. Рядом лежит боец, ему осколком вспороло сквозь шинель живот, и он собирает, впихивает в себя кишки. Я — пацан, мне страшно. Ищу глазами командира. Только он знает, что делать. Приподнял голову — лейтенант лежит впереди меня, ползу к нему поближе и вижу: полчерепа снесено. Что делать? Вот когда страшно-то стало…» (Российская газета, 2004, 14 января). Если присмотреться, очень уж этот рассказ литературен. Во многом напоминает «Тихий Дон»: эпизод с офицерами, погибшими в Первую мировую войну от артиллерийского обстрела. Там тоже лежат люди, у которых полчерепа снесено осколком. А у одного из казаков после бомбардировки из разорванного живота вываливаются кишки. Думаю, что впечатлительный Владимир Осипович начитался шолоховско-крюковского романа и пережил созданные художественной фантазией картины ужасов войны как собственный личный опыт.

Правда, есть и другая, также исходящая от Богомолова, версия начала его трудовой жизни. Будто бы он, чтобы помочь матери и сестре, бросил школу и с 1938 по 1941 год работал матросом-мотористом в Азово-Черноморском «Рыбтресте». Это роднит Богомолова с одним из его любимых героев, Таманцевым, но к реальной биографии писателя отношения тоже не имеет.

Богомолов представлял себя крестьянским сыном, почему-то стыдился своих интеллигентных родителей, любил повторять: «И я, как крестьянский сын, думаю: на хрен мне это надо». И еще любил повторять: «Культурки не хватает!» Это должно было возвысить его — такое трудное детство, недостаток образования, а стал знаменитым писателем! Владимир Осипович создал легенду о том, что воспитал его дед со стороны матери, Георгиевский кавалер, будто бы в возрасте 25 лет отправившийся на русско-японскую войну. Этот обман остроумно разоблачила Ольга Кучкина. Она указала, что Надежда Тобиас была 1887 года рождения. Не мог же дед писателя стать отцом в возрасте семи лет! Науке такие чудеса все-таки неизвестны.

Надо заметить, что Богомолов варьировал свою биографию. В его военном билете, где записи наверняка сделаны с его слов и, как показало расследование Кучкиной, ничуть не отражают его реальную биографию, говорится: ««Июль — октябрь 1941 г. — курсант Воздушно-десантной школы». А вот Николаю Черкашину писатель говорил: «Старшие ребята, им было лет по 17, позвали служить меня в противопожарный полк МПВО — местной противовоздушной обороны, он в Филях стоял. Прибавил два годка, взяли. А осенью сорок первого двинули нас на Калининский фронт…»; еще по одной версии, попавшей и в опубликованные богомоловские биографии, он вообще был сначала сыном полка (возможно, повлияла знаменитая катаевская повесть?). Потом Владимир Войтинский, согласно записям в военном билете, якобы «с ноября 1941 г. по апрель 1942 г. — командир отделения разведки 6-го гвардейского Воздушно-десантного полка».

Странички из богомоловского военного билета были опубликованы в «Литературной газете» как доказательство того, что он действительно воевал. Но как доказали ответы из Министерства обороны и из Военно-медицинского музея, присланные в «Комсомольскую правду», в армии Богомолов не служил и на фронте не был. Публикация этих документов в «Комсомольской правде» вместе с процитированной выше справкой Центра розыска и информации Общества Красного Креста заставили умолкнуть скептиков, сомневавшихся, что писатель действительно выдумал свою биографию. Вот эти документы: «В архивных документах госпиталей, располагавшихся в г. Бугульме (Татарская АССР), сведений о лечении Богомолова (Войтинского) Владимира Иосифовича (Осиповича) за 1942–1943 гг. не имеется… В общем алфавитном учете (неполном) раненых и больных, лечившихся в госпиталях в период Великой Отечественной войны, Богомолов (Войтинский) Владимир Иосифович (Осипович) не значится. Материалов, касающихся лично Богомолова (Войтинского) В. И. (О.) в фондах музея нет»; 6-й гв. воздушно-десантный… полк 1-й гв. воздушно-десантной дивизии был сформирован 13.12.42 г. на базе 9-й гв. воздушно-десантной стрелковой бригады. 9-я гв. воздушно-десантная бригада была сформирована в августе 1942 г…. и в состав действующей армии не входила» (т. е. полк был сформирован значительно позже того времени, когда Богомолов якобы командовал там взводом разведки); «В картотеках по учету офицерского состава, по учету политсостава и по учету награжденных В. О. Богомолов, В. И. Войтинский, В. И. Войтинский-Богомолец не значится. Личного дела офицера В. О. Богомолова (Войтинского) на хранении в архиве не имеется». Также не числится Войтинский-Богомолец в архивах войск НКВД ни солдатом, ни офицером.

Теоретически можно допустить, что Богомолов все-таки был призван в армию в конце 1942 или в начале 1943 года, затем стал сотрудником «Смерша», а потом и МГБ, и из-за этого в дальнейшем чекисты почистили архивы. Но не верится, что смогли подчистить так, что вообще никаких следов не осталось — ни о ранениях, ни о наградах. Да и с той справкой, которая, судя по ряду свидетельств, была у Владимира Осиповича, на службу в органы точно не брали, не говоря уже о политически неблагонадежных родственниках. Так что напрашивается вывод, что в армии Войтинский-Богомолов вообще не служил.

Столь же фантастичен, как многое другое из того, что сообщал о себе Богомолов, рассказ одному из интервьюеров, о том, как он чуть не стал Героем Советского Союза за форсирование Днепра. Будто бы Владимир Осипович, юный лейтенант, уже сидел со своими бойцами в лодке, которая первой отплыла от советского, восточного берега, а значит, первой должна была достичь западного, немецкого берега. А бойцам, первым форсировавшим Днепр, согласно приказу Верховного, полагалась Звезда Героя. Но из уже отчалившей лодки Богомолова вынуло начальство. Оказывается, кто-то из штаба полка ухитрился утопить в Днепре сейф с секретными документами и Владимира Осиповича, как лучшего в полку пловца, попросили поднять сейф. Он нырял-нырял, простудился, но сейф в конце концов достал (Иванов Н. В декабре двух тысяч третьего И Литературная Россия, 2004, № 1). И никому из слушателей и читателей не пришло в голову, какой идиот стал бы в первую очередь переправлять на плацдарм сейф с документами!

Согласно военному билету, 12 января 1944 года будущий писатель был вторично ранен. Богомолов рассказывал, что его, раненого, извлекли из заваленного блиндажа с шестиметровой глубины. После окончания войны его будто бы откомандировали на Дальний Восток. Затем на Украину для борьбы с бандеровцами… А приказом от 29 ноября 1949 года лейтенант контрразведки В. Войтин-ский уволен в запас. Но сам Богомолов не раз уверял (и писал об этом в автобиографических заметках), что закончил военную службу капитаном. А арестован, как рассказывал, был в 1950 году, и не на Украине, а в Берлине. Но об этом чуть ниже.

Кстати, число ранений и наград Богомолов в беседах с разными корреспондентами варьировал. Кучкиной он в свое время говорил, что пять раз лежал в госпитале, был четырежды награжден. А иногда говорят о шести наградах. Правда, никто и никогда этих наград в глаза так и не видел!

Тайна «Момента истины»

В жизни Богомолова есть неразгаданная пока тайна. Никто из знавших его и никакие документы пока не могут подтвердить, где будущий писатель находился в 1943–1945 годах. Рабичеву он говорил, что был в конце 1942 года призван в войска НКВД, но пробыл там очень недолго, так как был арестован за неудачно рассказанный анекдот и провел 13 месяцев в тюрьме, где его сильно били по голове, и он вышел из тюрьмы со справкой об инвалидности. Но и эта версия с тюрьмой доверия не вызывает. Провинившегося подобным образом солдата скорее отправили бы в штрафбат, чем в тюрьму, а историю с анекдотом посчитали бы ловким способом уклониться от фронта. А вот принимая во внимание психическое заболевание Богомолова, я вполне могу допустить, что он на длительный срок оказался в психиатрической больнице. А, может быть, болезнь обострилась в результате потрясения от смерти отца (если он каким-нибудь образом об этом узнал, что, однако, маловероятно). А легенда о побоях в тюрьме, скорее всего, понадобилась Богомолову для того, чтобы объяснить Рабичеву, почему он получает пенсию по инвалидности. Впоследствии, придумав себе военную биографию, писатель инвалидность объяснял ранением в голову или тяжелой контузией.

Никаких архивных документов в романе «В августе 44-го (Момент истины)» на самом деле нет. Богомолов честно писал собиравшемуся публиковать роман главному редактору «Юности» Борису Полевому еще 4 марта 1971 года:

«Все события и персонажи детектива «Убиты при задержании…» (название условное) вымышлены; архивными материалами или закрытыми источниками при работе над повестью я не пользовался; все «оперативные документы» сочинены, но так же, как и события, привязаны к конкретной исторической обстановке.

Что касается деятельности контрразведки и военных вопросов, то в повести нет ни одного момента или специального термина, которые не упоминались бы в открытой советской печати (например, главы «Оперативные документы» построены в основном на терминологии из документов сборника «Пограничные войска в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945», М., 1968).

Я реально представляю себе трудности цензурного характера, которые могут возникнуть при сдаче рукописи в печать, поэтому вместе с окончанием повести мною будет представлена в редакцию пространная многостраничная справка — подробный перечень всех книжных и периодических изданий с указанием страниц, где упоминаемые мною обстоятельства или термины «расшифровываются» и описываются».

И такой перечень постраничных источников действительно был представлен в цензуру, которая в конце концов вынуждена была разрешить публикацию романа.

В том же письме Полевому Богомолов писал: «В советской художественной литературе, к сожалению даже у талантливых авторов («Июль 41 года», «Горячий снег», «Мертвым не больно», романы К. Симонова), офицеры контрразведки — образы исключительно отрицательные, негативные. В неверном представлении уважаемых писателей, а затем и в созданном этими произведениями представлении многих миллионов читателей офицеры контрразведки — подозрительные перестраховщики, люди неумные, ограниченные, а то и просто трусливые.

Между тем все четыре года войны офицеры военной контрразведки самоотверженно выполняли опасную, сложную и крайне ответственную работу, от которой нередко зависели жизни тысяч людей, судьбы целых операций (что я и стремлюсь показать в своей повести). Тысячи офицеров контрразведки героически погибли на фронтах Отечественной войны; многим из них, например старшим лейтенантам П. А. Жидкову (1-й Украинский фронт), Г. М. Кравцову (1-й Белорусский фронт), М. П. Крыгину (Сей-синский десант), посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Начальник Управления особых отделов всей Красной Армии Михеев — единственный (в Отечественной войне) руководитель целого рода войск, который погиб на поле боя, отстреливаясь до последнего патрона. Кстати, он прилетел в Прилукское окружение по собственной инициативе, когда положение уже было безнадежным, отдал свой самолет для вывозки раненых и секретных документов и погиб, пытаясь спасти командующего фронтом Кирпоноса и секретаря ЦК Украины Бурмистенко.

Кто знает о Михееве, о Крыгине, Кравцове и Жидкове? Очень немногие — из редких и коротких юбилейных публикаций в научно-исторических журналах. А в художественной литературе прочно утвердился стереотип «особиста», «особняка» — человека недалекого, подозрительного и трусливого.

В своей повести я стремлюсь реалистически показать трудную, самоотверженную работу армейских контрразведчиков на фронте и не сомневаюсь, что люди, которые должны будут санкционировать публикацию этого детектива, не меньше, чем я или редакция журнала «Юность», заинтересованы в появлении в нашей литературе положительных образов офицеров советской контрразведки».

Позднее, в начале марта 1974 года, то же самое Богомолов писал в Главлит: «Все события и персонажи романа «Возьми их всех!..» («В августе сорок четвертого…») вымышлены (кроме упоминаемых в главе 56-й, «В Ставке ВГК»), однако для создания иллюзии достоверности привязаны к конкретной исторической обстановке и подлинному положению на фронтах в середине августа 1944 года.

Никакими неопубликованными архивными материалами, никакими закрытыми источниками, консультациями или советами специалистов в работе над романом я не пользовался. Все действия и специальные термины, упоминаемые или описанные в романе, многократно упоминаются или описаны в открытой советской печати.

При публикации моих предыдущих произведений четырежды имели место необоснованные изъятия Главлитом отдельных фраз и абзацев (я пишу «необоснованные» потому, что при последующих неоднократных публикациях этих самых произведений все четыре цензурные купюры восстанавливались в тексте и не вызывали ни у кого никаких возражений или сомнений). Поскольку эти изъятия, как мне объяснили, имели место только потому, что у цензора не оказывалось под рукой упоминания в открытой печати какого-либо специального термина или действия, прилагаю составленную мной справку с указанием упоминания специальных терминов и действий в открытой советской печати».

Весьма характерно, что ни в одном из этих писем Владимир Осипович ни разу не-упоминает, что когда-либо служил в органах военной контрразведки или что сталкивался с ними на фронте, и вообще не упоминает, что воевал. А ведь все эти обстоятельства могли бы только расположить к нему военных и гэбэшных цензоров.

Насчет же Анатолия Николаевича Михеева Богомолов добросовестно заблуждался. Он был начальником Управления Особых отделов Красной Армии только в период с 23 августа 1940 года и по 19 июля 1941 года, а с 19 июля был начальником Особого отдела Юго-Западного фронта и оставался на этом посту вплоть до своей гибели в Киевском «котле» 23 сентября 1941 года. Так что на Юго-Западном фронте он оказался не по собственной инициативе, а по приказу, и задолго до того, как войска фронта попали в окружение (это произошло только в середине сентября).

Богомолов прямо писал, что его роман — это «идеологическая легенда». В телеграмме начальнику Главного разведывательного управления Министерства обороны генералу армии П.И. Ивашутину Богомолов утверждал: «Это не документальное произведение, а специально разработанная художественная идеологически направленная реабилитационная легенда, задача которой задействовать в сознании многомиллионного читателя сугубо положительные образы особистов, подвергавшихся многие годы диффамации и очернению». А консультант ЦК КПСС И.С. Черноуцан относительно главы, где изображен Сталин, заключил: ««Все акценты расставлены необычайно точно». Позднее, в эпоху перестройки и десталинизации, многие литературные критики и публицисты стали утверждать, что Богомолов издевался над вождем, разоблачая культ личности. В частности, говорили о том, что Сталин показан человеком, ничего не сведущим в делах разведки, а созданная им система демонстрирует свою неэффективность, когда для поимки группы из трех-четырех человек бросаются тысячи людей и сотни единиц техники, а в итоге задачу выполняет группа контрразведчиков из четырех человек. Однако…

В написанной Богомоловым «Истории публикации романа» есть раздел «Возвращаясь к военному прошлому» где утверждается:

«Я не испытывал никакого пиетета к ведомствам, я их не боялся, потому что свою «школу страха» прошел во время войны. Я три раза на войне оказывался в эпицентре чрезвычайных происшествий, фигурантами которых были мои подчиненные. Причем это были тяжкие по военному времени происшествия, о которых докладывалось в восемь-десять адресов, включая не только командование фронтом, но и Генеральный штаб в Москве, главного военного прокурора и прочее. Это были серьезные вещи, серьезные чрезвычайные происшествия, за которые грозил военный трибунал. В одном случае это был — среди трех человек, перешедших на сторону немцев, — «нацмен», который числился в моем взводе; в другом — мародерство в полковой похоронной команде, которую я после медсанбата, будучи ограниченно годным, возглавлял около недели; третье — отравление спиртоподобной жидкостью четверых красноармейцев моего взвода.

Меня таскали; я был невиновен.

Но была система, и были люди.

«Нацмен» только числился в моем взводе, я его не видел, он был поваром на батальонной кухне, его регулярно возили к командиру дивизии готовить необыкновенный плов.

Во время дознания, к своему удивлению, я узнал, что у него было офицерское, чисто шерстяное белье, у меня — х/б (хлопчатобумажное), у него — яловые сапоги, у меня — кирза, то есть мы находились с ним на разных уровнях (хоть он и был «придурком» — как говорили в армии).

Что касается мародерства: я в этой полковой похоронной команде был всего неделю, а мародерничали там месяцами. О том, что они мародерничали, я до этого ничего не знал, увидел впервые, когда ночью при свете фонарика меня разбудили в избе и показали плоскогубцы, клещи и мешочек из-под махорки, набитый золотыми и серебряными коронками.

Третий случай — в мае 1945 года, вскоре после войны, отравление метиловым спиртом в моем взводе — два смертных случая, двое ослепли. Я не был виноват, потому что оставил за себя в выходной воскресный день офицера.

Во всех случаях прокуратура, которая в войну работала с исключительно обвинительным уклоном, контрразведка, которая являлась правоохранительным карательным органом, командование — не требовали предания меня суду военного трибунала, хотя меня наказывали и в двух случаях я был отстранен от занимаемой должности. Меня ниже назначить было нельзя. Я Ванька-взводный был: дальше фронта не отправят, меньше взвода не дадут.

Но кто требовал моей крови, кто писал заключения?

Внештатные военные дознаватели, то есть свои братья-офицеры. В официальных заключениях по материалам дознания они требовали предания меня суду военного трибунала — пытались «кинуть под Валентину» («Валентина» или «Валентина Трифоновна», сокращенно «ВТ», — так называли военный трибунал) и «сломать хребет».

Кто же были эти дознаватели? Это офицеры, которым поручали проведение дознания.

В армии строевые командиры, за величайшим исключением, не назначались военными дознавателями, только начальники служб: начфин, начхим и т. д., то есть как бы общественники.

В одном случае это был красивый, молодой, с голубыми глазами парень лет на пять-шесть старше меня, выпускник архитектурного московского института, начинж полка; в другом — майор, начхим дивизии, пожилой человек, лет сорока пяти — сорока восьми, с высшим образованием, интеллигентный; в третьем — инспектор политотдела корпуса, тот прямо из порток выскакивал, так хотел кинуть меня под трибунал.

Сами дознаватели не имели права арестовывать офицера без санкции командира полка, дивизии. Меня спасло то, что я был молодой, несовершеннолетний, мне еще не было и восемнадцати лет, и ни командир полка, ни командир дивизии не дали меня на съедение.

В армии дознавателей не любили, они пытались переплюнуть и прокуратуру, и контрразведку, подводя результаты дознания под трибунал.

А этот парень, начинж, погиб спустя месяц. Он в порядке инженерно-саперной подготовки демонстрировал офицерскому составу полка немецкое подрывное устройство, которое вывели из боя. Начинж, старлей, на глазах шестидесяти офицеров полка включил подрывную машину, а взрыва не произошло. Он пошел к пеньку, под который был заложен заряд, наклонился, что-то там под пеньком тронул — и от начинжа нашли ошлепки гимнастерки и медаль (без колодочки) «За отвагу».

Начхим, пожилой человек с бритым черепом, встретил меня мрачно, после допроса, с совершенно зверской рожей, советовал: начальство тебя куда ни вызовет — кайся: виноват, товарищ майор, виноват, товарищ полковник; при мне куда-то позвонил и сказал: «Так он же несовершеннолетний, ему 18 лет нет», — и… пишет заключение: предать суду и военному трибуналу (именно так — суду и военному трибуналу). Они меня так в жизни задели, столько желали зла…»

Здесь множество совершенно очевидных преувеличений и фантазий, призванных возвеличить фигуру писателя, пусть даже и через вроде бы негативные факты: о проступках, свершенных в его взводе, информировали Генеральный штаб и главного военного прокурора. В действительности о переходе к противнику трех бойцов вообще никуда не стали бы сообщать, списав их на пропавших без вести. Тем более, что в реальных боевых условиях на практике нельзя было достоверно установить, перешли ли бойцы добровольно на сторону противника, погибли в бою, или, например, их утащила в плен немецкая разведка. А уж о мародерстве полковой похоронной команды информация дальше штаба дивизии вряд ли бы пошла. Не говоря уж о том, что гибель нескольких военнослужащих, отравившихся метанолом, могла бы заинтересовать, максимум, штаб полка. В Генеральный же штаб информация о подобных инцидентах могла попасть только в одном случае. Армия или фронт провела неудачную операцию, понесла большие потери, и в штаб и соединения армии прибыли представители специальной комиссии, чтобы собрать весь негативный материал. Тогда для иллюстрации причин поражения приводятся сведения о самоуправстве, рукоприкладстве и пьянстве офицеров и генералов, об убийствах и самоубийствах, о перебежчиках, мародерстве, несчастных случаях и т. п. Совершенно непонятно, каким образом во время дознания мог всплыть вопрос о ка-был родившийся в 1924 году Войтинский несовершеннолетним в 1943–1945 годах, к которым относится действие его рассказа, не был. Эпизод же с разорванным на куски начинжем-дознавателем, что в рассказе Богомолова смотрится как Божья кара, очень напоминает рассказ из военных мемуаров Рабичева о гибели его друга лейтенанта Олега Корнева, тоже командира взвода связистов:

«На этот раз основная масса бомб упала на центр деревни, и лишь три летели на нас. Я понял, что одна из бомб летит прямо на меня, сердце судорожно билось. Это конец, решил я, жалко, что так некстати, и в это время раздались взрывы и свист тысяч пролетающих надо мной осколков.

— Слава Богу, мимо пронеслись, — закричал я Олегу. Посмотрел в его сторону, но ничего не увидел, ровное поле, дым. Куда он делся? Все мои солдаты поднялись на ноги, все были живы, и тут до меня дошло, что бомба, предназначавшаяся мне, упала в ячейку Олега, что ни от него, ни от его ординарца ничего не осталось. Кто-то из моих бойцов заметил, что на дереве метрах в десяти от нас на одной из веток висит разорванная гимнастерка, а из рукава ее торчит рука. Ефрейтор Кузьмин залез на дерево и сбросил гимнастерку. В кармане ее лежали документы Олега. Рука, полгимнастерки, военный билет. Больше ничего от него не осталось. Полуобезумевший, подбежал ко мне сержант взвода Олега.

— Аппараты сгорели вместе с избами, катушки с кабелем разорваны на части, линия перебита, бойцы, увлекаемые штабными офицерами, бросились к реке, но туда обрушилась половина бомб, машины на улицах взорваны и только командир дивизии, генерал, не потерял самообладания и требует, чтобы мы немедленно соединили его со штабом армии, но у нас ничего нет, помогите, лейтенант!»

Тогда Рабичев с десятком бойцов своего взвода и уцелевшими бойцами взвода Корнева сумел обеспечить комдиву связь и за это получил свой первый орден Отечественной войны 2-й степени. Между прочим, как подчеркивает Рабичев, среди связистов преобладали здоровые мужики, в том числе и бывшие уголовники, а не юные телефонистки, которым совсем не с руки было таскать тяжеленные катушки с кабелем.

Богомолов, в письмах в цензуру вполне убедительно доказывавший, что все документы, цитируемые в романе, придуманы им с начала и до конца, в статьях и переписке с читателями утверждал прямо противоположное, обманывая простодушную публику. В открытом письме критику Эмилю Кардину, опубликованному в журнале «Литературное обозрение» в 1978 году, Владимир Осипович утверждал: «Выступая 9 февраля с.г. в Минске на Всесоюзном совещании на тему «Героизм советских людей в годы Великой Отечественной войны и современная документальная литература» Вы коснулись моего романа «В августе сорок четвертого…» и, в частности, сказали: «Я натолкнулся на одну вещь, которая мне объяснила, что документ выдуманный. Автор не знал, что пульроты были ликвидированы в 1944 году».

Насчет «выдуманности» документов в моем романе уже высказывались, и это было не ново, что же касается ликвидации пулеметных рот, Ваше утверждение было совершенно удивительным.

Дело в том, что и в 1944, и в 1945 годах я принимал непосредственное участие в боевых действиях, которые осуществлялись под прикрытием пулеметных рот; в то время я близко знал трех командиров пулеметных рот, с одним из них обмениваюсь поздравительными открытками по сей год.

Ваше утверждение было для меня удивительным и потому, что, как бы хорошо я ни знал материал, я не надеюсь на память: любая информация, любая деталь мною обязательно подвергается перекрестной проверке и только после этого является для меня достоверной. Справочные и подсобные материалы для романа «В августе сорок четвертого…», как оказалось при разборке архива, состояли из 24 679 выписок, копий и вырезок различного характера. Не скрою, что среди них были и штаты стрелковых полков военного времени, действительные с декабря 1942 года и до конца войны, точнее штат № 04/551, так называемый ПШЧ (Полной штатной численности; утвержден НКО СССР 10 декабря 1942 года), и введенные позже к нему три схемы, рассчитанные на некомплект личного состава в частях. Как основным штатом, так и введенными позже тремя схемами с элементами кадрирования предусматривалось наличие в каждом стрелковом батальоне пулеметной роты трех- или двухвзводного состава…

Через день после получения Вашего письма, находясь в Центральном архиве Министерства обороны СССР, я обратился к фонду 140-й стрелковой Сибирской Новгород-Северской ордена Ленина, дважды Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова дивизии, в которой Вы, Эмиль Владимирович, в 1944 году служили сначала литературным сотрудником, а затем секретарем редакции дивизионной газеты.

Достаточно было перелистать всего два дела для того, чтобы убедиться, что и «во второй половине сорок четвертого» года, и в 1945 году, в 96-м Читинском, 258-м Хабаровском и в 283-м Красноуфимском, то есть в каждом без исключения стрелковом полку 140-й стрелковой дивизии, на которую Вы ссылались, было по три пулеметных роты (ЦАМО, ф. 1366, о. 1, д. 25, л. 109–110, 306–307, 333, 367–368; тот же фонд, о. 2, д. 23, л. 17, 72, 122).

Таким образом, Эмиль Владимирович, выступая в Минске на Всесоюзном совещании. Вы для демонстрации своей «проницательности» и «компетентности» приводили взятые Вами с потолка совершенно ложные аргументы…

Что же касается «выдуманности» документов, то здесь Вы, Эмиль Владимирович, никак не были первооткрывателем. За три с лишним года после опубликования романа десятка два литераторов и критиков публично высказались о документах в нем, причем суждения были весьма противоречивые, в том числе и такие: «имитация», «стилизация», «фальсификация», «мистификация». Уже не раз публично заявлялось, что «все документы взяты автором с потолка», «документы не имеют ничего общего с настоящими» и т. п.

Самое удивительное и нелепое, что цитируемое выше высказывали, как правило, люди, которые не только не участвовали в войне и разведкой никогда не занимались, но и в армии никогда не служили.

А вот, Эмиль Владимирович, что было написано об этих же самых документах в официальном экспертном заключении № 3/14861 от 7 августа 1974 года: «Публикуемые в материале документы, за исключением элементов привязки (фамилии и воинские звания участников событий, время и места действия, порядковые номера соединений и частей), текстуально идентичны подлинным соответствующим документам».

Поистине абсурдная ситуация. Специалисты в официальном служебном заключении, за которое они несут ответственность и которое было написано после тщательного изучения документов романа, заявляют, что документы, «за исключением элементов привязки», «текстуально идентичны подлинным соответствующим документам», а люди, в глаза никогда не видевшие подобных документов и высказывающиеся о том, о чем не имеют, да и не могут иметь, даже отдаленного представления, безапелляционно утверждают фактически прямо противоположное.

Таковы нравы, таковы парадоксальные плоды активной псевдокомпетенции, именуемой по-русски воинствующим невежеством…

Вездесущее «казала-мазала» явилось основанием и для «компетенции» критика И. Золотусского, который о документах в моем романе написал, что любуется «умением автора так виртуозно имитировать подлинное». Как может критик рассуждать, виртуозна или невиртуозна имитация того, о чем он не имеет представления?.. Он пишет далее, что роман мой «есть ода технике поимки диверсантов, ода, сделанная на высшем профессиональном уровне». Но в романе нет ни одного диверсанта, содержанием его является утечка информации на одном из фронтов, в книге ловят шпионов, а у шпионов и диверсантов совершенно разные функции, разное назначение, разная деятельность, и ловят их по-разному. Как же критик, столь невежественный в элементарно-азбучных вещах, может утверждать, что роман сделан на «высшем профессиональном уровне»?

Каждая без исключения фраза, посвященная И. Золо-тусским моему роману, свидетельствует о его полной некомпетентности не только в вопросах Отечественной войны, но и вообще в военных вопросах, что ничуть не мешает ему утверждать, что в романе «есть знание войны» и «тяжкий личный опыт автора несомненно присутствует». Как может критик, не знающий войны, определить, есть в книге знание войны или его нет?.. Что известно И. Зо-лотусскому о моем личном «тяжком» или нетяжком опыте?.. Знакомясь с подобным безответственным сочинительством людей вполне совершеннолетних, я всякий раз думаю, какой патологической самоуверенностью и какой огромной верой в свою непогрешимость и полную безнаказанность надо обладать, чтобы публично безапелляционно высказываться о том, о чем не имеешь и малейшего представления.

Не надо делать из меня «виртуоза», «мастера» имитации, как утверждает И. Золотусский, или стилизации, как определяете Вы, Эмиль Владимирович, — в документах романа нет ни одной сочиненной мною фразы или даже слова (за исключением элементов привязки) и нет ни одного придуманного мною термина или детали.

Суть дела здесь даже не в том, имитация это или не имитация, стилизация это или не стилизация, парадоксальная суть происходящего в том, что литературные критики публично и, повторяю, безапелляционно высказываются в данном случае о том, что находится за пределами их компетенции и понимания.

Сообщаю Вам также, что неточность в документе (если бы она и была) не может служить основанием для заключения о его «выдуманности». Работая в военных архивах, я даже не десятки, а сотни раз встречался с удивительнейшими неточностями и накладками. Своими глазами я видел, например, книгу погребения стрелкового полка, где датой гибели сорока семи военнослужащих указано… 31 февраля 1942 года. Но это подлинный документ, и, отвечая сыну одного из сорока семи, сотрудники архива указали датой гибели его отца 31 февраля 1942 года, в скобках оговорив: «Так в документе». Неточности и накладки встречаются не только в документах полков и дивизий, но даже в документах корпусов и армий, и в этом нет ничего удивительного: документы эти писались в боевой, экстремальной, как теперь принято говорить, обстановке, они исполнялись людьми, которые иногда неделями, а то и месяцами спали по 3–4 часа в сутки.

Единственно же, что сочинено мною в документах романа, — это восклицательный знак после литеров, указывающих степень срочности («Срочно!», «Весьма срочно!», «Чрезвычайно срочно!»). После этих литеров в войну восклицательные знаки не ставились, я знал это, но для выразительности счел необходимым их поставить. Я убежден, что как автор художественного произведения имею право на подобный вымысел. Замечу, что документалисты позволяют себе большее. Я у пяти, например, авторов встречал упоминание о грифе «Хранить вечно’», якобы имевшемся на делах, которые они держали в руках; вышли даже книги, для которых этот гриф взят как название. Однако в советских военных архивах такого грифа никогда не было и нет, а есть несравненно менее красивый и менее эффектный, но вполне реальный гриф «Хранить постоянно», кстати, пишется он без восклицательного знака».

Здесь Богомолов использует старый, давно проверенный прием. Явно ошибочное утверждение Кардина о ликвидации пулеметных рот опровергается очень подробно, с конкретными архивными ссылками. К тому времени Владимир Осипович, несомненно, уже был вхож в архивы, как мы убедимся далее, даже весьма настойчиво предлагал писателю Василю Быкову воспользоваться его знакомствами в Подольском архиве Министерства обороны, чтобы получить интересные документы. Общее же утверждение, что цитируемые в романе документы — подлинные, обосновывается ссылкой на некое «экспертное заключение», с указанием номера и даты, но без конкретного указания, каким экспертам и какой организации оно принадлежит. И далее идут утверждения о многочисленных ошибках архивных документов, но опять таки без каких-либо ссылок, и утверждения об участии автора в боевых действиях в 1944–1945 годах, но опять-таки без какой-либо конкретики, т. е. без архивных ссылок, указания дивизии или армии, где в то или иное время проходил службу автор «Момента истины».

Те же аргументы Богомолов применял и в переписке с читателями. Например, библиотекарю Э.Ф. Кузнецовой он писал 19 апреля 1975 года: «Я действительно в юности был участником Отечественной войны, с 1943 года занимался разведкой, и не только войсковой. Если бы не эти обстоятельства, я наверняка не смог бы написать подобный роман.

Насчет «автобиографичности» Блинова, то сходство тут только возрастное. Люди, знающие меня близко, довольно дружно утверждают, что автор более всего выражен в Таманцеве, в Аникушине и в… генерале Егорове. Как говорится, со стороны виднее, и я даже не пытаюсь опровергать эти утверждения».

А преподаватель кафедры психиатрии Львовского мединститута Б.С. Марьенко 15 февраля 1979 года послал Богомолову следующие замечания на роман: «…разрешите обратить Ваше внимание, как мне кажется, на некоторые неточности, которые содержатся в Вашей книге. Совершенно не претендуя на бесспорность высказываемых суждений, прошу рассмотреть их автора как искреннего почитателя Вашего таланта.

Относительно польских подпольных организаций (с. 10) «Народовэ силы збройна» (НСЗ). По соглашению между командованием АК и руководством НСЗ часть организаций НСЗ влилась в АК. Остальные формирования НСЗ стали на путь тесного сотрудничества с оккупантами в борьбе с левыми силами и никакой связи с лондонским правительством не имели.

Организация «Неподлеглость». По-видимому, речь идет о террористической организации польской реакции «Вольность и неподлеглость» (ВиН), созданной в середине 1945 г.

«Делегатура Жонду» — это политическая организация, конспиративное представительство в Польше эмигрантского правительства. Делегатура, опираясь на 4 главные буржуазные партии (СЛ, ВРН-ППС, СН и СП), состояла из сети делегатов, которые в решении политических вопросов были связными с эмигрантским правительством и сотрудничали с названными партиями. В частности, делегат правительства 25.V.1944 г. стал вице-премьером, а с 26.VII.1944 г. три его заместителя — министрами эмигрантского правительства, образовав Совет министров (КРМ — Крайова рада министров). Поэтому вызывает сомнение достоверность содержания записки по «ВЧ» (с. 99).

Ошибочно указано воинское звание Т. В. Пелчинского («Гжегош»), который еще до войны был в чине генерала бригады, а в период оккупации был начальником штаба и заместителем командующего АК.

Во время событий, описываемых в книге, псевдоним полковника Е. А. Фильдорфа был не «Ниль», а «Веллер». Псевдоним «Ниль» у Фильдорфа был с декабря 1942 г. по март 1944 г., когда он возглавлял «Кедыв» («Керовництво дыверсий»).

Следовало бы изменить русскую транскрипцию польских слов, в частности: рончики, надо — рончки (с. 89); ще, точнее — се (с. 123) и др.

Отряда «Гром» (с. 204) в Гвардии Людовой не было, и на это не стоило бы обращать внимания, если бы такого отряда не было в АК — именно в АК был отряд «Грома» (Е. Блащака).

Следует также отметить, что с 1.1.1944 г. была организована АЛ (Армия Людова) на базе отрядов Гвардии Людовой, и в августе 1944 г. название Гвардия Людова уже не употреблялось.

В польских костелах религиозные службы до войны и в период войны проводились на латыни, и только после войны в некоторых костелах — на польском языке. Другое дело проповеди: они провозглашались и провозглашаются на польском языке (с. 105).

Относительно Павловского. Вряд ли он мог служить в 1936-39 гг. в Красной Армии, быть комсомольцем и т. д. (с. 78), поскольку его родители проживали в районе Лиды (Западная Белоруссия) и сам он до войны в течение полутора лет работал у отца в лесничестве (с. 189). Весьма сомнительно также его отцовство, поскольку весной 1942 г. он окончил школу германской разведки, а девочка родилась 30.ХІІ.1942 г., не говоря уже о том, что Юлии (католичка!) к моменту рождения дочери было 16 лет, а Павловский был старше Юлии на 11 лет.

Ошибку допускает Алехин, считая Свирида ровесником Павловского (с. 84), поскольку Алехин знал возраст Павловского (29 лет), а Свирид, по его определению, был мужчиной «лет сорока». Так ошибиться с определением возраста Свирида контрразведчику непростительно.

Авиационные вопросы. Трудно поверить в то, что самолет, в котором летела группа Мохова (с. 185), был обстрелян в районе Орши «мессершмиттами», поскольку расстояние по прямой от возможного места их базирования до Орши и обратно составляло около 1200 км, т. е. Орша находилась вне пределов дальности полета истребителей этого класса. Исключение составлял «Мессершитт-210а» (2600 км), но он был выпущен малой серией — всего 352 машины. Кроме того, в тот период, в условиях безраздельного господства в воздухе советской авиации залетать немецким истребителям так глубоко в наш тыл было равносильно самоубийству. Вместе с тем, нет сомнений в том, что два «мессершмитта» без труда сожгли бы безоружный транспортный самолет.

Старшина (с. 69, 90), весьма сведущий человек в вопросах авиации, делает ошибку, говоря, что в часть прибыли новые самолеты «Як-3», поскольку этот самолет пошел в серию еще в 1943 г. и к августу 1944 г. уже не был новинкой. Ошибается старшина также, заявляя, что «может, получат «Ла-9»: такой модели самолета вообще не было, последней моделью истребителя Лавочкина времен войны был «Ла-7».

Психиатрия (с. 200). У Ивашевой не могло быть ни выписки из истории болезни, ни справок психиатрических больниц. Эти документы выдавались и выдаются только по запросам учреждений. Наличие указанных документов у Ивашевой сразу же привело бы ее к провалу. Описание психического состояния Ивашевой ставит под сомнение наличие у нее психоза, хотя бы потому, что, будучи безучастной, с потухшим взглядом, она на требование предъявить документы весьма адекватно отдает мешочек, в котором находились выписка из истории болезни и справки.

Думается, что бессилие доктора — с сорокалетним опытом врача-психиатра — по меньшей мере преувеличено.

Фронтовые операции того периода. Белорусская операция была завершена 29 августа, и Поляков ошибается (с. 188), отмечая, что «наступление приостановилось» (16 августа во время разбора дела «Неман»): в то время Белорусские фронты еще наступали.

Мемельская операция. Решение о перенесении главного удара из района севернее Даугавы на мемельское направление было принято Ставкой ВГК только 24 сентября, а не в середине августа, как это изложено в книге, а само наступление на этом направлении началось только 5 октября.

С конца июля и до середины августа шли ожесточенные оборонительные бои на Шяуляйско-елгавском выступе, и 5-я гвардейская танковая армия (5 ГТА) была передана 1-му Прибалтийскому фронту для отражения немецкого контрудара в первых числах августа. Поэтому «прошлой ночью» (т. е. 17 августа, с. 223) части 5-й ГТА не могли прибывать в район севернее Шяуляя, поскольку 5 ГТА в этом районе давно уже вела, как указывалось, тяжелые оборонительные бои.

Не соответствует исторической правде утверждение о том, что командованию фронта было рекомендовано при попытке деблокирования группы армий «Север» оттянуть войска на линию Елгава — Добеле. В действительности немцам ценой больших усилий удалось потеснить 8-ю гвардейскую механизированную бригаду и создать 30-км коридор, который соединил Ригу с Тукумсом и восстановил коммуникации с Восточной Пруссией.

В книге недостаточно учитываются разграничительные линии между фронтами. Розыском немецкой разведгруппы должны были заняться контрразведчики 2-го Белорусского фронта, поскольку впервые рацию пеленговали 7 августа в районе Столбцов, т. е. в полосе 2-го Белорусского фронта».

Отвечая Б.С. Марьенко, Богомолов писал в марте 1979 года: «Прежде всего о польских подпольных организациях. Вы оперируете послевоенной информацией, я же только той, которой располагало советское государство в августе 1944 года. Замечу здесь, что все приводимые в романе документы текстуально идентичны (за исключением элементов привязки) подлинным соответствующим документам — кроме элементов привязки, я в них ничего не менял.

В этих документах, например, Пелчинский значится полковником, а псевдоним Фильдорфа — «Ниль», под этим псевдонимом, как я еще раз убедился уже после получения Вашего письма проверкой по документам госархивов, он упоминается и в документах 1945 года, псевдоним же «Веллер» нигде ни разу не упоминается (я просмотрел все документы об АК в трех архивах по декабрь 1945 года включительно).

Вы пишете мне, что «в августе 1944 года название Гвардия Людова уже не употреблялось», однако во всех советских документах не только 1944 года, но и начала 1945 года, как я убедился на прошлой неделе проверкой в архивах, везде указывается не Армия Людова, а именно Гвардия Людова, и в документах 1944 года отряд «Гром» значится подразделением именно этой организации.

Насчет транскрипции польских слов. Этот вопрос мною будет тщательно изучен.

Что касается Павловского, то это «цельнотянутый» из архивного дела персонаж, я не стал в его биографии что-либо менять, Ваши же сомнения относительно фактов его биографии мне непонятны.

Что касается Свирида, то он выглядит старше своих лет (как большинство горбунов) и при первой встрече кажется Алехину «лет сорока», впоследствии же выясняется, что он моложе. Ничего в том непростительного для Алехина я, Борис Сергеевич, извините, не вижу.

Авиационные вопросы. Обстрел «мессершмиттами» в р-не Орши «Дугласа», летевшего из Москвы в Лиду 17 августа 1944 года, зафиксирован в архивных документах и воспроизведен мною по этим документам. Фактом является и то, что «Дуглас» не сожгли, а только подбили. Вы пишете, что расстояние по прямой от возможного места базирования «мессершмиттов» до Орши и обратно составляло около 1200 км, однако расстояние от Орши, например, до Риги составляет 460 км, а в середине августа 1944 года немецкая авиация располагала полевыми аэродромами, расположенными к Орше и ближе, чем Рига. И насчет «безраздельного господства» советской авиации в августе 1944 года я никак не могу с Вами, Борис Сергеевич, согласиться. Во второй половине 1944 года и в начале 1945 года я был в соединениях 3-го и 2-го Белорусских фронтов, которые крепко и не раз страдали от налетов немецкой авиации.

Относительно самолетов «Як-3». Вы пишете, что этот самолет «пошел в серию еще в 1943 г. и к августу 1944 г. уже не был новинкой». А вот что по этому вопросу сказано в издании, являющемся сегодня справочным для авиационных цензур ВВС МО и МАПа:

«Як-3» проектировался и строился в 1942—43 гг. Госиспытания были закончены быстро, и с мая — июня 1944 г. он уже применялся на фронте» (В. Б. Шавров. «История конструкций самолетов в СССР. 1938–1950 гг. (Материалы к истории самолетостроения)». М.: «Машиностроение», 1978, с. 202).

Что касается самолета «Ла-9», то Ваше замечание совершенно верное. В первом издании романа оказались две цифровые опечатки, на одну из которых Вы указываете. В последующих изданиях (начиная с 1976 года) эта опечатка, как Вы можете убедиться, уже устранена.

«Ла-7» был выпущен в конце 1943 года, в течение января-апреля 1944 года он прошел Госиспытания и сразу же стал выпускаться в массовом количестве как один из основных наших истребителей в последний год войны.

Насчет психиатрии. «Ивашева» взята из архивного следственного дела, и в деталях ее поведения, изъятых у нее документах и обстоятельствах поимки я ничего не менял.

Замечу, что в архивных фондах военных комендатур и отделов милиции на транспорте хранятся всевозможные подлинные документы военного времени, снятые с трупов умерших, убитых, попавших под поезд и т. п. Среди этих документов мне встречались десятки справок и выписок из историй болезни, выданных на руки психическим больным. Так что Ваше, Борис Сергеевич, утверждение («не могло быть») неверно. Что касается психического состояния Ивашевой, то эта глава рукописи в 1973 году была на просмотре в Институте судебной психиатрии им. Сербского, о чем имеется официальное заключение трех специалистов-психиатров во главе с профессором И. В. Стрельчуком.

Должен здесь заметить, что, судя по Вашему письму, Вы, Борис Сергеевич, полагаете, что «писатель пописывает, а читатель почитывает». Сообщаю, что работа над романом была мною завершена в марте 1973 года, а публикация состоялась в конце 1974 года. Шесть экземпляров рукописи в течение 14 месяцев находились на «консультативном», «экспертном» и других чтениях и изучениях, в которых приняло участие более 30 специалистов, причем издателями было получено 19 (девятнадцать) только официальных экспертных заключений и отзывов.

Так, например, по «авиационным вопросам» имеются заключения авиационного конструктора А. С. Яковлева и доктора технических наук, бывшего в сороковые годы летчиком-испытателем, Героя Советского Союза М. А. Галлая. И, как это ни парадоксально, то, что написано в романе о «Як-3», у его конструктора не вызвало никаких возражений, а у Вас, Борис Сергеевич, — вызвало.

Не вызвало возражений у специалистов и описание фронтовых операций того периода, по этому вопросу имеются официальные отзывы четырех учреждений и управлений Министерства обороны, в том числе бывшего Военно-научного управления Генштаба и Института военной истории МО. По вопросам, связанным с действиями 1-го Прибалтийского фронта, имеются письменные отзывы и бывшего командующего этим фронтом маршала И. X. Баграмяна, и бывшего нач. штаба этого фронта генерала армии В. В. Курасова, читавших рукопись романа в июне-августе 1973 года. Единственно, что вызвало у них возражение и что они назвали «вымыслом», это факт ареста в августе 1944 года немецкого агента, шифровальщика штаба фронта, однако это не вымысел, а факт, зафиксированный в трех томах следственного дела.

Вы пишете, что «решение о перенесении главного удара из района севернее Даугавы на мемельское направление было принято Ставкой ВГК только 24 сентября, а не в середине августа», однако предварительное решение о возможности и целесообразности такого переноса было оговорено и зафиксировано в рабочих документах Ставки 30 июля 1944 года — я сам держал в руках этот документ с росписями — визами генералов А. И. Антонова и А. Г. Карпоносова от 30.07.44 г. и Маршала А. М. Василевского от 2.08.44 г.

Решение о передаче 5-й гвардейской танковой армии 1-му Прибалтийскому фронту действительно было принято «в первых числах августа» (3 августа). Однако остатки соединений этой танковой армии (по словам И. X. Баграмяна и В. В. Курасова, «всего три десятка исправных танков») прибыли в район Шяуляя только спустя две недели, а эшелоны с танками стали прибывать 20 августа.

Вы пишете, что «не соответствует исторической правде утверждение о том, что командованию фронта было рекомендовано при попытке деблокирования группы армий «Север» оттянуть войска на линию Елгава — Добеле». И в данном вопросе я руководствовался только подлинными документами того времени: от рабочих документов Ставки ВГК до шифровок командиру 8-й ГМБр полковнику Кремеру. Во всех случаях, Борис Сергеевич, я руководствовался фактами, зафиксированными в подлинниках исторических, ныне архивных документов.

То же самое должен Вам ответить и насчет Вашего замечания о разграничительных линиях. Я описываю то, что было, то, что зафиксировано в подлинных документах Ставки ВГК, НКО, НКВД и НКГБ 1944 года, а не то, что по теоретическим рассуждениям должно было бы быть».

И на этот раз Владимир Осипович признал ошибки в мелочах, зато, часто вопреки здравому смыслу, отрицал обоснованность более крупных недочетов. Абсолютно прав Богомолов насчет самолета Як-3. Его первый испытательный полет состоялся 8 марта 1944 года, а впервые самолет появился на фронте в конце лета 1944 года, т. е. в период действия в романе был самой свежей авиационной новинкой. Но вот совершенно справедливые замечания насчет ошибок в псевдонимах и званиях командиров Армии Крайовой и времени переименования Гвардии Лю-довой в Армию Людову Богомолов отвергает со стандартной мотивировкой — я, дескать, сам видел это в архивных документах. Трудно поверить, в частности, что в «Смерте» и других советских органах не знали о переименовании Гвардии Людовой в Армию Людову, ведь эта прокоммунистическая организация создавалась при ближайшем советском участии. А вот насчет Е.А. Фильдорфа Богомолов был прав. Тот гораздо более известен был под псевдонимом «Ниль». Правда, к августу 1944 года он давно уже был не полковником, а генералом. Даже в марте 1945 года, в советском плену, последний командующий АК генерал Леопольд Окулицкий называл Фильдорфа псевдонимом «Ниль».

Также Марьенко совершенно справедливо указал, что Павловский никак не мог служить в Красной Армии до 1939 года, поскольку проживал на территории, которая в то время входила в состав Польши. Богомолову пришлось бы очень основательно поменять биографию Павловского, а возможно, и изменить некоторые сюжетные ходы (служба в Красной Армии должна была, в частности, объяснить, когда Павловский стал радистом). Поэтому он отговорился тем, что будто бы взял подлинное следственное дело.

Сложнее всего обстоит дело с временем, когда была задумана Мемельская операция, и когда в Прибалтике появилась 5-я гвардейская танковая армия. В своих мемуарах маршал І4.Х. Баграмян отмечал: «В последние дни августа мы получили директиву Ставки на новую операцию, которая в дальнейшем вошла в историю Великой Отечественной войны как Прибалтийская стратегическая наступательная операция, включившая в себя четыре фронтовые и межфронтовые операции: Рижскую, Таллинскую, Моонзундскую и Мемельскую. Из полученной директивы и из бесед с представителем Ставки мы смогли уже тогда представить себе — правда, не в полном объеме — ее гигантский размах… Штаб фронта тщательно сопоставил наши силы, предназначенные для удара, с противодействующими и убедился, что для наступления на Ригу возможностей у нас маловато. Досадно было, что ни 51-я, ни 5-я гвардейская танковая армии, так же как 19-й и 1-й танковые корпуса, не могли принять участие в операции одновременно с войсками 43-й и 4-й ударной армий, из-за того что мощные танковые кулаки врага еще угрожали нам ударом с запада на Елгаву и Шяуляй. Вот почему мы с А. М. Василевским стали думать над тем, как все же привлечь и эти войсковые объединения фронта к Рижской операции, и пришли все-таки к решению, не теряя времени, готовить нанесение удара главными силами 51-й армии, а также танковой армией и двумя танковыми корпусами из района Елгавы и Добеле на Кемери, чтобы снова выйти к Рижскому заливу и перерезать узкий коридор, соединяющий группу армий «Север» с Восточной Пруссией. Нанесение такого удара, безусловно, сыграло бы решающую роль в разгроме рижской группировки немцев. Только начало этого удара мы решили отнести на более позднее время, готовность же к активным действиям наметили на 29 сентября.

А. М. Василевский отстоял это решение перед И. В. Сталиным, и мы приступили к его выполнению».

Сам А.М. Василевский вспоминал: «27 июля 1944 года, то есть в разгар нашего продвижения, были даны следующие указания. Прибалтийские фронты обязывались нанести решающие удары по немецкой группе армий «Север». Армии Ленинградского фронта должны были наступать через северную Эстонию, громя фашистскую опергруппу «Нарва», на Таллин, Тарту и Пярну; армии 3-го Прибалтийского фронта — через южную Эстонию и северную Латвию на Валгу и Валмиеру; армии 2-го Прибалтийского., фронта — через Видземскую возвышенность на Ригу с востока; армии 1-го Прибалтийского фронта — от Шяуляя на Ригу с юга и левым крылом на Мемель (Клайпеду)….

Наиболее сложное положение создалось в том месте, где наши механизированные соединения прорвались к Рижскому заливу. Группа армий «Север» утратила сухопутные коммуникации, связывавшие ее с Германией. Северо-восточнее района прорыва оказались немецкие опергруппа «Нарва», 18-я и частично 16-я армии; западнее — другая часть 16-й армии, южнее — 3-я танковая и прочие армии группы «Центр». Между этими двумя группами армий находились теперь войска 1-го Прибалтийского фронта.

Гитлеровское командование начало лихорадочно подтягивать соединения к левому фасу войск 1-го Прибалтийского фронта, причем особенно к Тукумсу, Добеле и Шяуляю. 2 августа вечером я доложил Верховному Главнокомандующему, что для дальнейшего выполнения поставленных задач 1-й Прибалтийский фронт нуждается в дополнительном и срочном усилении, и вновь напомнил о 5-й гвардейской танковой армии. Кроме того, я просил перебросить сюда хотя бы один корпус из 4-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта, компенсировав последнюю двумя стрелковыми корпусами из резерва Ставки. И. В. Сталин обещал выполнить эти просьбы, и на следующий день А. И. Антонов сообщил, что соответствующее решение принято. При этом танковую армию предусматривалось вывести к Расейняй и ударом на северо-запад, к Кельме, разбить немецкую группировку, сосредоточенную западнее Шяуляя…

16 августа противник нанес по нашим войскам удар 6 танковыми, 1 моторизованной дивизиями и 2 танковыми бригадами из Курляндии и из Жмуди. Последний удар, под Шяуляем, мы отразили, под Тукумсом врагу удалось оттеснить войска 1-го Прибалтийского фронта от Рижского залива и восстановить сухопутную связь с группой армий «Север». Там образовался шедший через Ригу вражеский коридор шириною до 50 км. Возник почти 1000-километровый оборонительный рубеж фашистов, протянувшийся от Нарвского залива к Чудскому озеру, от Тарту к озеру Выртс-ярве, оттуда на юг до реки Гауя, по ее верхнему течению через Видземскую возвышенность мимо Пляви-няса к реке Мемеле, далее следовал изгиб на северо-запад к Митаве и Добеле, откуда линия фронта спускалась на юг через Жмудь к восточно-прусской границе. Вот максимум того, чего добился здесь противник во второй половине августа».

Получается, что маршал был прав. 5-я гвардейская танковая армия начала перебрасываться на 1-й Прибалтийский фронт еще в начале августа, а к 17 августа уже закончила сосредоточение, чтобы принять участие в отражении немецкого контрудара у Елгавы и Шяуляя. И войска Баграмяна вынуждены были отступить не по рекомендации Ставки, а под натиском немецких танковых дивизий.

В книге «Дорогами победы», посвященной боевому пути 5-й гвардейской танковой армии и вышедшей в 1969 году, так говорится о событиях августа 44-го: «В ночь на 10-е командующий 3-м Белорусским фронтом приказал танковой армии совместно с войсками 39-й армии закрепиться на рубеже Расейняй, Калнуяй, выделив для обороны указанного рубежа 2 танковые бригады. Главные силы армии выводились в район Шарняй, Гиркальнис, Шилвай — 5–7 км юго-восточнее Расейняя. В этом районе соединениям и частям было приказано отремонтировать боевую технику, пополниться боеприпасами и горючим и быть в готовности к нанесению контрударов на Расейняй и Калнуяй.

Расейняй обороняла 158-я стрелковая дивизия совместно с 25-й танковой бригадой. Севернее Расейняя перешла к обороне 2-я гвардейская армия 1-го Прибалтийского фронта, а южнее — остальные силы 39-й армии. Калнуяй удерживала 18-я гвардейская танковая бригада.

Утром 14 августа противник силами 7-й танковой, 252-й и 212-й пехотных дивизий нанес удар в стык 2-й гвардейской и 39-й армий. До 2 полков пехоты противника, 40 танков и 15 самоходных орудий, поддержанные огнем артиллерии, обошли Расейняй с севера и юго-запада. 25-я танковая бригада оказалась в полуокружении.

В первой половине дня она отбила 3 вражеские атаки. И только после того как потеряла всю материальную часть, оставила город. В тяжелом положении оказалась и 18-я гвардейская танковая бригада. Противник, имея значительное преимущество в танках, вынудил ее оставить Калнуяй.

В ночь на 15 августа 5-я гвардейская танковая во взаимодействии со стрелковыми соединениями 39-й армии нанесла контрудар на Расейняй и Калнуяй. В течение 15 и 16 августа шли непрерывные бои. Армии удалось потеснить вражескую группировку и выйти к окраинам Расейняя и Калнуяя, однако взять эти города она не смогла.

К этому времени в полосе 2-й гвардейской армии сложилась очень тяжелая обстановка. Сосредоточив здесь до 200 танков и штурмовых орудий, противник снова перешел в наступление в восточном и северо-восточном направлениях, нанося главный удар на Шяуляй.

В этих условиях 17 августа Ставка Верховного Главнокомандования передала 5-ю гвардейскую танковую армию 1-му Прибалтийскому фронту. В ночь на 18 августа началась перегруппировка в район Шяуляя».

Богомолов был прав, что впервые мысль об ударе на Мемель зародилась в Ставке в конце июля, но документ, который он якобы держал в руках с визами Баграмяна и Василевского, писатель придумал. На самом деле документ появился несколькими днями раньше. Вот что пишет С.М. Штеменко в своих мемуарах «Генеральный штаб в годы войны», впервые изданных в 1968 году: «Шяуляй удалось взять лишь 27 июля. Получив данные об этом, Ставка Верховного Главнокомандования приказала 1-му Прибалтийскому фронту немедленно повернуть главные силы на Ригу, поскольку именно туда отходили войска противника. Первоначально эти указания были отданы по телефону, а уже на следующий день оформлены в виде письменной директивы. Она гласила:

«Основная задача войск фронта — отрезать группировку противника, действующего в Прибалтике, от ее коммуникаций в сторону Восточной Пруссии, для чего Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:

После овладения районом Шяуляй главный удар развивать в общем направлении на Ригу, частью сил левого крыла фронта наступать на Мемель с целью перерезать Приморскую железную дорогу, связывающую Прибалтику с Восточной Пруссией».

Однако реализовать этот замысел удалось только в начале октября. И в любом случае перемещения советских войск в августе 1944 года не могли иметь никакого отношения к будущей Мемельской операции, в ходе которой группа армий была окончательно отрезана от Германии. Это произошло 10 октября 1944 года. Вот как излагает ход событий С.М. Штеменко: «Решающая операция по разгрому противника в Прибалтике началась 14 сентября одновременно на всех трех Прибалтийских фронтах, а 17 сентября — и на Ленинградском фронте. Однако на главном, рижском направлении успех развивался медленно. Раздробить неприятельскую группировку и на этот раз не удалось. Она отошла с боями на заранее подготовленный рубеж в 60–80 километрах от Риги. Наши войска, сосредоточенные на подступах к столице Латвии, буквально прогрызали оборону противника, методично, метр за метром выталкивая его.

Такое течение операции не сулило быстрой победы и было связано с большими для нас потерями. На левом крыле 1-го Прибалтийского фронта противник предпринимал даже контрудары. 16 сентября с рубежа Кельмы, Телыпай там перешла в наступление его 3-я танковая армия и имела временный успех в районе Добеле. Через два дня последовал второй довольно мощный удар по нашим войскам, на этот раз со стороны Риги. Он был парирован. Немцы пробовали повторить его, но тоже неудачно.

Все свидетельствовало о том, что враг стремится во что бы то ни стало сохранить связь группы армий «Север» с Восточной Пруссией, чтобы при необходимости вывести туда по сухопутью свои войска из Прибалтики. Признаки подготовки такого маневра наша разведка уже обнаружила.

Утешаться этим мы, конечно, не могли. Оценивая положение дел в целом, Ставка признала, что операция под Ригой развивается неудовлетворительно, и решила с целью коренного изменения обстановки переместить главные усилия на левый фланг 1-го Прибалтийского фронта в район Шяуляя. Там намечалось создать сильную ударную группировку и повести наступление на Мемель. При этом не должна была ослабевать активность двух других Прибалтийских фронтов на рижском направлении и Ленинградского фронта в Эстонии.

К Мемельской операции И. В. Сталин проявил повышенное внимание. Он лично вел переговоры с А. М. Василевским по всем вопросам, связанным с нею: определял состав потребных сил, порядок перегруппировок, заботился о скрытности маневра. Существовали сомнения в отношении ее внезапности. Однако, взвесив все данные, какими располагал Генеральный штаб. Ставка сочла момент вполне благоприятным. В район Шяуляя и к северу от него стали сосредоточиваться четыре общевойсковые армии (4-я ударная, 43, 51, 6-я гвардейская), одна танковая (5-я гвардейская), а также отдельный танковый и отдельный механизированный корпуса. Максимальное расстояние, на которое перегруппировывались войска, не превышало 240 километров. Скрытность перегруппировки обеспечивалась большим количеством маршрутов (более 25) для движения войск и нашим господством в воздухе.

К югу от Риги на место снявшихся оттуда войск 1-го Прибалтийского фронта перемещались армии 2-го Прибалтийского.

Мемельская операция имела своей целью прорвать оборону противника к западу и юго-западу от Шяуляя, разгромить его 3-ю танковую армию и, выйдя к Балтийскому морю на участке Паланга, Мемель, устье реки Неман, тем самым отрезать немецко-фашистским войскам пути отступления из Прибалтики в Восточную Пруссию. Директивой Ставки от 24 сентября эта задача возлагалась всецело на 1-й Прибалтийский фронт. В последующие дни 14. В. Сталин лично ориентировал А. М. Василевского и 14. X. Баграмяна, что уничтожение неприятельских войск, отрезанных между Восточной Пруссией и Ригой, будет проводиться силами двух взаимодействующих фронтов — 1-го и 2-го Прибалтийских. К операции привлекалась также 39-я армия 3-го Белорусского фронта. Наступая вдоль Немана, она должна была содействовать 1-му Прибалтийскому фронту.

Перегруппировки и развертывание наших войск противник обнаружил с большим опозданием. Помешать осуществлению замысла Ставки он уже не мог. Мемельская операция началась в назначенный срок — 5 октября — и развивалась успешно. На второй день наступления в прорыв была введена 5-я гвардейская танковая армия. Она сразу устремилась к Паланге и Мемелю.

Противник понял, чем грозит ему этот удар. С утра 6 октября он начал отход из-под Риги через Курляндию в Восточную Пруссию. 3-й и 2-й Прибалтийские фронты перешли в преследование. Однако из-за сильного сопротивления вражеских арьергардов, трудной местности и недостатка боеприпасов темп преследования и на этот раз был очень невысоким.

На шестой день операции 5-я гвардейская танковая армия под командованием генерала В. Т. Вольского вырвалась наконец к морю. В это же время 6-я гвардейская и 4-я ударная армии встали на пути крупных сил группы армий «Север», достигших рубежа Салдус, Приекуле, и в результате тяжелых боев остановили их. Тем самым они прочно обеспечили с севера действия остальных армий 1-го Прибалтийского фронта, которые к 12 октября обложили Мемель и вышли на границу с Восточной Пруссией. Успешно продвигалась на запад и 39-я армия генерала 14. 14. Людникова.

Противник, не сумевший одолеть 6-ю гвардейскую и 4-ю ударную армии, в конце концов вынужден был оставить неудачные свои попытки прорваться в Восточную Пруссию. Наши удары заставили его перейти к обороне в Курляндии на заранее подготовленных рубежах. Так образовался пресловутый курляндский загон».

Здесь, как и в романе Богомолова, Сталин проявляет повышенный интерес к Мемельской операции, требует соблюдения повышенных мер секретности. Только все это происходило не во второй половине августа, как в романе, а ровно на месяц позже, во второй половине сентября. Богомолов, повторяю, сознательно сместил время действия романа на один месяц. И это сделано было, я думаю, не только из-за желания создать параллель с романом Солженицына (август и Восточная Пруссия), но еще и затем, чтобы ввести фигуру Сталина. Для времени и места действия романа повышенное внимание Верховного Главнокомандующего к вопросам секретности Мемельской операции, проводившейся лишь частью сил 1-го Прибалтийского фронта, а не силами двух фронтов, как у Богомолова, создавала почти идеальные условия для введения этого образа в ткань романа. А август писатель мог оставить еще и потому, что погода тогда еще теплая, а лес и остальная природа в тех краях красивые и чистые. Дождь и распутица конца сентября создали бы совсем другую атмосферу восприятия романа, и читать его было бы куда менее приятно. Если бы Алехин и его товарищи ползали не по сухим и чистеньким опушкам, а по непролазной сентябрьской грязи, то, наверное, они были бы менее симпатичны читателям, пусть даже только на уровне подсознания.

В результате Мемельской операции сухопутная связь группы армий «Север» с Германией прервалась. Гитлер не воспользовался существовавшей в конце августа и в первой половине сентября возможностью отвести войска из Прибалтики в Восточную Пруссию, используя сухопутные коммуникации через 30-километровый коридор у Тукумса. Впрочем, насколько реальна была такая операция — большой вопрос. Фронт группы армий «Север» был растянут от Нарвы до Тукумса. Благополучно осуществить быстрый отвод войск к германской границе было чрезвычайно трудно. Войска бы тотчас подверглись атакам превосходящих сил трех советских Прибалтийских и Ленинградского фронта, и группе армий грозило бы расчленение. Поэтому назначенный в конце июля новый командующий группой армий «Север» Фердинанд Шернер, как и его предшественник Ганс Фриснер, предлагал отвести группу армий в Курляндию, что было сделать все-таки легче, чем достичь Восточной Пруссии, так как рядом с Курляндией находилась самая мощная — рижская группировка немецких войск. Но Гитлер с этим не согласился. В дальнейшем Шернер все-таки успел отвести войска в Курляндию, проскочив в «бутылочное горло» под Ригой, и Гитлер одобрил это решение, когда стало ясно, что в Восточную Пруссию уже не пробиться.

В «Очерке о боевом пути 2-й гвардейской армии», вышедшем в 1971 году, отмечалось, что к исходу 18 августа «По решению командования фронта оборона Шяуляя усиливалась также соединениями 5-й гвардейской танковой армии, которые к этому времени уже вышли в район восточнее города». Так что 17 августа никакой переброски 5-й гвардейской танковой армии фиксировать вражеские агенты не могли просто потому, что она еще не началась. Да и армия была основательно потрепана в предыдущих боях, и особо мощной силы для наступления не представляла. Таким образом, не остается сомнения, что 5-я гвардейская танковая армия использовалась тогда для обороны Шяуляя, а отнюдь не готовилась для наступления на Мемель. Шяуляй отстоять удалось, но противник смог прорваться через позиции 51-й армии, выйти к морю и восстановить сухопутную связь групп армии «Север» и «Центр».

В книге о боевом пути 5-й гвардейской танковой армии отмечается: «В последних числах сентября 1944 г. 5-я гвардейская танковая армия сосредоточилась в районе Добеле (70 км севернее Шяуляя) в готовности к наступлению на рижском направлении. К этому времени в ее состав входили 2 танковых корпуса (29-й и 3-й гвардейский) и 47-я отдельная механизированная бригада. Армия имела 440 танков и самоходно-артиллерийских установок и 630 орудий и минометов.

Однако на рижском направлении армии наступать не пришлось. Изменения в обстановке, и, прежде всего, сосредоточение на подступах к Риге основных сил группы армий «Север», потребовали переноса направления главного удара наших войск на клайпедское направление. Основные силы 1-го Прибалтийского фронта немедленно начали перегруппировку в район Шяуляя. Отсюда им предстояло внезапным ударом в общем направлении на Клайпеду прорвать оборону противника, выйти к морю и отрезать пути отхода прибалтийской группировке противника в Восточную Пруссию».

Таким образом, не остается сомнений, что окончательно решение о наступлении на Мемель (Клайпеду) было принято только в конце сентября, и тогда же началась соответствующая перегруппировка войск. Фактически события в «Моменте истины» были сдвинуты на месяц назад. Богомолову, судя по всему, надо было как-то связать действие романа с предстоящим вторжением Красной Армии в Восточную Пруссию, вероятно, для того, чтобы у читателей возникли параллели с романом Александра Солженицына «Август Четырнадцатого», где речь шла о неудачном вторжении русских войск в Восточную Пруссию в начале Первой мировой войны. Хотя сам Владимир Осипович в «Истории публикации» такую связь категорически отрицал. Вот как он описывает свою беседу с консультантом ЦК КПСС И.С. Черноуцаном: «Об автографах на полях и правке стиля Игорь Сергеевич со смехом сказал: «Дубье!», а по поводу замечаний категорично: «Вы не должны принимать необязательные поправки, которые могут ослабить произведение. Здесь мы вас поддержим». Посоветовал при публикации взять второе название романа, вместо «Возьми их всех!..» («детективщи-на, несерьезно») — «В августе сорок четвертого…», хотя и оно ему тоже не нравилось, из-за того, что как бы перекликалось с солженицынским «Август четырнадцатого». Я предложил третье — «Момент истины», но И. С. Чер-ноуцан глубокомысленно заметил: «Повремени. Они из-за одного названия встанут на дыбы, замотают, придется тебе писать еще 50 страниц обоснования и что ты под этим подразумеваешь. Восстановишь потом. Сейчас перед тобой более важные задачи». И заключил разговор: «Ну что я тебе скажу? Я в курсе дела, я знаю, кто у тебя в оппонентах, во главе этих двух ведомств — члены Политбюро. Кто с ними будет царапаться? Петр Нилыч? У него и так всю дорогу полные штаны. Кто будет за тебя здесь? Нет, царапайся сам!»

Стоит обратить внимание на то, что отдел культуры ЦК КПСС роман Богомолова поддержал, что помогло писателю в конце концов одолеть сопротивление цензоров Министерства обороны. Что же касается названия, то Черноуцан мог предложить название именно для того, чтобы оно делало роман позитивной альтернативой солженицынскому роману. Но не исключено, что название придумал и сам Богомолов, именно в пику Солженицыну, чтобы показать, как хорошо сражались тридцать лет спустя бойцы и командиры Красной армии в тех местах, где когда-то бездарно погибла армия Самсонова. Игорь Сергеевич Черноуцан умер еще в 1990 году, задолго до того, как Богомолов стал писать «Историю публикации».

Что же касается вполне справедливых замечаний Марьенко о том, что у мнимой Ивашевой никак не могло быть на руках выписки из истории болезни о ее психическом заболевании, то здесь Богомолов использовал привычный прием: «Насчет психиатрии. «Ивашева» взята из архивного следственного дела, и в деталях ее поведения, изъятых у нее документах и обстоятельствах поимки я ничего не менял. Замечу, что в архивных фондах военных комендатур и отделов милиции на транспорте хранятся всевозможные подлинные документы военного времени, снятые с трупов умерших, убитых, попавших под поезд и т. п. Среди этих документов мне встречались десятки справок и выписок из историй болезни, выданных на руки психическим больным. Так что Ваше, Борис Сергеевич, утверждение («не могло быть») неверно. Что касается психического состояния Ивашевой, то эта глава рукописи в 1973 году была на просмотре в Институте судебной психиатрии им. Сербского, о чем имеется официальное заключение трех специалистов-психиатров во главе с профессором И. В. Стрельчуком».

Тут и ссылки на архивы «Смерша», в которых Богомолов, судя по всему, никогда не бывал, и на заключение экспертизы, которой никогда не было. Владимир Осипович замечательно блефовал. Кто поверит, что в военных архивах выписки из истории болезней психически больных встречаются едва ли не так же часто, как продовольственные аттестаты! Но, как кажется, о советской психиатрии он знал не понаслышке. Вполне возможно, что именно в одной из психиатрических лечебниц Войтинский провел 1944–1946 годы. Почему именно этот период? Сейчас увидим.

Есть единственная фотография Владимира Богомолова в солдатской гимнастерке с погонами. Погоны в Красной Армии были введены Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 января 1943 года, но реально появились в войсках не ранее февраля — марта. Скорее всего, этот снимок сделан летом 1943 года, вскоре после призыва Войтинского и получения им военной формы.

Согласно сводной базе данных безвозвратных потерь Министерства обороны, Владимир Иосифович Богомолов, рядовой (в графах «Должность и специальность» и «Партийность» — прочерки, 1924 года рождения, уроженец г. Москвы, призванный 15 июня 1943 года Акташ-ским райвоенкоматом Татарской АССР, пропал без вести в феврале 1944 года (первоначально в документе стояла дата 31.12. 43 г., но она зачеркнута). В графе «Ближайшие родственники» указана мать, Надежда Павловна Богомолец, проживающая по адресу: улица Фрунзе, дом 13, квартира 9. Документ, где содержатся все эти данные, называется «Именной список безвозвратных потерь личного состава» от 30 декабря 1946 года, вместо названия полка проставлено «Приемная», из чего следует, что это список тех военнослужащих, чья судьба выяснялась по запросам родственников (http://www.obd-memorial.ru/Memorial/Memorial.html). Следовательно, к концу 1946 года судьба Владимира Иосифовича его матери, скорее всего, еще не была известна.

Сам Богомолов, как мы увидим дальше, проявлял повышенный интерес к Костроме. Может быть, именно там ему довелось провести последние годы войны?

С новым знанием биографии писателя еще раз видишь, что «Момент истины» — это все-таки красивая сказка на военную тему. Критик Игорь Дедков, сам житель Костромы, записал в дневнике 13 апреля 1980 года: «Прочитали с Томой книжку Н. Решетовской (имеются в виду мемуары второй жены Солженицына «Солженицын. Обгоняя время». — Б.С.). Там упоминается Кострома, где А.И. учился на артиллерийских курсах в 1942 году. Кстати, где-то в эту же пору или годом позже в Костроме побывал Богомолов, приезжавший в Песочную набирать разведчиков. Вероятно, он кого-то сопровождал из офицеров, потому что сам тогда был крайне молод». В действительности Войтинский мог попасть в Кострому не ранее середин 1943 года, так как до середины июня 1943 года вместе с матерью находился в эвакуации на территории Татарской АССР. Скорее всего, это произошло уже после февраля 1944 года. Но, конечно, офицером он тогда никак не мог быть, так как до февраля 1944 года оставался рядовым. Интерес Богомолова к Костроме подтверждается в ряде дневниковых записей Дедкова. Так, 11 ноября 1983 года он отметил: «За несколько дней до праздников отправил В.О. (Богомолову. — Б. С.) бандероль с путеводителем, старыми костромскими открытками и со справками (составил Виктор — сын И.А. Дедкова. — Б.С.) по госпитальным костромским зданиям». Богомолов, очевидно, искал какое-то конкретное здание, в котором он, вероятно, был в годы войны. В примечании к дневнику Дедкова утверждается, что «В.О. Богомолов в конце войны лежал в одном из костромских военных госпиталей».

Тут стоит подчеркнуть, что принципиальное отличие романа Богомолова и мемуаров Рабичева заключается не только в жанре. Разумеется, художественное произведение никогда не может быть равно воспоминаниям с точки зрения фактической точности. Но, что еще важнее в данном случае, Рабичев показывает войну действительно без прикрас, без какой-либо романтики или героики. Когда он вспоминает, например, свое пребывание в военном училище, то не скрывает ни муштры, ни чисто бытовых трудностей, ни постоянного чувства голода, ни многих совсем уж неприглядных неудобных для чтения деталей, вроде того, как курсанты помочились в сапоги старшине, доставшего их бессмысленной муштрой. А чего стоит описание переправы вброд через Березину под Борисовом! Здесь только грязь, пот, слезы, кровь, страдание, неимоверная тяжесть ратного труда, причем отнюдь не на поле боя: «…За холмом спуск, пологий берег реки, но что за картина? Верещагин — «Шипка» или другая — с черепами?

Но здесь что-то другое — никем никогда не виданное и ни в какие рамки разума не укладывающееся.

Тысячи голых черных мужчин и женщин вперемежку с черными сопротивляющимися лошадьми, с черными минометами, автоматами, пушками, повозками, от берега к берегу несущие на руках телеги с грузами, плывущее в воздухе обмундирование. Черные потому, что черная грязь, водоросли, глина и тина превратили воду в жижу, подобную сметане. Крики, свист, ржание и голые, похожие на зверей, орангутангов, ругающиеся, скользящие, что-то теряющие, ныряющие, а наверху, на противоположном берегу, катающиеся по траве, не на грязь же одевать свои кальсоны, юбки и гимнастерки.

И еще, было у меня впечатление, что это черти в адском котле или вакханалия, или, как черви в банке, впрочем, кто черти, кто грешники, а кто праведники, разобраться было нельзя.

А фыркающие лошади напоминали мне драконов.

Помню, как сбросили мы с себя всю одежду, как распрягали лошадей и переводили их одну за другой на противоположный берег, как, голые, на руках переносили разгруженные телеги, радиостанции, катушки кабеля, автоматы, ящики с гранатами и патронами, телефонные аппараты; ноги скользили; задыхаясь, оступались, захлебывались попадающей в рот, нос и уши черной грязью и никак не могли откашляться.

Туда — обратно, туда — обратно.

Как и где отмывал я с себя грязь, не помню».

Что ж, картина действительно инфернальная. Для романа Богомолова она была бы совершенно излишней, так как подобные эпизоды вызывают у читателей отвращение к тексту.

Придумана целиком, конечно, четверка мушкетеров-смершевцев. Может быть, в младшем из них, лейтенанте Блинове, отразились какие-то черты Леонида Рабичева, а приводимые в романе блиновские письма — это, возможно, измененные цитаты из переданных Богомолову раби-чевских военных писем. В целом же богомоловские смер-шевцы соотносятся с настоящими бойцами контрразведки примерно так же, как герои Александра Дюма с настоящими королевскими мушкетерами XVII века. Мой добрый знакомый, редактор и искусствовед, Юрий Максимилианович Овсянников, прошедший всю войну от звонка до звонка младшим офицером, ныне, к несчастью, уже покойный, вспоминал, что те смершевцы, с которыми довелось встречаться, не то что по-македонски, а просто толком стрелять не умели. Мало соответствует действительности финальный эпизод встречи «великолепной четверки» капитана Алехина с группой «Неман». Подумайте, какая наиболее естественная реакция у нормальных немецких шпионов, когда в глухом лесу они встречают патруль городской комендатуры? Правильно, сблизившись на дистанцию пистолетного выстрела, шмалять по патрульным из всех стволов, чтобы положить их на землю, а затем попытаться скрыться в чаще, пока к месту боя не подоспеют другие контрразведчики. Уж такой опытный агент как Мищенко никак не мог бы поверить в то, что комендантский патруль просто так вышел в лес погулять (слишком уж неестественная картина!), и наверняка заподозрил бы засаду. Но Богомолову нужно было непременно свести героев в последнем драматическом психологическом поединке, когда капитан Алехин за считанные минуты просчитывает противника, и он выбрал такой, несколько искусственный вариант финала, чтобы продемонстрировать торжество своей любимой «массированной компетентности».

Бросается в глаза и то, что в «Моменте истины» почти нет отрицательных героев. К ним могут быть отнесены только агенты из группы «Неман», да два не называемых по имени наркома — внутренних дел и госбезопасности. Имена их не позволяла назвать цензура, так как оба они, Берия и Меркулов, были расстреляны как враги народа и так и не реабилитированы. Они изображены как цепные псы, готовые довести до абсурда любое даже здравое указание Кобы. Начальник «Смерша» Абакумов также не назван в романе по имени, поскольку его постигла та же злая участь, что и Берию с Меркуловым. Но он, в отличие от них, изображен с несомненной авторской симпатией, как человек компетентный, знающий, в общем-то не злой, горой стоящий за своих подчиненных. Да и сам Сталин изображен как человек безусловно компетентный, знающий, вполне справляющийся с ролью Верховного Главнокомандующего, как некий позитивный антипод Сталину-злодею в солженицынском «В круге первом». Главное же, что внутри Красной Армии, среди своих, отрицательных героев практически нет. Даже помощник коменданта Аникушин, гибнущий из-за собственной глупости и недоверия к героям-смершевцам, вызывает лишь жалость, а ненависть. Поразительно, но в этом образе Богомолов словно расправился с собой прежним — образованным и одаренным мальчиком из интеллигентной московской семьи. Если сравнить, например, с произведениями Василя Быкова, где подонков в красноармейских погонах всегда хватает, сразу почувствуешь разницу. Потому и был столь популярен роман Богомолова в советское время и столь активно переиздавался, что он не только нравился широкой читательской массе, но и вполне устраивал начальство.

Естественно, у Богомолова и речи не могло быть о преступлениях, совершаемых Красной Армией на освобождаемых территориях, а потом и в Германии (об этом, кстати, писал Быков в своих последних произведениях). И он не мог написать так, как написал его друг Леонид Ра-бичев о вступлении советских войск в Восточную Пруссию. Эти страшные строчки как бы продолжают «В августе 44-го»: «На повозках и машинах, пешком старики, женщины, дети, большие патриархальные семьи медленно по всем дорогам и магистралям страны уходили на запад.

Наши танкисты, пехотинцы, артиллеристы, связисты нагнали их, чтобы освободить путь, посбрасывали в кюветы на обочинах шоссе их повозки с мебелью, саквояжами, чемоданами, лошадьми, оттеснили в сторону стариков и детей и, позабыв о долге и чести и об отступающих без боя немецких подразделениях, тысячами набросились на женщин и девочек.

Женщины, матери и их дочери, лежат справа и слева вдоль шоссе, и перед каждой стоит гогочущая армада мужиков со спущенными штанами.

Обливающихся кровью и теряющих сознание оттаскивают в сторону, бросающихся на помощь им детей расстреливают. Гогот, рычание, смех, крики и стоны. А их командиры, их майоры и полковники стоят на шоссе, кто посмеивается, а кто и дирижирует — нет, скорее, регулирует. Это чтобы все их солдаты без исключения поучаствовали. Нет, не круговая порука, и вовсе не месть проклятым оккупантам — этот адский смертельный групповой секс.

Вседозволенность, безнаказанность, обезличенность и жестокая логика обезумевшей толпы. Потрясенный, я сидел в кабине полуторки, шофер мой Демидов стоял в очереди, а мне мерещился Карфаген Флобера, и я понимал, что война далеко не все спишет. А полковник, тот, что только что дирижировал, не выдерживает и сам занимает очередь, а майор отстреливает свидетелей, бьющихся в истерике детей и стариков.

— Кончай! По машинам!

А сзади уже следующее подразделение. И опять остановка, и я не могу удержать своих связистов, которые тоже уже становятся в новые очереди, а телефонисточки мои давятся от хохота, а у меня тошнота подступает к горлу. До горизонта между гор тряпья, перевернутых повозок трупы женщин, стариков, детей» («Война все спишет» //Знамя, 2005, № 2).

Очень уж тут Красная Армия напоминает орды Чингисхана и Тамерлана. От благостного и приятного военного быта, что ласкает глаз читателей богомоловского романа, здесь не остается и следа.

Богомолов говорил журналистам и друзьям, что два капсулированных осколка в основании черепа остались до конца жизни. Как такое может быть, как человек может остаться в живых после такой раны — совершеннейшая загадка. Также писатель не раз повторял, будто в тюрьме его сильно били по голове, и поэтому он получил инвалидность. Но и с тюрьмой сплошные нестыковки. Если бы Богомолова, как он утверждал, арестовали в Берлине, когда он заступился за офицера, на которого хотели повесить провал одной разведоперации, и обвинили в шпионаже, то его никак не могли бы отправить в Львовскую тюрьму, да еще посадить в одну камеру с бывшими полицаями и бандеровацами, как, опять-таки, утверждал Владимир Осипович. Как офицеру разведки, носителю высших секретов (Богомолов говорил, что у него была высшая, «нулевая» категория секретности), был бы ему путь прямиком на Лубянку, в одиночную камеру. Правда, Богомолов утверждал, что из-за скверного характера девять месяцев из тринадцати провел в карцерах-одиночках. И уж явной фантастикой выглядит рассказ Богомолова о том, как выйдя из тюрьмы после тринадцатимесячного заключения и оставшись без средств к существованию, он отбил телеграмму Сталину, которая дошла до генералиссимуса, после чего недавний тюремный сиделец получил все причитающееся ему за тринадцать месяцев денежное содержание. Посчитай, читатель, какова настоящая вероятность того, что подобная телеграмма попала бы на стол к Сталину? Слишком уж напоминает рождественскую сказку о добром дедушке Сталине. А Богомолов этой историей иллюстрировал тезис о том, что при Сталине все-таки был порядок, что командная система, пусть жестокая, бесчеловечная, но все-таки работала и давала результат.

Кстати, Богомолов выдвигал и другую версию своей инвалидности. Писатель Борис Васильев, явно с его слов, вспоминал: «После тяжелейшего ранения (из-за которого, кстати, его сразу списали) голова у него часто болела. А после выпивки так и вовсе давили спазмы…» (Московский комсомолец, 2004, 9 января). Подобным образом писатель маскировал истинную причину своей инвалидности: психическое заболевание, которое не позволило ему на самом деле участвовать в Великой Отечественной войне.

По свидетельству Леонида Рабичева, «военной пенсии у Богомолова не было, была простая пенсия по инвалидности». А Богомолову, как я полагаю, надо было во что бы то ни стало скрыть подлинную причину своей инвалидности. Известно, как на Руси издавна относились к тем, на ком лежало клеймо психической болезни. А после войны молодой человек, в 1942 году достигший призывного возраста, но не воевавший, вызывал у окружающих подозрения, что он успешно окопался в тылу. В военную же прозу с нефронтовой биографией в те годы лучше было не соваться. Кто бы стал тогда печатать откровения о фронте какого-то не нюхавшего пороха штафирки рядом с произведениями Казакевича (кстати сказать, прототипа подполковника Полякова в «Моменте истины»), Некрасова, Быкова, Бондарева? Реализоваться писатель и сохраниться как человек, не поддавшись злому недугу, Владимир Осипович, как он думал, мог, только кардинально изменив свою биографию. И она принесла ему немалые дивиденды.

Рабичев вспоминал, как сразу после разгрома выставки в Манеже, в которой он участвовал, 4 декабря 1962 года, встретился с Владимиром Богомоловым: «Днем на Чистых прудах, возле метро «Кировская» встречаю своего друга, будущего писателя Владимира Богомолова, и он громко, во весь голос осуждает меня, отвернувшегося от народа «доморощенного абстракциониста».

Может быть, это тоже шутка. Он специально выкрикивает все это, прохожие начинают оборачиваться, и я спасаюсь от него бегством».

Причину этой выходки сколько-нибудь рационально нельзя объяснить и сегодня, тем более что Рабичев и Богомолов после этого долгие годы сохраняли вполне дружеские отношения. Приходится опять все списывать на болезнь писателя.

Во время нашей беседы 16 мая 2008 года Рабичев рассказал, как в 1999 году ездил вместе отдыхать в Мисхор с ныне покойным критиком Александром Григорьевичем Коганом, фронтовиком (им, как фронтовикам, дал путевки Союз писателей). Коган написал биографии военных писателей Константина Симонова, Вячеслава Кондратьева и др. Он рассказал Рабичеву, что хотел писать биографию Владимира Богомолова после того, как вышел роман «В августе 44-го». С большим трудом достал телефон Богомолова, позвонил. Тот спросил: «Какая у вас национальность?» Коган ответил: «Я еврей». Богомолов сказал: «Я с евреями дела не имею». И положил трубку. Я заметил, что такой показной антисемитизм был характерен, в частности, для отца Владимира Высоцкого, маскировавший его еврейское происхождение.

Рабичев полагает, что, по крайней мере, до того, как Богомолов написал и опубликовал «Ивана» (а начал он его писать в 1954 году, на даче Рабичева в Быково, под Москвой). (Мистика — через год в Быково родился Владимир Сорокин). До этого времени Володя Войтинский не шифровался, не придумывал свою биографию, был веселым, общительным, не боялся фотографироваться, участвовал во всех их карнавалах). Это потом, когда пришла известность, он выдумал фронтовую биографию, стал дистанцироваться от друзей, которые знали его настоящую биографию. Перестал фотографироваться, стал замкнут. Сам себя наказал, как считает Рабичев. По его мнению, Богомолов не был нравственным человеком, так как это не нравственно — отказываться от друзей ради придуманной биографии.

По выражению корреспондента газеты «Коммерсантъ-Деньги» Михаила Трофименкова, «воевавший писатель Владимир Богомолов в середине 70-х годов своей заботой об истине, воплотившейся в жалобы во все возможные инстанции, не позволил гениальному Витаутасу Жалакявичусу закончить фильм «В августе 44-го»«(Столетняя война кинематографа И Коммерсантъ-Деньги, 2006, № 1). В том-то и дело, что не воевавшего! Позволю сделать себе выводы, на которые не решилась Ольга Кучкина. Ложь Богомолова насчет военной биографии была не совсем уж бескорыстна. Если бы выяснилось, что автор романа никогда не воевал, к Богомолову, возможно, прислушиваться бы не стали, и высокопоставленные цензоры нашли бы какую-нибудь возможность обойти его права, как автора романа. И если бы не легенда о военном прошлом писателя, то роман, вполне возможно, так и не увидел бы света при жизни Богомолова, да вообще вся его военная проза могла не иметь того резонанса, какой был в действительности. Впрочем, не исключено, что вся история с цензурными мытарствами «Момента истины» в недрах КГБ — не более достоверна, чем богомоловская биография военных лет. Ведь многие детали этой истории мы тоже знаем только со слов самого Владимира Осиповича, а это, как мы уже убедились, источник более чем ненадежный. Меня, например, никогда не оставляла мысль, что роман «В августе 44-го» был написан по заказу КГБ — в пику «Августу 1914» Александра Солженицына — место действия — тоже, подступы к Восточной Пруссии, время действия — ровно тридцать лет спустя, что твой «Виконт де Бражелон», а результат — в пользу Советской власти. Тогда русские армии были с позором разбиты, а теперь Красная Армия, благодаря героям-смершевцам, непременно победит врага и займет Восточную Пруссию. В рассказах же Богомолова о злоключениях романа многое при ближайшем рассмотрении вызывает сомнения. Так, как рассказывал Богомолов тому же Черкашину, что, когда возникла угроза, что КГБ заблокирует публикацию «Момента истины», он обратился к «высокопоставленному партийному чиновнику в ЦК КПСС», некоему Кравченко, заместителю начальника отдела культуры по кинематографу и мужу знакомого редактора в «Художественной литературе», который, заявил, что, дескать, этих хмырей-чекистов «на дух не переношу», но тем не менее позвонил самому умному из этих «хмырей», генералу Филиппу Денисовичу Бобкову, начальнику управления по борьбе с диссидентами, возмутился, как смеют сотрудники пресс-бюро КГБ править стиль Богомолова, чьи рассказы входят в программу средней школы. И настолько напугал беднягу генерала, что тот надавил на другого генерала, некоего Пирожкова, которому подчинялось пресс-бюро, и рукопись романа получила положительный отзыв. В общем, сказ о том, как партократ двух генералов победил. При том, что генералы чиновнику ни в коей мере не подчинялись, и в реальной жизни он вряд ли мог вызвать у них что-то большее, чем презрительную усмешку.

Не очень верится еще, что Богомолову присылали все ксерокопии внутренних рецензий на роман, по одной версии — несекретных, по другой — даже секретных (разным людям писатель об этом рассказывал по-разному). В «Истории публикации» Владимир Осипович ссылался на своего редактора в «Молодой гвардии» В.П. Аксенова, который получал все отзывы в «Юности», где роман готовился к публикации, а потом показывал их Богомолову. В беседе с Кучкиной его рассказ об этом вообще приобретает детективный характер: «У него был друг, который давал ему снять ксерокопии с отзывов военных и гэбистских экспертов. Звонил Богомолову, говорил, что есть две телки, можно повеселиться — это был условный шифр: оба предполагали прослушку. Встречались в кафе, друг протягивал Богомолову книгу, в нее вложен листок, который через пару часов следовало вернуть обратно». В «Истории публикации об этом рассказано еще забавнее: «В. П. Аксенов был убежден, что за мною ведется наблюдение и телефон прослушивается, его подозрений я не разделял, но предложенную им конспирацию соблюдал неуклонно. Он звонил мне по телефону и с радостным азартом сообщал: «Приехали четыре ядреных телки! Групповичок!!! Жратвы понавезли и выпивки — целую корзину! Вот погужуемся!»

Мы весело хохотали, и если бы нас подслушивали, должно было бы создаться впечатление, что два мужика радуются предстоящей выпивке и групповому сексу с приехавшими телками, меж тем это сообщение означало, что поступило очередное заключение на мой роман и он уже снял в «Юности» копию, что в этом документе четыре страницы и опять требуют изъятия текста (словом «ядреный» шифровались императивность и категоричность предложений так называемых спеццензур); «целая корзина жратвы и выпивки» означала, что возвращенный экземпляр рукописи разрисован замечаниями, пометками и обозначениями купюр, «групповичок» — что в «экспертно-консультационном чтении» участвовало несколько человек и таким образом прибавилось три или четыре оппонента, а радостное «Вот погужуемся?» свидетельствовало, что замечания на полях рукописи и «рекомендации» опять же нелепы и абсурдны и я смогу их использовать в дальнейшей борьбе.

После этого мы встречались в одном из трех кафе неподалеку от издательства, Аксенов приезжал на «Москвиче» с ручным управлением, мы обедали, и он передавал мне какую-нибудь книгу с вложенными в нее копиями».

Честно говоря, детектив здесь плохой, куда хуже «Момента истины» и не убеждает. Ведь действительно секретных отзывов в «Юность» посылать не могли.

Настораживает и то, что никогда не предъявлялись публике военные награды, будто бы полученные писателем. Богомолов говорил, что они были утеряны после ареста, а восстанавливать он их не стал. А одному из интервьюеров рассказывал, что после того, как его освободили из-под несправедливого ареста и вернули ордена, он, разочаровавшись в государстве, предпочел выбросить их в мусорную урну. Но ведь должны были бы сохраниться в архивах документы о награждениях Владимира Вой-тинского, однако, как мы уже убедились, ответы из архивов свидетельствуют, что среди награжденных такой человек не числится.

Тайна Владимира Богомолова

Выдавать себя за бывшего офицера контрразведки Богомолову по-своему было очень выгодно. Можно было не рассказывать подробно о своем военном прошлом даже близким друзьям-фронтовикам, прикрываясь соображениями секретности. Ведь в таких рассказах легко было проколоться на знании, вернее, незнании, мелких деталей фронтового быта, которые ни из каких документов или мемуаров не почерпнешь, и вызвать тем самым подозрения у тех, кто действительно воевал. Писатель Борис Васильев свидетельствует, что когда они вместе с Василем Быковым встречались с Богомоловым и вспоминали военные будни, автор «В августе 44-го» молчал и «только нас слушал. Мы-то — пехота, с нашими шутками-прибаутками, а Володя — разведчик ГРУ, работал на Западной Украине по делу об уничтожении банды бандеровцев. Это их дела, какие там могут быть рассказы…» Замечу, что и любые нестыковки в том, как один и тот же эпизод своей жизни писатель рассказывал разным людям, тоже можно было объяснить соображениями конспирации. Быть может, и с Быковым Богомолов порвал отношения в середине 80-х, придравшись к давнему положительному отзыву последнего о бондаревских «Батальоны просят огня», потому что почувствовал, что тот начинает сомневаться в его фронтовом прошлом?

И, главное, придуманная фронтовая биография помогала восприятию его военных произведений читателями. К слову фронтовика совсем другое отношение, чем к слову того, кто о войне знает только по книгам, документам да рассказам тех, кто воевал.

Леонид Рабичев в начале XXI века написал стихотворение «Подлог», явно относящееся к Войтинскому-Богомолову:

Он выдумал школу, в которой учился,

Шутя, приписал мне чужую вину,

И случай, который со мною случился,

Присвоил себе, не ходя на войну,

И повод придумал, в который не верил,

И смерть мою вымыслом удостоверил,

И подвиг врагу приписал моему,

И адрес, и свой телефон засекретил,

И путь его был грандиозен и светел

И мудрый читатель поверил ему.

А вот как излагает Рабичев историю своего знакомства с Богомоловым-Войтинским в письмах в «Комсомольскую правду» и «Литературную газету», написанных 19 марта и 1 мая 2005 года. Эти издания их так и не опубликовали:

«В 1943 году за восстановление разорванных линий связи под непрерывной бомбежкой по ходатайству командира дивизии наградили меня орденом Отечественной войны второй степени и предоставили из-под Орши отпуск на десять дней в Москву. Звонил по телефону, но все мои довоенные друзья мальчики ушли на войну, а девочки — кто тоже были на фронте, а кто в эвакуации.

Однако через день встретил я свою одноклассницу Эрну Ларионову, жених ее накануне моего приезда погиб на фронте.

Эрна училась на втором курсе искусствоведческого отделения филфака МГУ. Пытаясь отвлечься от мучивших ее мыслей, она после занятий водила меня по Москве. За-рядье, особняки, монастыри, удивительные памятники архитектуры, московское барокко, разрушенные церквушки, Историю возникновения и гибели их — все она знала, и слова ее волновали меня.

Никакого романа между нами не возникло, а возникло большое понимание и дружба на всю оставшуюся жизнь…

В 1947(1948?) году Эрна полюбила студента Суриковского института Алексея Штеймана и еще до свадьбы познакомила меня с ним, познакомила с друзьями Алексея — художниками и со своими друзьями — искусствоведами.

В открытом доме Штейманов непременным завсегдатаем и самым близким другом Алексея был его одноклассник Володя Войтинский.

Замечательными были отец и мать Алексея — непременные участники всех наших встреч, а встречались мы по любому поводу и по любому поводу устраивали удивительные тематические маскарады, на которых разыгрывались комедии и драмы, стихотворные тексты для которых писал я.

Володя не принимал активного участия в этих играх, занимал позицию наблюдателя, но ему нравились мои тексты, и однажды он прочитал мне тексты свои, рассказы которые он писал еще до знакомства со мной. Не все его там удовлетворяло, работал, переделывал, посещал студию при журнале «Октябрь». Мне же нравилось все, что он делал. К сожалению, свои ранние рассказы он то ли уничтожил, то ли не опубликовал, считая их слабыми.

Пишу о том, что происходило пятьдесят и более лет назад, к сожалению, не все помню, вполне могу ошибиться в очередности событий, что было в 1949 году перепутать с тем, что было в 1951. Это естественно.

Почему-то, несмотря на, несомненно, возникшую дружбу, Володя не присутствовал на моей свадьбе в 1954 году. Доверенным лицом с моей стороны в ЗАГСе был Алеша Штейман. Приблизительно с этого времени Володя постоянно начинает бывать у меня. У него какие-то друзья в аппарате Центрального комитета партии. Каждый раз он поражает меня знанием того, что происходит наверху, приносит запрещенные книги, по-моему, издаваемые малым тиражом специально для правительства и аппарата ЦК. Например, два тома мемуаров Черчилля постоянно говорит, как трудно ему работать в шумной его арбатской квартире. Мне все более и более нравится то, что он делает, и я понимаю, что надо ему помочь. Выход находится.

Я договариваюсь с другом моего отца — профессором-американистом В.И. Ланом, у которого пустует зимняя дача в поселке Академии наук на станции Отдых. Володя женится на Светлане Суворовой и вместе с ней живет и работает на этой даче. Я с Алексеем Штейманом и всеми его друзьями систематически приезжаю к нему. Мы заготавливаем для него дрова, пилим и колем, он весел, остроумен, что-то читает нам.

В 1956 году все лето он работает на моей даче в Быково. У него своя комната, идеальные условия, и он пишет своего «Ивана». Я работаю внизу на террасе. Чуть ли не каждый час он зовет меня наверх, читает очередную страницу возникающего рассказа, как правило, соглашается со всеми, носящими чисто редакционный характер замечаниями, принципиальных споров не возникает, вечерами мы гуляем по просекам и он расспрашивает меня о разнообразных подробностях моей военной жизни, о пройденных мной дорогах и городах, о трудностях и радостях моей фронтовой жизни, интересуют его все детали быта, о которых теперь я уже далеко не все помню, а тогда помнил, но ничего не писал, занят был заказными художественными работами.

В 1957 году второе лето он живет у меня на даче. После рождения ребенка он разводится со Светланой. Теперь он один. Идут непрерывные разговоры о войне. Кое-что он рассказывает о своем прошлом. Рассказывает, как после призыва в армию попадает в части «Смерша», но уже в конце месяца рассказывает какой-то анекдот, кто-то пишет на него донос и его арестовывают, подвергают пыткам, бьют по голове, переводят в тюремный госпиталь, в конце концов, находят психическое заболевание и демобилизуют, показывает мне справку о болезни и объясняет происхождение пенсии по болезни. Пенсия очень небольшая, вероятно потому что ни рабочего, ни военного стажа у него не было или был этот стаж недостаточен. Вероятно, рассказы мои не очень удовлетворяют его и он просит показать ему мои военные письма из армии домой. Мне нравится то, что он делает, и я отдаю их ему на неопределенный срок. Так как сам ничего не пишу и писать не собираюсь, то мне доставляет удовлетворение, что содержащаяся в них информация не пропадет даром. Именно в это время он начинает работу над романом о войне. К работе своей он всегда относился ответственно. Он еще раз расспрашивает меня о моих военных маршрутах и осенью на два месяца едет в Белоруссию, знакомится с природой, пейзажами, населением.

Следующих два года он летом живет в моей квартире на Покровском бульваре, а потом наконец получает квартиру на Малой Грузинской улице, приглашает меня на новоселье. Это однокомнатная квартира — комната, по-моему, 20 метров и кухня — десять. Я поражен. Все стены — это архив, папки от потолка до пола, впечатление, что каждая папка — каждый день войны. Работа невольно вызывает у меня чувство восхищения.

Забыл написать, что уже несколько лет он носит фамилию Богомолец.

Спустя год он беспричинно разрывает отношения со всеми его и моими друзьями прошлых лет (наша послевоенная студенческая компания) кроме Алексея Штейма-на. Письма мои передает мне именно через Алешу через несколько лет. Безусловно, мои рассказы и письма были только материалом для его творчества, описал он «не мою войну», а итоги своего восприятия, использовал не только результаты моего опыта, но и опыта сотен людей и делал это талантливо и успешно…

Еще около десяти лет встречались мы на днях рождения Алексея Штеймана, но прежней контактности не было, разговоры носили вежливый, но формальный характер — Как идет работа? — Нормально, и т. п.».

В тех же письмах Леонид Николаевич признал, что в спонтанной беседе с Ольгой Кучкиной он «перепутал годы, когда Володя жил у меня в квартире и на даче. Вместо 1954–1957 годов назвал 1948–1949 годы. Перепутал название улицы на которой Володя получил первую свою квартиру. Вместо Малой Грузинской по рассеянности назвал Большую Мещанскую». И еще он уточнил: «Никогда ничего Володя не говорил мне ни о своей службе на Чукотке, ни о своей службе в армии, ни во время войны, ни после окончания войны, говорил о том, что был призван, но через месяц рассказал анекдот и попал в тюрьму. Это я запомнил. Познакомился я с ним в доме у Алексея Штеймана. Как это сочетается со справкой от 2 ноября 1949 года № 2/49, не понимаю. Если у него были боевые награды, почему он не носил их? После войны все носили.

Почему, если, как значится в написанной им его автобиографии он воевал на Втором Белорусском фронте, местом действия для всех героев своих произведений избрал он боевой путь 31-й армии Третьего Белорусского фронта и в пятидесятые годы отправился, посоветовавшись со мной, именно туда? Никогда не возникало у меня желания говорить и писать о нем. Отвечая на вопросы Ольги Кучкиной, я говорил то, что помнил, повторяя его слова. Когда он хлопотал в сороковые годы об улучшении жилищных условий, в своих заявлениях ссылался только на инвалидность и прилагал к заявлениям справку о психическом заболевании. Разбираться во всех этих «почему» не хочу и не буду. Врать не умею».

Касаясь обвиняющей его статьи в «Аитературной газете», предваряемой следующим эпиграфом: «Когда погибает одинокий лев, над саванной с ужасающими криками, воплями, хохотом разносятся голоса падальщиков. 14 полчища гиен, заклятых врагов царя саванны, торжествуют не столько из-за доставшейся им на «халяву» добычи, сколько из-за моральной победы над вечным и непосильным для них при его жизни врагом», Рабичев пишет: ««Эпиграф» — здесь все прозрачно. Под погибающим львом подразумевается писатель Владимир Богомолов, под хохочущими и вопящими падальщицами — две восьмидесятилетние женщины, ветераны труда, бывшие одноклассницы и друзья Володи и его семьи. Не повезло им. Знали, что подлинная фамилия его была не Богомолов, а сначала Войтинский, позднее — Богомолец, гордившиеся былой дружбой с ним, возмущенные выдуманными фактами его биографии, согласно которым ни о каком знакомстве их с школьником Володей не могло быть и речи.

Одна из них в 1941 и в 1942 году в эвакуации помогала его матери и сестре, когда Володя по причинам, которых я не знаю, относился к ним неадекватно плохо, а потом, как она утверждает, на несколько лет исчез. Это сказано мягко. До возникших в КП и ЛГ публикаций я этого не знал, но вот теперь знаю и начинаю понимать что рассказывал он мне о своей жизни далеко не все, мне странно это, считал его одним из самых близких своих друзей.

Третья женщина — Наталья Холодовская — замечательный художник, младшая сестра школьного друга Володи, погибшего на войне, тоже, по мнению авторов статьи, — хохочущая и вопящая падальщица и, наконец, четвертый вопящий и хохочущий из-за доставшейся не мне добычи — это я, помогавший Володе чем только мог в самые трудные дни его жизни, создавший для него условия благодаря которым он смог написать своего «Ивана». До этого бытовые и материальные трудности не давали ему возможности продуктивно работать. После издания «Ивана», выхода на экраны фильма «Иваново детство» все в его жизни изменилось к лучшему и, во всяком случае, в моей помощи он уже никогда не нуждался.

Какой же аморальностью, ограниченностью надо было обладать авторам этой заведомо лживой публикации, не знавшим ничего о биографии молодого Володи и в совковой попытке создать культ личности Богомолова оскорбивших близких друзей его детства и молодости. А теперь по порядку обо всех отклонениях от моментов истины, содержавшейся в статье «Момент истины».

Первая ложь. Утверждение, что газета КП оклеветала писателя, обвинила его в плагиате, в дезертирстве, в психической неполноценности.

Вся статья построена по образцу политических доносов времен сталинщины и является завуалированной ложью с начала до конца. Ни я, ни Ольга Кучкина ни три уважаемых женщины не обвиняли В.Богомолова в дезертирстве. Может быть, «АГ» следует извиниться перед ними за эту первую ложь?

Ложь вторая. Это о плагиате, это прямо касается меня. В разговоре с Ольгой Кучкиной я действительно произнес фразу о том, что в «Моменте истины» описана была моя война — война моей 31-й армии. Может быть, Ольга Кучкина неправильно поняла меня, виноват в этом я, а не она. Я имел в виду не литературные тексты Богомолова, а чисто дислокационные моменты.

Да, и город Лиду, и город Гродно освобождала моя армия. Я действительно, где верхом, где пешком многократно с компасом и топографическими картами пересекал поля и леса, проходил по местам расположений полков и дивизий, знал каждую дорогу и чуть ли не каждый квадратный километр и в пятидесятые годы помнил многое из того, что теперь забыл. Володя без конца расспрашивал меня о людях, природе, рельефе местности, о земле, и я с радостью рассказывал ему все, что тогда помнил.

Я действительно рассказывал Ольге Кучкиной о том, что чуть ли не каждый час на протяжении лета 1955 (1956?) года Володя читал мне каждую страницу возникающего «Ивана». Темой наших дискуссий была пунктуация и орфография, где, по моему мнению, поставить запятую или произвести инверсию — что сначала, что потом или какая фраза лишняя.

При этом ни в какой степени не мог я повлиять на существенные стороны его повести. У него был свой голос, своя непоколебимая убежденность, своя индивидуальная логика — все то, что и сделало его неповторимым писателем. Он не раз говорил мне о радости нашего совместного труда, но моя роль была лишь сугубо редакционной, а не авторской. Безусловно, все, что он писал, принадлежало на сто процентов только ему, так же, как безусловно тексты свои он читал не только мне, факты собирал отовсюду.

Поэтому, читая статью в «АГ» я действительно хохотал, но не над замечательными произведениями Богомолова, а над грязными надуманными и глупо разоблачительными домыслами составителей пасквиля.

Ложь третья. Якобы кто-то из авторов публикаций в КП утверждал будто Богомолов был «психически неполноценным» человеком. Очевидно, речь шла обо мне. Никогда, нигде и никому не мог я говорить или писать этого.

Да, был факт. Действительно состоял Богомолов на психиатрическом учете. При мне не раз получал он свою крошечную инвалидную пенсию и десятки раз показывал мне справку из психдиспансера. Но расстройство психики выражалось у него не в галлюцинациях и психозах, а в мучительных головных болях. Диагноза я не знаю, но эти боли очень мешали ему работать.

Четвертая ложь. Это о «Комсомолке». Якобы «Комсомолка» утверждала, что «Август сорок четвертого» Богомолов у кого-то украл. Это опять обо мне, о том, что я рассказывал Ольге Кучкиной, что описанная Богомоловым война — это моя война. Повторяю. Я имел в виду лишь места в которых происходит действие романа, что по местам этим проходил я со своей армией, что в местах этих Богомолов был не в 1944 году, а в конце пятидесятых, что достоверно описанные в романе места не те, в которых он якобы воевал, и это не клевета на него, а абсолютная правда.

Пятая ложь. «В тюряге сидел оказывается». «Тюряга» — это жаргон авторов письма. Богомолов многократно разновариантно рассказывал мне, что сидел в тюрьме по доносу какого-то осведомителя. Слово «тюряга» придает моим воспоминаниям какой-то блатной смысл, видимо естественный для авторов письма, но совершенно отвратительный для меня и для трех уважаемых мной женщин. Тут ничего не поделаешь. Другой менталитет.

Ложь шестая. «Да он не только по отцу, но и по матери еврей». Это опять менталитет, это из области версий о пункте пятом. Думаю, что антисемитизм был ему, как и мне, глубоко отвратителен. Был он евреем или русским, не имеет никакого значения и муссирование и акцентирование этого вопроса неэтично. Занятие и праздное и грязное — к литературе отношения не имеет.

Ложь седьмая. «Ольга Кучкина ищет компромат, который нынче в моде». Не компромат ищет Ольга Кучкина, а, в отличие от авторов письма, пытается восстановить правду относительно неизвестных фактов биографии Богомолова. Авторы письма пытаются создать образ писателя Богомолова, как образ святого русского разведчика, создать культ личности Богомолова, для которого момент истины был превыше всего.

В реальной жизни, которую я знал был он живым человеком для которого ничто человеческое не было чуждо. В быту он и зло шутил, и любил помистифицировать, и, пытаясь вызвать собеседника на откровенность, любил пофантазировать. Именно в быту, а не в произведениях.

В быту — это об архитекторе Георгии Алексеевиче Штеймане, которого Володя в отличие от меня знал с восьми лет. Этот реальный, но очень странный, удививший и огорчивший меня факт был описан мною.

Но авторов письма одолевает желание унизить оппонента. Мемуары свои, стихи, картины я пишу потому, что не могу не писать. Пишу только то, что безусловно помню, готов отвечать за каждое слово. Когда пишу о событиях пятидесятилетней давности, могу ошибиться в датах. Но немотивированная потеря друга была для меня странным и тяжелым переживанием. Такое не забывается…

Вынужден повторить. По телефону говорил Володя мне утром, каким ужасным человеком был Георгий Алексеевич Штейман, а вечером на поминках произнес десятиминутный тост о замечательных достоинствах его и советовал Алексею Штейману во всем следовать отцу. Игра? Мистификация? Дурацкая фантазия? Вы спрашиваете «Должны ли мы верить подобным байкам?» Вы не понимаете, что это попытка скомпрометировать меня как человека и писателя? Почему «байки»? Здесь можно поговорить и о моральном ущербе.

А между тем тостов разнообразных в жизни Володи было множество.

Однако авторы статьи утверждают, что это выдумка, что никогда писатель Богомолов застольных тостов не произносил. У меня нет оснований не верить им. Невольно рождается мысль о двух периодах его жизни. Володя Войтинский-Богомолец в течение двадцати лет на каждом из семейных и студенческих праздников произносил длинные громогласные и всегда остроумные тосты.

Значит, до всенародного признания, до многократного издания «Ивана» и «Августа 1944 года» модель поведения Богомолова была одна, а после всенародного признания и немотивированного разрыва отношений с друзьями молодости — совсем другая. До — биография одна, после — другая? Игра? Мистификация? А документы, ранения и ордена? Почему на протяжении двадцати лет нашего знакомства и пятнадцати лет дружбы ничего не говорил он мне о них? У меня нет основания не верить документам, так же, как нет основания не писать о том, чему я был свидетелем.

Ложь восьмая. Побойся Бога, «Литературная газета»! Не мог я ни говорить, ни писать, что у Богомолова в 1947 году было две фамилии — «Войтинский и Богомолов». Так врать — это уже ни в какие ворота. Прошу повторно прочитать статью Ольги Кучкиной и извиниться передо мной. Войтинский и Богомолец. Прошу извиниться и за сочинение унизительных комментариев, и за «камень на писателя», и за «булыжники».

Ложь девятая. «Намек Рабичева на плагиат». Ложь абсолютная. Володя Богомолец был писателем изначально, писал рассказы, повесть, роман, а мне в те пятидесятые годы в голову не приходило ничего писать. Ведь только на шестьдесят восьмом году жизни вышла моя первая книга стихов, по которой в 1993 году приняли меня, как поэта, в Союз писателей СССР. Тогда же я был не писателем, а художником и читателем, членом Союза художников СССР с 1960 года.

А мемуары свои я начал писать под капельницами в Третьем госпитале для инвалидов войны в Медведково в 1999 году. О Володе никаких мемуаров не писал, не было потребности.

В основе статьи в «Литературной газете» содержится преднамеренное желание дискредитировать все написанные мною произведения. Это подлость. И, как фронтовик, и как писатель, и как художник помогал я в своей жизни сотням людей. Все мои напечатанные тексты доступны и ничего общего не имеют с текстами бывшего моего близкого друга Владимира Войтинского-Богомольца-Богомолова. У меня свое лицо в живописи, в поэзии и прозе, ничего общего не имеющее с самобытными произведениями писателя Богомолова, своя биография, свой мир. Чтобы понять это, достаточно открыть мой сайт в Интернете — www.rabichev.narod.ru.

Между прочим, прославлением одного уничтожать другого — весьма недостойное занятие.

Ложь десятая. Никогда не утверждал я, что моих сто (их было гораздо больше) писем послужили основой для написания романа Богомолова. Дикая это глупость. Согласен с авторами письма и не сомневаюсь, что в процессе работы использовал Богомолов тысячи других писем и документов и свидетельств. И зачем мне присваивать чужой труд, когда для завершения своего неповторимого у меня не хватает времени. Восемьдесят два года, а работаю с десяти утра до часа ночи, верю, что все впереди!

Апофеоз лжи — это конец письма. Мне жалко по-видимому честного, но дезинформированного журналиста Хуана Кобо. Вызывает удивление осведомленность о письме из Испании А.Афиногенова и его соавторов, рождается мысль о скоординированных действиях группы людей, пытающихся создать культ не просто выдающегося писателя, а святого человека Богомолова, создать путем оскорблений и унизительных клеветнических измышлений, направленных против друзей детства, юности и молодости Владимира Богомолова, пытающихся помешать читателям узнать новые факты, связанные с его биографией, и вопреки тезиса о моменте истины, опорочить талантливого и честного журналиста, писателя, драматурга Ольгу Кучкину, унизить трех замечательных пожилых женщин, оболгать и унизить писателя, художника и фронтовика, меня «накануне 60-летнего юбилея победы…» якобы «бросившего камень в нашу святыню, в праздник Великой победы!» Не дико ли рассматривать биографию писателя как святыню? Господа, авторы писем в «Литературную газету»! Одного Вы добились несомненно — Вы оскорбили меня накануне действительно святого для меня дня 60-летия Победы!»

Отмечу, что в беседах со мной в феврале 2008 года Леонид Николаевич точно назвал диагноз, указанный в справке Богомолова — шизофрения, и уточнил, что писатель его не скрывал, а наоборот, использовал для получения разного рода льгот, в частности, комнаты. Но при этом Рабичев подтвердил, что шизофрения у него была без галлюцинаций, бреда и раздвоения сознания, а выражалась только в сильных головных болях. Не верил Рабичев и тому, что за анекдот Володю Войтинского могли посадить в тюрьму. За такое солдату была прямая дорога в штрафную роту, а не в тюрьму. Другое дело, если вскоре после призыва проявилась его болезнь. Тогда его должны были бы госпитализировать в психиатрическую лечебницу. Быть может, это и произошло после февраля 1944 года.

По словам Рабичева и Холодовской, Богомолов был болен шизофренией, причем болезнь была диагностирована еще до войны. У будущего писателя была соответствующая справка, которую он довольно успешно использовал для получения различных льгот и, в частности, комнаты. Шизофрения у него была без галлюцинаций, без раздвоения сознания и выражалась только в сильнейших головных болях, из-за которых он не мог работать. По воспоминаниям Рабичева и Холодовской, Войтинский нередко бил свою мать, Надежду Павловну, урожденную Тобиас, дочь адвоката из Вильно Пинхуса Тобиаса, а также сестру Екатерину, а позднее — свою гражданскую жену Инну Селезневу, которые со слезами жаловались на побои Наталье Холодовской и ее подругам. О ссорах Богомолова с Селезневой вспоминает и редактор «Вопросов литературы» Лазарь Лазарев: «Оба они были людьми, выражусь так, очень высокой внутренней энергетики, и, когда бывали вместе, сразу же возникало поле предельного напряжения, беспрерывно сверкали шаровые молнии — казалось, что какая-нибудь ненароком может шарахнуть и в тебя. Я довольно быстро понял, что брак этот вряд ли будет долговечным… После Инны Селезневой Володя женился на враче-пульмонологе Раисе Александровне Глушко. Она была из иного теста, чем Инна. Ему не перечила, смиренно подчинялась. Он ей давал указания, которые должны были беспрекословно выполняться, заведенный им порядок не мог никак и ничем нарушаться», (http://magazines.russ.ru/ znamia/2007/5/1112.html). Хотя мать Володя любил, и когда получил первый приличный гонорар за «Ивана» купил ей кооперативную квартиру. Напомню, что в автобиографии «Автор о себе» Богомолов утверждал, что его воспитал дед с материнской стороны, полный Георгиевский кавалер. Этот мифический дед якобы «когда… в четырехлетием возрасте я, по глупости, сорвал с клумбы в соседском палисаде одну или две розы, дед солдатским ремнем выпорол меня так, что я потерял сознание и потом неделю пролежал на животе. С пяти лет он порол меня систематически, без какой-либо причины и весьма жестоко, чтобы, как он говорил, «добавить ума»; при этом мне категорически запрещалось плакать». Дед, по словам Богомолова, был «главным для меня человеком и то, что он постоянно, год за годом вбивал в мое сознание, безусловно, осталось и живет в памяти по сей день». И вот эти постулаты: «Ты пришел в эту жизнь, где ты никому не нужен. Не жди милости от людей или от Бога, — тебе никто ничего не должен! Надейся только на самого себя, вкалывай в поте лица, выживай!.. Делай все добросовестно, хорошо и, по возможности, лучше других. Власть — зло. Держась подальше от начальства! У них своя жизнь, а у тебя своя!.. Не угодничай, не подлаживайся и никого не бойся. Не давай себя в обиду. Пусть лучше тебя убьют, чем унизят!» Можно предположить, что побои родных и близких, если они действительно имели место, были следствием болезни писателя. Таким образом он «воспитывал» их, думая, что тем самым помогает им и себе утверждаться в мире. Позднее писатель Владимир Богомолов смог утвердить себя своими книгами.

Рабичев сообщил мне также, что «Холодовская и другие соседи и одноклассницы обиделись на Володю. Они в эвакуации помогали ему и матери, и сестре, можно сказать, спасли, а он их потом забыл». Это же подтвердили мне в беседах сама Наталья Георгиевна Холодовская и Анна Борисовна Пахомова. Еще Рабичев подтвердил, что Володя рассказывал ему историю про мобилизацию и последующий арест за антисоветский анекдот, но Рабичев, по его словам, никогда в нее не верил. Был твердо убежден, что Войтинский-Богомолов никогда не воевал. Неоднократно с завистью говорил: «Вот ты воевал». По словам Рабичева и Пахомовой, Володя Войтинский был труслив, боялся темноты. Когда возвращался в темноте на дачу, говорил: «К ноге», чтобы казалось, что идет с собакой, и тогда хулиганы или грабители побоялись бы на него напасть.

Рабичев вспоминал, что Богомолов всегда ходил в штатском, тогда как фронтовики донашивали гимнастерки, никогда не носил боевых наград, тогда как другие фронтовики носили. И в романе отражен во многом боевой путь Рабичева. Именно он воевал в тех местах, где капитан Алехин со своими товарищами ловит немецкую разведгруппу «Неман», и его рассказы подтолкнули Богомолова к мысли выбрать именно эту местность местом действия романа.

Несомненно, Богомолов очень переживал, что не попал на войну. И всю жизнь испытывал огромное влечение к истории Великой Отечественной войны, собрал уникальную коллекцию опубликованных документов и материалов, освещающих почти каждый день войны. И когда решил стать писателем военной темы, то придумал себе подходящую биографию, как бы сроднился со своими героями. И взял себе другую фамилию и отчество, превратившись во Владимира Осиповича Богомолова. Так, в его первой военной повести «Иван» речь идет о мальчике-сироте, ставшим бесстрашным разведчиком. И Богомолов утверждал в автобиографии, что при разошедшихся родителях дед-крестьянин считал его сиротой.

А в «Моменте истине» Богомолов наиболее близким себе персонажем считал храбреца-разведчика Евгения Та-манцева, имевшего на счету десятки задержанных вражеских агентов. В романе писатель как бы изживал свои комплексы (страха, подсознательной вины, что не воевал). И уверовал в придуманную военную биографию, уверовал в то, что такой роман о героях-контрразведчиках, и такую повесть о юном разведчике, детство у которого отняла война, мог быть только такой человек, еще мальчишкой убежавший на войну и прошедший ее с первых самых тяжелых месяцев и до победного мая, неоднократно раненый и контуженый, награжденный боевыми орденами.

По словам Рабичева, в романе Богомолова его письма сильно изменены, прямых цитат оттуда нет. Наверное, писателю они потрбовались, чтобы проникнуть в атмосферу войны, в психологию человека, который воевал. Сам Рабичев правил в текстах Богомолова лишь орфографию и синтаксис. Раньше очень восхищался «Августом». Недавно перечитал — не понравилось, что генералиссимус — жестокий, но мудрый. И есть неточности. Все-таки это детектив. Много придумано». Неслучайно, в свое время этот образ вполне одобрил отдел культуры ЦК КПСС. Ведь репрессии, по Богомолову, вполне можно было частично переложить на слишком усердных исполнителей сталинской воли — наркомов внутренних дел и госбезопасности.

В беседах со знавшими Богомолова-Войтинского в прежней, дописательской жизни, повторю, сообщались и совсем уж неприятные для Богомолова сведения. По словам Холодовской и Пахомовой, Володя сильно бил и мать, и сестру, и двух первых своих жен. Вторая жена, с которой Владимир Осипович был только в гражданском браке, Инна Селезнева, один из режиссеров фильма «Зося», и познакомила Богомолова с Тарковским. Благодаря этой встрече и появилось гениальное «Иваново детство». Богомолов эту свою жену сильно бил. Рассказывали подруги Холодовской, сестры Виктория и Ася (Анна Борисовна Пахомова), она приходила к ним каждую неделю, сидела с синяками. И сильно бил свою мать. Но мать очень любил. Когда «Ивана» перевели в Болгарии и других странах, у Богомолова появились деньги, он купил ей квартиру. Думаю, что беспричинную жестокость Владимира Осиповича по отношению к своим родным и близким надо целиком списать на счет его душевной болезни.

У Богомолова военный опыт заменялся документами и мемуарами, тогда как некоторым писателям-фронтовикам документы, в сущности, были не нужны — им вполне хватало лично пережитого в военные годы. Хотя, по крайней мере, до завершения «Момента истины», Богомолов в архивах не работал. Только когда он стал действительно знаменит, а роман многократно публиковался, писатель, как кажется, действительно попал в архивы.

Вот как Лазарь Лазарев объяснил причину ссоры Богомолова с Василем Быковым, с которым они раньше были близкими друзьями: «…Первоначально напряжение возникло из-за того, что Богомолов настойчиво уговаривал Быкова поехать в подольский архив и заняться изучением хранящихся там документов. Говорил, что это очень важно, много даст Быкову, что он там договорился и Быкову обеспечен радушный прием. Делал все это очень горячо и от чистого сердца. Но, как писал Борис Слуцкий, «в литературе тоже есть породы». У Быкова же не было никакого желания работать в архиве, он на просьбы и советы Богомолова не реагировал, вежливо уклонялся. В откровенном разговоре с близким другом о себе, о своем писательстве он называл себя «сочинителем». Это понятие было совершенно чуждо Богомолову, он его не принимал, не хотел принимать. И в какой-то момент Володя оскорбился. Может быть, не исключаю этого, ему почудилось, что Быков с пренебрежением относится к тому, как он, Богомолов, работает. Я не раз пытался втолковать Володе, что Быкову, наверное, не нужен архив, у него иные способы постижения жизни, поисков материала, проблем, героев, сюжетов. Но Володя слушать это не хотел, считал, что я потакаю Быкову, защищаю его от Володиных справедливых нареканий». Богомолов-то знал, что в действительности сочинитель — он сам, поэтому так болезненно реагировал на быковское признание в «сочинительстве». И хотел своеобразно «уравнять» его с собой, навязав автору «Мертвым не больно» и «Сотникова» литературные источники о войне — книги и документы. От других Богомолов требовал максимальной документальной точности в изображении войны, потому что свою войну выдумал, хотя и опираясь на документы и свидетельства фронтовиков.

Мать не знала, куда Володя исчез в начале 1943 года, думала, что погиб. Больницы и города, где лежал после того, как был сильно избит на следствии, Богомолов Ра-бичеву никогда не называл.

Абсолютно прав Леонид Николаевич Рабичев. Его роман совсем не совпадает с той правдой войны, которая есть в мемуарах Рабичева.

1—7 октября 1952 года Богомолов записал в дневнике: «Работал над повестью. Двигается очень медленно, буквально на несколько строк в день. Почему так? Надо оторваться от материала, отойти в сторону. А когда погружаешься в эпизод, то дело идет туго. В Библиотеке им. Ленина просмотрел «Огонек» и газеты за 1944 год. Для книги полезного нашел очень мало, но занятие само по себе очень нужное и полезное. В дальнейшем при работе над произведениями нужно будет обязательно заглядывать в газеты и журналы военного времени».

Здесь бросается в глаза, что писатель просмотрел в библиотеке прессу за 1944 год в надежде найти там материал для повести. Создается впечатление, что в свое время он был лишен возможности их читать — иначе бы должен был знать, что в них публиковали то, что для повести никак не пригодиться. Быть может, в это время он находился в тюрьме или в психиатрической больнице?

Или вот еще запись от 16 сентября 1953 года: «Сегодня случайно обнаружил, что действие повести, которую я пишу, происходит на границе Белоруссии и Литвы — левобережье Немана, то есть там, куда поехала отдыхать моя сестра — в Друскеники. Так как я не смогу в этом году там побывать, срочно отправил ей письмо с просьбой внимательно посмотреть, запомнить и записать то, что мне пригодится для работы, и не со слов экскурсоводов, а как живое восприятие очевидца:

1. Характерные черты, детали, приметы тех мест (в строениях, селениях, дорогах и людях). Характерное и типичное только для тех мест.

2. Лес. Какие породы деревьев, густота и вид его в начале и конце сентября.

3. Характерное во внешнем виде маленьких станций (Поречье, Саново, Марциканцы, Варена и т. д.).

4. Внешний вид деревень, особенно характерные признаки домов этой местности. Отличие от России.

5. Правобережье и левобережье Немана в этом районе.

6. Фотографии тех мест, любые открытки — современные или старинные».

Из данной записи очевидно, что в этих местах Богомолов во время войны не бывал и судил о местности по фотографиям, открыткам да рассказам сестры и собственной позднейшим поездкам по этим местам — в сентябре 1954-го, в августе сентябре 1956-го и в августе 1958 года. Во время поездки 1956 года он попал в поле зрения местных чекистов, когда закопал в лесу пустой ящик — чтобы почувствовать психологию шпиона, закапывающего рацию.

В дневниковых записях, посвященных этой поездке, нашли отражение эпизоды из будто бы военного прошлого Богомолова. В частности, он писал: «Минск встречает неприветливо — дождем… Особенно хорош проспект им. Сталина, бывшая Советская улица. Иду проспектом на Комаровку, на базар, где я не был 11 лет, т. е. с лета 1944 года.

Вспоминаю Аббасова, солдат взвода и лейтенанта, который заболел гонореей, чтобы не ехать на фронт. На базаре народу мало, цены соответственно высокие. Ем зеленые и дорогие яблоки, отправляюсь трамваем на Старо-Виленскую.

Знакомый район, знакомые улицы. Много новых зданий, но улицы я узнаю. В доме № 14, кв. 2 я хотел найти сослуживца, но увы… А как хотелось расспросить о старых знакомых и товарищах.

Купаюсь на озере и возвращаюсь. По дороге захожу на Мопровскую — ул. Мопра, 95 — и несколько минут разглядываю это здание, такое знакомое и изменившееся. Теперь в нем живут: грязь и беспорядок во дворе; на балконах — бабы, во дворе — сарайчики. Старо-Слободской и Старо-Виленской прохожу на Торговую, стараюсь найти новое здание Управления, которое в 1945 году строили баптисты. Прошел несколько кварталов, наконец вижу нечто похожее. Подхожу. С двумя створками металлические ворота, в окне у подъезда — солдаты. Решаю зайти сюда завтра».

В данном случае свидетельства Богомолова довольно путаны. Он утверждает, что был в Минске летом 1944 года и одновременно 11 лет назад, т. е. летом 45-го. При этом вспоминает некоего Аббасова и лейтенанта, который подцепил венерическую болезнь, чтобы не ехать на фронт. Раз речь идет о фронте, то действие должно происходить летом 44-го. Но тут же упоминается, что здание контрразведки «Смерш» в 45-м строили заключенные баптисты. Также бросается в глаза, что данные об однополчанах чрезвычайно неконкретные, не допускающие их персональной идентификации. Вполне вероятным кажется, что Войтинский-Богомолов сумел убедить себя в реальности им же придуманной военной биографии, и в соответствии с ней делал записи в дневнике. Но поскольку записи не предназначались для печати, точную хронологию он не выдерживал.

Еще бросается в глаза, что во всех рассказах Богомолова он всегда выглядит в самом лучшем свете, собеседники неизменно им восхищаются, отдают им должное. Думаю, таким образом Владимир Осипович преодолевал глубокий, с детских лет, комплекс неполноценности. Для того, чтобы еще надежней его преодолеть, писатель настаивал, что у него всего семь классов образования и с гордостью говорил: «Мои главные учителя — деревенский дед и сержанты Отечественной войны… Я сам знаю: мне внутренней культуры не хватает и внешнего воспитания. А ко мне генералы из внешней разведки за советом приезжают». Вот, дескать, я какой, университетов, и даже полной средней школы не заканчивал, а сумел выбиться во всемирно известные писатели.

Понятно, почему он не разрешал себя фотографировать, не позволял публиковать интервью, решил, по его собственным словам, «свести к минимуму свои контакты с государством». По фотографиям его легко могли бы опознать знакомые по прошлой жизни, знавшие его подлинную биографию. В интервью могли бы вскрыться противоречия в описаниях одних и тех же эпизодов придуманной биографии. А при выдвижении на Госпремию или при вступлении в Союз писателей пришлось бы заполнять анкеты, и обман мог раскрыться.

Даже после посмертного разоблачения своей придуманной биографии Богомолов, как писал в отклике на статьи Ольги Кучкиной один из читателей, останется писателем с большой буквы, а «Момент истины» — безусловно, великим романом. Это, несомненно, так, хотя до «Войны и мира», «Преступления и наказания» или «Мастера и Маргариты» «Момент истины» все-таки существенно не дотягивает. А вот человеком с большой буквы Богомолов теперь вряд ли останется. Помните, как журналист Александр Кривицкий в статье о 28 гвардейцах-панфиловцах придумал слова: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва!». Но предпочел вложить их в уста убитого политрука Василия Клочкова, потому что понимал — миллионы солдат, которые будут читать эту статью, с гораздо большим доверием и сочувствием воспримут этот призыв из уст фронтовика, погибшего под гусеницами немецких танков, а не из уст журналиста, писавшего свою статью в десятках километров от линии фронта. Богомолов в одном интервью утверждал: «Добросовестность — главное, что у меня есть». Возможно, работая с документами, он действительно был добросовестен, и при цитировании текст сознательно не искажал. Правда, цитировал он подлинные документы не так часто, чаще придумывал их, но так, чтобы выглядели как настоящие. А вот когда он громил фильмы Жалакявичуса и Пташука, роман Вла-димова, труды военных историков и публицистов, в качестве дополнительного и весомого аргумента используя свой мнимый фронтовой опыт? 14 читатели воспринимали его труды как откровения того, кто проливал за них кровь, защитил их от «коричневой чумы», что придавало вышедшему из-под пера Богомолова дополнительную убедительность. То есть писатель поступал как профессиональный актер в популярном ток-шоу, который играет человека, рассказывающего будто бы собственную жизненную историю и завоевывает сочувствие простодушных телезрителей. 14 в последний год жизни, подав иск за оскорбление чести и достоинства на одного рецензента фильма «В августе 44-го», с пафосом утверждал: «Мне — ветерану Отечественной войны, инвалиду I группы, доживающему восьмое десятилетие моей жизни и не без труда передвигающемуся даже в пределах квартиры, и моему адвокату — хрупкой, интеллигентной женщине, молодой недоумистый подонок угрожает физической расправой» (Московский комсомолец, 2004, 21 мая).

Произведения же, созданные Владимиром Осиповичем, оттого, что мы узнали его подлинную биографию, хуже, разумеется, не стали. Наоборот, теперь они воспринимаются нами не просто как документ о войне, а как еще более художественно совершенные творения, а сам Богомолов смотрится как первый постмодернист в европейской литературе. Ведь «Иван» и «Зося» появились еще прежде, чем «Имя Розы», а «Момент истины» — ненамного позже, чем этот программный шедевр Умберто Эко. Может, Богомолов так внимательно и ревниво следил за творчеством Владимира Сорокина потому, что чувствовал свое родство с самым знаменитым российским писателем-постмодернистом. Ольга Кучкина свидетельствует: «Спросила, следит ли он за новой прозой. Следит. Скажем, аккуратно прочел модного Сорокина, как его герои пьют гной, жрут кал и так далее. Когда была презентация Букера по телевизору, внимательно смотрел, какой такой этот Сорокин, поскольку нарисовал себе предварительный образ. А тот хорошо одет, пришел с двумя телками, ел ветчинку, лососину, все как положено. Если ты писатель, а не имитатор и обманщик, будь добр, соответствуй тому, что пишешь, сказал Богомолов» (Кучкина О. «Момент истины» Владимира Богомолова И Нева, 2006, № 1).

Что ж, Богомолов, который на самом деле был первым писателем-постмодернистом, вполне мог завидовать наиболее известному и талантливому из российских писателей-постмодернистов. Владимир Сорокин же, наслушавшись от критиков типа Павла Басинского призывов «соответствовать», хорошо ответил им о традициях русской литературы, в которой слово уже есть дело. В книге «Сахарный Кремль», завершающей «День опричника», где в застенки Тайного Приказа (так официально называют ФСБ в будущем 2028 году) пытают автора сатирической сказки «Кочерга», где безработная кочерга находит работу в тайном приказе — клеймить врагов государевых: «Будешь вместе со мной врагов народа пытать: пятки им жечь, мудя прижигать, на жопу государственное тавро ставить. Работа чистая, легкая и веселая». В финале следователь — капитан госбезопасности Севастьянов, добившись признания, превращает слово в дело: «Ты, Андрей Андреич, человек православный, образованный. Понимать ты должен: каждый из нас за все ответственен. И за дела, и за слова. Ибо каждое дело на слово опирается. Там, где слово, там и дело.

Пятка кочерги раскалилась докрасна. В камере запахло кузницей.

Следователь выключил лазер, убрал в «несмеяну». Подошел к подследственному, схватил его за щиколотку ноги и резко задрал ногу вверх.

— Не-ет… — выдохнул Смирнов.

Севастьянов прижал пятку кочерги к худосочной ягодице подследственного. Красный, раскаленный металл моментально прожег грубую мешковину тюремных штанов, с шипением впился в плоть. Смирнов завопил, задергался. Но Севастьянов крепко держал его ногу, надавливая на кочергу. Когда она перестала шипеть, он отпустил Смирнова. Тот, продолжая вопить, сучил и притопывал ногами, дергался, тряся кудрявой головой».

Богомолов доказал, что страшную реальность Второй мировой войны (а за три недели до смерти он получил премию ЮНЕСКО за «гуманнизацию жестокого военного ремесла» в его книгах) можно воссоздать только на основе литературных источников, художественных произведений, документов, мемуаров, писем и рассказов друзей, и при этом воссоздать столь убедительно, что ни широкая публики, ни фронтовики-ветераны на протяжении нескольких десятилетий не заподозрили, что автор ни дня на войне не был, и воспринимали тот же «Момент истины» как произведение сугубо документальное, в том смысле, что абсолютно достоверно отражающую реальность войны. Наверное, это удалось еще и потому, что со временем Владимир Осипович искренне поверил в свою придуманную военную биографию и переживал ее уже как настоящую. Если бы обман с биографией раскрылся еще при жизни писателя, как знать, не получил ли бы он Нобелевской премии, ибо его произведения сочли бы еще более великими. Как булгаковский Мастер, Богомолов гениально угадывал военный быт. Фантазия, как выяснилось, создает действительность, более убедительную для читателей и зрителей, чем сама жизнь. В этом и заключается волшебная сила искусства.

Но если бы обман с биографией раскрылся еще при жизни писателя, это было бы бесчеловечно. Ведь для Богомолова придуманная биография была своеобразным средством борьбы с собственной болезнью. Разоблачение легенды почт и наверняка вызвало бы резкое обострение болезни, и писатель, наверное, больше ничего бы не написал.

Профессор Ион Деген, ветеран-танкист и неплохой поэт, автор широко известных строчек «Мой товарищ в смертельной агонии…», так писал о Владимире Богомолове: «Не забыл потрясшей меня реакции на книгу «Август 1944 года». Я ее прочитал сразу же, когда она появилась. Может быть, впечатление усилилось благодаря тому, что там подробно и точно описаны места, где я воевал. Я сейчас подумал: хотел ли я узнать об авторе не просто понравившейся мне книги то, что я узнал? Пожалуй, нет. Если не считать того, что собирателям выдающихся евреев я смогу представить еще одного — Богомолова. Знаете, если он не был работником «Смерша» и вообще не был на фронте и написал такую книгу, то он просто гений».

За родных или за Родину?

Фильм Юрия Мороза «Апостол», бьющий все рейтинги популярности, демонстрирует нам современный взгляд не только на Великую Отечественную войну, но и на всю советскую эпоху, а в значительной мере — и на сегодняшнюю Россию. Этот детектив-боевик — не только история двух суперменов, брутального Николая Фоменко и рефлексирующего Евгения Миронова, вступившего в напряженный поединок с Абвером, но и пародия на классические советские фильмы о разведчиках — «Подвиг разведчика», «Сильные духом» и особенно «Щит и меч». Недаром соответствующий знак «Почетный работник ВЧК — ГПУ», как раз и представляющий собой щит, перекрещенный мечом, возникает на груди Фоменко и его начальника — комиссара госбезопасности, которого играет Юрий Назаров. Из этого фильма взяты многие детали пребывания героя Миронова в немецкой разведшколе. Тут и специальные пометки, которые советские агенты ставят на документах и подошвах сапог выпускников школы, по которым за линией фронта их тотчас вычисляет НКВД. Тут и идея выпускать курсантов-инвалидов, чтобы им было больше доверия как людям, пострадавшим на фронте. Тут и подпольная организация в разведшколе, и сцена казни курсантов. Тут, наконец, и любовь героя Миронова к немке — обер-лейтенанту фрау Хильде, пародирующая так и не завязавшийся толком роман Иоганна Вайса с фрау Ангеликой. Кстати, исполнительница роли Хильды Анна Францискевич во многом воспроизводит Аллу Демидову в роли Ангелики — такая же белокурая и так же одета в китель и юбку полувоенного образца. Сам же Миронов в своей игре повторяет некоторые приемы Любшина-Вайса, и форма у него такая же — немецкого ефрейтора (Вайс, правда, потом в школе дорастает до унтер-офицера, а затем вообще переходит в СС и становится гаупштурмфюрером). Только вот здесь исконно русский Белов, профессиональный разведчик, предстает чистокровным немцем, тогда как герой Истомина, ссыльный школьный учитель Павел Истомин (в финале выяснится, что он наполовину немец) волей НКВД вынужден перевоплотится в своего брата-близнеца, вора в законе Петра Истомина по кличке Щелкун, «медвежатника», т. е. потрошителя сейфов по основной воровской специальности и агента абвера. Кстати сказать, обстоятельства неудачной высадки Петра Истомина-Коваля в советском тылу, когда предатель, агент Марченко, убивает пилота и еще одного старшего группы и оглушает Истомина, очень напоминают обстоятельства высадки немецкого агента Гвоздя, перевербованного Вайсом. Гвоздь, перед тем как прыгнуть с парашютом, бросает гранату в салон самолета, и в результате гибнут пилот и остальные члены группы.

«Двойничество» Петра и Павла Истоминых явно пародирует знаменитый советский комедийный детектив «Джентльмены удачи», где человек, тоже имеющий отношение к воспитанию детей, только детей возрастом помладше, вынужден перевоплотиться в вора-рецидивиста, чтобы помочь милиции найти золотой шлем Александра Македонского. Сходство с этим фильмом подчеркивается еще и тем, что в финале, как и в прологе «Апостола», действие переносится в восточную страну — Иран, тогда как начале «Джентльменов» действие происходит в Средней Азии, где крадут шлем, а потом совершают побег мнимый Доцент с подельниками. Между прочим, здесь пародируется еще один нашумевший советский детективный боевик, посвященный борьбе разведок во Второй мировой войне, «Тегеран-43». Миронов в одеянии иранского дервиша буквально воспроизводит главу германской группы, готовившей покушение на «Большую тройку», которого играет Альберт Филозов. Только вот герою Миронова нужен не золотой шлем, а глава разведшколы неуловимый Гельдрих, которого агенту по кличке «Апостол» надо уничтожить.

Герой же Фоменко, кадровый чекист Алексей Хромов, наполовину немец, во многом пародирует героя Павла Кадочникова из «Подвига разведчика», прототипом которого, как хорошо известно, послужил Николай Кузнецов. Как и он, Хромов, свободно владеющий немецким, появляется на оккупированной территории под видом немецкого интенданта, а потом уходит в партизанский отряд. Только Хромов — отнюдь не идеальный советский герой, а нормальный чекист, который и сочувствие к тому же Истомину может проявить, особенно если это надо для дела, и жену его по лицу съездить, если возникать будет. А приказать убить человека ему — что стакан самогона выпить. И именно герою Фоменко, а не так и не избавившемуся окончательно от интеллигентских рефлексий герою Миронова, предстоит поставить точку в охоте, и, как и настоящий Николай Кузнецов, он будет хранить газетную вырезку с сообщением о покушении и фотографией жертвы.

Авторы «Апостола» стремятся воссоздать реалии 1942 года. Они особо подчеркивают, что использовали только подлинное вооружение и технику. В целом атмосферу того времени им передать удается, но множества фактических и смысловых ошибок они не избежали. Вот только некоторые из них. Как это обычно для российских фильмов, происходит путаница как с чинами НКВД, так и с немецкими офицерскими званиями. Одного и того же чекиста с двумя шпалами в петлицах в начале фильма называют майором (что неправильно), а в последующих сериях — старшим лейтенантом (что правильно). Герой Фоменко носит три шпалы и совершенно правильно именуется капитаном. Но в финале он получает совершенно невероятное повышение — сразу в комиссары госбезопасности — очевидно, 3-го ранга (три ромба). Таким образом, он перескакивает сразу два чина — майор (один ромб) и старший майор госбезопасности (два ромба) (http://www.memo.ru/history/NKVD/ kto/petlicy.htm), чего в истории НКВД не случалось. Если и перескакивали, то через один чин (такое, в частности, дважды удалось в свое время Абакумову). С немецкими чинами дело обстоит не лучше. К немецким офицерам с погонами обер-лейтенанта по ходу фильма обращаются: «Г-н оберст-лейтенант». Но оберст-лейтенант в вермахте — это подполковник. Кстати сказать, у Хильды знаки различия обер-лейтенанта присутствуют только на петлицах, но такой порядок действовал лишь в СС, а не в вермахте, тогда как Хильда, и это подчеркивается в фильме, — обер-лейтенант вермахта, да и эсесовских петлиц у нее нет. Возможно, знаки различия на ее костюме сведены к минимуму, чтобы подчеркнуть ее сходство с Ангеликой, у которой полувоенный костюм без знаков различия. Псевдо-Гельдрих именуется гауптманом, т. е. капитаном. Правда, в некоторых эпизодах он носит подполковничьи погоны. Само по себе наделение человека, выдающего себя за Гельдриха, всего лишь капитанским званием выглядит весьма странно, поскольку Штайнгец, заместитель начальника школы, т. е. Гельдриха, носит майорские погоны и чаще всего именуется майором (хотя, опять-таки, в некоторых сценах его называют полковником). Не может же начальник школы быть в меньшем чине, чем его заместитель. Странным выглядит также утверждение, будто Гельдрих является близким другом Гитлера. Друг фюрера имел все возможности сделать карьеру значительно большую, чем начальник разведывательно-диверсионной школы. Да и служил бы скорее не в Абвере, а в СД. Фамилия Гельдрих, надо полагать, неслучайно созвучна фамилии Гейдрих, которую носил начальник Имперского главного управления безопасности (РСХА) и наместник протектората Богемия и Моравия обергруппенфю-рер СС Рейнгард Гейдрих, успешное покушение на которого действительно было осуществлено в 1942 году. Правда, другом Гитлера он никогда не был. Гельдрих же «Апостола» калибром куда меньше.

Немало нестыковок и с советской стороны. Павел Истомин и его семья никак не могли находиться в 1942 году на Соловках. На Соловках ссыльных не было, а были заключенные Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН) и Соловецкой тюрьмы особого назначения (СТОН). СЛОН был ликвидирован в 1933 году. До 1937 года на островах находился один из лагерей системы Беломоро-Балтийского канала, а в 1937–1939 годах — СТОН. После ликвидации тюрьмы заключенных на Соловках не осталось, но и просто ссыльных, не лагерников, там тоже не было. Очевидно, Соловки в фильме потребовались как один из символов ГУЛАГа.

В начале «Апостола» чекисты расстреливают заключенных в прифронтовой полосе. Они стреляют с расстояния по толпе из винтовок и пулеметов. Но это — не советский, а немецкий способ расстрела, применявшийся, в частности, во время «окончательного решения еврейского вопроса». НКВД же, в том числе и при массовых казнях, предпочитало стрелять в затылок и с небольшого расстояния — чтобы наверняка. Об этом, в частности, свидетельствуют раскопки в Катыни и в других местах, где были в 1940 году расстреляны польские офицеры. Вот расстрел вора в законе, обучавшего Павла Хромова искусству медвежатника и особенностям поведения криминального авторитета, проводится энкеведешниками по всем правилам — в затылок.

Также невероятным выглядит расстрел заложников среди курсантов немецкой разведшколы после убийства трех немецких солдат. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда. После такой акции можно было бы с уверенностью сказать, что никто из выпускников из-за линии фронта не вернется. Расстрел курсантов понадобился для симметрии с расстрелом советских заключенных в начале фильма, чтобы показать, что оба тоталитарных режима были одинаково бесчеловечны.

Большой натяжкой выглядит и то, что среди курсантов немецкой разведшколы преобладают уголовники, а нравы там царят такие же, как в советском исправительно-трудовом лагере. Здесь повторяется родившийся еще в годы войны советский миф о том, будто немцы свою агентуру, равно как и кадры коллаборационистов, вербуют главным образом среди уголовников. На самом же деле основную часть агентов немцы вербовали среди массы советских военнопленных, в своем подавляющем большинстве к миру криминала никакого отношения не имеющих. Также среди немецких агентов оказывались жертвы политических репрессий и коллективизации. Чтобы скрыть эти факты, и был придуман пропагандистский миф о том, будто у немцев служили одни уголовники. В действительности же от уголовников в качестве агентов, засланных за линию фронта, практически не могло быть никакого толку. Они скорее занялись бы привычным криминальным ремеслом, чем стали бы собирать разведданные или, тем более, совершать диверсии. В фильме же уголовники в разведшколе понадобились еще и для того, чтобы соединить войну с блатной экзотикой, как это уже было в «Сволочах», «Штрафбате» и «Ликвидации».

Превращение близорукого Павла в обладающего абсолютным зрением Петра не обходится без натяжек. Пришлось уже в 1942 году найти врача (тоже, разумеется, ссыльного), изобретающего те операции, которые в наше время успешно делал Святослав Федоров. Правда, в конце фильма у героя фильма зрение стремительно ухудшается, и он внешне опять больше напоминает интеллигента-очкарика, а не грозного воровского авторитета, и в этом прежнем, родном обличье предстает перед вновь обретенной семьей.

Чекисты обучают «Апостола» воровским повадкам, профессии медвежатника, приемам рукопашного боя, немецкому языку, и многому другому. Однако они при всем желании не могли бы обучить Павла тем конкретным приемам, с помощью которых Петр ласкал Хильду, с которой, как им было известно, у того был роман. И Хильда разоблачила бы двойника после первой же проведенной с ним ночи, чего чекисты не могли не понимать. Линия Хильды и Истомина вообще выглядит уж очень искусственной. О шашнях коменданта лагеря с русским курсантом в замкнутом мире школы сразу бы стало известно, а за сексуальную связь немки с неарийцем до 1943 года полагалось уголовное наказание для обоих. Также надуманной выглядит основная интрига вокруг секретного архива польской армии Андерса. Никакая содержащаяся там информация не могла иметь стратегического значения и заставить немцев стремиться добыть ее любой ценой.

Однако все эти недочеты и условности вполне искупаются великолепным дуэтом Миронова и Фоменко, на котором и держится фильм, равно как и лихо закрученная детективная интрига. Они играют психологически очень разных героев. Однако оба они оказываются жертвами советской системы. Хромов все время под подозрением из-за своего немецкого происхождения. Его невеста-немка сидит в ГУЛАГе, а в конце фильма в застенки Лубянки попадает и его мать. Сам Хромова также оказывается в руках чекистских костоломов. Он — тоже жертва, как и Истомин, но в отличие от него, не только жертва, но и палач, точно так же способный ради достижения цели и пытать, и убить, как и те, кто пытает его. Только герой Фоменко, как и герой Миронова, сражается отнюдь не за коммунистическую идею, за Сталина или за великую Россию, а за свой дом, свою семью. Истомину надо спасти жену и сына, Хромову — невесту и мать. И неслучайно герой Миронова вдохновенно расстреливает чекистов в одной из сцен фильма, а жалеет потом только своих товарищей по группе, с которыми успел сродниться.

Поэт-фронтовик Леонид Рабичев, выражая ту же мысль, в одном из стихотворений писал о сержанте своего взвода, пропавшем без вести в 43-м под Смоленском:

О смерти говорил. Дурак, дурак —

«За Сталина!» — Что это просто так,

По существу — За Дом, Семью и Детство.

Болтун! Как только в СМЕРШ он не попал?

Недавно мне пришлось смотреть хороший украинский фильм «Казненные рассветы» («СТРАЧЕНІ СВІТАНКИ») режиссера Григория Кохана (http://oun-upa.org.ua/video/). Он во многом снят в декорациях знаменитого фильма Витаутаса Жалакявичюса «Никто не хотел умирать», только действие разворачивается не в Литве, а в одном из селений на Западной Украине, в первые послевоенные годы, когда осуществляется массовая депортация населения. Как и в фильме Жалакявичуса, в фильме Кохана главные герои — братья, только в украинском фильме они сражаются не за Советы, а против них, в рядах Украинской повстанческой армии, и героически погибают. Их противники — гарнизон МГБ, тоже состоящий из украинцев. У Жалакявичюса литовцы сражаются против литовцев, у Кохана — украинцы. И симпатии режиссера на стороне повстанцев, хотя он и признает, что советские тоже верят в свою правду. Но его фильм, в отличие от фильма Жалакявичуса, снимался в 1995 году, уже в независимой Украине, поэтому там подчеркивается, что советская оккупация хуже немецкой: «При немцах так не было!». И финал «Казненные рассветы» повторяет финал «Никто не хотел умирать» с точностью до наоборот: после успешного завершения депортации советский гарнизон отмечает это обильным возлиянием самогона, ночью из леса выходят партизаны и уничтожают его.

У тех же украинцев, литовцев, латышей, эстонцев в советской истории есть структуры, которые они могут противопоставить тоталитарному государству в качестве положительного примера — УПА, «лесных братьев» и т. д. У россиян же таких структур нет. Поэтому если люди не хотят сражаться за тоталитарное государство, то им остается сражаться только за свой дом, за родных и близких. В «Апостоле» дореволюционная Россия отнюдь не выступает в роли альтернативы Советам. Ее представители оказываются на стороне немцев и готовы использовать своих родных в опасной игре, не задумываясь, жертвуя их жизнями. Так что русским остается только малая родина, дом, родители, жены, дети.

Авторы «Апостола» говорят зрителям: с государством лучше не иметь никаких отношений, а уж если приходится делать, то не ради каких-то отвлеченных идей, а только ради себя самого и своих близких.

«СМЕРШ» без мифов

Легендарная военная контрразведка «Смерш» («Смерть шпионам», многим знакомая только по роману Владимира Богомолова «В августе 44-го» и одноименному фильму, в массовом сознании окутана мифами, представляющими ее как чрезвычайно мощную и эффективную спецслужбу. Это подтвердила и выставка, устроенная к 60-летию «Смерша». Тут опять легенда о террористе Таврине, будто бы собиравшемся убить Сталина, но обезвреженном доблестными «смершевцами». В эту сказку поверит лишь тот, кто поверит, будто бравый «опер» на велосипеде догнал Таврина на «цундапе», как гласит чекистская версия.

На самом деле никакого юбилея 14 апреля 2003 года у военной контрразведки не было. Потому что в этот день в 1943 году просто была произведена очередная реорганизация спецслужб. Из НКВД было выделено в самостоятельный наркомат Главное управление госбезопасности. А управление особых отделов, осуществлявших оперативно-чекистскую работу в Красной Армии, было передано в состав Наркомата обороны и переименовано в Главное управление контрразведки «Смерш». Его начальник Виктор Абакумов, прежде подчинявшийся Берии, теперь стал подчиняться Сталину как наркому обороны. Положение стало таким же, как накануне войны. В феврале 1941 года, собираясь напасть на Германию, Сталин точно так же выделил из НКВД НКГБ, а управление особых отделов передал в Наркомат обороны. НКГБ должно было действовать на территории противника, НКВД — на своей территории, а особые отделы должны были не допустить «бонапартизма» в армии, которая требовала особого пригляда в обстановке ожидавшейся военной победы и которую Сталин собирался сам возглавить. В июле 41-го, в обстановке тяжелых поражений, все спецслужбы были объединены в НКВД. А в 43-м, когда Красная Армия двинулась на Запад, ситуацию вернули к февралю 41-го.

«Смершевцы» не только ловили шпионов, но и надзирали над настроениями бойцов и командиров, охотно отправляя их в штрафбат за любые высказывания, которые квалифицировались как антисоветские. А многие шпионские дела в «Смерше» просто фабриковали.

31 мая 1943 года Сталин специальным приказом «за извращения в следственной работе» отправил на пять лет проветриться в ГУААГ двух высокопоставленных чинов «Смерша» действовавшей в Карелии 7-й Отдельной армии. Поводом послужило письмо командующего армией генерал-лейтенанта Алексея Крутикова Сталину. Генерал отмечал, что «общей чертой большинства шпионских дел являлось полное отсутствие объективных доказательств и что все обвинения в шпионско-диверсионной работе были построены на признании самих подсудимых». У настоящих агентов ведь должны быть рации, записи разведданных, взрывчатка и иное шпионско-диверсионное снаряжение. Не найдя ничего подобного, ветераны НКВД, в поте лица трудившиеся в органах военной контрразведки, привычно выбивали из арестованных признания в шпионаже, затем писали протоколы допросов и заставляли свежеиспеченных агентов их подписывать. Чашу терпения генерала Крутикова переполнил случай с инвалидом Никулиным, неграмотным плотником из глухой деревни под Тихвиным, которого произвели в резиденты германской разведки с обширным кругом обязанностей по сбору информации и осуществлению диверсий. Вся вина Никулина была в том, что он полтора месяца прожил под немецкой оккупацией. На роль же связной ему назначили 15-летнюю девочку, ни разу из деревни не выезжавшую. К счастью, ее, в отличие от Никулина, даже не стали арестовывать. В других армиях «Смерш» действовал так же, как в Карелии. Подобные методы работы в сталинском приказе не были ни названы, ни осуждены.

Особенно лютовали особые отделы в партизанских отрядах. Там вражеские агенты раций и другой шпионской атрибутики не имели и изобличить их было почти невозможно. Чекисты изобрели целую теорию, будто гестапо засылает к партизанам евреев, чтобы на них уж точно не пало подозрение. Из несчастных выбивали признания, что они германские агенты, заставляли подписать протоколы с байками о школах, где немцы готовят агентов-евреев, и расстреливали, несмотря на то, что еврей — агент гестапо тянуло на самый короткий в мире анекдот.

Война по-голливудски, или «Главным калибром» — по ксенофобии

К очередной годовщине начала Великой Отечественной войны телеэкран побаловал нас украинским телесериалом «Смерть шпионам» режиссера Сергея Лялина и российским «Главным калибром» (Хроники «Ада») режиссера Михаила Шевчука. Эти фильмы позволяют сделать один немаловажный вывод. Сегодня на постсоветском пространстве тема минувшей войны перестает быть священной коровой», о которой можно снимать только серьезное кино, не отступающее от исторического хода событий. Появляются, как и в западных странах, жанровые фильмы в голливудском стиле, для которых события Великой Отечественной становятся лишь историческим фоном, поводом для лихо закрученного детектива или хорошего «экшена».

Сериал «Главный калибр» (почему он так называется, я, правда, честно говоря, не понял) обозначает важные тенденции в российском массовом кинематографе и телепропаганды. Фильм Михаила Шевчука — это боевик с элементами фэнтези. У него — два временных плана. Первый — исторический, представляет собой действия группы героических советских разведчиков во главе с капитаном Тенегиным в 1943 году. Кстати, тот факт, что Великая Отечественная война становятся сюжетом для «фэнтези», доказывает, что это событие уже отошло в разряд исторической памяти, перестав быть актуально политическим.

Оба фильма объединяет обращение к теме мифического сверхоружия Гитлера. В «Смерти шпионам» это — какое-то загадочное физическое оружие, проецирующее непонятные поля, обладающие огромной энергией и воздействующие также на человеческую психику. В «Главном калибре» речь идет о психотронном оружии, способном производить суперменов-зомби. «Смерть шпионам» можно охарактеризовать как военно-мистический детектив, «Главный калибр» — как военно-мистический боевик (треш). Вернее, к этому жанру относится показанный по российскому каналу односерийный художественный фильм, более известный под названием «Хроники «Ада». Собственно же 12-серийный сериал «Главный калибр» имеет военную тему в качестве вставной новеллы в приключения российского и немецкого продюсеров, снимающих фильм о войне. В таких жанровых фильмах, разумеется, глупо критиковать постановщиков и сценаристов за конкретные исторические детали, за то, что сознательно сдвинута хронология, введены фантастические допущения, да еще лычки и погоны не того цвета или формы.

«Смерть шпиона» явно ориентируется на стилистику фильма «В августе 44-го», снятого по нашумевшему роману Владимира Богомолова. Между прочим, этот роман может считаться одним из первых постмодернистских произведений в нашей литературе, поскольку, как доказала Ольга Кучкина, сам Богомолов, в отличие от того, что он обычно говорил и писал о себе, никогда не воевал (http:// magazines.russ.ru/neva/2006/l/kul9). Тогда первым постмодернистским произведением в русской литературе стоит считать богомоловского «Ивана» — военную повесть, увидевшую свет аж в 1958 году, задолго до такого признанного шедевра постмодернизма, как «Имя Розы» Умберто Эко (этот роман датирован 1980 годом, причем итальянский писатель отнюдь не пытался выдать себя за средневекового монаха, тогда как Владимир Богомолов всю свою послевоенную жизнь блестяще разыгрывал роль офицера-фронтовика, разведчика и контрразведчика). Так что, сохранив внешнюю канву богомоловского романа и фильма, сценарист Марк Гресь и режиссер Сергей Лялин в своем сериале «Смерть шпионам» поступили вполне логично, взорвав ее с помощью детективно-мистической интриги и породив там таинственных немецких диверсантов-«жаб», хранителей чудо-оружия, появляющихся и исчезающих внезапно, словно из другого измерения. Интрига, надо признать, заверчена круче, чем у Богомолова. В украинском фильме задача «смершевцев» — выявить «крота», действующего поздней весной и летом 44-го в районе Винницы, где еще совсем недавно располагалась ставка Гитлера. С этой ставкой связана масса мистических легенд, в том числе и та, что все строители подземных бункеров были уничтожены. Практически все они на поверку оказываются мифом (http://www.kp.rU/daily/23925.3/69226/). А теперь, согласно вводным фильма, здесь может решиться исход войны. Немцы рассчитывают заманить под Винницу все советское военное руководство, уничтожить его с помощью секретного оружия, а затем начать генеральное наступление против деморализованных советских войск. Предотвратить коварный замысел врага призван ас контрразведки капитан Иван Сирота, которого блестяще играет Никита Тюнин, явно отталкиваясь от капитана Алехина в исполнении Евгения Миронова. По ходу действия количество «кротов» увеличивается, да и «смершевцев» в финале оказывается значительно больше, чем можно было предположить. В полном соответствии с законами хорошего детектива, под подозрением оказываются все главные герои фильма, а настоящих «кротов» не удается вычислить ни контрразведчикам, ни зрителям вплоть до самого конца фильма. Если добавить к этому вполне приличные спецэффекты, то получим нормальный жанровый сериал.

Тенегин и его люди должны найти и уничтожить секретную немецкую лабораторию, производящую психотронное оружие — некие чудо-таблетки, удесетеряющие силу человеческого организма и делающими человека нечувствительным к боли. Охраняют ее эсэсовские «универсальные солдаты», пользующиеся этими таблетками. Самый же главный прикол заключается в том, что лаборатория находится в подводном бункере на озере где-то на границе Эстонии и России (сразу возникает ассоциация с Ледовым побоищем), причем в этой местности наблюдается повышенная концентрация болотного газа. Так что нельзя применять огнестрельное оружие — от любой искры все мгновенно взорвутся. Вот и вынуждены герои фильма действовать только с помощью ножей и приемов рукопашного боя.

Второй план — это уже наши дни. Внук капитана Те-негина становится кинопродюсером и писателем и снимает фильм о подвиге отряда отца, воспользовавшись его дневником. Одним из спонсоров фильма выступает немец Герхард, внук одного из уцелевших тогда эсэсовцев-суперсолдат, завещавший сыну непременно вернуться в Россию, хочет найти там сокровища Третьего рейха, которые, как он думает, запрятаны в злосчастном озере. Сюжеты обеих частей, как видим, незамысловаты, как и положено фильмам этого жанра. Но очень интересна идейная составляющая сериала.

«Главный калибр» «Смерти шпионам» по бюджету сильно уступает. И упор здесь сделан на рукопашный бой, на восточные единоборства. По сценарию, сверхсекретная немецкая лаборатория располагается где-то под землей в болотистой местности на границе Эстонии и Псковской области, и из-за выделяемого там болотного газа применять огнестрельное оружие нельзя — малейшая искра вызовет мощнейший взрыв (как и в «Смерти шпионам», такой взрыв в финале как раз и происходит, полностью уничтожая лабораторию и ее сотрудников — тоже типичный голливудский прием). Поэтому наши герои-разведчики идут брать гитлеровское чудо-оружие с одними ножами. Постановка, в том числе и сцен рукопашного боя, повторяю, беднее голливудской. Но очень примечателен состав нашей диверсионно-разведывательной группы. Кроме бравого капитана, стопроцентного русского, там присутствует один кавказец (то ли грузин, то ли чеченец, то ли ингуш), один цыган, один азиат, выходец с Тибета (его появление в России 1943 года можно списать на особенности жанра фэнтази), и еще один русский, но филолог (чтобы произносить цитаты из классиков и вообще по большей части говорящий стихами) и по совместительству — мастер рукопашного боя. Ножом и кулаком он действительно лихо работает. Если отнести гуманитарную интеллигенцию к гонимому меньшинству в современной России, то перед нами — почти полный набор «недочеловеков», но только не по нацистской классификации применительно к 1943 году, когда происходит действие фильма. Тогда даже русских признали арийцами — нужда в коллаборационистах заставила. А цыган вообще преследовали не по расовым, а по социальным основаниям — как бродячий народ. Оседлых цыган нацисты не трогали. Зато если принять во внимание реальное положение национальных и расовых меньшинств в России середины первого десятилетия XXI века, ставших жертвами ксенофобии, то среди разведчиков, повторяю, — почти все жертвы скинхедов и других сторонников лозунга «Россия для русских»: кавказец, азиат, цыган. Разве что негра не хватает. Но, наверное, постановщики подходящего артиста-негра, чтобы был мастером по единоборствам, в России не нашли, а из Голливуда выписывать — слишком дорого. Здесь проглядывает социальный заказ Кремля. Надо убедить зрителей, что кавказцы и азиаты — тоже люди (для этого и экзотического тибетца добавили). А уж в финальной рукопашной схватке, разумеется, все они славно мочат сверхчеловеков нордической расы. Очень правильный месседж получается.

Разве что лицо нетрадиционной сексуальной ориентации сделать положительным героем пока еще слабо. Но до этого наша власть и общественное мнение еще не доросли, о чем свидетельствуют неоднократные запреты гей-парадов в Москве и других российских городах. А вот недостачу негра восполнили в современной части фильма. Там один из положительных героев усыновляет бездомного мальчишку-негритенка. Разумеется, наши в конце концов благополучно мочат хваленых арийских сверхчеловеков. А боец-цыган в финале исторической части вообще взрывает врагов, погибая вместе с ними, но тем самым дав возможность основной части группы спастись. Месседж тут довольно нехитрый: кавказцы, цыгане, и прочие меньшинства — тоже достойные и симпатичные люди, способные сокрушить бритоголовых из «высшей расы», своей эсэсовской символикой и татуировками очень напоминающих современных скинхедов.

Не менее занятный месседж содержится и в современной части «Главного калибра». Там главным отрицательным героем сначала кажется Герхард. На эту мысль наводят его высказывания в духе современных немецких историков-ревизионистов, о превосходстве германской расы, об обиженной и униженной победителями во Второй мировой войне Германии, о несправедливости преследования нацистских военных преступников, к которому причислен и его дед. В общем, типичный западный хищник, пытающийся урвать у России ее законные сокровища (раз они на российской территории находятся — значит, — российские). Но к финалу фильма выясняется, что Россия и русские благотворно подействовали на Герхарда. Он избавился от комплекса расового превосходства, заносчивости, чванливости, а главное — от безграничной страсти к наживе. Оказывается, что никаких сокровищ в озере нет. Главным же злодеем оказывается компаньон Герхарда — российский криминальный бизнесмен (а заодно бывший боец российского спецназа — вот тебе и еще одно разоблачение стереотипа положительного героя на российском экране), по ходу действия убивающий массу народа. Его обаятельно сыграл Дмитрий Марьянов, и даже становится немного жалко, когда Герхард его в финале сжигает. Мораль же здесь такова. Главный враг сегодня — это русский криминальный бизнес, а не иностранные бизнесмены, которые, даже если и приходят в Россию не совсем с чистыми целями, под влиянием исключительной духовности русского народа перерождаются и проникаются любовью к России и русским.

Наблюдается, пусть в наивной, а порой и нелепой форме, отход от тех стереотипов, которые российское телевидение, кинематограф насаждали в последние лет десять. Вспомним многочисленные «антикавказские» фильмы, где чеченцы и прочие представители кавказских народов чаще всего выступают в качестве кровожадных наемников, воюющих с доблестными федеральными бойцами в Чечне, да и азиаты чаще всего выступают в качестве наркоторговцев и мафиози. Теперь власть, кажется, начинает беспокоить рост ксенофобии, грозящий выйти из-под контроля, и поэтому она дает заказ на формирование в СМИ положительного образа национальных и расовых меньшинств и отказа от некоторых прежних ксенофобских стереотипов. Что ж, такую тенденцию, пусть и запоздалую, можно только приветствовать. Но она, естественно, не может заменить активную борьбу власти с действительно экстремистскими, ксенофобскими группами, а не с теми придуманными властью «экстремистами» из числа демократической оппозиции, которых легко можно подвести под нынешний закон о противодействии экстремизму.

Кстати сказать, немцы в «Главном калибре» изображены более-менее как нелюди. Тогда как в «Смерти шпионам» враги показаны вполне уважительно, как храбрые, умелые, по-своему убежденные воины. В общем, достойные противники капитана Сироты и его товарищей. Между прочим, творцом «чудо-оружия», таинственным профессором Арнгольцем, оказывается… — чистокровный русский, в годы Первой мировой войны попавший в немецкий плен, оставшийся в Германии и онемечившийся. Да и единственный украинец-полицай вызывает не ненависть и презрение, а скорее сочувствие и жалость, тем более, что Арнгольц его в конце концов убивает. Тут, несомненно, отразилось восприятие событий Великой Отечественной войны на Украине. Там одновременно приходится делать героями и Красную Армию, и УПА, к украинским пособникам немцам относиться снисходительно, а за немцами, хотя и числящимися во врагах, признавать определенные человеческие качества и воинское умение. Словом, на Украине восприятие Второй мировой войны ближе к западноевропейскому. Недаром Украина так стремится в Евросоюз. В «Главном калибре» же восприятие немцев — прежнее, российское, когда немцы — это тупые и злобные враги. Впрочем, и жанр боевика такой трактовке совсем не противоречит. Но уже сам факт, что на почве истории Великой Отечественной войны стали делать коммерческие фильмы с вполне условным сюжетом, говорит о том, что в национальном историческом сознании произошел определенный сдвиг. Великая Отечественная постепенно отходит к сфере истории, к которой давно уже относится Вторая мировая война на Западе (там дольше всего этот процесс шел в Германии). Думаю, что через десяток-другой лет это будет такая же история, как, скажем, Отечественная война 1812 года. И это нормально.

«Вильгельм Густлов» — человек и пароход, или потонувший миф

В начале марта в Германии на телеканале ZDF прошла премьера двухсерийного телефильма «Густлов» — о гибели лайнера «Вильгельм Густлов», потопленного советской подводной лодкой под командованием Александра Маринеско 30 января 1945 года. Я этот фильм, естественно, еще не смотрел и, боюсь, российские зрители его не скоро увидят. Потому что, судя по отзывам (http://www.svobodanews. ru/Transcript/2008/03/04/20080304212022733.html) главный упор в картине известного режиссера Йозефа Вильсмайера сделан на трагедию 10,5 тыс. человек, подавляющее большинство из которых, свыше 9 тыс. — беженцы из Восточной Пруссии и Померании, женщины, дети и старики, спасавшиеся от советского нашествия. Из 10 582 находившихся на борту погибли 9343. Это на порядок больше, чем на знаменитом «Титанике», где жертвами катастрофы стали 1517 человек. Фильм, равно как и известный роман Гюнтера Грасса «Траектория краба» (Иностранная литература, 2002, № 1; militera.lib.ru/prose/foreign/grassl/index.html), развенчивает многие мифы, укоренившиеся в советской и российской историографии подвига Александра Маринеско, будто бы потопившего чуть ли не всю элиту германского подводного флота. Используя статью Гигория Куна «Спасите наши души! «Вильгельм Густлов»: Триумф и трагедия» (Историк и художник, 2006, № 4 (10), я попробовал показать, что в советской и российской версиях гибели «Вильгельма Густлова» является мифом.

Лайнер «Вильгельм Густлов» — гордость германского торгового флота был назван в честь фюрера нацистской партии в Швейцарии Вильгельма Густлова (официальная должность — ландесгруппенляйтер, в прежней жизни — мелкий банковский служащий, по словам его лечащего врача — «ограничен, добродушен, фанатичен, безрассудно предан фюреру»), убитого 4 февраля 1936 г. в Давосе студентом-медиком евреем Давидом Франкфуртером, мстившем за преследования евреев нацистами. Убийце швейцарский суд дал 18 лет тюрьмы, а после поражения Германии он был помилован и выпущен на свободу. Франкфуртер умер в 1981 г. в Израиле в возрасте 72 лет. Похороны Густлова были превращены в общегерманское пропагандистское мероприятие. Гитлер объявил в связи с убийством Густлова общенациональный трехнедельный траур. Бот откуда родилась придуманная советской пропагандой легенда о том, будто в связи с потоплением «Густлова» фюрер объявил траур. На самом деле ничего подобного не было. В эти дни немецкие войска под натиском Красной Армии откатывались к Одеру, советские танки угрожали Берлину. У Гитлера были тогда заботы поважнее, чем объявлять траур по «Густлову». Между прочим, по иронии истории лайнер был потоплен как раз в день 50-летнего юбилея Густлова. Тогда, на похоронах, Гитлер заявил: «За спиной убийцы стоит наполненная ненавистью сила нашего еврейского врага, пытающегося поработить немецкий народ… Мы принимаем их вызов к борьбе!» Газеты всячески подчеркивали, что Густлова убил еврей. Правда, своим личным врагом фюрер Франкфуртера не объявлял — слишком много чести для еврея. Но кампания, развернутая против убийцы Густлова, скорее всего, подсказала советским пропагандистам написать, что Гитлер объявил Александра Маринеско своим личным врагом. Ничего подобного в действительности не было. Фюрер даже не знал фамилии командира подлодки, торпедировавшей «Густлов».

Многое другое в истории с гибелью «Густлова» было совсем не так, как десятилетиями утверждалось в нашей стране. На борту лайнера находились только около тысячи военнослужащих, в том числе 373 девушки из вспомогательной службы флота. Кроме того, в годы войны «Вильгельм Густлов» служил казармой для 2-й учебной дивизии подводного плавания. Отсюда и родилась легенда о том, что более тысячи инструкторов-подводников, цвет германского подводного флота, затонул вместе с «Густло-вом». В советской версии утверждалось, будто бы на борту судна находились 3700 офицеров, экипажи для 70–80 подлодок, а девушки из вспомогательной службы флота превратились в эсэсовских надзирательниц концлагерей. И сама торпедная атака, заметим, смогла состояться только благодаря случайному стечению ряда благоприятных обстоятельств. Во-первых, 8 октября 1943 г., во время налета американских бомбардировщиков на Готтенхафен (Гдыню) «Густлов» получил полутарометровую трещину в бортовой обшивке, которую спешно заварили. Во-вторых, перед выходом в море капитану «Густлова» 63-летнему Петерсону, который уже много лет не выходил в море, придали в помощь двух молодых капитанов и опытного подводника корвет-капитана Цана. Таким образом, на мостике «Густлова» в роковой момент собрались сразу четыре капитана, что явно затрудняло принятие правильных решений и способствовало гибели корабля. Во-вторых, Цан предлагал идти с максимальной скоростью в 16 узлов и зигзагами, что гарантировало, что более тихоходные советские подлодки не смогут догнать лайнер. Однако Петерсен, опасаясь за прочность сварного шва, настоял, чтобы судно двигалось со скоростью не более 12 узлов и без маневрирования, что сделало его легкой добычей подлодки Маринеско С-13. В-третьих, в семь часов вечера, когда «Густлов», шедший по коридору в минных полях, получил радиограмму о том, что на встречном курсе находится соединение германских минных тральщиков, на «Густлове» включили опознавательные огни, чтобы избежать столкновения. На самом деле никаких тральщиков поблизости не было, и кто послал злополучную радиограмму, так и не было выяснено. Огни горели в течении получаса, и этого времени хватило Маринеско, чтобы обнаружить цель. Кстати, «Густлов» сопровождал всего один торпедный катер, который в первое время после катастрофы был занят спасением людей, а когда начал бросать глубинные бомбы, советская лодка уже покинула Данцигскую бухту.

Вопреки сложившемуся в 60-е годы советскому мифу, ни один из четырех капитанов «Густлова», равно как и командир катера сопровождения, не были расстреляны по приказу Гитлера. Все капитаны спаслись и дожили до конца войны. Самый молодой из них, Коллер, вскоре после капитуляции Германии покончил с собой.

На обратном пути, 10 февраля 1945 г., С-13 потопила госпитальное судно «Генерал Штойбен», вместе с которым ушли на дно 3300 раненых и беженцев. Спаслось только 300 человек. В советской версии «Генерала Штой-бена» именовали вспомогательным крейсером.

Мифологизация подвига Маринеско призвана была прежде всего прикрыть довольно скромные успехи советского подводного флота в Великой Отечественной войне, равно как и неспособность советских моряков и летчиков воспрепятствовать эвакуации германских войск и населения из Восточной Пруссии, Померании и Курляндии. 14 советские, да и российские историки вообще не задавались вопросом, от чего же именно бежали люди, погибшие вместе с «Густловом»?

А насчет того, что творилось в то время в Восточной Пруссии, да и в других частях Германии, занимаемых Красной Армией, сохранилось немало ярких и достоверных свидетельств. Александр Солженицын, в начале 1945 г. сражавшийся в Восточной Пруссии, вспоминал: ««Все мы хорошо знали, что если девушки были немками, то их можно было насиловать, а затем застрелить. Это было почти знаком боевого отличия» (http://natvan.com/russian/russlO. html).

Об этой страшной гуманитарной катастрофе, которую несла немецкому народу Красная Армия, у нас вспоминать не любят. Точно так же и гибель «Густлова», не имея практически никакого военного значения, сегодня воспринимается только как одна из крупных гуманитарных катастроф Второй мировой войны. Такой ее воспринимают сегодня в Германии, и об этом фильм Вильсмайера. Наверное, со временем и в России точно так же будут относиться к трагедии, разыгравшейся 30 января 1945 года в холодных водах Балтийского моря.

Герои и подвиги

Моя статья о потоплении лайнера «Густлов» вызвала довольно живую реакцию в Интернете. Г-н М. Панин в статье с пафосным названием «Они топили за родину!» (http://www.peacekeeper.ru/ru/index.php7rnicb5829) утверждает, что я обвиняю Александра Маринеско и его товарищей в военном преступлении. Любой, кто внимательно прочтет мою статью о потоплении «Вильгельма Густ-лова», убедится, что слов «военные преступления» или «военный преступник» там вообще нет. Я не ставил и не ставлю под сомнение правомерность атаки Маринеско на «Густлова» и «Генерала Штойбена». Разумеется, это были законные военные цели. Вполне естественно, что подводники не могли видеть красного креста на «Штойбене» и не могли знать, что подавляющее большинство пассажиров «Густлова» — это гражданские беженцы — женщины, дети и старики. А если бы даже и знали, то наличие на борту лайнера более тысячи военнослужащих все равно делало оправданным его атаку. К Маринеско и его товарищам никто не предъявлял и не предъявляет никаких претензий. Но моя статья, в сущности, была о другом — о том, что потопление «Густлова» у нас называют «атакой века» и «беспримерным подвигом», и насколько оправданы эти определения.

М. Панин в своей статье указывает, что наши западные союзники тоже не безгрешны: сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки и точно так же, как Маринеско, топили суда с ранеными и беженцами. Конечно же, все это было. Но тут между нами и нашими западными союзниками есть одна принципиальная разница. Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки имела определенное военное значение, приблизив капитуляцию Японии и сохранив жизни тысяч американских, да и японских солдат. Что, разумеется, никак не оправдывает гибель десятков и сотен тысяч ни в чем не повинных мирных жителей двух японских городов. Но и в Америке, и во всем цивилизованном мире бомбардировка Хиросимы и Нагасаки воспринимается в первую очередь как одна из величайших трагедий Второй мировой войны. К осуществившим ее американским пилотам никто никаких претензий, естественно, не предъявлял, но и национальными героями их никто не делал. Точно так же англичане, как справедливо отмечает М. Панин, не любят вспоминать о потоплении транспорта «Кап Аркона» с узниками концлагерей и военнопленными и не делают из потопивших его летчиков героев. Ведь британским морякам и летчикам есть чем гордиться и без этого. Хотя бы потоплением линкоров «Бисмарк», «Тирпиц» и «Шарнхорст». Точно также и у американского флота и авиации в активе не только бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, но и разгром японского флота в сражениях у атолла Мидуэй и в заливе Лейте. Советскому же флоту и морской авиации в Великой Отечественной войне похвастаться было особенно нечем. Самая крупная морская операция советского флота — обстрел крымского побережья в октябре 1943 года лидером «Харьков» и эсминцами «Способный» и «Беспощадный» закончился бесславной гибелью всех трех кораблей на обратном пути от ударов немецких пикирующих бомбардировщиков. А переход Балтийского флота из Таллина в Кронштадт в августе 1941 года привел к гибели четверти участвовавших в нем боевых и транспортных кораблей. Советский флот и авиация не смогли эвакуировать войска из Севастополя и Керчи в 1942 году. В то же время, они не смогли воспрепятствовать эвакуации большей части немецких и румынских войск из Крыма в 1944 году, и немецких войск и миллионов беженцев с балтийского побережья в 1944–1945 годах, когда советское господство на море и в воздухе было неоспоримо. В таких условиях потопление Маринеско «Густлова» и «Штойбена», начиная с 60-х годов XX века вовсю использовалось советской пропагандой, хотя сам герой легендарной атаки умер в забвении. Действительно, по потопленному тоннажу поход Маринеско стал рекордным для советского подводного флота. О том, что подавляющее большинство жертв составили гражданские беженцы и раненые, у нас предпочитали не вспоминать. А чтобы повысить военное значение результативного похода, эксплуатировалась легенда о будто бы потонувшем вместе с «Густловом» цвете германского подводного флота и эсэсовских надсмотрщицах из концлагерей, о «личном враге фюрера» и о общенациональном трауре в Германии. И даже торпедный катер охранения превратился в группу эсминцев и миноносцев. Но сегодня, повторю, гибель «Густлова» воспринимается прежде всего как крупная гуманитарная катастрофа, а не героический подвиг. И именно так, судя по всему, она показана в фильме Йозефа Вильсмайера, который, я надеюсь, российским зрителям когда-нибудь удастся посмотреть.

Исповедь либерала

Давно известно, что история — наука неточная и постоянно подверженная политической и идеологической конъюнктуре. Неслучайно до сих пор популярен афоризм об истории как о политике, опрокинутой в прошлое. И для современности многие исторические схемы оказываются вполне применимы.

М. Панин, с которым мы вступили в полемику по поводу потопления «Густлова», в своей завершающей статье, озаглавленной «О двух подходах к военной истории», еще раз подтверждает это. Он утверждает: «Суть наших разногласий фактически сводится к двум разным подходам к оценке событий Второй мировой войны, которые условно можно назвать «патриотическим» (не путать с «ура-патриотическим») и «либеральным». И, наверное, сторонники этих подходов никогда не признают полной правоты другой стороны» (http://www.peacekeeper.ru/ru/index. php?mid=5937). Насчет двух подходов можно согласиться. Только не очень понятно, в чем разница между «патриотическим» и «ура-патриотическим» направлением. И, кроме того, различия либерального и патриотического направлений проявляются не только во взглядах на военную историю (излюбленное прибежище патриотов), но и на историю вообще, а также на современную политическую ситуацию в России. Я не буду полемизировать по поводу приводимых в статье Панина конкретных примеров из истории Второй мировой войны. Хотелось бы поговорить о вещах более глобальных. Мой оппонент, как кажется, убежден, что каждое из направлений в историографии вправе отбирать те факты, которые ему подходят, и игнорировать те, которые не укладываются в принятые концепции. Так обычно и поступают сторонники патриотического направления. Они пишут о победах, забывая о цене, уплаченной за эти победы, и ретушируют поражения. А если и говорят о цене, то списывают ее непомерную величину исключительно на наших противников. Главный тезис патриотов — раз наша армия победила (московская в 1380 году, русская в 1612 и 1812 году, Красная в 1945 году и т. д.), значит, жертвы были оправданны, а развитие общества, которое обеспечило победу, в целом шло в правильном направлении. В рамках же либерального подхода оказывается вполне возможным совместить все факты, без каких-либо натяжек, подтасовок или фигур умолчания, поскольку либеральные историки обладают значительно большей свободой от заданных схем. М. Панин задает вопрос: «Непонятно также, почему для установления «исторической истины» надо непременно выставлять собственную страну и ее армию в самом черном и неприглядном виде, оскорбляя тем самым всех, кто защищал Родину, и память тех, кто отдал за это свою жизнь?» И приводит в пример известные слова, приписываемые американскому военно-морскому деятелю начала XIX века коммодору Стивену Декатуру: «Это моя страна, права она или не права».

Вот тут стоит заметить, что сами американцы далеко не следовали и не следуют этому принципу даже в критических ситуациях широкомасштабного военного столкновения с сильным и жестоким противником, когда, казалось бы, принцип Декатура должен соблюдаться неукоснительно. Вспомним, например, что во время Второй мировой войны у администрации Франклина Рузвельта в стране было немало критиковавших, которые либо критиковали методы ведения войны (например, требовали скорейшего открытия второго фронта в Европе), либо ставили под сомнение целесообразность самого участия США во Второй мировой войне. И в ходе последующих войн, которые вела Америка, от корейской до иракской, всегда существовала более или менее влиятельная оппозиция, критиковавшая действия администрации. Если же всегда придерживаться тезиса о «своей стране», который представители патриотического направления чаще всего понимают, как безоговорочную поддержку действий своего правительства, вне зависимости от того, право оно или нет, то это в конечном счете приводит к большим жертвам и финальному поражению, если не в данной войне, то в целом в историческом развитии. Тезис о «своей» стране на практике только мешает, а не помогает, в частности, потому, что позволяет генералам без счета губить своих солдат, не неся за это никакой ответственности. В Америке, как мы хорошо видим на примере иракской войны, собственные потери считают весьма скрупулезно, да и об иракских не забывают.

Нашим же «патриотам» приходится вытаскивать из истории, да и из современности, одни, устраивающие их факты, и тщательно камуфлировать другие, «непатриотичные». Вот и получается «причесанная» история, особенно Великой Отечественной войны, где камуфлировать и мифологизировать приходится практически все значительные события. И столь же «причесанная» современность. Недаром путинскую Россию называют «империей пиара». Поэтому-то и приходится все время создавать у общественности впечатление, что вокруг России одни только внешние враги, а внутри страны достаточно врагов внутренних, начиная от разных там «несогласных» и кончая иностранными неправительственными организациями. Ведь только в осажденной крепости легко говорить о том, что неважно, права моя страна или неправа. Вот только никто не задумывается, право ли правительство, которому приходится постоянно нагнетать страсти, чтобы не отвечать на неприятные вопросы.

Либеральные историки имеют то преимущество перед патриотическими, что не считают СССР «своей» страной. Да, я родился и вырос в Советском Союзе, но задолго до того, как эта страна навсегда перестала существовать, я уже не считал ее своей. И в этом был отнюдь не одинок, причем не только в либеральном лагере. Возьмем хотя бы Александра Солженицына, в особых симпатиях к либеральным идеям, кстати сказать, не замеченного. В юности он был искренним почитателем Ленина. После ареста и ГУЛАГа советская страна стала для Александра Исаевича чужой, превратившись в некий уродливый коммунистический нарост на теле исторической России. Так и для меня «своей» скорее является та Россия, которая была до 1917 года, хотя я вовсе не монархист и прекрасно вижу все недостатки Московской Руси и Российской империи в сравнении со странами Запада. Также и Россия после 1991 года — это моя страна, хотя со многими действиями российской власти я категорически не согласен. Не согласен с войной в Чечне. Не согласен с истреблением демократии и свободы слова. Не согласен с попытками Кремля рассматривать постсоветское пространство в качестве своей вотчины, и со много чем еще. Но это все станет пищей для историков десятилетия спустя. А вот советскую историю либеральные историки могут оценить вполне объективно уже сейчас, смотря на события как бы извне. И если обратиться к истории Великой Отечественной войны, то здесь вполне оправданным будет вывод о том, что диктаторский, кровавый режим вполне может вести справедливую войну и победить, причем победить только ценой очень больших и с точки зрения демократических обществ совершенно неоправданных жертв, но отнюдь не меняя при этом свою природу. Однако было бы глупо полагать, что сталинские генералы и маршалы были тупоголовыми садистами или жестокими трусами. Нет, просто в той тоталитарной системе, которая была создана в СССР, воевать можно было только большой кровью, для иной войны требовались другие солдаты и другие генералы, которых Сталин не потерпел бы, ибо в настоящих профессионалах видел угрозу собственной власти. Если бы поместить на высшие командные должности в Красной Армии Манштейна, Эйзенхауэра или Монтгомери, то они в первые же недели потерпели бы тяжелые поражения и пошли бы под трибунал. Нет, Красной Армией могли командовать только советские маршалы, Жуков, Рокоссовский, Конев и им подобные, которые, в свою очередь, в американской или германской армии очень скоро пошли бы под трибунал.

М. Панин утверждает: «К оценке событий отечественной истории надо подходить очень деликатно, взвешенно и внимательно. Это вовсе не значит, что надо скрывать все плохое и показывать только хорошее. Просто некоторым нашим историкам хорошо бы всегда помнить, что они все-таки пишут об истории СВОЕЙ СТРАНЫ, а не какой-то инопланетной цивилизации». Получается, что подход к истории своей страны должен отличаться от подхода к истории всех остальных стран. Но как же тогда можно говорить о какой-то объективности и собственно научном, а не конъюнктурном подходе! Получается, что когда пишешь о своей стране, надо подчеркивать все хорошее, а для создания объективности добавлять и кое-что плохое, но далеко не все и не главное, чтобы не очень расстраивать читателей. Напротив, когда пишешь о чужих странах, то дозировать надо хорошее, чтобы у читателей не создавалось впечатления, что за границей дела обстоят лучше, чем в родной стране. Наоборот, все негативное в этом случае необходимо подмечать, ничего не утаивая. По такому принципу пишут патриотические историки и работают пиарщики нынешней власти. А «ура-патриоты» отличаются от патриотов, по всей вероятности, только тем, что о своей истории пишут только хорошее, а о чужих — только плохое.

Был ли бой на острове Рюген?

Публикации историка Дмитрия Фоста в журнале «Родина», «Вокруг света» и в других периодических изданиях о последнем бое Второй мировой войны в Европе на острове Рюген, а также в Интернете привлекли большое внимание общественности. Прочитанное впечатляет. Тут и ставшая модной в последние годы тема советских зверств в Германии, и герои-немцы, помогающие русским героям-разведчикам отстоять несчастных обитательниц приюта ослепших жертв англо-американских бомбардировок от насильника-майора, плечом к плечу сражающиеся против общего врага — обманутых подонком-офицером советских же солдат. Замечательная мелодраматическая история, готовый сценарий для сериала — смесь «мыльной оперы» и военного боевика. Однако многие детали в изложенном в «Русской былине» явно придуманы и никак не соответствуют реальным фактам, что позволяет предположить, что вся эта история — чистый плод фантазии автора, ни на какие подлинные документы не опирающаяся. Так, в 1945 году в составе советских стрелковых дивизий не существовало отдельных танковых батальонов. В составе 2-й ударной армии был 46-й гвардейский отдельный тяжелый танковый полк, но в его составе были не средние танки Т-34, а тяжелые танки ИС-2. Кроме того, в состав отдельного полка входили не только танковые подразделения, но и рота автоматчиков, так что картина боя должна была быть совсем иной: не танки против пехоты, а танки с пехотой против пехоты, и в таком случае наши разведчики вряд ли бы смогли продержаться до подхода немецкого подкрепления. Во 2-й ударной армии также были два самоходно-артиллерийских полка, 1196-й и 1176-й. Один из них теоретически мог быть размещен на острове Рюген. Но, опять-таки, он никак не мог быть вооружен «тридцатьчетверками», а имел в своем составе СУ-76 (именно эти самоходки были в составе обоих полков), опять-таки, в состав самоходно-артиллерийского полка входила рота автоматчиков. Кроме того, крайне сомнительно размещение одного из трех перечисленных полков на острове Рюген для ведения огня по немецким транспортам. Даже 122-мм пушки ИС-2 для стрельбы по транспортам вряд ли годились, не говоря уж о СУ-76. И немцам, которые искали убежища в Дании и в занятых западными союзниками германских портах, в ночь с 7 на 8 мая не было никакого смысла близко подходить к Рюгену, давно уже занятому советскими войсками, и тем более идти на риск высадки там десанта. Ведь уже 7 мая вермахт капитулировал в Реймсе и 8 мая должен был прекратить боевые действия. Немецкие корабли шли на слишком большом расстоянии от Рюгена, чтобы услышать шум начавшегося там боя.

Но даже если рассказанное Фостом и правда, то в его рассказе присутствует слишком много нестыковок. Еще можно понять, почему девять уцелевших разведчиков не горели желанием встретиться с родным «Смершем». Но совершенно невероятно, чтобы немецкие участники боя на Рюгене вдруг все внезапно решили спасаться бегством то ли в Испанию, то ли в Португалию. Окажись они в английских лагерях военнопленных на севере Германии или в Дании, им бы ничего не грозило. Ведь, согласно Фосту, у немцев потерь убитыми или ранеными в том бою не было, а значит, и установить, какая именно часть высаживалась на Рюгене, советская сторона была не в состоянии. И неужели никто из 50 немцев, будто бы высаживавшихся на Рюген, не уцелел в английском плену и потом, после освобождения, не написали бы сам или не рассказал бы журналистам о таком сенсационном событии в 50-е или в 60-е годы, когда об этом уже можно было говорить.

Кстати сказать, в корпусе по штату не было отдельной разведроты. Речь могла бы идти только о комендантской роте.

Еще один небольшой вопрос к Дмитрию Фосту. Почему он нигде не указывает фамилию автора цитируемого им политдонесения. Если документ действительно был у него в руках, она должна была быть там указана. Может быть, дело в том, что никакого документа в руках у историка не было, а фамилию начальника политотдела 2-й Ударной армии он просто поленился выяснить? Для сведения сообщаю, что в мае 1945 года политотдел 2-й ударной армии возглавлял полковник Константин Иванович Калугин.

Отмечу также, что в разных публикациях Фост изменяет некоторые детали документа. Так, в «Родине» фигурирует «137 танковый батальон 90 сд (командир батальона майор Гаврилец Вас. Юр.)» (те же данные и в том варианте «Русской былины», что был опубликован в журнале «Вокруг света»). В публикации в «Литературной газете» речь идет о танковом батальоне 372-й с.д. (командир батальона майор Ч.), а в сценарном плане художественного фильма «Фуэте», который Фост разместил на интернет-сайте телеведущего Владимира Соловьева, упоминается «танковый батальон 372 сд (командир батальона майор Чуприна В.Р.)».

Хотелось бы, чтобы автор раскрыл источник информации: откуда был взят документ, и, если соображения секретности не позволяют назвать точно единицу архивного хранения, то пусть укажет хотя бы, из какого архива взято скандальное политдонесение.

«Немыслимое»:

легенды и действительность. как могла происходить третья мировая воина

В 1999 году британское правительство рассекретило план операции «Немыслимое» (Unthinkable), разработанный в мае 45-го на случай, если Красная Армия не остановится на согласованных границах зон оккупации, а продолжит победоносный марш на Запад вплоть до Атлантического океана. Российские историки советского розлива, вроде профессора Олега Ржешевского и бывшего посла в ФРГ и бывшего члена ЦК КПСС Валентина Фалина, сразу увидели в «Немыслимом» реализацию агрессивных планов Черчилля по отношению к СССР. Подобного рода спекуляции усилились к 60-летию победы. Тот же Фалин в интервью РИА «Новости», данном 12 апреля, утверждал, что в апреле или даже в конце марта, Черчилль поручил начальникам штабов готовить операцию «Немыслимое», войну против Советского Союза. Уже в новой коалиции — в составе американских, британских, канадских войск, польского экспедиционного корпуса и 10–12 дивизий вермахта, которые были интернированы англичанами и держались нерасформированными в земле Шлезвиг-Гольштейн и в Южной Дании. Она должна была начаться 1 июля 1945 года. А публицист Евгений Вертлиб прямо предлагает: «Ежели России рекомендуют покаяться за заключение пакта Молотов — Риббентроп, то почему бы Англии не принести извинения — за двуличие Черчилля, заигрывающего с нацистской Германией («советский мавр сделал свое дело, и его следовало удалить»)? И США — за тайные сепаратные переговоры в Цюрихе Аллена Даллеса с обергруппенфюрером СС Карлом Вольфом? И американцам с англичанами вместе — за разработку операции «Немыслимое» — 1 июля 1945 года развязать против России Третью мировую войну: вместе с 10–12 немецкими дивизиями закончить дело вермахта — взять Сталинград?» (26 апреля 2005 г., Россия — США: Многие путают свободу с вирусом, в нетерпении ожидая интервенции, http:// www.kreml.org/opinions/85021509).

Но посмотрим, планировалась ли агрессия с британской стороны (американцы о «Немыслимом», как кажется, так и не узнали). Наиболее полный текст плана на русском языке содержится в публикации Олега Ржешевского (Секретные военные планы У. Черчилля против СССР в мае 1945 г. // Новая и новейшая история, 1999, № 3). Именно на нее и опираются интернет-публикации. И здесь мы находим немало интересного. План «Немыслимое» — это доклад Штаба объединенного планирования британского Военного кабинета, датированный 22 мая 1945 года. По глубокомысленному мнению российского историка, разработка этого плана должна была занять не менее месяца, и значит, задание на его выполнение было дано еще в апреле, когда продолжалась война с Гитлером (Фалин вообще относит разработку «Немыслимого» еще к марту, до начала битвы за Берлин). Между тем, для разработки подобного этюдного плана, с использованием уже имевшейся информации, достаточно было 7—10 дней, и приказ о его разработке вполне мог быть отдан и сразу после капитуляции Германии. Тем более, что одно из приложений плана было посвящено анализу только что закончившейся кампании в Европе. А в публикации плана в британской Daily Telegraph прямо говорится, что «Черчилль опасался, что после дня победы в Европе 8 мая советские войска могут продолжить движение на Запад и угрожать Англии. Черчилль полагал, что наступление против Советского Союза было бы тогда единственным решением, и его надо будет предпринять до того, как американцы перебросят свои силы на Тихоокеанский театр. И он приказал своему штабу «думать о немыслимом» и разработать проект плана». Да и в самом плане содержались пункты, явно указывавшие на советскую агрессивность. Так, в качестве одной из предпосылок «Немыслимого» указывалось, что СССР вступает в союз с Японией. Насчет же союзных армий в связи с предполагаемой датой начала военных действий 1 июля 1945 года говорилось: «До 1 июля продолжается осуществление планов передислокации и демобилизации войск, затем оно прекращается». Никакой агрессор не стал бы проводить демобилизацию до самого дня агрессии. Также и предположение о том, что «акция получает полную поддержку общественного мнения как Британской империи, так и Соединенных Штатов, соответственно, высоким остается моральный настрой британских и американских войск», могло относиться только к тому случаю, если бы «Немыслимое» стало бы ответом на советскую агрессию. Ибо британское и американское общественное мнение никогда бы не поддержало неспровоцированное нападение на вчерашнего союзника.

В русском переводе британским военным и политикам приписываются вполне людоедские намерения в отношении СССР, сродни гитлеровским. В плане «Немыслимое», согласно русскому переводу, можно встретить такую фразу: «Если они (русские) хотят тотальной войны, то они ее получат». Получается, что британские генералы цитировали доктора Геббельса. Но вот в английском оригинале плана «Немыслимое», появившемся в газете Daily Telegraph, Oct. 1, 1998 и в журнале Executive Intelligence Review, October, 1998 http://vif2ne.ru/nvk/forum/archive/238/238200.htm; ttp:// members.tripod.com/~american_almanac/church.htm), это место звучит совсем иначе: «That is for the Russians to decide. If they want total war, they are in a position to have it….» Что в добросовестном переводе означает: «Это решать русским. Если они хотят тотальной войны, то они в состоянии вести ее…» Смысл здесь прямо противоположен. Британские генштабисты доказывали, что даже в случае успешной наступательной операции союзников сокрушить СССР не удастся, и придется вести затяжную тотальную войну. Но как раз план «Немыслимое» призван был, по замыслу Черчилля, продемонстрировать невозможность для союзников осуществить наступательную операцию против Красной Армии в Европе. Ведь Красная Армия имела подавляющее численное превосходство, 264 дивизии против 103, и ни о каком быстром успехе наступления против нее не могло быть и речи, а тем более о нападении первыми уже 1 июля 1945 года, как утверждают российские историки. Эта дата была лишь чисто условным временем начала боевых действий для расчетов. Преимущество же союзников в стратегической авиации было во многом обесценено тем, что в Германии и Польше не было стратегических целей, и «летающие крепости» пришлось бы использовать для решения несвойственных им тактических задач.

Вряд ли Черчиллю нужен был специальный доклад для того, чтобы убедиться в подавляющем советском численном превосходстве, в последние месяцы войны он был очень хорошо осведомлен об этом. Вероятно, он хотел иметь под рукой этот документ, чтобы с цифрами в руках продемонстрировать американским союзникам советское превосходство и побудить их не убирать войска из Европы. Неслучайно британский премьер 8 июня писал генерал-лейтенанту сэру Хастингсу Немею, начальнику своего личного штаба, передавшего премьеру план «Немыслимое»: «Используя кодовое название «Немыслимое», штабы должны понимать, что это остается исключительно изучением того, что, я надеюсь, является чисто гипотетической конструкцией на случай чрезвычайных обстоятельств (contingency)». И в плане «Немыслимое» особо подчеркивалось, что одолеть СССР в тотальной войне можно, только мобилизовав значительные людские ресурсы, как за счет мобилизации в Америке, так и за счет восстановления германской армии, причем подчеркивалось, что оба эти проекта могут быть долговременными. Кстати, в плане действительно упоминались и 10 немецких дивизий, которые частично сохранили свою организационную структуру в английских лагерях в Северной Германии и в Дании, но при этом отмечалось, что к 1 июля они никак не могут быть подготовлены к боям. В письме Исмею от 8 июня Черчилль поручал ему изучить возможности обороны союзниками Западной Европы от возможного советского вторжения, поскольку союзные силы находятся в соприкосновении с советскими войсками и в любой момент могут быть втянуты в столкновения. Оборонительный, как и наступательный план имели чисто теоретический характер и не предполагали перемещений войск.

А каков мог бы быть исход Третьей мировой войны, если бы Сталин вдруг начал летом 45-го вторжение в Западную Европу? Надо признать, что для наступательных операций у союзников, действительно, не было сил. Однако их оборона имела бы все шансы на успех. В плане «Немыслимое» отмечалось, что «поскольку в нынешней войне русские потеряли ориентировочно 10–11 млн. человек, общая численность отмобилизованных сухопутных сил русских на 1 июля может составить чуть более 7 млн. человек. Более 6 млн. из них, по нашим оценкам, задействованы на европейском театре военных действий». Численность действующей армии была определена близкой к действительности, а вот безвозвратные потери Красной Армии были значительно приуменьшены. По моей оценке, Красная Армия потеряла погибшими более 26 млн. человек. Поэтому людские ресурсы СССР были практически полностью истощены. Сталин не знал точной величины потерь, но он был наверняка в курсе того, что призывать в армию уже практически некого. Так что если бы Красной Армии не удалось сразу же прорвать фронт и сбросить союзников в море, советские войска, понеся большие потери, которые нечем было бы восполнить, оказались бы в сложном положении. Союзники же имели в своем распоряжении практически не затронутые войной людские ресурсы США и возможность со временем создать новую армию из примерно 8 млн. германских военнопленных. К тому же СССР нельзя было полагаться ни на армию коммунистической Польши, ни на призывников из Прибалтики и Западной Украины, которые бы в случае Третьей мировой войны наверняка перебежали бы на Запад. Господство же союзной авиации, которая, уступая в численности советской, превосходила ее как качеством машин, так и, особенно, уровнем управления и подготовки экипажей, делало маловероятным успех советского наступления, тем более, что фронт этого наступления, учитывая характер местности, должен был ограничиться Центральной и Северной Германией, т. е. быть сравнительно узким, а, следовательно, у союзников хватило бы дивизий его оборонять и остановить советское наступление. В затяжной же войне, вопреки мнению британских генералов, у Сталина не было шансов на победу. В такой войне Англия и США, скорее всего, вытеснили бы в конце концов Красную Армию из Восточной Европы и Прибалтики, но вряд ли бы рискнули оккупировать советскую территорию, остановившись где-то на линии Керзона. «Возможность революции в СССР и политического краха нынешнего режима» в плане «Немыслимое» даже не рассматривалась, так же, как и возможность продвижения союзных армий дальше Польши. Планировщики прямо признавали: «В 1942 г. немцы дошли до рубежей Москвы, Волги и Кавказа, но методы эвакуации заводов в сочетании с развертыванием новых ресурсов и помощью союзников позволили СССР продолжить боевые действия. Фактически невозможно говорить о пределе продвижения союзников в глубь России, при котором дальнейшее сопротивление (русских. — Б.С.) станет невозможным». Помимо всего прочего, с прекращением ленд-лиза советская промышленность не смогла бы питать войска всем необходимым, а на освоение германских трофеев требовалось время. Союзники переоценивали реальную мощь Красной Армии и способность СССР к продолжению тотальной войны. Сталин же, сознавая, что ресурсов для длительной войны у него уже нет, а сокрушить союзников одним ударом вряд ли удастся, не собирался в 1945 году вторгаться в Западную Европу. Но окончательно страхи западных лидеров прекратились только после того, как в июле 45-го в США была испытана атомная бомба.

Отравили или застрелили Рауля Валленберга?

Недавно завершившая деятельность совместная российско-шведская комиссия, расследовавшая дело шведского дипломата Рауля Валленберга, бесследно исчезнувшего в январе 1945 года в занятом советскими войсками Будапеште, констатировала лишь, что человека, спасшего тысячи венгерских евреев от верной смерти, нет в живых. Советская сторона утверждает, что он умер в 1947 году в одной из тюрем МГБ и, скорее всего, насильственной смертью. Шведская сторона теперь уже не сомневается, что бедняга умер не без помощи МГБ (или КГБ), но не уверена, что это произошло именно в 47-м году. Ничего нового по сравнению с фактами, известными на начало 90-х годов, эксперты не добавили. Произошло лишь одно примечательное событие: из заявления комиссии по делу Валленберга исчез фигурировавший прежде рапорт начальника медицинской службы Лубянской тюрьмы Смольцова на имя шефа МГБ Абакумова о том, что заключенный Валленберг скончался 17 июля 1947 года. Дело в том, что журналисту Владимиру Абаринову удалось обнаружить в архиве ФСБ автографы Смольцова, и при сличении их с текстом рапорта выяснилось, что его писал кто-то другой. Кроме того, выяснилось, что в июле 1947 года Смольцов уже не работал на Лубянке. Следовательно, рапорт был подложным и призван был подкрепить сообщенную шведам дату смерти секретного узника. Кстати, мало вероятно, что начальник медсанчасти знал Валленберга по фамилии. Ведь сам факт его ареста был тщательно охраняемой тайной, и без нужды разглашать ее не стали бы даже про-верейному полковнику медицинской службы МГБ. Скорее всего, органам госбезопасности понадобилось скрыть подлинную дату и место смерти Валленберга, что они продолжают успешно делать и по сей день. В свете этого, кажется очень вероятным гипотеза генерал-лейтенанта ГБ Павла Судоплатова, отвечавшего при Берии и Абакумове за террор и диверсии. Павел Анатольевич, как специалист, считает, что шведский дипломат был умерщвлен с помощью яда, изготовленного в сверхсекретной «лаборатории X». Лабораторию возглавлял профессор Григорий Майра-новский. Многие пациенты советского «доктора смерть», согласно официальным диагнозам, скончались от инфаркта миокарда. Вполне вероятно, что Валленберга убили во Владимирской тюрьме МГБ, которую несколько раз посещал со специальными миссиями Майрановский. Кстати сказать, после ареста в 51-м году и осуждения особым совещанием «за незаконное хранение ядов» он оказался во Владимирке уже в качестве заключенного. В 1964 году Майрановский тоже скончался от острой сердечной недостаточности. Не исключено, что на нем опробовали одно из его изобретений.

По всей видимости, шведского дипломата отравили действительно в 47-м, но не 17 июля. Еще в мае этого года он был жив, о чем свидетельствовала записка заместителя министра иностранных дел Вышинского Молотову с просьбой «обязать тов. Абакумова представить справку по существу дела и предложения о его ликвидации». Но долго держать его в живых не имело смысла. Равно как и отпускать на волю. Ничего, кроме гнусной клеветы на Советский Союз, от побывавшего на Лубянке дипломата ожидать не приходилось. Когда именно ликвидировали несчастного шведа, возможно, мы не узнаем никогда. Судоплатов полагал, что соответствующие документы уничтожили еще в 1957 году, когда шведам впервые сообщили о смерти Валленберга. Но не исключено, что это случилось позднее, возможно, даже в самые последние годы.

Почему использование яда кажется предпочтительным по сравнению с холодным или огнестрельным оружием? При отравлении осталось бы гораздо меньше свидетелей насильственной смерти Валленберга. Собственно, тогда мог быть только один свидетель — Майрановский. Григорий Моисеевич к тому времени уже провел ликвидацию многих неугодных и организовал бесчеловечные опыты над людьми. Подобный послужной список никак не располагал к излишней откровенности. Требовалось только ввести жертве смертельную дозу курарина — и все симптомы внезапной остановки сердца налицо. А если бы Валленберга застрелили, то, кроме исполнителя, о происшедшем знали бы еще люди, занимавшиеся кремацией. И они могли запомнить лицо узника с явными признаками насильственной смерти.

Советский атомный проект

Проект по созданию советского ядерного оружия по справедливости можно оценить как один из наиболее успешных в истории. С момента начала его практической реализации и до первого испытания бомбы прошло всего 4 года — практически столько же, сколько потребовалось США для создания первой атомной бомбы в условиях гораздо более мощного промышленного и научно-технического потенциала. И если в атомном проекте советская сторона выступала в роли догоняющей, то уже в водородном проекте мы шли практически вровень с американцами.

До начала Великой Отечественной войны исследования в области ядерной физики в целом не отставали от мирового уровня. Юлий Харитон вместе с Яковом Зельдовичем еще в 1939–1941 годах осуществил расчет цепной реакции деления урана, что открыло теоретический путь к созданию ядерного оружия. Однако такое оружие требовало огромного финансирования.

Первым из советских ученых указал на необходимость разрабатывать атомную бомбу Георгий Николаевич Флеров. В ноябре 1941 года, когда вражеские танки стояли у стен Москвы, он написал письмо Сталину, где предлагал активизировать работу над проблемой «использования внутриатомной энергии» и осуществления цепной реакции деления урана: «Один из возможных технических выходов — ядерная бомба (небольшая по весу), взорвавшись, например, где-нибудь в Берлине, сметет с лица земли весь город. Фантастика, быть может, но отпугивать это может только тех, кто вообще боится всего необычного, из ряда вон выходящего… Имеются сведения о том, что в Германии Институт Кайзера Вильгельма целиком занимается этой проблемой. В Англии также, по-видимому, идет интенсивная работа. Ну, и основное — это то, что во всех иностранных журналах полное отсутствие каких-либо работ по этому вопросу».

Главную роль в успехе ядерного проекта сыграла советская научно-техническая разведка, которая компенсировала разницу в советском и американском научно-промышленном потенциале. Она окрепла и консолидировалась с началом Второй мировой войны. После 22 июня 1941 года главным объектом ее деятельности стали союзники — Англия и США, поскольку доставить научно-техническую информацию из Германии через линию фронта не было никакой возможности. Аналогичной по своим возможностям научно-технической разведкой в тот момент не обладали ни Германия, ни Америка, ни Англия. К осени 1941 года появились первые донесения агентов об осуществлении британского ядерного проекта. Эти донесения, а также письма Флерова, последнее из которых было датировано апрелем 1942 года, привели к тому, что в октябре 1942 года была образована группа по урановому проекту — будущая лаборатория № 2 АН СССР. Ее возглавил Игорь Васильевич Курчатов, в следующем году произведенный в академики по личному указанию Сталина. Группа Курчатова сосредоточилась на военных аспектах урановой проблемы.

Еще в марте 1942 года Берия, основываясь на данных агентуры советской разведки в Англии и США, сообщил о развернувшихся там работах по созданию атомной бомбы. В меморандуме на имя Сталина он писал: «В различных капиталистических странах параллельно с исследованиями проблем деления атомного ядра в целях получения нового источника энергии начаты работы по использованию ядерной энергии в военных целях».

Изложив ряд технических деталей британского атомного проекта и описав принципы действия урановой бомбы, Берия предложил: «Принимая во внимание важность и срочность для Советского Союза практического использования энергии атомов урана-235 в военных целях, было бы целесообразно осуществить следующее:

1) Рассмотреть возможность создания специального органа, включающего в себя научных экспертов-консультантов, находящихся в постоянном контакте с ГКО в целях изучения проблемы, координации и руководства усилиями всех ученых и научно-исследовательских организаций СССР, принимающих участие в работе над проблемой атомной энергии урана.

2) Передать с соблюдением режима секретности на ознакомление ведущих специалистов документы по урану, находящиеся в настоящее время в распоряжении НКВД, и попросить произвести их оценку, а также, по возможности, использовать содержащиеся в них данные об их работе».

Иосиф Виссарионович согласился с этим предложением. В ноябре 1942 года ГКО принял постановление об организации добычи урана в СССР, all февраля 1943 года — об организации исследований по использованию атомной энергии. Их непосредственным руководителем 10 марта был назначен И.В. Курчатов — глава секретной лаборатории № 2 АН СССР. Однако в годы Великой Отечественной войны силы и средства были сосредоточены на разработке и производстве обычных вооружений. Ядерное оружие оставалось лишь уделом лабораторных исследований и разведывательной деятельности.

6 августа 1945 года смертельный свет атомного взрыва, ярче тысячи солнц, озарил Хиросиму. Участник ядерного проекта профессор Я.П. Терлецкий вспоминал, что Сталин прореагировал на это событие очень нервно: «После взрыва атомной бомбы в Хиросиме Сталин устроил грандиозный разнос, он впервые за время войны вышел из себя, топал ногами, стучал кулаками…» Как свидетельствует Яков Петрович, опыты и выводы Курчатова и его команды были повторением американских и английских разработок, полученных с помощью агентуры: «При этом теоретики поражались невероятной интуиции Курчатова, который, не будучи теоретиком, точно «предсказывал» им окончательный результат». Это, замечу, отнюдь не умаляет заслуг Курчатова, сумевшего сколотить коллектив выдающихся ученых и проявившего выдающиеся научно-организаторские способности. 14 сами разведданные не могли бы плодотворно использоваться в СССР, если бы в стране не существовала достаточно сильная школа ядерной физики, способная их оценить и применить в собственных разработках.

В практическом плане задача создания ядерного оружия встала после 20 августа 1945 года, когда в СССР был образован Специальный комитет при ГКО под председательством заместителя председателя ГКО и наркома внутренних дел Л.П. Берии. Его задачей было мобилизовать все силы промышленности и науки на скорейшее создание атомной бомбы. После взрывов в Хиросиме и Нагасаки Сталин, наконец, сделал создание ядерного оружия приоритетной задачей. Ранее, когда урановый проект в Политбюро курировал Молотов, дело не шло дальше теоретических изысканий.'Теперь за дело взялся шеф НКВД, имевший большой опыт производства строительных работ руками заключенных и научных открытий мозгами ученых-зэков в «шарашках». Десятки тысяч заключенных — бывших власовцев, и солдат строительных войск, набранных среди граждан «второго сорта» — жителей оккупированных территорий строили радиохимический комбинат «Маяк» в Кыштыме и другие ядерные объекты, работали на урановых рудниках. Тысячи строителей погибли от непосильных условий труда. Но работы не прекращались, и финансирование текло исправно, даже в голодные 1946–1947 годы.

Решающую роль в том, что советский атомный проект был реализован всего за 4 года, сыграли советские «атомные шпионы». Основная информация по атомной бомбе поступила от талантливого немецкого физика Клауса Фукса, придерживавшегося левых убеждений и работавшего на Москву по идейным соображениям. По оценкам ряда экспертов, без информации, поступившей от Фукса и других агентов, создание бомбы затянулось бы еще лет на пять. Фукс передал схему американского атомного устройства, которое тщательно скопировали советские ученые. Сталин категорически запретил им заниматься здесь какой-либо самодеятельностью, а то вдруг не взорвется. И Берия неукоснительно следил, чтобы академики не слишком погружались в эмпиреи, а если и вносили какие-то улучшения, то только в рамках основной схемы, заданной американским атомным проектом.

Вот, например, как отозвался Курчатов о полученном от Фукса описании метода приведения в действие атомной бомбы (в заключении о присланных разведывательных материалах от 5 марта и 6 апреля 1945 года): «Материал представляет большой интерес: в нем наряду с разрабатываемыми методами и схемами указаны возможности, которые до сих пор у нас не рассматривались. К ним относится… применение «взрыва внутрь» для приведения бомбы в действие…

Изложен метод приведения бомбы в действие «взрывом внутрь» (implosion method), о котором мы узнали совсем недавно и работу над которым только еще начинаем. Однако уже сейчас нам стали ясными все его преимущества перед методом встречного выстрела…

Описаны интересные явления неравномерного действия взрывной волны. Очень ценны указания на то, что эта неравномерность действия может быть устранена соответствующим расположением детонаторов и применением прослоек взрывчатого вещества различного действия…

Ввиду того, что исследования по этому методу у нас совсем еще не продвинулись вперед, сейчас невозможно сформулировать в этой области вопросов, требующих дополнительного освещения…

Я бы считал необходимым показать соответствующий текст проф. Ю.Б. Харитону…»

В целом ряд частных решений советских ученых, использованных при создании «изделия», оказался проще и рациональнее, чем у их американских коллег. Но это находит свое объяснение. Американцы были первопроходцами, им приходилось действовать методом проб и ошибок. Наши же ученые уже знали путь, пройденный Оппенгеймером и его сотрудниками, и могли спокойно искать оптимальное решение, имея в запасе одно, успешно осуществленное.

Интересно, что в самом начале реализации атомного проекта возник острый конфликт Берии с академиком П.Л. Капицей. Петр Леонидович уже 3 октября 1945 года жаловался Сталину: «Товарища Берию мало заботит репутация наших ученых (твое, дескать, дело, изобретать, исследовать, а зачем тебе репутация). Теперь, столкнувшись с тов. Берия по Особому Комитету, я особенно ясно почувствовал недопустимость его отношения к ученым». А 25 ноября Капица прямо попросил Сталина освободить его от участия в Спецкомитете и в созданном при комитете Научно-Техническом Совете, мотивируя это тем, что «товарищи Берия, Маленков, Вознесенский ведут себя в Особом Комитете как сверхчеловеки. В особенности тов. Берия… У тов. Берия основная слабость в том, что дирижер должен не только махать палочкой, но и понимать партитуру. С этим у Берия слабо… Товарищ Ванников и другие из Тех-совета мне напоминают того гражданина из анекдота, который, не веря врачам, пил в Ессентуках все минеральные воды подряд в надежде, что одна из них поможет».

Капица подверг деятельность Спецкомитета резкой критике: «В организации работы по атомной бомбе, мне кажется, есть много ненормального. Во всяком случае, то, что делается сейчас, не есть кратчайший и наиболее дешевый путь к ее созданию… Но если стремиться к быстрому успеху, то всегда путь к победе будет связан с риском и с концентрацией удара главных сил по весьма ограниченному и хорошо выбранному направлению. По этому вопросу у меня нет согласия с товарищами… Единственный путь тут — единоличное решение, как у главнокомандующего, и более узкий военный совет».

Однако истинной причиной поведения Капицы была отнюдь не «невыносимая атмосфера» и неправильная, нерациональная организация взаимоотношений ученых с экономическими и политическими руководителями атомного проекта. Просто Петр Леонидович считал для себя аморальным делать оружие, способное уничтожить человечество, и вкладывать его в руки диктатора, в чьем злодействе ученый не сомневался. Режиссер Ю.П. Любимов, друживший с Капицей, так прокомментировал этот поступок академика: «Я уже тогда, когда он рассказал мне о своем разговоре с Берией, понял, что то была вовсе не отчаянная, безумная храбрость, которая ничего не дает — кроме ареста. Он все рассчитал, включая и письма свои к Сталину, в которых он писал, что Берия — дирижер, не умеющий читать партитуру. Все рассчитал и пришел к выводу, что он это должен сделать. Зато ему потом будет гораздо спокойнее. Не будет грызть совесть. И ему не придется работать с Берией. Вместе с ним создавать советскую атомную бомбу…» И Капица своего добился: уже в декабре 45-го его вывели из Спецкомитета и Технического Совета.

К счастью для Сталина и для советского атомного, а потом и водородного проектов, другие ученые, вроде Юлия Харитона, Якова Зельдовича, Льва Арцимовича, Андрея Сахарова, Игоря Тамма, не испытывали, подобно Капице, моральных страданий, и с воодушевлением делали смертоносное оружие, оправдывая свои действия необходимостью достичь ядерного паритета с США. Не надо сбрасывать со счета и то, что они испытывали чисто научное удовлетворение первооткрывателей.

И вот 29 августа 1949 года на полигоне под Семипалатинском была взорвана первая советская атомная бомба. Как вспоминал «отец» советской атомной бомбы академик Юлий Харитон, «бомбу поднимали на башню лифтом… От момента нажатия кнопки до самого взрыва прошло секунд сорок. И вот через эти сорок секунд все осветилось ярчайшей вспышкой. Мы ее наблюдали через открытую дверь НП, расположенного в 10 километрах от эпицентра. А через 20 секунд пришла ударная волна. Берия был с нами, он поцеловал Курчатова и меня — в лоб. Ярчайший свет и мощная ударная лучше всего свидетельствовали, что мощность взрыва была достаточной». Если бы бомба не взорвалась, ученых отправили бы в «шарашку», а Берию — расстреляли.

Если в советском атомном проекте главную роль играли данные разведки, а подчиненную — таланты советских физиков — Харитона, Зельдовича и др., то в последовавшем сразу вслед за атомным термоядерном проекте данные разведки играли лишь подчиненную роль, в лучшем случае дав первичный толчок работе ученых над водородной бомбой. Здесь главную роль сыграл творческий гений советских физиков, Андрея Сахарова, Игоря Тамма, Аьва Арцимовича и др. Помогла быстрейшему созданию водородной бомбы и уже созданная в период создания атомной бомбы промышленная и научная база.

«Отцом» советской водородной бомбы стал будущий лауреат Нобелевской премии мира Андрей Дмитриевич Сахаров, удостоенный за бомбу звания трижды Героя Социалистического Труда. Именно Сахаров предложил конструкцию термоядерного заряда в виде «слойки», доказав, что в разрабатываемом другой группой исследователей конструкции в виде «трубы» вероятность детонации дейтерия очень мала.

Гений Сахарова и его коллег — советских физиков — Игоря Тамма, Льва Ландау, Якова Зельдовича, Виталия Гинзбурга, Юрия Трутнева и др., обеспечили преемникам Сталина обладание термоядерным оружием.

12 августа 1953 года на Семипалатинском полигоне произошло первое успешное испытание советской водородной бомбы мощностью в 400 килотонн — в 20 раз мощнее той, что сбросили на Хиросиму (его проведение было запланировано еще до ареста Берии). Практически в осуществлении водородного проекта советские физики догнали США. Первое американское испытание водородной бомбы состоялось в ноябре 1952 года — всего на 9 месяцев раньше советского.

Помимо разведчиков и физиков-теоретиков, необходимо отметить особую роль в советском атомном проекте Курчатова, сумевшего организовать многочисленный научный коллектив. Он сумел сделать так, что гении отечественной науки, каждый со своими мнениями и амбициями, работали в унисон и удачно дополняли друг друга. И, конечно, велика была организационная роль Берии, сумевшего скоординировать деятельность десятков предприятий по всей стране, занятых атомным проектом. Как вспоминал один из руководителей Первого главного управления академик Андроник Мелконович Петросьянц, Берия «придал всем работам по ядерной проблеме необходимый размах, широту действий и динамизм. Он обладал огромной энергией и работоспособностью, был организатором, умеющим доводить всякое начатое им дело до конца… Его усилия и возможности в использовании всех видов и направлений отраслей промышленности страны в интересах создания ядерной индустрии, научно-технического потенциала страны… обеспечили ему полную свободу действий». А Курчатов однажды честно признался: «Если бы не Берия, бомбы бы не было». Задел, сделанный Берией в ядерной отрасли, был столь велик, что от его преемников (В.А. Малышева, Д.Ф. Устинова, Л.И. Брежнева) уже почти не требовалось усилий для поддержания ее нормального функционирования.

Кроме того, Берия сумел убедить Сталина не проводить, в рамках «борьбы с космополитизмом», погрома физики, подобного погрому биологической науки. Такой погром, под флагом борьбы за марксистско-ленинскую физику против идеализма, готовился, наряду с печально памятной сессией ВАСХНИА 1948 года. Соответствующую сессию АН СССР готовили приверженцы классической физики, отвергавшие теорию относительности Эйнштейна и находившиеся в счастливом неведении об ее использовании для разработки нового сверхмощного оружия. Однако Берия убедил Сталина, что в атомном проекте занято много физиков неподходящего этнического происхождения. К тому же все они — сторонники теории относительности, и если подвергнуть их остракизму, на атомной, а потом и водородной бомбе придется поставить крест. Позднее, в 1952 году, Берия передал Сталину коллективное письмо Тамма, Сахарова, Ландау, Алиханова и других участников водородного проекта, где утверждалось: «Важнейшие проблемы, стоящие перед советской физикой — проблемы ядерных сил, не могут быть разрешены без использования теории относительности».

И еще одно частное, но немаловажное обстоятельство. СССР располагал значительными запасами урановых руд в Средней Азии, а после 1945 года также получил в свое распоряжение урановые рудники Болгарии, Чехословакии и Восточной Германии. Без достаточного количества урана изготовить атомную бомбу было в принципе невозможно. С 1945 по 1950 год добыча урана в Советском Союзе выросла в 114 раз. Из добытого урана можно было произвести 16 плутониевых или 600 урановых бомб мощностью по 40 килотонн.

Советская атомная

29 августа 1949 года на полигоне под Семипалатинском была взорвана первая советская атомная бомба. Как вспоминал отец советской атомной бомбы академик Юлий Харитон, «бомбу поднимали на башню лифтом… От момента нажатия кнопки до самого взрыва прошло секунд сорок. И вот через эти сорок секунд все осветилось ярчайшей вспышкой. Мы ее наблюдали через открытую дверь НП, расположенного в 10 километрах от эпицентра. А через 20 секунд пришла ударная волна. Берия был с нами, он поцеловал Курчатова и меня — в лоб. Ярчайший свет и мощная ударная лучше всего свидетельствовали, что мощность взрыва была достаточной». Если бы бомба не взорвалась, ученых отправили бы в «шарашку», а Берию — расстреляли.

У советской атомной бомбы, как у всякого успешного проекта, было много отцов. Общее руководство проектом, организацию производства всех необходимых для бомбы компонентов, собиранием необходимых сил научных работников и производственников занимался член Политбюро, бывший член ГКО и бывший нарком внутренних дел Лаврентий Берия. Общее руководство учеными осуществлял Игорь Курчатов, у которого, по мнению современников, организационный талант превалировал над чисто научным. В 1943 году Курчатова избрали академиком. Берия впоследствии не без гордости говорил: «Это мы его сделали академиком!» И, наконец, собственно конструированием атомной бомбы руководил Юлий Харитон, который еще в 1939–1941 годах вместе с Яковом Зельдовичем осуществил расчет цепной реакции деления урана, что открыло теоретический путь к созданию ядерного оружия.

Во многом успех дела обеспечила не только концентрация усилий ведущих ученых страны и предоставление для реализации атомного проекта практически неограниченных материальных и финансовых средств. Тут никаких ограничений не существовало. Порой из-за ящика болтов, необходимых для постройки одной из установок проекта, гоняли самолет из Москвы в Арзамас-16 — советский ядерный центр, так что болты становились поистине «золотыми». И никто не сосчитал, сколько заключенных, в основном бывших власовцев, солдат строительных частей, комплектовавшихся из призывников с оккупированных немцами территорий, погибли на урановых рудниках и радиохимических комбинатах, вроде печально знаменитого Кыштымской аварией «Маяка».

Но еще более важную роль в овладении секретами атомного оружия сыграла и разведка.

Еще в марте 1942 года, основываясь на данных разведки, зафиксировавшей засекречивание работ по урану в Америке, Англии и Германии и повышенный интерес к ней военных структур, Берия предложил: «Принимая во внимание важность и срочность для Советского Союза практического использования энергии атомов урана-235 в военных целях, было бы целесообразно осуществить следующее:

1) Рассмотреть возможность создания специального органа, включающего в себя научных экспертов-консультантов, находящихся в постоянном контакте с ГКО в целях изучения проблемы, координации и руководства усилиями всех ученых и научно-исследовательских организаций СССР, принимающих участие в работе над проблемой атомной энергии урана.

2) Передать с соблюдением режима секретности на ознакомление ведущих специалистов документы по урану, находящиеся в настоящее время в распоряжении НКВД, и попросить произвести их оценку, а также, по возможности, использовать содержащиеся в них данные об их работе».

Сталин эти предложения одобрил, но пока шла война, сколько-нибудь значительные средства на ядерный проект не отпускали — их поглощало производство обычных вооружений. Только после применения американцами атомных бомб против Японии советский ядерный проект получил высший приоритет. Его участник профессор Яков Терлецкий вспоминал, что Сталин прореагировал на это событие очень нервно: «После взрыва атомной бомбы в Хиросиме Сталин устроил грандиозный разнос, он впервые за время войны вышел из себя, топал ногами, стучал кулаками…» 20 августа 1945 года, когда в СССР был образован Специальный комитет при ГКО под председательством заместителя председателя ГКО и наркома внутренних дел Л.П. Берии. Его задачей было мобилизовать все силы промышленности и науки на скорейшее создание атомной бомбы. С Берией дело пошло веселее.

Как свидетельствует Терлецкий, опыты и выводы Курчатова и его команды были повторением американских и английских разработок, полученных с помощью агентуры: «При этом теоретики поражались невероятной интуиции Курчатова, который, не будучи теоретиком, точно «предсказывал» им окончательный результат». Это, замечу, отнюдь не умаляет заслуг Курчатова, сумевшего сколотить коллектив выдающихся ученых и проявившего выдающиеся научно-организаторские способности. И сами разведданные не могли бы плодотворно использоваться в СССР, если бы в стране не существовала достаточно сильная школа ядерной физики, способная их оценить и применить в собственных разработках. Харитон вспоминал, как однажды предложил внести существенные улучшения в американский проект. Но Сталин настоял, чтобы самодеятельностью не занимались и сделали бы все в точности, как у американцев. Не надо как лучше, делайте, как у них. По заключению российских и зарубежных экспертов, разведданные сэкономили для советской бомбы не менее 5 лет.

Основные атомные секреты передал советской разведке немецкий физик Клаус Фукс, убежденный антифашист, полагавший, что только в случае, если атомная бомба будет у обеих соперничающих сверхдержав, можно надеяться, что она никогда больше не будет применена. А советские физики, работавшие над созданием дьявольского оружия, утешали себя мыслью, что они создают противовес американской атомной бомбе, которая в любой момент может обрушиться на СССР. Точно так же немецкие физики утешали себя, работая над бомбой для Гитлера, что защищают Германию против такой же бомбы, которую могут обрушить на нее союзники, а участники американского атомного проекта полагали, что идут ноздря в ноздрю с немецкими коллегами, которые вот-вот дадут в руки Гитлеру смертоносное оружие, и только после окончания войны узнали, насколько немцы от них отстали. Из видных советских физиков только Петр Капица под благовидным предлогом сумел выйти из атомного проекта еще в 1945 году. Остальные его участники, похоже, не задумывались, что между демократически избранным американским президентом и ничем не ограниченным советским диктатором существует значительная разница, и что второму будет гораздо проще развязать мировую ядерную войну.

Первая водородная…

12 августа 1953 г., 50 лет назад, на Семипалатинском полигоне произошло первое успешное испытание советской водородной бомбы мощностью в 400 килотонн — в 20 раз мощнее той, что сбросили на Хиросиму. Ее «отцом», по иронии судьбы, стал один из впоследствии самых известных советских диссидентов академик Андрей Дмитриевич Сахаров, удостоенный за бомбу звания трижды Героя Социалистического Труда. Но не только гений Сахарова и его коллег — советских физиков — Игоря Тамма, Льва Ландау, Якова Зельдовича, Виталия Гинзбурга, Юрия Трутнева и др., обеспечили преемникам Сталина обладание термоядерным оружием. Именно Сахаров предложил конструкцию термоядерного заряда в виде «слойки», использованную на испытаниях 12 августа 1953 г., доказав, что в разрабатываемом другой группой исследователей конструкции в виде «трубы» вероятность детонации дейтерия очень мала.

Немалую роль сыграла и советская разведка, хотя ее вклад в советский термоядерный проект, в отличие от первой советской атомной бомбы, до сих пор не прояснен до конца. Вся работа над созданием термоядерной бомбы и непосредственная подготовка к ее первому испытанию проходили под руководством главы могущественного Спецкомитета Лаврентия Берии, арестованного за полтора месяца до взрыва на Семипалатинском полигоне. Поэтому его имя впоследствии в истории создания советской водородной бомбы предпочитали не упоминать. 1 июля 1953 г. из тюрьмы Лаврентий Павлович писал Маленкову, Хрущеву и другим членам Президиума ЦК, которые прежде даже не знали о разработке термоядерного оружия: «Уже в этом году должны произвести несколько взрывов, в том числе одной модели сверхмощной, равной 250–300 тысяч тонн тротила».

По воспоминаниям «родителей» советской водородной бомбы Берия был куда более дельный администратор, чем Сталин или Маленков и в этом плане весьма напоминал Троцкого. Внук Игоря Тамма Леонид Бернский вспоминал, как однажды они дедом и с Сахаровым обсуждали, «что бы вышло, приди к власти не Сталин, а Троцкий. Дед полагал, что жертв было бы в 10 раз меньше, АДС — в 100, а я — в 1000… Дед сравнивал Троцкого с Берией, подчеркивая их рационализм и проницательность. Ему запомнилось, как Троцкому удавалось быстро схватить суть совершенно незнакомых ему вопросов. (Еще будучи наркомвоенмором, Троцкий посетил электроламповый завод, а Тамм давал ему необходимые пояснения.) Точно так же Берия во время «ядерных» совещаний мгновенно улавливал суть дела и задавал вполне разумные вопросы. Он совершенно игнорировал «неблагонадежность» тех, кто был нужен для дела… Он-то знал цену любому компромату». Замечу, что сам Тамм был «фольскдойче», его брат погиб в ГУЛАГе, а отец и сестра жили в оккупированном немцами Киеве… При более «бдительном» шефе, чем Берия, его бы за версту не подпустили к ядерному проекту.

Именно люди Берии дали толчок к реализации советского термоядерного проекта и впоследствии обеспечивали приток необходимой информации для его реализации. Советский агент в Лос-Аламосе немецкий физик Клаус Фукс еще в 1946 г. сообщил, что венгерский физик Эдвард Теллер, будущий отец американской водородной бомбы, формулировал концепцию создания термоядерного супероружия, по мощности превосходящего ядерное в тысячу раз. После этого в Советском Союзе была срочно создана в Физическом институте АН СССР, знаменитом ФИАНе, спецгруппа под руководством Игоря Тамма. В нее вошел и молодой кандидат физико-математических наук Андрей Сахаров. Эта группа занялась расчетами будущей водородной бомбы. Весной 1948 года от Фукса поступила информация о принципе радиационной имплозии, ключевой идеи для создания водородной бомбы, использованной впоследствии Сахаровым и другими советскими разработчиками термоядерного оружия.

Затем, после возвращения Фукса в Англию, поток информации о водородной бомбе от него прекратился, но в окружении Теллера остались другие советские агенты, которые информировали о развитии американской термоядерной программы. Они, в частности, сообщили, что первоначальный путь, предложенный Теллером, оказался неверен, поскольку в 1951 году математик Улам, тоже венгр по происхождению, обнаружил ошибку в его расчетах.

Любопытно, что в руководстве американской ядерной программы произошел острый конфликт между Робертом Оппенгеймером и Теллером. Вот как охарактеризовал его позднее Сахаров: «Оппенгеймер пытался затормозить программу разработки американской водородной бомбы; он считал, что в этом случае и СССР не будет форсировать разработку своего термоядерного сверхоружия… Теллер на основании своего личного опыта венгерских событий 1919 года (когда у власти были коммунисты. — Б.С.)… утверждал, что только американская военная мощь может удержать социалистический лагерь от безудержной экспансии, угрожающей цивилизации и демократии, от развязывания третьей мировой войны… Можно привести очень сильные аргументы в пользу точки зрения Теллера… Те, кто стоял у власти — Сталин, Берия и др., уже знали о потенциальных возможностях нового оружия и ни в коем случае не отказались от попыток его создать».

За неделю до взрыва, 5 августа 1953 года, выступая на сессии Верховного Совета СССР, глава правительства Георгий Маленков заявил, что у Советского Союза теперь есть все необходимое для обороны, в том числе собственная водородная бомба. Зал встретил это заявление аплодисментами.

Сам Сахаров так описал достопамятный взрыв: «Согласно инструкции, мы все легли животом на землю, лицом к точке взрыва… Надели предохранительные очки… В момент взрыва над горизонтом что-то сверкнуло, затем появился стремительно расширяющийся белый шар — его отсвет охватил всю линию горизонта. Я сорвал очки… и успел увидеть расширяющееся огромное облако, под которым растекалась огромная пыль. Затем облако, ставшее серым, стало быстро отделяться от земли и подыматься вверх, клубясь и сверкая оранжевыми проблесками.

Постепенно оно образовало как бы «шляпку» гриба. С землей его соединяла «ножка» гриба, неправдоподобно толстая по сравнению с тем, что привыкли видеть на фотографиях обычных атомных взрывов…

В этот момент до нас дошла ударная волна — оглушительный удар по ушам и толчок по всему телу, затем продолжительный грозный гул, медленно замиравший несколько десятков секунд. Через несколько минут облако стало черно-синим, зловещим и растянулось на полгоризонта. Стало заметно, что его постепенно сносит верховым ветром на юг, в сторону очищенных от людей гор, степей и казахских поселков (перед испытаниями Сахаров настоял, чтобы жители территорий, которые могли попасть в зону радиоактивного «следа», были эвакуированы. — Б.С.). Через полчаса облако исчезло из виду.

Из блиндажа вышел Малышев (глава Министерства среднего машиностроения, в которое превратился Спец-комитет. — Б. С.), поздравил с успехом (уже было ясно, что мощность взрыва приблизительно соответствует расчетной). Затем он торжественно сказал: «Только что звонил председатель Совета Министров СССР Маленков. Он поздравил всех участников создания водородной бомбы — ученых, инженеров, рабочих — с огромным успехом. Георгий Максимилианович особо просил меня поздравить, обнять и поцеловать Сахарова за его огромный вклад в дело мира». Так было подчеркнута решающая роль Сахарова в создании советского термоядерного оружия. И в представлении об избрании Сахарова действительным членом АН СССР (оно произошло в том же 53-м) Тамм особо подчеркнул, что в период работы над термоядерным оружием Сахаров высказал три основополагающие идеи.

В отчете об испытаниях говорилось: «Разрушающее и поражающее действие «изделия бед» далеко превышало по своим масштабам действие изделий, испытанных в 1949 и 1951 годах. Огненный шар больших размеров с продолжительным свечением наблюдался в жилом поселке полигона в 60 км и в г. Семипалатинске за 170 км от места взрыва. От 30-метровой стальной башни, на которой устанавливалось изделие, и от здания с прочным железобетонным корпусом, стоявшем в 50 м, не осталось и следа… Произведенный взрыв на порядок превосходил по мощности взрывы «тройки» и «татьянки» (атомных бомб. — КС.)

После испытания Маленков заявил: «Советский Союз не только догнал Соединенные Штаты в разработке нового оружия, но и продемонстрировал свое научно-техническое превосходство: он взорвал не громоздкое экспериментальное устройство, а транспортабельную водородную бомбу». А 18 сентября советские газеты оповестили мир о проведенной «в последние недели» серии успешных испытаний «новых типов атомных бомб».

На самом деле Георгий Максимилианович лукавил, запугивая потенциального противника и подбадривая собственный народ. В действительности экспериментальную водородную бомбу «Майкл» американцы испытали еще 1 ноября 1952 года на острове Элугела из атолла Энивиток. Она весила десятки тонн и высотой была с двухэтажный дом, так что с самолета такую бомбу было никак не сбросить. Кстати сказать, анализируя продукты взрыва, унесенные ветром, советские физики получили полезную информацию о конструкции американской водородной бомбы, которую использовали при работе над своим «изделием». Во-вторых, в 1953 году в СССР была взорвана только одна водородная бомба, а не серия, о которой говорил Маленков. И в-третьих, вопреки его утверждению, первая советская бомба была немногим легче американского «Майкла» и являлась экспериментальным, а не боевым зарядом. К тому же она не подлежала длительному хранению. Первую боевую водородную бомбу мощностью более 3 мегатонн также взорвали американцы — в конце 1953 года. Взрыв был осуществлен на башне, для чистоты эксперимента, чтобы легче было сравнивать с результатами прежних испытаний. Работу же над первым советским термоядерным зарядом («изделие бед») возглавил уже Сахаров, так как Тамм, вскоре после испытаний 12 августа 1953 года, вернулся в Москву. Научно-технический совет Первого главного управления, занимавшегося ядерным и термоядерным оружием, предписывал разработчикам «изделия бед»: «Дешевое оружие не нужно, пусть будет дорого, но эффективно…» 22 ноября 1955 года боевое «изделие» мощностью 1,6 мегатонн успешно испытали: самолет Ту-16 сбросил его с высоты 12 км. А самую мощную бомбу в истории — в 50 мегатонн взорвали на Новой Земле 30 октября 1961 года. Ее сбросили с бомбардировщика Ту-95 на парашюте и взорвали на высоте 4 км. Советское правительство хотело, чтобы наша бомба была самая-самая, хотя практической нужды в зарядах такой мощности не было. Потенциально же супербомба могла дать и силу взрыва в 100 мегатонн — при полной загрузке ее термоядерным горючим. Академик Юлий Харитон так прокомментировал этот взрыв: «Конечно, всерьез его необходимость обосновать нельзя. Теоретики были очень увлечены работой и захотелось показать, что у нас может быть больше, чем у американцев… Это была демонстрация, что оружие у нас не хуже, а кое в чем лучше и мощней». В 1961 году производство чулок в СССР уменьшилось на четверть. Весь капрон пошел на парашюты для супербомбы.

Одесское «Мыло»

Сериал «Ликвидация», отмеченный рекордными рейтингами, благодаря «звездному» составу актеров, претендует на то, чтобы воссоздать определенную историческую эпоху — горячее лето 1946 г., когда в Одессу прибыл опальный маршал Жуков, возмущенный разгулом преступности и бросивший в помощь местной милиции армейские патрули с приказом расстреливать на месте захваченных с оружием в руках бандитов. Однако как раз с исторической достоверностью в фильме дело обстоит неважно. И дело отнюдь не в многочисленных ляпах. Отмечу только один из них — когда Жуков приезжает в Одессу, на экране крупным планом показывается табличка Одесского городского управления НКВД. Между тем, еще в марте 1946 года все наркоматы были преобразованы в министерства. Замечу также, что снимать с должности начальника одесской военной контрразведки, как это происходит в самом начале фильма, Георгий Константинович никак не мог. Эта должность находилась в ведении Москвы, и без санкции оттуда Жуков контрразведчика пальцем тронуть не мог. Но гораздо больше раздражения вызывает в фильме одесский жаргон, на котором говорят герои фильма. Для того, чтобы поставить актерам одесский говор, был даже привлечен специальный консультант-лингвист. В «Ликвидации» все оказывается заемным. Фильм явно ориентируется на сериал «Место встречи изменить нельзя», снятый, кстати сказать, на Одесской киностудии. А главный герои — опер Давид Гоцман, которого неплохо играет Владимир Машков, просто списан с Глеба Жеглова Владимира Высоцкого. Основная интрига позаимствована у неплохого украинского сериала «Смерть шпионам» — главой одесских бандитов оказывается немецкий резидент, скрывающийся под маской офицера военной контрразведки, ведущего расследование преступлений. Но у украинцев по крайней мере речь шла именно о разветвленной сети немецкой агентуры, которая с помощью «чудо-оружия» хотела повернуть ход войны». Уголовники там были только на подхвате. В «Ликвидации» же кадровый немецкий разведчик во главе послевоенных одесских уголовников смотрится просто нелепо. Столь же нелепо выглядит и маршал Жуков в исполнении Владимира Меньшова — самодур с выпученными глазами. Тут, кстати сказать, можно усмотреть параллель с богомоловским «Моментом истины». Создатели «Ликвидации» стремятся доказать, что в деле уничтожения бандитов гораздо важнее профессионализм Гоцмана, а не бездумный армейский напор Жукова. Но больше всего перекличек в фильме с «Одесскими рассказами» Бабеля. И это не только раздражает, но смотрится почти кощунственно. В 20-е годы тот язык, на котором говорят герои Бабеля, был для Одессы вполне органичен. Тем более, действие «Одесских рассказов» вообще отнесено к дореволюционным временам. У Бабеля одесский говор был художествен, в фильме же он звучит назойливо и фальшиво. Ведь уже к концу 30-х годов еврейское население Одессы было значительно разбавлено за счет украинского крестьянства. После же холокоста бабелевская Одесса перестала существовать. Хотя город находился в зоне румынской оккупации, немецкие эйнзатцкоманды потрудились там на славу. По оценке израильского мемориального центра Яд Ва-Шем, примерно 90 тыс. одесских евреев не успели эвакуироваться. Из них около 40 тысяч было расстреляно в октябре 1941 года, вскоре после занятия Одессы германо-румынскими войсками. Подавляющее большинство остальных евреев были уничтожены в декабре 1941 — мае 1942 г. (Уничтожение евреев СССР в годы немецкой оккупации (1941–1944). Иерусалим: Яд Ва-Шем, 1992. С. 14). Конечно, кое-кто из одесских евреев уцелел, скрывшись в катакомбах, кое-кто вернулся из эвакуации. Но как особый, неповторимый еврейский мир прежняя Одесса возродиться уже не могла. И бабелевская Одесса в 46-м году, когда происходит действие фильма, смотрится издевательством. Столь же фальшиво выглядит дружба Гоцмана с вором-карманником Фимой, героем одесского подполья в период оккупации, превратившегося в добросовестного агента угрозыска, но сохранившего уважение уголовного мира. А уж в местном угрозыске он вообще ногой двери открывает. И вся Одесса знает, что Фима работает на уголовку. Нечего и говорить, что в реальной жизни такой ссученный вор не прожил бы и дня. В фильме же его убивают только в конце второй серии.

Есть в «Ликвидации» и еще одна нелепость. «Засланный казачок» из МГБ склоняет германского агента Академика, подчиненных ему одесских уголовников, а также невесть откуда взявшихся под Одессой в августе 46-го бойцов Украинской повстанческой армии выполнить указания некоего Центра и захватить Одессу, из которой ушла основная масса советских войск. Но что за Центр мог быть у Академика тогда? Неужели он мог представить себе, как в перерывах между заседаниями Нюрнбергского процесса в тюремной столовой Риббентроп и Розенберг (или Геринг и Кальтенбруннер) за скудным обедом в ожидании неминуемого смертного приговора обсуждают: «Не послать ли нам гонца в Одессу, к Академику? Пусть замутит город, авось русские испугаются, и нам скидка выйдет!»

Что ж, история сейчас становится на телеэкране лишь поводом для детективной интриги в стиле ретро. Но тем, кто с историей знаком, лучше такие фильмы не смотреть, чтобы не расстраиваться.

Тем не менее, фильм смотрится с удовольствием, и не только благодаря блестящей игре актеров, но и замечательной работе оператора и режиссера, превосходно создающих особый зрительный образ послевоенной Одессы, погружающей зрителя в неповторимую атмосферу послевоенной романтики, где разруха соседствует с неистребимым одесским оптимизмом. Да и интрига закручена лихо, по всем классическим законам де тектива. Правда, некоторые опытные зрители уже после первой серии поняли, кто Академик.

«Шарашка» как зеркало сталинской действительности

(О фильме «В круге первом»)

Фильм Глеба Панфилова «В круге первом», пожалуй, можно признать довольно удачной телеэкранизацией, особенно на фоне шедшего параллельно с ней по Первому каналу почти провального «Золотого теленка» Ульяны Шилкиной. Хотя все болезни российского сериального кино в «Круге» также проявились. Это, прежде всего, слабая режиссура, или, вернее, почти полное ее отсутствие, равно как и весьма примитивный монтаж. Сцена, когда взору Рубина предстает панорама Кремля начала XXI века — это просто не слишком уместная цитата Панфилова из «Вассы», а прием, когда герои видят вживую тех, кто им пишет письма, годится разве что для студентов ВГИКа. И, на мой взгляд, пошловат голый Певцов, сидящий в позе роденовского «Мыслителя». Основной упор в телеэкранизациях делается на «звездный» состав актеров, но кастинг оставляет желать лучшего. В фильме Панфилова, может быть, главная неудача — это Евгений Миронов в главной роли. Он очень понравился автору-прототипу, но фактически актер просто перенес свой образ князя Мышкина в эпоху зрелого социализма (столь же неудачен, кстати, и Меньшиков в роли Бендера — это герой-любовник, а не обаятельный мошенник). Ведь Глеб Нержин у Солженицына жестче и не столь рефлексивен. Нержин-Миронов даже как-то теряется на фоне других актеров, которым в ряде случаев удается хорошо сыграть свои эпизоды, в результате чего фильм превращается в ожерелье бриллиантов, нанизанных на нить не слишком выверенной режиссуры и литературного первоисточника, все же не поднимающегося до вершин «Идиота» и «Мастера и Маргариты». Актерам нередко удается преодолеть тяжеловесность солженицынских диалогов и сделать хорошие характерные сцены, особенно тогда, когда обитатели «шарашки» противостоят чекистам или встречаются с родными. А вот когда зэки-ученые общаются между собой, это становится безумно скучно.

Замечателен Андрей Смирнов — Бобынин (тут еще и режиссерский опыт помог). Это — человек, который силой характера неизмеримо выше всех тех, кто направил его в «шарашку» и над ним командует. Сам Абакумов для него «навроде Геринга» (раньше Бобынину довелось работать в немецкой «шарашке»), и никакого страха не вызывает. Герою Смирнова, кажется, нечего терять, но его сила не в этом, а в презрении к соратникам Сталина и к самому генералиссимусу. Превосходны женские роли (Галина Тюнина, Инна Чурикова, Ольга Дроздова). Великолепен Альберт Филозов — дядюшка Авенир, раскрывающий Иннокентию Володину глаза на Советскую власть. Очень хорошо сыграл и давно не появлявшийся на экране Михаил Кононов. Его дворник Спиридон — олицетворение народа, сохраняющего человеческие черты и в ГУЛАГе. Именно ему Солженицын отдает ключевой афоризм: «Волкодав — прав, а людоед — нет». Среди немногих актерских неудач можно назвать Игоря Квашу — слишком уж его Сталин карикатурный и молодящийся. Здесь недостаток — в литературном первоисточнике, и на экране он становится особенно очевиден. Не могли такого Сталина всерьез бояться ни палачи-подчиненные, ни Европа, которую он собирается сажать. Вот Абакумов (Романа Мадянов) хорош. Человек не слишком образованный, зато аморальный и хваткий, в полном соответствии с образом романа Солженицына и обыденными представлении. Хотя, замечу, на самом деле Виктор Семенович был старше тех лет, которые указывал в анкете, и куда образованней, будучи сыном не больничного истопника, а как минимум, владельца аптеки. На это наводит ряд обстоятельств, в частности, то, что Абакумов будто бы уже в четырнадцать лет служил в ЧОНе. А Павел Судоплатов, если верить его мемуарам, уже в двенадцать стал сыном кавалерийского полка. Подобные «сыновья полков» в анкетах, как правило, в советское время призваны были прикрыть непролетарское происхождение и связанный с ним достаточно высокий образовательный ценз. Вот и убавляли себе годы тот же Ежов, Абакумов, Судоплатов, чтобы скрыть время, проведенное в гимназии или реальном училище, и превращались в сыновей путиловских рабочих, или истопников или, на крайний случай, крестьян-бедняков.

Но вернемся к фильму. Главная его мысль — о зыбкой грани между предательством и подвигом, о трудности реализации солженицынской максиме «жить не по лжи». Дмитрий Певцев, отлично играющий дипломата Иннокентия Володина, так характеризует своего героя: «Он поступил так, как считал правильным в тот момент. После кто-то назовет это подвигом, кто-то изменой» (http://izvestia. ru/culture/article3064775). Солженицын и Панфилов склонны не возводить патриотизм в абсолют, полагая, что измены преступному государству быть не может. Ведь не считаем же мы предателем полковника Штауффенберга. Другое дело, что грань между подвигом и предательством очень легко перейти как в ту, так и в другую сторону. Мы так и не узнаем из фильма, чем кончилась игра Сологдина с Яконовым, зато знаем, чем кончилось двойничество для Руськи Прянчикова. С одной стороны, ему удалось разоблачить стукачей, а с другой стороны — посадить невинного, хотя и очень неприятного человека. А за все это пришлось заплатить побоями и, очевидно, новым сроком.

Те же события, что и в романе Солженицына, описаны в мемуарах Льва Копелева (в романе — Льва Рубина) «Утоли мои печали» (http://www.belousenko.com/bk_gulag. htm). Из них мы узнаем, что звонок, разоблачающий советский атомный шпионаж, действительно был, причем не один звонок, а целых четыре в течение одного дня (три — в посольство США, один — в посольство Канады), что облегчало задачу Копелева и его товарищей. При этом Копелеву удалось вычислить весьма точно одного подозреваемого, а не двух, который и был арестован. Насчет двух Солженицын придумал для того, чтобы показать дьявольский выбор: вместе с заведомо виновным человеком арестовывают и заведомо невиновного. Кстати, по свидетельству Копелева, «Солженицын разделял мое отвращение к собеседнику американцев. Между собой мы называли его «сука», «гад», «блядь» и т. п.». Александр Исаевич деятельно помогал Копелеву найти шпиона, обеспечивая математический анализ материала. Сам же «отщепенец» характеризуется начальниками Копелева следующим образом: «Обыкновенный пижон. И чего ему не хватало?! Должен был ехать в Канаду, работать в посольстве на ответственной должности. А полез в шпионы. Засранец! Теперь и шлепнуть могут…

— Это просто ужасно! Ведь обыкновенный, наш советский парень. Как говорится — из хорошей семьи. Отец — член партии, на крупной работе, где-то в министерстве. И мать тоже, кажется, в партии. Сам был в школе отличником, активным комсомольцем. Приняли в дипломатическую школу, в армию не взяли. Там вступил в партию. Потом работал в МИДе. Ему доверяли. Ездил за границу. И вот теперь получил крупное назначение — второй советник посольства. Должен был ехать с семьей. Жена — комсомолка, тоже работала в МИДе, двое детей, плюс еще теща. И в тот же день, как получил билеты, стал звонить по автоматам в посольство. Узнал где-то случайно об этом Ковале и побежал. Продавал авансом. Рассчитывал, конечно, когда приедет, сразу перебежать, как этот гад Кравченко. Вы читали в газетах?.. Сведения, конечно, особо ценные, и он старался, чтобы поскорее. Теперь там, в Америке, пострадают наши люди… Я видел его, когда привели. Обыкновенное лицо. И фамилия обыкновенная — Иванов. Конечно, выглядит растерянным, подавленным. Вы же слышите, как отвечает. А следователь — майор, очень серьезный, интеллигентный. Говорят, опытнейший криминалист. Нет, это просто непостижимо, как наш человек может пойти на такое…»

Самое интересное, Копелев свидетельствует, что, как и в романе, дело об атомном шпионаже развертывалось в конце 1949 года (сами звонки были «поздней осенью»), т. е. уже после того, как об испытании советской атомной бомбы уже узнал весь мир. Так что, получается, Иванов-Володин уже не мог предотвратить передачу американских атомных секретов в руки Сталину. Конечно, можно допустить некоторую аберрацию памяти у Копелева, особенно под влиянием романа Солженицына, и предположить, что в действительности эпизод со шпионом был раньше, в 1948 году или в начале 1949 года. Однако, скорее всего, Копелев не ошибся. Ведь в его книге сказано, что вслед за делом шпиона Иванова фоноскопической лаборатории пришлось заниматься делом солдат-строителей, звонивших в американское посольство. А это дело действительно разворачивалось в первой половине 50-го года. Один из фигурантов этого дела, солдат 545-го отдельного строительного батальона МВО Ф.И. Коваленко, «в январе 50 г. установил связь с американским посольством в Москве», а в период с 24 по 30 августа 1950 г. его дело рассматривала военная Коллегия Верховного Суда СССР и, скорее всего, приговорила беднягу к смертной казни (Муранов А.И., Звягинцев В.Е. Досье на маршала. Из истории закрытых судебных процессов. М.: Андреевский флаг, 1996. С. 221–222). Значит, Солженицын умышленно сгустил краски в своем романе, чтобы обострить ситуации нравственного выбора. Его Володин находится в неведении, есть ли уже у Сталина атомная бомба или нет. Во время летнего визита к дядюшке Авениру Иннокентий говорит, что слышал, будто вскоре должны быть испытания советской атомной бомбы, но дядюшка убеждает его, что это может быть пропагандистским трюком: мол, объявят, а в действительности никаких испытаний и не было. Замечу, что никакие слухи о предстоящих испытаниях до чиновника уровня Володина никак не могли дойти — это был секрет особой важности, о нем даже не все члены Президиума ЦК знали. Первую советскую атомную бомбу взорвали 29 августа 1949 года. Это было зафиксировано американскими техническими средствами контроля, в воздухе были зафиксированы радиоактивные частицы. 23 сентября президент Трумэн выступил с заявлением о проведенном в СССР испытании атомной бомбы, а 25 сентября появилось подтверждающее это заявление ТАСС. Володин по роду своей деятельности имел доступ к иностранной прессе и наверняка должен был знать и о заявлении Трумэна, и о сообщениях иностранной печати, доказывающих, что информация о советских испытаниях — совсем не блеф.

Еще одна историческая неточность, скорее всего, сознательная — это будто бы обнаруженные Авениром в «Правде» 1940 года слова Сталина о том, что «германский народ любит своего фюрера, поэтому давайте выпьем за его здоровье». Этот тост Сталин действительно произнес, но не в 1940 году, а в ночь с 23 на 24 августа 1939 года, на банкете по случаю заключения пакта Молотов — Риббентроп. Но отчет об этом сугубо интимном мероприятии, разумеется, ни в каких газетах не публиковался, и слова эти приведены только в донесении и мемуарах Риббентропа. По случаю же заключения советско-германского пакта о ненападении «Правда», в частности, писала 24 августа 1939 года: «Вражде между Германией и СССР кладется конец. Различие в идеологии и в политической системе не должно и не может служить препятствием для установления добрососедских отношений между обеими странами. Дружба народов СССР и Германии, загнанная в тупик стараниями врагов Германии и СССР, отныне должна получить необходимые условия для своего развития и расцвета» (Цит. по: Оглашению подлежит. СССР — Германия 1939–1941. Документы и материалы. М.: Московский рабочий, 1991. С. 72).

Вот еще один сомнительный момент. Абакумов, умоляя Сталина вернуть смертную казнь, утверждает, что приходится преодолевать массу бюрократических формальностей, чтобы оплачивать исполнителей тайных казней. Это мало похоже на правду. Нет сомнений, что в период 1947–1950 годов тайных казней не было. Если кого-то из арестованных или заключенных надо было уничтожить, им просто вводили яд и констатировали смерть от инфаркта или каких-либо естественных болезней. Так, судя по всему, были уничтожены некоторые германские и японские генералы и дипломаты. Весьма вероятно, что та же судьба постигла и Рауля Валленберга. Можно также вспомнить сравнительно недавние странные смерти в российских тюрьмах Салмана Радуева и некоторых других чеченских боевиков. Так что с ликвидацией неугодных проблем не могло быть и в отсутствие смертной казни. Последняя нужна была лишь как инструмент публичного устрашения, а также для удовлетворения общественного мнения.

Среди бросающихся в глаза бытовых неточностей фильма — модные джинсовые комбинезоны и куртки заключенных которых не могло быть в конце 40-х годов прошлого века. При всей либеральности режима, не верится, что заключенные могли открыто курить на шконках в камере. И уж слишком у них упитанные, холеные физиономии, а Рубин так просто толстый, с заметным брюшком. Конечно, доходяг в «шарашке» не было, заключенные не голодали, но и не роскошествовали по части еды, и кормили их отнюдь не на убой. Да и фотографии из книги Копелева свидетельствуют, что особой упитанностью обитатели «шарашки» не отличались (http://belolibrary.imwerden. de/wr_Kopelev_Sharashka.htm). Вот что вспоминает о марфинской кормежке Копелев: «Шарашечные харчи в первые послетюремные дни казались роскошными. За завтраком можно было даже иногда выпросить добавку пшенной каши. В обеденном супе — именно супе, а не баланде, — попадались кусочки настоящего мяса. 14 на второе каша была густая, с видимыми следами мяса. 14 обязательно давалось третье блюдо — кисель. Но все эти прельстительные яства не слишком насыщали. Нам все время хотелось есть. Хлеба — 500 граммов в сутки — не хватало». Сытым, особенно с учетом передач, Копелев, Солженицын и их товарищи могли быть, а толстыми — вряд ли.

Посмеяться над холодной войной

Новая серия «Индианы Джонса» бьет все кассовые рекорды, как в Америке, так и в остальном мире, включая Россию. В нашей стране фильм Спилберга уже собрал 8,33 млн. долларов, тогда как в США только первые три дня проката принесли 101 млн. долларов (http://www.treh. ru/newstext.mhtml?Part=14&PubID=18432). За этот же срок во всем мире были уже отбиты 150 млн. долларов из 185-миллионного бюджета картины. Впрочем, насчет данных по России у меня закрались некоторые сомнения. В кассе одного большого московского кинотеатра, когда мне с друзьями продали билет через пять минут после начала сеанса, на экране уже шел 10-минутный рекламный ролик, при этом заявили, что все билеты уже проданы, остались только предпоследний и первые два ряда. Когда мы вошли в зал, из 250 мест там было занято едва 15. После этого я подумал, что официальное число российских зрителей, посмотревших нового «Индиану Джонса», может быть несколько преувеличено, потому что в России крупные сети кинотеатров давно уже превратились в самые надежные «прачечные» по отмыванию нелегальных денег. Но даже с этими оговорками огромная популярность у нас нового фильма Спилберга сомнений не вызывает. Правда, коммунисты и часть ветеранов войны выразили гневный протест против того «издевательства над русскими», которое будто бы присутствует в картине. Напомню: действие фильма «Индиана Джонс и королевство хрустального черепа» разворачивается в 1957 году, в разгар «холодной» войны, и противником главного героя является роковая красавица в блестящем исполнении Кейт Бланшетт. На ней, да на нестареющем Харрисоне Форде во многом держится весь фильм. Героиня Бланшетт — полковник советских спецслужб и профессор парапсихологии Оксана Спалько, со своим отрядом советских головорезов-спецназовцев разгуливающая по обеим Америкам в поисках артефактов внеземных цивилизаций и следов других паранормальных явлений, на основе которых она мечтает создать психотронное сверхоружие, пострашнее атомной бомбы. Профессора Джонса тоже, кстати сказать, произвели в полковники, поскольку в войну он успешно работал в американской разведке, выполнял специальные задания, связанные с потусторонним миром. Так что в профессоре археологии появляются черты Рэмбо и Джеймса Бонда, тем более, что из бондианы взята сама схема противостояния с женщиной из КГБ.

Критикам сюжета фильма явно изменило чувство юмора. Русские в четвертой «Индиане» не более реальны, чем инопланетяне. Вообще, четвертый фильм об Индиане Джонсе в наибольшей степени пародиен и держится в первую очередь на юморе и спецэффектах. На протяжении фильма меня, как и других зрителей, несколько раз охватывали приступы громкого здорового смеха. Пародируется в фильме все, начиная от атмосферы и атомных страхов 50—60-х годов (в 70-е годы атомная тревога постепенно сошла на нет, в том числе благодаря разрядке напряженности) и кончая предыдущими сериями «Индианы» и другими голливудскими фильмами. Например, главный помощник Спалько, полковник, очень напоминающий боксера Николая Валуева, в финале гибнет страшной смертью, попав в термитник и будучи заживо съеден термитами. А до этого Индиана Джонс замечает, что в молодости побывал в плену у Панчо Вильи. Здесь — реминисценция нашумевшего голливудского фильма 30-х годов «Вива Вилья!», где легендарный вожак мексиканских крестьян показан симпатичным, но жестоким бандитом, который, в частности, сажал своих противников в термитники на съедение термитам. В картине есть эпизод, когда Вилья вроде бы вполне доброжелательно беседует с пленным неприятельским генералом о политике и философии, а в конце беседы начинает обмазывать его патокой, чтобы посадить в термитник. Вот этот эпизод и пародируется в «Хрустальном черепе».

Между прочим, недавно эта же сцена была спародирована в нашем кино, в сериале «Девять жизней Нестора Махно». Там Махно вполне мирно беседует с пленным прокурором, когда-то отправившим его на каторгу, а в конце приказывает расстрелять его «без мучений».

Русские, точнее советские, в фильме Спилберга выглядят очень смешно. После «оранжевой» революции 2004 года на Украине масса американских зрителей узнала, что в Советском Союзе жили не только русские, но и украинцы, поэтому главная героиня носит украинскую фамилию и по ходу дела вставляет в свою речь несколько украинских фраз, а ее отряд на привале где-то в дебрях Амазонки пляшет гопака. Между прочим, Латинская Америка у Спилберга тоже вполне условная. Место действия соединяет одновременно Перу (место существования империи инков), бразильскую Амазонку и Мексику, где когда-то жили индейцы майя.

Форма у подчиненных Спалько вроде бы советская, но погоны и прочие знаки различия размещены на ней на американский манер. У самой же героини Кейт Бланшетт наряд совершенно фантастический — серая амазонка с серпом и молотом на спине, высокие кавалерийские сапоги и кавалерийский палаш. Дело здесь, конечно, не в том, что Спилберг или его ассистенты не знают деталей советской военной экипировки 50-х годов (им эти знания без надобности). Режиссеру как раз и нужна была фантастическая униформа советских солдат и офицеров, чтобы они органично смотрелись в фантастически-пародийной стилистике фильма.

Показательно, что отряд Спалько, оказавшийся в начале фильма на американском ядерном полигоне в Неваде, охотится вовсе не за атомными секретами, а за летающей тарелкой с мумией инопланетянина. Характерно, что в фильме любовно подобраны предметы американской повседневной жизни конца 50-х — машины, мебель, бытовая техника. И в ядерном взрыве они гибнут, но людей заменяют манекены. Индиана же спасается от атомной бомбы в холодильнике. Это — довольно злая пародия на ядерные страхи американцев 50—60-х годов, панические призывы «Русские идут!» (с этими словами сиганул из окна 16-го этажа бывший министр обороны США Джеймс Фор-рестол в 1949 году). Тогда многие из них рыли собственные убежища, надеясь пересидеть там термоядерную войну. Любопытно, что в фильме есть намек на конкретные события эпохи холодной войны. Так, друг Джонса, «Мак» Джордж Майкл (Рей Уинстон), сотрудник MИ-6, оказавшийся советским агентом, заставляет вспомнить Кима Филби и других членов «кембриджской пятерки». А когда Индиана Джонс оказывается под подозрением у ФБР, и ему приходится временно отказаться от преподавания в университете, профессор-ковбой говорит, что он, возможно, поедет преподавать в Лейпциг. В данном случае перед нами не только пародия на маккартистскую «охоту на ведьм», но и намек на самого крупного советского атомного шпиона — немецкого физика Клауса Фукса, который после освобождения из британской тюрьмы в 1959 году жил в ГДР и преподавал там в ряде университетов, в том числе Лейпцигском, в котором он когда-то учился и где профессором был его отец. А когда Индиана Джонс со своим сыном-байкером убегают от агентов КГБ, то врезаются в антикоммунистическую демонстрацию под лозунгом «Better dead than red». Левые же и пацифисты в то время проводили демонстрации под противоположным лозунгом «Better red than dead».

Для американцев, как и для европейцев, «холодная» война, равно как и Вторая мировая война, — это далекая, уже прошедшая история. Русские в фильме Спилберга для них — это не внушающие ужас злодеи, а смешные куклы или роботы, одного поля ягоды с инопланетянами. Единственный же по-настоящему живой персонаж среди них, полковник Спалько, стала одним из любимых культовых героев американских зрителей. И финал фильма, при всей его пародийности, представляет собой игру не с нулевой, а с положительной суммой, когда выигрыш одного не значит проигрыша другого. Герой Форда, безусловно, выиграл, счастливо выйдя из всех испытаний, водворив на законное место хрустальный череп и наконец-то обретя семью. Но и героиня Бланшетт не проиграла. В финале она вместе с остатками своего отряда отправляется вместе с инопланетянами в другое измерение. С ними улетает и предатель «Мак», уверенный, что он и там не пропадет. Можно сказать, что реализуется мечта полковника Спалько — она соединяется с неведомым разумом, который стремится постигнуть. Если последуют новые серии «Индианы», героиня Бланшетт наверняка вернется. Люди Запада верят, что прежнее термоядерное противостояние и связанные с ним страхи ушли в прошлое. И готовы смачно посмеяться над былыми страхами. А вот для многих наших сограждан «холодная» война если и закончилась, то может в любой момент возродиться. И Америка для них — по-прежнему главный противник. Потому-то некоторые российские зрители чересчур серьезно воспринимают сюжет «Королевства хрустального черепа». А сюжет в этой картине как раз играет второстепенную роль, гораздо меньшую, чем в предыдущих «Индианах». Но смеяться над прежними страхами многие россияне еще не готовы.

Раскрытые тайны Варшавского Договора

Обнародование польским правительством 1700 секретных прежде досье Организации Варшавского Договора стало сенсацией на Западе, но до сих пор не вызвало сколько-нибудь внятной реакции в России. Это событие игнорируют ведущие телеканалы, подконтрольные властям, но и от самих властей нет каких-либо официальных высказываний на сей счет.

Наибольший интерес вызвал сценарий штабной игры 1979 года. Разумеется, как это и было во всех советских планах, противник атакует первым, а СССР и его союзники с 1920 года только и делали, что наносили «контрудары» (например, в 1939 году в Финляндии). Все начинается с вторжения танковых соединений НАТО в ГДР. Одновременно американские бомбардировщики наносят удары тактическим ядерным оружием по польской территории вдоль Вислы — от Гданьска до чехословацкой границы, чтобы не допустить подхода советских подкреплений к линии фронта. При этом, согласно оценке польских экспертов, сразу же гибнет до 2 млн. поляков. Но и советские генералы не лыком шиты. Тотчас следует «адекватный ответ» — удар тактическими ядерными ракетами по линии от датского побережья до Страсбурга. Целями становятся Дания, Бельгия, Голландия и Западная Германия. Не поздоровилось бы Мюнхену, Бонну, Кельну, Амстердаму, Гамбургу, Штутгарту, Антверпену, Франкфурту-на-Майне, а также Копенгагену. И счастливый финал — советские войска оккупируют все эти страны вплоть до французской границы и побережья Северного моря. Жаль только, что в эту пору прекрасную ни полякам, ни чехам жить бы уже не пришлось. (См.: http://inauka.ru/fact/ article59842.html?ynd)

Тогдашний министр обороны Радослав Сикорский (ныне он министр иностранных дел) очень точно назвал Польшу «невольным союзником СССР в холодной войне». Этот невольный союз в случае ядерного конфликта грозил стереть Польшу с лица Земли. И не так уж принципиально, что штабная игра — это все-таки не конкретный план нападения, типа «Барбароссы». Важно то, что советские генералы и маршалы вполне допускали развитие ядерного конфликта в Европе, причем совершенно не обязательно с перерастанием в конфликт с применением стратегических вооружений, гарантирующий взаимное ядерное уничтожение обеих сверхдержав. Надежды наивные, но с наших генералов станется. Союзники же, равно как и собственные солдаты, в этом случае рассматривались просто как расходный материал. Тот же Сикорский справедливо заметил: «Армии и население восточно-европейских социалистических государств, в том числе и Польши, должны были стать заложниками Москвы, поскольку были своего рода буфером между Западной Европой и СССР и приняли бы на себя первый наземный удар потенциального противника» (http://www.d-pils.lv/view_article.php?article=53019).

Мы пока не знаем, в каком именно месяце 1979 года происходила штабная игра «Семь дней до Рейна». Но, скорее всего, она готовилась уже тогда, когда советское руководство приняло решение о вторжении в Афганистан. Не исключено, что «Семь дней до Рейна» рассматривалось как наш возможный ответ на слишком жесткую реакцию Запада на афганские дела. Кстати, планы НАТО предусматривали использование тактического ядерного оружия только в случае вторжения советских танков в ФРГ и при условии, что с ним не удастся справиться с помощью обычных вооружений. В советских штабах об этом хорошо знали. И, скорее всего, на самом деле предполагалось, что в случае возникновения конфликтной ситуации Советский Союз ударит первым. Ведь неслучайно в январе 1941 года на таких же штабных играх Красная Армия тоже вроде бы отражала немецкое нападение, но на практике в ходе игр прорабатывались только наступательные операции советских войск на территории Германии, Польши, Венгрии и Румынии. Тогда фактически репетировалось планировавшееся советское нападение на Германию, согласно сохранившимся документам, первоначально запланированное на 12 июня 1941 года, но в мае перенесенное на июль.

На самом деле досье ОВД были рассекречены еще пару лет назад, но все это время к ним не допускали исследователей и журналистов. Посткоммунистическое польское правительство соблюдало своеобразное джентльменское соглашение с Москвой. Новое правое правительство больше соблюдать его не собирается и, очевидно займет более жесткую позицию как в вопросах истории недавнего прошлого, так и в современных проблемах, вроде прокладки североморского газопровода или нарушения прав человека в Белоруссии. Внутри же Польши обнародование скандального досье забивает последний гвоздь в крышку гроба коммунизма. Да, кстати сказать, еще раз дискредитирует последнего коммунистического президента Польши Войцеха Ярузельского. Он, как министр обороны, не мог не знать о людоедских планах короткой победоносной термоядерной войны, но молчал.

В Москве же молчат потому, что сказать нечего. Подтверждать подлинность обнародованного поляками плана — это не в самом лучшем свете выставлять Советский Союз и ОВД, которая совсем не выглядит надежным щитом мира. А к силовой составляющей советского прошлого в Кремле сегодня относятся с трепетом. Опровергать же — себе дороже. Ведь такие же документы, скорее всего, имеются не только в Польше, но, скорее всего, и в Венгрии, и в Чехии, где в случае чего смогут подтвердить их подлинность.

Трудно найти тюрьмы ЦРУ в Восточной Европе…

Если их там вообще нет

Уже почти месяц между США и Евросоюзом разворачивается так называемый «тюремный скандал». Он начался с публикации в «Вашингтон пост» в начале ноября, где на основании данных о ряде подозрительных рейсов американских военно-транспортных самолетов в страны Восточной Европы, а также в Таиланд и Афганистан, утверждалось со ссылкой на неназванных американских чиновников, что в этих странах с ведома их правительств или даже без их ведома ЦРУ создало секретные тюрьмы, где содержит и пытает подозреваемых в терроризме. «По утверждению газеты, такие тюрьмы находятся «во многих демократических странах Восточной Европы», названия которых редакции известны, но которые она не разглашает, дабы эти страны не стали объектами террористических атак. Но очень скоро в качестве «подозреваемых» стали фигурировать, Польша, Румыния и некоторые другие страны. Пока никаким конкретным государствам обвинения не предъявлены. По неофициальной информации, речь идет в первую очередь о Румынии и Польше. Эти страны, в частности, назвала организация Human Rights Watch (http://www.km.ru/news/view.asp?id=8C9345487BF9 4A12A836777F0238F73A). Однако и Варшава, и Бухарест, равно как София и Будапешт любые обвинения отвергают (http://www.vesti.ru/news.html?id=82406). Никаких доказательств существования этих тюрем пока не обнаружено. Тем не менее, скандал получился громкий и вышел на самый высокий уровень. США уже получили от Европейского Союза формальный запрос с требованием разъяснений по поводу секретных тюрем ЦРУ в Восточной Европе. Уже звучат подозрения, что и через Англию, Испанию и другие «старые» члены ЕС тоже пролегали подозрительные авиарейсы, и высказываются предположения, что и в Англии существуют американские секретные тюрьмы. Правозащитная организация «Либерти» вообще пригрозила подать на правительство Тони Блэра в суд, если оно в течение 14 дней не прояснит, перевозило ли ЦРУ предполагаемых террористов и через британские аэропорты (http://www.dw-world.de/dw/briefs/O,1574,1798129,00. html?maca=rus-yandex_new_politics-320-xml). Аналогичные требования раздаются и в Германии (http://www.dw-world.de/dw/article/0,2144,1792629,00.html). А странам, на чьей территории будут обнаружены секретные тюрьмы, уже пригрозили временным лишением права голоса в политических органах ЕС (интересно, как бы это можно было сделать технически?). «Старым» членам Евросоюза уж очень хочется уесть «молодых», которые не разделяют франко-германский антиамериканизм и стремятся к более тесным связям с США.

Рискну высказать предположение, что ларчик с «секретными тюрьмами» открывается гораздо проще. Почему-то в пылу антиамериканской риторики никто не обращает внимания на некоторые несообразности, которые содержит в себе версия о секретных тюрьмах. Ведь ни в Польше, ни в Румынии, ни в Болгарии, ни в других восточноевропейских странах нет американских военных баз. Значит, для тюрем там американцам придется арендовать или приобретать в собственность какие-то здания или помещения. Затем, необходимо направлять в эти страны бригады американских тюремщиков, следователей и просто агентов ЦРУ, для которых приходится всякий раз оформлять визы. Представляете, сколько людей в той же Польше или Румынии будут знать об этом? Какая уж тут секретность! Вряд ли в ЦРУ и в американском правительстве сидят сплошь дураки. А уж элементарные законы логики подсказывают, что «секретные тюрьмы» было бы гораздо проще создавать в странах, где уже есть американские военные базы. Там, как-никак, экстерриториальность, и никаких проблем с переброской следователей и тюремщиков не будет. Применительно к старым членам Евросоюза и НАТО речь может идти, в частности, об Англии, Германии или Италии. Но на Евросоюзе свет клином не сошелся. Можно создать секретные тюрьмы, например, в Кувейте или Катаре, под боком главного театра борьбы с международным терроризмом — Ирака. Да и зачем создавать новые тюрьмы, если далеко не заполнена хорошо известная несекретная тюрьма в Гуантанамо. Если понадобится содержать там какую-нибудь «железную маску», всегда можно будет оборудовать там отдельный блок. Размещать же секретные тюрьмы в странах Восточной Европы, это все равно, что пытаться левой пяткой чесать правое ухо.

Зато все находит свое объяснение, если предположить, что уши у скандала растут из Москвы. Ведь ни у той же «Вашингтон пост», ни у других газет, даже очень влиятельных, ни у правозащитных организаций нет своей агентуры в странах Восточной Европы, которая могла бы зафиксировать подозрительные рейсы американских самолетов. А вот у российских спецслужб такая агентура есть в избытке. Пусть пока она «спит», но ради такого случая могла и «проснуться».

Вероятно, с самолетных рейсов все и началось. Российские спецслужбы могли заинтересоваться подозрительными авиарейсами, и чтобы попытаться выяснить, что там американцы перевозят, запустили дезинформацию о «секретных тюрьмах». Механизм публикации устраивающих Москву «уток» в западной прессе был прекрасно отработан еще в советское время. Но еще важнее — политический эффект. Информация о секретных тюрьмах дискредитирует страны Восточной Европы, прежде всего ненавистную Путину Польшу, осложнит процесс вступления в ЕС Румынии и Болгарии, затруднит переговоры о размещении в странах Восточной Европы американских военных баз. Возможно, неслучайно «тюремный скандал» совпал по времени с разговорами о возможности размещения в Польше американских противоракет. Кстати, «тюремный скандал» несколько приглушил эффект от обнародования Польшей советских планов ядерной войны в Европе. Публикация статьи в «Вашингтон пост» о секретных тюрьмах предшествовала объявлению поляками решения рассекретить архивы Варшавского Договора, но российские спецслужбы могли знать об этом решении и заранее.

Главное же, этот скандал рискует стать если не вечным, то весьма протяженным по времени. Ведь какие-то секретные полеты американских самолетов и в Европе, и на других континентах действительно были. Они могли перевозить не заключенных, а, скажем, какое-то секретное оборудование, например, для прослушивания или для слежения за воздушным пространством, или каких-то особо ценных американских агентов или что-то еще сугубо секретное. В этом случае американские официальные лица, опровергнув информацию о существовании «секретных тюрем», не смогут конкретно сообщить, что же именно (или кого) на самом деле перевозили американские самолеты. А значит, останется почва для подозрений и спекуляций. Тем более, что конкретные страны в публикации «Вашингтон пост» не были названы, так что под подозрением оказываются все бывшие союзники СССР по Варшавскому Договору и постсоветские государства. К тому же безусловно опровергнуть существование секретных тюрем американцы просто не смогут. Ведь в том же Афганистане должны существовать какие-то тюрьмы, где содержат пленных талибов, не расстреливают же их всех на месте без суда и следствия. И наверняка в такие тюрьмы имеют доступ сотрудники ЦРУ.

Надо признать, что если сведения о секретных тюрьмах — это дезинформация, рожденная в недрах российских спецслужб, то упала она на благодатную почву. В Евросоюзе «старые» члены, чьи позиции ослабли после выборов в Германии, не давших решительной победы ни одной из партий, и «восстания иммигрантов» во Франции, получили мощнейшую подпитку для своего традиционного антиамериканизма и рычаг давления на «молодых». Москва же получила еще один повод для критики непокорных восточноевропейцев, которым теперь приходится доказывать, что они не верблюды, а точнее — что у них нет никаких тюрем ЦРУ. Думаю, что найти такие тюрьмы в Восточной Европе не удастся просто потому, что их там нет и никогда не было.

Снова секретные тюрьмы ЦРУ

Начавший было затихать скандал вокруг якобы существующих (или существовавших в самом недавнем прошлом) секретных тюрьмах в Восточной Европе неожиданно получил новый импульс. Швейцарская газета «Зоннтаг-сблик» опубликовала будто бы расшифровку перехвата швейцарской разведкой сообщения египетского посольства в Лондоне, переданное по факсу в министерство иностранных дел Египта. В документе говорится о существовании тайных тюрем ЦРУ в Румынии, Болгарии, Македонии, Косово и на Украине. При этом подозреваемые в террористической деятельности якобы допрашивались на одной из военных баз в Румынии. Швейцарское правительство уже объявило о начале расследования (http:// www.pravda.ru/news/world/10-01-2006/73219-0). Боюсь, однако, что как и предыдущие расследования по данному вопросу, оно кончится нечем. Во-первых, не факт, что швейцарская разведка согласиться признаться в том, что она перехватывает и расшифровывает египетскую дипломатическую корреспонденцию — ведь это само по себе скандально и грозит выдачей сверхсекретной информации о том, что швейцарская разведка читает шифры иностранных посольств. Во-вторых, информация носил уж слишком косвенный характер — соображения египетского посла в Лондоне о наличии американских тюрем в третьих странах. Замечу, что подобные сообщения, которые очень трудно подтвердить, но практически невозможно опровергнуть, частенько являются дезинформацией, запускаемой спецслужбами с той или иной целью.

Характерно, что теперь география скандала явно сместилась к юго-востоку Европы. Прежде в скандале фигурировали Польша, Венгрия, Румыния и даже Эстония. Теперь добавились Македония, Болгария, Украина и Косово. Украина уже опровергла сведения, что на ее территории находятся какие-либо секретные тюрьмы, назвав саму постановку вопроса «абсурдной» (http://provokator.com.ua/ n/2006/01/10/095617.html). Несомненно, что подобные опровержения последуют и от других затронутых скандалом стран, что само по себе, однако, не прекратит спекуляций вокруг «секретных тюрем ЦРУ» в Восточной Европе. США, как и прежде, откажутся подтвердить или опровергнуть данные о наличии тюрем в той или иной стране. Ведь стоит подтвердить, что в одной стране нет тюрем, как выстроится длинная очередь государств, требующих сделать аналогичные заявления в их адрес, и тогда методом исключения можно было бы определить, где эти тюрьмы действительно находятся. Но и доказательств существования «секретных тюрем» в той или иной конкретной стране найти вряд ли удастся. Скорее всего, как и ранее в случае с Польшей, журналисты и правозащитные организации удовлетворятся версией о том, что в той же Украине или Македонии «секретные тюрьмы» будто бы существовали, но после начала скандала заключенных оттуда срочно перебросили куда-то в Сахару. Так что ищите их в пустыне.

Зададимся вопросом, кому выгодна реанимация скандала вокруг «секретных тюрем ЦРУ»? Боюсь, что и сейчас, как и в случае с первоначальным сообщением «Вашингтон пост», уши растут из Лубянки. Слишком уж текст сообщения швейцарской газеты отвечает интересам Москвы. Ведь сразу бросается тень на группу стран, являющихся кандидатами на членство в Евросоюзе и НАТО, с которыми как раз ведутся интенсивные переговоры на сей счет. А расширение этих организаций на юг и восток российские власти отнюдь не приветствует. Кроме того, скандал может затруднить реализацию недавно заключенного Македонией договора, таким образом Москва могла отмстить за участие в недавно созданном в Киеве по инициативе президента Ющенко новом сообществе демократических государств Восточной Европы — «Сообщества демократического выбора», главная цель которого — борьба против российского доминирования в СНГ (см., например: http:// www.novopol.ru/article4785.html). Кстати, Румыния и Болгария в этом сообществе тоже отметились. На той же Украине в марте предстоят парламентские выборы, и карта с «секретными тюрьмами» наверняка будет активно разыгрываться пророссийскими силами, будь то блок Януковича или «прогрессивная социалистка» Наталья Витренко. А уж добавление в список возможного местоположения «секретных тюрем» края Косово вообще анекдотично. В этой нестабильной стране, где сохраняются острые албано-сербские противоречия, где резко преобладают мусульмане и где управляет администрация ООН, создавать секретные тюрьмы и содержать там лиц, подозреваемых в международном терроризме, весьма затруднительно. Неужели американцы смогли договориться с ооновскими чиновниками? А вот с точки зрения интересов Москвы добавление в список стран с «секретными тюрьмами» албанского Косово выглядит довольно логичным. Сейчас как раз ведутся переговоры о статусе Косово, на котором ООН предстоит преодолеть сопротивление Сербии провозглашению косовской независимости. Скандал с тюрьмами в Косово способен дискредитировать ооновскую администрацию, замедлить урегулирование вопроса со статусом Косово и тем самым замедлить постепенный дрейф Сербии к Западу.

И опять скандал падает на благодатную почву противоречий между «старыми» и «новыми» членами (и кандидатами в члены) Евросоюза и НАТО (первые подозревают последних в недостаточном следовании принципам демократии и уважения прав человек) и антиамериканизма, характерного прежде всего для Франции, а до недавнего времени — и для Германии. Характерно, что, хотя подавляющее большинство так называемых «секретных рейсов» американских самолетов (с них-то и начался скандал), как и следовало ожидать, совершались в те страны Европы, где больше всего американских баз, — в Германию и Англию, но в том, что они предоставили свою территорию под «секретные тюрьмы» все равно обвинили восточноевропейские страны, где американских баз вообще нет. Вероятно, новый виток скандала будет сопровождаться вспышками антиамериканской риторики, а потом постепенно сойдет на нет. Где же именно находились «секретные тюрьмы ЦРУ» мы, вероятно узнаем лишь через много лет, когда в Вашингтоне рискнут рассекретить соответствующие данные. Повторю еще раз, что наиболее подходящими местами для таких тюрем, помимо Гуантанамо, мне кажутся Афганистан, Катар и Кувейт, где имеются американские базы и которые находятся либо на основном театре противостояния международному терроризму (Афганистан), либо вблизи от него. В самом же Ираке, из-за крайне нестабильной обстановки, наличие «секретных тюрем» представляется маловероятным. О том же, был ли скандал с «секретными тюрьмами» действительно инспирирован ФСБ, мы, возможно, узнаем только тогда, когда кто-нибудь из ветеранов российских спецслужб «выберет свободу» и расскажет всю правду где-нибудь в Америке.

Что ждет российское гражданское общество

В конце января 2006 г. сразу совпали три события, между которыми, как кажется, существует значительная внутренняя связь. Президент Путин подписал вызвавший столько споров закон о юридическом статусе некоммерческих организаций (Федеральный закон от 10 января 2006 г. № 18-ФЗ), провела свое первое заседание Общественная палата и разразился шпионский скандал с британскими дипломатами, будто бы получавшими «бесконтактную информацию» от своих агентов в Москве с помощью «чудо-камня», а заодно занимавшимися финансированием российских неправительственных организаций.

По представлению членов Общественной палаты из первоначального текста Закона были убраны некоторые наиболее одиозные положения, вроде требования для иностранных граждан — учредителей НКО обязательного ценза проживания в России. Но карательная сущность закона осталась. Для того, чтобы построить все некоммерческие организации по струнке, достаточно одного только пункта о том, что органам финансового контроля и налогового надзора НКО должны ежегодно предоставлять отчеты о своей деятельности на предмет ее соответствия уставным требованиям. Ясно, что для коррупции и произвола тут поле широчайшее. Например, руководитель Правозащитного центра в Кабардино-Балкарии Валерий Хата-жуков справедливо отмечает: ««В наших условиях, когда практически нет разделения властей, когда судебная система коррумпирована и действует в угоду власти, все, что в законе четко не прописано, будет использовано для удушения институтов гражданского oбщества»(http://kavkaz. memo.ru/newstext/news/id/924440.html).

Для правительства и президента закон о НКО стал орудием не столько для предотвращения мифической «оранжевой заразы» (хотя некоторые чины в путинской администрации ухитряются воспринимать ее вполне серьезно), сколько для постепенной реставрации советского тоталитаризма, пусть и в смягченном варианте. При таком развитии событий уже к президентским выборам 2008 года все неправительственные организации можно будет, что называется, «просеять», и право на существование сохранить только за теми, кто будет признан «благонадежным», то есть, как и Общественная палата, будет критиковать власть строго дозированно и в определенных рамках, лишь с той целью, чтобы продемонстрировать российской и, главным образом, мировой общественности: неправительственные организации у нас все еще есть, а значит, ни о каком тоталитаризме говорить не приходится.

Кстати, первая ласточка уже есть — иск Минюста о закрытии Исследовательского Центра по правам человека. Кто следующий?

Именно на Западе, в Европе и Северной Америке, закон об НКО вызвал наибольший вал критики. Чтобы приглушить его, а также для того, чтобы окончательно дискредитировать саму идею неправительственных организаций в глазах российских граждан, была проведена спецоперация с «чудо-камнем». Шита она была белыми нитками, что видно было невооруженным взглядом. Ведь ни в одном нормальном суде это дело о шпионаже даже не стали бы рассматривать. Строго говоря, четырех британских дипломатов можно обвинить только в том, что они прогуливались по одному из московских парков под бдительным оком «наружки» ФСБ, да еще один, как раз тот, который по роду своей дипломатической службы имел дело с российскими некоммерческими организациями, посмел унести из парка домой какой-то камень (может, капусту задумал заквасить?), но задержан так и не был. Зато потом доблестные чекисты нашли еще один точно такой же «чудо-камень» в другом московском парке, и на этот раз решили его изъять.

Стоит-то «чудо-камень» ого-го! Если верить ФСБ, он вообще не золотой, а бриллиантовый. Во всяком случае, ее официальный представитель Сергей Игнатченко заявил в эфире российского телевидения: «Это космическая технология по сути изготовления. Этот камень можно бросить с 9-го этажа, он может долгий период времени находиться в воде, он имеет несколько степеней защиты, — отметил представитель ФСБ. — По оценкам наших экспертов, это изделие стоит несколько десятков миллионов фунтов стерлингов», (http://www.rosbalt.ru/2006/01/26/241798. html). Не иначе, как информацию на «чудо-камень» должны сбрасывать агенты из числа чиновников уровня Сергея Лаврова, Сергея Иванова или Николая Патрушева, или какой-нибудь закрытый «термоядерный» академик. Не проще ли, а главное, дешевле, было бы переслать информацию в каком-то закодированном виде по каналам Интернета, раз она все равно уже существовала в электронной форме? Помнится, во второй половине 90-х годов в Москве был задержан британский шпион — российский дипломат (если не ошибаюсь, в ранге 2-го секретаря) и писатель, автор детективных романов Платон Обухов. Как выяснилось, он страдал тяжелой формой шизофрении, что не помешало приговорить его к длительному сроку тюремного заключения. Так вот, Обухову англичане платили что-то порядка тысячи долларов в месяц. Подумайте, стали бы они использовать для связи даже с более ценным агентом технику, которая стоит в тысячи раз дороже, чем поставляемая информация? Ответ очевиден. И, вероятно, мало у кого из здравомыслящих людей останутся сомнения, что «чудо-камень» (точнее, муляж электронной начинки) был изготовлен умельцами с Лубянки. Быть может, материалы «наружки», зафиксировавшей, как англичанин забрал из парка какой-то камень, подсказали идею такого муляжа.

Думаю, что высылки британских дипломатов из Москвы не будет. Во-первых, их действительно так и не смогли поймать за руку, а ответ британской стороны наверняка был бы столь же жестким. Во-вторых сейчас, в преддверии председательства России в «Большой восьмерке», ссориться с Лондоном Москве совсем не резон. Недаром президент Путин заявил в том смысле, что, стоит ли дураков высылать — вдруг умных пришлют. Ему бы, пожалуй, стоило подумать, не выслать ли кое-кого из офицеров собственных спецслужб. В Англии-то над «волшебным камнем» откровенно потешаются. Так, известный мастер политического детектива Фредерик Форсайт иронизирует в The Guardian, что вскоре в российских тюрьмах самой ненавистной станет каменная повинность: заключенных заставят ходить по паркам и проверять, какие камни настоящие, а в каких спрятано шпионское оборудование» (цит. по: The Moscow Times, January 27, 2006). В общем, время разбрасывать «чудо-камни» и время их собирать. А, может, чекисты наслушались Rolling stones? Но, в сущности, это изобретение гениальное: с помощью «волшебных камней» шпионские дела можно фабриковать бессчетно, в нужное время и против нужного человека или организации.

Однако в России над всем этим вряд ли кто будет смеяться. Подобные провокации, боюсь, будут повторяться, и не раз. В целом же практика применения закона о НКО будет во многом зависеть от реакции западных держав, ведь 80 % своих средств эти организации получают из-за рубежа (http://www.inosmi.ru/translation/225157.html). Пока они будут проявлять настойчивый интерес к положению неправительственных организаций и пока Москва будет проявлять интерес к сохранению более или менее нормальных отношений с партнерами по «Большой восьмерке» и Евросоюзу, репрессии против НКО будут избирательными и дозированными. А вот если Россия попытается вести более агрессивную политику и окажется в международной изоляции, тогда неправительственным организациям придется по-настоящему несладко.

Что же касается Общественной палаты, то это — не более чем пиар-акция, хотя и не такая грубая, как в случае с «чудо-камнем». Этот орган призван имитировать существование в России демократии. Вот и сейчас Общественная начала свою деятельность с подготовки нового закона о СМИ, под предлогом защиты свободы слова. На практике цель, конечно, прямо противоположная — заменить нынешний довольно демократичный закон о СМИ другим, где будет повышена роль владельцев газет, журналов, теле- и радиокомпаний, а также будет накинута узда на Интернет-издания, которые остаются последними рифами свободы слова в море несвободных масс-медиа. Средств давления на владельцев СМИ, как правило, крупных бизнесменов, у государства не счесть, так что заставить их самих осуществлять цензуру — проще простого. Зато государственной цензуры вроде как не будет. Вероятно, дальше будет продолжаться в том же духе. Общественная же палата, никого не представляющая и никакими обязательствами, кроме лояльности власти, не обремененная, будет продолжать выдвигать на обсуждение демократические по форме законопроекты, которые при принятии парламентом, т. е. властью, будут благополучно выхолащиваться. Роль Общественной палаты будет не больше, чем, например, Большого Фашистского Совета при Муссолини, органа чисто представительского и консультационного. Хотя даже он вынес вотум недоверия дуче, но только в тот момент, когда союзные войска высадились на Сицилии, а король и руководство армии приняли решение об аресте Муссолини. Может быть, когда-нибудь и от Общественной палаты мы дождемся чего-нибудь подобного, но это будет означить, что ситуация в России — совсем аховая. В обозримом же будущем Общественная палата продолжит свою функцию пропагандистского прикрытия, оставаясь формально совещательным органом. Однако к этим советам никто не обязан прислушиваться, а по мере движения страны обратно в тоталитаризм решения будут вырабатываться все более кулуарно, в рамках администрации президента. Впрочем, Общественная палата с самого начала не предполагалась в качестве органа, способного воздействовать на власть. Зато по мере усиления преследований элементов гражданского общества в России роль Общественной палаты как прикрытия антидемократической сущности режима будет только возрастать.

Кругом одни шпионы…

Закон о НКО и шпионский скандал в Москве

В данный момент некоммерческие общественные организации стали для Кремля главным врагом. Их осада и взятие под контроль государства ведется по всем правилам военной науки. Не успел президент подписать закон о Некоммерческих организациях, фактически ставящий их в полную зависимость от произвола правоохранительных органов, как тут же подоспел шпионский скандал с начиненным новейшей электроникой «чудо-камнем», с помощью которого сотрудники британского посольства в Москве якобы могли получать бесконтактно информацию от своих агентов. И будто бы те же самые сотрудники имеют отношение к финансированию российских неправительственных организаций, передают им британские гранты.

Цель этой провокации понятна: доказать правильность и своевременность принятия российского закона, вызвавшего жесткую критику не только российских правозащитных и демократических организаций и партий, но и мировой общественности. И заодно дискредитировать российские некоммерческие организации, один из немногих сегментов гражданского общества, еще остающихся в России.

Почему нынешняя власть так боится общественных и любых других неправительственных организаций — вполне понятно. Кремль боится повторения в Москве «оранжевой революции», памятуя, что и на Украине, и в Грузии неправительственные организации сыграли важную роль в консолидации оппозиции. Главное же, в путинской администрации сумели внушить себе, что именно через некоммерческие организации поступала с Запада львиная доля финансирования оппозиционных сил. При этом не принимают во внимание, что и в Грузии, и на Украине накануне революций существовали достаточно влиятельные и мощные оппозиционные политические партии и блоки, а оппозиция пользовалась поддержкой значительной части местных элит (в частности, в обеих странах в революциях активную роль играли столичные мэры). Ничего подобного нет в России, где выборное законодательство давно уже поставило по струнке политические партии, а объединенной оппозиции не видно даже в первом приближении. Здесь, кстати сказать, лежит еще одна причина, почему власть взялась за некоммерческие организации. После того, как политические институты приобрели почти советский вид, данные организации остались одним из немногих островков свободы, еще не подконтрольных государству. И правительство Путина теперь решило поставить их под жесткий контроль, чтобы не допустить в будущем не то что зарождения серьезной оппозиции, а даже простого инакомыслия. Закон НКО — еще один важный шаг по превращению путинской России из авторитарного в тоталитарное государство, пусть и в относительно мягком варианте. Он дает возможность при желании приостановить деятельность любой неугодной властям организации. Чего стоит одна норма о том, что органы финансового контроля и налогового надзора должны получать ежегодно отчеты всех некоммерческих общественных организаций по их деятельности за истекший год, т. е. проверять их на соответствие уставу. Тут не только широчайшее поле для коррупции, но и возможность в любой момент создать повод для репрессий. Ведь решать, соответствует ли деятельность целям, заявленным в уставе, будут сами контролирующие органы по собственному усмотрению. Недаром иностранных спонсоров неправительственных организаций особо возмутил этот пункт. Понятно, что когда ты сам даешь деньги, то имеешь полное право контролировать, как они расходуются, но с какой стати государство будет контролировать распределение денежных средств, к получению которых оно не имеет никакого отношения. А как раз те НКО в России, которые действуют с иностранным участием, вызывают особое беспокойство властей.

Средства же для дискредитации НКО выбрали довольно грубые, можно сказать, топорные. Во-первых, все материалы, показанные по российскому телевидению, не имели бы никакой доказательной силы ни в одном более или менее независимом суде (российские суды тут, естественно, не в счет) (Подробнее изложение этой шпионской истории см.: http://www.mn.ru/issue.phpT2006-3-53). Максимум, что можно инкриминировать британским дипломатам, — это прогулки в одном из московских парков. Якобы чудо-камень, напичканный новейшей электроникой для считывания информации, унес домой один из британцев, но взять его с поличным ФСБ не удалось. Зато вскоре бравые чекисты нашли точно такой же «чудо-камень» в другом московском парке, правда, теперь уже без всяких британцев, и на этот раз решили изъять его от греха подальше. Очевидно, английские шпионы на всякий случай разбросали камни с начинкой по всем московским паркам. Наверное, британской разведке денег некуда девать. Стоимость-то чуда камня впечатляет, если, опять-таки, верить ФСБ. Официальный представитель этого ведомства Сергей Игнатченко 26 января заявил в эфире Первого канала, что стоимость одного «чуда-камня» — несколько десятков миллионов фунтов стерлингов. Это какую же информацию надо получить с его помощью, чтобы окупить затраты! Наверное что-то, сравнимое по значимости с секретом атомной бомбы для Советского Союза во второй половине 40-х годов. Не проще ли воспользоваться технологиями передачи информации по Интернету? Если задать себе все эти вопросы, то любой здравомыслящий человек придет к выводу, что «чудо-камень», вернее, его муляж, был сработан не в Лондоне, а на Лубянке, и с единственной целью — подложить бомбу под российские НКО. Потому-то и не рискуют выслать из Москвы четырех дипломатов, обвиненных в шпионаже, поскольку сознают, что с поличным они не пойманы, а ответ Англии будет жестким и симметричным, причем из Лондона-то вышлют как раз тех, кого действительно подозревают в разведывательной деятельности.

Даже если бы представители НКО действительно в рамках своей уставной деятельности контактировали с разведчиком, работавшим под дипломатическим прикрытием, то преследовать их за это равносильно тому, согласно остроумному замечанию одного отставного чекиста, что будут арестованы все люди, которым выдал визы разведчик, работавший под прикрытием должности сотрудника консульства (см.: http://www.mn.ru/issue.phpT2006-3-53).

Одной из частных целей истории с «чудо-камнем» было предотвратить обсуждение закона о НКО на сессии ПАСЕ или, по крайней мере, смягчить тональность его критики со стороны европейских парламентариев. Но результат оказался прямо противоположный ожидавшемуся. ПАСЕ спешно приняло поправку к резолюции по чеченскому вопросу, где признала российский закон о НКО несоответствующим стандартам Совета Европы. Буквально это звучит так: «Ассамблея обеспокоена тем, что недавно принятый в РФ закон о юридическом статусе НКО не отвечает критериям СЕ. Ассамблея выражает обеспокоенность поступающей информацией о существующих преследованиях НКО со стороны административных и правоохранительных органов в РФ», (http://www.fontanka.ru/157154). Но в России, к сожалению, провокация с «чудо-камнем» может иметь далеко идущие последствия. Власти смогут приостанавливать деятельность неугодных им организаций под предлогом их связи с иностранными спецслужбами.

Станет ли дело Литвиненко новой Катынью?

Месть, отложенная на пять лет

Убийство Александра Литвиненко в течение многих дней оставалось первополосной новостью в западных СМИ. Даже в России подконтрольному государству телевидению было разрешено освещать эту тему, хотя, разумеется, таким образом, чтобы отвести все подозрения от Москвы. Между тем, ответ на вопрос: «кому выгодно?» слишком однозначно указывает на самых вероятных исполнителей и заказчиков преступления, что создает немалые внешнеполитические проблемы для России.

Когда Александр Литвиненко получил в 2001 году политическое убежище в Англии, Путин еще не полностью консолидировал свою власть, еще действовал с некоторой оглядкой на Запад. Тогда убирать беглеца не рискнули. Тем более, что большой угрозы самим фактом своего существования он не представлял, поскольку все, что могло скомпрометировать российскую власть, Литвиненко почти сразу же озвучил. Так что нынешнее его убийство могло иметь только один мотив — месть. Путин и спецслужбы хотят показать всем уже существующим и будущим перебежчикам: вам не придется спать спокойно, если захотим, мы вас везде достанем. Как пишет «Уолл-стрит джорнэл», «убийство Литвиненко в Лондоне — это прекрасный способ напомнить противникам Кремля, что никто не может чувствовать себя в безопасности, куда бы он ни скрылся. Что же касается негативной реакции общественности, то, как заметил Натан Щаранский, «опыт показывает, что она живет недолго» (http://www.inosmi.ru/translation/231335. html). Посмотрим, насколько долгой она окажется на этот раз. Думаю, что это будет зависеть от общего развития отношений России и Запада.

Все другие версии данного преступления, кроме кремлевской, рассыпаются довольно быстро по мере появления новых фактов. Например, озвученное в британской «Индипендент» явно с подачи из Москвы предположение, будто Александр Литвиненко мог покончить с собой столь экстравагантным и мучительным способом — только для того, чтобы насолить Путину накануне саммита Россия — ЕС (http://www.mignews.com/news/scandals/world/261106_ 53155_82167.html).

Закрадывается подозрение, что заказчики подобных статей сидят в Кремле. Уж очень созвучна их логика логике путинского помощника Сергея Ястржембского, которого настораживает, что все громкие политические убийства последних недель, т. е. Политковской и Литвиненко, были приурочены к важным событиям с участием Путина, будь то его день рождения или хельсинкский саммит. Ну, за последнее совпадение Путину с Ястржембским остается винить Господа Бога: ни один террорист не смог бы рассчитать, в какой именно день умрет Литвиненко. Что же касается версии о самоубийстве перебежчика, то тогда придется признать бывшего чекиста просто каким-то супермазохистом, которому долгая и мучительная смерть — только в радость. Главное же, для того, чтобы покончить с собой с помощью изотопа полоний-210, надо было сперва заполучить в свое распоряжение ядерный реактор, иначе данный изотоп не получишь.

По этой же причине сказочной выглядит и версия, будто с Литвиненко расправилась некая тайная организация бывших офицеров КГБ «Честь и достоинство» (http:// www.rosbaIt.ru/2006/ll/25/276410.html) — если только последняя не является законспирированным филиалом ФСБ или СВР. Иначе кто бы их снабдил радиоактивным полонием! Марио Скармелла будто бы передал Литвиненко во время последней встречи список лиц, которых эта организация собирается убрать (http://lenta.ru/news/2006/12/02/ group/). О предположении, что Литвиненко мог убрать Борис Березовский, тоже всерьез говорить не приходится. Не такой человек Борис Абрамович, чтобы тратить несколько миллионов долларов для покупки остродефицитного полония, — 210, производимого в считанных лабораториях мира. Уж если бы Березовский каким-то чудом и заполучил в свои руки этот изотоп-яд, то использовал бы его для фигуры куда более крупной и недосягаемой, вроде того же Владимира Владимировича. А уж Литвиненко, если бы вдруг действительно возникла острая нужда его убрать, всегда можно было ликвидировать более традиционным способом — пулей наемного киллера. Ведь Литвиненко был лицом неохраняемым, и расправиться с ним не представляло большого труда, по крайней мере для тех, кто постоянно проживает в туманном Альбионе.

Все сведения указывают, что яд был доставлен из Москвы и даже, по мнению британских экспертов, был произведен на реакторе в районе Красноярска (http://echo.msk. ru/news/347053.html). Вряд ли беглый российский олигарх стал бы искать полоний-210 в России. А если бы все-таки нашел, то скорее использовал бы его там же против кого-нибудь из своих высокопоставленных недругов. Тем более, что операция по получению полония была бы более сложной для любых негосударственных заговорщиков, чем убийство Литвиненко само по себе. По поводу версии о причастности Березовского к убийству Литивинен-ко, впервые озвученной депутатом Думы и бывшим главой ФСБ Николаем Ковалевым, редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов верно заметил: «Если Борис Абрамович Березовский сошел с ума, что, в общем, наверное, пока ничем не подтверждается, то можно предположить, что он Литвиненко замочил. Причем именно этим способом. В противном случае, человек, который живет на птичьих правах и явно под колпаком спецслужб, как страны пребывания, так и нашей страны, устраивать такую вещь, которая вызвала слушания в парламенте Британии, просто безумие, потому что он может вылететь из этой страны даже не в 24 часа, а гораздо быстрее» (http:// echo.msk.ru/programs/personalno/47820/).

Характерно, что следы радиации были обнаружены в салонах двух самолетов компании «Бритиш эйруэйз», летавших из Москвы и в Москву в конце октября — начале ноября (http://www.dw-worId.de/dw/article/0,2144,22554 34,00.html). Это наводит на мысль, что часть злополучного полония совершила обратное путешествие в российскую столицу. Вероятно, часть яда предназначалась для отравления кого-то еще из эмигрантов, скорее всего, того же Березовского. Недаром незадолго до гибели Литвиненко предупреждал его сослуживец и друг Михаил Трепашкин, что «очень серьезная команда сотрудников ФСБ готовится к ликвидации всех сторонников Березовского и Литвиненко» (http://news.yandex.ru/yandsearch?stype=new s&nl=0&text=%EB%E8%F2%E2%E8%ED%E5%ED%EA%EE+% EF%F0%E5%E4%F3%EF%F0%E5%E6%E4%E0%EB+%F2%F0 % E5%EF%E0%F8%EA%E8%ED). Но Борис Абрамович, в отличие от Литвиненко, лицо охраняемое, и подобраться к нему не так-то просто. Все встречи он проводит только в своем офисе, причем в присутствии телохранителей. Вот и Андрей Луговой, бывший начальник охраны Бориса Абрамовича, в свой последний приезд в Лондон встречался с Березовским. Но в его офисе и в присутствии охранников незаметно подложить ему полоний в питье оказалось невозможно. Вот и пришлось везти подотчетный и дорогой радиоактивный материал (на черном рынке смертельная доза полония-210 стоит не меньше миллиона долларов) обратно в Москву — не пропадать же добру.

Правда, радоваться Луговому, пусть и прикрытому сейчас российской конституцией и парламентским иммунитетом, как кажется, все-таки преждевременно. Если Москве вдруг понадобиться срочно улучшить отношения с Лондоном, то бедняге могут наглядно продемонстрировать, что человек внезапно смертен.

На первый взгляд, вызывают больше доверия версии насчет того, что Литвиненко могли отравить по приказу из Кремля, но исходящего не лично от Путина, а от тех кругов администрации, которые хотели бы побудить его баллотироваться на третий срок. Для этого им, дескать, потребовалось ухудшить отношения с Западом. Однако, случись такое, организаторы акции вполне могли бы отправиться вслед за Литвиненко. Путин подобного своеволия не простил бы, поскольку уже полученный от убийства эффект в виде резкого ухудшения отношения к путинской России со стороны западного общественного мнения далеко перекрывает любой потенциальный вред, который могли бы причинить будущие откровения лондонского перебежчика. «Уолл-стрит джорнэл», например, прямо утверждает: «Настало время, когда мы должны начать считать Россию Владимира Путина врагом Соединенных Штатов» (http://www.inosmi.ru/translation/231335.html). А радиационная паника, охватившая Британию в связи с «полониевым следом», сравнима только с событиями после лондонских взрывов 2005 года. Боюсь, теперь россиянам будет гораздо труднее получить визы в странах Евросоюза, и их будут буквально просвечивать рентгеном. О безвизовом обмене придется надолго забыть.

Остается принять единственную версию — ту, которую озвучил сам Литвиненко в предсмертной записке — его убили по приказу Путина: «Вы можете заставить замолчать одного человека, но гул протеста со всего мира, господин Путин, будет всю жизнь звучать в ваших ушах. Пусть Господь простит вас за то, что вы сделали не только со мной, но и любимой Россией и ее народом» (http:// www.kommersant.ru/doc-y.html?docld=724967&issueld=302 61). Причем это было, как кажется, первое в мире успешное отравление с помощью радиоактивного изотопа и уж точно первое отравление с применением экзотического полония-210.

История знает пока только один доказанный случай попытки отравления с помощью радиоактивного вещества. Офицера-перебежчика, профессионального организатора политических убийств, капитана КГБ Николая Хохлова (в 1943 году он был одним из организаторов убийства германского наместника в Белоруссии Вильгельма Кубе) пытались отравить с помощью радиоактивного таллия. Хохлова спасло то, что он не допил предложенную ему чашку кофе, так как торопился на чей-то доклад (дело происходило на конференции во Франкфурте в 1957 году). Хохлов выжил, хотя почти год был между жизнью и смертью (http://2004.novayagazeta.ru/nomer/2004/46n/n46n-sll. shtml). С дозой же полония-210 для Литвиненко никаких накладок, к сожалению, не произошло.

Думаю, что одной из целей убийства Литвиненко было также продемонстрировать Западу, что Россия никого не боится и убеждена, что Евросоюз и не такое схавает, лишь бы иметь беспрепятственный доступ к российским энергоносителям. Другой же целью, возможно, было стремление избавиться от наиболее активных эмигрантов-оппозиционеров в преддверии парламентских и президентских выборов и осуществления операции «Преемник-2».

Может стать вопрос, почему для отравления использовали столь редкое вещество. Дело в том, что полоний-210 легко можно пронести через детекторы в аэропортах из-за малого радиоизлучения. К тому же нужен был яд длительного действия, чтобы киллер успел покинуть Англию. А они не всегда надежны. Например, с диоксином, использовавшимся против Ющенко, вышла накладка. Вот и решили попробовать средство посильнее. Тем более, надеялись, что британские эксперты не успеют за время болезни Литвиненко определить, какое именно из многих сотен возможных радиоактивных веществ было использовано в качестве яда. А после смерти жертвы экспертиза стала бы невозможной. Но разработчики операции и тот профессор или академик, который их консультировал, не учли одного — того, что и с английской стороны эксперты могли рассуждать точно таким же образом. Выяснив, что жертва отравлена радиоактивным веществом, и предположив, что яд, скорее всего, был доставлен из Москвы, они начали искать такой изотоп, который можно беспрепятственно провезти через средства радиационного контроля в аэропортах, и тогда очень быстро вышел бы на единственный такой изотоп — полоний-210. Который, к тому же, оставляет следы на пути перемещения, которые сравнительно легко зафиксировать, если известно, что речь идет именно о полонии.

При Сталине после провала столь деликатной операции на тот свет отправили бы и непосредственных исполнителей, и разработчиков, и злосчастного профессора-консультанта. Сейчас нравы в России явно смягчились.

Что ж, остается подождать долговременной зарубежной реакции. О реакции в России не говорю, Россия давно уже молчит и слова против власти сказать боится, так что здесь никто, кроме горстки оппозиционеров и правозащитников, «государственным убийством» Александра Литвиненко не возмутится. Но за рубежом в принципе можно ожидать жесткой реакции, тем более, что в расследовании Скотланд-Ярда до сих пор практически рассматривается только «русский след». Говорят о преступлении, в котором прослеживается «государственный след». Как отмечает Ричард Ран в «Вашингтон таймс», со ссылкой на лондонскую «Таймс», «британские разведывательные агентства заявили, что отравление российского диссидента Александра Литвиненко несет отпечаток спонсируемого государством убийства». По его мнению, «это выглядит вполне разумно, в частности, потому, что обычные киллеры редко пользуются в качестве орудия преступления радиоактивным полонием-210». И тот же обозреватель делает вывод, что «Россия медленно возвращается фактически к однопартийному государству (на этот раз без коммунистической идеологии)» (http://www.inopressa.ru/washtimes/ 2006/12/01/16:49:06/kapkan). Также «Гардиан» утверждает, что «источники в британской разведке все больше подозревают, что Александр Литвиненко, бывший шпион, убитый радиоактивным ядом, стал жертвой заговора с участием «преступных элементов» внутри российского государства». Правда, пока что следователи «исключают любую формальную причастность правительства президента Владимира Путина» к данному преступлению. Но, тем не менее, они справедливо полагают, что «только люди, имеющие доступ к государственным лабораториям, могли организовать столь сложный заговор (http://www.inopressa. ru/guardian/2006/12/01 /10:06:18/litvinenko). Разумеется, прямое обвинение президента Путина — это акция политическая, и без прямых улик она невозможна. Но убийство российского перебежчика и рассматривается сейчас как дело сугубо политическое. Неслучайно же расследованием дела занялся чрезвычайный комитет COBRA, не собиравшийся со времен лондонских взрывов. А британский министр по делам Северной Ирландии Питер Хейн заявил: «Обещание, которое президент Путин сделал России, когда пришел к власти, омрачено тем, что произошло с тех пор, в том числе чрезвычайно темными убийствами… Его успеху в объединении дезинтегрированной страны… нужно противопоставить тот факт, что есть огромное наступление на свободу человека и на демократию» (http:// www.gazeta.ru/news/lenta/2006/ll/26/n_1008522.shtmI). Под «темными убийствами» имелись в виду убийства Политковской и Литвиненко. А премьер-министр Тони Блэр предупредил, что «на пути расследования смерти Литвиненко не будет никаких дипломатических и политических барьеров» (http://www.d-pils.1v/news/2/241483).

Остается надеяться, что британские следователи не воспримут всерьез ту лапшу, которую им будут вешать в Москве в рамках удивительно быстро обещанного содействия расследованию дела Литвиненко, вроде мнимого «чеченского следа». Чеченцы десять лет ждали, чтобы отомстить Литвиненко, побывавшему в Чечне в 1996 году, да еще столь экстравагантным способом! Или уж совсем анекдотическое, будто Литвиненко отравился, скушав в суши-баре зараженную радиацией рыбу — экология-то в мире сейчас сами знаете какая (http://www.d-pils.1v/news/2/241483).

Можно не сомневаться, что конкретных убийц не найдут, они уже наверняка в России, и британцам их не отдадут никогда, но в принципе можно допустить, что «российский след» будет все-таки убедительно доказан.

Не исключено, однако, что вскоре возмущение общественности уйдет в песок, и западные лидеры, ради дружбы с «другом Владимиром», в дальнейшем будут делать вид, что они не догадываются, по чьему приказу был убит чекист-перебежчик. Вспомним, что, когда в 1943 году были вскрыты могилы расстрелянных в Катыни польских офицеров, в британском Форин Офисе с самого начала не сомневались, что это преступление — советских рук дело. Так, статс-секретарь Александр Кадоган еще в апреле 43-fo записал в дневнике: «Если представить себе на мгновение, что в 1940 году в руках русских оказались не поляки, а мы, то вряд ли такая Катынь прибавила бы учтивости в нашем к ним отношении… Все это в высшей степени отвратительно. Как только могут поляки хотя бы даже просто полюбовно соседствовать бок о бок с русскими, и как можем мы сами, глядя на все это сквозь пальцы, как ни в чем не бывало обсуждать с русскими вопрос о наказании немецких «военных преступников»?» (http://grani.ru/Society/ History/m.ll2116.html) Тем не менее, вплоть до Нюрнбергского процесса Лондон и Вашингтон, ради сохранения союзных отношений со Сталиным, делали вид, что Катынь — это немецкое преступление. Так и сегодня Западу необходима политкорректность в отношениях с Россией, хотя бы из-за нужды в российских энергоносителях. Один британский комментатор остроумно заметил, что «Тони Блэр очень хотел бы, чтобы расследование убийства Литвиненко просто растворилось, потому что теперь, когда он уходит с поста премьер-министра, ему понадобится новая работа, и Путин мог бы ему с этим помочь» (http://www. inopressa.ru/washtimes/2006/12/01/16:49:06/kapkan). Дело Литвиненко могут инкриминировать российской власти только тогда, когда отношения России с Западом основательно ухудшаться из-за разногласий по важным политическим и экономическим вопросам, будь то энергетическая безопасность или ядерное досье Ирана.

Возможно, для изменения отношения Запада к путинскому режиму, который вряд ли существенно трансформируется и при его преемнике, потребуется смена политических лидеров в США, Англии и Франции (в Париже она, возможно, не за горами). Хотя особо обольщаться тоже не стоит. Ведь замена Шредера на Меркель, как показало время, не привела к кардинальной перемене политики Германии по отношении к России, поскольку в германском МИДе «российским направлением» занимаются те же самые люди, что и при Шредере. Вероятно, кардинальные перемены и открытая поддержка демократии в России со стороны Евросоюза и США станут возможны только тогда, когда будет наблюдаться долговременное падение цен на энергоносители.

В то же время, следствие по делу Литвиненко наверняка продлится долго, скорее всего, не один год. И для президента Путина, если он к тому времени уйдет со своего поста, но захочет остаться влиятельной фигурой в российской и мировой политике, это дело всегда будет представлять мину замедленного действия. Если на него падет серьезное подозрение в санкции на убийство Литвиненко, то никто на Западе с ним дела уже иметь не будет, особенно в случае ухода с поста президента. Но тогда отставник Путин и в России мало кому будет интересен.

Нефтяные секреты Британского совета

Новый шпионский скандал подорвал наметившееся было потепление в российско-британских отношениях. И в связи с этим неизбежно возникает вопрос, насколько справедливы обвинения, предъявленные сотруднику «ТНК-ВР менеджмент» Илье Заславскому и его брату Александру, председателю клуба Британских выпускников (т. е. тех, кто получал образование в рамках программ Британского совета).

Если обвинения идут по столь серьезной статье как шпионаж, пусть даже промышленный, то непонятно, почему задержанных оставили на подписке о невыезде. Ведь у нас предпочитают закрывать в СИЗО подозреваемых и в гораздо менее тяжких преступлениях. При ближайшем же рассмотрении выясняется, что братьям Заславским инкриминируют «незаконный сбор закрытой коммерческой информации в пользу ряда иностранных нефтяных и газовых компаний в целях получения ими конкурентных преимуществ перед российскими конкурентами, в том числе на рынках стран СНГ» (http://www.expert.ru/ articles/2008/03/21/spy_bp/). Согласно скудным сообщениям федеральных телеканалов, их обвинили в получении документа, посвященного стратегии развития российской нефтегазовой отрасли вплоть до 2020 года, а также в том, что у них нашли визитки иностранных военных атташе в Москве. Кроме того, по сообщению ФСБ, которое ведет расследование, в ходе обыска в компании и на квартирах у братьев были обнаружены и изъяты вещественные доказательства, подтверждающие факт промышленного шпионажа. К этим доказательствам были отнесены копии документов органов государственной власти и управления РФ, докладных и аналитических записок, относящихся к тематике недропользования, по предварительной оценке, отнесенных к коммерческой тайне, а также визитные карточки сотрудников иностранных военных ведомств и ЦРУ (http://www.expert.ru/articles/2008/03/21/spy_bp/). Упоминалось также, что некоторые документы содержат гриф «для служебного пользования». Вероятно, какие именно документы были изъяты, мы узнаем еще не скоро, если вообще узнаем. Но настораживает, что в перечень улик наши чекисты включили визитки военных атташе. Если обладание такими карточками есть признак шпионажа, то в шпионы смело можно записывать автора настоящей статьи, поскольку у меня дома имеется десятка полтора таких карточек, полученных на различных приемах. Что же касается утверждения о «визитных карточках ЦРУ», то это вообще смахивает на дурной анекдот. Сотрудники ведомства в Форт-Лэнгли о своей принадлежности к нему на визитках, как известно, не сообщают. И братья Заславские наверняка не знали и сейчас не знают, кто из американских дипломатов, с которыми они в разное время встречались, на самом деле работает на ЦРУ (Заславские, напомню, американские граждане). Зато сотрудники ФСБ легко могут заявить, не утруждая себя доказательствами, а ссылаясь лишь на туманные «оперативные сведения», что тот или иной дипломат в действительности — сотрудник ЦРУ. Вот и почти готово обвинение в шпионаже.

Что же касается стратегии развития нефтегазовой отрасли на долгосрочный период, то это скорее — документ бюрократически-пропагандистский, чем содержащий реальную ценную информацию. Просто у нас, по советскому образцу, пошла мода на долгосрочное планирование, вот чиновники и отрапортовали. На самом деле все прогнозы там — не более чем прекраснодушные рассуждения, поскольку никто не знает, какой будет цена на нефть в 2020 году и каким будет к этому сроку объем разведанных и доступных для эксплуатации нефтяных и газовых месторождений в России и мире. Такой документ смело можно публиковать в открытой печати. Это — не более чем материал для интеллектуальных упражнений в прогнозировании, чтобы потом проверить через 10–15 лет, какие из прогнозов сбудутся.

То, что действительно представляет секрет в нефтегазовой сфере, так это объем разведанных запасов нефти и газа по различным категориям и месторождениям, в том числе объем запасов, годных в настоящее время для рентабельной добычи, а также имеющиеся мощности по добыче нефти и газа. Но все это относится к категории гостайны, и если бы в руки братьев Заславских попали документы, содержащие информацию такого рода, то их обвинили бы в обыкновенном, а не в промышленном шпионаже. Впрочем, при желании, по нашему кодексу, братьев легко было бы обвинить и в простом шпионаже. Ведь ст. 276 УК РФ определяет шпионаж следующим образом:

«Передача, а равно собирание, похищение или хранение в целях передачи иностранному государству, иностранной организации или их представителям сведений, составляющих государственную тайну, а также передача или собирание по заданию иностранной разведки иных сведений для использования их в ущерб внешней безопасности Российской Федерации, если эти деяния совершены иностранным гражданином или лицом без гражданства, наказываются лишением свободы на срок от десяти до двадцати лет».

А ст. 276, карающая за государственную измену российских граждан, гласит:

«Государственная измена, то — есть шпионаж, выдача государственной тайны либо иное оказание помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации, совершенная гражданином Российской Федерации, наказывается лишением свободы на срок от двенадцати до двадцати лет со штрафом в размере до пятисот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до трех лет либо без такового» (http:// www.consultant.ru/popular/ukrf/ 10_40.html#p3974).

Как видно, обе статьи — вполне резиновые. ФСБ при желании по ним может привлечь любого. Ведь для этого достаточно, чтобы человек собирал вполне открытую информацию, но по заданию организации, которую ФСБ посчитает связанной с ЦРУ, Интеллидженс сервис или какой-либо другой иностранной разведкой, как это было, например, в деле Игоря Сутягина. Но этот путь в случае с Заславскими не очень подходит. Дело ведь возбуждено не только для решения конкретных внутрироссийских проблем, но и для воздействия на западное общественное мнение. А на Западе российское определение шпионажа ничего, кроме недоумения, не вызывает. Там, как правило, судят только тех, кому гостайна доверена по службе, а не разгласивших ее журналистов. Да и не очень удобно представлять совместную российско-британскую компанию с участием близкой к Кремлю «Альфа-групп» в качестве агента Интеллидженс сервис (Илья Заславский, скорее всего, собирал сведения для своей компании).

Поэтому и был выбран вариант с промышленным шпионажем. Промышленный шпионаж — это «Промышленный шпионаж — вид недобросовестной конкуренции; деятельность по незаконному добыванию сведений, представляющих коммерческую ценность. УК РФ устанавливает уголовную ответственность за незаконные получение и разглашение сведений, составляющих коммерческую или банковскую тайну» (http://www.finam.ru/dictionary/ wordft)2530/default.asp?n=39). Основное отличие нелегального промышленного шпионажа от вполне легальной конкурентной разведки прежде всего в том, что от конкурентной разведки в том, что промышленный шпионаж нарушает нормы законодательства, в первую очередь уголовного. Эти нарушения выражаются в подкупе, шантаже, краже и диверсии. Как раз эти инструменты промышленного шпионажа обычно и становятся предметом судебных процессов на Западе, хотя, замечу, факт подкупа сам по себе доказать довольно трудно. К сотрудникам же, разгласившим коммерческую тайну, доверенную им по службе, обычно следуют гражданско-правовые иски со стороны пострадавших компаний. В России ст. 183 УК РФ предусматривает:

«1. Собирание сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну, путем похищения документов, подкупа или угроз, а равно иным незаконным способом наказывается штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного до шести месяцев либо лишением свободы на срок до двух лет.

2. Незаконные разглашение или использование сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну, без согласия их владельца лицом, которому она была доверена или стала известна по службе или работе, наказываются штрафом в размере до ста двадцати тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до одного года с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет либо лишением свободы на срок до трех лет.

3. Те же деяния, причинившие крупный ущерб или совершенные из корыстной заинтересованности, - наказываются штрафом в размере до двухсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до восемнадцати месяцев с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до трех лет либо лишением свободы на срок до пяти лет.

4. Деяния, предусмотренные частями второй или третьей настоящей статьи, повлекшие тяжкие последствия, наказываются лишением свободы на срок до десяти лет» (http://www.consultant.rU/popular/ukrf/10_31.html#p2349).

Пункт 2 к братьям Заславским вряд ли применим. Сомнительно, что они передавали кому-то сведения, полученные от компании «ТНК-ВР менеджмент». Тогда бы к ним имела претензии прежде всего эта компания, а она никаких претензий не высказывает. Что братья кого-то шантажировали, выглядит крайне маловероятным. Вряд ли они также, как матерые медвежатники, взламывали сейфы. Остается похищение документов или подкуп лиц, эти документы предоставивших. Как можно понять, следствие склоняется именно к версии подкупа. Но тогда в деле должен быть, как минимум, еще один фигурант, тот, кого подкупали, но о нем пока ничего не известно. Кстати сказать, в этом случае очень легко использовать провокатора, предлагающего купить у него тот или иной документ.

Стоит заметить, что ст. 183 оставляет широкое поле для произвольных толкований. Прежде всего, оно не содержит определения коммерческой тайны. То же определение коммерческой тайны, которое содержится в Законе РФ «О коммерческой тайне» (Ст. 3), является крайне аморфным: «Коммерческая тайна — конфиденциальность информации, позволяющая ее обладателю при существующих или возможных обстоятельствах увеличить доходы, избежать неоправданных расходов, сохранить положение на рынке товаров, работ, услуг или получить иную коммерческую выгоду» (http://www.rg.ru/2004/08/05/taina-doc. html). Поскольку выгоду в принципе способна принести любая информация, под понятие «коммерческой информации» в принципе можно подвести любые сведения, хотя бы, например, данные о наличии любовницы или любовника у главы фирмы. Та или иная государственная структура (а в случае с Заславскими, как можно понять из скупых сообщений ФСБ, речь идет о государственных структурах), легко может объявить задним числом те или иные сведения составляющими коммерческую тайну. Тем более, что закон определяет, что «право на отнесение информации к информации, составляющей коммерческую тайну, и на определение перечня и состава такой информации принадлежит обладателю такой информации» (ст.4, п. 1). Правда, ст. 6 и 10 требуют ставить на документах гриф «Коммерческая тайна», но нигде не говорится, что коммерческую тайну содержат только документы с этим грифом. Тем более, в сообщениях о деле Заславских нигде не фигурировало, что документы имели гриф «Коммерческая тайна», а утверждалось, что наличие в них коммерческой тайны определено с помощью некой экспертизы. Кроме того, помимо вполне уголовно наказуемых способов добывания данных, в кодексе фигурируют никак не расшифрованные «иные незаконные способы», к которым при желании можно отнести и беседу за деловым ленчем. Получается, что статьи кодекса о разглашении коммерческой тайны являются еще более универсальным средством, чем статьи о шпионаже, для того, чтобы привлечь к ответственности и посадить кого угодно. Плюс к этому следователь легко может манипулировать категорией «тяжесть нанесенного ущерба», определяя предлагаемую меру наказания — от штрафа до 10 лет тюрьмы.

В нефтегазовой сфере к коммерческой тайне относится цена, по которой собираются продавать продукцию в ближайшем будущем, а также технологии добычи. Ну, технологий, положим, в российском нефтегазовом комплексе воровать никому в голову не придет. Совместное предприятие с «Бритиш петролеум» как раз и было создано для того, чтобы применить в России передовые западные технологии. Что же касается предполагаемой цены на сырье или предполагаемой продажной стоимости тех или иных активов, то эти цифры в документах редко фиксируются до того, как они объявлены, и обладает этой информацией лишь крайне ограниченный круг лиц.

Думаю, что дело Заславских — такое же политическое, как и нашумевшее в свое время дело о «шпионском камне». У него может быть несколько целей, главные из которых — подорвать возможность улучшения российско-британских отношений при новом российском президенте, прибрать к рукам по дешевке активы ТНК-ВР и еще раз продемонстрировать, что пресловутый Британский Совет — это крыша для шпионов. А потом, когда шум уляжется, дело спокойно спустят на тормозах и даже не будут доводить до суда.

Проиграл ли Саакашвили?

Нынешняя российско-грузинская война, при своей внешней молниеносности и успешности для России, в долгосрочной перспективе, скорее всего, является военно-политическим и дипломатическим поражением Москвы. Конечно, проще всего представить версию, что безумный, донельзя зарвавшийся президент Грузии, не способный адекватно воспринимать действительность, решил одним ударом покончить с южноосетинской проблемой, рассчитывая, что Москва не рискнет нарушить олимпийское перемирие и отреагирует лишь гневной риторикой. Ну как такого дурака грузинский народ смог сделать своим вождем в «революцию роз»? И как такой дурак вообще мог удержаться четыре года у власти в беспокойной Грузии?

На самом деле, если бы не было грузинского удара по Цхинвалу, Москва нашла бы другой повод. Скорее всего, им должна была стать операция абхазских формирований против Кодорского ущелья. На нее грузинские войска не могли бы не отреагировать, а это дало бы повод России обвинить Грузию в использовании запрещенных войск и вооружений в зоне безопасности и бросить на подмогу миротворцам соединения 58-й армии для стремительного марш-броска на Тбилиси. С моря высадился бы десант морской пехоты Черноморского флота. Скорее всего, операция планировалась всего на одни сутки. Грузинские войска безнадежно застряли бы в горах Южной Осетии и у границ Абазии. К концу этого срока российские танки были бы уже в Тбилиси, причем войска, занявшие грузинскую столицу, вполне могли бы называться абхазскими и югоосетинскими ополченцами. Саакашвили был бы свергнут, а президентом был бы провозглашен единственный пророссийский политик Грузии Игорь Гиоргадзе (недаром он сейчас в Абхазии). Ни США, ни Евросоюз среагировать бы не успели и были бы поставлены перед свершившимся фактом российской оккупации Грузии и установлением там пророссийского правительства. «Революция роз» была бы отмщена.

То, что российские войска планировали действовать прежде всего в Абхазии, доказывается, в частности, тем фактом, что в первый же день боев появилась мифическая грузинская карта с планом нападения на Абхазию, будто бы захваченная российскими войсками в Южной Осетии. Правда, все надписи на карте были почему-то по-русски. Понятно, в российском Генштабе грузинского языка не знают, а привлекать для разработки фальшивки этнических грузин со стороны было опасно из-за возможной утечки информации. Логичнее было бы захватывать в Южной Осетии грузинскую карту с планом захвата Цхинвала. Но поскольку начинать собирались в Абхазии, соответствующую карту для Южной Осетии припасти загодя в российском Генштабе не догадались.

Если же предположить, что Саакашвили — политик вполне трезвый, то его действия оказываются при ближайшем рассмотрении не только вполне рациональными, но и единственно возможными для его спасения. То, что Россия в скором времени должна вторгнуться в Грузию, у Саакашвили и его советников сомнений не вызывало. На это указывало и завершение железнодорожного строительства в Абхазии, усиление контингентов миротворцев, сосредоточение у грузинской границы под видом учений элитных российских войск и усиление южноосетинских провокационных обстрелов. Наиболее удобное время для вторжения — август и первая половина сентября. Вероятно, последним толчком для Саакашвили стала массовая эвакуация югоосетинского населения. Это показывало, что война не за горами. Скорее всего, в Тбилиси решили, что Россия постарается спровоцировать войну сразу после завершения Олимпиады, когда западные лидеры еще не успеют отойти от олимпийских страстей и не успеют быстро отреагировать на российские действия. Поэтому Саакашвили решил упредить потенциального противника и начать войну в день начала Олимпиады, на котором присутствовал российский премьер, в то время как российский президент отдыхал на Волге. В результате российские войска вместо того, чтобы немедленно вторгнуться в Грузию, вынуждены были в течение двух дней отбивать у грузин Цхинвал. В качестве «гола престижа» грузинские войска смогли напоследок разбить югоосетинское ополчение (его потери до сих пор неизвестны). Но на конечную победу Саакашвили и командование грузинской армии, разумеется, не рассчитывали. Собственно, боевые действия между российскими и грузинскими войсками продолжались всего два дня. И за это время российские потери оказались совсем не маленькими. По официальным, вполне возможно, заниженным данным, российская армия потеряла 364 человека (74 убитыми, 171 ранеными и 19 пропавшими без вести). Среди тяжелораненых оказался и командующий 58-й армией генерал-лейтенант Анатолий Хрулев. Россия также безвозвратно потеряла не менее 4 самолетов, в том числе один стратегический бомбардировщик Ту-22. Да и корабли Черноморского флота, хотя и потопили один грузинский ракетный катер, но, по некоторым сообщениям, сами тоже получили повреждения и понесли потери.

После завершения боев грузинская армия, явно по заранее разработанному плану быстро отошла в район Тбилиси, практически не имея потерь пленными (по телевидению показывали только двух раненых грузинских солдат, взятых в плен в Цхинвале). При быстром отступлении пришлось бросить значительную часть вооружения и техники, но, очевидно, для обороны Тбилиси какое-то вооружение и техника еще остались. Грузинские войска не рискнули оборонять свои города, чтобы не быть уничтоженными по частям превосходящими силами противника.

Российская версия событий дойерия на Западе не вызвала. Появившаяся сразу же после начала конфликта цифра в 2 тыс. погибших мирных жителей Цхинвали, призванная подкрепить тезис о геноциде осетин, была явно фантастична — кто бы смог подсчитать убитых за считанные часы. Если бы погибших было так много, на второй-третий день людям по улицам Цхинвала пришлось бы передвигаться в респираторах. Но ничего подобного нам не показали. Пока же правозащитные организации насчитали в Южной Осетии 44 погибших мирных жителя и заключили, что число жертв должно исчисляться десятками, но не сотнями и тысячами. А вот цифра в 180 погибших мирных грузинских жителей, ставших жертвами российских обстрелов и бомбардировок, кажется близкой к истине. Между прочим, не таким уж невероятным кажется заявление Саакашвили о том, что часть Цхинвала была разрушена в результате бомбардировки российских штурмовиков. Сомнительно, что Грузия рискнула бы послать имеющийся у нее десяток боевых самолетов на бомбардировку Цхинвала, где они стали бы легкой добычей российской ПВО. Но о том, что Цхинвал бомбили самолеты, российские телеканалы сообщали в первые же часы. Скорее всего, самолеты действительно были, и бомбили они грузинские войска в Цхинвале.

Саакашвили смог удержаться у власти в том числе и потому, что среди российских генералов не нашлось Наполеонов. А также потому, что в ходе проведения «операции по принуждению к миру» соображения пиара взяли верх над стратегией. С точки зрения военной стратегии, не стоило вводить значительные силы в Южную Осетию, чтобы они втянулись в затяжные двухдневные бои за Цхинвал, а затем несколько дней выбирались на равнину по узким горным дорогам. Наоборот, надо было позволить грузинской армии занять всю территорию Южной Осетии. А затем, когда там застряли бы самые боеспособные грузинские части, нанести главный удар из Абхазии, с одновременной высадкой десантов на западном побережье, и предпринять марш-бросок на Тбилиси, заняв столицу Грузии за сутки, максимум — двое. За это время Запад не успел бы толком среагировать, и Вашингтон и Брюссель были бы поставлены перед свершившимся фактом. Но генералы (возможно, под влиянием политиков) решили использовать пропагандистский эффект от грузинского вторжения в Цхинвал и в результате упустили главную стратегическую цель операции.

Что же выиграл и что проиграл Саакашвили? Он потерял Кодорское ущелье, грузинские анклавы в Южной Осетии, а также надежду в ближайшее время приобрести контроль над территорией двух мятежных автономий. Он добился интернационализации грузино-абхазского и грузино-осетинского конфликтов, присылки в район конфликтов иностранных наблюдателей, а в дальнейшем, возможно, и миротворцев. Главное же, Саакашвили фактически получил европейские и американские гарантии того, что он не будет свергнут Россией.

Что же приобрела и что потеряла в результате российско-грузинского конфликта Россия? Пророссийские силы установили контроль над Кодорским ущельем, провели этнические чистки в Абхазии и Южной Осетии. Была устранена угроза грузинского вторжения в эти республики. Вот и все плюсы. Минусов гораздо больше. Россия впервые с 1991 года оказалась перед угрозой международной изоляции. Слишком уж ее поведение напомнило западным партнерам поведение Германии в 1938—1939-м и Советского Союза в 1939–1940 годах. Сомнительно, чтобы главы ведущих европейских держав рискнули пойти на второй Мюнхен. Сравнение Южной Осетии с чешскими Судетами стало уже общим местом в мировой прессе. В США же, чье правительство сразу однозначно встало на сторону Грузии, российско-грузинский конфликт повысил шансы на победу на президентских выборах Джона Маккейна, занимающего последовательную антироссийскую позицию. Его предложение об исключении России из «большой восьмерки» уже осуществилось де-факто. В эти дни консультации между семью ведущими промышленными державами по поводу грузино-российского конфликта проходили без участия России и вопрос об ее исключении будет поставлен на обсуждение уже 19 августа (http:// www.zavtra.com.ua/news/mir/83025).

Хуже всего то, что Москва, похоже, потеряла своего главного союзника в Евросоюзе — Германию. Канцлер Ангела Меркель, несмотря на зависимость Германии от российского газа, потребовала скорейшего вывода российских войск с собственно грузинской территории и поддержала Грузию. Да и президент Франции вряд ли рискнет в долгосрочной перспективе безоговорочно поддерживать российские действия в Грузии. Он уже грозит России «серьезными последствиями», если она затянет с выводом войск. О «медведевской оттепели», которой совсем недавно грезили многие российские либералы, теперь придется забыть. Запад же, похоже, наконец, всерьез озаботился Россией, «поднимающейся с колен».

Самым надежным способом заставить российские войска побыстрее уйти из Грузии было бы перебросить туда пару бригад американской армии. Но пока американцы на это не идут. Вероятно, президент Буш рассчитывает, что и без столь резкого шага удастся заставить русских уйти с территории собственно Грузии, а пока дает им возможность зазря расходовать горючее и моторесурс. А там они уже оставили по себе большую память: взорванные мосты, горящие леса, повальный грабеж не только вооружения и боевой техники, но всего, что можно увезти с собой. О пророссийском правительстве в Тбилиси придется забыть навсегда. А шансы на вступление в НАТО Грузии и Украины теперь высоки как никогда. Думаю, в Брюсселе теперь поторопятся принять в альянс Тбилиси и Киев, чтобы не провоцировать Россию на новое «принуждение к миру» где-нибудь в Крыму, Приднестровье или в Аджарии.

Content

Борис Вадимович Соколов
Полоний на завтрак Шпионские тайны XX века

Курт Янке и Михаил Тухачевский: две судьбы, один конец

Войны, которых не было

Последний рейс «Калевы»: тайны остаются

Революционный холокост

Человек, который был Штирлицем

По следам советских штирлицев

Вспомним всех поименно

Последние жертвы Германии

От «Звезды» к «В августе 44-го…»

Катынская трагедия в зеркале анархического гуманизма

Кто вы, Владимир Богомолов?

За родных или за Родину?

«СМЕРШ» без мифов

Война по-голливудски, или «Главным калибром» — по ксенофобии

«Вильгельм Густлов» — человек и пароход, или потонувший миф

Герои и подвиги

Исповедь либерала

Был ли бой на острове Рюген?

«Немыслимое»: легенды и действительность. как могла происходить третья мировая воина

Отравили или застрелили Рауля Валленберга?

Советский атомный проект

Советская атомная

Первая водородная…

Одесское «Мыло»

«Шарашка» как зеркало сталинской действительности (О фильме «В круге первом»)

Посмеяться над холодной войной

Раскрытые тайны Варшавского Договора

Трудно найти тюрьмы ЦРУ в Восточной Европе… Если их там вообще нет

Снова секретные тюрьмы ЦРУ

Что ждет российское гражданское общество

Кругом одни шпионы… Закон о НКО и шпионский скандал в Москве

Станет ли дело Литвиненко новой Катынью? Месть, отложенная на пять лет

Нефтяные секреты Британского совета

Проиграл ли Саакашвили?