Ян Хьярстад

Знаки любви

Jan Kjærstad TEGN TIL KJÆRLIGHET

© Jan Kjærstad

First published by Η. Aschehoug & Co.

(W. Nygaard) AS, 2012

© Дарская Е. Д., перевод на русский язык, 2023

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2023

* * *

«Ян Хьярстад вновь подарил нам прекрасную, вдохновляющую историю – знаки, о которых мы еще долго будем раздумывать».

Лиллиан Ватной, Dagsavisen

Ян Хьярстад (р. 1953) – известный норвежский писатель, теолог по образованию, в 1985–1989 годы работал главным редактором влиятельного литературного журнала «Окно» («Vinduet»). Автор пятнадцати романов, переведенных на многие иностранные языки, а также нескольких детских книг и сборников эссе. Лауреат премии Ассоциации норвежских критиков (1984) и премии Северного совета (2001). Стиль романов Яна Хьярстада – постмодернистских, интертекстуальных – легко узнаваем. Автор обладает колоссальным словарным запасом, нередко сознательно пользуется устаревшими словами и неологизмами. В его книгах можно найти множество символов и отсылок к литературным произведениям, фильмам, музыке, живописи.

Предисловие издателя

Издание настоящей книги сопровождалось обстоятельствами весьма необычными. Рукопись поступила к нам от некоей женщины, пожелавшей сохранить анонимность. К тому времени она, по настоянию автора, хранила ее уже три года. Ни ей, ни нам неизвестно, где на сегодняшний день находится владелец авторских прав. Сопровождающий рукопись юридический документ предписывает передать все отчисления от возможного тиража тому, кто принес ее в издательский дом.

Мы расцениваем рукопись как роман. Никого из второстепенных действующих лиц идентифицировать не удалось, имя рассказчика также вымышлено. Тем не менее текст переплетен с действительностью так тесно, что любопытный читатель без труда сможет прочувствовать переживания настоящего норвежца из плоти и крови. Многое, впрочем, указывает на то, что книга – во всяком случае, некоторые ее части – повествует о событиях, произошедших в реальности. Мы не рискнем однозначно утверждать, что в книге правда, а что – вымысел, однако не можем не заметить, что описанные обстоятельства представляют значительный интерес для широкой публики, особенно в свете горячо обсуждаемого на международной литературной арене вопроса авторства.

Как вы узнаете в процессе чтения, текст был написан от руки, что современному читателю в диковинку. Поначалу мы было поддались искушению издать рукопись факсимиле. Не станем скрывать: красивее этого почерка в нашем издательстве еще не видели.

I

Я видела другую «А». Я видела знак, который не мог быть предназначен для человеческих глаз.

Большинство пар охотно делится историей своего знакомства. Они шлифуют свой рассказ, неустанно наводят лоск. Мне повезло: нам довелось пережить первую встречу не раз, я встречала своего возлюбленного поэтапно. Для начала я всего лишь узнала о том, что он существует.

Я была зажата в переполненном трамвае. Снаружи темно. Декабрь. Меня клонило ко сну после утомительного десятичасового рабочего дня и общения с еще более утомительным заказчиком. Тем не менее я, должно быть, искала. Я – та женщина, что всегда в поиске. Прислонившись к спинке сиденья, я приметила руку, которая обхватила перекладину. Рука принадлежала мужчине, чей силуэт заслоняли другие пассажиры. Она парила в воздухе перед моими глазами. На одном из пальцев поблескивал золотой перстень-печатка. Выгравированная на крошечной пластине буква «А». Я повидала множество «А»; могу похвастаться, что знаю куда больше видов «А», чем большинство людей, и могу написать «А» так, как это сделали бы Клод Гарамон, Джон Баскервиль или Адриан Фрутигер[1]. Но «А», подобную той, что красовалась на кольце, мне видеть не доводилось. Даже сегодня я не знаю, что это была за «А». Мне захотелось привлечь внимание владельца перстня, но я только стояла, застигнутая врасплох, не в силах отвести взгляда от золотой «А». Ничего не происходило. Рука исчезла. А я осталась, но с отпечатком, будто податливый красный сургуч.

Первая встреча.

Золотая буква. Помню тот день, когда я осознала, что между письмом и золотом есть связь. Мне было семь лет, и я впервые оказалась в Мемфисе, где дедушка «делал золото», как я тогда говорила. Камень лежал перед нами, как тяжелый лист бумаги на грубо сколоченной школьной парте – то есть на одном из ящиков на колесах, в которых дедушка перевозил памятники по мастерской. На поверхности черного гладко отполированного гранита было видно дедушкино лицо – белая борода и кустистые брови отражались в камне, как будто в бездонной тьме спрятался его брат-близнец. На камне были выгравированы две строчки. На нижней – звезда и дата, на верхней – дата и крест. Я только что научилась читать и по слогам осилила имя на заглавной строке.

– Аб-ра-хам Алм-аас. Ты его знаешь?

– Знаю только, что он был директором какой-то школы, – отозвался дедушка. – Его вдова попросила не писать профессию, решив, что имени в 22 карата вполне достаточно.

Просторная синяя рубаха до пят делала дедушку похожим на волшебника в мантии.

– Как много а-шек, – сказала я почти что с завистью и очертила пальцем надпись, водя по заранее нанесенной на камень грунтовке.

– Гляди в оба, сейчас будем превращать камень в золото.

Дед посмотрел на меня с улыбкой, весь сплошные морщинки и не слишком ровные зубы.

А затем произнес фразу, которая навсегда врезалась в память:

– По-настоящему ценно в жизни только одно. Попытка совершить невозможное.

Дедушка принес самую интересную вещь во всей мастерской: ящик для сигар. Легкая деревянная поверхность, обклеенная живописными этикетками, – сам по себе он был произведением искусства. Из ящика он извлек небольшую белую коробку, а из нее – одну из своих маленьких книжечек, где, проложенные тонкой калькой, лежали листы сусального золота.

«Надежно, как в гробнице Тутанхамона», – говаривал дедушка.

Я вытянулась на цыпочках от любопытства, когда он накладывал золото слоями на буквы и цифры. Золотые листочки были такими тонкими, что их уголочки свешивались с кончиков дедушкиных пальцев. Я стояла со специальной щеточкой наготове, точно ассистент, готовый сию секунду подать хирургу скальпель. Ею дед втирал золото, которое тут же превращалось в пыль, в надпись, одновременно аккуратно собирая все частички вокруг. Для меня, семилетней девочки, это была магия. Камень превращался в золото.

Через какое-то время можно было закатывать ящик с камнем в комнату для мытья. По дороге в воздух взмывали золотые пылинки, поблескивая в оконном свете. Я шествовала среди золотых искр и представляла, что иду под дождем из золота – подарком случайно залетевшей в мастерскую доброй феи.

Дед ополоснул водой черную поверхность камня, удаляя излишки грунта и золота вокруг букв. Последние остатки он счистил пемзой. Под конец я получила разрешение вытереть гранит настоящей морской губкой. Я бы не терла с большей аккуратностью или благоговением, даже если бы мне доверили уход за «Кадиллаком» дяди Исаака. Дедушка отступил на шаг назад и окинул взглядом работу.

– Возможно, у нас в роду есть алхимисты, – сказал он после долгого молчания.

Он нередко надолго замолкал, чтобы подумать.

Я раньше не слышала слова «алхимист». Звучало похоже на «оптимист».

– Алхимисты, или алхимики, пытались превратить что-то не слишком благородное или не слишком ценное во что-то поблагороднее и поценнее, – когда дедушка начинал говорить так увлеченно, его белая борода казалась наэлектризованной. – И гляди-ка, мы превратили обычное имя в золотое. Разве мы с тобой, подобно алхимистам, не доказали, что во всех людях есть нечто благородное, нечто вечное?

Я ничего не поняла из его слов. Но, может быть, почувствовала, когда оглядывала результат наших трудов: одно дело – высеченный в камне «Абрахам Алмаас» и совсем другое – «Абрахам Алмаас» в золоте. Мне казалось, что буквы светились, нет, горели, особенно шесть «А». Вглядываться в каменные борозды было все равно что смотреть на настоящее золото; камень был не более чем тонкой черной пленкой, скрывавшей то, что дедушка называл «металлом богов». Я представила, что, если бы директор увидел свое надгробие, он остался бы горд и поставил бы дедушке самую высокую оценку.

Когда я выходила из мастерской, на мне частенько лежал слой золотой пыли. И на лице тоже. Я никогда не пыталась ее стереть.

Давайте поясню раз и навсегда: я питаю к знакам и буквам особые чувства. Кольцо из трамвая, золотая гравировка «А» не давали мне покоя. Голова кружилась. Дома я замерла перед зеркалом, неуверенно ища отпечаток, отметину на лбу. Я нашла лист бумаги и попыталась нарисовать «А» по памяти. Не справилась. У меня всегда получается воспроизводить буквы, которые я встречаю. А сейчас – не вышло. Я забавлялась мыслью, что мужчину могли звать Анджело. Что он был ангелом. Или искусителем. Не знаю.

Вечером я включила компьютер, да только сидела без дела, уткнувшись взглядом в монитор. Как будто ждала сообщения. Ждала, что буквы на экране появятся сами собой. Была потрясена, сама не знаю почему.

* * *

Долгое время считалось, что древний город Акуза обратился в руины после мощного землетрясения. Однако недавно ученые обнаружили старинную рукопись, в которой излагается другая версия: после изгнания из Акузы философ Артисонос отправился к Эвреке через горы. На одном плоском утесе он разыскал место, где мелом начертил большую А. Он встал у ее ног, воткнул свой посох в острие А и поднял Землю. Через несколько секунд посох сломался, и Земля с грохотом рухнула обратно.

Знаки притягивали меня всегда. Не так уж это и странно, коль скоро я выросла в Фивах, нередко бродила по Долине Царей[2] и карабкалась по холмам вокруг Дейрэль-Бахри. На протяжении всей жизни я искала следы. В детстве меня за уши было не оттащить от обоев с непостижимыми узорами. Я могла завороженно замереть над отпечатком птичьей лапы на мокром песке, над этими загадочными линиями, особенно если несколько птиц прошлись по следам друг друга. Когда я впервые увидела клинопись ассирийцев, меня переполнила радость узнавания. Это были тайные буквы птиц, не иначе.

Когда учительница хотела поругать кого-то из моих одноклассников за почерк, она говорила, что те пишут «как курица лапой». Никогда не понимала, почему эта характеристика казалась ей негативной.

Когда мама брала меня с собой в магазин покупать новую обувь, подошвы интересовали меня не в пример больше ботинок. Каким получится след? Став взрослой, я иной раз замечала следы, рисунки на свежем снегу, наполнявшие меня предвкушением. Вот только при встрече с владельцем ботинок лицом к лицу я неизменно испытываю разочарование.

Отчего я такая? Не знаю. Правда, не знаю.

Однажды летом дедушка красил пол на веранде, а заодно и уличную лестницу. Дверь в гостиную стояла открытой. Кот Рамзес прокрался внутрь с веранды.

Красные пятнышки краски на полу, восхитительный узор лап уводил в кухню. Я пошла по следу и дошла до плиты, где остывал целый поднос сдобных булочек. С тех пор мне всегда казалось, что таким письмо и должно быть: красной нитью, ведущей тебя к чему-то хорошему.

К его комнате.

И тем не менее – когда это случилось, я не могла поверить в реальность того, что видела перед собой. Я искала сравнения. Мне вспомнился день, когда я долго сидела и всматривалась в узоры света и тени мягких песчаных дюн к западу от Каира… Или когда я рисовала акварели известняковых гор Гуйлинь, сидя в лодке на реке Гуйцзян, – караван сказочных животных, исчезающих друг за другом в утренней дымке. Или то ослепляющее впечатление от встречи с бесконечными снежными просторами Антарктики. Но ничто не могло сравниться с ним – с тем, кто в белесом свете стылого зимнего дня спал на матрасе под незанавешенным окном в городе Осло; намек на спинные позвонки в ямке между лопатками, линия от бедра до лодыжек. Золотистый отсвет кожи. Я многое повидала в мире, но к этому не была готова.

II

Кем он был? Второе, что я узнала о нем, было тоже о руках и пальцах. О прикосновениях.

Суббота. Канун Рождества. Снега намело необычайно много. Все казалось незнакомым, новым, светлым. Большинство улиц еще не успели расчистить, и Осло излучал атмосферу зимы, чрезмерную белизну, какую редко застанешь в столице. Все устремились за подарками. Из-за непроходимых улиц и наледи центру города грозил опасный хаос.

Пишу «хаос» и вижу, что слово передает состояние разлома, разлёта во все стороны. Не вижу смысла извиняться. Оно честно отражает мое состояние. Тем не менее есть здесь и некий парадокс: мне – писателю, которого и критики, и читатели некогда хвалили сверх всякой меры, – не удается придать истории ту форму, ту убедительность, коей она заслуживает. Несколько месяцев назад я бы справилась. Все, что я писала тогда, гарантированно читали; никто глаз не мог оторвать от текста. Никто. Я – мастер, который необъяснимым образом лишился своих способностей. В самое неподходящее время.

Мне было необходимо посетить монастырь. Я зову его монастырем. Ora et labora[3]. Именно такое наставление мне сейчас требуется. Молись и трудись. Я испытываю почти болезненную потребность резюмировать и подытоживать. Как и потребность убедиться в том, что я еще в своем уме. Сижу в дорожной одежде. Для кругосветного путешествия. Чемодан стоит наготове в углу. Я пакую его каждое утро, чтобы сорваться в любой момент. Чемодан наполовину пуст. У меня нет ничего, что имело бы значение. Только история, которую я сейчас пишу. Пытаюсь писать. Припоминаю рассказ о китайском мудреце, который по пути на Запад оказался на приграничном посту. Прежде чем получить дозволение пересечь границу, ему надлежало записать свои мысли. Чувствую себя почти как он.

Сегодня ночью мне тоже не спалось, но последний приступ головокружения миновал два дня назад. Руки больше не дрожат. Звук соприкосновения перьевой ручки с бумагой успокаивает нервы. Я буду рассказывать, свидетельствовать, о страннейшем годе моей жизни, и шестое чувство подсказывает, что следует поторопиться. Не столько потому, что я нетерпелива, но потому, что я боюсь. Может, стоило бы сначала помолиться. Я видела отблеск другой любви. Я видела новую «А».

В ту предрождественскую субботу, когда я поздним вечером шла домой от автобусной остановки, по-прежнему порошил легкий снег. Внезапно все стихло; темные улицы обезлюдели. Помню, что испытывала усталость. В то время я часто уставала. Обессилевала. И мерзла. Никто больше не засиживался в офисе так подолгу. Я, несомненно, слишком много работала. Так было всегда. И то время наверняка не было исключением: требовалось замаскировать то, что я занималась незначительными вещами, попусту растрачивала силы на незначительных людей. И к тому же слишком мало ела. Почти ничего. Измождение, тем не менее, не объясняет мою невнимательность тем вечером. Быть может, я задумалась о любви. Мне тогда казалось, что с ней покончено. Звучит напыщенно, но моя любовь в буквальном смысле обратилась в пепел. Если вдуматься, то меня скорее отвлекло воспоминание о золотой «А». Кольцо оживило амбиции, которые, как я тогда думала, были давно мертвы и похоронены. Возможно, мне даже хотелось их похоронить. Надежда на другой алфавит. Мечта о новой «А». О новой «L». До сих пор ни одна из начертанных мной «L» не могла меня удовлетворить.

* * *

В старопрежние времена в некоторых засушливых землях жила-была дикая кошка по имени «ларгодилл», с длинной шеей и короткими лапами. Рассказывают, будто создатели письменности одного из племен, проходивших по Синайской пустыне, позаимствовали форму этого зверя для одного знака. Со временем тот, не без помощи финикийцев, превратился в букву L. А его изображение на скалах и вовсе появилось не раньше, чем ларгодиллы исчезли с лица Земли.

Авария случилась, когда я собиралась переходить небольшую, но оживленную улицу возле парка в паре кварталов от дома. Я зябла. Шла и размышляла о моей «L», полусердито, полувзвинченно гадала, а не была ли она просто «Е» минус две горизонтальные черточки, или все же самостоятельным знаком. И насколько длинной следовало проводить горизонтальную линию – в половину высоты или короче? В одном окошке висела необычно яркая рождественская звезда. Я шагнула на дорогу, когда для автомобилей загорелся желтый. Я не видела ни машин, ни людей.

Не заметила даже машину, которая меня сбила, почувствовала только, что меня подбросило в воздух, как крошечную искру из фейерверка, и что мой путь может завершиться где угодно. Я ничего не весила. И когда я была в воздухе, эти несколько секунд, будто под аккомпанемент тягучего звука бамбуковой флейты, когда думала, ощущала, что, наверное, умру, я увидела отсвет, отсвет чего-то сокрытого, невыразимого и столь же узнаваемого – того, за чем я так долго остервенело охотилась, так отчаянно искала, но оттеснила на второй план и забыла. Увидела и поклялась, что начну сызнова, что не брошу мечту своей жизни, если выживу. Как я приземлилась, не помню.

Я была не здесь. В замкнутом пространстве.

В младшей школе орава мальчишек заперла меня в небольшой кладовке, мы звали ее «каморкой с картами». Они взялись за дело после уроков – ума не приложу, где раздобыли ключ. Кладовка находилась на последнем этаже, по соседству с нашим учебным классом, и, хотя я поначалу вопила что есть мочи, я знала, что никто меня не услышит.

Окон там не было – только узкий стеклянный прямоугольник над дверью. Я зажгла свет и огляделась. Белые стены. Некоторые карты висели на крючках, некоторые стояли по углам, подобно еврейским свиткам. Я оказалась наедине со всем миром – и все же он был для меня слишком мал.

На одной полке лежали коробки карандашей и тетрадки, но были там и фломастеры. Я взяла красный и принялась выводить одно и то же предложение на белой стене, раз за разом: «Хочу наружу. Хочу наружу.

Хочу наружу». Дедушка мне однажды рассказывал о персидском каллиграфе, который пытался сделать нечто подобное. Я писала медленно, корпела над каждой мельчайшей черточкой, сосредоточенно вырисовывала каждую из десяти букв, чтобы она обрела максимальную мощь. Меня поразило, до чего же они были непохожи, какой странной «о» была относительно «х» и «ч». Я почувствовала головокружение, будто знаки действовали на вестибулярный аппарат. Постепенно красными словами заполнилась вся стена. Вскарабкавшись на табурет, я добралась до самого потолка. Затем отступила на шаг назад. Поверхность походила на карту, на пейзаж. На мир, которого не было ни на одной из карт в комнате.

Как мало нужно, чтобы сотворить чудо?..

Взяв новый фломастер, я перебралась на следующую стену и продолжила заполнять все поверхности буквами. Вышло красиво. Я поняла, что слова – уже не слова. Отныне они цветные обои, орнамент. Фломастер убаюкивающе пах спиртом. Все вокруг покраснело. Я впала в этакий транс, будто и впрямь собиралась вписать себя в новое измерение. Или выписать.

Поздно вечером здание школы открыл охранник. «Интуиция, поди, сработала», – признался он потом. Он меня и нашел. Я дремала в углу. Всегда с тех пор думала, что его призвали мои письмена. Все еще помню его мягкий голос, взволнованные ладони, которые обняли меня, как только я, давясь рыданиями, бросилась ему в объятия. Я ощущала себя слабой. Как никогда слабой. Как будто потеряла много крови.

Сколько я провалялась на спине в сугробе? Все вокруг было красным и пронзительно тихим. Я испытывала глубокое умиротворение. Никакой боли. Хотелось спать. Светящийся силуэт? Кто-то присел передо мной на корточки. Помню отчаянный голос. Мелодичный, мужской. Аромат свежего хлеба. Ясно помню, что кто-то трогал меня, проверял, нет ли переломов. Жива ли я. Кончики пальцев, что гладили меня. Мама в детстве: «Люблю тебя, сокровище мое». Теплые пальцы. Рука счистила с меня снег, пальцы тронули лицо так, как меня однажды трогал слепой настройщик фортепиано. Или по-другому. Незнакомец ласкал меня. Мягко, как дедушкина кисть для сусального золота. Рисовал ли он что-то у меня на лбу? Со мной такое уже случалось. Мне отчаянно хотелось, чтобы кто-то изукрасил мне лоб. Снова. Пересоздал меня. Дал мне жизнь. Я потеряла искру. Я умерла, я точно это знала, я знала это давно.

Очнулась я распластанной на больничной койке. Первая мысль – о его руке. О пальцах, ощупывавших мою физиономию. И снова: кольцо, отблеск золота. Алхимическое преображение. Меня порой разбирало любопытство, мог ли ребенок из христианской семьи помнить о кресте, который священник рисует на его лбу и груди во время крещения. Мгновение обретения имени. Своей самой первой истории. Приходя в сознание, я явственно чувствовала, что у меня на коже было что-то аккуратно высечено. Что меня вписали в новое повествование. Я неуверенно ощупала лицо, оглядела пальцы, будто ожидала увидеть на них золотую пыль.

Сказали, что некий мужчина вызвал скорую. Но когда машина приехала, врачам меня передавали две пожилые дамы. Они сказали, что водитель скрылся. Имени нашедшего меня они не знали.

Меня осмотрел врач. Серьезные повреждения отсутствовали. Да и несерьезные тоже. Речь шла больше о состоянии шока после полета в воздухе против моей воли. Плюс боль в боку, где в меня врезался автомобиль. Спросили, хочу ли я остаться в больнице. Я хотела домой. В голове маячила только одна мысль: разыскать человека, который ко мне прикасался, чтобы я – в ответ – могла положить на него свои руки.

Утром мой возлюбленный лежал нагишом и спал, пока его кожу освещало скупое зимнее солнце. Моим пальцам доводилось поглаживать мрамор «Давида» Микеланджело во Флоренции. Я прикасалась к известняковым ресницам «Спящего Будды» в святилище номер 158 в пещерах Могао у оазиса Дуньхуань в Китае. Проводила рукой по бронзе «Полулежащей женщины в драпировке» Генри Мура на Бонд-стрит в Лондоне. Но мои руки никогда не касались фигуры более изысканной. Стоит только подумать о его коже, и кончики пальцев начинает покалывать.

Воскресным утром я проснулась совершенно разбитой. Подойдя к зеркалу, оглядела раздвоенную синеющую отметину на бедре и на ляжке: тень, на удивление напоминающую контур Греции. Машина подкинула меня в воздух и подарила изображение средиземноморской страны на память. Поймала себя на том, что хихикаю. Отражение меня страшно воодушевило. После завтрака – а был ли завтрак? – я моментально очутилась у парка. Снегопад прекратился. В воздухе кружили только отдельные пушинки, так что я могла проследить за каждой из них взглядом. Снег лежал на деревьях, оградах, карнизах в невероятных количествах. И на всех припаркованных автомобилях. Атмосфера первого дня Рождества в детстве, когда собираешься на улицу испытать новые лыжи или санки. Все казалось первозданным. Светлым. Многообещающим.

Я разыскала место, куда меня отбросило машиной, в самой глубине тротуара. Снег припорошил след от падения. Но на границе парка все еще угадывались контуры углубления. Виднелись отпечатки рук, разметавшихся, как у спящего, или как у ребенка, который делает на снегу ангела. Матрица, форма, по которой можно отлить мое тело вновь. Я изучила отпечатки ботинок вокруг с дотошностью криминалиста. Персонал скорой помощи? Но должны же там быть и следы того, кто меня обнаружил! В одном месте я вроде бы различила две более глубокие вмятины. Представила, что это оттиски его колен.

Влюбилась ли я в него уже тогда? По отпечатку? По двоеточию на снегу?

Я штудировала углубления, как важное послание. Коленопреклоненный мужчина. Отступила на несколько шагов и оглядела следы в поисках целостной картины. Хотя у меня и не было серьезных травм, осталось ощущение, что это он спас мне жизнь.

Я слишком долго ждала, что кто-то придет и спасет меня.

Я обязана его разыскать.

На следующий день я позвонила на работу и без обиняков сообщила, что увольняюсь. Не столь важно, над чем я тогда трудилась, так что не стану углубляться. То время кажется таким далеким, к тому же с тех пор я продала три миллиона экземпляров книг. Мое имя едва ли знакомо широкой общественности, однако начни я сейчас перечислять – или, вернее сказать, показывать свои работы, многие наверняка их припомнят. В тот год я получила ряд престижных премий. Как, впрочем, и в предыдущие годы. И тем не менее я уволилась. Не могу сказать ничего дурного о мире, который оставила. Вдобавок меня снабдили деньгами на долгое время вперед. Я ушла с работы не из презрения, я просто увидела, ощутила, другую «А». Я не только – много лет! – просуществовала в узком замкнутом пространстве, которое принимала за мир; меня стискивал слишком маленький алфавит.

Но давайте о хорошем: после аварии хроническая беспричинная усталость уступила место неутомимости, жизнерадостной неугомонности, какой я не чувствовала уже давно. В придачу я ощущала открытость к новому, этакую ни-в-чем-не-уверенность, которая, по крайней мере тогда, действовала на меня стимулирующе.

Я включила компьютер, открыла окно выбора шрифтов и нажала на Cecilia – слегка поежившись от встречи после стольких лет разлуки. Шрифт был хорош, лучше, чем мне помнилось. Но тут же нашлось и что поменять. Особенно «і». Я вдруг ясно увидела, что точка парит слишком далеко от основного штриха, наподобие спутника, удаляющегося от своей планеты. Уставилась на «g». И о чем я только думала? Ухо[4] как будто украдено у Микки Мауса. Рождались новые идеи. Взгляд стал до одури цепким. Я проработала несколько часов как заведенная, будто гонимая муками совести за все потерянное время. Я сохранила исправленный шрифт, он был готов к использованию.

Меня одолел голод. Я плеснула молока в миску с хлопьями, на другое времени не было. Не выпуская из рук ложку, я отыскала файл с парой глав «Анны Карениной». Снова замаячили воспоминания. Иоаким, мигающий свет, стертые слова. Опомнившись, я обрядила текст в шрифт, над которым только что работала, распечатала его и принялась один за другим изучать вылетающие из принтера листы. Что-то произошло. Суггестивная сила слов возросла. Отдельные буквы поблескивали, как «А» из трамвая – притягивали взгляд, манили сокрытой сутью. Я читала о поезде и ощущала едва заметное, вибрирующее желание отправиться в путешествие, будто текст сиюсекундно порождал во мне эту тягу. Может, я вдобавок слышала и тоскливый паровозный гудок? Я была возбуждена и напугана. Больше второе. Я уж и позабыла, до чего беспокойной делаюсь всякий раз, когда принимаюсь за свои изыскания.

Позже тем же вечером я нашла папки с черновиками, рисунки и заметки, целые короба, оставшиеся от моего старого проекта – чуть не сказала «моей настоящей работы», того, что, как я годами надеялась, станет делом моей жизни. Я разглядывала распечатанные выборки художественных текстов, глав, которые на первый взгляд казались идентичными, но знаток отметил бы, что они набраны разными шрифтами. Столкновение, воздушное путешествие – а может, он, мужчина, чьего лица я еще не видела, – что-то во мне пробудил. Я представляла его пальцы на своей коже, легкое, волнующее, теплое прикосновение, представляла свое спасение – получится ли создать шрифт, который вызовет схожую эмоцию в сознании читателя? Может, на самом деле именно это и занимало меня все время; шрифт, который может дать жизнь. Спасти жизнь.

Когда я перешла в восьмой класс, школу терроризировала группа будущих выпускниц. Их все побаивались, даже учителя. В том числе физически. Однажды осенью они впечатали меня в угол и осведомились, «чего это я так странно себя веду».

– А я странно себя веду? – осторожно переспросила я.

– Угу, – ответила заводила, – ходишь такая, вся из себя, типа Клеопатра.

Она ткнула пальцем в мою прическу и вычурный макияж глаз, который, верно подмечено, был вдохновлен Клеопатрой, то есть Элизабет Тейлор в роли царицы Египта. Сдернув с меня рюкзак, девчонки принялись в нем копаться, как будто искали там объяснение. Одна из них приметила тетрадь с переписанным набело сочинением. Остальные сгрудились вокруг. Все молчали.

– Вот это да! – внезапно выпалил кто-то. – Это ж надо так красивуще писать.

Теперь они смотрели на меня по-новому, с уважением что ли.

– Напишешь за меня любовную записку? – спросила главная, то ли в шутку, то ли всерьез.

Они сунули тетрадку обратно и зашагали прочь. Мой почерк, мой шрифт меня спас.

Вечер. Я у экрана компьютера. Только голова повернута прочь от монитора, как от лампы. Я нацелилась его найти. Я обязана его найти. Фоном звучит сякухати, меланхоличные ряды звуков с шелестом дыхания. Я разыскала старые диски: еще с тех времен. У меня с десяток CD с записями японских бамбуковых флейт, наверное потому, что звук напоминает мне шрифт – знаки, написанные легким, но уверенным движением кисти. Чем дольше мои глаза скользили по содержимому папок, результатам многолетних проб и ошибок, тем больше я убеждалась, что, работая в рекламной сфере, я долгое время пользовалась алфавитом напрасно. Или что надругалась над шрифтом, шла на что угодно, лишь бы его заметили. Принуждала буквы к стриптизу. Слишком долго я искала легкой жизни. Мои удостоенные премий кампании впору сравнить с бумажными самолетиками, которые мы с дедушкой искусно складывали из газетных листов. Мне вспомнилось, как мы запускали их прочь со скалистого утеса за домом и как это было занятно: листочки, полные сложенных в бессмысленные предложения слов, парят в воздухе, а потом бьются оземь. Шрифт на краткий миг обретал крылья, да только напрасно – пустая игрушка, все забавы ради.

При виде ранних попыток мой взор заволокло пеленой ностальгии, будто смотришь на старые любовные письма, которые решила сохранить, хоть они и наивны; и я вспомнила, о чем мечтала: о том, что шрифт будет работать в тишине, в глубине. Когда-то я знала, что шрифт – весо́м. А потом предала свой собственный опыт.

Нигде я не чувствовала себя дома больше, чем у дедушки в Мемфисе, среди молотков, киянок и зубил всех мастей, среди оселков, обдирочных кругов, банок и склянок, угольников и линеек и предметов, о назначении которых я могла только догадываться. Мне было хорошо среди камней разных пород, которые стояли под длинным навесом снаружи. Особенно мне нравился мрамор «Норвежская роза» из Фёуске. Еще когда я была совсем крохой, дедушка научил меня узнавать основные созвездия, выкладывая поблескивающие мраморные осколки на черной тряпице. Он рассказал мне о небе над пустыней недалеко от Каира, где полным-полно световых точек, аж страх разбирает. Возможно, именно поэтому я думала, что камни, с которыми работал дедушка, были как-то связаны с небом, со звездами.

Элиас Йенсен тем не менее считал, что мрамор переоценивают. Слишком он непрочный.

– Потрогай, – он проводил пальцами по кромке камня. – Как кубик сахара.

Дед ценил гранит превыше других минералов. Он вырос рядом с гранитом. Его отец управлял небольшой каменоломней. Но лучший гранит был все-таки в Швеции, черный, плотный камень.

– Уж в чем в чем, а в этом шведам можно и позавидовать, – говаривал дедушка. – Одно удовольствие с ним работать. Никаких тебе сюрпризов.

В дедовой мастерской я была в другом мире. Он сам звал ее Мемфисом, в честь египетской столицы времен Древнего царства. Другие знали ее как «Элиас Йенсен Монумент». Все, кто в то время ездил из Осло в Тронхейм, помнят вывеску перед зданием и навесы прямо возле магистральной автодороги. Я долго думала, что дедушку звали Монумент. Да он и был монументом.

После уроков я старалась забегать в Мемфис как можно чаще. В мастерской дед неизменно облачался в просторную галабею поверх сорочки и брюк – длинную, широкую, похожую на шлафрок рубаху из хлопка, которую носят в Египте. Цвет, когда-то темно-синий, сейчас выгорел и вылинял. Мне всегда казалось, что необычное одеяние делало дедушку похожим на монаха, склонившегося над камнем с молотком и зубилом. Или на скульптора в рабочей одежде. А летом, когда он шагал домой и ветер заставлял хлопковую ткань трепетать, он напоминал бедуина. Элиас Йенсен был всем сразу: монахом, ваятелем, кочевником.

Мне нравилось наблюдать, как дед работает, или слушать его приглушенное бормотанье, когда он плескал себе черного, подслащенного кофе из видавшего виды термоса и ел заботливо приготовленную дома снедь: хлеб с яйцом и анчоусом, украшенный веточкой петрушки, или грубый печеночный паштет – который он делал сам, – увенчанный половинкой оливки. Дедушка относился к еде со всей серьезностью. Но, как правило, он не прерывал работы, когда я приходила. Преисполненный перфекционизма и гордости за профессию, он работал над памятниками с благоговением.

Мне не было видно глаз, только белые кустистые брови, как крылья на его лбу.

– Я открываю суть камня, – бормотал он вполголоса, врубая в плиту буквы одну за другой.

На начальном этапе работы он выводил надпись на листе бумаги, в натуральную величину. Я никогда не понимала, как ему удавалось очертить буквы настолько точно. Он умел воспроизводить множество шрифтов, от начертания, схожего с надписями на древнеримских колоннах и триумфальных арках, до того, что можно было принять за филигранный почерк. Клиентам он показывал тетрадь с образцами. Если у родственников не было предпочтений, дедушка выбирал те варианты, что нравились ему самому. Листок с именем и датами он приклеивал на камень, а затем выбивал орнамент сквозь бумагу. Примостившись рядышком, я восхищенно наблюдала, как скарпель[5] плясала под шустрыми ударами киянки, как красивый v-образный срез постепенно становился видимым, пока дед то и дело сдувал пыль. Временами он прерывался, чтобы подточить скарпель, или выбирал более острую для работы над тонкими линиями, которые он звал «серифами»[6].

– Заруби на носу, принцесска, шерифы тут ни при чем.

Подобное обращение с камнем с одной стороны и шрифтом с другой преподало мне урок истории в кратком изложении; я осваивала каменный век и высокие цивилизации одновременно. Дед формулировал это по-своему.

– Это вам не какая-нибудь мастерская, – сказал он как-то, поправляя синюю галабею. – Это ателье. Я художник.

Он взмахнул рукой в сторону завершенных каменных плит вокруг нас.

– Были частью природы, а стали частью культуры.

* * *

В 1709 году немецкий мореплаватель и первооткрыватель Клаус Гумбольдт причалил к острову к западу от Макасарского пролива, куда до той поры не ступала нога белого человека. Проведя некоторое время среди туземных рыбаков, корабельный переводчик рассказал Гумбольдту, что те поклоняются могучему богу, сидящему в каменной глыбе. В камне был якобы заключен замысловатый волшебный знак, и легенды гласили, что тот способен творить чудеса. Когда Гумбольдт и его компаньоны достигли столицы острова, вождь показал им тропу к святыне, камню с изображением, которое, если верить вождю, было там с начала времен. Гумбольдт не мог скрыть изумления, ведь он лицезрел тщательно выбитую антиквой литеру Ε в человеческий рост. И столь же ярко – эта сцена чрезвычайно живо описана в мемуарах Гумбольдта – он ощутил пугающую мощную силу, что струилась от камня.

В Мемфисе я нередко усаживалась на скамейку возле деда и, наставив скарпель на кусок камня, била по ней киянкой, упражнялась, пытаясь заставить инструмент двигаться ровно, чтобы основной штрих букв сразу же вышел нужной толщины. Мне нравился запах каменной пыли. Он остался во мне. Позже, когда я создавала буквы на экране компьютера, мне зачастую чудился запах каменной крошки. Он укрепил мою веру в то, что мимолетное, электронное может обратиться в нечто надежное и долговечное.

Когда мне исполнилось десять, я наконец сумела выбить достаточно удачную «А». Не знаю, почему я так часто бралась именно за нее. Наверное, подсознательно что-то искала. Что-то первичное. Не знаю.

– Не все алфавиты начинаются с «А» – заметил дед, будто угадал мои мысли. – Например, эфиопский. А что до рунического, там и вовсе впереди стоит «F».

Он тут же спросил, могу ли я выбить «А».

Я с жаром принялась за окружность над «А», но стоило мне как следует стукнуть, как точка внутри окружности откололась. Дед ухмыльнулся и давай меня поддразнивать.

С тех пор я ненавижу «А». Может, потому, что она – конец алфавита. Как смерть.

Что напишут под конец? То, что было первым?

Если клиенты хотели заказать мемориальную надпись, но не знали, что написать, дед всегда предлагал одно и тоже: «Нет ничего сильнее любви». Не счесть, сколько раз я наблюдала, как дед врезал эти слова в камень, обращая их в золото. Неудивительно, что с тех пор я многого ждала от любви. Столько повторений одной и той же фразы. Так много золота. Я ждала от любви невозможного.

III

Время после аварии шло, а чувство потрясения не притуплялось. И неустойчивости. Я побывала на пороге смерти, но меня позвали назад. Рождество выдалось необычным, на этом празднике я была у мамы с папой, но будто бы меня здесь и не было, хоть я и исполняла череду ритуалов и пела псалмы, как делала уже тридцать пять раз до этого. В слове «Евангелие», которое все вокруг повторяли неустанно, пульсировал новый смысл, наполнявший меня смятением.

Строчки рождественских гимнов, будь то «Божий сын пеленами повит в Вифлеемском вертепе лежит» или «Прекрасен путь души-скиталицы», приводили меня в замешательство. Я затруднялась с ответом, когда меня о чем-нибудь спрашивали. Удар о капот лишил меня равновесия на всех уровнях: отныне я сомневалась во всем. Будто бы я – уж и не припомню когда – приняла мощную таблетку радости, и ее действие только-только начало сходить на нет.

Сразу после Нового года я заскочила в офис прибраться. Отдельный пункт в моем рабочем контракте предусматривал, что я могу взять окончательный расчет, когда захочу. Я бродила среди музыкальных автоматов, настольного футбола, комнат отдыха – всех этих престижных и сверхмодных атрибутов – и знала, что скучать по ним не буду. Коллеги интересовались, что я планирую делать после «карантина». Конкуренты, небось, переманили? В их голосах слышался едва скрываемый страх. Причины беспокоиться у них были. Я была талантливой. Лучшей. Я была шрифтовой акробаткой.

Никому и в голову не могло прийти, что взрослый, твердо стоящий ногами на земле человек намеревается посвятить все свое время рисованию «а», «с», «g», «t» – букв, которые заставят нейронные связи в мозгу читателя заискриться доселе невиданным образом.

Кем же он был? В-третьих, мне удалось разузнать, что он снимал помещение магазина.

Когда меня забирали на скорой, я заметила знакомую пожилую даму благодаря яркой шали. Мы жили в одном дворе. Однажды вечером я позвонила ей в дверь. Неужели она и впрямь ничего не знает о нашедшем меня мужчине? Должно быть, мое лицо выражало величайшее напряжение, потому что она успокаивающе положила ладонь мне на руку. Повторила, что имени не знает, но полагает, он управляет магазином где-то в нашем районе. Да-да, тем самым, что недавно открылся. Объяснила мне, где именно. Я попросила растолковать еще разок. Она так и сделала, терпеливо, как будто сознавая, что собеседник не блещет умом.

Моя квартира находилась к востоку от реки, в той части города, что за несколько последних десятилетий изменилась особенно резко. Прежде здесь был типичный квартал рабочего класса, теперь – самые престижные жилые районы столицы. Пожилых людей становилось все меньше, в то же время старые предприятия и заведения уступали место крошечным барам и кафе, этническим ресторанам и эмигрантским магазинам. Там продавались овощи, о которых еще несколько лет назад никто даже не подозревал. Модные заведения открывались и стремительно закрывались, так быстро, что и не уследишь.

День выдался холодным, я сильно мерзла. Я мерзла всегда. В последние годы даже летом. Не знаю, с чего бы. Может, из-за нехватки витаминов, но меня это мало заботило. Сначала я стояла на другой стороне улицы и рассматривала фасад магазина. Мне не доводилось видеть его раньше. Насколько я помнила, всего несколькими месяцами ранее там находился дорогой парикмахерский салон – одно из тех мест, где можно смотреть телевизор на маленьком мониторе, пока тебя стригут. Новый магазин назывался «Пальмира». Вывеска была лаконичной, и хватало беглого взгляда, чтобы приметить в буквах что-то арабское.

Перейдя дорогу по диагонали, я заглянула в окна. И нашла глазами человека, который, по моему разумению, спас меня от смерти.

Я разглядываю это слово. Смерть. Вижу, как буквы перестают друг за друга цепляться, как слово утрачивает саму возможность быть понятым. Как, скажите на милость, мне в полной мере передать, через что я прошла? Хочется сказать: что меня постигло! Не будет ли все это звучать так, будто я неприлично много о себе думаю? Раньше у меня был отбойный молоток, и выемка ценных минералов не представляла труда. А теперь приходится проделывать то же самое тупой киркой. Однако предположим, что у меня в распоряжении появился инструмент получше – помог бы он? С-м-е-р-т-ь осталась бы смертью.

Несмотря на шум снаружи, внутри тихо. Стены и окна хорошо изолируют. Мне нужно себя изолировать. Нет-нет да и прижму ладони к голове, как будто боюсь, что она лопнет. Уже не раз приходила в себя и осознавала, что которую минуту в упор смотрю в стенку, а может, на деревянный плинтус, завихрение в узоре дерева, два завитка – точь-в-точь логотип «Ситроена». Поддаться соблазну отвлечься – проще некуда. Телефон – тоже постоянное искушение. Руки так и чешутся набрать номер, но я удерживаю себя. Ежевечерне в напряжении сажусь перед телевизором, чтобы посмотреть «Дагс-ревюен», будто думаю, что там упомянут мой подвиг.

Ведь должна же была новость о нем просочиться в вечерние известия. Вчера я купила газету. Из статьи о событиях недельной давности стало понятно, что ровно десять лет назад пала Берлинская стена. Юбилей внезапно показался мне таким незначительным. Всего-то неделю назад я обрушила куда большую стену.

Будь ко мне снисходителен. Прояви терпение. Я ревностно веду свой верный «Омас Парагон»[7] по бумаге. Я дала себе столько дней, сколько граней на корпусе у перьевой ручки: двенадцать. Двенадцатидневную отсрочку. Я нахожусь на самом оживленном перекрестке в стране, в здании в форме полумесяца. В монастыре. Другие называют его гостиницей. Я в бегах. Прячусь. Или охота предстоит мне. Не знаю. Я знаю только, что прежде всего мне нужно дать свидетельские показания. Что времени и в достатке, и в обрез. Я пережила нечто, чего никто не переживал. Но – и это придает мне сил – возможно, переживет в будущем. Просто я стала первой.

Магазин больше походил на кафе. Сравнительно небольшое помещение. Несколько столов, стулья. Стеклянный прилавок. День клонился к вечеру. Из посетителей никого не было, кроме молодой пары, сидевшей за одним из дальних столиков с белыми чашками перед собой. Tete-a-tete. He разглядеть, воркуют или целуются.

Я содрогалась от холода. Снег совсем заледенил мне ноги. Я отворила дверь и зашла. Отчего-то интерьер показался византийским, но комната на самом деле была простой, если не сказать: классической. Я уловила приглушенные звуки джаза, фортепианное трио, пятидесятые. Меня обдало вожделенным теплом, смешавшимся с ароматом выпечки. На долю секунды на полу проявились красные следы кошачьих лап, ведущие к прилавку. На прилавке – и на полках за ним – лежали буханки и куски пирога. Выпечки осталось немного, но выглядела она на редкость привлекательно.

Необъяснимо, но я ощутила наэлектризованную атмосферу в помещении. Будто невидимые оголенные провода у меня над головой вдруг заискрили. Я зарегистрировала напряженную бдительность, голод, который не имел ровным счетом никакого отношения к еде, и поняла, насколько глубоко я тосковала по этому состоянию, только тогда, когда оно снова возникло.

Женщина за прилавком расплылась в улыбке. Немного двусмысленно, будто в то же время была начеку. Она напоминала другую, мою былую подругу. Те же кошачьи глаза. Из подсобной комнаты донеслись звуки. Я вообразила, что это был тот, кого я искала. Неизвестный принялся мурлыкать под нос мелодию, наложил английские слова на песню, которую я подспудно узнала в джазовых гармониях, «My Melancholy Baby»[8]. He тогда ли я стала одержима? Из-за мурлыканья, музыкальности в его голосе? Не знаю, правильно ли я помню. Больше ни в чем не уверена. Я иногда думаю, что все бы отдала, лишь бы никогда не открывать двери в то кафе. Женщина вперила в меня свои кошачьи глаза и адресовала мне вопросительный жест. Я смешалась, пролепетала невнятные извинения и попятилась к выходу. В то же время ароматы вызвали в памяти образы. Их центром был дедушка.

* * *

Королю Вольдемару предстояло возглавить грандиозный военный поход. В ночь накануне выступления во сне ему явился ангел. Ангельский глас возвестил, что ни одному врагу не удастся устоять перед натиском армии короля Вольдемара, при одном лишь условии – некий город надлежало обойти стороной. На рассвете король силился вспомнить, как то место звалось, но тщетно. Желая рассеять тревогу, он отправился прогуляться на берег реки. Пустив вороного трусцой, с головой уйдя в свои мысли, он клял свою забывчивость. Но стоило ему обернуться, как взгляд его упал на отпечатки подков на песке UUUU. Он вспомнил имя города, Uru Jupur, или Уру Джупур.

У деда я была в своем собственном королевстве, и звалось оно Сесилией.

Дед жил в старом доме неподалеку от опушки леса в нескольких сотнях метров от гранитной мастерской у государственной магистральной автодороги. Жилье некогда было настоящей усадьбой со своим хозяйством, и пара других строений по-прежнему стояла на том клочке земли – по-дедушкиному «в Фивах». Если бы меня спросили, где я чувствую себя по-настоящему дома, я бы назвала это место – не чета району со стройными рядами домов, где я выросла. В моем детском королевстве были я, дед да кот Рамзес.

Дедушка хорошо пек. Коль скоро Фивы лежали на моем пути домой из школы, я забегала к нему в те дни, когда он рано заканчивал работу в мастерской, чтобы заполучить ломоть его хлеба. Все, даже покупной хлеб с той же нарезкой, что и дома, было у дедушки вкуснее – потому что приготовлено «любящими руками», как он выражался. А на десерт мне выдавалась конфета из пузатой стеклянной банки, где хранились карамельки всевозможных цветов. Я думала, это как-то связано с нежностью, которую дед испытывал к камню, что они казались мне минералами, которые можно грызть; я держала их на свет и видела сапфиры, рубины, смарагды. Долгое время для меня не было ничего восхитительнее банки с карамелью.

У деда в запасе были и другие яства. Например, черничный пирог или апельсиновые маффины. А еще блинчики, вафли, сладкие гренки или что там еще ему могло взбрести в голову подать к столу. Дед следил, чтобы я ела. Его кухня всегда ломилась от еды. На то были свои причины.

До того, как стать камнетесом, Элиас Йенсен был моряком. Галабея не врала: он был своего рода бедуином. Он начал нести морскую службу на палубе, но окончил в камбузе, когда судовой повар дал дёру. Это ему подходило, ведь дед вынашивал мечту стать поваром с тех самых пор, как прочел об Адольфе Хенрике Линдстрёме, знаменитом поваре-полярнике. В детстве он грезил, что сможет подавать забористые северные деликатесы, будь то стейк из овцебыка à la Свердруп с оладьями, строганина из тюленя или суп из морошки.

Со временем Элиас Йенсен дослужился до старшего стюарда и следил за качеством провианта уже в куда более теплых и приветливых частях света, чем доводилось Линдстрёму. Время от времени я слушала байки о насыщенных событиями годах, проведенных в море, о войне с червяками и тараканами пострашней орд Чингисхана, о дедовых фирменных блюдах вроде бакальяу[9] или супа минестроне, какому позавидуют даже итальянцы. В те времена у них, само собой, не было морозилки, только ящики со льдом, и когда лед таял, морякам приходилось хранить продукты, прибегая к другим методам. Нередко только что закупленное свежее мясо вывешивали вялиться на верхушку мачты. «Самый что ни на есть пиратский флаг», – говаривал дедушка.

Однажды корабль пробыл в море значительно больше времени, чем предполагалось, и команде в конце концов пришлось питаться скудным провиантом из спасательных шлюпок. У меня сложилось впечатление, что дед из мистических соображений страшился повторения этой постыдной истории. Так это или не так, но его кухонные шкафы всегда были полны снеди. Полки гнулись под весом консервов, банок с вареньем, печеньем и сухим молоком. Кухня и сараи были оснащены как на случай ядерной войны или кругосветного путешествия. И, тем не менее, он все еще нервно говорил о цинге и о таких ужасных болезнях, как бери-бери[10], а затем потчевал меня калорийной едой, овощами и фруктами. У дедушки я научилась не только солить огурцы и готовить повидла всех мастей, но и овладела искусствами, которые более никому не были подвластны, – например, носить четыре большие тарелки одновременно или стелить скатерть, параллельно срывая со стола прежнюю.

Дед купил Фивы, знакомую ему с детства усадьбу когда женился, – может, потому что ему, матросу, хотелось иметь нечто, что напоминало бы о земле, о корнях. Что-то не плавающее. К тому же отцовская каменоломня располагалась неподалеку, и со временем дед унаследовал и ее.

Элиас Йенсен в основном ходил в восточной части Средиземного моря, или «Внутреннем Средиземноморье», как он сам говорил. Благодаря ему я много знала о таких местах, как Валлетта и Пирей, Фамагуста, Бейрут и Александрия, – и о том, что следует захватить с собой из Северной Европы, а что можно купить в разных гаванях. Из-за средиземноморских плаваний у деда появились специфические привычки в еде. Он пересыпал речь словами «креветки скампи», «луми»[11] и «тапас с артишоками» задолго до того, как я услышала их от других. Через своих знакомых в Осло ему удалось договориться о регулярной поставке необычных сортов сыра фета и абрикосов, свежих фиников и инжира. Когда он пробовал оливки из только что открытого ведра, он всегда удовлетворенно щелкал языком и приговаривал: «Олива – на столе султан».

В гостиной высился шкаф-витрина с сувенирами, собранными в портах Средиземного моря, и все как на подбор со своей особенной – а если время позволяло, то и длинной – историей. Пожалуй, перед этим шкафом я безотчетно ощущала то же, что и впоследствии перед монитором, когда искала что-то в интернете: безграничное древо возможностей. Возле шкафа стоял корабль со звучным именем «M/S Baalbek»[12], метровая модель корабля судоходной компании «Фред. Ульсен»[13], на котором дед служил в последний раз: суденышко, пригодное для долгого плавания по собственному сознанию. Я упоминаю все это, чтобы подвести к наиболее существенной черте личности Элиаса Йенсена: любознательности. Его невозмутимые вкусовые рецепторы. Его восторг от того, что он живет. Во время войны он, сдавленный страхом, ходил в сопровождении конвойных судов между Америкой и Европой. Он неоднократно рассказывал – при особо торжественных случаях, то и дело поднося платок к глазам, – о конвое, который снялся с якоря в Исландии в 1942 году, и о том, как 26 из 33 кораблей пошли ко дну, не успев достигнуть берегов Архангельска. Он сам уберегся только благодаря спасательной шлюпке, в которой провел несколько суток – без возможности прибегнуть к аварийному сухому пайку. Утонула добрая половина команды. Об этом он говорил неохотно, но если уж заговаривал, в его рассказах сквозила неизбывная тоска, едва слышные причитания о грохоте взрывающегося корабля, о запахе горящего масла, о воплях тонущих товарищей.

После войны Элиас Йенсен сошел с корабля и взял на себя управление отцовским предприятием. Ему было необходимо встать на якорь. Хватит бродить по морям.

Временами дед садился и устремлял взгляд в пустоту. Как будто слышал зов. Или видел что-то, чего не видели другие. Тогда морщины становились глубже, а снежная борода враз делалась жидкой бороденкой. Затем он открывал шкаф и делал несколько глотков из бутылки с водой. После этого ему, по моим наблюдениям, мигом становилось лучше.

Когда я оставалась ночевать, то иной раз просыпалась среди ночи от крика. «Не умирай! Не умирай!» Я никогда не задавала вопросов. Догадывалась, что деда одолевают кошмары, что во сне его корабль снова и снова рассекает торпеда.

Как мало нужно, чтобы творить чудеса?

Однажды зимним утром я лежала, уткнув нос в шею возлюбленного. На окно давили двадцать градусов мороза. Я сползла вниз под одеялом, чтобы лежать, прижимаясь щекой к его еще слегка влажной спине и наслаждаться нежно-вкрадчивым мускусным ароматом кожи и пота. Так пахнут самые дорогие, манящие, духи. Я думала, он спит. Вдруг он ни с того ни с сего заговорил о Спящей Красавице, о том, что эта сказка вовсе не о взрослении и не о первой менструации, как считают некоторые взбалмошные литературоведы. Он говорил, что это – история об ожидании любви. Что если тот, кто по-настоящему ждет любви, умирает, поцелуй способен снова пробудить его к жизни.

Мимолетного поцелуя достаточно. Поцелуй может побороть смерть.

Я велела ему замолчать, за незанавешенным окном стояла рань и темень.

– Дурачина, – сказала я и поцеловала его между лопаток. – Спи.

Вечером того дня, когда я впервые заглянула в «Пальмиру», я сидела за монитором и изучала «к». На заднем плане звучали одинокая бамбуковая флейта, обратившееся музыкой дыхание, дзен-медитация в форме нот. Я уложила «к» набок, затем перевернула. Вглядывалась в только что напечатанные главы «Анны Карениной», в каждую «к». Спонтанно схватила фломастер и закрасила буквы желтым. Мне вспомнились дедушкины «алхимические» опыты в гранитной мастерской, золочение имен умерших. Что, если бы я могла сделать что-то подобное? Вот бы незатейливые черные буквы на книжной странице смогли преобразиться в знаки из золота – создать ощущение золота – в сознании читателя!

Я завелась. Меня влекло наружу. Накинув куртку, я вышла и сразу же устремилась к кафе. Быть может, мне хотелось услышать приглушенный джаз пятидесятых. А может, увидеть нержавеющую сталь. Возможно, вдохнуть запах выпечки, возможно, услышать, как кто-то поет себе под нос.

Я не знаю. Ничего не знаю.

До полуночи было еще далеко, но дверь в кафе была заперта. Внутри все тонуло во мраке. Комната казалась пустынной, голой, как будто там отродясь никого и не было. Пожилой мужчина поравнялся со мной на тротуаре, остановился и поднял взгляд на вывеску.

– Пальмира? Это часом не оазис такой?

Он подмигнул мне. Оазис? Меня посетила мысль, а не мираж ли мне привиделся. Может, я просто выдумала это кафе? Потому что горько тосковала.

Мне необходимо кое-что сказать о любви. О том, что именно я звала любовью. Я, как уже говорилось, ждала от нее многого. Наверняка именно поэтому я влюблялась так часто. Потому что так сильно надеялась. Я всегда хотела пережить то, что зовут «пламенной любовью», и долго думала, что обрела ее в отношениях, которые оборвались той же осенью, когда меня сбила машина. Меня застигли врасплох. Мы познакомились в баре, излюбленном месте встреч столичного бомонда. Я определенно принадлежала к среде столичного бомонда. В кои-то веки я сидела одна и наблюдала за вращением трубочки в высоком бокале обжигающего «Лонг Айленда» и вдруг ощутила на себе чей-то взгляд. Или не взгляд. Меня что-то пронзило. Бар был длинным, немного S-образным, со светящейся барной стойкой. Он сидел на другом ее конце. Хотя между нами мельтешили люди, я поймала на себе его взгляд. Сосредоточенный, как лазерный луч. Сначала я, как ни в чем не бывало, просто наслаждалась тем, что меня так пристально разглядывают. Наслаждение сильно превосходило опьянение, которое давали пять «белых» типов алкоголя[14] в коктейле. Но вот что-то во мне вспыхнуло. Обойдя помещение, я нашла предлог – изощренную реплику, – чтобы занять место на барном табурете возле него, и думала, что ослышалась, когда он после нескольких вводных фраз объявил, что работает осветителем. Какое слово. О-свети-тель. Временами мне думалось, что я была с ним исключительно из-за этого. Я находилась в фазе, отмеченной – частично осознанным, частично нет – разочарованием, как в профессиональном, так и в личном плане. На пороге легкой депрессии. Я ухватилась за Софуса как за лекарство, мне нужен был его свет – я жаждала просвещения во всех смыслах.

Софус был во многих отношениях хорошим человеком – несебялюбивым, заботливым – к тому же обладал способностью воодушевлять и воодушевляться самому. Он также был намного больше среднего увлечен искусством. Благодаря ему я осознала, как тоскую по временам в Национальной академии художеств в Осло, по возможности вновь рассуждать о проблемах и фундаментальных концепциях. В моей рутинной, заточенной под нужды рынка работе мне редко приходилось рассуждать.

Софуса, что неудивительно, более всего занимал свет на живописных полотнах. По пятницам он умыкал меня из офиса, чтобы взять с собой, например, в Рим и поводить за собой по темным церквам, где он клал монетки, чтобы ему позволили зажечь лампы перед полотнами Караваджо. Он мог рассуждать об исполненных драматизма и внеземного света картинах Педера Балке[15] с видами Северной Норвегии или о мерцающих венецианских акварелях Уильяма Тернера. Софус говорил и говорил, а я его слушала. Его воодушевление было заразительно. Я ощущала себя в вербальном солярии.

Когда мы впервые занимались любовью, луна висела на небе удивительно близко. Лунный серп образовывал мою заглавную букву, чтобы сказать, что небо – мое. Я истолковала это как знак. Это наконец-то должна быть любовь. И стиль Софуса в постели укреплял меня в этой вере. Он действовал как японский художник, как мастер[16]. Сначала он стоял или сидел передо мной обнаженным, и его эрекция не оставляла сомнений в том, что он в высшей степени готов к действию. Но только как следует изучив мое лицо, как натуру, тщательно впитав и сохранив в памяти самую суть, он стремительно наносил уверенные мазки на лист, то есть на мое тело. Про себя я звала это «художественным сексом».

Сила Софуса была, однако, и его слабостью. Его взаимоотношения со светом утомляли. Это было безусловным преимуществом в его работе на театральных подмостках, где его знали как человека, способного осветить лицо актера так, что публика увидит даже выражение глаз. Но в повседневной жизни это могло раздражать. Зайдя в комнату, он нередко переставлял лампы. Он требовал, чтобы мы уходили из ресторана посреди приема пищи, если больше не мог выносить неправильное освещение. Я быстро смекнула, что у этой мании была и оборотная сторона. Софус был ревнив. За гранью разумной ревности. Когда мы сидели друг против друга и болтали, он неизменно был тиранически зациклен на том, чтобы свет правильно падал мне на лицо. Ему необходимо было видеть глаза. Не потому, что ему хотелось насладиться их редким голубым цветом – дед утверждал, что, глядя в них, думал о ляпис лазури, – но потому, что он хотел видеть, не скрываю ли я от него что-то. Я говорила, что он может на меня положиться. Он был подозрителен и до смерти боялся, что что-то в моей жизни не освещено его прожекторами. Думается мне, что именно этот его страх заставлял его любить меня более грубо, так что художественный любовный акт со временем превратился во что-то животное. Его эрекции больше не вдохновляли меня. В них появилось нечто монструозное, угрожающее.

Но вернемся к его положительным качествам. Софус коллекционировал русские иконы. Не думаю, что они были особенно старые или особенно дорогие, но на стенах их было в изобилии. Его впечатлял их внутренний свет.

– Икона – сильнейший знак из всех существующих, – утверждал он.

Софус пространно рассказывал мне о технике иконописи, об иконных досках, грунтовке левкасом, прориси, росписи творёным золотом и ассисте, о темперных красках.

– Икона – это не картина в западноевропейском понимании, – вещал он. – Икона на тебя смотрит. Или обращается к тебе.

Поначалу я жадно ловила каждое слово, но со временем снова и снова повторяемые формулировки и толкования набили оскомину. Будто день за днем ходишь по музею с одним и тем же гидом. К тому же я все явственней ощущала расхождение между страстью Софуса к религиозным изображениям и его личными духовными свойствами. Что-то в нем все-таки есть, размышляла я, коль скоро у него такое редкое увлечение. И мне нравилось, как поблескивает сусальное золото на нимбах над головами святых на самых тонко выписанных иконах. Они напоминали мне дедушкины золотые буквы. Алхимию. Облагораживание человека.

Однажды вечером мы стояли перед завешанной иконами стеной в гостиной. Софус выставил лампы так, что иконы полыхали, будто сами были источниками света. Он обвил меня руками:

– Любовь как икона, – изрек он у самого моего уха. – Пылающая. Святая.

Я уловила в этих словах фальшь. Пугающую пустоту. У меня зародились дурные предчувствия. Они усугубились, когда он добавил: «* * *».

Да, возможно, я была легковерной. К сожалению, мужчина, носящий столь лестное имя Софус[17], отличался отнюдь не только умом. Через неделю он явился домой позднее обычного, с вечеринки по случаю премьеры. Я только что отложила кипу глянцевых журналов – приходилось просматривать свежие выпуски по долгу службы, не более; дизайн уже тогда занимал меня все меньше. Что-то было не в порядке. Спектакль, пожалуй, произвел на Софуса редкостное впечатление, но меня смущало другое. Я было подумала, что всему виной свет, который Софус тотчас приглушил, войдя в комнату. Но вскоре поняла, что дело в носовом платке в нагрудном кармане его пиджака, в торчащем белом краешке. Материал так и сиял белизной, возможно, благодаря безупречно расставленным источникам света в гостиной. Я не сразу сообразила, что именно было не так. Софус никогда не носил платков в нагрудном кармане. Я шагнула в его сторону и потянула за ткань. Это были трусики, женские шелковые трусики. Она, должно быть, сунула их ему в карман на прощание – если только он не сделал этого сам, в приступе хюбриса[18] или чтобы отметить свой триумф. Перед внутренним взором тотчас возник его силуэт: вот он вытаскивает их по дороге домой и подносит к носу. Меня мутило. Я бесстрастно оглядывала Софуса: мужчину, который донимал меня своей нескончаемой ревностью. Я глядела на него даже с любопытством, смотрела, как он стоит посреди комнаты, с таким усердием украшенной «святыми» иконами. Я поняла, что это уже не впервые. На языке вертелось слово «кощунство». А он просто стоял и криво ухмылялся, как будто уже давным-давно оставил саму мысль об отговорках. Все мои чувства к нему испарились за те секунды, которые потребовались, чтобы выключить свет и уйти, оставив его в темноте.

Именно его тщательно спланированные операции под прикрытием претили мне больше всего; вранье, которое он, должно быть, обдумывал, выстраивал в линии не менее виртуозно, чем софиты, которыми манипулировал из осветительской будки. Так или иначе, опыт отношений с Софусом привел к росту неудовлетворенности моей собственной работой. Пусть и короткими вспышками, но я теперь с обескураживающей ясностью видела, что обитаю в мире плутовства и предательства. Или, изысканней выражаясь: усердно направляю свет на неправильные точки социальной сцены. А что же любовь? Вывод был болезненно ясен: я жила с таким искаженным видением мира, в такой непроглядной тьме, что с благодарностью приняла бы на веру любую нелепицу.

Следующим вечером, когда Софуса не было дома, я закинула все его иконы в камин и запалила огонь. Плеснула в бокал эльзасского и уселась в кресло наблюдать, как изображения начнут таять. Святотатство, возможно, но я ощущала удивительное довольство.

– Любовь как икона, – проговорила я и подняла бокал к пламени. – Пылающая. Святая.

Вот я и нашла ее – пламенную любовь.

«I'm through with love»[19], поется в популярной песне Гершвина. Так я и думала, когда заплаканная, все глубже и глубже погружаясь в сентиментальные мысли, неотрывно смотрела на огонь, обращавший эти напоминающие бижутерию иконы в пепел. Пока золотой нимб плавился у меня на глазах, на ум пришла присказка дедушки: «По-настоящему ценно в жизни только одно. Попытка совершить невозможное».

Он говорил о попытке превратить камень в золото.

А может, любовь и есть невозможное?

Роль деда в моей жизни едва ли можно переоценить. Он меня воспитал. Я выросла среди надгробий, развевающихся галабей, полусгнивших кресел и потрепанных настенных календарей с рекламой судоходной компании «Фред. Ульсен Лайнс». Мы, несомненно, занимались и обычными делами: наблюдали за муравейником, изучали паутину, мастерили дудочки из ивовых веток и собирали лисички, но ничуть не реже деду могло взбрести в голову взять меня на прогулку в Долину Царей и там, после того как мы усаживались каждый на свой пенек, рассказывать мне о Тутанхамоне, угощая меня финиками с миндальным орешком внутри. А на деревьях вокруг дедовых владений были развешаны корабли – скворечники в форме кораблей. «M/S Bruse», «M/S Balkis», «M/S Borgland». Летучие голландцы. «Фред. Ульсеновские» суда, которые пошли ко дну во время войны. Подорвались на торпедах. В «M/S Brenas» поселилась лазоревка, в «M/S Bagdad» – мухоловка-пеструшка. «Главное, не пускать на борт всяких там индюков!» – говаривал дедушка.

О маме и папе ни одного худого слова; я всего-навсего утверждаю, что дед – оракул моего детства. В подарок от мамы мне достался английский; она позаботилась о том, чтобы я выросла двуязычной. Благодаря ее национальности нашлась и подходящая профессия: мама работала в аэропорту Форнебю, в сфере, как сейчас говорят, «пассажирского сервиса». Нередко именно она, все благодаря родному языку, зачитывала объявления по громкой связи. Я сидела в зале вылета и слушала ее приятный размеренный голос – «This is an announcement for passengers departing on…»[20] – и далее название авиакомпании, номер рейса, пункт назначения, чтобы затем продолжить: «kindly proceed to gate number… immediately»[21]. Я зажмуривалась и шептала названия далеких городов. Так странно. Мама объявляла о путешествиях – и никогда не путешествовала сама.

Отец был зубным врачом. Он питал искреннюю неприязнь к пузатой банке с карамелью на дедовой кухне. Он мог держать карамельную трость между пальцев так, будто это капсула с опасными бактериями. Отец тоже был для меня в основном голосом, этаким неизбывным фоновым звуком. А поболтать он любил больше матери. Я подозревала, что он и зубным врачом-то стал, чтобы получить возможность без умолку говорить, пока слушатели – пациенты с набитыми инструментами ртами – не могут его перебить. Вдобавок он, пожалуй, воспринимал свою работу как продолжение, или развитие, ремесла своего отца, резчика по камню. Когда он изучал медицинские карты пациентов, где отмечал расположение дырок в зубах, мне казалось, что эти схемы – точь-в-точь изображение Стоунхенджа, каменного святилища в Англии. А еще он, как и дедушка, тоже временами писал золотом – по белой эмали вместо черного гранита.

Мама и папа были весьма заурядными людьми. В свои выходные они не делали ровным счетом ничего. Или болтали. Без умолку. Но я никогда не помнила, о чем именно они говорили, хотя проводила в их обществе многие часы. Увы, думаю, что они-то и привили мне отвращение к слову произнесенному. Искусство «small talk», легкой беседы, мне никогда не давалось. И тем не менее: ни одного дурного слова о родителях. Они были любящими и заботливыми людьми. Я всего лишь чувствовала, что должно быть что-то еще. Только не знала, что именно. Когда я, повзрослев, искала слово, которое подошло бы для описания моих родителей, одно и то же существительное всплывало в голове постоянно: стагнация. Что-то остановилось. Они двигались по кругу: мама ежедневно садилась на автобус от одной конечной остановки до другой, отец прогуливался всего несколько сотен метров, туда-обратно по центру города до метро. В моих глазах они были заперты каждый в своем кольце, в закольцованных банальных беседах, где им так и не удалось реализовать свой истинный потенциал; они были пловцами, которые сначала пересекли Ла-Манш, а затем вполне удовлетворились ванной. Они, по собственной воле, заточили себя в малом пространстве. Последнее, о чем они думали, это о том, чтобы выписать себя из замкнутого круга.

А меня влекло прочь. Я стремилась во Внутреннее Средиземноморье, к искрящейся жизни во всех смыслах этого слова. Мне хотелось стать незаурядным человеком, но я страшилась, что заурядность так и не даст незаурядности развиться. Оттого меня так тянуло к деду. Мне хотелось сидеть на кухне – какое там, на камбузе! – где все уставлено бутылями с заморским маслом, где на полках хранятся специи, от которых в воздухе стоит запах восточного базара, и где можно почесывать за ухом черно-белого кота по кличке Рамзес.

Элиас Йенсен был по природе своей немногословным. Каждое его слово обладало весом. А когда он произносил два предложения одно за другим, я понимала, что самое важное заключено в паузе между ними.

Элиас делал вещи. Облагораживание было его призванием. Он вгрызался в камень, он делал золото. В свободное время он по-прежнему был стюардом; составлял списки провианта, делал закупки, помешивал что-нибудь в кастрюльках на плите, выглаживал камчатные скатерти, штопал носки и расставлял мышеловки в погребе. Я семенила за его жилистым силуэтом, как маленький преданный ученик, и первые слова, которые я выучила, были такими: ведро, молоток, рубашка, топор, котлета. Я шла за ним на запах, когда он колол березовые дрова, когда красил сарай, когда стирал белье и развешивал его на веревке в саду, когда чистил ботинки или трубку, натирал полы так, что половицы начинали пахнуть сосновым лесом.

Отец с матерью никак не могли решить, как меня назвать. Папа звал меня Сесилия. Мама предпочитала Сесилиа. Должно быть, это единственное, из-за чего они пререкались. Я отзывалась на оба имени, не слишком велика разница. Но в пятилетнем возрасте взяла дело в собственные руки.

Я нашла что-то в коробке в старом курятнике, где дед складировал разномастную дребедень. Я наведывалась туда нечасто, все из-за сухого и резкого запаха куриного помета, намертво въевшегося в стены. Я не знала, что это, знала только, что что-то для меня. Думаю, что я отреагировала с той же чувственной жадностью, с какой мальчик смотрит на ладную игрушечную машинку. В коробке лежали еще три похожие штуковины, но эта притягивала меня больше других. Я схватила ее и ходила с ней повсюду не расставаясь. Это заметил дед. Посмеялся. Я думаю, он смеялся над тем счастливым восторгом, который был написан у меня на лице, когда я демонстрировала ему свою находку.

Дед принес жестяную коробку и тряпочку и показал, что следует делать. Я намочила ветошь в жидкости из коробки и принялась тереть находку. Темная поверхность уступила место багряному нутру. Я пришла в восторг. Мне уже доводилось слушать сказки о героях, которые терли волшебные предметы, и неудивительно, что у меня возникли свои собственные, особые ассоциации.

Я спросила: что это?

Дед ответил: латунь.

Я самозабвенно терла до тех пор, пока весь предмет не начал сиять. Я занималась тем же, чем и дед у себя в мастерской: делала золото. Должно быть, тогда я впервые в жизни окунулась в дело с головой. Будто кровь потекла по новому курсу. Я страстно жаждала обладать этой вещью, как ничем и никогда до этого. И в то же время ощущала легкое беспокойство. Будто в ней таилась опасность.

Может, тогда все и началось? Мое смятение?

– Что это? – спросила я снова.

– Это «А», – ответил дед.

– Что такое «А»? – я неосознанно поставила объект одной ногой на землю и принялась крутить «А» вокруг своей оси, как циркуль. Как будто ей можно делать вещи.

– Буква.

Это слово ничего мне не говорило. Я видела только, до чего она хороша; невозможно поверить, что она создана простым смертным. Она должна была появиться откуда-то еще, упасть с неба или возникнуть по мановению руки хитроумного мудреца.

– Она крепилась на моторке, вместе с тремя другими буквами, – рассказал дед. – Ты же знаешь, я люблю лодки. Только эту я давным-давно продал.

– А зачем они были на лодке? – спросила я.

– Рассказывали, как ее звали.

– А как ее звали?

– В честь бабушки, – он умолк.

Он всегда умолкал, когда речь заходила о бабушке. Брови-крылья печально повисали, и извлекался носовой платок. Затем дед наконец-то продолжил.

– Это последняя буква ее имени. Эльза. Помнишь?

– Хочу, – сказала я.

– Бери на здоровье, – ответил дед.

Он не понял, что я имела виду.

– Хочу, чтобы эта буква была последней и в моем имени, – уточнила я.

Дед растекся в улыбке, был весь – морщины, и белая борода, и зубы – насмешка над отцовской профессией.

– Об этом спроси-ка ты дома, – сказал он.

Но отныне меня звали Сесилиа. Отцу пришлось сдаться.

Не тогда ли я стала человеком? До тех пор я была лишь юрким сопящим зверьком – Рамзесу под стать.

Но что-то изменилось. Я спрятала латунную букву под подушку на ночь. Думала, отныне она меня оберегает. Или заряжает.

Я не изобрела шрифт. Но я его обрела. Я знала, что он лежал в той коробке и только и ждал, когда я ее открою.

* * *

Один индиец зашел как-то в паб неподалеку от города Суонси в Уэльсе, но его незамедлительно выгнала группа на редкость агрессивных скинхедов, выкрикивавших, что, мол, кастрировать бы всех этих индусов. Они последовали за ним. Индиец забежал на пустырь, но остановился как вкопанный, увидев некий предмет на земле, заржавевший листок от серпа, в форме изысканной С. Индиец тотчас же понял, что перед ним астра, могучее оружие. Он подбросил его в воздух, и в то же мгновение преследователи застыли на месте, ослепленные иллюзией.

Дедушка решил, что имянаречение необходимо отметить. К моему приходу он сшил гордый вымпел, который повесил на флагшток. В море дедушка научился многим вещам, например, шить. На светло-голубом вымпеле красовалась размашистая алая «С» – она немного напоминала о кошачьей лапе.

– У меня ты в своем королевстве, – сказал дед. – Да будет оно зваться Сесилиа!

– А разве у нас тут не Фивы? – дружелюбно спросила я.

– Фивы пусть будут столицей, – нашел изящное решение дед.

Какое было наслаждение проговаривать это слово. Се-си-ли-а. Это звучало как что-то нездешнее, экзотическое. Еще звучнее, чем названия городов, которые мама зачитывала по громкой связи в аэропорту. Как Сицилия. Как Цейлон или Океания.

Наряду с «С», «А» была буквой, с которой у меня сложились отношения прежде, чем я пошла в школу. Я научилась рисовать «А», не понимая всей важности понятия буква. Для меня это была просто фигура, которую я умела воспроизводить. Я то и дело выводила ее мелками на асфальте. Мне хотелось заполнить «ашками» все улицы и переулки. Превратить целый мир в СесилиА.

IV

На следующий день еще до полудня, спустя неполные сутки после первого посещения, ноги снова понесли меня в «Пальмиру». Тело настаивало. И что ему до термометра, который заявлял, мол, холод на дворе стоит собачий. Неподвижный воздух пробирался сквозь все одежки и обволакивал мои члены ледяной пленкой. Какое облегчение обнаружить дверь в кафе открытой и просочиться в пахнущее хлебом тепло. Мои глаза невольно просканировали комнату, просто чтобы убедиться, что его нет среди посетителей. Понятия не имею, откуда я это знала, но знала твердо. Я медленно подошла к прилавку, меня снова поразило, до чего же уютно обставлено место. Никакой претенциозности, присущей всем этим новомодным пекарням, в которых жители западной части Осло готовы выстаивать длинные очереди.

За прилавком стояла та же молодая женщина и запускала вспениватель для молока, который аккомпанировал моим шагам звуком «вуууш». Такая же гордая, такая же поразительно уверенная в себе. Человек, которому привычно внимание. Который движется в том же элегантном ритме, что и музыка на заднем плане, ранний Майлз Дэвис, «Birth of the Cool»[22]. Полки гнулись под тяжестью хлеба. Перед каждой полкой висели маленькие, заполненные вручную листки бумаги. «Батон Моби Дик», значилось на одной. «Буханка Дон Кихот» – гласила другая. На прилавке красовались сконы, круассаны и сдобные булочки. С краю – масло, два вида варенья, два вида сыра, два вида ветчины.

– Что это за ветчина? – поинтересовалась я.

– Серрано и Пармская.

Я кивнула. При слове «пармская» я всегда вспоминала создателя шрифтов Бодони, который жил и работал в Парме.

– Извините, можно спросить, как вас зовут?

– Эрмине.

Мне стоило догадаться, что ее зовут как-то в этом духе – по-кошачьи, похоже на эрмелин[23]. Или похоже на Bodoni. Осанистая и недоступная. Женщина в имперском стиле. Я перевела взгляд на листочки перед хлебами. Что-то совсем иное, Ренессанс, Венеция. Я увидела в этом почерке целый мир. Даже налет чего-то арабского, ориентального. Это, должно быть, был его почерк. Ясное дело. Отмеченный индивидуальностью. Единственное, что я в этом мире презираю, это людей с безликим почерком. Я представила его руку. Пальцы, сжимающие ручку. Старый «Паркер»? Внутри меня все затрепетало. Я прислушалась к звукам из дальней комнаты. Тишина.

– Его здесь нет, – сказала Эрмине.

Она, должно быть, заметила, что я вот-вот задам этот вопрос. Голос звучал холодно, интонации – слегка враждебно. И сейчас она напоминала мне об одной подруге, об эпизодах моей юности.

Я купила «Батон Моби Дик». Эрмине оттаяла.

– Вам понравится, – сказала она.

По дороге на улицу, у самой двери, я заметила нарисованный вручную плакат. Через два дня в кафе намечалось мероприятие. Шрифт был идентичен почерку на листочках с хлебами.

В этом почерке был заключен целый мир.

Я жила в небольшом мирке. А теперь он стал шире. Одним росчерком пера.

Девочкой я жила во вселенной, которую можно было бы обойти по периметру за час, не более. Эта окружность заключала теплые руки и дружескую речь, умиротворяющее словесное гудение отца, в той же тональности, что и с пациентами, доверительный голос матери, будто она и дома объявляла вылеты самолетов, взявших курс на чужие страны. Я двигалась будто во сне. В безобидном сне.

Мама обычно будила меня, выводя пальцем надписи на моей голой спине. Мне нравилось так просыпаться.

– Что ты пишешь? – бормотала я в полудреме.

И мама всегда отзывалась: «Люблю тебя, сокровище мое».

Меня не крестили, но эти знаки будто имитировали этот ритуал, были как благословение, заверение в том, что не приключится тебе зло[24]. Такими мне запомнились первые буквы, хотя я их и не понимала: наслаждением.

Нежные мамины пальцы по спине-холсту. Начищенный до блеска предмет из латуни. Мое имя из сахарной пудры на пироге.

В памяти годы детства суть долгая умиротворенная дрема. Я вижу себя на кроватях, на диванах, на лужайках и на пляжах, и я посапываю или размеренно потягиваюсь по-кошачьи. Мы с Рамзесом были одной масти. Может, счастье и сонливость неразлучны? Счастье и дурман?

В то время, когда большинство ровесников занимали картинки, я была одержима письмом. Или точнее: для меня все, и картинки тоже, было письмом. Это началось, когда я пошла в школу и мир стал шире.

В конце августа я с бантами в волосах сидела за партой. В глубине души понимая, что эпоха беззаботности подходит к концу, я, тем не менее, смело взирала в будущее. Наслушавшись морских баек деда, я усвоила, что первый класс – самый лучший; я ощущала, что плыву на роскошном корабле жизни. Мне предстояло научиться писать. Я смотрела на лежащий передо мной карандаш как на нечто острое. Как на мощный инструмент.

У деда был топор. Отменный инструмент, постоянно заверял он, проводя ногтем по наточенному до блеска острию. Дедова топора я побаивалась.

– Топор на что только не сгодится! – рассуждал дед, когда я плелась за ним по участку.

Он валил им высокие деревья и строгал изящные фигурки, тогда как я не обошлась бы без ножа. Колол топором толстые поленья или точил им строительный карандаш. Топор приходился кстати, даже если нужно было разделать огромные куски мяса или забить гвоздь. Когда мы были в сарае, я порой стояла спиной и слышала: гек, гек, жжик, жжик, бам, бам, – и когда я поворачивалась, на верстаке уже лежал скворечник в форме стройной лодки.

– Даже если в твоем распоряжении только один топор, можно выстроить самый настоящий дом, – говаривал дедушка.

Однажды, в самой чаще леса, он без предупреждения вырубил «Е» в дереве, только стружки летели. Будто топор был пером.

Я очинила карандаш. Он лег на парту, наточенный, важный. Готовый к бою.

Кем он был? Дома на кухне я выложила хлеб из «Пальмиры» на стол. Он был ни на что не похож. Широкий, мучнисто-белый. Неровная, шишковатая поверхность поблескивала кристаллами морской соли. Я ласково провела пальцем по корочке, думала, что смогу различить отпечаток пальца – во всяком случае, он же должен был дотронуться до этой буханки. Что со мной творилось? Ведь я же прекратила искать. Я была как археолог Говард Картер[25] в Египте, который был готов сдаться. И вдруг: спотыкаешься о камень. Находишь в песке ступеньку. Копаешь и обнаруживаешь лестницу вниз, а за ней и дверь, а за ней – сокровищницу?

Я отрезала ломоть, положила на него кусочек сыра. Девушка была права. Мне и впрямь понравилось. Подумалось, что он наверняка приготовлен «любящей рукой». На вкус солонее обычного. Вкус моря. Впервые за долгое время я ощутила сытость, приятную сытость. И мысли побежали в непривычном направлении, точно вкус пробуждал образы. Уплетая хлеб, я вспоминала разные истории, которые со мной приключались летом у моря, неумелое барахтанье в воде, первую рыбу, первый безрассудный прыжок в воду. Я что, снова собираюсь совершить что-то безрассудное? Я призадумалась: а почему бы и нет. Я тосковала по безрассудству. Меня одолело желание работать, и я вошла в домашний кабинет. Как обычно, или точнее сказать, как в мой наиболее амбициозный жизненный период, я поставила диск со звуками сякухати – мистические, движущиеся будто ощупью мелодии – и снова взялась за распечатку главы о поезде из «Анны Карениной». Выхватила из текста ответ графа Вронского на вопрос о том, почему он тоже покидает Москву: «Зачем я еду? – повторил он, глядя ей прямо в глаза. – Вы знаете, я еду для того, чтобы быть там, где вы, – сказал он, – я не могу иначе». Я вглядывалась в эти слова, внезапно ощутив прилив недовольства шрифтом Cecilia. Во фразе было девять «е», и я увидела с неумолимой ясностью, до чего они нелепы, насколько сильно их начертание выбивается из общей массы шрифта. Я немедленно бросилась вносить правки и просидела до вечера не вставая. Почерк из «Пальмиры» всколыхнул воспоминания из первого класса, тех времен, когда я выводила свои первые «ешки». Но и сейчас, когда я сидела у монитора, мне казалось, что не поздно все начать сначала.

Я не помню, как научилась читать. Чтение не особо-то меня занимало. Но от чего, скажите на милость, я задохнулась от восторга, впервые столкнувшись с письмом? Не знаю. И раз уж на то пошло, впечатлял меня не сам шрифт. Но рисунки. Наша классная наставница была художницей. Художницей, у которой хватало сил еще и преподавать. Мы знали, что она писала картины и что имела ателье. В школе она обучала нас писать «А» и «а», но, кажется, все только рисования ради. Вскоре «А» почти растворилась в рисунках, развешанных по всем стенам. Сделалась собственной вселенной. Я знала, что фрекен права; я частенько разглядывала латунную «А», припрятанную под подушкой как фетиш, – и обнаружила, что она раскрывалась и показывала мне образы далеких вещей.

Живописные вещицы нашей фрекен внезапно заставили меня быть внимательней к мелочам. Нарисовав пышный «джунглеподобный» букет рядом с «Б», я стала основательней изучать цветы, которые забирала для мамы в благоухающей лавке в центре города. Я внимательнее присмотрелась к неизменно галантному цветочнику и вдруг обнаружила, что он был двойником короля Улава. Когда мы подобрались к «Л», то нарисовали лягушку. Вечером я прибежала к дедушке и впервые всерьез принялась изучать загадочных существ, что обосновались у ручья возле сарая.

«С» представляло сложности. В норвежском языке не так уж много слов начинаются с «с».

– «С» – маленький бунтарь, – посмеивалась фрекен.

Мне это было приятно. Она все равно кое-что придумала; изобразила скрипача и скрипку. Скрипач походил на принца. Меня забавляла мысль, что она адресовала это лично мне. Кто бы мог подумать, что она вновь окажется права.

При помощи всех этих листов ватмана с буквами и рисунками по стенам класса фрекен творила новый мир. Это были уже не листы бумаги, но двери в новые измерения, измерения, которых прежде не существовало. Это была дополненная реальность.

В течение недели, когда мы разучивали «Г», я порой только и делала, что днями напролет перебирала слова на «Г». Дед раздобыл старую энциклопедию, и я упросила его зачитывать мне вслух словарные статьи на «Г»: гейша, Гоятлай[26], гладиатор, мост Голден Гейт, грейхаунд, гуляш. Я, возможно, что-то слышала или даже знала об этих предметах и людях, но только теперь они начали существовать взаправду. В такие дни по дороге в школу только слова на «Г» я видела в цвете – глицинии, груши, гаражи, галантерея, грузовик, галка – все остальное скрывала тень.

– Буквы можно складывать, – сказал однажды дед.

– Во что?

– В слова.

Я знала об этом, однако мысль мне претила. Это казалось ненужным. Рисунки были историями сами по себе. Когда мы учились сцеплять буквы друг с другом, сокращать их до куцых звуков, мне приходилось несладко. Особенно поначалу. Мать с отцом даже подумали, уж не отстаю ли я в развитии. Я не могла прочесть слово как слово; я видела в нем рассказ, созданный из букв, из рисунков фрекен. Стоило увидеть слово март, как я представляла себе не месяц, но моряка, акулу, руку и топор. Слово превращалось в полную драматизма историю.

С тех самых пор, как я пошла в первый класс, я видела сокрытое. Возможности. Слова, что проступали наружу, когда мне удавалось утихомирить свои ассоциации, казались унылыми, а то и вовсе непонятными. Однажды я-таки сумела сложить вместе буквы на одной из дедовых бутылей с водой:

– В-О-Д-К-А, – зачитала я вслух. – ВОДКА.

Неожиданно за моей спиной возник и он сам.

– Это значит «вода» на русском языке, – сказал дед.

– А почему ты не пьешь воду из-под крана? – поинтересовалась я.

Он не ответил. Вот только взгляд его сделался таким же отрешенным, как когда он сидел, уставившись в пустоту. Когда ему, догадывалась я, слышались крики о помощи.

* * *

Кардинал из Кратца изгнал брата Доминго из монастыря и лишил его сана посреди городской площади у всех на глазах, но он ведать не ведал, какой силой тот наделен. Когда кардинал вышел из кафедрального собора после мессы в следующее воскресенье, брат Доминго как раз закончил выкладывать на площади конские кучи в форме такой буквы К, какую он высмотрел в гримуаре[27] чернокнижника Киприана. Приметив кардинала, брат Доминго бросил пару волосков из хвоста кошки кантора на Κ, и все вокруг узрели – и по сию пору рассказывают, – как и кардинал, и кафедральный собор, и колокольня растеклись и будто втянулись в конский навоз. А тот в мгновение ока обратился раскаленной добела кованой К. Ее и поныне никому не удалось сдвинуть с места. А коли кто не верит, пусть едет в Кратц да убедится сам.

– Зачем люди пишут? – спросил однажды дед, когда мы с ним сидели в Мемфисе.

Я призадумалась. Ничего не шло в голову. Я тогда училась в шестом классе и только что продемонстрировала деду сочинение на завтра, четыре страницы убористым почерком, на тему «У себя в гостях через пятьдесят лет».

– Пишут-то все, дело ясное, но я не о том, – добавил он. – Зачем человеку писать осознанно, какой в письме смысл?

Он по обыкновению работал в изношенной галабее, купленной на Каирском базаре лет сорок назад; он был монахом, склонившимся над серым камнем, над гравировкой, которую предстояло покрыть черным лаком. Потолочный свет не горел, и рабочая лампа нависала над самой поверхностью камня, освещая выбитые буквы в мельчайших деталях. Игра света и тени помогла мне прочесть: «Се, творю все новое»[28].

Дедушка наносил краску медленно, уверенно, ни одного лишнего движения тонкой кистью.

– Потому что мы смертны, – сказал дед, так и не дождавшись моего ответа.

Я не поняла. Он имел в виду книги? То, что человек может обрести славу благодаря тексту в книге – славу, которая, быть может, пребудет и после его смерти? Я в это ни капли не верила. А сегодня верю и того меньше.

Ребенком я редко думала о смерти. Я считала само собой разумеющимся, что лет, скажем, через пятьдесят буду жива. Что я буду сидеть у себя в гостиной так-то и так-то. Вот о чем я написала в сочинении.

Посещение Фив нередко оканчивалось прогулкой, после которой я делалась беспокойной. Дед брал меня за руку – он брал меня за руку, даже когда я стала старше, – и вел вдоль спортивной площадки, переводил через дорогу и заводил в ворота кладбища, которое, по словам деда, лежало на «душевно подходящем ему» расстоянии от гранитной мастерской. Элиас звал кладбище Саккарой. Я уже тогда знала, что заложено в названиях, которые он беспрестанно использовал: мое первое знакомство с Египтом было похоже на шершавый язык и мягкую шерсть. Преодолев ворота, мы медленно шагали по тропинкам между надгробиями. Мне помнится неизменно ясная погода, тихий теплый воздух, полный душным запахом трав.

Дед то и дело останавливался возле могильных плит. Я никогда не знала, был ли он знаком с покойником лично или припоминал трудности, связанные с работой именно над этим памятником. Или, может, он хотел показать мне, что занимается важным делом, что только его скарпель не дает этим жизням кануть в реку забвения. Нас окружали могилы обычных людей, но благодаря исполненным благородства золотым буквам Элиаса Йенсена они походили на кладбище павших героев. Что бы ни было, он всегда тихонько читал вслух имена, написанные на камнях, которые мы миновали. Как-то я спросила, зачем он это делает.

– Человек живет, пока звучит его имя, – был ответ. По дороге я читала. «Помним, любим, скорбим», «В сердце и в памяти», «Спи спокойно». Иногда торжественная, обнадеживающая цитата из Библии.

– Вот что остается, – не раз и не два говорил дед. – Имя на камне. Кое-какие даты. Кто-то, может, прочел целую библиотеку, но с собой заберет одно-единственное короткое предложение.

Он встал у могилы адвоката, работавшего в Верховном Суде, и указал на строчки ниже: «И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек»[29].

И что с того, думала я почти с раздражением. Не знаю, почему дед так часто брал меня с собой на кладбище. Знаю только, что эти прогулки приводили меня в смятение. Внушали страх смерти, от которого я так и не сумела отделаться. Я знала, что знак перед последней датой отнюдь не был крестом; это был кинжал.

Однажды утром, когда я только начала оставаться ночевать у моего возлюбленного, мы лежали на матрасе, тесно прижавшись друг к другу, и рассказывали друг другу разное. Лед покрыл окна кружевной занавеской, но в камине горел огонь, и мы лежали без одеял.

– Знаешь, что написано на надгробии моей мамы? – спросил он.

Я принялась гадать. Он подивился, сколько эпитафий я знаю. Но ни одна не подошла.

– Первые семь нот «Концерта для виолончели с оркестром ми минор» Эдуарда Элгара, – сказал он. – Она была романтической натурой. И скептически относилась к словам.

– А что насчет тебя?

Я хотела сказать: «Ты считаешь себя романтической натурой?»

Но он не понял, что я имела в виду.

– У меня вообще не будет надгробия. Я никогда не умру. Пообещай мне. Не дай мне умереть.

– Обещаю, – отозвалась я и притянула его к себе.

У бабушки был один из самых красивых камней на всем кладбище; дед собственноручно его выбрал в карьере напротив усадьбы. Я всегда оборачивалась, чтобы оглядеть его и убедиться, что все в порядке. Передняя сторона была шероховатой, из-под бучарды[30], тогда как остальные три сохранили натуральную поверхность.

– Я выбрал местный гранит, потому что он светло-красного цвета, но становится багряным, когда намокает, – говаривал дедушка. – Я часто прихожу сюда во время дождя.

Элиас выбил и надпись. Одними прописными.

– Capitalis monumentalis. Такой же шрифт, как на постаменте колонны Траяна в Риме, – сказал он. – Лучший из когда-либо созданных. Непревзойденная ясность. Никогда не выйдет из моды.

Также камень украшал узор: солнечный диск с расходящимися лучами, частично скрытый треугольником.

– Это пирамида, – объяснил дед.

– А закат?

Мне пришлось толкнуть дедушку. Он стоял, так крепко задумавшись, будто памятник перед ним превратился в мудреный Розеттский камень.

– Это восход, – поправил он меня.

Треугольник и круг напоминали замочную скважину. Может, надгробие на самом деле было дверью? Я украдкой поглядывала на ключ, висевший у деда на шее, о котором тот никогда ничего не рассказывал.

– Здорово, что бабушка лежит так близко, да? – сказала я однажды.

– Не очень-то близко, – откликнулся дедушка.

– Она не здесь похоронена?

Элиас заинтересовался гравием на тропинке, и выражение его лица сделалось такое, будто совесть его нечиста.

– В некотором смысле она здесь лежит. Но в некотором, так сказать, смысле здесь одиноко покоится герр Дубовицкий.

Он улыбнулся. Плохие зубы делали улыбку немного зловещей. Мне на миг подумалось, что речь о любовнике бабушки и о том, что дед его порешил.

Мы продолжили прогулку. Я непроизвольно читала имя за именем, куда падал взгляд. Мы были на кладбище, полном мертвых людей, оконченных жизней, и тем не менее меня не покидало чувство, что я нахожусь в месте, свидетельствующем вечность. Будто камни сами по себе были проводниками бессмертия. Или надписи. Взорвись хоть атомная бомба, буквы на этих плитах останутся неизменны. Постоянство знаков. Смерть и письмо. Забытье и память. Письмо на камне противится забвению. Письмо на камне сродни победе над смертью.

Может, за этим люди и пишут? Вопреки?

Может, поэтому я сижу и пишу это – у самого аэропорта, чуть не в транзитном зале – хотя мне бы следовало схватить чемодан и ринуться прочь? Потому что я должна уберечь мою невероятную находку от забвения. Вновь: письмо против смерти.

Если и стоит к чему-то стремиться, то к невозможному.

Я живу в голубой комнате – комнате в так называемом морском стиле. Стены увешаны изображениями парусников. Вполне уместно. За окном мне видны современные суда. Они парят в воздухе. Они наводят меня на мысли о дедушке, о кораблях в кронах деревьев. О том, что даже после взрыва торпеды можно спастись.

Воспоминания о дедушке возвращают меня в исходную точку. Возвращают серьезность, какой мне давно не доводилось испытывать. От той иронии, какой я раньше так лихо орудовала, и в профессии тоже, не осталось и следа. Всему нужно учиться заново. Стоит придвинуть стул к письменному столу, как я снова сижу за партой в первом классе.

* * *

Кроткий монах и переписчик Джованни, сегодня наиболее известный как автор самой красивой копии латинского перевода Ветхого Завета Святого Иеронима, которое хранится в старейшей библиотеке Флоренции, однажды держал путь в один монастырь в Северной Африке и заблудился в пустыне. Повинуясь божественному наитию, и со всей искусностью на какую был способен, он начертил букву D на песке, а затем повалился с ног от жажды и изнеможения. Пейзаж тотчас же начал меняться. Перед ним возникла дивная долина с небольшим прудом. Пруд обрамляли деревья. В воздухе порхали какаду и дневные бабочки. Монах доковылял до дастархана, уставленного дюшесом и блюдами, полными дыни и джекфрута.

Прежде чем выучить буквы, я изучала другие знаки. И это из-за дедова интереса к камням и к эстетике смерти – настоящей Саккары. Дома в гостиной Элиаса Йенсена на полке хранились книги со множеством рисунков. То есть я думала, что это были рисунки. Я считала их книжками-картинками. Мне было невдомек, что это фотографии, детали обелисков и стен храмов или гробниц. Я видела только, что эти страницы кишели человеческими существами, животными, птицами и растениями. Я могла часами лежать и перерисовывать эти стилизованные изображения из книг: сокола, пастушеский посох, рыбу, корзину, кораблик. Изобилие знаков в дедовой библиотеке взывало ко мне, и не объяснишь, как. Если не сказать больше: знаки напоминали мне нечто, и ничуть не менее завораживающее – искры зажигалки дяди Исаака.

Я хотела быть той, кто собирает искры.

– Это письмо древних египтян, – сказал однажды дедушка, когда я, засунув в рот рубиново-красную карамельку, выводила жука-скарабея.

Письмо? В это было невозможно поверить; я не видела связи между вереницами букв в газете, которую дед только что отложил, и тем, что я видела перед собой. Это письмо карабкалось и трепыхалось, оно было живое.

В тот же день мне преподали мой первый урок иероглифики. Знак, изображающий сову, мог означать птицу сову, а мог и звук «m»; цветущий тростник был и тростником, и звуком «і». Иные знаки отвечали за две, а то и за три буквы.

– Вот это, – дед указал на жука, которого я раскрашивала, – это знак, который обозначает комбинацию трех согласных, «hpr», и в то же время глагол «становиться».

Я, конечно, поняла из его слов немного, но уши навострила и принялась слушать со всем вниманием. Дедушка тем временем разошелся. Он был и возбужден, и говорил складно, он мог подолгу говорить всякий раз, когда речь заходила о Древнем Египте. Усадив меня на колени, он листал книги с рисунками, объяснял мне – как можно проще, – что правила орфографии древнеегипетского письма обескураживающе просты; самое важное, чтобы вышло красиво. Знаки группировались в квадраты. Так, чтобы иероглифы смотрели читающему в лицо.

– Погляди на эти, Сесилиа. Обрати внимание, что египетский гриф, означающий «а», обращен клювом к двери.

Не раз и не два я думала, что эти знания пришлись очень кстати, когда я начала работать в сфере рекламы.

Иными словами, я была хорошо подготовлена ко встрече с рисунками фрекен в первом классе. Когда я видела утку в воздухе, то всегда думала: знак полетел! – точнее знак для звука «ra». Я привыкла к письму, которое рычало, мычало, жужжало и пахло выпечкой – в Древнем Египте хлеб обозначал звук «t». Фрекен только поощряла во мне ту восприимчивость, которую я уже выработала к первому классу. Даже сегодня я могу обратить взгляд на букву и внезапно услышать кваканье или звуки рожка, уловить запах булочек и начищенной латуни, ощутить вкус меда и кардамона, почувствовать, как ладони касаются кроличьей шерстки.

Стоит столкнуться с одной из двадцати девяти букв, и вот уже во мне роятся страннейшие образы.

Может, я явилась в этот мир с дефектом мозговых извилин? Однажды я проснулась посреди ночи от какого-то звука. В комнате было темным-темно, не видно ни зги. Но я ясно слышала шорох от соприкосновения карандаша с бумагой. Мой возлюбленный сидел на постели и писал. Я ощущала его присутствие.

Наутро я упомянула этот эпизод. Он сказал, что его посетила идея сделать запись в дневнике. Он протянул мне свою маленькую черную книжку. Я с удивлением обнаружила, что слова на странице были легко читаемыми, а почерк – одни заглавные буквы – идеальным, как печатный. Я все думала об этом впоследствии. Он мог безупречно писать в темноте.

Я прочла следующий пассаж:

«За каждым человеком по пятам следует эльф по имени Грацилис. Задача его играть на арфе, когда он видит, что у любви есть шанс. Такие случаи редки, однако стоит ему заиграть, и в том, кто услышит звуки струн, зародится ни с чем не сравнимое желание».

– Дневник? К чему ты это написал?

– К тому, что когда я впервые увидел твое лицо в снегу, то почувствовал, как мышца с внутренней стороны бедра сократилась и послала разряд через все тело.

– Но Грацилис? – я хмыкнула. – Этакое имечко, откуда ты его взял?

Мое непонимание его смутило.

– Эта мышца называется musculus gracilis, и она весьма надежный инструмент, – ответил он.

Я по-прежнему больше дивилась его дару писать в темноте, чем занятной идее про мышцу. Возможно, это и было началом конца. Следовало бы понять, что моя неуемная страсть к письму способна привести к роковым заблуждениям, полностью меня ослепить.

Дедушка много знал о Египте. Когда он ходил стюардом по Внутреннему Средиземноморью, корабли нередко причаливали в Александрийском порту; трюмы нагружали хлопком для последующей отправки в Марсель. Семнадцатилетним парнем Элиас впервые услышал о том, что археолог Говард Картер обнаружил гробницу Тутанхамона. Ему стало любопытно, и с тех пор каждый раз по прибытии в Александрию он на день отправлялся в Каир. Он до того увлекся древнеегипетской культурой, что при случае взял отпуск и остался в Египте на несколько месяцев.

– Я думал, что сбежал с каменоломни, – сказал он, – да только угодил в каменоломню поболе.

Тогда же он посетил и Долину Царей и был свидетелем тому, как последние сокровища выносились из гробницы Тутанхамона в пустое хранилище поблизости, где их временно реставрировали перед доставкой в Каир, где многие сенсационные находки уже были выставлены. Элиас одним глазком видел и самого Картера, но его не в пример больше впечатлила модель лодки, которую поднимали ученые, – изящно расписанный корпус с мачтой, искусно выполненной оснасткой и всем, что полагается. Суденышко было полностью готово везти фараона по загробной жизни. Со временем я поняла, что свой корабельный проект дед, должно быть, задумал именно тогда.

Элиас действительно много знал о Египте, но не был охвачен той свойственной некоторым людям «египтоманией» – мистическим суеверием, подпитанным кое-как усвоенным чтением о пирамидах. Он не был и фантазером, который тоскует по давно ушедшим временам или думает, что норвежцу под силу с лету понять чужую, да еще и древнюю, цивилизацию. Элиас Йенсен по природе своей был скромен. Обладая кругозором, который внушил бы уважение и специалисту, сам он рассматривал свои знания исключительно как утоленное любопытство. Приобщение к древнеегипетской культуре непосредственным образом сказалось лишь на одной сфере его жизни: на его работе камнетесом.

К тому же он будоражил фантазию внучки. Дедушка рассказывал мне о фараонах – и энтузиазм ему не мешал – беспристрастно и рассудительно. Он говорил о Джосере и Ментухотепе, о величественном Карнакском храме и храмах в скале Абу-Симбел. Когда я однажды поскользнулась на камнях утеса напротив дома и сильно ободрала предплечье, он поведал мне о мумиях. Обрабатывая рану, он прочел небольшую лекцию о технике бальзамирования. Мне казалось, что все это было ужасно противно – подумать только, бальзамировать целых семьдесят дней! – но я внимательно слушала, пока дед промывал рану, накладывал мазь и заматывал руку бинтом по всем правилам египетского искусства.

Думала ли я тогда о возможностях? О том, что эти знания пригодятся мне в будущем?

Дедовские познания о любимой географической области сказывались и на том, что он подавал к столу. Особенная охота приготовить что-нибудь эдакое одолевала деда по средам и субботам, потому что в эти дни мы слушали «Голос Норвегии»[31]. Я листала полные иероглифов книги и искала, что бы такое нарисовать, пока дед стоял у плиты в окружении невероятных продуктов вроде нута или баклажанов. Когда в начале популярной радиопередачи «Почтовый ящик» играли «Валдрес-марш»[32] и диктор зачитывал приветы капитанам, офицерам и экипажу тех или иных кораблей, возникало особое настроение праздника – звучали названия, которым дед иногда кивал в такт, явно узнавая. А когда передача подходила к концу, на столе появлялись необычные кушанья вроде запеченной рыбы, начиненной грецкими орехами, овощных пюре или лимонного цыпленка с салатом, всех названий и не упомнишь.

– Вот такое Средиземноморье на вкус, – говаривал дедушка.

Я тем временем рисовала быка, глаз или сердце. Всего лишь иероглифы, но они жили. Пусть из незатейливых черточек, но бык излучал силу. Глаз смотрел на меня. Сердце билось.

Я размышляю об этом с тех самых пор. Возможно, походы на кладбище так меня волновали именно из-за письма. Все эти люди, имена, которые мы с дедом читали на плитах, все они были мертвы. И мертвы по сию пору. Письмо, может, и продолжает жить, да только оно просто напоминание. Мне врезалась в память одна эпитафия, «Ушел от нас ты так внезапно». Гром среди ясного неба – и вжух, тебя уже нет. Письмо здесь бессильно.

Думаю, именно на кладбище мне впервые подумалось: письмо не должно просто напоминать о жизни. Я мечтала о том письме, что дает жизнь. «Се, творю все новое». Дедушка ошибался. Человек пишет не потому, что смертен. Человек пишет потому, что хочет жить. Хочет больше всего на свете.

Может, тогда все и началось – в возрасте семи лет? Я поймала большого жука и заставила его пройти по крышке банки красной краски, а затем пересадила на белый листок бумаги. Я долго глядела на диковинные красные точки, которые оставлял жук, пересекая лист по диагонали. Красный след. Живое письмо. Знаки, твердящие «быть», «быть», «быть».

Однажды вечером, когда я осталась ночевать у деда и он пересказал мне историю любви женщины-фараона Хатшепсут и зодчего Сененмута, я задала вопрос о бабушке. Как он догадался, что она его суженая?

– Мне был знак, – ответил дед.

Я спросила, какой. Сначала он не хотел отвечать. Сказал, мол, все получают разные знаки.

Я баловалась с ключиком, который дед носил на шее. Зубцы напоминали «Е». Может, дедушка тоже нашел букву среди сора, как я когда-то нашла «А»?

Наконец он сдался. Рассказал, почему выбрал бабушку. Когда Элиас был моряком, через год после начала их отношений, они с Эльзой сильно повздорили в день перед отплытием. Это тяготило его день и ночь всю дорогу по Внутреннему Средиземноморью. Но когда он две недели спустя сошел на берег в Александрии, Эльза стояла на причале и ждала его. Она проделала путь до самого Египта, чтобы все стало на свои места. Ей было невмоготу дожидаться его в неопределенности.

– Это, – сказал дед, – это и был мой знак. Она преодолела целый континент.

Я размышляла об этом, пока не уснула. Размышляла и потом. Мне всегда казалось, что это должно случиться скорее, что это нужно заметить сразу, как отметину на лбу, как знак, который говорит: да, ты искал именно меня.

Встретив Софуса, я поймала себя на том, что осматриваю его тело. Заглядываю под мышку, будто ожидаю увидеть там «С».

Жизнь дедушки в Фивах подготовила меня к приключениям, но в первом классе буквы все равно меня смущали. Горизонт ширился с такой скоростью, что голова шла кругом. Одолев алфавит, я начала задаваться вопросом, есть ли у меня что-то общее с родителями, которые вели беседы в гостиной, сидя каждый на своем стуле. Может, я другое существо? Я писала «о» и видела, что оно было не кругом, не стагнацией. Я писала «о» и замечала, что прихожу в движение; я писала три «о» подряд и видела три колеса, узнавала локомотив, я была локомотивом – я делала то, что велела основа слова: двигалась прочь. Я была на пути наружу.

Может, до той поры я жила в раю. Может, буквы были сродни грехопадению. Особенно «Й» представляла собой водораздел. Мы не знали, что бы нарисовать. Даже фрекен ничего не придумала. Один полусонный оболтус предложил слово «йолка». Я сочла это за поражение. Подняв руку, я заявила, что мы могли бы нарисовать череп Йорика. Я много о нем знала, дедушка рассказывал мне о Шекспире, стоя на кухне и глядя в окошко на раскидистый дуб, мое тайное прибежище – Quercus robur на латыни.

Одноклассники уставились на меня так, будто я была дурее остолопа, предложившего нарисовать «йолку». Фрекен предотвратила конфликт, объявив, что изобразит «йо-йо». На следующий день над доской красовался новый плакат, с «Й», «й» и чудесным рисунком игрушки на шнурке. Все были довольны, негодовала одна я. Даже сегодня, думая об этом, я раздражаюсь: письмо тогда сделалось развлечением, утратило глубокий смысл.

Меня сразу потянуло к «Й» – так же непреодолимо, как и к латинской «Q». Может, потому что обе буквы казались такими бесполезными. «Q», Quercus robur, была моей любимицей. Дубовые ветви на все четыре стороны. Дерево, для карабканья, для сидения и размышления. Когда меня спрашивали, кто я по знаку, я всегда в шутку отвечала: «Q». Позднее я обнаружила, что «Q» напоминает сперматозоид и что он парадоксальным образом мог меня оплодотворить, осеменить этими ненормальными идеями, от которых мне предстояло страдать до конца жизни. Я никогда не набивала татуировку, но сделай я ее, это была бы «Q» на внутренней стороне бедра.

Перевернешь «Q» вниз головой – особенно изящно написанный «Q», как в шрифте Mrs. Eaves, – и увидишь яблоко, с черенком и маленьким листиком. «Q» для меня есть сам плод с древа познания. Недолго думая, я вытянулась на цыпочках и сорвала его. Слово «акробат» пришло из греческого и означает человека, который ходит на кончиках пальцев. Им я и хотела быть: шрифтовым акробатом.

V

Он не был норвежцем. Должно быть, это я узнала в-четвертых, и на том прекратила считать. До этого я лишь приоткрывала занавес, теперь стояла перед ним, лицом к лицу.

Толкая дверь в «Пальмиру» следующим вечером после беседы с Эрмине, я испытывала то редкое чувство, будто жизни предстоит измениться невозвратимо. Меня вновь встретил мелодичный джаз, фортепианное трио, Бад Пауэлл[33]. Думается мне, это был Бад Пауэлл. Эрмине и сейчас стояла за прилавком, глаз не отвести. Тонкие руки, изящные пальцы. Шея танцовщицы. Мне снова почудилось, что она смотрит на меня с неодобрением, будто знает, до чего меня манит комната за ее спиной – секрет, который мне знать не положено. Пара сегодняшних хлебов все еще лежала на полках.

Своеобразными буквами – его почерком – возвещалось, что передо мной – хлеб «Александр» и «буханка Шахерезады».

Я как раз размышляла, к чему бы такие названия, когда погас свет. Помещение погрузилось во тьму. Никто из гостей не выказывал признаков беспокойства, и тем не менее Эрмине ощупью пробралась между столами и стульями и скрылась на улице. Вскоре она вернулась и объявила, что свет отключили по всей округе. В то же мгновение он возник в дверном проеме кухни, держа свечу в руке. Как сейчас помню, я видела только глаза. Он был одними глазами. Две темных-претемных радужки, и они смотрели на меня. В помещении была и другая публика, но глаза – глаза смотрели на меня. Как я выглядела? Может, мой силуэт фосфоресцировал во мгле, раз он глядел на меня и ни на кого другого? Исходящий от рук свет и игра теней делали его ресницы неестественно длинными. Накрашенными. Я застыла, все чувства напряжены, будто готовлюсь принять сигнал. Ничего не случилось. И тем не менее мне хотелось, чтобы этой минуте не было конца. Чтобы он так и стоял со свечой в руках и был одними глазами.

Электричество включили. Ничего серьезного, просто сбой. Я увидела его во весь рост. Он был темным. Темные волосы, темные брови. Кожа не темная, но темнее, чем у норвежцев. Золотистая. Одет в черную футболку и черные джинсы под белым фартуком. Его силуэт, черный в белой комнате, был точно нарисован тушью: ясные мазки на белой бумаге. В голове пронеслось слово «ориентальный». Это был именно тот, кого я встретила в трамвае, его выдавал перстень-печатка. Адриан, подумала я. Или Адонис.

– Могу я вам помочь?

Я опомнилась и осознала, что он обращается ко мне с акцентом. Эрмине возилась с кофемашиной. Он гладил меня взглядом. Щекотно, будто по телу взаправду провели чем-то, мягкой пушистой кисточкой. Опять же: кисточка деда для сусального золота. Меня вот-вот сделают благороднее, пересоздадут взглядом.

– Вы меня не помните?

Он посмотрел непонимающе. Или я так истолковала его взгляд.

– I'm sorry. Where do you come from?[34] – спросила я.

– Из Сирии. Вы можете говорить по-норвежски. Голос звучал необычно. Ни на что не похожие обертона. Что-то не так со звуком «р», с произношением.

Он покосился на Эрмине, та скривила уголки рта в чаплиновской гримасе. Он улыбнулся, почти застенчиво. Очевидно, что по натуре Эрмине живая и смешливая – должно быть, работать с ней весело. Она ответила улыбкой на улыбку. Мне не хотелось думать, что между ними что-то есть. Она все больше напоминала мне Элен.

Мы с Элен познакомились из-за бестолкового мальчишки с заячьими зубами по имени Иоаким. Дело было возле флагштока в яблоневом саду за школой, где ученикам было строго-настрого запрещено находиться. Зима, все замело. Он незадолго до этого сломал руку и спрашивал, не хочу ли я написать свое имя на гипсе. Я думала, что все остальные уже подписались, но, когда он закатал рукав куртки, гипс оказался чистым.

Нас отвлекла незнакомая девочка, она перешла к нам в школу только на Рождество. Она тоже училась в шестом. Правила ее, по всей видимости, не слишком волновали, потому что она щегольски прошествовала прямехонько на запрещенную территорию. Она была высокой и худощавой. Я тоже была высокой и худощавой. У нее были кошачьи глаза. Какие глаза были у меня, я не знала. Она была красоткой. Покрывала ногти синим лаком. У меня были длинные, блестящие, черные волосы, но до красотки мне было далеко. Что-что, а это я знала.

Новая девочка тоже выразила желание расписаться на гипсе и стянула перчатки. Иоаким отказался и дернул рукав вниз. Иоаким, как я уже говорила, был ничем не примечательный бедолага, меня он нисколько не интересовал, и тем не менее я испытывала гордость. Она выхватила у него ручку и принялась закатывать ему рукав, высвобождая гипс. Внезапно я увидела красоту, достойную защиты красоту, в том, что на белой поверхности было только мое имя, и я попыталась остановить чужую девочку. Она так грубо меня оттолкнула – хочу сказать «с жестокостью», – что я рухнула на живот и уткнулась лицом в снег. Кое-как встав на ноги, я ринулась на нее, отдернула ее ладони, пальцы с синим лаком, прочь от руки Иоакима, подбросив ее в воздух и повалив каким-то невероятным движением дзюдоиста. Не знаю, откуда что взялось. Я выругалась, бросилась на нее. Она была упорной и сильной, но моя ярость удерживала ее на земле. Перепуганный Иоаким пятился к тропинке, которая вела к школе. Девчонке удалось вывернуться из моей хватки. Мы снова стояли на своих двоих. Она выплюнула что-то разъяренное на языке, которого я не поняла, и это заставило меня толкнуть ее так резко, что она с размаху стукнулась носом о флагшток. Пошла кровь.

Я одержала победу над Элен в нашей первой схватке за мальчика. Она беззвучно плакала. Увлажнившиеся кошачьи глаза будто светились. Из носа капали крупные капли крови. Вместо того чтобы вытащить носовой платок, она принялась хаотично наматывать круги по саду. Она смотрела вниз, смотрела вокруг, она вошла в раж, потому что оставляла кровавые следы. Точно пыталась оставить подпись на свежем снегу, раз уж не получилось расписаться на гипсе. Победить меня вопреки всему. Результат больше напоминал спутанный клубок красных шерстяных ниток. Она двигалась маленькими шагами, тянула шею вперед, чтобы кровь капала беспрепятственно, постепенно создавая затейливый узор, целый лабиринт. Мне оставалось ею только восхититься.

Только когда раздался звонок на урок, она, опершись спиной о флагшток, сползла на снег, как измученный боксер в углу ринга. Иоакима давным-давно и след простыл. Я осмелилась подойти к ней. Кровь остановилась сама.

– Красивый лак, – сказала я, кивком указав на ее пальцы.

– Лазоревый. Как Средиземное море.

Девочка сразу стала мне симпатичнее.

– Смотри, – она указала на кровавые ниточки на снегу, – Джексон Поллок[35].

Я не поняла, о чем она.

– Как тебя зовут?

– Элен, – ответила она и оглядела меня так, будто удивилась тому, что встретила ровню.

После школы дедушка помог мне выбить латинскую «Н», с которой начиналось имя девочки, на осколке мрамора. Я подарила ее Элен на следующий день. Она покрутила ее в руках, подставила солнцу, обострившему мраморные грани. Мне всегда казалось, что буква «Н» похожа на двоих, которые тянут друг к другу руки… Она приложила мрамор к уху, решительно заявила, что он шумит, что ей слышны голоса из космоса. Мы подружились. Приспособили камушек для игры в классики по весне. Я забавлялась мыслью, что именно камень, моя «Н», сделал ее непобедимой.

Элен довелось пожить на Мадагаскаре. Ее отец был из Франции, и благодаря его работе семью порой заносило в самые отдаленные уголки мира. Мама же была норвежкой. Мы обе росли билингвами. Элен умела петь песни Эдит Пиаф с чудо каким картавым «р» – уши буквально чесались от наслаждения, когда она напевала «Milord».

Элен писала свое имя с диакритикой. Helene. Выглядело здорово. Ветка с двумя яблоками посреди. Или маленькая карусель. Элен настаивала и на акуте, и на грависе, точно это была часть ее личности.

– Helene – с тоски помрешь, – говорила она. – То ли дело Helene, целый тиволи[36].

Получив по носу, Элен спросила, как меня зовут. Я ответила: Сесилиа. Мне всегда было интересно, какое мое имя на вкус. После того как мы подружились, Элен говорила, что оно наводит ее на мысли о чужедальних странах. Мне было приятно, и я вспоминала штандарт, который развивался над Фивами в детстве. Элен сказала, что «Сесилиа» звучит так же красиво, как названия некоторых мест на Мадагаскаре. Антананариву. Фианаранцуа. Благодаря Элен я и сейчас могу без запинки отбарабанить немало сложных мадагаскарських названий. Иногда мы пользовались ими как шифром. Симпатичные мальчики звались «Соалала», унылые типы получили кличку «Белобака». Элен довелось пожить и в Эфиопии; она даже посещала собор[37], где, по преданию, хранится Ковчег Завета, переносной ящик со скрижалями, которые были даны Моисею Богом на горе Синай. Она показала мне эфиопский текст; письмо выглядело так, будто оно с Марса.

– Может, оно и так, – сказала Элен.

Она сурьмила глаза. Никто в нашем возрасте такого еще не делал. Она научила меня, как добиться томного, жгучего, внеземного взгляда.

– Мы обе марсианки, – говорила Элен. – Мы обе другие. Мы можем распознать Соалала в унылой толпе Белобаков.

* * *

Рассказывают, что император Максимилиан повелел десяти тысячам мужчин валить деревья в одной из самых глухих чащ своей далеко простирающейся империи. Посмотришь с земли и ничего не поймешь, но стоит подняться в воздух, как сразу увидишь императорову монограмму, ММ – каждая буква мили в две высотой и до двух шириной. Император был суеверен и пожелал сообщить существам с далеких планет, что Земля уже занята. Здесь властвует Максимилиан.

Я стояла у прилавка в «Пальмире». Отогнала от себя образ прежней подруги. Передо мной уже совсем другая женщина, никаких тебе внутриименных каруселек. Надеюсь. Но Эрмине по-прежнему поглядывала на меня с недоверием, точно была недовольна, что я вторглась в ее угодья. Мужчина поодаль, мужчина с чернильными бровями, изучал меня с интересом. С любопытством.

– Спасибо, что помогли мне, когда меня сбила машина.

Я хотела сказать «что спасли мне жизнь», но не знала – объективно говоря, – а спас ли он ее.

– Не за что, – сказал он без тени улыбки, но глаза были дружелюбные, почти что дразнящие.

У меня не было слов. У меня частенько не было слов. Я указала на один из хлебов «Александр». Он протянул его мне обеими руками.

– Пусть это будет вам подарок, – произнес он с напускной торжественностью, выложив его на прилавок.

Я обнаружила, что хлеб был почти совсем круглый и что поверхность напоминала сложно повязанную ленту.

– Вам знакома история об Александре Македонском и Гордиевом узле?

Он упаковал выпечку в коричневый бумажный пакет. Я кивнула, смутно помнила что-то со школьных времен. Вблизи его зрачки казались неестественно огромными, как будто он пользовался белладонной. Ему было явно не по себе от того, как я буравила его взглядом, но мне никогда не приходилось видеть таких глаз. Радужка была будто расколота, усеяна осколками, а во взгляде читалась отчаянная жажда поиска.

Я отвесила ему легкий поклон на прощание. Не припомню, чтобы когда-нибудь кланялась мужчине. Ничего не произошло. И тем не менее что-то случилось.

У двери я замерла и перечитала плакат с восхитительным почерком. На задворках сознания забрезжила мысль, что грядущим вечером в кафе выступает именно он. Я стояла как вкопанная. В каждой букве было что-то манящее, многообещающее.

Ночью накануне этой встречи я лежала и думала о тексте из «Анны Карениной», с которым так долго мучилась днем; я размышляла, правильно ли было с моей стороны, здоро́во ли, возвращать из небытия старый проект – действительно ли возможно выработать лучший шрифт, знаки, которые бы проникали в самую сердцевину воображения читателя.

Мысли обратились к дедушке. Почему в детстве меня так впечатляли иероглифы? Не знаю. Может, потому, что я еще ребенком молниеносно осознала связь между письмом и жизнью. Алфавит, состоящий из всякой всячины. Как будто я могла выдвигать кухонные ящики, открывать шкафчики и писать предметами, которые там находила. Я знала, во всяком случае после знакомства с дедовой библиотекой, что знаки письма имели отношение к искусству. Что буква, какой бы незатейливой она ни казалась, обозначала не просто звук, но нечто большее.

Благодаря посещению дедовых Фив я всегда благоговела перед буквами. Я рано узнала, что слово «иероглифы» переводится как «священновырезанные письмена». Что знаки были даром богов. С их помощью, следовательно, можно было общаться с высшими силами. Письмо было тем же, чем самые ранние египетские ступенчатые пирамиды: лестницей в небо.

Лежа в кровати, измотанная схваткой с лексиконом Льва Толстого, я подумала, что нечто подобное, должно быть, распространяется и на письмо сегодняшнее. Я никогда не воспринимала иероглифы как послания из прошлого; для меня они были скорее знаками, которые устремлены в будущее, указывают на грядущий алфавит.

Анна Каренина. Мне следует еще кое-что сказать о любви. Я не верила в любовь. Пуганая птица и куста боится, как говорят малодушные люди. И дело даже не в Софусе и его лицемерных иконах.

У каждого есть свой основополагающий любовный опыт, и мой случился в старших классах. После первого года я сменила школу. В параллельный класс ходил Иоаким – тот самый Иоаким, с которым мы познакомились в начальной школе. Я его позабыла, но Иоаким показал мне, что мальчику «j» отнюдь не обязательно вырастать в «J». Он может стать «М», императором, чем-то совершенно иным. Думаю, что влюбилась в него тотчас, стоило ему подойти представиться. Я увидела что-то в воздухе между нами. Искру – как те, что я высекала в темноте подпола зажигалкой дяди Исаака.

Я хотела быть той, кто собирает искры.

Иоаким встречался с Луизой, первой красавицей школы. Красотка, женщина-фанфары, как и Элен. Более того – она также была на редкость смекалистой, одной из немногих, кого прочили в медицинский. И тем не менее я ее одолела, сама того не зная, сама того не желая. Когда он понял, что я им заинтересовалась, он просто расстался с ней и ушел ко мне. Он не мог этого объяснить. Это была, сказал он, любовь. Он выговорил это слово с той отчетливой «в», с какой актеры декламируют стихи со сцены.

Я и не представляла, что можно быть предметом такой страсти – я уже упоминала, что не была красоткой. Да, у меня были иссиня-черные, южные локоны, у меня были лазоревые глаза, или как говорил дед: цвета ляпис-лазури. Я была своеобразной, но отнюдь не красоткой. И тем не менее: он предпочел меня. Он посылал цветы, которые я, краснея, принимала на глазах у отца с матерью. Он писал пространные, щемящие письма во время каникул, когда мы ненадолго разлучались. Он кидал камушки мне в окошко поздними вечерами, чтобы просто, как он говорил, увидеть мое лицо еще разок перед тем, как отправиться спать. Однажды он показал мне кусок гипса, где я расписалась в младших классах. Он сохранил его, сказал, что никогда меня не забывал. Нельзя не признать, что все это в совокупности производило впечатление.

Отношения казались неповторимыми. Мы были неразлучны весь второй год старшей школы. При его приближении я ощущала во рту электрический заряд, как когда мы проверяли батарейки, трогая контакты языком. Он громко, во всеуслышание объявлял о своей любви. «* * *», говорил он. Снова и снова. «* * *». Я считала его чересчур романтичным, но не могла отрицать, что мне нравилось. Он часто читал мне вслух из своих любимых произведений, особенно четырех книг из отцовской библиотеки, которые тогда стали и по сей день остаются для меня смешением ключей и загадок: «Ромео и Джульетта», «Страдания юного Вертера», «Грозовой перевал», «Анна Каренина». Он лежал на кровати и перелистывал книги в свете свечей в пустых бутылках из-под вина «Матеуш», выискивал пассажи, которые декламировал с таким драматизмом, что огни свечей трепетали. Абзацы, где говорилось, что любовь, мол, то-то и то-то и что ее впору сравнить с тем-то и тем-то. Свернувшись клубком, он откровенно наслаждался описаниями и мудрыми изречениями, будто они доставляли ему больше удовольствия, чем возможность ко мне прижаться.

Во время первых занятий любовью мы не пользовались контрацепцией, и он выходил из меня, изливаясь мне на живот – мне это напоминало старые перьевые ручки с рычажковой заправкой, которые плюются чернилами, как водяной пистолет, если неосторожно нажать. Меня это будоражило, особенно когда он окунал кончик пальца в сперму и писал по моей коже, писал «* * *». Больше всего мне нравилось обхватывать его орган рукой, особенно его мошонку, когда он был на пике. Чувствовать оргазм через этот мешочек, два камня, было все равно что чувствовать подрагивания мощного знака; я воображала себе, что это некая эякулирующая омега. Я наслаждалась ощущением того, как сперма застывает у меня на коже. Мне казалось, я смогу разглядеть буквы, которые он написал на моем животе, но когда я смотрелась в зеркало в ванной, какими-то пятью-десятью минутами позже, их уже не было, они распадались на атомы. Точь-в-точь буквы от дымовой струи самолета в небе: существуют лишь недолгое время, затем улетучиваются.

Для меня это безусловно была любовь. Это должна была быть любовь. Я охотно поддавалась потоку его слов, цитат, огненных взглядов. И прежде всего: я ни капли не сомневалась, что это будет длиться долго. Разумеется: любовь, о которой раструбили на весь белый свет, обязана длиться. Она должна быть такой же выносливой, как иероглифы на каменных стенах возрастом четыре тысячи лет.

Третий класс старшей школы, незадолго до Рождества. Я пришла к нему домой, и он как обычно провел меня к себе в комнату. Помню, что ощутила запах, как от только что задутой свечи. В таких помещениях люди и испытывают приступы клаустрофобии. Подумала ли я о знаке омега? Не знаю. Он усадил меня на диван и уставился перед собой пустым взглядом. Я подумала, у него в семье кто-то умер. Затем очень спокойно, меланхолично, он отчеканил: «Оно исчезло». Не сказал, что именно исчезло. По всей видимости, он и само слово-то позабыл.

– Это конец.

На моем лице не дрогнул ни один мускул, и тем не менее пульс бился так, будто я только что пробежала по лестнице вверх не один этаж. Я сидела напротив него, невредимая. Но истекала кровью. Могла бы написать картину Джексона Поллока на снегу, клубок-лабиринт. Я попыталась возразить, не помню, что именно. Но помню, что он ответил:

– Это невозможно. Решительно невозможно.

Я ненавидела это слово. Невозможно. Уже тогда это был мой враг номер один.

Я покинула комнату, но присутствия духа хватило, чтобы, уходя, смахнуть к себе в сумку те самые книги, что вчетвером стояли на верхней полке. Он ничего не сказал, усевшись ко мне спиной, с головой уйдя в свое печальное самолюбование.

Разочаровшись в Иоакиме, я заболела и пролежала в постели четырнадцать дней. Меня рвало. Я в отчаянии проделывала дыры в пододеяльнике. Все его слова, вся его болтовня были просто буквами из дыма в небе, сперма на коже живота, знаки, которых через мгновение и след простыл. Тогда же, преодолевая свою беду, я добралась до его излюбленного чтива. Поначалу я чуть не поддалась искушению бросить книги в компост на корм земле и крысам. С другой стороны, меня разобрало любопытство, о чем все-таки писали Шекспир и Гете, Бронте и Толстой. Я дала выход своей горечи и – я свидетельствую – жажде мести. Я прочла их, и когда доходила до слова «любовь», «любить» или их производных, то вычеркивала их черным фломастером. Иногда между предложениями, где возникали эти слова, были целые страницы, иногда их попадалось с десяток в одном абзаце. Времени работа требовала изрядного, но мне вправду делалось немного лучше каждый раз, когда я могла взять в руки толстый черный фломастер и зачеркнуть буквы, составлявшие слово, которое так нестерпимо часто слетало с его чувственных губ. Если любви больше нет, то и этим словам незачем оставаться.

Затем я вернула эти столь ценимые, а теперь подвергшиеся акту вандализма книги; я возвратила их в, скажем так, отцензурированном варианте, как будто хотела сообщить, что он еще недостаточно зрел для чтения таких пассажей. Или чтобы намекнуть, до чего же малый вес имеют его собственные слова.

Он в замешательстве уставился на текст:

– Это невозможно! – выпалил он.

– Как видишь, возможно, – ответила я.

Наши взаимоотношения с маленькой библиотекой Иоакима возымели эффект, которого я никак не могла предвидеть. Пока я ревностно, слово за словом, вычеркивала любовную лексику, я начала размышлять, может ли что-то быть не так со шрифтом. Не с содержанием, но с самими буквами, инструментом, который должен служить проводником мыслей. Быть может, и на них был грязный налет, как на латунной «А» из вонючего дедова курятника? Может, они, пользуясь терминологией моего отца, нуждались в перепломбировке воспаленных каналов? Еще годом ранее у меня уже маячили такие же подозрения – и тогда в связи с книгой. Но сейчас я всерьез призадумалась: Иоаким так мало смыслил в любви – нельзя ли это объяснить тем, что содержание, из-за неполадок в посреднике, отвечавшем за передачу, так и не достигло его сознания? Не могли ли, следовательно, эти слова возыметь большее влияние, будь они набраны другим шрифтом?

Именно тогда, в тоске по утраченной любви, и зародилась моя жизненная амбиция. Мечта о новом алфавите. Мечта о знаках, которые разорвут путы привычного мышления и ворвутся в сознание по-новому. Буквы, которые как две капли похожи на прежние, но которые, тем не менее, обладают невероятной силой внушения. Многое возникло за те недели. Я просто этого не замечала, находясь в самом депрессивном периоде своей жизни.

Меня вдруг поражает мысль: а что, если меня лишат жизни, здесь и сейчас? Как главного свидетеля, пока он не успел занять место в зале суда. Я, пожалуй, недостаточно осторожна. Если проголодаюсь, то вызываю обслуживание номеров, но с утра спустилась позавтракать в ресторане. Стол там накрывают роскошно, да только я – раба привычек, а, впрочем, может, это ощущение трудничества в монастыре естественным образом настраивает на аскетический лад – питалась исключительно хлопьями, орехами и медом.

Впрочем, я отклонилась от темы: меня окружают другие постояльцы, не говоря уж об участниках конференции. Я ничего о них не знаю. Стоит ли быть осторожнее? Может случиться что угодно. Скажем, мне так и не удастся закончить мою историю. Кто тогда поймет хоть что-то из того, чему мне довелось быть свидетелем? Сейчас эти испещренные синим страницы кажутся бессмысленными, никуда не ведут. И тем не менее все мнимые отклонения от темы необходимы. Мои руки в шрамах, но я пишу так быстро, как только могу. Обещаю, что к концу рассказа я стану изъясняться яснее. Если выдержу. Если дюжины дней достаточно. Двенадцати – как табличек в «Эпосе о Гильгамеше».

Я не думала о любви, пока брела домой из «Пальмиры» со свежим хлебом «Александр» под мышкой, но не могла выкинуть из головы мужчину с соболиными бровями. Я вновь видела его лицо, будто сошедшее с иконы, в свете одинокого пламени свечи.

Дедушка рассказывал часто и много – думаю, это была его излюбленная тема – об археологе Говарде Картере. Когда его помощники проделали небольшое отверстие в левом верхнем углу стены над запечатанной дверью в гробницу Тутанхамона, не кто иной, как Картер, удостоился чести заглянуть внутрь первым. Все вокруг него топтались в мучительном напряжении. Комната могла оказаться пустой, как и многие другие гробницы в окрестностях. Велика вероятность, что она и была пустой. Чтобы обезопасить себя от возможного скопления природного газа, Картер воспользовался старой уловкой и зажег свечу. Подняв ее перед собой, он, первый человек за несколько тысячелетий, заглянул в усыпальницу Тутанхамона.

– Видите ли вы там что-нибудь? – спрашивали остальные, сгорая от нетерпения.

Картер помедлил с ответом:

– О да, чудесные вещи![38]

Мне мерещится, что я только что пережила нечто подобное. В мерцании свечи в кафе я увидела нечто чудесное. Возможно, сокровище.

В манящем ребенка шкафу Элиаса Йенсена с сувенирами из Внутреннего Средиземноморья египетские артефакты удостоились почетного места на двух срединных полках. Я могла часами сидеть вместе с дедом и изучать дразнящие фантазию крошечные обелиски, пирамиды и сфинксов; лягушек, кошек, скарабеев, головы кобры и амулеты из разнородного камня или алебастра, фаянса и цветного стекла. Однако ничто из этого многообразия не привлекало меня больше, чем пара миндалевидных подведенных черным глаз, инкрустированных ляпис-лазурью. Дед называл глаз уаджет, око Гора. Может, потому, что глаза лежали среди уменьшенных копий скульптур, бюстов и голов богов, фараонов и писцов, они казались мне кусочком существа, которое еще не появилось на свет.

А сейчас я встретила его. Сначала увидела только его руку, затем глаза. Он встретился мне так, как ребенком я встречала вещицы в дедовой витрине – как фрагменты целого, чужой и чуждой культуры. Мне всегда так хотелось собрать их воедино.

Придя домой, я отложила хлеб. На моей собственной повседневной кухонной столешнице выпечка из «Пальмиры» смотрелась еще изысканней. Хитрое переплетение. Знак. Разрезать его было бы святотатством. Хлеб-Александр. Откуда эти странные названия?

Я отрезала ломоть, съела. Мне показалось, что на вкус хлеб такой же, как и он сам. Золотистый.

Высвобождающий скрытые способности. Загадочный. Или как Се-си-ли-а. Неизвестный континент.

Намыливая руки в ванной, я изучала свое отражение в зеркале. Я изменилась. Вновь. Глаза блестели по-новому. В памяти всплыл другой узел. Египетский. Узел и трон.

Когда я изменилась всерьез?

* * *

В редчайших случаях у ребенка не зарастает большой родничок вплоть до наступления переходного возраста. Тогда пространство между костями черепа образует не четырехугольник, но идеальный знак О. Этот феномен называют «синдромом Оды» в честь первого младенца с незакрытым родничком. Считается, что в течение всего периода взросления дети с синдромом Оды впитывают впечатления с особой чуткостью.

Во владениях деда было два «места», которые я считала только моими. Там я пережила вещи – называйте их маленькими откровениями, – о которых едва ли кто знал.

Прямо напротив усадьбы высился скалистый утес. Со стороны дома он был голый и образовывал крутую отвесную стену. Треугольная поверхность наводила на мысли о пирамидах. Сверху он порос вереском и мхом, и ландшафт постепенно переходил в рощу. Благодаря своей преданности Египту дед окрестил утес Дейр-эль-Бахри, но истинная причина долгое время была от меня скрыта.

Время, проведенное с дедушкой, наложило особый отпечаток на мои отношения с камнем. Я часами могла играть в одиночку или вместе с друзьями под навесом у мастерской, среди гладких булыжников из устьев фьордов или красивых необработанных камней, покрытых лишайником, – в то время оба материала набирали популярность в качестве могильных камней. Я зажмуривалась и пыталась ощупью найти разницу между обломком гнейса Рояль из Флисы и бруском Эрмелинового мрамора из Фёуске. В семилетнем возрасте я уже знала, что белый гранит везут из Стёрена, серый – из Иддефьорда, что шведский красный гранит зовется Вонга Рёд и что темный лабрадорит за границей называют Блю Перл. Сырье для изготовления памятников интересовало меня не в пример больше беготни на детской площадке. Мне всегда было очевидно, зачем люди в древности укладывали камни там, где хотели обозначить священные места.

Лучше всего я чувствовала себя на утесе напротив дома. Поскольку там был выход гранитной породы, где ее добывали чуть ли не до нашего времени – и бабушкин могильный камень в том числе, – поверхность походила на исполинскую кубистскую скульптуру или на бок загадочной пирамиды, частично сокрытой под землей. Летом, в жаркие деньки, я сидела или лежала на голой горе, на маленьких естественных стульях, выдающихся из стены. Отсюда мне открывался вид на все мое детское королевство – да и в целом перспективы на будущее, а ведь сейчас мне так этого не хватает. Здесь все вставало на свои места. Я знаю, что древние греки установили омфал в Дельфах: камень, который для них был Пупом земли, центром мироздания. Для меня Пуп земли находился здесь, на утесе у дедова дома.

Иной раз, нежась на солнышке, я будто слышала голос.

– Камень разговаривает, – рассказала я дедушке.

Он не улыбнулся. Буравил взглядом мыски ботинок, сосредоточенно гладя Рамзеса. Только много лет спустя он произнес что-то похожее на ответ:

– С тобой говорит бабушка.

В то время я и сама приметила, что он любит сидеть там с закрытым глазами, будто думает или мечтает о чем-то приятном. Частенько он неспешной походкой выходил из низины, которую звал Долиной Царей. Мне никогда не доводилось видеть его более счастливым, чем в такие моменты.

Летом я подолгу лежала на теплой поверхности камня. Иногда мне случалось приподняться и увидеть, что гранит оставил ухабистый, кочковатый отпечаток по всему животу. Я решила: это будет карта Сесилии, самого могущественного королевства в мире.

Моим вторым прибежищем был, как я уже упоминала, дуб: величественный Quercus robur, растущий посреди поля, между дедушкиным домом и опушкой леса. Дерево было до того древним, что на некоторых иссохших ветвях уже не росли листья. Пока я одолевала алфавит, дед рассказал, что кельты называли свои буквы в честь деревьев. С тех пор я считала дуб знаком, самым полноценным знаком из мне известных. Он не только менялся со сменой времен года, но в нем можно было жить.

Ствол дуба был полым; я могла заползти в широкий проем у самой земли и вытянуться чуть ли не в полный рост в сладковато пахнущем пространстве. Мне было невдомек, что это признак умирания дерева – пусть ему и потребовалось на это несколько сотен лет. Для меня дуб прежде всего был тайным пространством. Одно из самых заветных воспоминаний моего детства таково: я сижу в дереве и рисую. Я тогда чувствовала в себе необъяснимые силы. Как будто на мне выросли антенны. Как будто я вступила в контакт с чем-то глубоко под землей и в то же время высоко в небесах. Во время путешествия по окончании старшей школы мне довелось посетить одну святыню на Востоке, где гигантское хлопковое дерево годами опутывало каменный храм, так что строение уже едва проглядывало меж корней. Мне сразу вспомнилось пространство в дубе, их что-то роднило. Быть может, потому, что, только сидя внутри дерева, я ощущала связь с бабушкой.

Из всех музыкальных записей, о которых мне рассказывал и давал послушать возлюбленный, две занимают в моей памяти особое место. Одна из них – «Гимн для двенадцати виолончелей», написанный Юлиусом Кленгелем в память о дирижере Артуре Никите. Когда я впервые услышала эту полнозвучную мелодию, которая ширится и перерастает в глубокий гул, мне привиделись двенадцать могучих деревьев. Они росли в лесу кольцом и шумели берущей за душу потусторонней музыкой. Другая – знаменитая запись «БиБиСи», где виолончелистка Беатрис Харрисон исполняет «Песню индийского гостя» Римского-Корсакова в дуэте с лесным соловьем. Не знаю почему, но первая запись навела меня на мысли о смерти, вторая – о жизни, о любви. Харрисон воспламенила и вдохновила многих известных композиторов. И, тем не менее, у меня нет сомнений, какая запись мне ближе: первая.

Бабушку я не знала, она умерла задолго до моего рождения. Ее имя, Эльза, звучало бесстрашно. Мне рассказывали, что так звали одну львицу.

Когда дедушка счел меня достаточно взрослой, то рассказал, как умерла Эльза. Он стоял на кухне и видел в окошко, как она идет к дому от старого дуба. Она нередко сиживала под деревом на небольшой скамейке, которой сейчас уж нет, и рукодельничала. Наверняка поэтому я чувствовала с ней такую близость, когда сидела в стволе. Элиас глядел из окна и думал о размеренности, о дубе, которому не меньше пяти сотен лет, о часах – стрелки во все стороны, – которые оттикивали время. Он стоял на кухне и, замерев, любовался. Бабушка была самой красивой на свете, а еще такой гордой, и дед звал ее Хатшепсут, в честь первой египетской женщины-фараона. Стояло жаркое лето, ни тебе облачка, ни ветерка, и никаких опасностей. А затем, в один миг: на полпути между домом и деревом она просто осела на землю. Она ничем не болела. Был солнечный летний день, и она просто рухнула наземь.

Дед так и не смог этого пережить. Это событие обернулось для него новой торпедной атакой, и куда хуже прежней. Эльза умерла не сразу, она лежала в постели и умирала медленно, в течение полугода. Дед считал это куда более жестоким, чем видеть, как тело товарища скрывается под водой за считаные секунды.

Иногда нам чудится, будто мы все-все поняли, а через несколько лет оказывается, что это совсем не так. Я неверно истолковала дедов кошмар. Его полночное «Не умирай! Не умирай!» относилось не к переживаниям в море, а к истории с бабушкой. Речь шла не о войне, а о любви.

Дед просидел у открытого гроба всю ночь. Он провел ритуал отверзения уст в последней отчаянной попытке пробудить ее, свою Хатшепсут, к жизни. Он не мог постичь, почему ничего не выходит. Ведь именно это и делают двое влюбленных: вдыхают друг в друга жизнь.

Все это он рассказывал мне скупыми словами и длинными паузами. Но когда я спросила, что значит «отверзение уст», он оживился, как и всякий раз, когда речь заходила о Древнем Египте. Сначала умершего превращают в мумию, сказал дед и засунул носовой платок обратно в нагрудный карман, но затем его всегда нужно пробудить к жизни. Ему или ей нужно вернуть себе чувства, чтобы быть в состоянии есть и пить в Царстве мертвых. Умно, да? Дедушка становился все более и более словоохотлив, борода щетинилась во все стороны, как наэлектризованная. Ритуал был донельзя сложным; нужно совершить по меньшей мере сотню действий с маслами и мазями, куреньями и чистой водой. На сердце надлежало возложить жучков из зеленого камня, пока читаются сонмища заклинаний. Но самое важное – окропить тело молоком и дотронуться до лица, особенно рта, различными инструментами.

– Гляди, – сказал дед.

И открыл книгу.

А потом еще одну. И вскоре весь пол гостиной был устлан книгами с изображениями различных инструментов и репродукциями настенных украшений церемониальной комнаты. Один из них встречался чаще других, черенок в форме этакого «L». Это adze, или тесло, объяснил дед. Все древнеегипетские инструменты были вдохновлены предметами быта.

Я подумала о дедушкином топоре. С его помощью можно выстроить целый дом. Можно ли сделать больше?

– Но на бабушку ритуал не подействовал? – спросила я осторожно.

Мне вдруг захотелось выпить стакан молока.

Выражение отчаяния застыло на дедушкином лице.

– Я знаю, что он работает, – сказал он. – У меня просто не получилось.

После продолжительной паузы он пронзительно посмотрел на меня, точно подводя итог сказанному:

– Помни, что по-настоящему ценно в жизни только одно.

– Попытка совершить невозможное, – откликнулась я.

Хоть дедовы брови и свисали по-прежнему грустно, теперь он смотрел удовлетворенно. Настал мой черед надолго умолкнуть.

– А с а-шкой пробовал? – спросила я в конце концов.

Я намекала на латунную литеру, которую нашла в возрасте пяти лет.

Сначала он смутился, затем покачал головой. Не знаю уж, из пренебрежения к моему предложению или из сожаления, что и впрямь не попробовал.

Душным августовским днем, незадолго до первого учебного дня в седьмом классе, я по обыкновению сидела в стволе дуба и рисовала. Лето выпало необычайно засушливое, и многие ветки зачахли; особенно досталось одной, той, что выдавалась из кроны более других. После полудня вдруг сгустились тучи; небо за лесом налилось свинцом. Воздух тихо гудел, как у линий электропередачи.

Затем зарядил дождь. Или скорее крупные отдельные капли. Мне было слышно, как они бьются о землю. Не обращая на них внимания, я рисовала как ни в чем не бывало. Дупло было мой Ноев Ковчег. Сверкнула молния, и прогремел гром. Я убедила себя, что непогода пройдет мимо, но дедушка не раз говорил, что находиться вблизи деревьев во время грозы опасно. Тогда мы обыкновенно сидели на крыльце и наслаждались спектаклем.

– Гляди, Бог пишет, – говаривал дедушка, когда молнии вспыхивали особенно ярко.

Я, разинув рот, наблюдала за белыми разветвлениями, светящейся нервной тканью, нарисованной на темном холсте неба. Элиас, должно быть, видел в какой-нибудь голливудской киноленте, как Бог пишет на Скрижалях Завета.

Молнии то и дело ударяли в землю поблизости. Должно быть, это была особенность почвы, возможно залежи минералов. Не знаю. Ничего не знаю. Дедушка говорил, что молния есть мощная искра. Поэтому деревья иногда могут загореться, если она попадет в них.

Уйти бы, да только внутри дуба было так хорошо и надежно. Мирно, как бы ни гремело. Пахло еще слаще обычного. Убаюкивающе. Я ощущала прилив вдохновения, будто в меня вселились чужеродные энергии. Рисунок вышел как никогда хорош. «M/S Baalbek», корабль судоходной компании «Фред. Ульсен», плыл по воздуху к солнцу. С тех пор я все об этом думаю. Может, мне так хорошо рисовалось, потому что я подсознательно ощущала себя в опасности? Может, только нависшая угроза способна заставить человека максимально выразить себя? Вскоре я уже насчитывала всего какие-то пару секунд между фосфорической вспышкой и раскатом, распарывающим небесный свод над моей головой. Грохот стоял такой, как будто великаны со всей силы колотят по крышкам железных мусорных баков. Я оставила принадлежности для рисования валяться и выползла в дождь, поспешно направилась к дому. На полпути я обернулась, как будто меня кто-то окрикнул. Молния ударила в дуб. Звук летящих щепок, как от мощного удара топором. Мне было видно, как та длинная сухая ветвь загорелась. Затем упала. Горящей рукой ударилась оземь.

«Молния никогда не бьет в одно и то же место дважды», слышала я.

Я полагала себя в безопасности, как солдат, нашедший укрытие в свежей рытвине, оставленной гранатой. И, тем не менее, она ударила. Я ничего не слышала и не видела. Молния ударила не в меня; должно быть, она попала в выход скальной породы поблизости. Я заметила только, что меня поднял могучий толчок. Что я была в воздухе долго, парила, прежде чем меня заботливо уложили на землю.

Я лежала в траве. Тяжелые капли дождя падали на меня мелкими камушками. Пахло горелым. Я была в полном сознании, но не могла пошевелиться. Пламя на ветке, лежавшей поодаль, медленно гасло. Не знаю, сколько я так пролежала. Немало. Прибежал дедушка. Я видела, что его рот ходил ходуном, но не издавал ни звука. Возможно, он шептал «Не умирай! Не умирай!». На его лице был написан ужас. С ним уже это случалось. В один миг. Он поднял меня. Ощущения в теле отсутствовали. Он помедлил. Затем шагнул к сгоревшей ветке и наклонился. Взял тонкий прут, полный пепла – почти уголек, – в руку прежде, чем понес меня в дом.

Я лежала в постели. Он рисовал – писал – у меня на лбу. Внезапно я что-то почувствовала, прикосновение угля к коже – не теплое, но холодящее, влажное. Я не знала, что он пишет. Думала о маме. «Люблю тебя, сокровище мое».

Мне хотелось плакать, но слез не было. Когда дед наконец ушел, я ощущала себя странно, как будто жизнь вернулась в мои занемелые члены. И не просто жизнь – новая жизнь.

Я пробудилась в кровати у дедушки. Да, именно это слово: пробудилась. Таким было мое первое впечатление: пробуждение. Обостренное, новое состояние.

Должно быть, прошли часы. Я огляделась в поисках топора у изголовья кровати. Никаких топоров.

В ногах стоял врач и разговаривал с дедушкой. Были здесь и мама с папой. По выражению их лиц я поняла, что они уже не боятся. Но боялась я. Я была другой, не той, кто рисовала, сидя внутри дуба.

Доктор вышел, и остальные последовали за ним. Я осторожно встала и подошла к зеркалу. Лоб был черный; должно быть, я стерла надпись – или что там было, – пока спала.

Казалось, я вижу себя впервые. Отчетливо. Такой, какая я есть. Я слышала, как люди говорят: «Будто заново родился». Вот так я себя и ощущала: родившейся заново.

Однажды мой возлюбленный принес подарок, завернутый в белый пергамент, какой обычно используют для запекания. «Гектограмм пищи для души», гласила бирка.

Это оказался CD-диск, «Двойной концерт для скрипки и виолончели» Брамса. Мы включили его. Посреди исполнения второй части я разревелась.

– Понять не могу, – пролепетала я. – Это так на меня не похоже. Я раньше никогда не плакала от музыки.

– Не так уж странно, как тебе кажется, – сказал он, прижимая мою голову к груди. – Ты теперь другая.

Позже я спросила дедушку, что же он нарисовал у меня на лбу.

– Просто тит, – сказал он и улыбнулся так, будто это все объясняло.

Tit был египетский знак. Магический узел, вариант иероглифа анх. Я знала, что анх означает жизнь. Дед подвел меня к шкафу-витрине, этой раздробленной вселенной из фрагментов, и вынул небольшой предмет из красного сердолика.

– Это символ богини Исиды[39], – сказал он. – Еще я изобразил трон, который тоже символизирует Исиду.

Он показал мне картинку с Исидой, где она несет трон, как корону на голове. Я покатала слово по языку. И-си-да. Если бы меня не звали Сесилиа, я была бы Исида.

Я бы не смогла привести доказательств, но была уверена, что иероглифы дали мне жизнь. Даже больше. Я заполучила искру. Искру, которой не было прежде. Этакую батарейку, приводящую в движение машинерию, о которой я раньше и представления не имела. Тогда я и не подозревала, что она может на что-то сгодиться. Напротив, я нередко ощущала, что своим измазанным сажей лбом я заглянула куда-то, куда заглядывать вовсе не стоило, что это сделало меня более хрупкой и приблизило к черте, по другую сторону которой маячит что-то глубоко тревожное, быть может, даже умопомешательство.

Когда я вышла из дома, снова установилась прекрасная погода. Воздух был свежий, целительный. В вечерних лучах поблескивали травинки. Я знала, что такое трава. И в той же мере будто бы не знала. Будто бы совсем ничегошеньки не знала о мире вокруг. Все казалось чужим. Мне хотелось спросить деда: «Что это?» Ответь он «трава», я бы спросила, о чем он.

Тогда же, как часть этой новой машинерии, проснулась и жажда поиска. Именно с этого дня я чувствовала, что обречена искать. Сама не зная чего. Зная только, что нечто – нечто невыразимо важное – ждет меня. Белый кит. Стеклянный храм в джунглях. Золотая чаша с алой жидкостью. Я помню, что в последующие недели я часто засиживалась перед дедовым радиоприемником и плавно крутила ручку, переключаясь с FM сначала на длинные волны, затем на средние, затем на короткие – пытаясь поймать не музыку или передачу, но что-то совсем другое.

Однажды вечером, когда я той же осенью гостила в Фивах, дед выудил откуда-то бутылку и отвел меня на утес. Последний вечерний свет окутывал сосновые кроны на вершине плотным теплом. На плоской поверхности утеса я обнаружила полукруг. В смятении я было подумала, что его оставила молния, но оказалось, что это был дед. Он вырубил полуметровую «С» в граните – «классическую С», с серифами и всем, что полагается.

– Траян, разумеется, – сказал дед. – В твою честь.

Он окропил серпообразное углубление маслом из бутылки и поджег. Я стояла и смотрела, как моя буква пламенеет в сумерках, как светится золотым и оранжевым. Я была не уверена, но подозревала, что чего-то подобного и искала. Сильных знаков. Со временем мне предстояло ощутить это яснее. Я могла сидеть и смотреть на татуировки маори, на орнамент меандр, на ваджру, небольшой латунный предмет в форме скипетра, на цветок лотоса, и чувствовать, как они со мной говорят.

Всерьез все началось осенью, тем вечером, когда я стояла перед вырубленной «С» и смотрела, как она горит в темноте. Меня изменили. Отныне я в силах стать тем, кто изменяет других. Я – и я ощущала убежденность, от которой попеременно делалось то тепло, то холодно, – была в состоянии совершить невозможное.

VI

Все произошло стремительно. До Рождества я жила одной жизнью. Теперь я проживала другую. По дороге в «Пальмиру» тем вечером на мероприятие, о котором мне сообщил плакат, я ощущала легкомысленность, любопытство и – как бы это назвать – жажду жизни, которая напомнила мне юность, и тем не менее ни один из многочисленных баров и ресторанов, мимо которых я проходила, не смог меня соблазнить. Почти одинаковые помещения с минималистичной или отстраненно-современной обстановкой, расслабляющей музыкой и кубиками льда в бокалах, места, где я некогда была завсегдатаем, – сейчас мне было до странности не до них. Я выдыхала воздух гулко, но легко, изо рта шел пар, я была паровоз, я была в пути. Шла и радовалась, сама не зная чему.

С холода я нырнула в «Пальмиру», в эту атмосферу, которую не описать словами. В сравнении с заведениями, которые я миновала дорогой, это было все равно что перейти от поверхностного к сути. Я заказала черный кофе и примостилась за одним из столиков у самого прилавка. Помещение быстро наполнялось людьми. В конце концов новоприбывшим ничего не оставалось, кроме как притулиться в проходе. Что будет? Гости приглушенно переговаривались. Джаз молчал. Даже кофемашина и та не шумела. Ровно в семь часов вечера в ведущем на кухню дверном проеме возник он – мужчина, который помог мне, когда меня сбила машина; в черных джинсах и белой рубашке, отчетливый и ясный, как Stempel Garamond на мягкой бумаге. Он проскользнул мимо моего стула, и редкий запах, дуновение воздуха, достиг моих ноздрей. Критский сосновый лес? Запах был смутно знакомым, но непонятно, откуда я его знала.

Прости меня. Я расскажу о чуде, да только нет у меня ни очевидцев, ни убедительных слов, ни подходящих букв. Вот уже пять дней я в одиночестве сижу в безликой комнате у аэропорта и с тоской гляжу в окно на самолеты, которые с равными промежутками времени взмывают в небо. Быть может, я ищу что-то другое? Я все думаю о цветистых символах на хвостах самолетов, эмблемах разных авиакомпаний. Не они ли алфавит нашего времени – знаки, которые пересекаются друг с другом в воздухе, составляют слова, которые никому не увидеть, никому не прочесть, но которые тем не менее что-то да значат, влияют на наше существование?

Что со мной не так? Предположим, в меня и правда попала слишком большая искра – может, тогда-то во мне и замкнуло?

Не время тревожиться. Я напрягаю все свои силы, стараюсь уверить себя в том, что смогу с этим справиться, сумею убедить поверить моим свидетельским показаниям, хоть у меня в распоряжении одна только старая ручка: двенадцатигранный потертый «Омас Парагон». Куда быстрей прибегнуть к помощи компьютера, набрать предложения клинописью единиц и нулей на жестком диске, да только машины утратили мое доверие; я пользуюсь самым надежным инструментом, письмом от руки, синие чернила по белой бумаге. Охотней всего я бы выдавила слова на глиняных табличках, затем обожгла бы их и закопала.

Я надеюсь, но чувствую, как меня гложат сомнения. Да кто же поверит, что автор этих беспомощных строк есть тот же человек, кто написал одну из самых читаемых книг последнего десятилетия?

Ну что ж, пора признаться. Это я – С. Атлас. Это я написала «The Lost Story»[40]. Однажды я обратилась к мощному вспомогательному средству. История ниже – повесть, написанная в тоске по утраченному алфавиту.

Мужчина в черном и белом поднялся на небольшую сцену в глубине комнаты и занял место на высоком табурете. Он, может, и не был красив в классическом понимании, но что-то было в его взгляде, то и дело вспыхивающий жар. Меня вновь поразил тот темный оттенок его облика, ассоциация с тушью.

Он сделал простой жест рукой, и все разговоры вмиг стихли; те, кто ел или пил кофе, оставили хлеб и булочки лежать на тарелке, а чашки – стоять. Это была магия, звенящая тишина по мановению руки. Все замерли в ожидании.

Что до меня, то происходящее вызвало у меня прилив скепсиса. Я поняла, что он намеревается рассказывать, что он – всего делов-то – рассказчик. Табурет, свеча в углу – крошечный намек на костер – и мужчина, который что-то вещает. Я была разочарована. Можно было истолковать текст плаката по-разному, но только не так. Я-то ждала песню, что-нибудь a la «My Melancholy Baby». На что мне рассказы? Мне было невдомек, и как людям не лень куда-то тащиться, чтобы слушать парня на табуретке.

Но времени подумать о своем недовольстве мне не дали. Он завел рассказ о герое по имени Лемминкяйнен[41] – я не поленилась найти имя в словаре – и о том, как однажды, во время охоты на лебедя, его застиг врасплох слепой старик, который выхватил из воды ядовитую змею, и та впилась герою прямо в сердце. Затем старик скинул его тело в реку. Плывя по реке, Лемминкяйнен повстречался с новым врагом, и тот совершил новое злодеяние, разрубив Лемминкяйнена мечом на куски. Повествование изобиловало деталями, порой доходящими до абсурда подробностями, коих стало еще больше, когда смирно сидящий на табурете мужчина представил публике мать Лемминкяйнена и поведал, как она собирала по частям разрубленное тело сына исполинскими граблями с медной ручкой, шаря ими по дну реки, а потом соединяла обрубки. Жизнь вернулась к Лемминкяйнену, когда мать натерла его различными мазями, из которых наиважнейшая была изготовлена из пчелиного меда. Что-то в руках рассказчика, жестикуляция, заставило меня увидеть движения, которыми втирают мазь, движения, которые отчего-то были жизненно важными. И, тем не менее, руки мужчины приходили в движение лишь изредка, и оттого каждый мельчайший жест становился значительным. Его руки были большими и открытыми. Мне они нравились, я поймала себя на том, что хочу к ним прикасаться. К пальцам, украшенным золотой «А».

Кем он был?

Я не знала, что и думать о самой истории – заколотый и мертвецки мертвый оживающий герой, – но, несмотря на скепсис, я наслаждалась его манерой рассказывать, такой размеренной и такой теплой, музыкальной.

Может, это все равно было пение? Акцент теперь был менее заметен. А может, он говорил на норвежском с оттенками диалекта, происхождение которого мне не удалось распознать[42]. Во время выступления я не отводила от него глаз. Была в нем какая-то странная сдержанная серьезность, которая передавалась слушателям. Мне. Почти что против моей воли. Я была тронута. Хотя он до меня не дотрагивался.

Он навел меня на мысли о письме. О созидании. Обрывки этого своеобразного рассказа всплывали в памяти, когда я на следующий день, в еще большем воодушевлении, чем раньше, сидела за монитором и работала над внутрибуквенным просветом, его еще зовут «глазом», буквы «р». Когда я ребенком разглядывала дедовы книги с иероглифами, кое-что впечатляло меня особенно: запрятанные там люди. Я то и дело натыкалась на их составные части: глаз тут и рот там, а вон там нос, здесь рука, кисть, нога. Египетские знаки напоминали о предметах в дедовом переполненном шкафе-витрине. Я нисколечко не удивилась, когда однажды он мне рассказал, что иероглифы считались даром богов. Я подумала про себя, что эти знаки, должно быть, играли немалую роль в происхождении человечества. Я видела скрытые в письме части человека; они будто бы лежали и упрашивали, чтоб кто-нибудь собрал их воедино. Возможно, человек произошел из письма некоего высшего существа?

Это вполне соответствовало дедушкиному утверждению о том, что иероглифы обладают способностью создавать то, что написано. Пробуждать к жизни. Из этого следовало, что люди в некоторых ситуациях усложняли или уничтожали знаки, которые могли оказаться просто-напросто опасными. Дед усадил меня на колени и показал репродукцию надписи на могильной плите, где иероглиф «змея» был перерублен пополам. По телу пробежали мурашки – больше от восторга, чем от страха. Я представила, как вывожу иероглиф для сочетания согласных «rw», льва, и как рычащий хищник выскакивает из листочка бумаги у меня на глазах. Не хватало только карандаша и бумаги. Я ощущала восхитительно возможную власть. Тем вечером мужчина на сцене в кафе рассказал свою личную версию известной индийской легенды. Еще одну историю, сродни предыдущей: чтобы вызвать у могучего Шивы любовь – пролог к другой, более пространной, повести, на которую лишь намекнули, изящно ее сократив, – Кама пустил в него любовную стрелу. Но потревоженный в своей медитации Шива пришел в такую ярость, что направил третий глаз на Каму и испепелил того молнией. Стрела, однако, возымела свое действие, и Шива влюбился в того, в кого должен был влюбиться во имя спасения мира. За счастливый исход событий супруга Камы, богиня Рати, попросила вернуть Каме жизнь. Ей удалось растопить сердце Шивы, и Кама получил жизнь назад.

Я изучала лица других посетителей. Люди слушали. Слушала и я – хоть мой скепсис никуда не делся – иначе, чем обычно. Несмотря на то, что мужчина в черном и белом сидел и говорил, сдержанно, не переигрывая, я ясно видела все, о чем он рассказывал. Много яснее, чем если бы прочла об этом в книге. От его слов в голове вспыхивали узоры, а мысли ветвились во все стороны. Мне вспомнились те дни в детском саду, когда воспитательницы рассказывали сказки в темных атмосферных шалашах, которые мы строили из одеял. Присутствующие, и я вместе с ними, слушали, как дети. Я почувствовала себя вблизи центростремительной силы, влекущей меня за собой. Это было абсолютной противоположностью разговоров мамы с папой. Это было противоположностью стагнации.

Его глаза выхватили меня из толпы. Как он воспринял мой взгляд? Увидел ли он в нем что-то, искру, которой там не было прежде, до нашей первой встречи?

Дядя Исаак владел старым, слегка помятым «Кадиллаком» с роскошными формами – такие автомобили часто называют «детройтское барокко», – но было у него и еще кое-что, представлявшееся мне в детстве наиважнейшей частью этого тарахтящего суденышка, поскольку дядя всегда сжимал предмет в руке, когда мотор глох и он вылезал из машины; дядя смолил почти без остановки, и по такому случаю ему всегда требовалось зажечь новую сигарету. Это была зажигалка, одна из первых газовых, и ее элегантная плоская форма была родственна формам автомобиля, особенно плавникам в задней части кузова. Я могла бесконечно пожирать глазами эту наполированную до блеска штуковину. Она манила меня так же, как и другой металлический предмет: «А» из латуни.

Когда однажды в зажигалке закончился газ, дядя Исаак увидел мои глаза-блюдца, смотрящие на него с жадностью. Вместо того чтобы заправить ее, он вложил хромированный мини-Кадиллак мне в ладонь.

– Не теряй, – сказал он. – А мне как раз пора бросать курить.

Я побежала прямиком домой и спустилась в подвал, где уселась выбивать искры в темноте. Мне не нужно было ничего поджигать. Куда приятнее наблюдать, как колесико чиркает по кремню – и летят искры.

Если мне делалось грустно, я тушила свет и чиркала зажигалкой. Это всегда действовало на меня умиротворяюще. Не знаю почему.

Есть ли в мире существо могущественнее, чем девочка, которая сидит в темной комнате и дает волю своим фантазиям?

Когда он закончил, раздались аплодисменты. Не показные, но сдержанно-вдумчивые. Мужчина соскользнул с табурета и, снова минуя меня, исчез на кухне. На секунду я встретилась с ним взглядом. Глаза с радужками, полными осколков. Пугающая интенсивность. Я попробовала задержать его запах в ноздрях, в легких, как можно дольше – как человек, который вдохнул сильнодействующее, пьянящее вещество. Сообразила, что именно мне напоминал запах: Внутреннее Средиземноморье. Он благоухал, как дедова кухня.

Гости вернулись к еде. Я ощутила лютый голод. Решила перед уходом купить хлеб, но стоило обернуться, как последнюю выпечку смели с прилавка.

Я осталась посидеть еще немного. Озадаченная. Я тогда редко запоминала всякие истории, но его рассказы прочно обосновались в памяти. Или это он оставил такие явные отпечатки? Вспомнился дед, поджигающий масло в гранитной букве, вспомнилась «С», горящая в темноте. Давно я не возвращалась мыслями к этому зрелищу. Давно не чувствовала, как во мне разгорается уголек. Если вообще чувствовала когда-либо.

Кто я? Есть ли такая история, что лучше других расскажет о том, кто я такая? Не знаю.

Не знаю. А может быть… Приключилось со мной одно происшествие, пока я все еще ходила в детский сад. Мы гостили у родственников в Вестланне. Погожим майским днем мы сели на паром через фьорд, намереваясь посмотреть ставкирки[43], одну из немногих культурных достопримечательностей Норвегии, которая числится в списке ЮНЕСКО.

Прогуливаясь вокруг церкви, мы подошли к богато декорированным доскам на северной стене: несколько изящно вырезанных зверей сплелись друг с другом на поверхности дерева. Вдоволь налюбовавшись, взрослые отправились дальше, а я осталась. Когда остальные скрылись из виду, я принялась давить на доски. На зверей. Как будто они могли мне открыться. Я чувствовала, что они ведут прочь. Прочь отсюда. Скрывают измерение, такое же волшебное, как в стволе дуба у дедова дома. Где невидимое становится явным.

Кто знает, сколько времени я так простояла. Уже и мама, и папа, и все остальные вернулись меня искать. Я стояла и отчаянно давила на стену. Все разулыбались. Я разревелась.

– Что ты задумала? – спрашивали они. – Сквозь стенку хочешь пройти?

Внезапно меня осенило, что именно этого-то мне и хочется. Пройти сквозь стенку.

Только много-много лет спустя я узнала, что те резные балки действительно обрамляли портал, дверь, оставшуюся от более древней церкви.

Я, пожалуй, рвалась не прочь. Я рвалась внутрь.

Прошло несколько недель, прежде чем я осознала всю глубину его последней истории. Кама ведь был богом любви. Когда Рати, его супруге, удалось смягчить Шиву, и он вернул Каму к жизни – любовь, саму Любовь, вернули из царства мертвых.

Он вышел из кухни, или из пекарни, которая, я предположила, там находилась. Его окликнули.

«Артур!»

Его имя. В первый раз. Я попробовала его на вкус. Артур. Ему идет. Не знаю почему.

Артур обвил Эрмине рукой. Она чмокнула его в щеку, а затем перевела взгляд своих кошачьих глаз прямо на меня. Ей явно хотелось, чтобы я заметила поцелуй. Этим вечером на ней была короткая юбка, и она притягивала взгляды, как если бы на щиколотках росли крылышки. Несколько посетителей подошли поболтать. Эрмине раздавала небольшие карточки, я, не задумываясь, приняла их за визитки. До меня доносились обрывки предложений. За этот вечер я поняла, что пара, он и Эрмине, управляли кафе и пекарней вместе и что раз в неделю он рассказывал истории с маленькой сцены. Когда выдавалась минутка, они приближали друг к другу лица и о чем-то доверительно беседовали. Она клала тонкую руку ему на плечо. В такие минуты им было не до присутствующих, они не замечали никого вокруг. Затем Эрмине что-то написала толстым фломастером на листочке и прикрепила его на передней части прилавка.

«Завтра – хлеб «Одиссей».

Я застыла. Как будто сама себя поймала на жульничестве. Я смотрела на изящную надпись и понимала, что все это время писала она, листочки и все остальное – не он. Мысль о конкуренте с таким красивым почерком наполнила меня бессилием, как усыпляющим газом. Я всегда знала, что почерк – весомая составляющая красоты женщины, или точнее: ее личности. Что почерк важнее пошитой вручную обуви. Артур вновь приобнял Эрмине, мягко притянул ее к себе. Ее сходство с Элен, моей давней подругой, тотчас бросилось в глаза, и я поежилась, осознав, что вновь столкнулась с сильной, выносливой женщиной по имени Э.

Именно Элен научила меня подделывать послания. «Просто говоришь, что потеряла дневник и что поэтому маме пришлось писать на листочке». Элен достала чистый листок бумаги и маминой перьевой ручкой, названной в честь самой высокой горы Европы, вывела взрослым, старомодным почерком: «Уважаемый преподаватель, Элен вчера была больна». Она подписалась маминым именем, быстрые, уверенные росчерки, маленький завиток на конце.

– Единственное, над чем придется попотеть, это подпись, – сказала она.

Записка выглядела более чем убедительной. Черные чернила на белой бумаге. И тем не менее магической.

– Это чернокнижие, – скорчив наглую рожу, сказала Элен.

Я всегда ее немного побаивалась. В седьмом классе, когда Элен исполняла роль святой Люсии и шествовала по школе в короне с горящими свечами[44], она нарочно подошла к бумажным гирляндам вплотную, и те вспыхнули.

Списывать меня тоже научила именно Элен, писать на внутренней стороне руки, у самого локтя. Никто не писал на ладонях, разумеется. Мне всегда было ужас как неловко закатывать рукав блузки и выводить на коже имена или формулы, но меня неизменно радовало прикосновение шарика ручки, приятное трение о кожу. С этим могло сравниться разве что письмо по банановой кожуре. Банановая шкурка оказывала шарику идеальное противостояние, и чернила вытекали в подходящем объеме.

Год спустя мы нашли пишущую машинку «Ундервуд», настоящий антиквариат, на чердаке дома, который снимали родители Элен. Она походила на изукрашенную шарманку. И хотя лента подсохла, наша драгоценная находка была на ходу; она даже издавала дзынь, когда мы доходили до конца строчки. Давить на клавиши, ощущать этот глубокий и в тоже время мягкий удар – наслаждение, сравнимое разве что с нажатием на клавиши рояля. Мы надумали писать письма читателей в местную газету. Мы сочиняли полные негодования послания, где описывали все в нашем районе, что нам казалось неправильным, и подписывались именем вероятного владельца ветхого «Ундервуда», полковника Франца Бека, этакого первооткрывателя на периферии существования. Элен изобрела изящную, уверенную подпись – как приказ: а ну печатайте, а не то худо будет! Мы написали немало статей, неизменно обращаясь к читателю на Вы и в то же время разнося все и вся в пух и прах. Священник читает проповедь, как овца блеет. Парикмахеру на курсы бы сходить. Почему почтальоны такие раззявы? Помидоры в лавке так плохи, что даже швырнуть ими в политиков – и то стыдно. Все письма пошли в печать. Люди их обсуждали. Мы чувствовали себя борцами подпольного движения. Я думала, что годы, проведенные с Элен, были этаким ведьмовским временем – временем чернокнижия, как она это называла. Элен показала мне, что у письма была и негативная мощь, которая могла стать проклятием. Пользоваться письмом во зло было легко. Куда проще, чем во благо.

* * *

Пока брак режиссера Уильяма Кейпа и кинозвезды Натали Николсон, настоящей тигрицы, еще не распался, Кейп преподнес супруге свой портрет, писанный маслом. Ох, не стоило ему этого делать! Четырьмя годами позднее он перебрался в Мексику в полной уверенности, что бояться ему нечего, и поселился там с молодой любовницей. Но дома в лос-анджелесской квартире Натали так рассвирепела, что схватила острый нож для писем и располосовала портрет мужа тремя штрихами. Когда Уильям Кейп проснулся на следующее утро в своем бунгало у пляжа в Мексиканском заливе, то ощутил нестерпимую боль во лбу. Охваченный паникой, он кинулся к зеркалу и обнаружил кровоточащую рану на лбу в форме отчетливой N, отметину, шрам, который придется носить до конца жизни.

В тот вечер, когда я слушала рассказы Артура в «Пальмире», я шла домой, ощущая необъяснимые покалывания в теле. И в то же время нетерпение. Стоило переступить порог квартиры, как накатило безудержное желание продолжать эксперименты с алфавитом, над которым я вновь трудилась, испытывая восторг и страх одновременно. То есть, это был не просто алфавит. А шрифт. Около тысячи знаков. Заглавные и прописные буквы, цифры и все прочее. Достаточно, чтобы напечатать роман, где не используется курсив. До того я уже разрабатывала полноценный шрифт, примерно в 260 знаков, один-единственный раз. Труд, размах которого только немногие могут себе представить.

Я вскипятила воду и заварила лапшу, три минуты – и готово. Принесла тарелку в рабочий кабинет, комнату, полную технических изобретений и кабелей всех мастей; провода змеились по полу между разномастных агрегатов, коробок и сетевых фильтров. Не считая этого, помещение было пустым, разве что желтые клейкие листочки расклеены по стенам.

Как мало нужно, чтобы творить чудеса?

Несколько суток я целеустремленно работала над моим новым печатным шрифтом по имени Cecilia. Истории Артура, рассказчика с золотым лицом, вдохновили меня. Никакой прямой связи, но стимул.

Его голос. Удастся ли преобразить его в знаки? Сможет ли читатель услышать голос сквозь буквы?

Я проработала целый день, не заметив этого. Как обычно, ела я слишком мало – деду было бы за меня стыдно – только йогурт, хлопья или какой-нибудь перекус, пакеты, содержимое которых высыпают в кипящую воду. Вечерами я чувствовала себя без сил. Без сил, но умиротворенной. Фоном неизменно звучала японская бамбуковая флейта, сменяющие друг друга звуки, уверенные, но продвигающиеся ощупью, будто исполнитель ищет тот самый звук, что приведет его к просветлению. Музыка навевала воспоминания о времени в Национальной академии художеств в Осло, особенно об учителе, показавшем мне, как писать некоторые кандзи, которые используются в Китае и Японии. Подрагивающие звуки сякухати – порой резкие, как заточенное лезвие, свистящее в воздухе, – нашептывали мне что-то о письме. О том, до чего сложен даже один-единственный знак, как много нюансов содержит один-единственный штрих.

По окончании академии мне стало не до нового алфавита. Не знаю почему. Возможно, просто отложила мечту до лучших времен. Да и работа в рекламе, над другим направлением в дизайне, перетянула внимание на себя. Однако с появлением программ, которые сделали возможной работу над знаками прямо на экране, я на какое-то время снова взялась за старое и регулярно экспериментировала в свободное время. Затем меня снова накрыло лавиной трудных задач, которые получало наше бюро: престижными и прибыльными проектами по разработке фирменного стиля и времязатратными кампаниями для известных на весь мир фирм. За последние годы я и позабыла, что была человеком, который мнил себя способным изменить мир. С помощью шрифта.

«Се, творю все новое».

Прямо передо мной на жестком диске стоял предмет, который нашелся в одной из коробок, полных папок и распечаток, большая «А» из латуни, что однажды приколотили к лодке, а теперь поместили на электронное судно. Она по-прежнему мистическим образом была мне близка. Таким же образом меня манила красота маленького латунного Будды. Он вмещал в себя сжатую силу, как бульонный кубик. Я слушала глухие звуки сякухати, разворачивая «h» на мониторе. В программе я могла заставить букву заполнить собой всю поверхность экрана, исказить пропорции – увеличив только часть дуги, плеча, как ее еще называют – вырезать букву по своему вкусу. Всматриваясь в «h», я будто глядела в микроскоп, видела все ее мельчайшие детали.

Мне всегда казалось, во всяком случае, в наиболее мечтательные периоды жизни, что ради спасения письма, языка, человечеству немедленно нужно обратиться к букве. Сидя и раскладывая «h» на мельчайшие составляющие, я делала то же, чем занята физика: я двигалась на уровне элементарных частиц. Я стремилась узнать, как взаимодействуют основополагающие элементы. Баланс. Симметрия. Взаимные силы различных частиц.

Через неделю тщательной огранки, заваривания лапши быстрого приготовления и безвылазного сидения дома под звуки сякухати я наконец распечатала тестовую страницу: из книги, которую я прочла благодаря Иоакиму, королю пустословия. Даже не знаю, сколько раз мне уже приходилось это проделывать – в тот день я выбрала отрывок из Гете, – не испытывая удовлетворения, не замечая разницы, но сейчас я обрядила буквы в обновленный шрифт Cecilia, буквы, похожие на прежние, но тем не менее для натренированного глаза отличающиеся от всех известных гарнитур.

Я не торопясь прочитала отрывок из «Страданий юного Вертера», выдержку из письма от шестнадцатого июня, о первой встрече Вертера с Лоттой и о том, как она режет каравай хлеба в окружении братьев и сестер. О том, каково вальсировать с ней, скользя, точно по звездному небу. О том, каково целовать ей руку. Что-то, казалось, вибрировало, легко подрагивало за границей шрифта – а может, во мне самой. Одна за другой буквы будто бы оставляли оттиски, стали перстнем-печаткой, прикасающимся ко лбу, к податливому сознанию.

Не голос ли я услышала? Его голос?

Вставая со стула, я ощутила дрожь во всем теле. Как будто приняла тонизирующее средство – что-то повесомее лапши. Стала живее. Этот шрифт не производил негативного впечатления. Я напала на след. Самое дивное ощущение из всех, что я знаю: ощущение, что взял след. Что идешь по кошачьим лапкам к подносу с булочками.

Дедушка был прав. Если и стоит к чему-то стремиться, то к невозможному. И я твердо знала, что в моем случае речь идет о сотой доле миллиметра, о едва заметном глазу изгибе.

Я также знаю, когда именно осознала это впервые.

Я была частым гостем в маленькой типографии дяди Исаака, помещения, стоявшего чуть ли не стена к стене от Мемфиса, «Элиас Йенсен Монумент». Исаак был дедушкиным братом, но я звала его дядей. Мне нравился такой порядок вещей: один брат занимается камнем, другой бумагой. Тяжелое и легкое. И тем не менее вроде бы и одна область. Один делал визитные карточки, которыми пользовались в жизни, другой – те, что нужны после смерти.

Кстати, не совсем верно утверждать, что дядя Исаак работал с чем-то легким, только с бумагой. У него была современная офсетная печатная машина, но он по-прежнему владел довоенной «крылаткой» фирмы «Хайдельберг», печатным станком с так называемым автоматическим крылом – «лучшей машиной в мире», по словам дяди, которая считалась более практичной для небольших тиражей. Черная, необъятная, она напоминала мне маленький комбайн. Для нее гранки набирались вручную; требовался металлический наборный шрифт из свинцового сплава. Не знаю почему, но я чувствовала связь между помятым дядиным «Кадиллаком» и этими свинцовыми литерами. Они были анахронизмами в равной степени. Или и то, и другое говорило о слабости, которую дядя Исаак испытывал к металлу.

Для меня-дошкольницы свинцовые буквы обладали невероятным могуществом. Я не знала их названий, но, думаю, подспудно ощущала, что эти фигуры позволят мне вырасти, что они необходимы мне так же, как витаминки «Витаплекс». Каждый раз, наведываясь в типографию, я уговаривала дядю Исаака снять наборные кассы с одной из больших полок в глубине по-спартански обставленной комнаты; мне никогда не надоедало разглядывать и трогать свинец со знаками. Как будто я интуитивно понимала что-то из теории Эйнштейна о преобразовании массы в энергию.

В то время, когда я училась читать, дядя Исаак разрешил мне сидеть за столом и копошиться в литерах. Он доставал с полки ящик, где литеры были побольше, и в придачу разложены в алфавитном порядке.

– Погляди на это, Сесилиа. Times в 72 пункта. Сможешь составить слова?

Я могла проводить за этим занятием часы, пока дядя печатал названия фирм на конвертах или программки ежегодного праздника футбольной команды, соединял буквы в верстатке, составлял слова и предложения, которые мне приходилось читать зеркально. Другим детям мог достаться маленький типографский набор в подарок на Рождество, коробка с буквами из резины, которые нужно вырезать. Мне же повезло куда больше. В моем распоряжении оказалась целая настоящая типография.

Я думаю, что испытывала неодолимую страсть к этим свинцовым литерам. Почему? Не знаю, но я сама себя не помнила от счастья всякий раз, когда дядя Исаак давал мне несколько штук, как чаевые за то, что я составила ему компанию. С ними в кармане я внезапно чувствовала себя сильнее. Горделивее. Когда я перебирала металлические буквы, остатки типографской краски или самого свинца, который иногда мог вызвать раздражение кожи, то пальцы своеобразно зудели: чудилось, что я побывала в драке с чем-то тяжелым, значительным. Дома я складывала литеры в банку из-под варенья. Со временем я поняла, что она манит меня даже больше, чем дедова банка с разноцветными карамельками. Я могла долго сидеть и рассматривать свинец за стеклом, знаки, видневшиеся то тут, то там. Цилиндр банки сделался реактором. Я воображала, что если сунуть туда вилку от лампочки, то та вспыхнет. Опасно ли это? Если я просыпалась среди ночи и вглядывалась в темноту, вокруг банки мне мерещилась аура.

В детстве у меня был большой, искусно сделанный кукольный дом. Но ни на одно мгновение мне не казалось, что этот домик, со всеми своими прелестными комнатками и крошечной мебелью, сможет сравниться с наборными кассами или полной литер банкой, с весом тяжелой буквы в руке.

Однажды в полдень мой возлюбленный вернулся домой в величайшем воодушевлении и улегся рядом со мной. Я обратила внимание на его ладонь, которая была испещрена надписями. В этом было что-то из фильмов Питера Гринуэя.

– Новый рецепт хлеба? – спросила я.

– Нет, удивительная история, подслушал в трамвае, – откликнулся он.

Едва ли я могу это объяснить, ту мою тягу к типографии дяди Исаака, где помятый «Кадиллак» громоздился во дворе космическим кораблем, совершившим аварийную посадку. Я была не такой, как другие. Тем более после удара молнии. Знаки, которые дед рисовал у меня на лбу, изменили меня еще сильней. Не снаружи, но изнутри. Я носила отметину. Я видела, как моя буква пылает во тьме. Я была другой. Элен нас так и звала. Марсианки.

Я хотела выделяться, и я понимала, как мало для этого нужно. Требовалась только воля. Я, может, и была молчаливой, но воли мне было не занимать. Вероятно, во мне никогда не было самоуверенности больше, чем в то время. Утром первого дня в седьмом классе я нанесла на лоб золотую отметину; по дороге в школу я видела краем глаза, какие на меня бросают взгляды. Во лбу горело. Меня преобразили. Я ощущала, как моя ценность безмерно возрастает. Как мое лицо сияет подобно маске Тутанхамона. На школьном дворе все перешептывались. В кои-то веки я стала красоткой. Всего лишь золотая отметина – и все преобразилось. Раньше я была неприметной. Теперь – стала самой видимой из всех.

Годы шли, и у меня появилась еще одна причина заглядывать в типографию: Хенрик, мой троюродный брат. Он помогал дяде Исааку пару вечеров в неделю и по субботам, когда работы было особенно невпроворот. Хенрик был двумя годами старше меня и моей первой любовью, мальчиком, на которого я украдкой поглядывала в младших классах, а потом и того пуще в средней школе. Хенрик определенно был «Соалала», выражаясь нашим с Элен мадагаскарским тайным языком. Почему? Откуда мне знать? Что благозвучнее – двенадцать виолончелей или одна виолончель и соловей? В моих грезах он был неразрывно связан со звуком печатных станков и крепким запахом, висевшим в комнате, толуол и уайт-спирит смешивались со сладковатым ароматом типографской краски.

Хенрик знал о печати практически все и к тому же ловко управлялся с устройствами для скрепления бумаг, перфорации и фальцовки. Его держали за эксперта по части благодарственных открыток и прежде всего визиток. Даже если дядя Исаак был на месте, когда в контору заходил посетитель, единовластную ответственность за визитки, всегда набиравшиеся свинцовыми литерами, все равно нес Хенрик. Мне было невдомек, в чем суть этих небольших кусочков бумаги, которые люди преподносят друг другу, но Хенрик объяснил мне слегка свысока, что существуют профессии, где такие карточки важны, потому что дают некий статус и содержат всю необходимую информацию для поддержания контактов в дальнейшем. Мне предстояло в полной мере испытать это в рекламной сфере, где люди болезненно стремятся обладать самой красивой карточкой, да-да, там визитка многое значит.

В те времена визитные карточки были, конечно, куда проще – сделаны из бумаги и почти всегда белого цвета или его оттенков. Варьировалось качество бумаги и гарнитура, не более. Особенно последняя вызывала мое любопытство. Повзрослев, я поняла, что литеры в наборных кассах были не так уж похожи, как я думала. Я могла вытащить «В» из ящика с надписью Garamond, «В» того же размера из ящиков с пометками Baskerville и Century Schoolbook, и когда я изучала их до мельчайших деталей под лупой – изгибы, черточки и крошечные выступы, – то видела, что они все же не слишком похожи.

Люди доверяли Хенрику, пусть он и был всего лишь девятиклассником. Они советовались с ним, листая папку с образцами визиток. Приходскому священнику он предлагал карточку, набранную классической антиквой Bodoni. А бумага? Глянцевая или матовая? Глянцевая? Что скажете насчет плотности 250 грамм, мелованный картон? Священник охотно кивает. Когда результат увидел свет, я обнаружила, что стройные вертикальные буквы были под стать священнику, его немного скованной манере держаться, его внешнему виду и даже – яркий контраст жирных и тонких линий – витиеватому стилю его проповедей.

Что я знаю о любви? Да ничего я не знаю. Я знаю о любви так же мало, как о республике Чад. А ведь Чад – большая страна, в три раза больше моей собственной.

Очень часто я стояла возле Хенрика, пока он набирал текст визитных карточек. Когда хватало духу, я склонялась к нему, но так, чтобы он не счел меня слишком навязчивой. Помещение было наполнено статическим электричеством. Я вынимала литеры из касс и выкладывала перед Хенриком. Наши пальцы ненароком соприкасались. Он говорил, что ему сподручнее самому. Но не просил меня уйти.

Дома, тоскуя по нему, я выключала свет и выбивала искры зажигалкой дяди Исаака. Сидела, как маленький бог, и метала маленькие молнии.

Я не могла досыта насмотреться на Хенрика, на то, как он ловко и проворно переносит литеры с верстатки на пластину, которую зовет «уголок», как быстро поправляет пробельный материал, как обвязывает гранку шнурком прежде, чем поместить ее на спускальную доску в металлическую раму вместе с железными и свинцовыми шпациями и марзанами. Он выравнивал гранку и привычным движением вставлял раму в станок, наносил типографскую краску на верхний прокатный вал и запускал станок, не забывая поглядывать, внимательно ли я за ним слежу, будто все это было флирта ради. Затем начиналась сама печать. Черное крыло «Хайдельберга» было настоящим чудом. Мне никогда не надоедало смотреть на то, как похожие на робота руки поднимают листы внутрь и наружу, внутрь и наружу. Хенрик останавливал машину после нескольких оттисков и проверял, как идут дела. Иногда он оставался недоволен.

– Тьфу, ты ж погляди, – говорил он иной раз, тыча пальцем в карточку. – Мертвечина!

А затем, немного увеличив давление пресса:

– А вот теперь задышали буквы, а вот теперь-то ясно, что у нашей карточки владелец живой.

Он был прав; мне хотелось потрогать оттиски: точно шрифт Брайля, пальцы так и тянутся к его туманным узорам, как будто просто посмотреть глазами недостаточно. Я всегда стояла вплотную к Хенрику, легко прижавшись грудью к его спине. Когда я читала пробные отпечатки, творилось настоящее чудо, в голове переливались радуги, стоило только посмотреть на оттиски, которые серые свинцовые буквы оставляли на бумаге. А может, все дело было в нем, в контакте с его телом.

Учительнице, которая поначалу влюбилась в Bembo, «ведь он такой деликатный», Хенрик предложил изящный английский рукописный шрифт. Показал ей уникальную бумагу бергенской фабрики Алвёен. Кремовую с неровными краями.

– Потрогайте, – сказал он. – Потрогайте.

И учительница потрогала, отпустила пальцы бродить по бумаге, как по человеческой коже. На ее щеках выступил румянец, и она согласилась.

– Пятьдесят штук? – спросила она.

– Пусть будет сто, – сказал Хенрик. – Разлетятся как горячие пирожки.

Учительница снова зарделась.

Иногда Хенрик показывал мне тот или иной шрифт, не называя профессии владельца карточки. Я отлично научилась угадывать.

– Каким шрифтом набрано? – спрашивала я.

– Futura, – отвечал Хенрик.

– Архитектор? – откликалась я.

– Верно, – в его голосе звучало уважение.

Иногда бывало, я засиживалась в типографии, слушая монологи дяди Исаака о гарнитурах. «Людям не стоило бы пренебрегать баскервилем. У него буквы так и пропускают свет, – приговаривал он. – Высший класс. Течет, как реченька. Того и гляди унесет».

Дядя Исаак говорил о литерах так, как знатоки говорят о вине – так, будто восхищается его вкусом, полуприкрыв глаза. Именно здесь, в его крошечной типографии, я прошла мою первую школу графического дизайна. Эта учеба, пожалуй, была незатейливой – так сказать, одними заглавными буквами – не чета будущим штудиям, но это была основа основ, образование, которое пригождается мне по сей день.

Мы лежали голышом, прижимаясь друг к дружке, и я спросила возлюбленного, какой шрифт ему нравится больше всего. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Bembo? Bodoni? Baskerville? – принялась я перебирать, чтобы направить его на верный путь.

– Да, и впрямь начинается на «Б», – сказал он и поднялся.

Подойдя к проигрывателю, он поставил отрывок из «Искусства фуги» Баха.

– Вот это, – сказал он, – и есть мой любимый шрифт.

Он показал мне ноты.

– Точки и тире – Богова морзянка. Свидетельствует, что у человечества есть надежда.

Я была поглощена, без памяти влюблена в Хенрика. Может, поэтому я и ассоциирую любовь со знаками. Или так часто связываю знаки с чем-то телесным.

Особенно крепко в памяти засел один эпизод. Мы остались одни в типографии. Я стояла рядом с Хенриком, так плотно, насколько возможно, и помогала ему набирать одну из самых сложных карточек, где присутствовали и рабочий адрес, и домашний, и должность и все набрано капителью. Хенрик уговорил дядю Исаака приобрести новую гарнитуру – Palatino – потому что считал, что в типографии слишком мало хороших антикв. Она сразу же снискала популярность; несколько постоянных клиентов заглянули за новыми карточками. Хенрик был убежден, что неплохо было бы отправить благодарственное письмо Герману Цапфу, человеку, который разработал этот шрифт через несколько лет после окончания войны. Пока мы набирали текст в верстатку, он без устали повторял, до чего литеры изящные и сбалансированные, – а уж про расчудесный курсив и говорить нечего. Я вообразила, что он говорил обо мне, почти не слушала, жадно наблюдала за его руками, была поглощена мимолетными соприкосновениями наших тел.

Хотя Хенрик, казалось, был неизменно сконцентрирован на наборе – адресов, для которых требовался меньший кегль, – я заметила, что что-то изменилось. Внезапно это он прижимался ко мне. Он задышал иначе, как будто свинец попал ему в легкие. Пробормотал что-то изменившимся голосом и без предупреждения положил ладонь мне на грудь. В теории я ничего не имела бы против, но теперь все случилось взаправду, да еще и так резко, что я неосознанно отпрянула. Одновременно Хенрик стал более решительным, да, напористым, что привело к тому, что мы, нашим общим весом, повалили наборную кассу – ей было не удержаться на рейке в нижней части реала[45]. По полу в полном беспорядке рассыпались тысячи свинцовых литер – ночной кошмар любого наборщика – но Хенрик их будто не видел, он придавил меня к полу, дышал все тяжелее, уложил на ложе из Palatino в восемь пунктов. Я не боялась, несмотря на возбуждение Хенрика. Мы катались по свинцу на полу, как факиры по доске с гвоздями. Я не чувствовала боли. Металлические буквы казались мягкими.

Наши странные объятия, или борьба, продлились недолго. Хенрик будто пришел в себя. Мы расхохотались и, стараясь скрыть наше общее смущение и одновременно сгладить неловкость из-за угрожающего беспорядка, тотчас с жаром взялись за муторную работу по сбору и сортировке свинца.

Может, это был обман зрения и мне всего-навсего показалось, но, рассматривая свое отражение в зеркале тем вечером, я заметила на теле расплывчатые отметины, походившие на веснушки: очертания «К» на плече и вопросительный знак на грудине. Я задавалась вопросом, а не могло ли это хаотичное нагромождение невидимых знаков быть языком любви. Я чувствовала, что переполнена чем-то, чего не было во мне раньше. Такая она, влюбленность, любовь? Благодаря ей человек становится достойным описания?

* * *

О форели, что обитала в Монтане, разнеслась молва. Говорили, что она крупнее и хитрее любой другой. Люди прозвали ее Сэр Уинстон, и многие съезжались в Монтану только затем, чтобы ее изловить. Никому не везло. Но в один прекрасный день Монтана удостоилась посещения Чарльза Битмана, не менее легендарного, чем сама форель. После двух дней, проведенных на рыбалке, он вернулся обратно в мотель с Сэром Уинстоном в багаже. Люди долго глазели на рыбину, а затем, разумеется, принялись наперебой допытываться у Битмана, на какую мормышку тот удил. Битман не понимал, о чем они. Мормышка? Он достал J из стали, увесистую, начищенную, с дырой для крепления лески. «Само собой, это Berling, антиква J, – сказал он. – Ни одной форели не устоять. А засечки такие, что лучше любых зазубрин. С такого крючка не сорваться никакой рыбе».

Стояла ночь, и я сидела перед компьютером. Экран заполняла «о». Я бог знает в который раз правила кривые. Внезапно в «о» мелькнуло его лицо. Не так уж странно, учитывая, что лицо Артура то и дело всплывало в памяти. И я знала, что английское слово «face» может обозначать как «лицо», так и «гарнитуру».

А было ли у меня в жизни время, которое я проводила иначе? Не вглядываясь в какой-нибудь знак. Не высматривая знаки вокруг?

Мне иногда думается, что то, чем я занималась в сфере рекламы, тоже своего рода визитка. Я создавала продукт, который характеризует клиента, который ему подходит, который заставляет публику запоминать именно то, чего хотел бы клиент. Когда норвежцу требуется новый диван, название моего клиента тут же всплывает в памяти, как мысленная визитная карточка. И все благодаря выбранному мной шрифту.

Когда я впервые вышла на работу в офис, всем казалось очевидным, что графический дизайн в рекламе – всего лишь косметика; что это что-то поверхностное. Но я быстро приметила, что рекламное объявление, набранное определенной гарнитурой, обеспечивало лучшие продажи, чем оно же, но с другим шрифтом. Мне хватило ума держать это открытие при себе.

Я считала это своим величайшим талантом: ощущение письма. Разумеется, после десяти лет работы в рекламной индустрии я утратила максимализм и сделалась равнодушной, даже циничной, но что-то из давних амбиций и радости просыпалось во мне каждый раз, стоило только начать выбирать гарнитуру среди тысяч возможных. Я могла придать слову «шампанское» такую форму, что оно бы пьянило. Занимаясь рекламной кампанией для туристического бюро, я с неизменным чутьем выбирала те литеры для заголовка, скажем «Приезжайте в Китай», да и все типографическое решение в целом, которые ярче всего вызывали бы в голове у читателя образы Поднебесной. Да так, чтобы перед внутренним взором потенциального клиента раскинулись манящие китайские пейзажи, а во рту появился вкус курицы Кунг Пао. Каждая буква была дверью в Китай. Не было нужды добавлять фото Великой стены или Запретного города; шрифт заключал в себе все. За время моей карьеры мне довелось сверстать несколько полноценных рекламных объявлений – без единой фотографии, – которые люди не задумываясь вырывали из журналов и приклеивали скотчем на стену или на холодильник.

– У тебя дар, – сказал мне старший коллега на очередной церемонии вручения премий.

Я знала. Я всегда думала, что получила своего рода благословение. И только недавно начала задумываться, а не проклятие ли это.

А тем временем я ощущала себя божком, который пишет свой мир ограниченным числом букв и цифр: «Завтра в 12.00 торговый центр «Стуру» заполнят нетерпеливые посетители», – гласил текст объявления, который я однажды набрала невиданной в Норвегии гарнитурой. И на следующий день ровно в 12.00 перед дверью моего заказчика выстроилась длинная очередь.

– Ты волшебница, – говорили мне другие.

– Ты мастер. Начни собственное дело. Разбогатеешь. Они были правы, я была мастером. Но этого мне уже было недостаточно. Я хотела быть творцом. Я хотела создать нечто новое. Но все откладывала начало работы, гнала эту мысль прочь.

До встречи с Артуром я растрачивала силы, стараясь не замечать, что попусту разбрасываюсь своим даром. Что занимаюсь тем же, чем мы занимались с Элен и с развалюхой-Ундервудом: дурю людям головы с помощью письма.

Когда я наконец-то, уволившись, смогла снова сконцентрироваться на собственной работе, мне вспомнилось событие в юности, которое во многом предопределило выбор профессии. В старшей школе я наугад стащила книгу с полки в школьной библиотеке. В то время чтение не особенно меня занимало, но, к своему удивлению, я обнаружила, что видела ту же книгу у себя дома. Она была на английском, моем втором родном языке. Забавы ради я открыла ее, посмотрела на титульную страницу, и она меня тотчас захватила. Я просидела весь день, взяла книгу домой, читала в трамвае, продолжила вечером и не остановилась, пока не прочла все до последней строчки.

Я не могла понять. Я уже читала эту книгу, из чувства долга, и она не произвела на меня ни малейшего впечатления. Это была «Alice's Adventures in Wonderland». Несколькими годами ранее я получила ее по почте от тети, маминой сестры, которая работала в крупном британском издательстве. Она думала, что книга придется мне по вкусу, но я отложила ее, даже не притронувшись.

Так почему же я теперь жадно вчитывалась в эту историю, затаив дыхание? Это не имело никакого отношения к взрослению – к тому же повествование было рассчитано на детей. Я просто открыла книгу, и внезапно взгляд заскользил по строчкам, а я ощутила значение каждого слова и каждого предложения, вжилась в каждую сценку. От книги, из самой глубины текста, исходило ни на что не похожее, манящее излучение.

Я разыскала мой собственный экземпляр «Алисы» с тетушкиным приветствием на титульном листе. Новое издание было набрано другой гарнитурой. Вот где, должно быть, таится различие. Абрис литер библиотечной книги жужжал мотором «Кадиллака» дяди Исаака, в нем была тяжесть. Он засасывал меня, превращал содержание в нечто волшебное, и вот я уже летела в ту же кроличью нору, что и девочка в книжке.

Только во время учебы в Национальной академии художеств я смогла связать этот опыт с учением, которое мне привили уже наши отношения с дедовым Египтом: я заново обнаружила, что буквы также были и изображениями, символами, а не только звуками. Я осознала, что в буквах осталось что-то от иероглифов, тень религии. Мы позабыли о магических возможностях письма. В старшей школе я действительно поверила, что можно совершить нечто, граничащее с чудом, просто изменив наизауряднейшую вещь на всем свете: буквы.

Когда я всерьез взялась за свои эксперименты, мне показалось естественным взять отрывок из столь ненавидимых мной книжек Иоакима, историй – как мне виделось благодаря пережитому болезненному опыту, – состоявших всего-навсего из письменных знаков, не более. Когда я читала их с черным фломастером наготове, по страницам будто разбегался кракелюр[46]. Буквы осыпались. Я пребывала в убеждении, что мои подозрения верны: стоит найти лучшую гарнитуру, и я, а со мной и все читатели поймем содержание по-новому, намного глубже.

* * *

В межвоенный период жил в городе Шанхае мастер татуировки по имени Мистер Хонг. Однажды к нему заявился норвежский матрос, который хотел в совершенстве освоить искусство любви. Мистер Хонг знал, что к чему. Он вытатуировал на пенисе моряка букву Н. «С этим знаком ты сумеешь построить лестницу», – сказал Мистер Хонг. Причалив к берегам Норвегии, матрос без промедления отправился с женой в постель. И она не узнала мужа. Она не просто слышала его возбуждающее ритмичное дыхание, Н-Н-Н-Н, которое зарождалось будто из низа живота; она ощутила, как он с каждым движением поднимал ее все выше и выше, пока не донес до самых небес. «Что случилось?» – спросила она потом, счастливая, но потрясенная, ведь муж никогда не был искусным любовником. «Ты будто нес меня вверх по ступенькам, до самого неба».

Мне довелось повстречаться с Алисой. Только звали ее не Алиса. Ее звали Элен, и она была такая же высокая и худая, как я. Я быстро разглядела, каковы ее отличительные черты: импульсивные поступки и исключительное упорство. Она хотела стать бегуном на длинные дистанции, она хотела лететь босиком, как Абебе Бикила, марафонец-герой, о котором она так много слышала, живя в Эфиопии. Элен была мне нужна. Мне нужен был кто-то, кто принуждает себя ходить босиком все лето, даже когда мы собрались на реку и шли несколько километров по гравийке. Сама я была «девицей немногословной», как выразилась в беседе с моими словоохотливыми родителями наша классная руководительница. Речь давалась мне нелегко. Когда учитель задавал мне вопрос, я не могла на него ответить, даже если знала урок.

Особой усидчивостью я тоже не отличалась. Я могла без устали заниматься только одним делом: выводить буквы. Я могла писать часами. На пергаменте для выпечки, на картонных коробках, на билетиках, на стенах, в тех немногих книгах, которые читала, на полях и между строчек. Я обмакивала перо в яичный белок, невидимое письмо, которое проявлялось, только если подержать его над горячей конфоркой. Слова мало меня занимали. Неважно, что писать, лишь бы писать. Мне казалось, я становлюсь собой, когда пишу, что если не писать, то я никогда не вырасту. Письмо было гимнастикой, я чувствовала, что с каждой строчкой во мне прибывает силы.

Мерзкого мальчишку звали Йорген. Он был самая настоящая «Белобака» и мучил нас ежедневно. Тянул за ранцы, дергал за волосы, ставил подножки. Я попробовала осадить его словесно, раз уж мы не могли одолеть его физически.

– Козёл, – прокричала я однажды после школы, когда он принялся плеваться в первоклашку, чем довел ее до слез. – Йорген, ты козёл.

Он только посмотрел на меня пустым взглядом и осклабился. Все как об стенку горох.

– Давай напишем записку с пожеланием сломать ногу и приклеим ее на забор у кладбища, – предложила Элен.

Я отказалась. Знала, что так и случится. Не настолько я зла и коварна.

Дома я взяла свой самый толстый черный фломастер и написала жирными буквами на белом листе: «ЙОРГЕН, ТЫ КОЗЁЛ!» Сложив его пополам, я отправилась к дому Йоргена и кинула листок в почтовый ящик.

Следующим утром я уж и позабыла о записке, но на первой же переменке Йорген двинулся на меня, как подстреленный носорог. Он почти что боднул меня, повалил на землю и набросился; в уголках губ пенилась слюна, в глазах блестели слезы. Он ругался и шипел, размахивая кулаками, как будто просто впечатать меня в асфальт было бы недостаточно. Он не сдавался, пока ошарашенный учитель не оттащил его прочь. Солнечное сплетение ныло, и позже я поняла, что случилось. Мои крики не возымели действия на Йоргена. Но листочек, крупные черные буквы, напротив, разозлили его до чертиков. Как будто сами буквы съездили ему по морде.

– Можешь и мне сделать визитную карточку? – спросила я однажды Хенрика.

– Какую профессию изволите? – откликнулся он.

– Шрифтовая акробатка.

Но несмотря на всю мою любовь к письму, я оставалась «немногословной девицей». Я была изгоем. Мне нужна была такая, как Элен. Тоже изгой, но фантазерка, которая, если потребуется, может босиком пробежать многие мили, ни чуточки не устав. К тому же мне нужен был кто-то, кого так же, как и меня, интересовали бы мальчики. После удара молнии мои взгляды на противоположный пол изменились. Раньше я мальчишек не замечала. Теперь они были повсюду. Особенно Хенрик. Мы частенько сидели в комнате у Элен и болтали о мальчиках. Именно Элен поведала мне, что мальчики суть скучнейшие существа, слишком мало стимулирующие мозг. Ее тирады внушили мне идеал другого типа мужчин. Идеал, от которого я так и не смогла избавиться и из-за которого так сложно было кого-то найти.

Элен презирала феноменальный примитивизм мальчиков, их безнадежную предсказуемость.

– Весь род мужской, – говорила Элен, – напоминает мне Homo neanderthalensis.

– Что это?

– Тупиковая ветвь в развитии человечества. Они вымерли.

Однажды Элен рассказала, как встречалась с двумя мальчиками одновременно. Ей хотелось чего-нибудь особенного. Она понадеялась, что так они скомпенсируют и дополнят друг друга. Но ее ждало не меньшее разочарование. Как будто желая проиллюстрировать свой вывод, она достала популярную в то время игру: деревянный ящик, который следовало поворачивать под разными углами, чтобы заставить шарик прокатиться по лабиринту, не попав в многочисленные лунки по дороге. Элен положила один шарик у старта, один – у финиша и мастерски направила их каждый своей дорогой, координировала движения, пока оба шарика не прокатились по всей игровой поверхности.

– Слишком легко, – сказала она. – Прямо как с мальчиками.

Я рассказала о Хенрике. О том, что он не такой. Повторила, что он «Соалала». Описала его руки. Она заинтересованно слушала. Слишком заинтересованно. Слушала, демонстрируя силу воли марафонца. Кто меня за язык-то тянул? Сама не поняла, зачем я это рассказала.

Когда я лежала на матрасе, прижавшись к моему возлюбленному, он нередко говорил вещи, которые я не понимала, но все же размышляла о них впоследствии. Однажды я нашла две монетки в десять крон около лампы и в шутку запустила их прокатиться с шеи и вниз по его позвоночнику. В ответ он рассказал историю из тех времен, когда учился в Лондоне. Он играл на виолончели в подземке, чтобы насладиться превосходной акустикой и чтобы подзаработать. Он уже несколько дней сидел в своем любимом месте, в одном из подземных переходов у станции Оксфорд-сёркус и исполнял сольные партии из «Вариаций на тему рококо» Чайковского. Однажды в полдень перед ним остановилась элегантно одетая юркая женщина лет тридцати. Она уселась на сумку, сняла туфли и надела пуанты. Затем задвигалась под музыку, пока люди шли мимо и швыряли деньги ему в кофр. Он отнюдь не был чужд балету, и тем не менее ему никогда еще не доводилось видеть, чтобы кто-то танцевал так красиво. Затем она снова присела, и только когда она расшнуровала свою золотистую обувь, он увидел, до чего у нее увечные ноги. Ступни опухли. На них были наросты. Корявые пальцы, испещренные мелкими шрамами, как после операции, казались переломанными. Ногти деформировались и потеряли цвет. Он так и не смог забыть этот контраст между, прямо скажем, уродливыми ногами и тем дивным, исполненным грации танцем.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я после короткой паузы. – За высокое искусство приходится платить? Под красотой скрываются раны?

– Нет, – ответил он.

– Но что? К чему этот рассказ?

Он признался, что не знает. Действительно не знает. Разве человек обязан понимать все на свете?

У Элен был швейцарский армейский нож, один из тех тяжелых красных карманных ножей, в которые было вложено множество инструментов; компактный арсенал самых удивительных вещей. Лезвием этого ножа мы вырезали наши отметки на будке автобусной остановки, на фонарных столбах, на оборотной стороне школьных парт.

Одним весенним днем в лесу я корпела над стволом рябины, пытаясь вырезать на нем мои буквы. Мне нравилось смотреть, как под корой открывается белое, влажное, как светятся мои инициалы, «С», а под ней «J», и дуга «С» пересекает основной штрих буквы «J» посредине; все вместе – с иголочки новый знак, который, пожалуй, состоит в родстве со скрипичным ключом. Элен терпеливо стояла рядом, ждала своей очереди. Она вечно говорила, что, мол, очень уж я осторожная и трачу на все слишком много времени.

– Тебе бы побольше безуминки, – часто говорила она. – У тебя кое-где не хватает шила. А еще темперамента и страсти.

Я собиралась было подправить одну из букв, когда лезвие соскочило и резануло указательный палец другой руки. Показалась кровь. Меня так заворожила темная алая жидкость, стекающая капля за каплей, что я почти не заметила, как Элен забрала у меня нож и не моргнув – с проворностью самурая – полоснула себя по тому же пальцу до крови. Не спрашивая, она прижала кончик своего пальца к моему. Я поняла, что мы провели ритуал, и отныне мы «кровные сестры».

– Теперь будешь побезрассудней, – сказала Элен, улыбаясь до ушей. – У тебя поменяются кроносомы!

Я не поняла, кто такие кроносомы.

Элен объяснила, что это такие штуковины, которые определяют человеческую личность.

Придя домой к Элен, мы залезли в энциклопедию.

– Так, это называется «хромосомы», – сказала Элен. Я изучила иллюстрацию. Похоже на эфиопское письмо. На алфавит, где переборщили с иксами.

Я помнила иероглиф, который дед нанес мне на лоб. Может, он был сродни хромосомам. Может, чужеродный знак просочился ко мне в поры и разгуливал по всему телу, множась в сознании и во всех жизненно важных органах. Может, вот почему я вдруг стала мыслить иначе, ощущая иное давление.

Смешав свою кровь с кровью Элен, я прислушивалась к ощущениям. Удалось ли мне стать более страстной или неистовой – еще одно любимое слово Элен? Смогу ли я теперь пробежать марафон?

Как мало нужно, чтобы творить чудеса? Небольшое изменение гена, микроскопическая закорючка, и вот ты уже можешь летать?

Во всяком случае, именно после этой истории я решилась на что-то, на что, казалось, никогда не отважусь. Пока мы стояли и пинали носком обуви камушки на гравийке у старого «Кадиллака» во дворе типографии, я пригласила Хенрика на вечеринку. У меня был план. Кто же знал, что план был и у Элен.

VII

Оба вечера на протяжении следующих двух недель я слушала рассказы Артура. Я отправлялась в «Пальмиру», усаживалась в тесноте и вникала в его оригинальные, но впечатляющие истории о жизни и смерти, сидела и покачивалась в такт ритму рассказа. Иногда он, кстати, с него сбивался. Он только что начал новую историю и вдруг стал спотыкаться, как будто не мог подобрать слова. Умолк и уставился в пустоту с выражением беспомощности на лице. Затем поднялся и исчез. Но вскоре вернулся и продолжил рассказывать, уверенно, как ни в чем не бывало. У меня сложилось впечатление, что он импровизирует, что содержание может меняться от раза к разу. То, что он видел на лицах присутствующих, на моем лице, определяло, в каком направлении будет развиваться история именно сегодня. Впрочем, не знаю. Уже один его запах, аромат Внутреннего Средиземноморья, который он излучал, проходя мимо, стоил того, чтобы быть здесь.

Вечером третьей недели, когда я направлялась в кафе, была метель и ноль градусов. На землю опускались густые хлопья, и задувал ветер. Я двигалась как сквозь тканое полотно. По вертикали снег падал вниз, по горизонтали вился поземкой. Выглянув из окна, я раздумывала, уж не остаться ли дома, но что-то заставило меня надеть верхнюю одежду – в тоске по его историям. По нему. Не знаю. Интуиция подсказывала, что ставки сделаны. Что я на пороге судьбоносных событий.

На последнем перекрестке перед кафе я надолго застыла под уличным фонарем и обратила лицо к небу. Снежинки, казалось, сыпались во всех направлениях, ложились мне на кожу влажной бумагой. Возможно, я хотела собрать все свое мужество. Или старалась утихомирить сердцебиение. А может, пыталась прочесть ледяные кристаллы, которые летели в глаза, плотно-плотно. Прочитать будущее. В письме, состоящем из миллионов знаков, алфавите, чья родня – звезды.

Внутри «Пальмиры» было тепло; даже душно от влажной верхней одежды – как в приемной в дождливый день. Была ли атмосфера слегка нервозной? Увидев Артура в проеме двери в заднюю комнату, я тотчас забыла вопрос, ощущение неловкости. На нем была та же одежда, но теперь к ней добавилась черная безрукавка с черной шелковой вышивкой поверх белой рубашки. Он стоял вместе с Эрмине. Как всегда. Вместе с Эрмине. С каллиграфиней. Они доверительно переговаривались.

Они, должно быть, любовники. Об этом свидетельствует язык их телодвижений. Я отметила, что это наполняет меня отчаянием. Раздражением и злостью. В то же время я поймала себя на том, что с любопытством разглядываю заколку в ее волосах, изогнутую металлическую пластинку, напоминавшую миниатюрную маску или шлем. В голове тут же вереницей пронеслись образы чего-то стародавнего, греческого. Я увидела перед собой Эрмине в роли гонца, приносящего вести. Почему? Откуда эти мысли? Откуда она, эта маниакальная тяга к знакам, символам, толкованию, которая нередко заставляет меня столбенеть и глядеть так, будто я страдаю от серьезного физического увечья? Стоит кому-нибудь показать мне китайский символ гор и шелк, я впадаю в транс, исчезаю в нем, покоряю три вершины, которые отчетливо в нем вижу. Я могу обнаружить, скажем, крышку люка, торговую марку – «Найк», «Фольксваген», «Пингвин» – и очнуться только через пять минут. Сегодняшнее выступление стало сюрпризом. Артур поднялся на сцену не с пустыми руками, он нес виолончель. Он занял место на стуле и без промедления начал рассказывать историю, разрозненные отрывки длинной повести, одновременно аккомпанируя себе, то есть своему голосу, на виолончели. Наконец, хотя я в этом не разбираюсь, я сообразила, что мы слушали не просто рассказ, это были сказания из самого «Эпоса о Гильгамеше», о царе героев Гильгамеше и его дружбе с существом по имени Энкиду, о жажде славы, стремлении создать себе имя, и самое важное: о погоне за вечной жизнью. Я сидела, как маленькая девочка, на самом краешке стула, и жадно слушала. Почему-то я чувствовала, что сюжет имеет величайшее значение, напрямую касается меня.

Видел ли он в моих глазах светящуюся частицу? Приободряло ли его это? Я вспомнила, как сидела в темноте со старой зажигалкой дяди Исаака, как могла разыграть в воображении целую пьесу в каждой выбитой искре. В детстве мне казались сомнительными объяснения, откуда берутся дети; я полагала, что человек появился из искры.

Артур рассказывал, подыгрывая себе на инструменте. Он даже не аккомпанировал, но создавал звуковые эффекты – как в радиоспектакле. Иногда он позволял длинным, глубоким тонам заглушить повествование; где-то имитировал звук дождя. Временами Артур наигрывал мелодии – я никогда раньше не слышала ни одну из них, но воображала, что их написали не иначе как для этой цели – как та жалобная песнь о семидневной и семинощной скорби Гильгамеша по погибшему другу Энкиду.

Ближе к концу выступления наши взгляды снова встретились. Он внезапно посмотрел на меня иначе. С узнаванием. Или удивлением. В помещении ощущалось электричество. Волоски на моем предплечье встали дыбом. Воздух слабо гудел, как в тот раз, когда в землю ударила молния.

Более всего меня поражало то, как Артур, стоя на этой маленькой сцене, превращает виолончель и смычок в реквизит для своего моноспектакля. Смычку довелось побыть и мечом, и топором, и луком со стрелами, даже змеей, а сам инструмент вдруг превращался в дракона или Небесного Быка, становился горой, а потом и ковчегом во Вселенском потопе. В одно мгновение он разворачивал виолончель, в другое – уже поднимал ее над головой. Шелковые вышивки на безрукавке отражали свет, как полноправные участники представления. Моноспектакль развлекал и одновременно впечатлял оригинальностью. Комбинируя декламацию и это нехитрое приспособление, играя на виолончели, он использовал разные приемы – ударял древком смычка по струнам, воспроизводил устрашающие звуки удара, проводил смычком по подгрифнику, играл пиццикато и тремоло, – а я ясно видела перед собой город Урук, окруженный стеной, заросли кедра, где жил страшный зверь Хумбаба, сад самоцветов.

Мне хотелось протестовать, когда он закончил. Кричать «Еще! Еще!». Когда он убрал виолончель в кофр, померк целый мир. Так, рассказывал дедушка, складывают Скидбладнир, корабль из скандинавской мифологии, и прячут его в мешок.

И в то же время родился новый мир. Поднимаясь, он снова на меня посмотрел. Я ощутила, что иду ко дну. Пол внезапно покачнулся, превратившись во что-то жидкое. Я спокойно сидела на стуле, но потеряла равновесие.

Подобно тому, как я не могу объяснить свою тягу к письму, я не могу сказать ничего вразумительного о том, почему один человек пленяет другого. Не знаю, почему я влюблялась в тех или иных людей. Дело не в генах и не во внешних обстоятельствах. Дело в загадке, в мистерии.

Достаточно ли искры, чтобы разжечь любовь?

Не знаю. Ничего не знаю.

Но что-то во мне изменилось, и это едва ли можно было отрицать. Я заметила перемену, пока шла домой, а крупные снежинки цеплялись мне за ресницы. Что-то произошло. Что-то внутри меня повернулось, все недостающие болтики встали на место. Я была влюблена. Я сидела на стуле, но в действительности летела вниз. Может, виноваты его глаза, эти странные радужки, усеянные осколками? Хлеб, который он пек? Истории? Могут ли рассказы привести любовь в действие? На лестничной площадке мне стало дурно. У меня ничего не болело, но я была больна. Я влюбилась в мужчину, который любит другую. И самое ужасное: та, другая, пишет почерком, который со всей ясностью демонстрирует: она так просто не сдастся. Я пролежала в кровати три дня: вялая, тоскующая и беспокойная. Не могла подняться – из-за острой и чистой влюбленности.

* * *

Когда в 1879 году умер известный британский инженер Карл Квинси, в его лаборатории обнаружили аппарат величиной с небольшой сарай. Казалось, это было изобретение невиданной сложности. Никто не понимал, для чего оно нужно или как его запустить. Однако старший сын Квинси наведался в лабораторию с маленькой дочерью, и девочка нашла что-то на полу, медную фигурку в форме буквы Q. Она засеменила к аппарату и вставила Q в щель. Сию же секунду машина очнулась к жизни и заиграла «God Save the Queen» – «Боже, храни королеву» – всеми инструментами симфонического оркестра.

Во время посещения «Пальмиры» я вспоминала человека, сыгравшего важную роль в моей жизни, – эксцентричного преподавателя Национальной академии художеств по имени Ханс-Георг Скай. Возможно, потому, что красный лак верхней деки виолончели отражал свет и вызывал в памяти виды языков пламени или потому, что черная одежда Артура напоминала мне противоположный стиль. Впервые я встретила Ханса-Георга Ская на лестнице во дворе академии. Он стоял в белом костюме и панаме, с головой уйдя в собственные мысли, и прикуривал длинную тонкую сигариллу от позолоченной зажигалки. Он походил на состоятельного туриста или консула в отставке в тропической отсталой стране.

Последняя характеристика отстояла не так уж далеко от действительности. Я выяснила, что Ханса-Георга Ская не жалуют в академии, и он там бродит всем на посмешище. Большинство студентов звало его просто Святой Георгий. На него смотрели как на пережиток прошлого, существо в белых доспехах, которое все еще верит во что-то святое.

По случайности я обнаружила, что в юности этот преподаватель разработал шрифт, современный шрифт под названием Brasilia.

– Пытался свести идеи двух разных архитекторов воедино, – рассказывал он мне впоследствии. – Оскара Нимейера[47], с его похожими на женщин изгибистыми зданиями, и ровные чистые линии Людвига Мис ван дер Роэ[48].

Норвежец, рисующий алфавит в то время, – величайшая редкость. Никто не купил тот шрифт. Ханс-Георг Скай показал мне пробный отпечаток. Я должна была признать, что шрифт смотрелся утопией, как тот самый город.

Уже его вводное занятие было познавательным. Он стоял в своем светлом слегка помятом костюме и оглядывал нас острым взглядом через узкие очки с четырехугольными стеклами. Он виделся мне ювелиром, который знает, как гранить драгоценные камни, как превратить неограненный алмаз в идеальный бриллиант. Благодаря Хансу-Георгу Скаю я вспомнила, как в детстве писала желтым карандашом под названием «Кохинор»[49].

Он говорил тихо, иногда переходя на шепот. Парадоксально, но эти предложения звучали особенно четко, как набранные курсивом. Он вытянул ладонь; он спрашивал, что бы мы в нее положили, будь это нашим последним желанием перед казнью. Мы наперебой предлагали: золото, рис, нож. Ханс-Георг Скай откупорил пузырек чернил и вылил их на ладонь. Поскольку я сидела ближе всех, он протянул руку ко мне.

– Загляните в эти чернила, – сказал он, – в них есть секрет.

Я скосила глаза вниз. Увидела в черном зеркале только себя. Отпрянула от этой глубины. Мне вспомнились черные отполированные могильные камни, бездонные пропасти дедовой мастерской.

Он не спросил, что я увидела. Вместо этого взял наточенное гусиное перо и принялся писать; он обмакивал перо в чернила и писал предложение за предложением на большом белом листе; мы слышали отчетливый скрежет. Я еще никогда не видела почерка красивее. Под конец он сполоснул руку и поднял лист перед нами.

– Такое письмо могло привести вас к помилованию, – сказал он. – Пригоршня чернил лучше, чем черный бриллиант.

Не об этом ли эпос о Гильгамеше: как уйти от смерти? Как спасти жизнь?

Через пару дней после выступления Артура, все еще лежа в постели, я осознала, насколько сильно меня взволновали его зарисовки из Гильгамеша. Их содержание захватило меня, как низкий гул самолета-истребителя, пролетающего в небе; звук становится слышен не раньше, чем самолет скроется из виду.

История всколыхнула воспоминания о дедушкиной смерти, о постигшем меня горе. Долгое время его смерть оставалась самым важным событием в моей жизни, происшествием, которое оставило неизгладимое и страшное впечатление. Мне было пятнадцать, и я снова услышала тот рассекающий воздух звук, мощный удар топора, прямой удар молнии.

Ты можешь построить целый дом одним только топором, а можешь использовать его, чтобы лишить себя жизни.

Пожалуй, я уже тогда знала, что дед пил. Что русская вода не была обычной водой. Тем не менее едва ли его можно было назвать алкоголиком. Он пил периодами; приводил себя в состояние устойчивого бокового положения, когда воспоминания о войне досаждали ему с особенной силой. В детстве я ничего не подозревала.

Я слышала, как мама с папой бормочут что-то про «алкоголь», но думала, что это слово – однокоренное с «алхимией». Что это тоже связано с дедовыми попытками облагородить, превратить повседневные вещи в золото.

Студеным зимним днем дед колол дрова и, вероятно, потому что подвыпил, фатально рубанул себя по запястью. Я так и видела чурбан, который не хочет стоять как полагается, деда, который придерживает его одной рукой и промахивается, топор, который перерубает ему артерию. Никто не знал, что случилось, он был один. Я была среди тех, кто его обнаружил. Боль в солнечном сплетении в тот день, когда меня измолотил Йорген, была ничто в сравнении с той болью, которую я ощутила тогда. Деда нашли уже мертвым, он сидел, прислонившись спиной к утесу за домом, в бороде был иней, на лице – выражение умиротворения. Брови выдавались вперед, как плавники на «Кадиллаке» дяди Исаака. Причиной смерти стало скорее обморожение, нежели потеря крови. Мы проследили путь красной полосы на снегу, от дровяного сарая к утесу. Мне подумалось, что дед распустил себя, как вязание. От этой прекрасной жизни осталась одна только длинная красная нить. Он сидел там, статный, незабываемый. Элиас Йенсен Монумент.

Для порядка мы вызвали полицию. Кто-то сделал несколько снимков прежде, чем старая карета скорой помощи отвезла деда в Университетский госпиталь, главную больницу Осло, для вскрытия. Отец винил во всем водку. У меня была другая теория. Кровавый след на снегу не вихлял, в нем не было ничего, что бы напоминало хаотичное произведение Джексона Поллока авторства Элен. Курс Элиаса Йенсена был таким же прямым, как его позвоночник. Полоса отражала красную нить в жизни дедушки, нить, которую никому не удалось бы запутать: любовь к бабушке. Как я это вижу, дед полоснул себя по запястью намеренно, потому что больше не мог жить в одиночестве.

Выписал себя.

Я понимала, что топор был его пером. Мне никогда не забыть деда перед стволом в лесу, проворные движения рук, летящую кору и щепу, восхитительную «Е», которая так и светилась.

В последний раз, когда я огорошила его вопросом о «бутылке с водой», его выражение лица сделалось как у близнеца, который смотрел на него из темных, отполированных камней. Он тихо ответил: «Я пью не из-за торпедной атаки, Сесилиа. Я пью, потому что ужасно тоскую по бабушке».

Когда во мне что-то сломалось? Когда я стала тем увечным человеком, человеком с нездоровыми превратными представлениями? Может, тогда, когда умер дедушка? Могло ли все сложиться иначе, если бы я его не лишилась, человека, которого любила больше всего на свете? С другой стороны: хотела бы я, будь у меня выбор, уберечь себя от той раны, от того напряжения, которое последовало за ней, а вместе с ним и от поразительных результатов, которых я достигла – много лет спустя? Мне, несмотря ни на что, удалось то, что не удавалось никому до меня.

Сегодня меня отвлекали от письма. Мое присутствие в гостинице тревожит персонал. Мне приходится объяснять, почему я должна пробыть здесь двенадцать суток. Подавляющее большинство постояльцев останавливаются на одну ночь, максимум на две. У меня просят паспорт. Один из сотрудников с подозрением косится на перьевую ручку без колпачка, лежащую на белом листе. Мне становится не по себе. Я прибыла в гостиницу в новом остроносом поезде, как на самолете-невидимке, который не засечет никакой радар. Никто не знает, что я здесь. Можно ли теперь разглашать координаты моего убежища? Может, стоило подделать документы? На первый взгляд они вполне удовлетворились моим объяснением. Чтобы еще больше им угодить, я добавила, что меня вдохновляет, радует, работать в здании в форме полумесяца, большой «С».

– Мое почтение архитектору, – сказала я.

Я смирно сижу в номере и пишу, но для них я – угроза безопасности гостиницы. Она выстроена стена к стене с крупнейшим аэропортом страны. Я их понимаю. Я и есть угроза безопасности. Мой «Омас Парагон» – торпеда. Я совершала сенсационные вещи. Я знаю кое-что о письме, о его скрытой силе. В стародавние времена меня без промедления отправили бы на костер.

Никто не понимал, почему дед пошел к утесу и уселся у подножия. Все восприняли этот поступок как героическую смерть: вместо того чтобы позвонить, позвать на помощь, смертельно раненный мужчина доплелся до самой высокой точки ландшафта, чтобы в последний раз окинуть взглядом окрестности. В среде местных жителей история переходила из уст в уста. Она принесла деду вечную славу.

Одна я знала настоящую причину. Дед хотел умереть у утеса Дейр-эль-Бахри, потому что там покоилась его царица Хатшепсут.

Для меня каменная отвесная стена, похожая на пирамиду, казалась довольно гладкой – вплоть до того осеннего дня, когда дед взял меня с собой к выступу и показал секретное пространство под выходом породы. Я не могла поверить своим глазам. Внутри горы плыл корабль. На борту была бабушка.

Бабушку кремировали, но поскольку дед был знаком с директором кладбища, ему дали доступ к ее урне до того, как опустили ее в землю; никто не заметил, как дед подменил прах, насыпав в урну золу от дубовых поленьев – останки ветви того дерева, под которым так любила сиживать бабушка. Дед за словом в карман не лез: отныне на кладбище покоился «герр Дубовицкий».

Настоящие же останки бабушки он сложил на судно модели «M/S Bayard V». Предпоследнее «Фред. Ульсеновское» судно, на котором он ходил по Средиземному морю и которое затонуло во время войны. Торпедировано. Первое моторное судно в мире, оснащенное гальюнной фигурой[50]: это был бронзовый рыцарь Ба-ярд[51]. В дедовой гостиной по-прежнему стояла модель «M/S Baalbek», другого роскошного судна, на котором ему довелось ходить, но это, «M/S Bayard V», он поместил, вместе с горделивой гальюнной фигурой и всем прочим, в углубление в утесе напротив дома. Его никому не удалось бы обнаружить. Дед собственноручно вырубил кусок гранита, который образовывал идеальную дверцу. Нужно было точно знать, куда надавить, чтобы заставить ее повернуться по своей оси и обнажить углубление. Там стоял корабль – там он плыл вдаль, внутри горы, с прахом бабушки на борту. Как будто ни корабль, ни бабушка никогда и не исчезали.

– Я подумывал подвесить его высоко в кроне дуба, но здесь надежнее, – сказал дед.

После этого я больше не удивлялась тому, что, когда я сидела на утесе и нежилась на солнышке, мне мерещился говоривший со мной голос. Теперь мне стало куда понятнее, почему я так часто видела деда спускающимся оттуда размеренной походкой. Он навещал бабушку. Но то, что эта причина была отнюдь не единственной, я поняла только много лет спустя.

Благодаря тому, что у Элиаса Йенсена было множество знакомых в крематории, там смотрели на все сквозь пальцы и разрешили нам продержать урну с прахом у себя до весны. Я знала, чего дедушка от меня ожидал. При первой возможности я взяла урну с собой в Мемфис и аккуратно открыла крышку при помощи стамески и киянки. Я достала сигарный ящик, в котором хранилось сусальное золото, и наполнила его пеплом; смешала прах с золотом прежде, чем основательно его запечатать. Вечером я прокралась к дедовой усадьбе и на утес. Здесь, в тайном пространстве под выступом, я положила сигарный ящик на палубу и пересыпала остатки праха в пустой грузовой трюм. Отныне он снова был на борту «M/S Bayard V», на этот раз вместе с бабушкой. Прежде чем задвинуть камень на место и убедиться, что никто не сможет обнаружить тайник, я долго сидела на корточках и смотрела на красивую модель корабля, груженного золотом и пеплом, в свете фонарика. Корабль вроде бы стоял на месте, но он плыл. Зрелище принесло утешение. Мне бы хотелось, чтобы побольше людей смогло это увидеть. Дедушка с бабушкой были там, где им и полагалось быть. Это, подумала я, и есть самое настоящее Внутреннее Средиземноморье.

Я заполнила урну золой из дедовой дровяной печи и вернула ее на место; никто так и не поинтересовался, откуда на крышке взялись царапины. Сожгла последние поленья, которые он нарубил, – и меня даже не удивило, что и они были из дуба, который стоял и медленно умирал посреди поля перед домом. Урну в конце концов опустили в землю на бабушкиной могиле на кладбище. Я бы и сама с этим справилась, но было бы лучше, чтобы кто-нибудь другой, профессионал, высек дедушкино имя на граните под изображением пирамиды с поднимающимся солнечным диском, узором, который в детстве казался мне замочной скважиной. В нижней части камня теперь был высечен текст золотом: «Нет ничего сильнее любви».

Семи дней и семи ночей, которые горевал Гильгамеш, мне было недостаточно. Прошло много лет, прежде чем я смогла пережить потерю деда – если вообще смогла. Утрата вселила в меня неуверенность: смерть Элиаса Йенсена повлияла и на мое отношение к письму.

В часовне Университетской больницы мне удалось остаться с ним наедине на несколько минут. Он лежал в гробу. Отец, или кто-то из похоронного агентства, обрядил его в белый пиджак, который он носил в море, будучи стюардом. Мне бы хотелось, чтобы он отправился в последний путь в истрепанной небесно-синей галабее – монах, художник, номад – но пиджак стюарда тоже вполне годился. Дед выглядел моложе. Брови угомонились и улеглись, как сложенные крылья. Он лежал так, как будто просто прилег отдохнуть перед долгим плаванием.

Я смотрела на него внимательно, долго, могла, казалось, разглядеть швы черепа под кожей. Повязка на одном из запястий была почти не видна. Я думала, что разревусь, но не плакала. Я была совершенно спокойна. Мысли казались особенно острыми. Я помнила, что он рассказывал о церемонии «отверзения уст» в Древнем Египте. Захотелось попробовать. Можно ли было провести ее топором: тронуть его губы? Как там назывался инструмент – adze? Тесло?

Я отказывалась поверить в его смерть. Он как-то упоминал жуков, которых надлежит класть на сердце умершему. Где бы раздобыть жука в это время года? Я бы посадила его в каплю красной краски, а потом отпустила бродить по телу дедушки: переливание крови, противошрифтие от действия алой смертельной руны, прямой как стрела; письмо, твердящее «быть», «быть», «быть». Вместо этого я вынула свою шариковую ручку, закатала один рукав пиджака и рубашки и написала на внутренней стороне его предплечья, возле самого локтя: «Не умирай, – написала я. – Не умирай. Не умирай. Не умирай».

Его собственные слова, которые он так часто мычал во сне. Это был спонтанный поступок. Возможно, я пробовала сплутовать. Обмануть смерть. Мне даже показалось, что я заметила подергивание, но это, должно быть, был обман зрения. Хотя не знаю. Может, и нет.

С тех пор я помню эти минуты: это была моя первая попытка пробудить кого-то из мертвых.

Дед сказал мне однажды: человек пишет, потому что смертен. Сейчас, перед мертвым лицом мужчины в белом пиджаке стюарда, это звучало совершенной бессмыслицей. Километры дедовых надписей на камне ничуть не помогали ему в это мгновение. И все мои собственные одинокие и унылые буквы не помогали ни капли.

Можно обрести бессмертие только одним-единственным способом: не умирать вовсе.

Как избежать смерти?

Уход дедушки был весомой причиной, по которой я начала сомневаться. В письме, в знаках, во всем. И как будто этого было недостаточно, меня предала и Элен. Посредством письма.

* * *

Женщина с шальными глазами сидела в больнице, не произнося ни слова. Все понимали, что она, должно быть, пережила потрясение, что-то, для чего не находится слов. Психиатр осторожно попытался ее разговорить. «Вы хотите мне что-нибудь рассказать?» – мягко спрашивал он несколько раз. Она хранила молчание. Он протянул ей лист бумаги и ручку. «Попробуйте записать, так Вам будет проще», – сказал он. Оставшись одна, она достала спрятанный в рукаве скальпель и написала им простейшую из всех букв, I, вдоль каждого запястья.

Ближе к окончанию средней школы я набралась храбрости и пригласила Хенрика на вечеринку в одну из роскошных вилл недалеко от церкви. Напряжение между нами только возросло за последние месяцы, чему немало способствовало катание по Palatino восьмого кегля.

Пару-тройку раз я бывала у него дома. Мы сидели на диване у него в комнате, слушали пластинки и ощущали в воздухе электричество. Хенрик и сам играл в группе. В углу стоял черный гитарный кофр, изукрашенный нечитаемыми знаками: он уверял меня, что они вдохновлены работами художников граффити, которые расписывают поезда нью-йоркской подземки. Хенрик был страстным поклонником Дэвида Боуи. Я ценила его вкус. Мне до чертиков наскучили мальчики, которые свистели мне вслед и пели Саймона и Гарфанкела, когда я проходила мимо: «Cecilia, you're breaking my heart»[52]. У Хенрика были все пластинки Боуи, и он ставил их снова и снова. Мне тоже начал нравиться этот певец. Казалось, будто он тоже с другой планеты – как мы, если верить теории Элен, – подозрение, которое значительно укрепилось, стоило только изучить обложки его пластинок. И тем не менее: важнее всего были не замысловатые тексты, но музыка, гитарные риффы, атмосфера. Звук из динамиков был коммуникацией сродни сигнальным барабанам: этакое примитивное послание, которое мы ощущали телом. Но зачастую я понимала, что Хенрик пытается сказать мне что-то конкретное. Он мог переставить иглу на определенную дорожку и, пока звучала строчка – скажем, «Oh, my love, Janine, I'm helpless for your smile»[53], – посмотреть на меня так, как будто сам говорил это. В остальном притяжение между нами было бессловесным. Я ощутила его еще за несколько лет до этого, за игрой в прятки в темноте подвала его дома. Я чувствовала его запах и, даже не видя его, знала, где он прячется. Мы были как насекомые, как ночные мотыльки; мы могли передавать любовные сигналы на длинные расстояния при помощи запаха.

Однажды, посреди исполнения моей любимой «Life on Mars?»[54], Хенрик нарушил тишину, объявив: «* * *». Я отпрянула от неожиданности. Меня поразило, что он это сказал. Что отважился. На такие весомые слова. Я подумала, ему бы набрать их в верстатку – прочувствовать всю их свинцовую тяжесть. Глядишь, может, и не решился бы говорить такое?

Я рассмеялась. Я смеялась, потому что не могла воспринимать это всерьез.

Он попытался меня поцеловать.

Подожди, сказала я, не прекращая смеяться, но в то же время меня одолевало смущение. Он громко дышал через нос, обвил меня руками, как в типографии, хотел ко мне прижаться. Я мягко его оттолкнула, повторила, а может, сказала это одними глазами, что ему следует набраться терпения.

Все должно было случиться теперь, на этой вечеринке. Мы оба это знали. Я всегда была стеснительной. Написать слова мне неизменно проще, чем произнести. Самым красивым почерком, на который только была способна, я вывела: «Ты по-прежнему в меня влюблен?» Деликатно передала записку, проскользнув мимо него в дверном проеме. Сразу после этого он нашел меня в одной из комнат, где были танцы.

«Я всегда был в тебя влюблен», значилось в ответной записке, которую он сунул мне в руку. И добавил: «Ты избранная».

От этой фразы меня бросило в жар. И стало страшновато. Это было чересчур. Но его уверенность мне льстила. Убежденность, которая, должно быть, была сродни моей, когда я ощупью шла к нему в темном подвале. Я написала новую записку, отметила, что рука дрожит, писала, что в оговоренное время жду встречи с ним в гостевой комнате. Я знала, она будет пустовать. Я написала, что не хочу включать свет, что буду стоять и ждать его там. Наверное, думала об этом как о новой разновидности пряток. Темнота – хороший союзник такой стеснительной девушки, как я.

Я была на взводе и совершила роковую ошибку. Рассказала Элен, моей кровной сестре, о записках и о плане.

По всей видимости, это произвело на нее впечатление, она обняла меня, как будто была очень за меня рада. Скрестила пальцы на удачу, а затем, босоногая, затерялась среди танцующих. Мне бы следовало истолковать жест иначе: люди нередко скрещивают пальцы, когда врут.

Время приближалось к назначенному, и я проскользнула в комнату для гостей. Спотыкаясь от волнения, я мечтала о том, как он будет искать меня в темноте ощупью, идти на запах, прикасаться кончиками пальцев и в конце концов поцелует.

Сейчас я хотела его целовать, я жаждала этого. Я уже чувствовала его губы на своих, ощущала влажные следы на коже, его пальцы на моей шее. Воздух в коридорах большого дома, по которым я шла, был до того наэлектризован, что казалось, меня ударит током, стоит только схватиться за дверную ручку. Но прежде чем зайти, я увидела Элен, которая выходила из комнаты, и сразу увидела – так, как видят женщины, – что Элен только что целовалась.

Наши глаза встретились. Ее взгляд резанул меня, острый, как лезвие швейцарского перочинного ножа. Новый порез, только на этот раз это уже не палец, а сердце.

Позднее все прояснилось. Элен написала новую записку, безупречно подделала мой почерк и подпись и передала ее Хенрику. Новое письмо гласило, что я хочу встретиться с ним на пятнадцать минут раньше оговоренного срока. Тем временем Элен поджидала его в комнате для гостей. К моменту моего появления они прижимались друг к другу в сумраке и целовались уже пятнадцать минут кряду. Впоследствии Хенрик показывал мне записку как извинение. Но я так и не смогла его простить. Я не могла понять, как он мог принять ее за меня. Он так и сказал. Он был уверен в том, что это я. Я изучала его, пристально смотрела ему в глаза. Хотела найти в них признаки обмана. Но он говорил правду. У меня это не укладывалось в голове. Как он мог подумать, что целует меня. «Избранную». Мы с Элен и вправду имели схожее телосложение, и тем не менее… Она заняла мое место, а он не заметил разницы. Я была той, кого можно заменить.

У меня начался своего рода кризис. Как мог мальчик, который так уверенно обращается с литерами, выказывать такую некомпетентность в делах, которые касаются девушек? Хенрик был необычным, мне он нравился именно потому, что у него были редкостные дарования. Он мог на ощупь отличить «к» из кассы с Futura от «к» из кассы с Helvetica. Но те же чувствительные кончики пальцев не сумели отличить изворотливого дьявола от тоскующего ангела. Неужели так будет и в будущем? Неужели мужчины не видят разницы между подлинником и подделкой? Что с ними? Как они могут быть такими – я искала слова – несмышлеными? Неужто у них напрочь отсутствует чутье?

Дома у себя в комнате, после вечеринки, я нашла зажигалку дяди Исаака, чтобы попробовать выбить искры.

Успокоения ради. Не вышло. Кремень стесался. Я решила, что это знак. Я решила, что больше никогда не влюблюсь, что отныне сама способность влюбляться во мне атрофирована.

Позднее я узнала, что тем же вечером у автомобиля дяди Исаака заглох мотор. «Кадиллак» тоже не вытерпел. Все красивые вещи умирают одинаково. А может, любовь просто истрепана и затерта до дыр.

Забавно, но я не сердилась на Элен. Она по сути своей просто продемонстрировала то, что и так постоянно утверждала: мальчикам не хватает как минимум одного измерения. Судя по всему, что я знала, Элен могла носить в себе кровавую жажду мести несколько лет, с тех самых пор, как я пихнула ее во флагшток. На самом деле я давно это подспудно ощущала: на Элен нельзя положиться. К моему облегчению, она переехала в Париж сразу после этого эпизода. Я вновь увидела ее только однажды – в телевизоре – много лет спустя. Это были Олимпийские игры; она бежала марафон за Францию. Я тут же подумала, что она наверняка из тех, кто принимает допинг.

Я направила всю свою агрессию на бедолагу Хенрика. По стечению обстоятельств я одолжила у него пять лучших пластинок Боуи, чтобы переписать их на пленку. Для начала своими фломастерами я покрыла красивые обложки тем же художественным граффити, как на его гитарном кофре. Слова, которые я писала, были не слишком приличными, но зато их было сложно прочесть. Затем я нашла шило и процарапала им еще более грубые ругательства, почти что проклятия, на обеих сторонах пластинок. Я чувствовала, что прокалываю нарыв. Невозможно было разобрать, что там написано – каждая пластинка походила на Фестский диск[55] – но он мог попробовать их поставить, послушать, как они заикаются. Is there life on… Is there life on… Is there life on…[56] И больше ничего.

VIII

Я захворала. Я болела от любви. Но спустя три дня после вечера Гильгамеша я поднялась и села перед монитором. Несмотря на слабость тела, фантазия казалась удивительно острой, и я принялась за работу с решимостью, в которой оптимизма и отчаяния было поровну. Мысль об Эрмине продолжала меня терзать, но это был и хороший стимул. Я целеустремленно работала несколько суток, рисовала некоторые буквы с нуля, с уверенностью ученого, который напал на след будущего открытия.

Как будто желая укрепить уверенность в своих силах, я снова наведалась в «Пальмиру», хотя дело было еще до полудня и Артур в тот день не выступал. До моего слуха донеслись партия баса, игра щетками на барабане, несколько скупых ударов по клавишам, которые выдавали пианиста-виртуоза. Билл Эванс что-то там. «When I Fall in Love»?[57] Щеки горели после кусачего уличного холода. Эрмине было не видать. Я заказала двойной эспрессо у юноши, стоявшего за прилавком на ее месте. Занятная шапочка у него на голове вызвала в памяти образ Телониуса Монка. Пока он стучал по стальному боку рожка, чтобы вытряхнуть гущу, мы разговорились. Он упомянул, что учится в Национальной академии художеств Осло. Молодой человек знал, кто я, перечислил несколько созданных мной фирменных стилей и торговых марок, в разработке которых я принимала участие, вдобавок процитировал, с мастерством актера, пару запоминающихся слоганов – хотя и понимал, что за эту часть работы отвечали другие сотрудники бюро. Мне это польстило, но я не позволила себе отвлекаться. Даже когда он принялся восторженно сыпать именами вроде Герб Любалин[58], Невилл Броуди[59] и Зузана Личко[60], чтобы узнать мое мнение. Я перевела разговор на Артура, осведомилась, действительно ли он сам выпекает весь этот хлеб – я указала на полки за спиной студента; особенно вкусно выглядел хлеб «Али Баба», посыпанный кунжутом.

– Да, сам печет, – ответил юноша.

– А он сейчас на месте? – поинтересовалась я нейтральным тоном.

– По четвергам у него выходной, – сказал юноша.

Я попросила адрес Артура – и получила его. Квартира находилась неподалеку. В дверях я обернулась:

– Он живет вместе с Эрмине?

Парень озадаченно на меня посмотрел.

– Нет, один.

Я все еще стояла в дверях, набиралась мужества. Студент меня опередил:

– Они не вместе, если вы на это намекаете.

Он потупился и, улыбаясь, принялся вытирать прилавок.

Партия баса, игра щетками, несколько прихотливых ударов по клавишам. Облегчение, ликование, рокировки в сознании.

Сама не знаю, откуда во мне взялась эта дерзость, но я решила навестить Артура. Немедленно. Через сугробы. У меня сосало под ложечкой – голод, который не смог бы утолить ни один хлеб – но я торопливо зашагала по адресу, который мне дали. Зубы стучали. Больше от нервозности, чем от мороза, который все не ослаблял хватку, хоть погода в столице и стала более серой. Снег излучал больше света, чем небо. И становился тем более ослепительным, чем ближе я подходила к искомому дому.

Однажды перед завтраком, когда у меня от голода урчало в животе, он рассказал мне о времени своей учебы в маленькой пекарне к югу от Лондона. Он выпек авторский хлеб к Рождеству, не поскупясь на хорошее масло и яйца. В придачу он добавил специи, мед, сушеные фрукты и орешки; чтобы добиться сложного декоративного узора на поверхности, тесто пришлось разделить на много полос. Но пекарь не впечатлился. «Такой хлеб сделает кто угодно, – фыркнул он. – А ты попробуй испеки самую что ни на есть обыденную, повседневную буханку. Вот где видно настоящего мастера!»

Может, из-за особого света или краткой беседы в кафе я задумалась о временах моей собственной учебы в академии художеств. То, что я начала там учиться, отнюдь не было само собой разумеющимся. Шрифтовой зуд прошел после девятого класса. Причиной могло стать разочарование в Хенрике. Или смерть дедушки. Искра, которую я получила в подарок после удара молнии, погасла. Я прекратила искать. Я потеряла веру в то, что смогу совершить невозможное. Любовная боль из-за Иоакима усугубляла чувство разочарования. Я вычеркнула дурацкие слова из четырех толстых книг. Сама любовь казалась истрепанной и затертой до дыр. Неправдоподобной. И хуже всего: я находилась в состоянии стагнации, я видела себя со стороны, видела себя уже вписанной в распорядок будней, в навевающую сон обыденность, в которой протекала жизнь моих родителей. Меня со всех сторон окружала болтовня. Я угодила в западню из череды повторений и пустословия.

В Вестланне у меня жила тетя со стороны отца. Мы регулярно ее навещали. Во время одного из таких посещений, летом, мои младшие двоюродные братья получили в подарок модель железной дороги и выстроили на полу своей комнаты прихотливую – по их меркам – конструкцию, где электрический поезд ехал по местности с туннелем и всем, чем полагается. Была там только одна ошибка. Поезд шел по одной и той же петле, раз за разом. Это зрелище сводило меня с ума. Когда братья были на прогулке, я перевела стрелки в таком месте, где они бы этого не заметили, перед самым выездом из туннеля. Когда они запустили поезд, ожидая, что, выехав из длинного тоннеля, тот впишется в поворот, состав изящно съехал на пол, не опрокинувшись. Никогда не забуду, как они в изумлении разинули рты – и гордый локомотив, который вырвался из петли и потащил за собой вагоны к открытой двери, в сторону сада.

Старшая школа была как один длинный зевок. И чтобы пробудиться от спячки, я по-прежнему делала макияж «по-египетски», все более и более нарочито, особенно ярко подводя глаза. Чем чаще я заглядывала в учебники, тем яснее я видела, что слова пролетают мимо сознания. Объяснения казались неубедительными. В тот период закрались подозрения: возможно, неглупые и вполне интересные мнения не производили на меня впечатления, потому что сам алфавит никуда не годился. Потому что сам инструментарий был с браком. Все существенное знание оставалось сокрытым. Письменные знаки не врезались в действительность, как топор деда врезался в кору дерева, когда он – только щепки летели – вырубал «Е», и буква светилась. Подозрения подтвердились, когда я сличила два издания «Алисы в Стране Чудес».

В старшей школе у меня был только один хороший преподаватель – ворчливый мужчина в летах, смуглое лицо которого изрезали глубокие морщины. За это мы, школьники, прозвали его Черносливом. На первом занятии он начертил мелком на доске размашистый вопросительный знак. До этого мне никогда и в голову не приходило, до чего мистически – по-религиозному – выглядит знак вопроса.

«Вот единственное, чему я собираюсь вас учить, – сказал он. – Ставьте вопросительный знак везде. В тот день, когда вы об этом позабудете и прекратите спрашивать, можете считать, что вы мертвы как люди».

Именно Чернослив рассказал нам о греческом философе Платоне и, в до некоторой степени упрощенной форме, о его так называемом мифе о пещере: все явления в мире можно сравнить с тенями, которые узники видят на стене пещеры. Мы не видим истинную природу вещей. Идея Платона пришлась мне по душе. Я еще не встретила Мужчину, и вся та любовь, которую я уже пережила к тому времени, была, пожалуй, просто бледной мелькающей тенью Любви. Платон также подсказал мне возможное объяснение, почему я ощущала себя настолько оторванной от действительности, скользя взглядом по книжным строчкам. Мне нравился Платон. Он подтверждал то, что я долго чувствовала подспудно: мы заперты в слишком маленьких пространствах. Платон стал частью всех тех приятных вещей, которые заключало в себе Внутреннее Средиземноморье. Я думаю, это немало способствовало тому, что я подала документы в Академию художеств. Обозлившись на свои прежние разочарования, я решила искать знаки за пределами «алфавита теней», которым мы пользовались в школе. В случае успеха я открыла бы сокровенную глубину в буквах, потенциал, который не удалось обнаружить никому до меня.

Насколько большое значение может иметь одна буква? Однажды мы с Элен сидели каждая со своим бутербродом в руке и выводили на них свои имена икрой из тюбика, и вдруг она призналась, что католичка. Она рассказала о своем детстве во Франции и о молодом, одетом во все черное, симпатичном священнике в церкви, куда они ходили на службу. Однажды Элен изловчилась и подложила печенье в форме буквы «Н» ему в еду. Тем самым превратив его в пантеру.

«Вставь «н» в слово «патер»[61] – и получишь пантеру, – сказала она, вперив в меня взгляд своих кошачьих глаз. – Чистая правда».

Не стану уделять слишком много места рассказам о моих учебных годах. Ведь что бы я ни делала – карандашные наброски, верстку, логотипы – все это составляло лишь необходимый фон для того, что со временем сделалось моим главным жизненным устремлением: попытки создать новый алфавит. Не новые отдельные знаки, но целостный алфавит, где бы «а» была новой, «b» была новой, «с» была новой. Алфавит, где буквы впивались бы в означаемое, как мощные, острые когти орла врезаются в тело жертвы, как бы быстро она ни бежала. Для меня было важно найти такую форму, которую центр воображения человека лучше бы усваивал, которая делала бы слова до того ясными, что сразу было бы понятно, что на самом деле означает, к примеру, «я влюблен». Если юноша писал девушке, что он «влюблен» в нее, ему бы уже не удалось взять и просто перепутать ее, свою «возлюбленную», с другой.

В академии, этом величественном здании в тени старого католического квартала – Маленького Ватикана – прежде населенного талантливыми ремесленниками со всей Европы, я жадно впитывала каждое слово, когда мы изучали историю письменности или упражнялись в каллиграфии. А когда нас со временем стали знакомить с трюками типографики, моя концентрация сделалась почти сверхъестественной. Мне, пожалуй, стоит обратить внимание читателя на то, что я училась в то время, когда компьютеры в обучении еще не использовали. По окончании учебы я знала о работе с камнем или медью больше, чем о программах наподобие «Quark» и «Fontographer».

Вдохновленная книгой из студенческой библиотеки, я уже на втором курсе начала разрабатывать свои собственные шрифты. Книга называлась «Атлас шрифтов». Мне очень нравилось название. Когда я открывала ее, то будто переносилась совсем в другие края, где вместо Великобритании был Caslon, а вместо Швеции – Berling.

Когда я была подростком, мое внимание безраздельно поглощали заголовочные шрифты. Их способность передавать атмосферу восхищала. Если в школе отмечали День лыжника, мы с Элен украшали буквы в приглашении снежинками и сосульками, а стоило классу отправиться в лес по весне, как те превращались в ветки с молодыми зелеными побегами. От заголовка плаката, анонсировавшего школьный новогодний праздник, летели искры, как от бенгальского огня. Теперь же мой интерес сместился в сторону тех букв, которые не принято замечать: большой анонимной массы знаков, какую в нашей стране называют «хлебным шрифтом» – в свое время типографы зарабатывали им себе на хлеб. Встретив Артура, я сразу вспомнила это слово. Хлеб, который он пек, мог выглядеть заурядно, однако отличался на вкус.

Во время одного из немногих посещений моей квартиры он так и застыл на месте, удивленно разглядывая многочисленную технику в моем кабинете, хотя я уже рассказывала ему о своей страсти, о моем заново обретенном проекте. По такому случаю я показала ему три тестовых листа, которые только что распечатала; двенадцать последних страниц из «Страданий юного Вертера», набранных тремя разными версиями шрифта Cecilia.

Он вдумчиво, время от времени раздраженно или иронично покачивая головой, просмотрел распечатки по очереди. Я следила за ним украдкой; нервозная, изголодавшаяся по признанию. У меня сложилось впечатление, что сюжет книги ему знаком.

– Шрифты-то красивые, – сказал он. – Здесь не в буквах проблема, а в содержании.

Он еще раз негодующе покачал головой, откладывая листы бумаги, и устало улыбнулся.

– И как только Лотта могла дать ему пистолеты?

Прошло много времени – многие месяцы, – прежде чем я стала воспринимать эту фразу как коррективу. Как вопросительный знак, который поставили у всех моих устремлений.

* * *

Однажды в конце октября, в пустынной долине Шингрис, Анита Берг увидела клин диких уток, летящих на юг, в форме идеального V. Но затем, рассказывала Анита Берг, они медленно сменили свои позиции и образовали отчетливо читаемый SOS, а затем так же медленно снова сложились в V. Анита Берг расспрашивала многих других местных жителей, но она оказалась единственной, кто видел это.

В Национальной академии художеств моя апатия постепенно сменилась жаждой бунта. Этой тяги я не ощущала со времен нашей дружбы с Элен, когда я ходила с золотым лбом и ненавидела петли, запиравшие меня в пространстве. Это было как новый пубертатный период. Я хотела совершить революцию. Человеку под силу совершить революцию, даже в наши дни. Я грезила тем, что буду влиять на сознание людей, направлять взгляд внутрь их самих, их возможностей, орудовать знаками, которые кажутся такими нормальными, что люди даже не замечают их, когда прочитывают. Моей целью был новый шрифт. Новая отливка, новые пуансоны.

Наш преподаватель Ханс-Георг Скай говорил, что нам нужно только одно, чтобы стать хорошими шрифтовыми дизайнерами: воля. Чего-чего, а ее у меня было в избытке. Но создавать новые знаки было сложнее, чем я думала, да и сама техника в то время была непростой. Я рисовала каждую букву вручную, в увеличенном формате – «А» могла быть сантиметров двадцать пять высотой, – и я должна была вырезать их из красной пленки, прежде чем сфотографировать.

Когда я нависала над ними со скальпелем, то ощущала себя хирургом; малейшая ошибка, и жизнь может оборваться. Я мыкалась – тратила все свое свободное время – битый месяц корпела над одной только «R»; проводила вечер за вечером в общей комнате на третьем этаже академии, vis-a-vis Маленького Ватикана, погруженная в особенные проблемы «R». Не приходится долго разглядывать «R», чтобы понять, что это вовсе не «Р» с хвостом или видоизмененная «В». В то же время нужно было рассматривать ее в соотношении с другими буквами. Если я рисую «R» так-то, то «К» должна быть такой-то. И как тогда сделать так, чтобы «Z» или «D» не оказались слишком широкими?

Кстати, Ханс-Георг Скай оказался прав. Я помнила свой первый безрассудный поступок. Мне было одиннадцать, и мы проводили отпуск на побережье. Большое Испытание заключалось в том, чтобы сигануть с горки вниз, метров семь-восемь над поверхностью воды. Безопасной эту затею было никак не назвать: чтобы прыгать с выступа, следовало порядочно разогнаться, а затем приземлиться точно в задуманном месте, на весьма небольшом участке, потому что по обе стороны от этого глубокого места прямо под поверхностью воды скрывались камни. Прошлым летом я не отважилась, но на этот раз решилась. Я помню скорость, я помню страх в воздухе – не ударюсь ли о выступ, не прыгну ли криво и не врежусь ли в камень, сломаю ногу, останусь калекой, – я помню щекотку в животе, ощущение того, как много времени это заняло, и грохот от соприкосновения с водной гладью, и как глубоко я погрузилась, глубже и глубже, пока наконец не остановилась и смогла всплыть. И радость, и гордость, когда моя голова прорвала поверхность воды. Я помню, что взвизгнула. Взвизгнула от восторга.

Что-то сродни этому чувству, и ужас, и воодушевление, я впервые ощутила, когда рисовала на куске картона букву «f» из гарнитуры Times в увеличенном формате и начала счищать, утоньшать основной штрих, чтобы появились идеи для нового начертания, нового «f». Я заметила это в тот же миг: на что-то более отчаянное, на более рисковый поступок я до того никогда не решалась.

Если кому-то однажды в будущем доведется прочесть то, что я уже написала, – не подумает ли читатель, что все это скучно или незначительно? Но тот, кто не знает, где я начала, не сможет понять, где я закончила. Однажды я была Наполеоном, властелином мира, а сейчас я и закончила, как он, на маленьком острове, на Святой Елене, где сижу и пишу. Как и его, меня обезоружили, но в отличие от него я еще могу ускользнуть; я могу взойти на борт воздушного суденышка, самолета, исчезнуть когда угодно. Вчера вечером я даже поднялась по эскалаторам к стойкам регистрации перед зоной вылета, это огромное открытое пространство, созданное из бетона, дерева, стекла и камня. Весь пол выложен тем же серо-белым эрмелиновым мрамором, который дед использовал для могильных камней. Я стояла посреди дорожной суеты. Может ли любовь вообще выживать на таких скоростях, среди такой суеты? Зачем я вообще здесь стою? Не знаю. Возможно, вспоминаю маму. Или ищу на информационных табло с номерами рейсов подсказки, куда бы отправиться. Интересно, есть ли рейсы в Чад? Я упрямо надеюсь; замечаю, как мне сильно хочется путешествовать: начать поиски, незамедлительно. Меня задерживает только одно: я обязалась рассказать, как появилась «The Lost Story». Более того: рассказать, что случилось после. Я смотрю на золотое перо ручки. Можно ли смотреть на черноту чернил, а видеть золотое письмо?

Когда я гашу свет по вечерам, то представляю, как возвращаюсь в темную комнату и снова пытаюсь выбивать искры.

Самой трудной задачей оказалось создать нечто незаурядное с помощью обыкновенного. Однажды, когда мы корпели над заглавными буквами классического латинского алфавита в гипсе, Ханс-Георг Скай выразил эту мысль ясно и четко: «Чем затейливее и интереснее выглядит шрифт, тем меньше он годится для книг». Я не хотела создавать шрифт для памятников, я хотела создать шрифт для книг. Шрифт до того замечательный, что люди бы его не замечали. Или как говорил Скай: «На величайшие из шрифтов не смотришь, смотришь сквозь них».

Для книги, разумеется, важнее всего строчные буквы, ведь из них складывается основной текст. Был период, когда меня болезненно интересовали внутрибуквенные просветы, затем – межбуквенные интервалы; я увеличивала алфавит и вырезала пространство между «а» и «b», между «b» и «с», и так далее, пока не получался особенный алфавит, алфавит, отражающий прорехи реальности, дыры, то, что скрывается за. Я пробовала составить слова из этих фигур, долго сидела и изучала результат, как будто мне вот-вот откроется суть архаических мистерий и стоит только протянуть руку, чтобы найти ключ к разгадке. Я думала обо всех своих романах с мужчинами. Возможно, самым важным было время между каждым из них.

Как мало нужно, чтобы творить чудеса?

Иногда у меня опускались руки. Я знала, что диагональные штрихи «V» должны постепенно утоньшаться, пока не сойдутся в узле – но до какого предела? Когда я изучала какую-нибудь «t», меня поражало, как много можно с ней сделать, и при этом она останется узнаваемой. Я могла просидеть целый день, напрягая фантазию, действительно выдавливая каждую каплю из своей способности созидать, но в конце концов всего лишь слегка укорачивала горизонтальный элемент.

Было важно, чтобы каждая буква осталась как можно более непохожей на остальные, но вариации казались неисчислимыми. Я бы и вовсе сдалась, если бы, окончив работу, не увидела перед собой ранее неизвестную антикву в 10 или 11 пунктов; знаки с едва заметными зазубринами, которые цеплялись за крошечные шестеренки в душевной машинерии читателя. Можно ли так сказать? Машинерия души. Я осмеливаюсь сказать это. Человеческое сознание ограничено, но в нем, вне всяких сомнений, есть пространства, которыми мы еще не начали пользоваться.

В тот год, когда я увлеклась фотографией – снимала детали городского пейзажа, особенно вывески и таблички, – произошло кое-что важное. Накануне я весь вечер работала в темной комнате академии и, проснувшись, чувствовала себя почти ослепшей. Приняла душ. Стояло морозное зимнее утро. Дверь в ванную в моей маленькой квартирке осталась открытой. Когда я вошла в гостиную, окно запотело. Улица скрылась из виду. Спонтанно я написала на стекле свое имя, Сесилиа, и улица проступила с особой ясностью, через буквы. Именно этого я и ждала от моих шрифтов. Чтобы они открывали. Делали меня зрячей. Показывали мир за.

В то же время я нашла новое название для шрифта. Поначалу я назвала его Platon. Отныне он звался Cecilia. Я осознала, что мои детские амбиции остались неизменными: превратить весь мир в Cecilia.

Хотя я рисовала первые эскизы на миллиметровке, то и дело прибегая к помощи циркуля и линейки, я скептически относилась к характерному для некоторых исторических периодов маниакальному стремлению конструировать буквы – будто все можно свести к кругу и квадрату. Все равно что бросить знак за решетку. В тесное пространство. Я полагалась на руку, глаза и интуицию. Мне следовало быть открытой и восприимчивой к иррациональным качествам букв. Я работала не только со знаками, я работала с – и это слово меня не пугало – духом. Не просто же так я сидела стена к стене с Маленьким Ватиканом.

Ближе к окончанию академии у меня завязалось множество нужных знакомств. Я смогла сдать мои материалы в фирму из Осло, которая отправила их в Германию, где сделали диапозитив, матрицу, которую я отослала в набор. Там гарнитурой Cecilia четырнадцатого кегля мне набрали несколько разрозненных глав из «Грозового перевала». В конце концов фотоформы добрались до небольшой типографии, и я наконец-то держала в руках настоящие книжные страницы, набранные шрифтом, который мир видел впервые. Я торжествовала. Чуть не плакала от гордости.

В тот вечер я откупорила бутылку вина. Мне хотелось отпраздновать, насладиться результатом. Устроившись поудобней, я взялась за главу, в которой Эдгар сватается к Кэтрин, а Хитклиф исчезает. Я бы не смогла этого объяснить, но я явственно ощущала, что сам шрифт высвобождает мои чувства. Я могла ощутить атмосферу на кухне, тепло от камина на коже; я ясно видела, как по щекам Кэтрин катятся слезы, потому что Хитклиф так и не узнает, как сильно она его любит. И я буквально ощущала на себе тот тяжелый дождь, который окатывал ее, когда она напрасно стояла и дожидалась его в грозу. Но, несмотря на это, прочтя всего несколько абзацев, я испытала жгучее разочарование. Мне еще многое предстояло сделать, намного больше, чем я думала. Вино также сделало свое дело. Я знала, что это всего лишь этап работы, которую необходимо продолжить. И мне на самом деле казалось, что сейчас взгляд скользит по тексту намного легче, чем в тот раз, когда я читала с черным фломастером наготове. Когда я добралась до конца тестовой страницы, главы, где рассказывалось о последней встрече Хитклифа и умирающей Кэтрин, я была твердо уверена, что теперь понимала больше об их отношениях – да, и даже осознавала глубину тех слов, которые неоднократно повторяла Кэтрин: их с Хитклифом души – одно. В то же время – я была почти уверена в этом – я слышала другой голос за репликами, слова с другой интонацией.

У дедушки был друг по имени Гундерсен. Он был слепой. Гундерсен нередко навещал Фивы; дед звал его Эхнатоном, потому что у Гундерсена было узкое точеное лицо и потому что тот любил сидеть на солнышке, обратив лицо к небу.

Гундерсен был настройщиком фортепиано, и мне несколько раз разрешали пойти с ним, когда он настраивал пианино в округе. Мне нравилось наблюдать, как внимательно он слушает. Он то и дело беседовал сам с собой, мурлыкал что-то себе под нос. Большинству инструментов требовалось поднять строй, потому что тот сползал вниз. Гундерсен начинал с ля первой октавы, камертон был при нем, он приступал к делу, вооружившись терпением и ключом для настройки, нажимал на клавишу, подкручивал, снова жал на клавишу, крутил. Затем на октаву ниже, кварту, квинту, и все время бормоча, мурлыкая и хмыкая. Мне это нравилось, нравилось приходить в дом, где пианино звучало душераздирающе, как надругательство над нотами, когда Гундерсен играл на нем на пробу, десять-двенадцать тактов композиции. Проходило немногим больше часа, и вот он снова играл на нем ту же вещь – как алфавит – на этот раз от начала и до конца; инвенцию Баха, которая снова звучала восхитительно чисто и красиво. И так легко, будто гармонии были прозрачными. Гундерсен играл на том же пианино, с той же механикой, но звучание было новехонькое, с иголочки. Самое удивительное было то, что ты больше не слышал пианино, ты вообще больше не думал об инструменте, только о музыке. И поразительно часто я ловила себя на мыслях о солнце, о теплом струящемся свете, когда пальцы Гундерсена с виртуозной уверенностью находили дорогу сквозь инвенцию Баха. Он сидел так же, как и на солнышке возле дедова дома, обращая лицо с восторгом и тоской к небу.

Так, думала я с тех пор, так я и сделаю. Настрою шрифт и подниму буквам строй. Заставлю их светиться.

Я направлялась к дому Артура, минуя улицу за улицей. Может, все как-то связано – охота на неизвестный шрифт и охота на мужчину особого склада? Найдя нужный адрес, я ощутила, что что-то не так. Или по-другому. Я шла медленно, но запыхалась. Посмотрела на часы, даже примерно не осознавая, который час. Взглянула на браслет еще раз, не в состоянии различить стрелки. Я мерзла, а диафрагма горела огнем. Что он подумает? Что я скажу? Я сама не понимала своей отваги. Зачем я так решительно собираюсь выставить себя дурой?

Я перешла улицу прямо у его двора. Музыка? Виолончель? Или мерещится? Я не просто сгорала от нетерпения, я боялась, будто вот-вот решусь на что-то рискованное. Прыжок. Который может закончиться параличом.

* * *

Когда мистер и миссис Тайлер выстроили свои первые хижины для отдыха во время сафари вдоль Замбези, ставшие впоследствии знаменитыми, мистеру Тайлеру пришла в голову идея, как изготовить вывеску для «чайной комнаты», открытой для всех прохожих, на другой стороне реки. Он сложил слово «TEA»[62], художественно связав бамбуковые жерди подходящей длины. Окончив работу, он уложил буквы в каноэ и начал грести. Почти у самого берега каноэ врезалось в камень и перевернулось. Гигантский аллигатор был тут как тут, но когда чудовище разинуло свою могучую пасть и собралось было поживиться ногой мистера Тайлера, mom схватился за Τ и вставил ее враспор крокодилу в пасть. Тот скрылся, не в силах сомкнуть челюсти.

Такая задумчивость нападала на меня оба раза, когда я посещала Ханса-Георга Ская. Я не знала, влюблен ли он в меня, но знала, что бывать у него – все равно что играть с огнем.

Самым важным достоинством Национальной академии художеств было то, что там я обрела единомышленника, лоцмана: Ская – Святого Георгия – который преподавал «Шрифт и типографику» со скромным рвением. Мне нравилось, как он изучающе, с надеждой, смотрит на нас через четырехугольные стекла очков и то, как он оценивает гарнитуры – точно это рубины, смарагды и сапфиры. Чем чаще я видела, как он стоит в своем неизменном белом костюме и изучает тот или иной книжный шрифт через лупу, тем чаще я думала об опытном ювелире.

– Сегодняшние люди неграмотны, – постоянно заявлял он. – Вы несогласны?

Тут он обводил аудиторию суровым взглядом.

– Тогда приведите мне человека с улицы, который сумеет сказать об алфавите что-то хоть сколько-нибудь разумное!

Затем он мог вывесить плакат с огромными «Р» и «р» и, размахивая указкой, до конца занятия читать лекцию об элементах буквы и рассказывать, как они называются – записываем, не забываем записывать! Я ощущала себя так, будто сижу перед анатомической иллюстрацией живого существа, изучаю науку, родственную науке о моих собственных внутренних органах. Знание, которое ценнее драгоценных камней.

Ханс-Георг Скай жил в доме у реки Акерсэльва, высоко-высоко по течению. Я думала, что хорошо знаю Осло, но в тот район мне забредать не доводилось. Стоял теплый августовский вечер. Последний отрезок пути к дому я прошла по тропинке, выложенной камнями разных размеров, раскиданных, казалось, в продуманном беспорядке. Крошечный деревянный дом меня удивил. Раньше я видела Ская только в белом костюме и в панаме и представляла, что он живет на вилле в Западном Осло и владеет летним домиком на Лазурном Берегу. Асимметричное, смолисто-коричневое, ветхое жилище свидетельствовало о гордой бедности.

Он принял меня в своей обычной одежде – минус пиджак, только белый жилет поверх голубой рубашки. В его взгляде я ничего не разглядела. Не знаю, чего искала. Заднюю мысль. План. Мы остановились перед японским живописным свитком, вертикальным пейзажем. Ханс-Георг провел детство в Японии, поскольку его отец был как-то связан с Норвежской морской церковью. Я обратила внимание на то, что письменные знаки, по всей видимости, были частью картины. Мне вспомнилось, как фрекен позволяла нам – первоклашкам – смешивать буквы с рисунками. Скай стоял позади, и ему явно доставляло удовольствие наблюдать, как я поглощена картиной. Преподавая, он всегда подчеркивал значение знаков вкупе со значением визуальной музыкальности. Я была рада, что столько просидела с рисунками в стволе дуба и что Гундерсен разрешал мне смотреть, как он настраивает пианино. Поодаль от свитка стояла подставка для кистей с чернильницей и печатями. Скай упомянул, что у японцев двадцать пять слов только для описания того, как держать кисть. Не знаю отчего, но в этом высказывании мне послышался эротический подтекст. Он сказал, стоя вплотную ко мне – я ощущала на себе его дыхание, приятный запах изо рта, – что в Китае можно купить тушь, которая называется «Дороже Золота».

Мы уселись в гостиной. За обращенными к реке окнами быстро сгустился мрак. Дверь на веранду стояла открытой, и до нас доносилось журчание воды. Я насчитала около тридцати металлических предметов, рассеянных по этой скудно освещенной комнате. Они выступали из тени пульсирующими планетами только для того, чтобы вновь скрыться из виду, стоит только отвести взгляд.

Он предложил мне виски, но я попросила бокал белого. Мне хотелось быть наготове; я представления не имела, чем он руководствовался, когда меня приглашал. На столе между нами стояло черное блюдо с апельсинами. Комната слегка пахла благовониями или экзотическим деревом – а может, его лосьоном для бритья. Вино было хорошим, даже отменным. Он плеснул себе виски, с той же тщательностью, с какой проводят японскую чайную церемонию. В скупом свете лампы жидкость блеснула расплавленным золотом. Я попыталась прочувствовать, есть ли в комнате напряжение, но так и не поняла: мне все еще не давали покоя металлические фигурки – будды, драконы, черепахи – и то, как они полыхают в полутьме.

В первый вечер мы просто беседовали, или скорее беседовал он. Ханс-Георг Скай говорил своим низким, пришептывающим голосом, прихлебывая виски с таким наслаждением, как будто пьет эликсир жизни. Я находилась в черте города, но ощущала себя посреди джунглей, на Востоке, у реки. Странно, что он пил не джин с тоником.

Я так и не поняла, какие чувства он ко мне испытывал. Несколько раз я ощущала на себе его жгучий взгляд через четырехугольные очки, как будто он изучал меня, пытался увидеть меня насквозь. Иной раз он мог подойти ко мне с томлением во взгляде – только чтобы отпрянуть в последний момент, снять что-нибудь с полки, подлить еще вина или виски, поджечь сигариллу своей золотой зажигалкой.

У него дома я никогда не слышала звуков бамбуковой флейты. Там всегда была тишина. А в какой-то момент пошел дождь. И мы так и остались сидеть и молча слушать приятный шелестящий звук капель, падающих на траву, и камни перед распахнутой настежь дверью веранды, звук, который смешивался с легким журчанием водопада в реке. Мне показалось, что он это ценит – мою способность наслаждаться звуком дождя.

Уж не знаю, потому ли, но именно тем августовским вечером Ханс-Георг Скай рассказал мне о своем увлечении иллюминированными[63] рукописями. Он вошел в раж, позабыл о виски, сбегал в другую комнату за книгами с образцами, репродукциями украшений старинных рукописных шрифтов, знаков, которые пылали на страницах, знаков, не менее ощутимых, чем апельсины на черном блюде на столе. Чаще всего первая буква главы была увеличена и становилась полноценной иллюстрацией, насыщенной золотом и цветом. И хотя Ханс-Георг Скай держал в руках лишь репродукции, буквы-изображения своеобразно поблескивали в сумраке комнаты.

Когда я около полуночи покинула маленький деревянный дом и пошла вверх по тропинке, по-прежнему накрапывало. Булыжники больше не казались беспорядочными: они лежали ровно там, куда наступали мои ноги. Я шла без зонта. Капли дождя на коже казались теплыми. Под закрытыми веками сверкали искры. Мне вспомнилось дедушкино золотое письмо – и полыхающая в ночи буква «С».

Впоследствии визиты к Хансу-Георгу Скаю постоянно всплывали в памяти, когда я сидела, склонившись над моей собственной работой, корпела над тончайшими, микроскопическими изменениями в тех двадцати девяти графемах, которые все не могла сформировать окончательно. Я думала об иллюминированных рукописях как об идеале для моих шрифтов. Пробовала представить себе «хлебный» шрифт – заурядный на первый взгляд – где каждый мельчайший черный знак таил в себе собственный мир, был законченной, целостной иллюстрацией. Буквы должны быть простыми, абстрактными и при этом рассказывать истории. Источать почти физический свет. Пламенеть.

Я трудилась над «Е». Заставить ее вспыхнуть, стать историей, было легко. «Е» была бабушка с дедушкой. «Е» была дуб и утес, самые потаенные места детства.

– Какое место произвело на тебя самое сильное впечатление за время твоих поездок? – спросил меня однажды мой возлюбленный, когда мы лежали, обвив друг друга руками.

– Горы Атлас, – ответила я не моргнув.

Он улыбнулся.

– Так и знал, – сказал он. – Ты и выглядишь так, будто носишь на себе весь небесный свод.

– А на тебя? – спросила я – Какое место тебе понравилось больше всего?

– Сайда[64] в Атласских горах, – серьезно ответил он.

Элиас Йенсен носил на шее шнурок, а на нем висел ключ. «Неприкаянный я, никто мне не открывает, все сам да сам», – усмехался он иногда. Однако ключик был слишком мал для замка на входной двери.[65] Я вертела его в руках, сидя на коленях у деда, а когда я выучила буквы, то зазубрины наводили меня на мысли о букве «Ε», где так много горизонтальных черточек. Когда я однажды полюбопытствовала, дед ответил:

– Это ключ от комнаты, где лежат и сверкают самые что ни на есть сказочные сокровища.

Может ли буква открыть комнату, где ты никогда не бывал?

Может быть.

Я ценю это слово. Дед часто его употреблял. Может быть. Может быть. Ничего неосуществимого нет. Все может случиться.

Ключ вел не к двери. Ключ вел к истории.

После смерти бабушки ее комната так и осталась нетронутой. Они спали раздельно, потому что дед громко храпел. У гардероба висели пара платьев в цветочек, хоть бери да надевай, и все ее вещи по-прежнему лежали на столике перед зеркалом: гребешки, щетки, заколки, пара флаконов туалетной воды. Я не знала, считать ли это случайностью, но одеяло было сложено так, будто на кровати кто-то спит – очертания напоминали мумию. На комоде стояли четыре шкатулки. После дедовой лекции о разных египетских обычаях мне они казались канопами, сосудами, где хранились внутренние органы усопшего. Вся комната – ручные зеркальца, фарфоровые фигурки, ракушки, портреты в посеребренных рамках – наводила меня на мысли о гробнице Тутанхамона.

В шкатулках хранились бабушкины украшения, шитье, косметика и деньги. Кстати, дедушка обнаружил, что в шкатулке для денег хранилось еще кое-что. Это были билеты, на корабль и на поезд, в Александрию.

– Дороже золота, – говаривал дедушка.

Однажды дед показал мне, куда подходит ключ со шнурка на шее.

– Две «Е», сложенные вместе, – сказал он, поглаживая зубцы. – Знак любви.

Я не поняла.

– Ты имеешь в виду символ? – переспросила я.

– Нет, знак, – ответил дед. – Знак, который ведет к любви.

Он вставил ключ в скважину в одном из ящичков бабушкиного письменного стола. Я увидела, что треугольничек замочной скважины и круг были точь-в-точь как пирамида и солнце на бабушкиной могиле. Из ящика он сначала достал потертую двенадцатигранную перьевую ручку, «Омас Парагон». Несмотря на потрепанный вид, я с первой секунды поняла, что она обещает большее, чем ручка мамы Элен, названная в честь самой высокой горы Европы. Затем достал стопку аккуратно переплетенных тетрадей:

– Бабушкины дневники, – сказал он.

И добавил, одними глазами: дороже золота.

Мы осторожно присели на кровать, будто не хотели побеспокоить мумию. Дед раскрыл одну из тетрадей. Страницы были плотно исписаны синими чернилами.

– Она выбрала синие, потому что я тогда был в море, – сказал он и провел пальцем по строчкам с таким выражением лица, будто погружается в животворящий источник.

– Самый красивый синий цвет на свете, кроме цвета твоих глаз, – улыбнулся он, но по щеке покатилась слеза. – Ляпис-лазурь.

В те годы, когда дед был в море, бабушка ежедневно брала ручку и писала.

– Чтобы не сойти с ума от тоски, – говорила она.

Но ко времени, когда дед списался на берег, она так привыкла вести дневник, что продолжила. Это стало неизменным ритуалом, и в летние месяцы, по вечерам, дед всегда мог застать ее на скамейке у дуба с тетрадью.

– Я все время думаю о бабушке, – сказал дед, – но яснее всего представляю ее себе тогда, когда читаю эти дневники. Да и читать-то не нужно. Достаточно смотреть на ее почерк.

В последовавшие за этим недели дед разрешал мне заглядывать в тетради столько, сколько я захочу. Пассажи содержали описания самых что ни на есть повседневных вещей. После того как родились мой отец и его сестра, она стала много писать о них. Были там и заметки о занятиях, которые были мне хорошо знакомы из дедова быта, глажке одежды, мытье полов, заготовке дров. Нередко она отмечала, что они ели и кого навещали. И всегда пара строк о погоде.

Словно вела судовой журнал, а не дневник. А может, проводила алхимический опыт: пыталась получить вечное из повседневного. Дневник состоял из повторов – но не вызывал у меня ощущения стагнации, в отличие от родительской болтовни, хотя темы были сходными. Должно быть, дело в письме, в почерке. Благодаря ему что-то в этих записях приходило в движение, почерк сам по себе говорил о многом. Ведь неважно, насколько банальными были описания – пара слов о соседях, о кошке, полной луне, дедушкином храпе, яблочных пирогах и о том, какие птички обитали в скворечнике на дубе – мне казалось, что я могла воссоздать образ этой женщины, человека, которого никогда не встречала, но который странным образом был частью меня. Я чувствовала это и раньше, сидя в дубе и на утесе. Но сейчас я ощущала себя еще ближе к ней. И не так уж много содержали дневники, но сам ее почерк, почти что почерк школьницы, никакого тебе старческого дрожания руки. В следах синих чернил отчетливо проступал силуэт бабушки. Так я видела его намного яснее, нежели разглядывая ее платья в цветочек. Особенно необычными были «к». Маленькие ключики. Округлые формы букв и ее манера соединять их наводили меня на мысли о письме индийцев. Или о вышивке. Как будто страницы были картиной, иллюминацией. Но одна вещь поразила меня больше других: она заполняла страницу за страницей, но ни разу не упомянула о своих чувствах к дедушке – ни одного «* * *» – и; тем не менее, я никогда не читала ничего, что так ярко свидетельствовало бы о любви к человеку. Вот это, подумала я, и есть противоположность разговорам.

Сама бабушка называла дневники «мозаикой». Читая, я поняла, что именно она имела в виду. Поняла, что имел в виду дедушка, когда говорил, что мы пишем, потому что смертны. Благодаря этому синему почерку бабушка продолжала жить, хотя уже умерла. Дед повторял это множество раз: «Нет ничего более вечного, чем письмо».

В тот момент я бы охотно с ним согласилась.

Потребовалось еще несколько лет, прежде чем я обнаружила, что и дед работал над своей мозаикой, мозаикой более износостойкого типа.

До последнего, уже заболев, после падения у дуба, бабушка сидела или полулежала на постели и вела дневник. Она умерла, зажав в пальцах ручку, не успев поставить точку. Дедушка показал мне эти страницы, где почерк стал паутиной, все менее и менее читаемой. И более блеклой.

– Чернила кончились, – сказал он так, как будто это была истинная причина ее смерти. Мне вспомнилась моя зажигалка, где стерся кремень и где больше не осталось искр.

Дед рассказал мне историю о знаменитом персидском каллиграфе, которого бросили в тюрьму. Наутро ему должны были отрубить голову. «Вы не сможете меня удержать, – сказал он, – я сбегу». Стражники подняли его на смех, но когда они вернулись на следующий день, то его и след простыл. А все стены были испещрены буквами. Прочитав их, охранники поняли, что это история о его жизни, с рождения до этого утра. Клетка была пустой. От него остались одни буквы.

– Теперь она твоя, – дедушка протянул мне двенадцатигранную чернильную ручку – «Омас Парагон», который он купил бабушке в тридцатые годы, плавая во Внутреннем Средиземноморье.

– Самый дивный инструмент в мире, – сказал он.

Именно этой ручкой я и пишу сейчас. Самым дивным инструментом в мире. Могу только надеяться, что дедушка прав.

Как-то утром я снова сидела и любовалась своим возлюбленным, который спал на матрасе в свете зимнего солнца. Его обнаженное тело так и манило к себе мои ладони. Было просто невозможно удержаться от того, чтобы не прикоснуться к его спине, и я его разбудила.

– Клен, – пробормотал он. – Или береза.

Я не поняла, что он имеет в виду, и продолжала гладить его, позволив пальцам карабкаться к его шее.

– Клен, – повторил он.

Мои ладони скользили вниз и в стороны по его телу, по бедрам.

– Кленовая обечайка[66], – сказал он и улыбнулся, переворачиваясь на спину, потому что я его щекотала.

Я положила ладони ему на грудь.

– Ель в верхней деке, – прозвучал ответ.

Я начала постепенно понимать, к чему он клонит, и аккуратно почесала его за ухом.

– Колки из палисандра, – сказал он.

Мой палец аккуратно спустился по его телу ото лба к промежности.

– Гриф из эбена, – промурлыкал он и улыбнулся.

– А из чего смычок? – спросила я.

– Бразильское дерево, оно же фернамбук, – ответил он.

Я подула ему на мошонку, очертив ногтем струнку посредине. Он мурлыкал, пропевая низкую ноту. Держал ее столько, сколько мой ноготь ласкал струну под мошонкой. Его кожа. Ничто, даже самый дивный в мире инструмент, не могло сравниться с его кожей.

Второй визит к Хансу-Георгу Скаю ознаменовался известием о чем-то, чему предстояло еще долго меня вдохновлять и волновать одновременно – если не сказать, мучить. Случилось это осенью, в тот же год. Когда я стояла у подножия выложенной булыжником тропинки через сад, перед деревянным домом, палая листва поблескивала в вечернем свете светящейся парчой; она была раскидана в таком изысканном беспорядке, точно кто-то ее разложил, не иначе.

В этот раз он еще более тщательно изучал меня сквозь стекло своих четырехугольных очков, как будто искал что-то определенное у меня в душе или во внешнем облике. Я пила только белое вино, он же подливал себе виски, щедро и часто. На этот раз дверь на веранду стояла закрытой, но нам была видна полная луна, которая медленно поднималась над кронами деревьев на другом берегу реки. Что-то в осеннем воздухе придавало планете оттенок розового жемчуга.

– Как вам вино? – осведомился Ханс-Георг Скай.

– На редкость замечательное. Лучше, чем в прошлый раз.

– Уверены?

– Абсолютно.

Я неплохо разбиралась в винах.

Он удовлетворенно хмыкнул.

– Это то же вино, – сказал он шепотом. – А вот бокалы – разные, хоть это и незаметно. Стекло прозрачное, но отнюдь не невидимое. Оно влияет на восприятие вкуса.

Он не стал развивать мысль. Понял, что я тотчас провела параллель с текстом, набранным двумя разными шрифтами.

Внезапно он достал откуда-то мягкий кожаный мешочек, из таких в кино высыпают на стол бриллианты. Ханс-Георг Скай высыпал его содержимое, около тридцати подвижных литер.

– Строчные «g», – сказал он. – И все из разных гарнитур. Собираю по старым типографиям.

Я видела, как блестели его глаза. Несмотря на белый костюм, несмотря на употребление золотого эликсира, в тот вечер Ханс-Георг запомнился мне монахом. Тем, кто принадлежит прошлому, кому доступно знание о свинце, об иллюминированных рукописях – чуть не сказала «о черных бриллиантах», – которые уже давно устарели благодаря новым изобретениям и новому образу мыслей. Он сидел, все чаще смотря на луну, он стал для меня человеком, который отринул любовь, отринул земные блага, чтобы отстаивать письмо, или веру в письмо, в мире, которым завладели изображения, звуки и цифры. В то же время мне сделались очевидными безумие и бессмысленность этих попыток. И когда я подняла лицо к розовому блестящему лунному диску, я увидела на мгновение – мгновение, которое поразило меня как разрядом, – что я сама была молодым зеркальным отражением Ханса-Георга Ская.

Я пробыла в домике у реки дольше, чем в прошлый раз. Мы беседовали о том, как буквы отражают дух времени, о несуществующем причудливом алфавите Луиджи Серафини[67], о знаменитом пуансонисте Франческо Гриффо[68], который трудился в венецианской книгопечатне Альда Мануция в конце пятнадцатого века. Я ничуть не удивилась, когда Скай рассказал мне, что Гриффо – сын ювелира. В некотором смысле все разработчики шрифтов – ювелиры, члены гильдии, которая занимается облагораживанием. Именно в этой связи, вертя в руках маленькую свинцовую «g», Ханс-Георг Скай сказал, или прошептал, то, о чем я и сама догадывалась: что он тоже подумывал стать ювелиром.

– Не знаю, Сесилиа, но сдается мне, что наша главная цель – огранить букву наподобие драгоценного камня: он будет улавливать свет, но только чтобы отразить его еще ярче.

– Речь не о свете, – ответила я. – Речь о понимании, верно?

Он не ответил, но посмотрел на меня с выражением, которое я истолковала как смесь жадности и любопытства, а затем отвернул лицо и умолк. Молчал он долго, будто и вовсе позабыл о моем присутствии. Я смирно сидела и гадала, куда нас заведут эти куртуазные игры. Внезапно он отвел взгляд от теней, где металлические предметы горели отблесками дальних маяков, и заглянул мне глубоко в глаза. Последний стакан явно был уже лишним, но вместо того, чтобы сделать мне непристойное предложение, которого я в глубине души опасалась, он произнес:

– Я не предполагал, что раскрою кому-то свой секрет, но вижу, что у вас редкостная тяга к письму и есть дар – на свой лад оценивать высоту букв и форму засечек.

Я поняла, что, должно быть, выдержала экзамен и сейчас, в качестве награды, услышу историю о Мастере Николасе.

В молодости Ханс-Георг Скай несколько раз посещал Венецию и Флоренцию, поскольку интересовался ранними итальянскими печатными шрифтами. Во время одной из таких поездок ему в руки попал старинный манускрипт – он не хотел рассказывать мне, каким образом, сказал только, что мне лучше не знать. Я пришла к выводу, что ради этого документа ему пришлось пройти через утомительные и опасные испытания.

– Я знаю, что люди зовут меня Святым Георгием, – сказал он полушепотом, и кубики льда звякнули в стакане. – Но никто не знает, что я и вправду убил дракона, чем и заслужил это прозвище.

Рукопись принадлежала перу Мастера Николаса, в настоящее время забытого пуансониста первой половины шестнадцатого века.

– Хотите верьте, хотите нет, – сказал мой учитель, серьезно глядя на меня, – но существует книжный шрифт, который лучше любого из нынешних. И у меня есть доказательство.

Он указал на небольшой сундук, который находился в глубине комнаты, в полумраке.

– Мое утверждение к тому же не лишено логики. Если поразмыслить, как письмо, алфавиты развились из иероглифов и клинописи, то стоило бы понять, что через тысячу лет письмо будет выглядеть иначе, чем в наши дни. И здесь, в этой рукописи, которая случайно попала мне в руки, заложен ключ к великим возможностям.

Одетый во все белое и старомодно галантный, Ханс-Георг Скай внезапно напомнил мне дедушкиного рыцаря – Баярда – которого прославили военные подвиги именно в Италии. Глаза моего собеседника полыхнули еще ярче. И я впервые увидела в них намек на страх. Он нервно перебирал лежащие на столе между нами свинцовые литеры и рассказал, что после последнего посещения Венеции неоднократно чувствовал за собой слежку. К моему удивлению, он начал беспокойно оглядываться и коситься на окно, будто поделившись лишь малой толикой всей истории, уже подверг нас опасности. Он наклонился ко мне и понизил голос.

– Мало того, – сказал он, – могу поклясться, что кто-то пытался толкнуть меня под поезд в метро.

Решительно отпив из стакана и как будто посоветовавшись с луной, он заявил, что однажды в него стреляли; проходя через парк Вигеланна как-то вечером, он слышал, как просвистела пуля – оружие, видимо, было с глушителем.

– Но кто? – спросила я.

Он вскинул ладони вверх. Мол, меньше знаю, крепче сплю.

Я только улыбнулась. Подумала, да он параноик. Так вот почему он всегда говорит шепотом. Кстати, в первом семестре в академии он дал нам престранное задание. Он раздал присутствующим «письма от террористов», где все буквы были вырезаны из журналов и газет, и попросил нас идентифицировать шрифты.

Когда я собиралась уходить, мне показалось, что он вот-вот меня обнимет и нам обоим сделается неловко; но стоило мне представить, как он сейчас раскинет руки и обовьет меня, он вытянул ладонь вперед для вежливого прощания. Прощания ли? Мне больше показалось, что он меня благословил; заверил в том, что вопреки всем сомнениям моя чрезмерная восприимчивость к письму – не болезнь. Не проклятие. Впрочем, не знаю. Я отнюдь не уверена.

* * *

Во Франции в пятидесятые годы в окрестностях Венсенского леса орудовал насильник, и полиции не удавалось его поймать. Этот преступник, Пьер Папин, был сотрудником зоопарка. Однажды ночью, когда он напал на девушку и заткнул ей рот кляпом, ему захотелось, чтобы за его злодеянием кто-нибудь наблюдал. Потащив девушку за собой в зоосад и заведя ее в вольер к обезьянам, он надругался над несчастной, а затем заколол ее перед клеткой шимпанзе. На следующий же день его арестовали сотрудники полиции, которые нашли орудие убийства у него в подполе. Оказалось, хоть Пьер Папин и отказывался в это верить, что одна из шимпанзе написала кровью девушки РР на полу вольера.

Я должна была навестить Ханса-Георга Ская в третий раз, зимой, но так и не успела этого сделать. Уже издали я увидела, что его дом охвачен огнем. Я и раньше об этом думала – особенно когда он поджигал свои сигариллы золотой зажигалкой: крошечная искра, и пафф! – вся эта развалюшка вспыхнет как спичка. Как сейчас. Подлинная иллюминация. Поскальзываясь, я ринулась к полыхающему дому у реки и добралась туда за несколько минут до приезда пожарных. Ханс-Георг Скай лежал на спине в снегу. Он стонал от боли, но я увидела, что он машет рукой, подзывая меня. Он сильно обгорел, до неузнаваемости. От белого костюма остались черные ошметки ткани. Огонь отражался в четырехугольных стеклах очков, которые все еще сидели на носу. Я сняла перчатки и дотронулась пальцами до его лица. Я не знала, что мне делать с человеком с такими ожогами, но первая помощь его и не интересовала; он что-то шептал, еще тише обычного; он приказал мне бежать внутрь и уберечь сундук.

Я поняла, что это важно. В прихожей пожара не было. Я аккуратно ступила туда и огляделась. Меня обдало жаром из гостиной. Яркий свет слепил глаза. Вся та часть комнаты, которая выходила к реке, полыхала. Я обнаружила сундук – размером с небольшой чемодан – неподалеку. Должно быть, Ханс-Георг Скай сумел выволочь его прежде, чем жар или ожоги вынудили его сдаться. Секунды отделяли ларь от того, чтобы его поглотил океан огня. Жар был сильнее, чем от громадных, будто из Преисподней, костров в ночь Солнцестояния, к которым я в детстве все норовила подойти поближе. Я прыгнула, почти вслепую, и схватила находку. Отпустила так же быстро и взвыла. Ларец был металлическим, ручки тоже. В голове пронеслась мысль обернуть его чем-нибудь, но дом мог обрушиться в любую минуту. Я собралась с духом, подняла ларь и выкатилась из дома, швырнув его перед собой, крича от боли. Ощущение было такое, будто я искупала ладони в крутом кипятке. Я сунула их в снег, дожидалась, пока услышу тот же шипящий звук, какой издавал металлический ларь поодаль.

– Возьмите его, – прошептал обожженный силуэт Ханса-Георга Ская.

Он даже смог положить руку мне на плечо.

– Заберите и никому не показывайте, Сесилиа. Он ваш.

Я знаю, это может прозвучать надуманно, но у меня было ощущение, что меня посвятили в рыцари.

Я пробыла там до тех пор, пока его не увезла скорая. Прощаясь, он прошептал, что я должна тщательно оберегать ларь:

– Его содержимое дороже бриллиантов.

Карабкаясь в горку, я сумела донести сундук до дороги, где поймала такси. Дома я со всем тщанием обработала раны. Но сундука не открыла.

IX

Я стояла перед его дверью. Латунный звонок в форме полусферы, с кнопкой посередине, походил на буддийскую ступу. Дверь подъезда оказалась открытой. Дверная табличка гласила «Артур Лауритцен». Как это так, сириец и вдруг Лауритцен? Не помню, задалась ли я этим вопросом. Я долго стояла не двигаясь. Успокаивалась. Сердце стучало. Лицо как будто опухло. Как долго я вглядывалась в его имя? Посмотрела на наручные часы, но и сейчас стрелки и цифры от меня ускользали. Часть меня неслась вниз по лестнице, часть звонила в дверь. Должно быть, последняя победила. Он открыл дверь тотчас, как будто стоял под дверью, тихо как мышь. Стоило ему на меня посмотреть, как кипучее тепло собралось в одной точке, где-то в районе живота. Я заранее заготовила вводную фразу, пару подходящих предложений, но все их позабыла. Он молча пригласил меня войти. По его лицу невозможно было прочесть, удивлен ли он. Да я и не успела об этом подумать. Ноги сами несли меня через порог, действовали без моей указки.

Он повесил мою куртку и шарф на вешалку возле своего толстого пальто. Коридор пустовал, было там разве что массивное антикварное зеркало в позолоченной раме. Квартира пахла как он. Почудилось, что я во Внутреннем Средиземноморье. У истока. У колыбели цивилизации.

Несмотря на уличную серость, мерцающий свет просачивался в белую, почти голую гостиную. Диван, на двоих. Старый круглый стол с миской фисташек и вазой тюльпанов. Цветы еще не открылись, стояли, как закрытые лица. Я хотела что-то сказать, но ни одно слово не слетало с губ. Ища помощи, я посмотрела на стул посреди комнаты. Рядом лежала виолончель, волшебное судно – модель корабля, выполненная еще более мастерски, чем дедушкин «M/S Baalbek».

Дверь в другую комнату, размером с гостиную, также стояла открытой, там тоже было пусто. Охряные стены. Я приметила матрас на полу. Рядом – черную записную книжку. На этом – все. Я поискала глазами что-нибудь, что смогло бы указать на присутствие Эрмине, но тщетно.

Он тоже не произносил ни слова. Просто стоял в окружении света. Ощущение было такое, будто свет исходил от него. Вблизи меня снова заворожили его глаза. Радужки-калейдоскопы. Полные крошечных фигур. Радуга из осколков. Я опустила взгляд.

Сердце не просто колотилось, оно билось рывками. Я попыталась замедлить дыхание. А он взял и уселся на стул, зажал виолончель ногами и начал играть. Без нот. Акустика в комнате была превосходная. Я не знаю, что именно он исполнял, но было похоже на музыку Гундерсена. Чистую. Глубокую. Едва ли я смогу описать эти минуты. Звуки виолончели доходили до меня не через уши, но через ступни. Весь деревянный пол вибрировал. Вся я вибрировала. Я увидела, как в струящемся из окна луче света парят пылинки. Мне вспомнилось детство, когда я стояла в золотой пыли в дедовой мастерской. В Мемфисе. Мне еще не доводилось слышать такой музыки. Я воображала себе идеально ограненный бриллиант, который медленно поворачивают против источника света. Хотя это был всего один инструмент, я слышала, чувствовала всем телом, много инструментов; и, хотя это был простой звуковой ряд, я слышала гармонии. В подсознании все звучало чрезмерно, всеобъемлюще.

Я стояла навытяжку и слушала, вглядывалась в особый угол, образуемый предплечьем и кистью, мягкое запястье, которое гипнотически двигалось туда-сюда, длинные пальцы, бегающие по грифу. И в то же время ощутила притяжение к человеку на стуле. Такое мощное, что мне пришлось выставить ногу вперед, чтобы не упасть в его сторону. Никому не ведомы те силы, что притягивают друг к другу людей. Но сомневаться в них не приходится: это необоримые силы.

В какой-то момент виолончель стала прозрачной; сделалась кораблем из стекла. Судном таким ясным, таким прекрасным, что, без сомнения, доставит меня именно туда, куда я пожелаю. Сердце стучало в такт музыке. Не припомню, чтобы мне случалось быть такой… не подберу слово. Это было больше, чем влюбленность. На секунду или две он прикрыл глаза, приподняв соболиную бровь, и одного только этого движения брови хватило, чтобы по мне пробежал разряд. Я была буквой «С», которая стояла перед ним и полыхала пламенем.

Сколько прошло времени? Пять минут? Пятьдесят? Когда он остановился, опустил смычок, мне пришлось удерживать себя от того, чтобы не опуститься перед ним на колени – не для того, чтобы меня любили, но чтобы на мне играли, чтобы это запястье надо мной танцевало.

Он по-прежнему хранил молчание. И я тоже не могла вымолвить ни слова. Но я заметила, впервые, что он отвечает мне взглядом на взгляд. Осколки в радужках заискрились по-новому.

Я медленно пошла назад, в коридор. Поднявшись, он последовал за мной. Прямо перед тем, как я открыла входную дверь, он протянул руку и обхватил мое запястье, будто не хотел, чтобы я ушла. Но тотчас отпустил. Запястье горело.

Я – сама не знаю как – спустилась по лестнице. Пришлось опираться на стены подъезда. Я была в тумане, тронута чем-то, чему не знала названия, силой, с которой мне ранее сталкиваться не доводилось. Слово «магнетизм» бессмысленно. Я обследовала запястье, как будто хотела удостовериться, нет ли там ожога, или хотя бы не осталось ли еще на коже его отпечатков пальцев, как на стекле в детективах.

Когда я уже проходила мимо домофона, раздался его голос:

– Сможете заглянуть в пекарню завтра утром?

И опять я не знаю, сколько я так простояла. Я смогла собраться с мыслями не раньше, чем услышала «эй!», и ответила, что подумаю.

На улице мне ничего не оставалось, как покоситься на плечо, чтобы проверить, нет ли на ткани куртки золотой пыли. Солнца не было. И, тем не менее, я стояла там, ослепленная.

* * *

Когда Григорий, аббат из монастыря Кальвино, утром посетил скрипторий, чтобы осмотреть иллюминированную рукопись, над которой брат Франциск трудился весь предыдущий день, случилось нечто необъяснимое. Брат Франциск выполнил инициал G в форме лабиринта и заполнил его крошечными фигурами, птицами и ангелами. Аббат Григорий сидел и неотрывно смотрел на пергамент не один час. Настал вечер, а он по-прежнему был недвижим, и остальные монахи забеспокоились. Они силой стянули его со стула.

Аббат казался пристыженным, но быстро оправился и поблагодарил братьев за их поступок. Григорий признался, что заплутал в красочных миниатюрах и на мгновение испугался, что никогда не сможет отыскать путь обратно.

Придя домой, я сползла на диван, чтобы дать музыке и дальше петь в моем теле, пусть отзвучит. Одна виолончель. Двенадцать виолончелей. Я лежала так, пока тишина вновь не стала главенствующим звуком. К тому времени прошло уже много часов.

Насколько много, насколько подробно человек в состоянии помнить? Не знаю. Иногда мне хочется помнить поменьше. Я сижу в маленькой комнате, удалившись от мира по собственной воле, и пишу моей ручкой «Омас Парагон» – черными чернилами, – а самолеты за окном приземляются один за другим. Может, стоило бы писать красным? Красные чернила обуздали бы воспоминания. Собрали бы все в одну четкую, красную нить. «Хочу наружу. Хочу наружу. Хочу наружу».

Может, я просто до смешного наивна? Найдется ли хоть один человек, хоть один читатель, кто заметит, что буквы в этих жалких заметках сами по себе могут раскрыть то, что я выразить не в силах? И, тем не менее, я отчаянно стремлюсь ухватить с собой побольше, пусть и из сферы поверхностного. Мне не терпится взмыть в небо, прочь отсюда, но я замечаю, что писала бы страницу за страницей, одну за другой, об одном только его запястье, о пальцах, держащих смычок, о звуках виолончели, обнимавших меня мягкими руками. Я могла бы отложить свой отъезд на неделю лишь ради того, чтобы исписать сотню страниц о его взгляде, парящих осколках в радужках, невесомых в отсутствие гравитации. У меня хорошая память. Но когда я все это вспоминаю, дело не в исключительной памяти, причиной впечатление, уникальная мощь переживания и – боюсь – его необратимое своеобразие. И если я не пишу сто страниц о его глазах, то лишь потому, что мне дорого время. И потому, что я жажду увидеть его глаза снова.

Я наконец оторвалась от дивана и вошла в рабочий кабинет – я чувствовала себя странно. Все вокруг было странным. Даже узор половиц вихрился иначе, чем за день до того. По дороге домой из квартиры Артура я надолго задержалась, завязывая шнурок, размышляя о том, не восходит ли каждая буква алфавита к особому узлу. Тут же я едва избежала нового столкновения с автомобилем, потому что застыла посреди улицы, как зачарованная, и изучала точку, где сходились трамвайные рельсы. Уж не была ли я на грани умопомешательства?

Я включила компьютер, не осознавая, что делаю; будто тело, независимо от мозга, понимало, что сейчас у меня наконец-то появился блестящий шанс сделать значительный шаг вперед. Пока машины гудели, шуршали и перешептывались, мои мысли все еще витали в его квартире, в комнате, где он играл на виолончели. Повинуясь автопилоту, я открыла окно выбора шрифтов и нажала на «т», так что мне стал виден абрис буквы, контрольные точки и кривые Безье. Похоже на чертеж здания или моста. Я долго сидела, уставившись на эту «т», пока в конце концов не перестала понимать, что это. Непостижимый знак. Что-то из далеких галактик.

На смену отуплению медленно пришло отрезвляющее желание работать. Решимость и задор. Смогу ли я перебирать буквы, как струны, использовать тело читателя как резонаторный ящик? Я привнесла несколько ключевых изменений в пару знаков, с которыми долго не могла продвинуться вперед. Ясно увидела, что и несколько межбуквенных интервалов требуют изменений, в частности между «т» и «1», «ν» и «1». Я собиралась не просто создать знаки, но испробовать, как они смотрятся вместе с другими, в словах, в предложениях. Буквы должны работать массой, не поодиночке. На один только поиск идеального расстояния между одной буквой и всеми остальными могли уйти месяцы, годы, жизни – и нужно доверять себе, учитывать эффекты обмана зрения, знать, что ограничения человеческого глаза и мозга определяют, какой шрифт хорош, а какой плох. Однако я возблагодарила разработчиков программного обеспечения, той программы, которой я пользовалась, сказочного, прогрессивного инструмента, который делал рисование шрифта куда проще, чем в академии художеств, – не в последнюю очередь потому, что оперировал таблицей кернинговых[69] пар. Инструмент доставлял мне такое же телесное наслаждение, как швейцарский нож Элен, когда я обнаружила, что в нем запрятано все, от пилы и до консервного ножа, ножниц, зубочистки, да и лупы и ручки в придачу.

Игра Артура на виолончели, с одной стороны, простая, но с другой – бесконечно сложная, вдохновила меня. Вот бы сотворить алфавит, нарисовать «с», «g», «d», «а», которые в большей степени, нежели прежде, создавали бы слова в родстве с музыкой. Воздействовали бы на чувства больше, чем на разум, были бы взмахами, волнами так же, как частицами типографской краски. Я помнила эфы на деке его виолончели. Смогу ли я заставить мою «f» запеть так же, смогу ли я создать букву, которая вместе с горсткой других зазвучит в сознании читателя так же богато?

Была поздняя ночь, и я стояла в ванной. Я вперила взгляд в зеркало, смотрела, но не видела. В памяти всплыла деталь из квартиры Артура – исполинское зеркало в прихожей. Это, в свою очередь, напомнило мне еще кое о чем. О том, что лежит за всем, даже за письмом. О любви.

В последний год учебы в Академии художеств и еще несколько последующих лет у меня были отношения с одним гуру в области рекламы, Йоном по фамилии Людвиг. Соперники звали его Король-солнце – не только из-за имени, но и потому, что шевелюра, длинные локоны, пара нередко выставляемых напоказ шелковых носков были его характерной чертой. К тому же его монарший характер управления бюро. Злые языки утверждали, что однажды, во время напряженной дискуссии с сотрудниками, он произнес: «Бюро – это я!»[70]

Йон Людвиг был, однако, не из тех самоуверенных лизоблюдов, коих в рекламной сфере великое множество. Особенно среди мужчин. Йон был интеллектуалом, автором текстов и генератором идей. Его уважали. Он принимал участие, бесплатно, во всех «правильных» кампаниях для таких правозащитных и благотворительных организаций, как «Эмнести Интернешнл» и «Армия спасения». К тому же его критические высказывания о своей собственной сфере деятельности регулярно оказывались в центре внимания.

Мне повезло получить работу на лето в его престижном бюро, которое славилось «рекламой, обращенной к сердцам». Наш роман завязался благодаря случайности. Главного художника в бюро звали Йан. Однажды утром я набросала ему записку от руки – она касалась стратегии разработки типографики брошюр, небольшого звена в работе над новым корпоративным стилем банка – и, поскольку он был на семинаре, попросила пробегающего мимо коллегу положить ее на полку для внутренней почты; торопясь, я нацарапала «Йан» на конверте с несвойственной мне небрежностью. В результате коллега прочел «а» как «о». Так Йон и получил записку. Я слышала, что поворот не туда порой круто меняет жизнь человека, но чтобы неразборчивый почерк привел к чему-то столь же отчаянному – никогда. Я всего лишь писала слишком бегло, чтобы четко вывести концевой элемент «а», а мне открылся целый новый мир.

После обеденного перерыва Йон подошел к моему рабочему месту и пригласил меня поужинать вместе. Позднее он рассказывал, что влюбился в мой почерк – он называл его «бирманским». Мне было приятно, я вспомнила бабушку. Он и правда, бывал в Бирме? И правда, бывал. Не знаю, что меня в нем привлекало, но я с первого же мгновения решила: в мужчине, который пишет такие оригинальные рекламные тексты, непременно что-то есть. В мужчине, который находит такие необычные углы зрения. Стоит за кампаниями, которые обсуждают в «Дагсревюен». Во всяком случае, к его аристократическому ореолу или постоянно растущему финансовому благосостоянию моя симпатия точно никакого отношения не имела. Я обратила внимание и на то, что он не ходит в модные местечки, где посетители в то время прикуривали от тысячных купюр и поливали все вокруг шампанским. Йон предпочитал оставаться у себя на вилле из двадцати комнат. Йон Людвиг был женат. И все, кто его знал, прибавляли одно и то же наречие: счастливо. Йон Людвиг был счастливо женат.

Поначалу я была настроена скептически. Держалась сдержанно. Но всего через несколько месяцев он возбужденно ворвался в офис и потянул меня за собой в город и здесь, на Студенческой аллее, в самом центре Осло, в окружении пенящихся фонтанов, объявил о своей любви.

– Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, – сказал он.

– С тобой я снова становлюсь радикалом, – сказал он.

– Я развожусь, – сказал он.

Я была потрясена и польщена одновременно. По всем признакам, идеальный брак распадался из-за меня. На глазах у троих детей отец уходил из семьи ради молоденькой сотрудницы. Чтобы я лучше осознала всю серьезность ситуации, важность его «жизненного решения», он к тому же подарил мне кольцо с бриллиантом весом не меньше карата. Деньги и статус значат для меня мало. И тем не менее я чувствовала, что мне воздают почести. Я была, позвольте признаться, немало взволнована.

Вскоре я уже проводила в новой квартире Йона Людвига больше времени, чем у себя дома. Вечер за вечером проходили в его поспешно, но прихотливо обставленной гостиной, где мы слушали многочисленные диски с итальянской оперой и где он извлекал белое вино невероятного качества из своего поистине неистощимого хранилища. Часто он подавал мне деликатесы в стиле тапас, этакий дистиллят изысканных обедов: утиная печень и манговый чатни, морские гребешки на гриле и язык трески в зеленом соусе, ломтики груши с прозрачными кусочками пармезана. Что бы я сейчас ни думала о Йоне Людвиге, я никогда не забуду, какие чудеса он выделывал с самым обычным чеддером.

Мне больше всего нравилось беседовать о том, что я изучила в Академии художеств, и я постепенно наловчилась парировать его поразительно несдержанные критические замечания относительно взглядов моих преподавателей. Я могла стерпеть все – но стоило ему начать измываться над Хансом-Георгом Скаем, как я резко протестовала. Скай не мог себя защитить. В остальном я ценила острый язык Йона.

– Знаешь, реклама – коммерческое искусство, в отличие от классического искусства ты зависим от моментального позитивного отклика публики, – мог он, например, постулировать за бокалом шабли.

– Большая удача для нашей отрасли, что теперь человек не гражданин, а потребитель; его свободное время занимает потребление, а благодаря рекламе он узнает, что такое красивая жизнь, – утверждал он однажды, когда мы дегустировали превосходное пате из трюфеля.

– Сегодня на смену психологам пришли пластические хирурги. Для любой жительницы большого города, которая следит за трендами, непререкаем именно их авторитет, – мог он сказать с обезоруживающей улыбкой, ставя какую-нибудь из своих любимых арий.

* * *

Один молодой человек, Франк Кордсен, сменил имя на Франк Фоссе. Никто не понимал, зачем ему это. Примерно тогда же он начал учиться на водопроводчика и через несколько лет стал настоящим мастером. Поскольку его инициалы, FF, без труда можно было изобразить в виде пары трубных ключей, он нашел художника, который разработал для него именно такой логотип, запоминающийся и внушающий доверие одновременно. Впоследствии многие специалисты утверждали, что этот логотип немало поспособствовал успеху Франка Фоссе, ведь со временем он стал самым востребованным водопроводчиком столицы.

Уж не сон ли это? Мы с Хансом-Георгом Скаем сидели в его кабинете в Академии. Было сумрачно, но он не зажигал свет. Вид католической церкви в окне привел меня в торжественное настроение. Комната отличалась от кабинетов других преподавателей, в ней царил беспорядочный порядок, где вещи – старые вывески и плакаты, упаковка и стереотипные матрицы – громоздились прямо друг на друге. Кабинет больше напоминал старую классную комнату. Всю стену занимала школьная доска. Не зеленая, но черная, такая, на которой мягко писать. Над доской висели портреты знаменитых типографов: там были Брюс Роджерс[71], Стэнли Морисон[72], Пауль Реннер[73], Герман Цапф[74]. Как старшие преподаватели. Или идейные вдохновители.

Я толком не знала, зачем я здесь. Он предложил мне одолжить у него книгу, вероятно Яна Чихольда[75] – он часто упоминал Яна Чихольда.

– Смотрите внимательно, – сказал он неожиданно.

Он отломил от мела подходящий кусок и написал на доске свое имя четыре раза. В сумерках я невольно прочитала «Ханс-Георг» как «Св. Георгий».

– Centaur, Times New Roman, Futura, Aldus, – сказал он, по очереди указывая на портреты соответствующих авторов.

Мне пришлось подойти поближе, чтобы в деталях изучить результаты этой бравурной выходки. Образцы шрифта были безупречны, хоть и написаны разом, второпях. Вблизи мел был всего лишь белыми частицами на черной доске, как россыпь звезд в небе. Стоило вновь отойти, и надпись начинала светиться. Я призадумалась. А что, если буквы на самом деле звезды, уплотненные до знаков?

– Прислушайтесь, – сказал Скай и снова написал свое имя, на этот раз восхитительным рукописным шрифтом.

– Vivaldi, – сказал он. – Разработан Фридрихом Петером в 1965 году.

Самое странное, что я и вправду услышала барочную музыку. Низкие ноты. Подумала, что музыка просочилась сквозь окна с концерта в церкви. Выглянула в окно. Свет в церкви не горел.

– Что это? – спросила я.

– Вивальди. Концерт для виолончели ля минор, – ответил Скай.

Йону Людвигу принадлежало зеркало возрастом в несколько сотен лет. Насколько я поняла, это было ценное наследство родом из Италии. Оно висело в коридоре, через который мы постоянно ходили в другие комнаты. Ему нравилось останавливать меня у этой поверхности в позолоченной тяжелой раме. Он обвивал меня руками, стоя сзади, рассматривая нас в местами потемневшем стекле, которое отражало лица слегка неестественно – может, слегка приукрашенно – из-за изгибов поверхности. На заднем плане почти неизменно звучала итальянская опера. Он неоднократно повторял одну и ту же фразу: «Мозг – зеркало, в котором отражается мир, и здесь ты видишь то, что заполняет мой». Он имел обыкновение мягко класть голову мне на плечо, чтобы подчеркнуть свои слова. Иногда он просто говорил: «* * *». Снова и снова: «* * *». Или заявлял, что ни меня, ни зеркало не заменить. Я думаю, что помутневшая амальгама была для него алтарем. Он что-то говорил о синтоистских монахах[76] – о том, как они молятся перед зеркалом, потому что оно воплощает божественное солнце.

– Для меня, – добавлял он, и на его лице не было ни тени иронии, – зеркало есть любовь.

Зеркало занимало центральное место в жизни Йона. Он использовал зеркальные отражения во многих своих рекламных проектах, в анонсах, которые уже давным-давно вошли в учебники. В этом не было бы ничего предосудительного, если бы он так не любил отражать себя самого. Йон был социально ангажированным, любил общество, где становился еще большим нарциссом. Ему никогда не надоедало показывать мне свои наброски, задумки, из которых родились обсуждаемые и пятнадцать лет спустя рекламные кампании. Я обратила внимание, что он любит размышлять вслух и работать над проектами, пока я сижу на стуле с чашкой чая в руке или бокалом белого.

Теперь я жила у Йона. Но мы прекратили обсуждать вещи, которые я изучала в Академии, и он больше никогда не спрашивал, как мне нравится работа или коллеги в его бюро. Во мне росло подозрение: Йона меньше заботило, создаю ли я что-нибудь сама, чем то, создаю ли я пространство для него, пространство, где можно разглагольствовать или находить идеи для своих победоносных проектов. По своей сути, я была для него не более чем зеркалом.

Не только это заставляло меня насторожиться. Меня начала обескураживать его мания заниматься любовью в темноте или, во всяком случае, при приглушенном свете, как будто свет его отвлекал. Или мешал ему фантазировать. У него также была характерная, эгоцентрическая манера заниматься любовью: почти как квакер, не издавая ни звука, углубившись в себя, с неизменно закрытыми глазами. Как будто меня нет вовсе. Я часто изучала его во время оргазма. В этот момент он всегда расплывался в улыбке, в благоговейной гримасе глубочайшего удовлетворения.

Однажды мы занимались этим в гостиной, на свету, и он сорвал с меня трусики. Я в пылу обхватила его голову руками и направила – впервые – к своей промежности; он долго медлил, парализованный, обомлев. Как бы маловероятно это ни прозвучало, я поняла, что он видит ее впервые, мясистый женский сумбур. Что никогда не видел жизнь такой, какая она есть, во всей сложности ее форм. Может, почти все было для него упрощением? Не слишком ли долго он жил в мире, где все можно отретушировать?

Когда мы учились в средней школе, Элен рассказала кое-что занятное, пока катила два шарика, каждый своей дорогой по игре-лабиринту. Она, по всей видимости, знала что-то о том, как женские половые органы порой пугают мальчишек до полусмерти. Элен придумала, что девочки, чтобы упростить переход от мечты к действительности, могут оставлять крошечную записку между половых губ, как китайское печенье с предсказанием. На листочке, который смущенным юношам предлагалось вытянуть и прочесть, может, к примеру, значиться: «Держи язык за зубами весь нынешний год, и тебя ждет большой успех в любви». Элен считала, что это их подбодрит.

Медитативный сфинксообразный любовный акт Йона подавлял мое собственное наслаждение, и я не нашла ничего лучше, чем симулировать оргазм. Осмелюсь сказать, что я в этом поднаторела. Когда я делала вид, что мне тоже хорошо, его удовлетворение становилось, если это вообще возможно, еще глубже. Я выдавала дичайшие буквенные комбинации, хрмфффффф или ойаойазззз-т-т-т, и кусала себя за губу, чтобы не рассмеяться. Однажды я даже простонала название столицы Буркина-Фасо: «Уагадугу!», просто чтобы проверить, насколько далеко смогу зайти. Ума не приложу, и как он меня не разоблачил.

Отношения достигли критической фазы, когда он начал повторяться. Мне приходилось дегустировать те же деликатесы, как будто он позабыл, чем уже меня потчевал; он настаивал на том, чтобы я слушала арию, которую слышала уже раз пять, так, как будто он ставит ее мне впервые. Постепенно он начал выдавать давно знакомые сентенции и удивляться, что меня не очаровывает их свежесть и оригинальность. Наоборот: теперь я видела, что они, как и большинство его кампаний, жили не дольше, чем мыльные пузыри, которые я выдувала через пустые катушки с нитками дома у дедушки. Я снова стала свидетелем стагнации. Я почувствовала себя запертой в огромном бриллианте – впрочем, может, всему виной чары старинного зеркала в коридоре. Невидимые стены смыкались вокруг.

Однажды мы проводили канун Нового года на вечеринке на вилле в Западном Осло, в окружении филиппинских домработниц и людей с этикой, сообразной курсу валют. Я долго сидела в одной из гостиных, принимая участие в скучном разговоре, и Йон, вероятно, решил, что я буду сидеть и скучать так же и впредь, потому что когда я направилась в уборную, то увидела в проеме двери в коридор, как он стоит и флиртует с пышногрудой незнакомой девицей. Или не флиртует – пожирает глазами. Тело женщины заставило меня вспомнить его фразу о пластических хирургах. Я уже было собиралась продолжить движение, хотя и слегка расстроенная, как стала свидетельницей следующей сцены – он внезапно разворачивает ее, и вот они оба уже стоят и смотрятся в висящее там большое прекрасное зеркало. Он стоял за ее спиной, интимно близко, и обнимал ее так же, как обнимал меня. Его голова покоилась у нее на плече, и мне было видно, как шевелятся его губы и как она улыбается.

От этого зрелища мне стало ужасно больно. Может, потому что я не была подготовлена. Все равно что плыть, считая, что ты в безопасности, и вдруг почувствовать, как щупальца медузы обжигают тебе диафрагму. Пусть наши отношения и вступили в более прохладную фазу, я верила его словам, верила, что «незаменима». Боль перешла в ярость. Я осознала, что и моя собственная жизнь протекала по кругу. Узоры повторялись. Сцена слишком ярко напоминала прошлый мучительный эпизод, когда мальчик перепутал меня, заменил на другую.

За то короткое время, когда я наблюдала их перед зеркалом, я увидела и кое-что еще. Он не столько желал ее, сколько восхищался собой, своим собственным лицом, своим ртом, произносившим неслышные мне слова. Я подумала обо всех тех разах, когда он заверял меня в своей любви, но теперь-то я знала, что говорил он кое-что другое – он говорил: «Я люблю себя». Особенно ярко всплыла в памяти фраза, которую он произносил перед старинным зеркалом в коридоре, уложив голову мне на плечо: «Мозг – зеркало, в котором отражается мир, и здесь ты видишь то, что заполняет мой». Я думала, это обо мне. Но это, разумеется, было о нем самом. Я была не более чем подушкой, на которую он укладывал свой драгоценный мозг.

Йон развернулся. Пойман с поличным. Наши глаза встретились. Он не отпустил женщину. В его взгляде я прочитала бесстыдство. И непонимание.

Я вернулась в гостиную к скучному разговору, твердо зная, что пора выбираться из круга Йона Людвига. Что не так с мужчинами, которых я выбираю? Из-за чего умные и чувствительные мужчины так себя ведут? Непонимание? Именно. Непонимание. Меня вдруг пронзила догадка: предположим, эти жалкие мужчины все равно были лучшими. Невзирая на отвратительное поведение, они все равно представляли высший эшелон рода мужского. Сидя на диване и слушая унылый разговор, тысячи слов без сути, я увидела это ясно: они просто-напросто в состоянии застоя. Но тогда есть надежда. Если только найти что-то, что сможет вывести их из этого состояния. Но что? Вот уж точно не разговоры.

Я покинула общество до наступления полночи. Йон ничего не заметил. А следовало бы, ведь у меня был ключ от его квартиры. Упаковав свои немногочисленные пожитки в сумку, я сняла бриллиантовое кольцо, его подарок, и принялась чертить по столетнему, «незаменимому» зеркалу в коридоре. Я снова была заперта в слишком маленьком пространстве и должна была выписать себя из. Я писала самыми красивыми буквами, на какие была способна, канчелляреской[77], по всей ценнейшей поверхности. На этот раз ни одной «а» не спутаться с «о». Никогда не писала на доске краше. Всем бы хоть раз в жизни поработать с такой доской, мелом во столько карат. Я не писала ничего дурного; я писала предостережение. Отступив на шаг, я оглядела результат: изящное послание белыми буквами. И пока я стояла так и вглядывалась в помутневшую амальгаму, вмиг ставшую темной и глубокой, как омут, я нашла ответ на свой вопрос: письмо. Письмо способно вытащить человека из ила, вывести из оцепенения.

Я стояла в собственной ванной, крепко задумавшись над этим воспоминанием, которое вызвало зеркало в квартире Артура. Отражение отражения. А что с ним, с Артуром? Это тоже такая любовь? А Эрмине – что думает она? Мне ничего не известно о ее планах. Может, я вот-вот снова повторю старую историю, пройду по тому же кругу? Может, в стагнации замерли не столько люди, сколько сама любовь?

Четыре самых важных романа в моей жизни были до того похожи, что брала оторопь. Временами накатывало ощущение, что Хенрик и Иоаким, Йон и Софус – словно один и тот же человек. Но это, встреча с Артуром, должно было стать чем-то совсем другим. У меня в животе несся вихрь, теплый поток. В Бирме я однажды наткнулась на Будду, в пупке которого пылал инкрустированный рубин. Казалось, теперь и я обладаю схожим сокровищем: драгоценной силой внутри меня.

Это, Артур, – любовь, которая облагородит меня, а не обесценит.

Это, Артур, – история, которую мне еще не рассказывали.

Еще в самом начале отношений, лежа с ним рядом, я поняла, что вся его жизнь отпечаталась у него на теле. Я могла поднять средний палец его левой руки в воздух и разглядывать белую, светлую линию около ногтя.

– Сам себя порезал, – смутившись, отзывался он. – Мне было десять, и я не хотел заниматься.

На свет появлялись и другие виолончельные воспоминания. Он разрешил мне потрогать загрубевшую кожу на самых кончиках пальцев и своеобразный бугорок на большом пальце левой руки – он появляется из-за того, что виолончелисту часто приходится играть в позиции ставки[78], узнала я.

Он высунул язык, в серединке была зарубка.

– Прикусил, когда летел с велосипеда. Еще не наловчился балансировать с виолончельным кофром на багажнике.

– А что случилось с инструментом?

Он посмотрел на меня с оскорбленным видом:

– С виолончелью-то? Она была дешевая, детская.

Я водила пальцем по треугольному шраму на тыльной стороне ладони, пока он рассказывал, как в восточноевропейском городе, после концерта, он так одурел, что прошел через стеклянную дверь. Он усмехнулся, но, судя по шраму, в тот момент ему было не до смеха.

– Этот хуже, – пылко отозвался он и, взяв меня за руку, провел моей ладонью по густым черным волосам до невидимой ямки, углубления в темени.

– Мост, – сказал он. – Наглый мостище украл у меня виолончель, и я попытался дать ему сдачи. Кончилось дело тем, что я сам получил по макушке.

Настала моя очередь усмехаться. Я подумала, он шутит, но он лежал с серьезным видом и показал мне полосу внизу живота справа. Прямо после схватки с мостом ему стало плохо. Он потерял сознание от боли. Оказалось, аппендицит.

– После операции я решил завязать с виолончелью, – сказал он. – Этот путь явно вел в никуда.

Дедушка рассказывал мне, что мертвые в Древнем Египте носили маски, которые часто изготавливались из склеенных папирусов, писем, которыми больше не пользовались. Сейчас ученые нашли способ отделять, один за другим, эти папирусные листы друг от друга, чтобы прочесть содержимое. Я чувствовала, что, лежа рядом с Артуром и водя пальцем по его шрамам, я занимаюсь примерно тем же.

Как я могла оказаться такой невеждой? Такой неподготовленной?

Я получила как минимум одно ясное предупреждение. Как-то раз Артур сидел за столом после завтрака и увлеченно писал что-то в своей черной записной книжке. Между кончиком карандаша и бумагой буквально полыхали искры. Мне хотелось снова заманить его в спальню. Он попросил меня подождать. Я была нетерпелива. Настаивала, дразнила его. Он снова попросил меня подождать, ему нужно было записать что-то важное. Я продолжала дразнить, отвлекать его, хоть и видела, что он разражается все больше и больше. Когда я в шутку сделала вид, что вот-вот утащу у него записную книжку, он схватил банку черничного джема и метнул ее в мою сторону. С большой силой. Она просвистела мимо, ударилась о стену и разлетелась на куски. Я не столько смутилась, сколько развеселилась, глядела на пятно и на синюю полосу, которая сбегала от него вниз. Меня больше занимал знак, проявившийся на стене, чем тот факт, что Артур сердится. По-настоящему сердится. Сердится, и непонятно почему. Пятно и полоса на стене походили на восклицательный знак вниз головой – так его пишут в Испании. Меня так впечатлило это зрелище, что я совершенно позабыла о швырнувшем банку мужчине. О том, что это могло бы рассказать о нем нечто существенное.

Вспоминая Йона Людвига, короля-зеркало, я рассердилась. На саму себя. Во многом именно из-за него я так долго пренебрегала работой над созданием своей собственной гарнитуры, забросила многообещающие черновики, оставшиеся еще со времен учебы в академии. Сначала я отложила этот проект, соблазнившись вакансией в престижном бюро Йона Людвига, затем у меня не было времени думать об этом из-за затянувшихся и все более выматывающих отношений. Я предала свой проект из-за любви. Когда роман подошел к концу, я устроилась в другую фирму, на этот раз к конкурентам. Я употребила всю свою творческую энергию и все свободное время на то, чтобы доказать миру, что могу создавать вещи ничуть не хуже, чем Йон Людвиг. Они и вправду были такими же хорошими, да только все буквы, которые я писала, были легкими, как пух одуванчиков.

На что мы только не растрачиваем наши жизни. Кажется, миновала пара ударов сердца, а проходит десять лет. Десять лет. В голове не укладывается.

Сейчас наконец я вернулась. В последовавшие за визитом к Артуру дни я без конца ставила фоном записи японской бамбуковой флейты и работала. Пожалуй, я думала, что подберусь к нему ближе, стоит только продолжать слушать хрупкие, ищущие мелодии сякухати, мелодии, навевающие тоску. Медленно улучшая мой алфавит, утолщая одни штрихи и утоньшая другие, находя новый фасон концевого элемента, меняя межбуквенные интервалы, я неоднократно задавалась вопросом, а не ищу ли я нечто другое, помимо нового шрифта. Что, если я ищу другую форму любви, может быть, даже невозможную форму. Что ж, почему бы и нет. Я хотела, чтобы так и было. Ведь по-настоящему ценно в жизни только одно: попытка совершить невозможное.

В эти сутки я работала, забыв обо всем, запоем, у меня едва находилось время поесть. Даже еда, на приготовление которой ушли бы считаные секунды, и та стояла в шкафу нетронутой. Я продолжала изводить себя самой сложной и самой времязатратной задачей – исследованием того, как различные комбинации букв функционируют вместе, как отдельные знаки ведут себя во всех мыслимых сочетаниях. Я пробовала и вносила правки. И снова пробовала, и снова правила. Шрифт делался все лучше. Я думала, что снова создаю письмо бриллиантом, и, возможно, именно из-за этой ассоциации всплыл в памяти Ханс-Георг Скай. А с ним: шкатулка, которую я спасла из горящего дома. Мой рыцарственный учитель скончался вскоре после катастрофы. Причиной смерти стали не ожоги, но ушиб головы. А что, если виновата не потолочная балка? Загадочная история. По всей вероятности, его дом подожгли, но виновные так и не были найдены.

Через несколько недель после похорон я открыла ларец. Руки по-прежнему были в повязках. Внутри хранились не самоцветы, о которых я грезила, но два манускрипта. Один из них принадлежал перу самого Ханса-Георга Ская и был, возможно, звеном в процессе работы над новым алфавитом. Страницы заполняли короткие истории о буквах, написанные синими чернилами, и я – отдавая дань моему старому учителю – вплетаю их в мой рассказ. Второй оказался на итальянском – листы, изъеденные временем и почти прозрачные, – к нему прилагался перевод на норвежский. Вчитавшись, я поняла, что ко мне попал документ, написанный рукой Мастера Николаса в шестнадцатом веке. Тот самый текст, о котором так боязненно и так туманно отзывался Ханс-Георг Скай.

Теперь я снова извлекла рукопись на свет: этот содержательный почерк – в нем была сама возможность возможности, – который так тронул меня, когда я читала ее впервые. Взгляд вновь заскользил по строчкам, и я поняла, что почти позабыла историю. Или вытеснила ее из памяти. Поняла: я не желала думать о ней вовсе. Отложила на потом даже это.

Записки Мастера Николаса

В тот день, когда отец поднес изумруд к свету и показал мне крошечные знаки на его поверхности – гравировку, смысл которой был мне неведом, но которая, по словам отца, была способна исполнять самые сокровенные желания человека, – мир письма поглотил меня безвозвратно. Отец разрешил мне подержать зеленый камень в руках. Сжимая его в ладони, я горячо, от всего сердца, пожелал стать изобретателем. Мне казалось, что нет в мире более славного и достойного занятия, чем изобретать что-то людям на благо, сродни ткацкому станку, компасу или книгопечатанию. В особенности меня манило последнее, вкупе со светящимися знаками и фигурами, покрывавшими изумруд, и я пришел к окончательному заключению, что мое собственное изобретение будет связано с письмом.

Будучи учеником венецианского печатника и тем самым ежедневно прибегая к помощи диковинных средств ради приумножения текстов, я лишь укрепился в этой вере. Однако вскоре я стал приверженцем того мнения, что человеку под силу отливать и другие литеры, совершеннее тех, какие мы использовали в то время. Я с недоумением наблюдал, как пуансонисты, все самые прославленные граверы, вырезают буквы, будто сошедшие с монашеских рукописных пергаментов. Это касалось даже такого достойного уважения мужа, как мой тезка Николя Жансон[79], и изысканных литер в его самой что ни на есть безукоризненно исполненной книге: «De Evangelica Præparatione»[80] Евсевия Кесарийского.

Став мастером и полноправным хозяином в своей собственной типографии с прилагавшейся к ней словолитней, я немедля принялся за эксперименты, соблюдая строжайшую секретность. Для гранок я обычно выбирал первые главы из Бытия, потому что отменно знал текст и оттого счел, что смогу здраво судить о воздействии букв, которые резал, отливал и которыми набирал текст. За первые годы я не продвинулся ни на шаг. Иные попытки не производили на меня должного впечатления, другие только приводили в смущение. Однако пара шрифтов заставила меня испытать легкий телесный трепет при виде акта творения, сродни тому, что описан во вступительных главах Первой книги Моисея.

Это укрепило меня во мнении, что лучшие варианты букв существуют, что они лишь смиренно таятся в ожидании, когда же их обнаружат.

В отличие от многих моих собратьев по цеху я не мечтал преобразовать гарт[81] в золото; с помощью гарта, ничтожно малых букв, я мечтал изменить мир.

[Абзац неразборчиво. Просматриваются алхимические символы.]

Со временем мои эксперименты сделались более дерзкими. Желая проникнуть в самое нутро букв, я принимал участие в анатомированиях трупов, которые с недавних пор стали проводиться открыто, чтобы иметь возможность заглянуть внутрь человека. За этим обычно следовали дни, когда я вырезал пуансоны[82] и представлял себе, что и у знаков есть свой скелет, свои мышцы и жилы, сердце и почки, сокрытые от человеческих глаз.

Более всего меня подвигали на труд женщины. Я не одинок во мнении, что человеческое тело есть идеал пропорций для букв, однако я, пожалуй, зашел дальше других, заимствуя образцы из этой области жизни. Годами я посещал самых желанных красавиц Венеции и окрестностей. Стоило возлечь с одной из них, и в последующие дни я, преисполнившись видений, прилежно рисовал в своей мастерской, пока кончики пальцев еще помнили изгиб бедер, пока еще теплое воспоминание о коленной чашечке давало мне ключ к более образцовому «о».

Случалось, после многих часов исследования моего алфавита я отправлялся бродить по улицам и с усердием искал женщин определенного внешнего склада – будь то широкие бедра, особенная лодыжка, легкомысленное плечо, горделивая шея. [Несколько предложений вымараны.] Мне нередко казалось, что в алфавите недостает одной буквы и что стоит только отыскать подходящую женщину, как знак откроется мне – письмо могло ухватить за хвост то, что наши поэты окрестили «невыразимым». В самые тяжелые, в самые одинокие времена, вырезая пуансон за пуансоном, я мечтал о том, что назвал «Потерянным алфавитом».

Я не показывал никому своей работы. Никогда не делился своими тяжкими думами. Я продолжал печатать книги – греческую и латинскую литературу, религиозные тексты, труды практического характера – и набирал их буквами, которые желали видеть мои заказчики и которые как две капли воды походили на монашескую каллиграфию. Лишь тот читатель, кто обратил бы внимание на мою издательскую марку – ангела, – мог заподозрить, что я стремлюсь к цели более возвышенной, чем, например, недавно почивший Альд Мануций[83], чья марка с обвивающим якорь дельфином свидетельствует о цели несравненно более благоразумной.

Я не оставлял поиски. Изучал узоры у тигра на лбу пятна леопарда, бивень нарвала, спираль раковины наутилуса, тычинки орхидеи, листья монстеры и кельтские узлы. Но когда я вновь набирал главы из Первой книги Моисея, ни одна из вдохновленных этими изысканиями букв не приводила к желаемому результату. Я не приблизился к своей мечте ни на йоту: к буквам, что наделяют слова силой и красотой, приводят в трепет, заставляют мысли бежать быстрее, – как в тот день, когда я изучал испещренный тайными знаками смарагд на просвет.

Напротив, последствия моих тщетных попыток казались печальными. Однажды я получил заказ на печать избранных сонетов Петрарки. Заказчик предоставил мне полную свободу, и я набрал книгу собственным шрифтом, которым был не вполне доволен, особенно литерой b. Одна женщина, что носила под сердцем ребенка, прочла то издание у меня на глазах. И когда я увидел, как она прикладывает листы к округлившемуся животу, на душе у меня отчего-то сделалось неспокойно. Минуло несколько месяцев, и я снова ее повстречал, на этот раз с младенцем. К моему вящему ужасу, ребенок явился на свет увечным. В тайне от всех я винил лишь себя одного. Я был убежден, что дитя обрекло на страдание губительное влияние моих неполноценных b, коему он подвергся во чреве матери. [Продолжение неразборчиво.]

Затем наступил поворотный момент. По счастливой случайности ко мне в руки попал причудливый манускрипт, страницы, испещренные головокружительными мыслями и примерами дуг, штрихов, пропорций и взаимного равновесия, которые наполнили мою душу пьянящей радостью. Я тотчас понял, что манускрипт есть путеводная нить к тому, что я искал всегда, не осмеливаясь называть вслух: к знакам, дарованным Господом Богом. К самому «Потерянному алфавиту». Я слышал немало рассказов о том, как боги ниспослали алфавит человеку. [Пара строк неразборчиво.] В Египте знаки создал Тот. В Греции – Гермес, а по поверьям стран севера – Один.

Рукопись напомнила мне о том дне, когда я впервые по-настоящему ощутил беспокойство. Юношей я сидел, склонившись над Библией, и читал строфы в Книге Исхода, рассказ о Скрижалях Завета: «И обратился и сошел Моисей с горы; в руке его были две скрижали откровения, на которых написано было с обеих сторон: и на той и на другой стороне написано было; скрижали были дело Божие, и письмена, начертанные на скрижалях, были письмена Божии[84]».

История гласит, что Моисей разбил Скрижали, но затем высек новые, и Господь написал и на них. О, как сильно я жаждал узреть, хоть на мгновение, эти каменные плиты с письмом Господа Бога, знаки, что запечатлела на них всемогущая мысль. Мерило всех шрифтов. Те буквы могли сравниться лишь с основополагающими составляющими вселенной. Иные утверждают, что ими наш Небесный Отец и написал мир.

Меня не столь интересовало, на каком языке писал Господь Бог. Во всяком случае им едва ли был древнееврейский, хотя многие поздние художники, кажется, поддались этому заблуждению. Слова происходили скорее от того языка, на котором говорил Моисей и его последователи, ранней формы ханаанского или семитского; знаки более походили на изображения, нежели на алфавитное письмо. Возможно, то был язык, который понятен любому, какого бы цвета ни была его кожа, – язык, что существовал до Вавилонской башни.

[Абзац вычеркнут.]

Автором манускрипта был многоопытный муж, утверждавший, что видел Ковчег Завета и две Скрижали своими собственными глазами. Во введении он пишет, что поклялся не разглашать местонахождения Ковчега, но я невольно подумал об отдаленной пещере в окрестностях Иерусалима, хотя я и слышал, как люди сведущие поминают Синай и одну страну южнее Египта.

Оберегавшие Ковчег стражники дозволили путешественнику изучать Скрижали лишь недолгое время и запретили ему делать записи. Поэтому он напряг все свои силы, чтобы запечатлеть в памяти как можно больше знаков – различных элементов и их соотношений – за те короткие секунды, которые получил в распоряжение.

Оставшись один, он немедля изложил свои впечатления на бумаге, обрисовал окружности, линии и гарнитуру письма, которое ему было не под силу прочесть. Он помнил поразительно много. Знаки отпечатались в памяти благодаря своей изысканной красоте, гармонии и инаковости; все их дуги, все их штрихи, казалось, сходились в одной волшебной точке за пределами письма. Изучая разрозненные части целого, приведенные в манускрипте на отдельной странице, подобно Платоновым телам или сводам, колоннам и каменным блокам на схеме здания, я исполнился желания вновь взяться за последнюю версию моего алфавита. Стоило мне отлить литеры и набрать ими главы Книги Бытия – текст, подходящий мне как никогда, – я заметил, как что-то изменилось. Письмо выглядело – и это было необъяснимо – вдохновляющим и притягательным. Я обрел новый взгляд. Словно смотрел сквозь текст и далее, вглубь. Все стало прозрачным. Мне явился непостижимый свет, и в том свете я узрел, как был создан мир.

[Целая страница, по всей видимости, утеряна.]

Несколько недель я был чрезвычайно занят работой над новым заказом, пока однажды ко мне не явился мой подмастерье и не рассказал нечто весьма загадочное. Минувшим вечером он, кутила, ввязался в драку у самых дверей типографии. Паренек утверждал, что навлек на себя смертельный удар ножом в грудь. При себе у подмастерья был ключ, и ему удалось попасть внутрь. За неимением лучшего он схватил кипу лежавших на полке бумаг и прижал их к ране, чтобы унять хлеставшую кровь. Затем осел на пол. Очнувшись, он не ощутил боли. Горячки, которой он опасался, не было и в помине. Опустив взгляд, он увидел свою примитивную перевязку, убрал листы и обнаружил, что рана почти затянулась. Больше он ничего не чувствовал. Случилось необъяснимое.

Подмастерье показал мне пропитавшиеся кровью листы. Это были мои последние гранки Бытия. Чернила на первой странице исчезли, стерлись, точно некоторые буквы просочились в рану, вошли в паренька и исцелили его. Я представил, как знаки текут по его сосудам крошечными лекарственными частицами.

Я понял, что тот книжный шрифт должен обладать силой поистине исполинской, и решил применить его в своей тогдашней работе: мне только что поручили напечатать итальянский перевод «Путешествий Марко Поло», записанных рукой его сокамерника Рустичано.

Я не сумел предугадать результат. Вскоре поползли слухи, что те, кто читал это издание, видели яркие и подробные, но более всего самобытные сны по ночам – о дворцах из серебра и золота, о садах с тысячами редких цветов, о местах, где деньги сделаны из бумаги. И еще более поразительно: множество читателей, и мужчины, и женщины, пустились в морские странствия, влекомые неукротимой тоской по чужим странам.

Вследствие этого церковники не заставили себя ждать. Они обвинили меня в колдовстве и [слово неразборчиво], запретили новые литеры, а вместе с ними и бесценный манускрипт, где неизвестный автор описал построение элементов букв и измерил пропорции письма на Моисеевых скрижалях Завета. [Последние фразы абзаца невозможно разобрать.]

Я своими глазами видел, как невежественные дикари уничтожают мои пуансоны и матрицы, сваливают литеры в чан для переплавки, низводят эти с таким тщанием добытые формы до серой блестящей массы. Но еще мучительнее, настоящей пыткой, было смотреть, как те же изуверы кидают дивные листы с описанием «Потерянного алфавита» в печь, даже не прочитав. Это был день скорби. Я скорбел глубже, чем тогда, когда меня приговорили к сожжению на костре как еретика и богохульника. [Следующие предложения нечитаемы, так как чернила растеклись из-за влажности, вероятно, от слез.]

Прямо перед тем, как они пришли, чтобы бросить меня в тюрьму, вполне уместно названную Свинцовой, я слег в горячке. Они удовлетворились тем, что выставили двоих охранников у дверей моей спальни. Вскоре я сделался до того слаб, что врач объявил: надежды на выздоровление нет. У меня оставалось мало времени, возможно, считаные часы. Охранников отпустили. Мне предоставили лежать и умирать в одиночестве.

Но я кое-что спрятал. Один из первых пробных печатных листов, где я использовал новые литеры, страницы с текстом из Бытия. Испытывая жестокие боли, я смог приподняться на постели и изорвать их в мелкие клочья. Медленно, на протяжении всего дня, я ел их, запивая водой. Вкус удивил меня: они были сладкими как мед. Открыв глаза на следующее утро, я почувствовал себя если не здоровым, то достаточно окрепшим, чтобы суметь ночью выбраться из города, украв лодку.

[Неразборчивые строки.]

С того времени минуло много лет. Я пишу эти строки вдали от родного города. Пишу в надежде на то, что некто однажды найдет мои записи и передаст эту историю дальше – или и того лучше: станет сам искать знаки, которые я утратил.

* * *

Знаменитый охотник Эрнест Паттерсон наконец-то застрелил льва, который на протяжении долгого времени терроризировал деревни в западной оконечности озера Рудольф. Следуя обычаю, он вскрыл зверю грудь и вырезал его сердце. Когда охотник, намереваясь съесть кусочек, вонзил нож в кровавый орган, лезвие звякнуло о металл. Паттерсон присмотрелся и, ничего не понимая, нашел R из чистого золота в самом центре львиного сердца. Примечательнее всего, однако, было другое: R отличалась от любой другой R; ее не удалось распознать ни в одной из известных человечеству гарнитур.

X

Днем ранее я стояла в Артуровой квартире. Видела его, слышала его игру. А сейчас три часа утра, и я петляю по улицам. Десять градусов мороза и звездное небо. Невероятно ясное для городского. Черная тряпица, полная крошечных осколков мрамора. Как над пустыней в Египте, выражаясь дедушкиными словами.

Когда Артур впустил меня в крошечную пекарню, я уже сильно озябла, хотя и была тепло одета. Белая футболка, поварские штаны в мелкую черно-белую клеточку, фартук вокруг талии. Руки в муке. Моя дрожь его рассмешила. Тепла двух духовок мне было мало. Я все равно мерзла. Перестала трястись, но мерзла.

Артур работал уже какое-то время. Тележки с двумя видами хлеба стояли внутри прибора, который он звал «расстоечным шкафом»[85], где можно регулировать и температуру, и влажность. Дело Артура шло хорошо. Кроме выпечки для «Пальмиры», он также поставлял хлеб в пару других кафе, несколько ресторанов и маленькую гостиницу поблизости. Он кивком указал на список с сегодняшними заказами, прикрепленный на стене. Помещение было больше, чем я ожидала, но вполне обозримое. Уютное. Я не пекла сама, но часто наблюдала, как печет дедушка.

Французский хлеб, который Артур окрестил «хлеб Мадам Бовари», лежал в холодильной комнате и поднимался с предыдущего дня. К тому же он стоял в расстоечном шкафу уже полчаса к моменту моего прихода, больше для влажности корки. Теперь Артур выкатил тележку и, обсыпав его цельнозерновой ржаной мукой, сделал продольный срез на каждом батоне.

– Мадам Бовари была глубоко раненным человеком, – сказал он.

Затем он поставил хлеб на две средние полки в большую хлебопекарную печь, запустил таймер и развернулся ко мне с загадочным выражением лица:

– Я надеюсь, ты мне поможешь?

Он сказал это осторожно, как будто извиняясь, на случай, если я подумала, что он заманил меня сюда под ложным предлогом. Обычно их было двое, но не сегодня.

– Расслабься, – сказал он, когда я замешкалась с ответом, – сегодня печем не больше ста пятидесяти штук, и всего три вида.

В булочной было не очень много техники, но тестомесильная машина стояла наготове. Я внимательно следила за тем, как Артур всыпает ингредиенты, которые он измерил и взвесил заранее, в чашу – муку, воду, оливковое масло, свежие дрожжи, соль – и запустил машину. Следующая в программе была белая буханка «Изабель Арчер». Я не знала, кем была эта Изабель. Я чувствовала, что чего-то не знаю о его мире. Артур сказал, что это главная героиня одного из романов Генри Джеймса. У них с буханкой хлеба есть что-то общее: белая, втиснутая в форму, находиться в которой ей в тягость.

– Мы можем посыпать сверху маком, чтобы намекнуть на ее печальный любовный опыт, – он вопросительно посмотрел на меня.

Мне пришлось опустить глаза.

Он поднял тесто на стол из нержавейки и принялся его делить, взвешивая каждый кусок и отщипывая от него, если тот оказывался слишком большим.

– Теперь пора его формовать, – сказал он.

Я не понимала ни слова: «формовать», «округлять», «растягивать». Китайская грамота. Как и все остальное, чего я о нем не знала. Я едва справлялась с одним-единственным хлебом. Он работал с двумя одновременно, умело, обеими руками. Но он все равно похвалил меня, сказал, что я, должно быть, дочь пекаря. Я рассказала, что папа – зубной врач, истребитель кариеса. Он посмеялся, продолжил расспрашивать. Я обнаружила, что мне слишком много чего есть рассказать. И что мне нравится печь. Я не принадлежу к среде тех, кто презирает интеллектуальный труд или занятия более легковесного рода. Но стоя с руками в муке и тесте, далеко-далеко от абстрактной вселенной рекламы, где ценится только искусство манипулировать, хотя люди и используют слово «коммуницировать», я вдруг ощутила себя свободной. Многое в пекарне Артура напоминало мне типографию дяди Исаака, смесь старого и нового. Все вокруг было само собой разумеющимся. Может, именно это мне сейчас и требовалось. Мир, который месится, раскатывается и пахнет. Без надувательства. Никого обманом не убедить, что плохой хлеб – вкусный.

Из половины теста Артур попутно решил испечь белый батон «Элоиза и Абеляр». Он разделил каждую половину на две полосы и положил их крест-накрест, а затем переплел.

– Когда Абеляра и Элоизу похоронили в одном гробу, они стали любовниками на веки веков, – сказал он и опустил хлеб в форму.

Я притворилась, что понимаю, о чем он.

– Вот, – сказал он, – попробуй, получится ли у тебя.

Он улыбнулся мне. Двусмысленно. Снова мне пришлось опустить глаза.

Тем временем он скрылся из виду, направившись к духовке, и вытащил хлеб «Мадам Бовари». В нос сразу же ударил дух свежеиспеченной булки, и по комнате разлилось приятное тепло. В готовом хлебе с трещинками на корке и белой мукой на боках и правда заключалась какая-то история, что-то пасторальное.

Мы стояли вплотную друг к другу. Меня тянуло дотронуться до него еще сильнее, чем когда он играл на виолончели. Приходилось прилагать усилия, чтобы не обвить его руками, когда он пролетал мимо, чтобы смазать хлеб маслом, взвесить тыквенные семечки, понизить температуру духовки. Дело не в атмосфере, не в этом тесте или дрожжах, которые заставили его подняться, не в дивном запахе. Мы могли бы стоять на улице или в пустыне. Дело было в нем, в нем одном.

Пока мы работали, пекли, Артур рассказал, что у него в голове хранится столько же рецептов хлеба, сколько рассказов.

– Я знаю наизусть больше двух сотен рецептов.

– И как тебе это удается?

– Я запоминаю каждый рецепт как рассказ, – сказал он.

Я начала понимать, откуда у хлеба такие затейливые названия.

– Почему тебя зовут Артур? – спросила я.

– Моя мама не из Сирии, – сказал он.

– Я не об этом. Тебя назвали в честь короля из легенд – того, который с рыцарями?

– В честь пианиста. Артура Рубинштейна. Моей маме он нравился. Она говорила, что он самый ценный самоцвет на Земле.

– Мама тоже была виолончелисткой?

– Пианисткой, – сказал он. – И неисправимым романтиком. Сидела в саду все июньские ночи напролет и слушала, как поет соловей. Ездила в Париж свататься к Оливье Мессиану, тому самому композитору.

Мне захотелось расспросить его об отце, но я решила не лезть на рожон. Вместо этого я наблюдала за ним, примечала его плавную манеру двигаться, его обращение с тестом, напоминающее приемы массажа, и как элегантно хлеб балансирует на длинной деревянной лопате, когда Артур достает его из духовки. Мне казалось, кровь побежала по телу быстрее. Внизу живота что-то подрагивало, мышцы с внутренней стороны бедер двигались, сокращались, не поддаваясь никакому контролю.

Я попыталась заглушить непроизвольное возбуждение тяжелым трудом. Выпекание хлеба на этом уровне перешло в разряд спортивных соревнований, стало физически тяжелым занятием. Артур уже закладывал новое тесто в тестомес, постоянно пропадал у просеивателя муки, у пластмассовых канистр с разными сортами муки, круп и зерна. И в то же время он руководил мной, или скорее не руководил, но объяснял, дружелюбно и терпеливо, что мне делать и как правильно переплетать большие белые батоны. Он кружился по комнате, прыскал маслом в формы, быстро делал надрезы на хлебе, который доставал из расстоечного шкафа и собирался отправить в духовку, удалял излишки скребком для теста, ставил хлеб печься или вынимал его длинной пекарской лопатой. Вот уже и «Хлеб Зорбы» готов, вторая порция, которую он подготовил до моего прихода; Артур доставал противень за противнем, благоухающий хлеб с луком и половинками маслин.

– Для тех, кто наслаждается жизнью, – сказал он. – Для танцующих.

Он посмотрел на меня изучающе, как будто чтобы проверить, сработали ли его слова. На этот раз я выдержала его взгляд.

– Почему ты не сказал сотрудникам скорой, как тебя зовут, когда меня сбила машина? – спросила я как-то утром.

– Ты должна была найти меня сама, – сказал он. – Я знал, что если ты та, кто я думаю, то ты меня найдешь. Надеялся.

Воздух пах специями, дрожжами и мукой. Тесто для хлеба «Полковник Аурелиано» – я уже перестала расспрашивать Артура о названиях, – в состав которого входили просо, гречка, лен, кукуруза и подсолнечные семечки, он приготовил так быстро, что это казалось магией. Он разделил и взвесил кусочки, затем я помогла ему с формовкой. Я переживала, что батоны, которые делала я, выйдут недостаточно хорошо.

– Не волнуйся об этом, – сказал он и показал, как мне нужно укладывать хлеб на противень швом вниз.

Наши тела то и дело соприкасались.

– Самое главное – содержание, – добавил он, – а не внешность.

Мне казалось, он говорит обо мне.

Позднее, когда Артур решил, что они поднялись достаточно, и выкатил тележку из шкафа, он обвалял хлеб в емкости с пшеничной крупкой, чтобы корочка получилась хрустящей. Параллельно он задавал мне вопросы о разных вещах. На первый взгляд случайные, они касались вещей, о которых я и сама много думала и которые я сейчас, почти с нетерпением, формулировала вслух. В кои-то веки разговоры мне не претили. Отвечая на вопросы, я любовалась координацией движений Артура: как одна загрузка хлеба стоит у него наготове, когда испеклась другая, как он запускает процессы в правильный момент времени, тем, что и вес, и температуру, и форму хлеба, и причудливое поведение дрожжей он как будто помнит телом.

Кем он был?

Мне разрешили поучаствовать в тайной жизни. Пока другие спали, он стоял, мы стояли и пекли. Было ли это место, куда он впустил меня, для него сокровенным? Находилась ли я здесь, среди всех этих противней с изысканным хлебом, вблизи его истинного «я»?

Батоны были готовы, и он проворно вытряхнул их из форм и выложил на полки на тележке, как блестящие золотые слитки. Что-то в его откровенной гордости провоцировало меня – а может, дело в дистанции, которую он все время держал.

– Ты знал, что в Древнем Египте хлеб обозначал звук «t»? – спросила я.

Он замер, посмотрел на меня непонимающим взглядом.

– Не хлебом единым жив человек, – продолжила я с напускным легкомыслием и в то же время неоднозначно, как бы давая ему шанс отозваться на то желание, которое бушевало у меня во всем теле. Сказать по правде, ничего на свете не хотелось мне так, как любить его прямо там, такого, какой он есть, – в туфлях без задников, в пекарских рукавицах, в муке и остатках теста до самых локтей. Почему он бездействует? Почему пригласил меня? Каково будет с ним целоваться? Есть ли у него на губах следы муки, дрожжей, семян и специй?

– Почему, думаешь, я рассказываю гостям истории? – парировал он с мокрой от пота шеей.

Во многом Артур напоминал мне дедушку. Такой же немногословный. Больше действует, чем говорит. Становится речистым и пылким только на сцене в кафе.

К тому времени мы работали уже несколько часов. Хлеб лежал на противнях в тележках вокруг нас, как сокровища в пещере. Вдобавок Артур испек около сотни булочек, обсыпанных овсянкой. Я очутилась в своеобразном раю, но мне не удавалось сфокусировать взгляд. Я еще никогда не ощущала себя так, будто от желания меня настиг приступ астмы; я стояла спокойно, но дышалось мне тяжело. В районе бедер разгоралось опасное пламя. Я хотела, чтобы он любил меня, прямо здесь, у этих тяжелых горячих печей. Что-то во мне молило о том, чтобы он поднял и усадил меня на засыпанный мукой стол, месил меня, обминал, чтобы вся комната содрогнулась и золотистая выпечка посыпалась на пол. Но он ничего не делал, не подавал ни малейшего знака, хотя и не мог не заметить моего возбуждения, порозовевшие щеки, блеск моих глаз, сбивчивое дыхание. Наверное, ему казалось, что все это чересчур вульгарно, слишком напоминает пошлую историю, клише.

Я приложила руки к груди, сказала, что мне дурно. Сползла на стул. Он поспешил ко мне со стаканом воды. И как будто чтобы помочь мне, отвлечь, принялся рассказывать об астрах – уж не знаю, почему он выбрал именно астры, – об этом тайном, волшебном оружии, которым пользовались герои индийского эпоса.

– Существуют до того мощные астры, что, попади они не в те руки, спалят всю вселенную, – сказал Артур, осматривая хлеб. – Сами по себе астры бессильны, а чтобы зарядить их силой, нужна мантра. Одному великому воину из древнего эпоса грозила смерть. Он мог спастись, наслав Брахмастру, самую смертоносную из всех астр, оружие, способное истребить целую армию за считаные секунды. Но он так и не вспомнил мантру.

– И что произошло? – спросила я.

У меня опять возникло ощущение, что он говорит о чем-то другом. Что он говорит обо мне.

– Он погиб, – сказал Артур.

В шесть часов прибыла машина и забрала два ящика хлеба в маленькую гостиницу, а еще минут через тридцать пришел парень, который обычно помогал Артуру. Ему предстояло испечь еще больше хлеба, даже чиабатту, и приготовить все тесто, которое будет расстаиваться до следующего дня. Артур попросил его доставить оставшийся хлеб и булочки в магазин. Эрмине появилась к открытию и должна была позаботиться обо всем остальном. Меня кольнуло, когда он упомянул Эрмине. Ее имя по-прежнему было опасным звуком, просвистело у самого уха лезвием ножа.

Артур повернулся ко мне и осведомился, как я. Устала? Хочу спать?

Однако я еще никогда не была бодрее. Замотала головой, попыталась скрыть разочарование из-за того, что он больше ничего не сказал. На его верхней губе поблескивали аккуратные капельки пота. Мне захотелось высушить их поцелуем, но не хватало духу; мне не хватило бы духу ни на что на свете.

* * *

Мужчины, трудившиеся на животноводческих фермах в округе города Абилин в Техасе, обыкновенно встречались в салуне в Литтл Крик по субботам для игры в покер. Однажды вечером, в перерыве, речь зашла о том, может ли женщина сделать так, что ты позабудешь все на свете. Билл Бёртон изрядно набрался и решил, что нечего скрывать правду, тем паче после внушительного выигрыша, который ему только что принес червовый флеш. Он расстегнул пуговицы рубашки и продемонстрировал всем отчетливое клеймо на груди в форме S. «Три года назад я работал на ранчо Дабл Эс, у Сюзан Саргент, – сказал он, – и как-то вечером она вошла ко мне и поманила за собой в хозяйский дом». Мужчины за соседним столом слушали так жадно, что прекратили игру. Здесь, у самого камина, продолжал Билл, Сюзан любила его так, как никто и никогда раньше. В огне у нее, должно быть, было припасено клеймо, и она приложила его к груди Билла точно в тот момент, когда тот был на седьмом небе. Во всяком случае, он ничего не почувствовал до тех пор, пока не вышел. Посетители салуна ухмылялись, думая, что все это байки. Тогда Сид Клейтон, другой игрок в покер, расстегнул брюки и показал всем такую же отметину, S, выжженную на ляжке. «Я работал у Сюзан год назад», – сказал он. Еще двое игроков закатали рукава. Оба носили на себе по букве S, каждый на своем плече. Сюзан Саргент явно была той женщиной, которая может заставить тебя позабыть обо всем на свете.

Выйдя из кафе, я собиралась было попрощаться, когда Артур без предупреждения схватил меня за руку. Что-то вспыхнуло. Хоть я и была в варежках. Меня внезапно подключили к источнику энергии. Не говоря ни слова, он повел меня по улице, не отпуская руки. Сгустились облака, шел легкий снег, как обыкновенно бывает, когда на улице холодно. Мы двигались сквозь пелену полупрозрачных снежинок. Тишина. Я снова мерзла. Несмотря на время, проведенное в пекарне, холод все равно засел в теле. Но походка поменялась, спина стала прямее. Мне это было заметно. А земля, по которой мы шли, вдруг сделалась тоньше; на миг мне показалось, что подо мной ни много ни мало бурлящее тепло, мощь магмы планеты. Что под ледяной земляной коркой есть хлебная печь.

Мы торопливо шагали вдоль фасадов домов, где в окнах горел свет. Минусовая температура, тихие улицы, пороша. Боялась ли я? Я знала, что постоянно вижу его сквозь призму своей влюбленности. Что вижу только то, что хочу видеть. Совершенство. А что насчет его темных сторон? Мы зашли в дом, где он жил, поднялись по лестнице. Оба молчали. Оба запыхались. В квартире он, не проронив ни слова, провел меня через гостиную, где на столе уже раскрылись тюльпаны, в комнату, к матрасу, который лежал прямо на сосновом полу. На окне не было занавесок, но никто и не смог бы заглянуть внутрь. На стекле вихрились ледяные узоры. Артур смахнул прочь с подушки черную записную книжку.

Мне показалось, я чувствую запах свежей выпечки даже в спальне – а может, аромат все еще сидел у меня в ноздрях.

Я разделась и легла, ни о чем не спрашивая, не интересуясь, правильно ли я угадала его намерения. А вдруг я все истолковала превратно? Нет, отнюдь. Наблюдая, как раздевается он, я будто снова чувствовала вибрации пола сквозь матрас – так же, как в прошлый раз ощущала звуки виолончели. Музыка исходила от его тела.

Как мало нужно, чтобы творить чудеса?

Пусть все будет медленно, подумала я. Так поднимается французский багет. Как минимум сутки. Мне хотелось повременить с каждым шагом, дать каждой поре кожи время на подготовку. Я сказала себе, что нужно растянуть наслаждение, запоминать секунду за секундой – но все было грохот, объятия за гранью понимания и за гранью терпения; мы просто исчезли друг в друге. Его движения стали моими движениями. У меня не осталось воспоминаний о нашей первой любви, кроме ощущения искр, отпечатков, теплых ладоней. Не знаю, сколько времени она длилась, насколько деятельной я была, где именно в комнате мы находились; мне помнится одно только чувство движения, парения в воздухе, в чем-то мягком и светлом.

Он, должно быть, уложил меня на спину; мне помнятся охряные стены и то, как я думала о земле, соприкасалась с самой землей, с магмой; помнится его лицо над моим, когда где-то в области таза заструилось приятное тепло. В глубине меня что-то открывалось, стремилось наружу, заполняло меня целиком; я будто сидела внутри дуба из детства и ощущала, что вокруг меня все ветвится, что я сама ширюсь во всех направлениях. Я попыталась крепко его ухватить. Лицо надо мной. Золотой отсвет кожи. Темные глаза. Радужки, в которых цветные осколки поднимаются вверх из мрачных глубин, как будто внутри него все бурлит.

Должна сказать, что во время моих прежних оргазмов я не испытывала ничего выдающегося. Они были обыкновенными. Приятными, конечно, но ничего из ряда вон. Поэтому высшая точка с Артуром оказалась для меня полнейшим сюрпризом. Позднее я размышляла о Йоне Людвиге. Человеке, с которым я состояла в самых длительных отношениях. С Артуром не могло быть и речи о симуляции чего бы то ни было. Наоборот, мне скорее хотелось утихомирить волну, сметающую на своем пути остатки разума. А что до звуков, всхлипов и стонов, они могли быть любыми, но только не комичными. Финал стал встречей с чем-то торжественным, с телесной серьезностью – что-то сжималось и ширилось, в равной мере. Я не знала, откуда донесся крик; сперва думала, что кричал кто-то еще, издал это дикое сочетание звуков, которое зародилось не в глотке, а намного глубже, исходило из диафрагмы, самых глубоко запрятанных внутренностей, из глубины, о которой я и понятия не имела.

Когда мне разрешали побыть с Гундерсеном, я всегда старалась растянуть любимое мгновение подольше. Оно наступало, когда он открывал верхнюю крышку и снимал клавиатурный клапан.

– Сыграй мою букву, – просила я, в нетерпении глядя на обнажившиеся фортепианные внутренности.

Хмыкнув, Гундерсен нажимал ноту до[86]. Это было наслаждение для глаз. Звук, буква были не просто клавишей. У меня было ощущение, что я заглядываю внутрь буквы, в глубину ее многострунной механики. Это было все равно что заглянуть в самое себя.

После я так и осталась лежать, уставившись в потолок, на штукатурку, на розетку, белый глаз. От нас слегка пахло специями. А может, аромат исходит от Артура, от его необычной кожи.

– Что случилось? – спросила я. – Ты воспользовался астрой?

Он улыбнулся, провел пальцами по моему лицу. Я помнила схожие ощущения в день, когда лежала в снегу, сбитая автомобилем. Озвучила это.

– Я тогда по-настоящему испугался, – сказал он. – Испугался, что потеряю тебя. Я видел, как тебя подкинуло в воздух, ты была похожа на акробатку. Думаю, я уже тогда сделался одержим. Я был в отчаянии, потому что ты – та история, которую я не могу позволить себе потерять. Я долго искал. Искал и не находил.

И все это – разом. Все, что мне хотелось услышать.

– Я и есть акробатка, – ответила я.

Кем он был? То немногое, что я знала о его прошлом, заставило меня думать, что он что-то скрывает. Рану. Слабость. Именно человеческая слабость может рассказать все. Искалеченные пальцы балерины.

Я его не знала. Разве только в библейском значении слова: человек «познает» того, с кем занимается сексом. Я никогда не верила, что можно по-настоящему узнать другого человека. Например, мои родители – да я понятия не имею, кто они. Я знаю, что была несправедлива, когда толковала их жизнь как круговорот болтовни. Скорее их норма была для меня загадкой. И тем не менее: я хотела узнать его. По крайней мере, чуть лучше.

Каждый раз, когда дед рассказывал о Говарде Картере и гробнице Тутанхамона, я превращалась в слух, как только речь заходила о погребальном покое фараона. Саркофаг с юным правителем не просто стоял внутри четырех изысканных погребальных ковчегов, вделанных один в другой, – бальзамированные останки Тутанхамона также покоились внутри трех саркофагов. Наружный ковчег был сработан из позолоченного кедра и украшен ритуальными изречениями и религиозными символами. Далее следовал ковчег из позолоченного кипариса, затем из дерева с листовым золотом и инкрустацией из стекла, тогда как внутренний ковчег был отлит из чистого золота и украшен фаянсом и полудрагоценными камнями. Я постоянно думала об этой истории, лежа возле обнаженного тела Артура. Он тоже состоял из нескольких слоев. Сначала я встретила его как владельца кафе и пекаря. Затем новый слой, новый ковчег, я встретила его как рассказчика с виолончелью на сцене. Я знала, что за этим есть что-то еще. Только исследовав его кожу, я смогла бы увидеть, какие ценности он прятал под ее поверхностью.

Но глубоко внутри – совсем беззащитное – что же там?

Лишь по прошествии времени после инцидента за завтраком, когда Артур запустил в меня банкой черничного варенья, я смутно вспомнила историю о Мартине Лютере и пятне чернил на стене. Я вдруг осознала: в таком случае я – Дьявол[87].

Должно быть, я задремала. Когда я пришла в сознание, он сидел на стуле возле матраса, в одной рубашке и с виолончелью. Он играл. Я лежала и слушала. За окном показалось солнце. Он сидел в полосе света посреди комнаты и играл. Полнозвучная мелодия будто проникала напрямую в мое тело, не встречая преград.

Я ощутила вибрацию через матрас, едва заметный массаж. Незабываемое зрелище. Он, здесь, на стуле, передо мной. Зажатая ногами виолончель. Расстегнутая белая рубашка, делающая его и обнаженным, и украшенным одновременно. Я узнала музыку. Он исполнял ту же вещь, что и в прошлый раз, – будто сыгранную двенадцатью виолончелями. Теперь он объяснил, что это: прелюдия Пятой сюиты Баха для виолончели соло; размеренное, торжественное начало с форшлагами к основным аккордам перетекает в подвижную фугу. Мне снова вспомнился Гундерсен и его фортепиано, ведь пока Артур играл, меня саму будто настраивали – иначе, чем в прошлый раз. Звуки давали мне новый резонанс, на моих собственных струнах. Я лежала, едва веря в происходящее, и вслушивалась в бездонную музыку, так сосредоточенно, что боялась сглотнуть; меня восхищало, как его смычок будто прял нить из звуков и одновременно ткал из нее невесомые, светлые ткани, которые укладывались друг на друга слой за слоем. Прелюдия. То, что мы осуществили только что, было лишь предисловием.

Сесилиа и смычковый инструмент. Вот и все. Мне бы знать это всегда, с тех самых пор, как фрекен впервые нарисовала иллюстрации к букве «С».

Я покинула его после того, как мы съели ланч, хлеб, который пекся при моем участии. Зашагала по улице, обращая лицо к низкому бледнеющему солнцу, которое явилось на смену метели. Не припомню, чтобы я мерзла. Середина зимы – а мне казалось, я двигаюсь в лучах света, и более яркого, чем весь тот дневной свет, который мне доводилось впитывать. Внутреннее Средиземноморье. Я находилась во Внутреннем Средиземноморье. У меня было чувство – и думаю, что я вполне могу это утверждать, – что я восстала из мертвых. Я была другой. Внезапно ветер донес до меня запах кориандра из тайского ресторанчика у парка. Я видела детали – старую вывеску, фонари на трамвае, ангелов на фасаде здания – мелочи, на которые я никогда не обращала внимания раньше, хотя это были мои улицы, мой район. Последний раз я ощущала себя так, когда очнулась с иероглифом на лбу.

Вечером, в собственной квартире, я осознала, что за этот день успела рассказать ему обо всем. Не думаю, что он о чем-нибудь спрашивал сам, и тем не менее я пересказала ему всю свою жизнь.

А было ли это? Неужто эта счастливица – я? Тот же человек, который сейчас сидит в гостинице в форме буквы «С» у аэропорта и кается? Я окружена посторонними людьми, и я боюсь, что никто мне не поверит. Может, будут даже смеяться. Это другая история. Я пишу вопреки. Как мне тягаться с сытой апатией человечества, с его жаждой развлечений? Я сижу у одного из соборов современной цивилизации, нынешней вершины технологического развития, вооруженная только пригоршней чернил да старой перьевой ручкой. Достаточно ли?

Некогда моя ручка была подарком любви. Поможет ли?

Я снова мерзну. Снаружи холодно, скоро зима. Временами я задаюсь вопросом, а правильно ли я все помню. Но у меня в теле объятия, которые не дают мне сомневаться. Я вступила в схватку с Богом и вышла победительницей. Я была акробаткой. Я не только написала «The Lost Story», я совершила такое, в сравнении с чем три миллиона проданных экземпляров покажутся сущей безделицей. Прежде чем покинуть мою временную обитель, я обязуюсь окончить мое свидетельство. Некто, и он просто обязан существовать, будет открыт тому, что то – что я еще не рассказала, но скоро расскажу – возможно. Я могла бы написать, все дело в любви, но я ни капли не смыслю в любви. Знаю только, что соприкоснулась с силами, о которых никто и представления не имеет.

В те дни, которые последовали за объятиями в квартире Артура, я подошла к переломному моменту в работе над шрифтом Cecilia. Я пережила нечто, сообразное тому, о чем Мастер Николас писал в своем примечательном манускрипте: после эротической встречи я внезапно ощутила дугу, до того надежно скрытую где-то в подсознании, потому что моя ладонь скользила по особенному бедру. Я жизнерадостно переносила это ощущение на дуги отдельно взятых букв, на «D», на «р». Я думала о мечте Мастера Николаса: потерянный алфавит. Нечто утраченное.

Когда я навещала Ханса-Георга Ская в последний раз, в маленьком деревянном доме у реки Акерсэльва, он, окончив пространный монолог и сняв свои четырехугольные очки, подошел к окну и поднял глаза на небо, на осеннюю луну.

«А что, если нынешние буквы – просто осколок чего-то большего? – сказал он, не оборачиваясь. – Как «Кохинур». Некоторые считают, что на самом деле «Кохинур» – только малая часть утерянного алмаза. Не так называемого «Великого могола», но другого, небесно-красивого, ценнейшего драгоценного камня».

Вечером, спустя неделю после того, как мы стали парой, мы лежали на матрасе в спальне Артура. Оба были без одежды. Он любил меня с такой же изобретательностью и непредсказуемостью, с какой играл на виолончели; рассказывая – играя на струнах за подставкой или ударяя по подгрифнику, мягко постукивая смычком по обечайке или издавая едва слышные флажолеты. Раньше я никогда не переживала ничего подобного. Он осторожно тянул меня за волосы, целуя в области диафрагмы; прикладывался ртом к мышце на внутренней стороне бедра, водя пальцем по соску. Я тихо лежала и наслаждалась тем, как эти для меня новые ласки отзываются в теле. В камине, который господствовал на одной из стен, потрескивал огонь. Противоположная стена была пустой, не считая маленького четырехугольника, иконы. Она тоже горела. Артур уснул. Я лежала на локте и наблюдала за ним. В последующие недели это сделается моим главным занятием. Я изучала его тело глазами, отпуская пальцы гулять по его мягким, еще слегка влажным волоскам на животе, проходиться по полосе от пупка и вниз. Артур отличался от моих прежних возлюбленных. Он не стонал, но тихо напевал себе под нос, как некоторые музыканты во время игры. Как Гундерсен во время настройки пианино. Случайность, встреча с Артуром, оживила весь прежний опыт. Я увидела, как характерно для них было повторение, одни и те же движения. И в сексуальном плане я была заперта в слишком маленьком пространстве. И тем не менее: эротика была лишь частью чего-то большего, более важного. Артуру стоило только потрогать мою мочку уха, чтобы заставить мой мозг засветиться.

Я слегка озябла и придвинулась к нему, так нежно, что он проснулся. Лежала, прижавшись ртом к его шее, хотела выразить то, что я к нему испытываю, но поняла, что никогда не сумею подобрать слов, что это будет похоже на глоссолалию[88]. Он перевернулся на другой бок и улыбнулся, не открывая глаз. Я дважды глубоко вдохнула, собралась с духом и произнесла: «Расскажи мне об астрах».

И он рассказал о других астрах. Об Арджуне, который выпустил из лука загадочную астру, которая усыпила врагов, затем он раздел их и оставил лежать в чем мать родила. Я улыбалась в шею Артура, а он продолжал рассказывать о решающем мгновении смертельной битвы из «Махабхараты», когда страшная астра из золота уже летела в героев, и только совет Кришны уберег их от гибели; бросив оружие, они очистили разум от злобы; пламя прошло по ним, не причинив им вреда. Я хихикала от этих хитроумных историй, но сама идея мне импонировала, я крепко усвоила, что мантра, слово или слог, может породить могучее пламя.

Можно ли посылать некоторые знаки, как астры? Пока он рассказывал в окружении охряных стен, я все прикасалась к нему, тщательно изучала его изгибы, мышцы, суставы; пыталась запомнить их пальцами. В какой-то момент я обнаружила, что уже не глажу его, но пишу что-то по его позвоночнику, как обычно писала по мне мама. И вывожу буквы моим самым красивым почерком.

Я никогда не забуду те месяцы в младшей школе, когда фрекен учила нас складывать отдельные буквы вместе, не только в слова, но и в предложения – строчка за строчкой. Поскольку фрекен была художницей и учителем, отличным от других, она настаивала на том, чтобы все дети попробовали писать пером и чернилами. Я и сейчас могу отчетливо ощутить то благоговение, которое испытала, когда впервые вставила хвостовик пера в корпус. Старшие школьники рассказали нам, каким острым пером пользуется медсестра, когда проводит пробу Пирке[89]. Письмо явно было как-то связано со здоровьем, с благосостоянием.

То, что владеть искусством письма выгодно, я к тому времени уже знала. Однажды осенью, откуда ни возьмись, приехал грузовик из мебельного магазина и встал перед одним из соседских домов. Мужчины вытащили громадный письменный стол, полный маленьких ящиков. Лак приветливо блестел. Мужчины занесли его в дом к герру Людвигсену, учителю на пенсии, который был не прочь приложиться к бутылке. Я слышала, как разговаривали соседи. Денег у Людвигсена не водилось, так что никто не понимал, как он смог позволить себе такой расчудесный стол, «Роллс-Ройс» среди письменных столов. Отец, который тоже беседовал с Людвигсеном, рассказал мне на следующий день, что предмет мебели был английский, баснословно дорогой, и что грузчики оставили адресованное Людвигсену письмо – написанное от руки. Письмо было от очень известного писателя, книги которого именно этой осенью прекрасно продавались: «Спасибо Вам за то, что научили меня писать», – и на этом все.

Ничего удивительного в том, что я была переполнена предвкушением, когда сидела и всматривалась в глубину чернильницы – уже одно слово меня завораживало – как будто оно скрывало черноту, темные силы духа, как из арабской сказки.

Как я уже говорила, нам повезло с учителем. Фрекен никогда не изводила нас словами «красиво» и «некрасиво». Для начала она обучила нас отдельным буквам и связному письму – печатными буквами, – и пока мы, высунув языки, со всем тщанием выводили буквы, она тихо прохаживалась между партами и помогала держать ручку под правильным углом или подправляла разницу в высоте букв и соотношение между ними и в то же время следила, чтобы мы сидели ровно и поймали правильный ритм движения руки.

«Писать – почти то же самое, что танцевать», – говорила она.

Мне не нравились прописи. Мне не терпелось развить свой собственный почерк, беглую скоропись. Хотя это было и непросто. Поначалу буквы топорщились или сталкивались друг с другом вместо того, чтобы ловко друг за дружку цепляться. Фрекен была терпимой. И вдохновляла.

«Когда мы пишем, – говорила она, – мы задействуем все: руку, мозг и – здесь следовала театральная пауза – сердце».

И когда я лежала и выводила слова у Артура на спине, я осознала, насколько она была права.

Я перешла на другой почерк быстрее одноклассников. Фрекен, пожалуй, думала, что он выглядит немного радикально, и дала мне несколько дружеских корректирующих советов. Потом сдалась. Сказала, что я пишу замечательно, что почерк красивый и легко читается. Еще ребенком я нашла баланс между двумя крайностями в истории искусства: пуританским, минималистическим и броским, избыточным. Мой почерк был простым и орнаментальным одновременно. И когда я писала, когда мне это удавалось, я всем телом ощущала силы, как будто плыву на корабле или как будто меня подхватило теплой волной и несет вперед с удвоенной силой. Став взрослой, я снова столкнулась с этим чувством. В любви. Когда было хорошо.

Я ощутила себя самостоятельным индивидом. Личностью. В то время мы впервые собирались за границу. Отец говорил, что мне нужно получить паспорт. Почему нельзя просто взять листочки с образцами моего почерка, спрашивала его я. Они ведь скажут обо мне все.

Я много писала. С восторгом ощущала, что письмо несет меня вперед. Ряды взаимосвязанных букв сплетались в кокон, создавали условия для метаморфозы. Скоро мне предстояли первые соприкосновения с телом мальчика. Мальчик, который мне нравился, написал свое имя, медленно, как можно красивее, у меня на ладони. Щекочущее наслаждение. С того момента я уже не могла решить, чего мне хочется больше: выводить буквы самой или дать другим писать обо мне, на мне.

Это случилось тем же вечером, через неделю после начала наших с Артуром отношений. Возможно, мне вот-вот предстояло впервые стать собой. Два переживания сразу: быть любимой мужчиной, на котором мне можно писать. Не знаю. Я лежала на матрасе в комнате цвета охры, которая постепенно темнела, пока я рисовала буквы по спине Артура, аккуратно выводя их кончиком ногтя. Таким был истинный шрифт. Тактильным. По теплой коже. Вплотную к истории, которой еще не знаешь. Нынешние узоры, которые оставлял мой ноготь, были способны проложить путь. Мне вспомнилось ощущение бессилия, когда я писала по дедушкиной старой, мертвой коже, под локтем. Какой контраст. На этот раз знаки на теплом теле Артура были письмом, которое твердило: «Жизнь. Жизнь. Жизнь».

– Что ты пишешь? – спросил он.

Я подумала: «Люблю тебя, сокровище мое». Мамины слова. Я не сказала этого вслух. Ответом на вопрос стал мой поцелуй.

По полу были рассыпаны ноты. В затухающем зимнем свете из окна я различила имена – Сен-Санс, Прокофьев, Бриттен. Я лежала так близко к невысокой книжной полке, высотой с прикроватный столик, что могла разглядеть кое-какие заголовки: сборники сказок со всего света, но с ними и другую литературу, книги, которые у меня не ассоциировались с историями, Маркс, Дарвин, Фрейд. И без перехода, пара романов, о которых я много знала, «Анна Каренина», «Грозовой перевал».

– Моя мама, – пробормотал Артур точно извиняющимся тоном, перехватив мой взгляд.

Он улегся на спину и указал на стену, где икона вбирала в себя все, что оставалось от света в комнате.

– Я купил ее в городе, где чуть не сиганул с моста, – сказал он.

– Того самого, с которым ты сражался?

Он улыбнулся, подтверждая мою догадку. Я думала, он шутит.

– Кто ты? – с жаром спросила я и от этого вздрогнула.

Я неосознанно рассказала ему все о себе. Но почти ничего не знала о нем.

– Рассказчик, – отозвался Артур и начал абсурдное повествование, в основу которого лег восточно-европейский рецепт хлеба, который он звал «хлебом Йозефа К.» Но вдруг осекся.

– У меня сейчас нет на него сил, – сказал он. – Это черный хлеб и мрачная история.

Он притянул меня к себе. Я вдохнула его аромат, Внутреннее Средиземноморье, запахи, которые я помнила еще с наполненной снедью дедовой кухни, а затем привозила из собственных поездок, по рыбацким городкам на Крите, из кедрового леса в Ливане, из ресторанов Александрии. Его рука скользила по моей спине, по бедрам, по рукам. Я давно думала, что следовало бы спросить его об Эрмине, но так и не смогла себя заставить. Он продолжал ласкать меня, легко, неторопливо, только кончики пальцев по коротким, наэлектризованным волоскам на теле. Больше ничего не помню. Я провалилась в сон, уткнув лицо в ямку у него на шее. Во сне я снова была на дедовом утесе, в центре мира моего детства. И хотя я спала, я знала, что здесь, в его руках, я нашла новый «пуп земли», что, приблизившись вплотную к нему, я нахожусь в самом центре мира.

Меня разбудила музыка, звуки виолончели в сопровождении большого симфонического оркестра. Концерт доносился из колонок в ногах кровати.

– Дворжак, – пробормотал Артур в ответ на мой вопрос. На его полке с дисками, между записями Каллас и Ростроповича, я обнаружила несколько альбомов Дэвида Боуи. Вечер еще не закончился. Включив несколько ламп и подкинув поленьев в огонь, Артур снова нырнул ко мне под одеяло. Когда я впервые увидела его в «Пальмире», то подумала о лице мужчины на знаменитой иллюстрации человеческих пропорций Леонардо. Даже его тело напоминало мне тот силуэт. Не столько из-за физиогномики. Или темного пламени волос ниже пупка. Но из-за того, что у Артура тоже было два тела в одном: одно тело в круге, одно – в квадрате, в нем скрывались двое. Как минимум двое. В пекарне я видела проблеск чего-то, толком не понимая, чего именно. Артур собирался формовать хлеб, но обнаружил, что позабыл добавить в тесто дрожжи. Порцию пришлось отправить обратно в тестомес. Что-то промелькнуло в его лице. Ярость, или скорбь, никоим образом не соответствовала той незначительной промашке. Судя по языку его тела, можно было заключить, что настал конец света.

Я перекатилась по матрасу поближе и обвила его руками. Ему нравилось. Ему, по всей видимости, это нравилось больше всего. Ресницы снова опустились, уголки губ растянулись в улыбке. Меня все еще разбирало любопытство, мои ладони детектором блуждали по его телу: в поиске скрытых подсказок.

На одной ноге мои пальцы нашли продолговатый ожог. Поверхность была шишковатой и отличалась от остальной кожи цветом, почти как кусок карты. Опередив мой вопрос, он выключил музыку и рассказал предысторию. Он ночевал в лесу и проснулся оттого, что его спальный мешок горит.

– Никогда не ложись слишком близко к костру, – сказал он.

Мои пальцы бродили по нему – и достигли ожога, словно жаждали его исцелить. Его зрачки отражали свет лампы. Радужки больше не казались разбитой льдиной. Мне почудилось, что похожие на стекло кусочки сплавляются воедино и складываются в новый узор, и в то же время в них появляется больше цветов, больше света. Я показала ему ладони, мои собственные ожоги.

– Я нашла сундук с золотом, – сказала я.

Сбоку на груди у Артура было большое, но бледное родимое пятно. При желании в нем можно было разглядеть лицо, профиль. Артур утверждал, что это единственный портрет его отца, какой у него есть.

Я продолжала донимать его своими открытиями, спрашивала об отметинах от прививок, о шрамах после операций на колене, где на коже по-прежнему виднелись точки от швов. Россыпь родинок на плече была точь-в-точь пирамиды плато Гиза, включая Пирамиды цариц и Сфинкса. Он носил на теле вырезанные надписи, знаки, говорящие куда больше, чем какая угодно татуировка. На что бы я ни указала, на все у него находилась история, как будто сосок, веснушки, экзема, золото на коренном зубе были оглавлением в толстой автобиографии или увесистом эпосе. Несколько часов напролет я слушала, как его голос, у самого уха, повествует о травмах во время скалолазания и метания ножей или о детских болезнях. Если бы пропустить Артура сквозь все те машины, которые делают снимки человеческих внутренностей, думается мне, на рентгене оказались бы только тексты, целая маленькая библиотека для каждой части тела. Артур состоял не из плоти и крови, но из рассказов.

Я легонько дотронулась до его спины. По коже побежали мурашки, бугорки, напоминающие шрифт Брайля. Я все гадала, что же лежит глубже, прячется за всеми теми побасенками, которыми он меня развлекал. В свете ламп его тело казалось прозрачным. Прячущим другие знаки, шрамы, отметины – слой за слоем.

Он тихо лежал возле меня. Я посмотрела на морщинки вокруг его глаз.

– Все твое тело – история, – сказала я.

– Знаю, – был ответ.

* * *

«Сегодня слово написанное постепенно утрачивает глубину», – без конца повторял литературный критик Андре Пиккар. И чтобы проиллюстрировать свою точку зрения, он раз за разом рассказывал о редкой каменной формации в южной Африке, так называемом «kopje», девяти валунах, балансирующих друг на друге. Нижний валун имел форму лежащего Z. Камни приобретали интенсивный красный оттенок на восходе и на закате, и живущие в округе племена им поклонялись. Местные жители пересказывали истории любви своих предков, опираясь на то, как эти девять камней гармонично балансируют друг на друге. Сразу по окончании Первой мировой войны в Африку прибыли европейские геологи и попытались объяснить это поразительное явление природы. Они исследовали, насколько глубоко камень в форме буквы Ζ залегал в земле. Но тщетно. Казалось, что основание холма было таким же глубоким, как сама земная оболочка. Однако благодаря их изысканиям вскрылось ранее неизвестное месторождение минералов цинка. С тех пор Зета-таун, как сегодня зовется то место, славится обширным и чрезвычайно прибыльным горным делом.

Последовало несколько волшебных недель. Несколько раз я становилась свидетельницей редкого природного явления: снегопада в лучах солнца. Я могла шагать по улицам, перед глазами мельтешили кристаллы льда, а сзади за мной плелась тень. Я только изредка занималась шрифтом. Чем сидеть за компьютером, мне больше нравилось лежать голой, прижавшись к нему, и слушать короткие обрывочки его биографии на основании отметин на теле, кусочки, которые я сохранила в памяти и через какое-то время сумела соединить в историю, примерно так же, как в младших классах однажды смогла сложить буквы в письмо, строчка за строчкой.

Мама Артура преподавала музыку в небольшом городишке в регионе Сёрланн – что также объясняло характерное Артурово «р». Ребенком он часто усаживался перед проигрывателем вместе с мамой и слушал музыку. Она была неразговорчива, предпочитала ставить ему пластинки.

«Музыка – голос Бога на Земле», – говаривала она.

Мама регулярно наведывалась в разные европейские столицы, чтобы посетить концерты лучших оркестров и дирижеров. Я не знаю, правильно ли я все поняла, но, судя по обрывочным рассказам Артура, она нередко встречалась с мужчинами во время этих поездок – каждый раз с новыми – на концертах или при схожих обстоятельствах.

При всем при этом мать Артура была женщиной свободных взглядов, и в согласии с этим она превратила свою жизнь в уникальный проект. Мать Артура хотела повысить уровень терпимости в мире.

«Единственное, что спасет нас как вид, – это способность мириться с различиями», – повторяла она Артуру.

Она полагала, что музыка может в этом помочь, но ей хотелось способствовать конкретными действиями более биологического толка. Поэтому она озаботилась тем, чтобы зачать по ребенку от трех разных мужчин, у которых вдобавок было разное этническое происхождение. Иными словами, у троих сыновей были отцы из трех разных культур. И никто из отцов, пробывших с матерью Артура сутки, от силы двое, не ведал, что в Норвегии у него родился ребенок. Артур был младшим. Когда он был еще совсем мал, двое его старших братьев с благословения матери переехали в метрополии за границей, и он едва их знал.

На вопросы любопытного Артура мать отвечала только, что его отец со Среднего Востока, из Сирии. Она повстречала его в Лондоне на концерте, где исполняли Шопена и солировал Артур Рубинштейн. Это все, что она рассказала. Сколько бы Артур ни допытывался и ни спрашивал. Но он решил: я родом не из Норвегии, а из Сирии.

– Люди много сплетничали?

– Да, болтали. Но я никогда от этого не страдал. А уж это кое-что да говорит о моей маме.

Старшие братья не заинтересовались музыкой, и мать предложила Артуру начать учиться игре на виолончели, и тот согласился. У мамы была подруга-виолончелистка, которая преподавала. Артуру всегда нравились и она, и звук ее инструмента. Он посещал ее несколько лет. Со временем он научился пропевать ноты прежде, чем приступить к игре; он работал над техникой левой руки, техникой владения смычком, разбирал этюд за этюдом. Но он полюбил виолончель. Уже в подростковом возрасте он исполнял сложные произведения вместе с матерью. Они дебютировали на публике с Сонатой для виолончели и фортепиано № 1 ми минор Брамса.

«У тебя такая же горячая кровь, как и у твоего отца», – сказала она после.

Теперь Артур играл в губернском оркестре, начал брать уроки в Осло, прошел в финал Конкурса юных исполнителей классической музыки Норвегии. По окончании школы он оказался в числе немногих, кто прошел прослушивание в Королевскую академию музыки и переехал в Лондон. Он открыл в виолончели новое звучание. В академии преподавали одни из самых талантливых педагогов мира, к тому же он мог черпать вдохновение на частых мастер-классах. Какое-то время он брал домашние уроки у легендарного Уильяма Плита, который во времена свой юности в Лейпциге был учеником еще более легендарного Юлиуса Кленгеля, автора «Гимна для двенадцати виолончелей». В Лондоне Артур прижился, в частности потому, что там он чувствовал себя ближе к своему неизвестному отцу. Он всегда думал, что стоит снова поговорить о нем с матерью, но все откладывал и откладывал. Ему стал понятен граничащий с презрением скепсис матери к словам. В Лондоне он, однако, тосковал и часто ловил себя на том, что ноги несут его в арабский квартал неподалеку от академии, к Эджвер-роуд, где он садился в кафе или ресторанчике и ел киббех или фалафель, или другие блюда Среднего Востока, или просто выпивал стакан лимонаду, или покупал сладкий пирог с орехами и медом, разглядывая курящих кальяны мужчин.

В первые недели наших отношений я до того скучала по Артуру, что еженощно видела его во сне. Однажды мне приснилось, что я, полуживая от жажды, бреду по большаку в сторону Дамаска – где я никогда не бывала – и что он вдруг проезжает мимо, останавливается и протягивает мне флягу с водой. В машине играет Билл Эванс «Lucky to be me»[90]. Меня разбудил телефонный звонок. Это был Артур, он говорил, что ему необходимо услышать мой голос. На фоне я уловила джаз: Билл Эванс и «Lucky to be me». Вот какой была наша любовь.

Окончив учебу в Лондоне, Артур участвовал в различных больших и малых ансамблях.

– Меня все устраивало, – сказал он. – Я был так занят, что у меня не было времени думать о чем-то еще.

Но спустя несколько лет произошло событие, которое перевернуло все вверх дном.

Артур гастролировал по Европе с пианистом. Сонаты для виолончели Бетховена в их исполнении неизменно приводили публику в восторг. К тому времени Артур уже давно ощущал беспокойство. Он ходил взад-вперед по пустым номерам гостиниц, как один из тех бедных зверей, которых он иногда видел в плохо ухоженных зоосадах, и не понимал, откуда было взяться чувству, что он в ловушке. Затем пришла слабость, и он поник. Как будто не хватало витаминов. Ему хотелось только спать.

После последнего концерта – пианист уже отправился домой – Артур получил сообщение из посольства. Ему велели позвонить в Норвегию кому-нибудь из родственников. Он набрал номер, и упомянутый родственник в осторожных выражениях сообщил, что мать Артура погибла в автомобильной аварии.

– У меня как вилку из розетки выдернули, – рассказывал Артур. – Я так и замер. Упал, и пока падал, все разлеталось на мелкие куски.

Позже он, не разбирая дороги, спустился в гостиничный холл, чтобы пойти подышать свежим воздухом, но зазевался и прошел прямиком через стеклянную дверь. Он серьезно повредил тыльную сторону ладони, но ему было все равно. Он долго бесцельно мотался по выложенной брусчаткой площади, пока чудом не нашел дорогу обратно. В номере он долго сидел, буравя глазами виолончель, как будто не мог осознать, что этот инструмент вообще здесь делает. До него медленно доходили последствия телефонного разговора. Он не только лишился матери, но и утратил возможность узнать что-то об отце. На помощь братьев рассчитывать не приходилось, они знали так же мало, как и он. Он словно разом лишился своих корней; Артур ощущал себя пустым, бессодержательным, сидел мокрый от слез и только бесцельно смотрел на невероятно уродливые и безутешные обои. За скорбью пришло новое давящее состояние. Отчаяние. Он не знал, кто он такой.

Артур накинул пиджак, закинул кофр на спину и вышел бродить. Гастроли продолжались так долго, что он едва знал, где он. Все города, все места, казались одинаковыми. Был поздний вечер, улицы обезлюдели. Плутая, он наконец нашел мост.

– Я знаю, что хотел покончить с собой, – сказал он.

Перед мостом он наткнулся на попрошайку. Артур во всяком случае подумал, что она была нищенкой. Сидела на истрепанном раскладном стуле с консервной банкой перед собой. Он кинул в банку пару монет, подумал, ведь нужно же сделать что-то хорошее напоследок.

И вдруг женщина заговорила: оказалась вовсе не попрошайкой, а рассказчицей, каких и по сей день можно встретить в некоторых областях Европы. Она, должно быть, поняла, что Артур иностранец, потому что заговорила на ломаном, но вполне сносном английском.

– Эта история спасла мне жизнь, – сказал он. – Она была не так уж хорошо рассказана, но достаточно хорошо, чтобы заставить меня усомниться в моем решении.

В ответ Артур открыл кофр и достал виолончель. Он одолжил истрепанный складной стул, уселся и начал играть для нее. Правая рука все еще кровоточила после столкновения со стеклянной дверью, но и пальцы, и сама рука функционировали как надо.

– Я сыграл из Сонаты для виолончели соло, opus 8 Золтана Кодая, – сказал он. – Поскольку был в Восточной Европе. Мой последний концерт. И тем не менее: раз уж я выбрал среднюю часть, то я, должно быть, думал, что надежда еще есть. Что последует продолжение.

Когда мы лежали, прижавшись друг к другу, я часто прижимала ухо к его груди, чтобы послушать, как бьется сердце. Ритмический стук этой пустотелой машины был для меня мистерией, загадочной и прекрасной камерной музыкой.

– Что заставляет сердце биться? – спросила я как-то вечером.

– Метроном на Сириусе, – ответил он таким тоном, будто это общеизвестный факт.

Артур убрал инструмент в кофр. Что теперь? Он взвалил кофр на спину, вышел на мост и вскарабкался на перила. Он еще не решился. Вспомнил про Шумана, который, после того как окончил свой проникновенный виолончельный концерт, попытался покончить с собой, сбросившись с моста. Артур хотел взобраться еще выше, но ударился головой о стальную балку. Сильно. Так сильно, что пошла кровь. Он остановился и крепко задумался. Кровь сочилась из раны. Внезапно он вспомнил деталь истории, которую рассказала женщина. Затем он сбросил виолончель вниз, в воду, вместо себя.

– Это была дорогая виолончель, – сказал он. – «Хилл», английская.

Он стоял и, прижав носовой платок к ране на голове, смотрел, как кофр уплывает прочь – черный корабль, взявший курс на потусторонний мир.

– Я вернулся обратно в гостиницу как с поля битвы, – сказал он, – с разодранной рукой и залитым кровью черепом.

Но все этим не кончилось: дома в Лондоне, после похорон матери, он заболел. Он корчился в постели от ужасных болей в животе. Только когда он понял, что сейчас умрет, то позвонил в скорую. В больнице его спешно прооперировали, едва успев предотвратить разрыв воспаленного аппендикса.

В период выздоровления он решил перестать играть. Музыка не могла дать ему то, о чем он тосковал, – во всяком случае, не сразу. Теперь он по-настоящему понял, или думал, что понял, что такое чувство опустошенности. Потеряв мать, а вместе с ней, следовательно, и отца, он остался без истории. Артура влекло прочь, он хотел искать, искать рассказы, которые смогут объяснить ему, кто он. Особенно его занимала мысль об отце. Эта история, которую ему так и не удалось повстречать. Он сделался одержим идеей «потерянной истории». Он был убежден, что она где-то есть, что лежит и только и ждет его.

– Я был пустым сосудом, – сказал он. – Мне нужна была история, чтобы ожить.

– Ты прямо как пробудившаяся к жизни мумия, – улыбнулась я. – Мумии приходится искать свои внутренние органы. Они хранятся в специальных сосудах, канопах, которые стоят где-то поблизости.

Он кивнул, подивившись такому сравнению, и спросил, уж не у своего ли чудаковатого дедушки я его позаимствовала.

Артур начал собирать истории. Тогда он не думал становиться рассказчиком. Он начал охоту совсем близко, в Британском музее, где наткнулся на глиняные таблички, повествующие о герое Гильгамеше. Братья унаследовали крупную сумму от мамы, и свою долю Артур потратил на путешествие по миру. Он находил истории в самых неожиданных местах. В Хельсинки, в музее, он увидел полотно Аксели Галлен-Каллелы[91], изображающее мать Лемминкяйнена, и напал на след рассказов из «Калевали», а в Камбодже, во время своей последней поездки, нашел изображение смерти Камы в виде каменного рельефа отдаленного храма.

Я поинтересовалась, не думал ли он продолжать играть, пока искал свои рассказы.

– Да, но не в тот период, – ответил он. Именно тогда музыка была невозможным для меня языком. В ней слишком много чувств.

– Нужно было обойтись без инструмента несколько лет, – сказал он. – Но, как видишь, я завел себе новую виолончель. Бывают в жизни времена, когда неверно хвататься и за одно, и за другое.

В то же время ему пришлось искать, на что жить. Он начал печь. Это, разумеется, кое-какое отношение имело к отцу, который, по словам мамы, – редкая оговорка после лишнего бокала портвейна – был пекарем. Артур не знал, правда ли это, но ему нравилось печь. К тому же эти занятия легко удалось объединить. Печешь и рассказываешь.

Я положила голову ему на грудь, пока он говорил. Как на деку виолончели. Голос звучал как будто больше из его тела, чем изо рта. Слушая его, я думала: это – то, что он мне сейчас рассказал, – и есть его внутренний сундук, ковчег из чеканного золота.

Откуда мне было знать, что и в нем что-то хранилось: маска, лицо. Бесценная. И непредсказуемо хрупкая.

Ночь. Я у экрана компьютера. Ко мне вернулось желание продолжить работу над шрифтом. Про себя я прозвала мою новую движущую силу «энергией Q». «Q» – моя любимая буква; знак, который символизирует все редкое, и я знала термин «энергия Q»[92]: количество энергии, высвободившееся в результате ядерной реакции.

Можно ли расширить буквы, зарядить их более высоким напряжением? Несколько недель я экспериментировала, включая крошечные, едва различимые глазом, фрагменты из нелатинских знаков в мой алфавит. Слова дальновидной мамы Артура засели у меня в памяти: единственное, что спасет нас как вид, – это способность мириться с различиями. Я стремилась нарисовать «а», в которой читатель подсознательно видел бы отблеск арабского знака, тень малазийского, след китайского. Когда я распечатала первый тестовый лист с обновленным шрифтом – я снова выбрала один из своих постоянных пробных текстов, пару сцен из «Ромео и Джульетты», – то увидела, что алфавит сделался ориентальнее. Письмо выглядело красивее, и когда ты его читал, слова, предложения, казались чужеземными и вдохновляющими. Я была чрезвычайно довольна. И все же одна мысль меня тревожила.

Возможно, благодаря богатству хрупкой мелодии японской бамбуковой флейты, которая доносилась из колонок у меня за спиной, как-то вечером у меня зародилась новая идея, сродни предыдущей: я начала переносить элементы одних букв в другие. Я взяла крошечный фрагмент из «r» и добавила его в «h». Поймала себя на том, что думаю о каждом знаке как о чем-то органическом и о том, что занимаюсь формой генной инженерии, нахожусь в лаборатории молекулярной биологии. Дома у Элен я уже убедилась, что эфиопское письмо похоже на хромосомы. Может, поэтому я и назвала шрифт Cecilia? Потому что знала – в конечном счете я исследую себя саму?

В сущности, меня никогда и не покидало ощущение, что я работаю с кодовой системой, которая связана с самой жизнью. Я поменяла местами вертикальные штрихи в «М». Мелочь? Мне кое-что вспомнилось – что гены во многих хромосомах у шимпанзе и человека совпадают, но следуют в разном порядке. Раз так, то как насчет алфавита? Может, и в нем даже мельчайшее изменение приведет к непредсказуемым последствиям?

Установив последнюю модификацию шрифта, я распечатала новую тестовую страницу. Я выбрала те же сцены из «Ромео и Джульетты». И когда я прочла об их первой встрече – реплика Ромео: «Она затмила факелов лучи![93]», – то ощутила потрескивание в голове.

Реплика Джульетты «Одна лишь в сердце ненависть была – /И жизнь любви единственной дала» отозвалась во мне разрядом. Мой взгляд не просто скользил по словам, не встречая сопротивления, но смысл слов проникал в меня. Синапсы искрили, мысли в голове ветвились – они множились даже быстрее, чем когда я сидела в стволе дуба у дедушки.

После, совершенно измотанная, я гадала, что же произошло. Могла ли новая гарнитура оказаться такой же действенной, как генетическая модификация? Мог ли текст, набранный новыми буквами, заставить человека испытывать другие чувства, вести себя иначе, чем обычно? Занималась ли я чем-то предосудительным? А что, если мое предприятие действительно увенчается успехом – что, если такой шрифт попадет в дурные руки? Я разом поняла, почему Ханс-Георг Скай так волновался, так боялся. Почему он думал, что за ним следят, не хотят позволить достичь своей цели.

– Что за историю тебе рассказала женщина на мосту? – спросила я как-то вечером.

К тому времени он сидел и занимался уже долго, проигрывал один и тот же пассаж снова и снова и по-прежнему оставался недоволен. В конце концов он с силой ударил конским волосом смычка по обечайке, как будто нерадивому инструменту нужно было преподать строгий урок. Лицо исказила гримаса. Я задала вопрос, чтобы направить его мысли в другое русло.

– Это была история о Шахерезаде из «Тысячи и одной ночи», – сказал Артур. – Она спасла жизнь и себе, и бессчетному количеству других людей, потому что знала много историй.

– Я как-то раз видела в пекарне хлеб, названный в честь Шахерезады.

– Мой лучший рецепт, – отозвался он.

Последняя протяжная мелодия сякухати стихла, и одновременно у меня самой как будто закончился воздух. Я уже много часов кряду ничего не ела, даже лапшу. Случалось, я истолковывала свой интерес к знакам как печальную одержимость, может быть даже как манию, граничащую с безумием. Но благодаря мысли об Артуре, которая все чаще посещала меня во время работы, я ясно увидела связь между письмом и любовью. И я вспомнила, как все начиналось, как я впервые обнаружила эту связь – письмо как любовь.

Выбор академии художеств, как я уже упоминала, не был чем-то само собой разумеющимся. Школьные лекции Чернослива о Платоне многое объясняют, но отнюдь не все. По окончании школы я по-прежнему сомневалась, что делать, и я решила – не читая Марко Поло – повидать мир, объездить как можно больше новых мест за год. Я стремилась прочь из круга. Хотела сделать то, чего никогда не делала моя мама. Хотела перейти от слов к делу. Я действительно воспользовалась несколькими рейсами из тех, которые она объявляла по громкой связи. Но чем дольше я путешествовала, тем больше и это казалось мне пустотой, болтовней. Я не вырвалась из петли, я только расширила радиус. По возвращении я ощущала себя ничуть не менее смущенной, бессильной и растерянной.

Я слышала, как люди утверждают, что у них в жизни, мол, есть миссия. Неужели можно так думать? Взять на себя смелость? Я искренне желала получить знак. Вернувшись домой из поездки, я часто навещала усадьбу дедушки, где теперь проживала семья с маленькими детьми. Они разрешали мне бродить вокруг сколько вздумается. Возможно, это место, со всеми его воспоминаниями, могло выпустить на свободу лучшее, что во мне было, дать мне ответ.

Однажды я взобралась на утес, который скрывал и все еще скрывает «M/S Bayard V», груженный прахом дедушки и бабушки, – утес, который дед нарек Дейр-эль-Бахри в честь величественных заупокойных храмов фараона Менхутепа и царицы Хатшепсут близ Фив. Поначалу я сидела, облокотившись спиной о гранит, и внимала голосу, который порой слышала в детстве, как будто надеялась, что сейчас он укажет мне дорогу. Однажды это место было моей архимедовой точкой опоры. Охватывая взглядом свое детское королевство с высоты птичьего полета, я ощущала себя повелителем мира. Отсюда, думала я тогда, отсюда я смогу перевернуть Землю.

Но сейчас – ничего не произошло. Я поднялась, уставилась на «С», которую дедушка выбил в граните, – она была такой же изящной и почти не стертой временем, только теперь полной воды – и змеилась к поверхности утеса, где он округлялся и нависал над Долиной Царей. Я нашла пенек прямо у поляны ландышей; я слушала пение птиц, которые теперь остались без скворечников-кораблей, и журчание ручейка у подножия утеса. Приятно пахло. Хвойная смола. Вереск. Мох. Я была пустынником, который удалился от мира, чтобы получить послание свыше. Я ждала. Огляделась, тщательно вглядываясь во все стороны света. Но и теперь ничего не произошло.

Я поплелась обратно, наклонилась и сорвала пару ягод черники, но они были гадкими на вкус, и я их выплюнула.

Он был разным – на вкус и на запах. Мука и тесто на запястьях, пот в подмышечных впадинах, когда он возвращался домой из пекарни рано поутру и укладывался рядом со мной на матрасе. Его губы, покрытые моими поцелуями, когда он ел хлеб с абрикосовым вареньем. Но я не помню ничего лучше, чем соленый вкус слез, которые катились у него по щекам в тот день. Я бы отдала что угодно, чтобы никогда этого не испытать.

Возможно, это не более чем стечение обстоятельств, возможно – мое страстное желание найти хоть что-то.

Получить ответ. Не знаю. Говард Картер искал пять лет, прежде чем обнаружил гробницу Тутанхамона. По пути назад я хотела срезать путь, пройдя по склону на обратной стороне пирамидального утеса. Там была молодая густая поросль, и сама горка плотно заросла мхом. Пока я карабкалась наверх, я поскользнулась и сорвала кусок мха. Под ним я разглядела контур. Я было подумала, что это естественные трещины в камне, потом – что я, должно быть, обнаружила ископаемые окаменелости. Но быстро поняла, что это иероглиф. Не трилобит, но скарабей. «Быть». Я осторожно сняла кусок мха побольше и открыла еще несколько иероглифов. Я сделала еще несколько выборочных проб в других местах, сняла ветки в плотном кустарнике и как будто смотрела сквозь вереск, мох и землю. Вся оборотная сторона утеса была испещрена иероглифами, высеченными в камне. Сидящие мужчины, быки, деревья, руки, посохи, ибисы, чаши, сердца, свитки папируса, замки, корабли – да-да, корабли – пчелы, звезды и многое другое. Здесь, неподалеку от дома, находилось заросшее маленькое святилище. Домовой храм. Я чувствовала себя в родстве с теми, кто плутал по джунглям в дальних странах и кто неожиданно натыкался на древние заросшие строения, как Боробудур на острове Ява или Та Прум в Анкоре. Мне ничего не оставалось, как рассмеяться от изумления. Вот почему я так часто видела, как дед спускается с утеса, закинув за плечи небольшой рюкзак. Еще и поэтому гранит разговаривал со мной, когда я была маленькая, – не только из-за бабушки на корабле, но и потому что весь утес был исписан. Он был здесь, на обратной стороне, с киянкой и целым набором зубил и выбивал иероглифы, создавал мозаику, которая превосходила даже дневники бабушки. Он занимался этим не менее двадцати лет. И он должен был делать это участок за участком прежде, чем уложить землю, мох и вереск обратно на место. Я понятия не имела, что там написано. И не хотела выяснять. Я знала самое существенное: там что-то о любви. Он сделал это ради бабушки.

Когда все уже сказано, остается только письмо и любовь.

Я заметила, что внутри меня что-то шевельнулось. Пульс жизни. «Быть». С того самого удара молнии много лет назад я искала – искала, сама не знаю что. А оно оказалось здесь – прямо передо мной, в центре моего детства.

Это послание, хотя я его не понимала, проникло в меня и изменило меня больше, чем год путешествий по ряду экзотических стран. Оно выходило за пределы любых разговоров и размыкало замкнутые круги. Было на грани невозможного.

Мне было двадцать лет, и после посещения утеса я пребывала в состоянии некоей экстатической интуиции – я уже знала, что буду делать в будущем. Я подала документы в Национальную академию художеств. Я хотела работать в сфере графического дизайна, и прежде всего со шрифтами. Я никогда не забывала вид горящей «С», но, наверное, только сейчас поняла, что именно дедушка пытался сказать – о письме как о животворящем пламени в человеке. Я внезапно обрела уверенность: я найду другую письменность. Не иероглифы, но совершенно новый алфавит. Неистрепанные знаки. Пылающие.

XI

Я была с Артуром, и весна пролетела стремительно. Весна за окном не шла ни в какое сравнение с весной внутри меня. За пару месяцев головокружительное, заикающееся состояние, которое я звала влюбленностью, переросло во что-то, для чего у меня не находилось слов. Я несколько раз пыталась подобрать слова, но что-то подступало к горлу, и мне хотелось разрыдаться. Все слова вылетали разом, слишком быстрые, слишком резкие. Я хранила молчание. Лучше уж так, чем череда нечленораздельных звуков. Я вспомнила запруды, которые мы по весне строили в детстве, лихие песочные дамбы поперек улицы, которые внезапно сметало, а затем вода устремлялась во всех направлениях.

Вместо этого мы лежали и болтали о другом. О важных мелочах. О том, что «Ронсон Премьер» – зажигалка на все времена, о том, как Билл Эванс исполняет «My Foolish Heart»[94], о том, какое средиземноморское мезе вкуснее – из виноградных листьев или фасоли с кунжутом. По утрам откуда-то издали доносился звук колоколов, как будто каждый день был праздником.

Мне разрешили заглянуть в черный блокнот. Почерк легко читался – еще бы, ведь он писал капителью. Страницы содержали короткие обрывки историй, которые нередко вызывали у меня смех. Как-то раз я прочитала пару из них вслух и спросила, где он раздобыл такие хорошие рассказы.

– Это не истории, а рецепты хлеба, – сказал он.

Порой влюбленные уверяют, что хорошо знают друг друга – настолько, что один может угадать мысли другого. Для меня все было иначе. Я никогда не знала, о чем думает Артур, и это мне нравилось в нем больше всего. В шикарной квартире Йона Людвига я ощущала себя запертой в тесном чулане. Скромная спальня Артура ширилась постоянно. Я еще никогда не бывала в комнате больше. И в то же время было что-то в этом внезапном широком обзоре, что пугало, создавало подозрение, что наша любовь чересчур идеальна.

Однажды я показала ему лист бумаги с последней версией шрифта Cecilia, только алфавит, заглавные и прописные буквы, в обычном и курсивном начертаниях. Я была горда. Я думала, он должен увидеть, какой революционной мощью наполнены буквы, хотя они точь-в-точь похожи на другие наиболее широко используемые в наше время гарнитуры.

Восторга не последовало. Он изучил распечатку, и снова – я вспомнила его визит ко мне домой, когда он просматривал распечатки тестовых страниц «Страданий юного Вертера» – с таким выражением лица, как будто не совсем понимает мое ликование, энергическую серьезность, пафос, которые я выказываю. Или хуже: критически настроен по отношению к письму в целом.

– Разве буква не всегда убивает? – спросил он.

Фраза прозвучала как цитата[95].

– Разве мысль не стиснута буквами, как решеткой?

– Ничего подобного! – огрызнулась я.

Меня это ранило. Я хотела сказать, что буквы способны разорвать петли привычного мышления, что совершенное письмо животворяще, но не смогла сформулировать. Да и примеров у меня не было.

Он не стал развивать эту мысль, но все же спросил:

– А что ты, собственно, ищешь?

Прямой вопрос застал меня врасплох. Что я ищу? Золотые буквы? Священный Грааль? Волшебные свойства письма? Может, я ошибаюсь. К чему вообще эти поиски? Неужели роли королевы норвежской рекламы мне недостаточно? Откуда во мне это метафизическое, неопределимое стремление туда, куда, по моему мнению, буквы могут открыть двери? Я смирно лежала на матрасе и смотрела на икону, висящую на стене.

Невольно думала о другом. Или, может, мне только казалось, что это другое. Я думала о моих прежних возлюбленных. И об Артуре. О том, как у нас с ним все иначе. Такой контраст наводил на мысли о том, не находится ли любовь – то, что мы называли любовью, – в зачаточной стадии. А что, если она вмещает иные возможности, которые только и ждут нас?

Должно быть, я надолго задумалась.

Он повторил вопрос:

– Что ты ищешь?

– Знаки любви, – сказала я.

– Ты имеешь в виду символы?

– Знаки. Знаки, которые создают любовь.

Казалось, он вздохнул с облегчением.

– Пожалуйста, – сказал он и наклонился ко мне, – вот тебе один.

Он поцеловал меня.

– Вот тебе еще.

Он поцеловал меня снова.

Холодным утром в начале апреля, когда долговязые сосульки свисают с козырьков крыши, мы валялись в постели уже несколько часов, слушая музыку или болтая о шмелях, пряничных домиках, визитных карточках и об австралийской скале Улуру – мы оба там бывали. Я снова попыталась сказать то, что хотела сказать больше всего, о нем, о нас. Но слова снова застряли в горле или в сознании, и, как и многие до меня, я была вынуждена капитулировать, почти с раздражением, и прибегнуть к самому короткому и самому избитому из всех заявлений. Я сказала:

– Я люблю тебя.

Я лежала возле него на матрасе и произносила это вполголоса, «Я люблю тебя», и как только я это сказала, то до меня дошло, что это впервые. Я никогда не произносила эту фразу как свою собственную. Только сейчас, на тридцать шестом году моей жизни, в ее зените, эти слова, которые раньше были «* * *», стали возможны. Выговорив эту фразу с определенной интонацией и вибрацией голоса, которая при любых обстоятельствах заставила бы Артура понять, что именно я имею в виду, я захотела попробовать его записать. И у меня получилось. Я писала его снова и снова. Я писала его на разноцветных клейких листочках, «Я люблю тебя», и я носилась по квартире Артура, расклеивая их повсюду, на зеркало, в холодильник, под крышку унитаза, ему в ботинки.

Он улыбался, но смотрел на меня удрученно, как будто все эти записки только умножали его скепсис.

Я не уверена, но, возможно, мысль, отблеск чего-то параллельного сразили меня где-то в самой глубине подсознания: если, произнеся фразу, которую долго считала истрепанной и затертой до дыр, я все равно ощутила такое ликующее удовлетворение – не означает ли это, что в своей погоне за новыми буквами я нахожусь на ложном пути?

В одно из этих весенних утр я проснулась от стука по клавиатуре в моей собственной квартире; я могла поклясться, что кто-то проворно, с уверенностью профессионала работает за компьютером в моем кабинете. Я набросила халат, но, добравшись до комнаты, никого там не обнаружила. Приснилось? Несколькими часами позже я включила компьютер и, открыв последнюю версию Cecilia, обнаружила, что некоторые внесенные неделю назад изменения отсутствуют. Я еще не успела создать резервную копию. Либо я случайно удалила файл, когда наводила порядок в версиях шрифта днем ранее, хотя это на меня не похоже, либо кто-то, как бы маловероятно это ни звучало, залез ко мне в компьютер и сделал это. Отчего-то я сразу заподозрила мужчину в безупречном черном костюме, который позвонил мне в дверь прошлым вечером, относительно молодой мужчина, который хотел мне что-то предложить. Насколько я знаю, это могло быть кабельное телевидение или сигнализация. Но я тут же пробурчала «не интересует» и закрыла дверь, поскольку недолго думая зачислила незнакомца в категорию «церковники».

Я решила, что, должно быть, сама виновата в потере.

Воскресным утром в конце апреля мы как обычно лежали у него в спальне. Мой взгляд задержался на темной двери в стене с иконой. Она всегда была заперта. Я не спрашивала, решив, что она ведет на черную лестницу. Лежать голой, прижавшись к Артуру, приводило меня в состояние ферматы[96]; каждая секунда казалась длиннее. По утрам по-прежнему было зябко, и мы топили камин. Пальцы Артура бродили по моим ребрам, как будто он играл на них или искал секретное отверстие. Он только что окончил небольшую историю. Ведь все по-прежнему было так – я могла подивиться чему-нибудь, его щетине, линиям на ладони, и он отвечал историей. Ничто не нравилось мне больше, чем его короткие повести у самого моего уха.

– Почему ты в меня влюбился? – спросила я.

Сначала он не ответил, как будто я слишком резко сменила тему.

– Увидел, как ты слушаешь, – сказал он, помедлив. – Ты меня вдохновила. Я никогда не рассказывал так хорошо, как в те вечера, когда ты сидела в кафе и слушала.

Именно так он и сказал. Но я не знаю, почему он в меня влюбился. Возможно, всему виной мой кульбит, воздушное путешествие, когда меня сбила машина. Не знаю. Не знаю также, почему я влюбилась в него. Кольцо? Пальцы? Мурлыкание под нос? Хотелось бы мне это знать, но я не знаю. Ничего не знаю. Знаю только, что я одна и что сижу в аэропорту, как будто вне времени и пространства. Вчера вечером я надела верхнюю одежду и вышла. На расстоянии, в ночи, гостиница в форме полумесяца похожа на космическую станцию или на маленькую планету, светящуюся «С». Я думала о дедушке. Я думала обо всем, что потеряно. Гостиница парила передо мной в воздухе. И сейчас, за письменным столом, я чувствую себя парящей и я не знаю, поднимусь я или упаду, выживу или сгину.

Однако мне нельзя сдаваться на этом этапе. Я должна свидетельствовать до конца. Но нередко, когда я опускаю взгляд на бумагу, на влажное перо чернильной ручки, на буквы, к примеру, «в» и «л» и «ю» и «б» и «л» и «е» и «н» и «а», то не понимаю того, что написано. Я потеряла мои буквы. Я потеряла все. Две мандалы. Я мерзну. За окном снова валит снег. Как будто я просто прошла по кругу большого диаметра.

В то апрельское утро я лежала, прижавшись к его животу, чтобы соприкасаться как можно с большей поверхностью кожи. Больше всего мне бы хотелось вплестись в него. Мысли обращались к другим мужчинам, к Йону Людвигу, который часто стоял вплотную ко мне и разглагольствовал о том, как хорошо мы друг другу подходим, «как две ложечки». Он забыл, что две ложки легко распадаются. Однажды я сидела и наблюдала, как дед мастерит ящик. До этого мы говорили о бабушке. Проработав долгое время в тишине, он сказал, как будто в продолжение беседы, что ящики похожи на любовь – детали не склеены, а соединены в «ласточкин хвост».

«Влюбленность – это клей, – добавил он и подмигнул мне, так что бровь-крыло совершила взмах в воздухе. – А вот любовь – она как надежное столярное соединение».

Он показал мне ящик. Я увидела, как здорово две детали подходят друг другу.

Я задремала, когда Артур перевернулся и наши лица оказались друг напротив друга. Я испугалась, что он скажет что-то об Эрмине. Все время боялась этого. Вместо этого он прижал перстень-печатку к моему сердцу и улыбнулся. Мягко прижал к моей руке, заглянул мне в глаза. Я ответила удивленным взглядом.

– Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою, – сказал он, – ибо крепка, как смерть, любовь[97].

Мне была знакома эта фраза. Должно быть, я где-то слышала ее раньше, но не вспомнила где. Как бы то ни было, я связала фразу с воспоминанием о дедушке и о кусках дерева, которые он сводил воедино.

Я снова впала в дрему, была занята тем, что наслаждалась впечатлением в кончиках пальцев, толковала его, позволяя им описывать круги по его коже или задерживая их в определенной точке, как стетоскоп. Но вдруг он без предупреждения спросил:

– Ты допускаешь возможность того, что во все времена есть некто, несущий на себе, на своем теле, тайну Земли? Секрет, который, если потребуется, сможет спасти мир?

– Да, – сказала я. – В виде тайного знака. Печати. Буквы «А»?

– Почему не в виде истории?

Я не поняла.

– Ведь может же такое быть… – сказал он. – Зачем же еще влюбленным лежать и всматриваться друг в друга так жадно?

Теперь стало яснее.

– Я же говорила, что твое тело – история, – сказала я в шутку.

Я не была готова к тому, что Артур воспримет мои слова всерьез. Он удивил меня. Уже в который раз.

Артур заговорил. Сначала медленно, затем все более бойко. Эта история отличалась от тех коротких сказок, которые он выдавал мне раньше. Это была пространная цельная повесть, и поражало в ней то, что и ее он рассказывал, опираясь на отметины у себя на теле:

«Одного юношу, – сказал Артур и погладил меня по бедру, – одного юношу мучила глубокая тоска, и поэтому он решил собирать истории. Но сколько бы он ни искал и сколько бы мест ни посещал, он никогда не находил той мудрости, того ответа, в виде истории, которые могли бы утолить его внутреннюю тоску.

Однажды Адам, так его звали, остановился в портовом городе, где сходилось множество дорог. В трактире у пристани у него завязалась беседа с купцом преклонных лет. Их обоих занимало искусство обмена примечательным опытом, и во время разговора собеседник упомянул кое-что, вызвавшее у Адама любопытство: он услышал, что некогда существовала безупречная история, история до того беспримерная, что она одним махом могла решить глубочайшие проблемы, какие есть у человека. И когда ее слушаешь, слушаешь все рассказы в мире.

– Ты знаешь эту историю? – спросил Адам.

– Она потеряна, – сказал купец. – Никто ее не знает. Я только слышал, что она и взаправду существовала.

– Но как же такая прекрасная история может погибнуть?

– Потому что людей долгое время занимали другие вещи, – сказал старик. – Потому что умерли хорошие рассказчики. Потому что от искусства рассказа ничего не осталось. От способности помнить. Историю-то, может, и пересказывали, да только уже другую. Это была, как говорится, «хорошая история», но куда ей до безупречной. Рассказ обкорнали, и он умер сам по себе. Даже отличная повесть может быть уничтожена, если ее бездарно рассказывают. Для безупречной истории нужен мастер рассказа.

Они продолжили беседу и проговорили вечер напролет. Адам понравился старику, и, прощаясь, тот сказал:

– Есть, пожалуй, один-единственный человек, кто может знать про потерянную историю больше.

Он назвал диковинное имя и упомянул место в отдаленном порту. Это был самый пустынный и обдуваемый ветрами уголок вселенной.

Юноша понял, что ему необходимо туда отправиться, и уже на следующий день взошел на корабль, который плыл в нужном ему направлении. Адам был преисполнен надежд, но, двигаясь к далекой цели, он постоянно опаздывал. После кораблекрушения он попал в плен к ведьме и сильно повредил тыльную сторону ладони, когда прыгал сквозь волшебное зеркало, спасаясь бегством из мира теней. В другой раз, на узком мосту, ему пришлось вступить в схватку с великаном, и когда топор противника задел его череп, он получил кровавую рану, увечье, которое едва не стоило ему жизни. Лишь много месяцев спустя он достиг пустынного места у далеких берегов, где после продолжительных поисков нашел нужного человека, пожилого рыбака, который сидел перед домом и распутывал сеть».

Все это время Артур лежал и ласкал мои бедра, живот или грудь, в то же время то и дело показывая на треугольный шрам или скопление родимых пятен на своем теле, или вел моей рукой по своей голове.

«Когда Адам объяснил ему суть дела, рыбак в отчаянии всплеснул руками и печально склонил голову. Он сожалел, что Адам напрасно проделал такой долгий путь. Ведь даже рыбак не знал безупречной истории; он утверждал, что она потеряна навсегда. Но он все-таки знал кое-что, о чем старый купец не упомянул: рассказ был о любви.

– Это наверняка лучшая любовная история в мире, – сказал рыбак.

– Как интересно, о чем она, – вздохнул Адам.

– Мне тоже, – ответил рыбак, не прекращая возиться с сетью. – Я знаю только, что нам бы она пригодилась. Ведь в наше время пересказывают только старые любовные истории, снова и снова, и в них герои всегда умирают. Но должна же быть в мире повесть, где героям дается жизнь, и все благодаря любви? Что-что, а это я знаю: если и есть такая история, то она не просто подражает жизни – она ее воспроизводит.

Когда опечаленный Адам поднялся и собрался было идти, рыбак сказал, что, впрочем, есть еще на Земле один человек, кто может знать больше.

– Расскажи, где мне его найти! – нетерпеливо выпалил Артур, воспрянув духом.

– Никто не знает того места, – ответил рыбак.

Адам снова поник.

– Но был у меня недавно сон, – продолжил его собеседник, – и в том сне мне было сказано, что в деревню приедет юноша и будет расспрашивать меня, как расспрашиваешь ты. И из сна я узнал, что у юноши на теле есть карта и на карте обозначено место, где живет последний мастер рассказа.

Адам тотчас скинул с себя рубашку и показал большое родимое пятно на груди сбоку, отметину напоминавшую одновременно и лицо в профиль, и контуры какой-то страны».

Дойдя до этого места, Артур перевел взгляд на меня, чтобы проверить, внимательно ли я слушаю. Я слушала внимательно. Так внимательно, как никогда прежде. Артур хитро улыбнулся и продолжил:

«Адам с рыбаком изучили единственный атлас этого места, и когда они уже готовы были сдаться, то нашли один остров, контур которого в точности повторял контуры родимого пятна Адама. Остров, именуемый Куадар, лежал на противоположной стороне земного шара.

– Снаряжайся в путь без промедления, – сказал рыбак. – Мастер рассказа уже наверняка глубокий старик и может отправиться к праотцам в любую минуту.

Хотя Адам торопился как мог, утомительное путешествие на другой конец света заняло целый год. Опасности подстерегали на каждом шагу. Однажды ему преградил дорогу мощный лесной пожар. Вскоре Адам уже был со всех сторон окружен языками пламени. Чтобы сохранить себе жизнь, ему пришлось прыгнуть через океан огня, который оставил продолговатый ожог на голени. У подножия городских стен на него напали разбойники и нанесли ему опасную рану – ножом в бок. Юноша попал на лечение в монастырь. Нетерпеливо ожидая, когда затянется рана, Адам, на счастье, познакомился с одним монахом, который обучил его мудреному языку жителей Куадара.

Наконец-то Адам мог преодолеть последний отрезок пути до острова. Он достиг гавани Куадара в сумерках и тотчас наведался в трактир. Там сидели жители острова и горевали. Когда Адам поинтересовался, в чем дело, ему рассказали, что одна молодая женщина лежит при смерти в соседней деревне. И все-таки Адам осторожно задал и свой вопрос: не живет ли на острове старый рассказчик? Присутствующие уставились себе в тарелки, но один моряк поднялся и подал новоприбывшему знак. В закатном свете он проводил Адама к хижине на окраине деревни. Постучав, он окрикнул старика и сказал, что привел гостя. Уходя, он предупредил, что мастер рассказа – слепой.

Адама приняли радушно, и когда юноша объяснил суть дела, старик сказал:

– Так это тебя я ждал?

Адам не понял, о чем он, но собеседник поманил его к себе и принялся водить руками по его телу. Пальцами он быстро нашел треугольную отметину на тыльной стороне ладони, которую оставил осколок волшебного зеркала, и зарубку на черепе от топора.

– Раздевайся, – приказал он.

Адам понял, что следует подчиниться. Когда он обнажился, старик нащупал на его лодыжке шишковатый ожог и шрам в боку от ножа.

– Да, это ты, – сказал он.

– Ты можешь рассказать мне безупречную историю? – спросил Адам, едва способный дышать от нетерпения.

– Я не знаю той истории, о которой ты спрашиваешь, – сказал слепец.

Адам застонал от разочарования, словно от боли.

Тогда старик продолжил:

– Согласно старой легенде, тот, кто прибудет на остров с теми знаками, которые ты носишь на теле, будет сам ее знать. Я много лет ждал, когда кто-то разыщет путь к этому богом забытому месту и задаст именно тот вопрос, который сейчас задал ты. Я счастлив, что мне довелось это пережить.

Адам не понимал, к чему тот клонит.

Старик посмотрел на него своими слепыми глазами, которые тем не менее казались видящими и мудрыми:

– Все, что с тобой приключилось, и есть история. Твоя тоска, твой вопрос, твои мытарства, опасности, которые ты пережил, твои путешествия и все, что ты узнал дорогой. О том, для чего стоит жить. О том, за что стоит умереть. Ты сам – история.

Старик помолчал, а затем продолжил:

– Моя единственная внучка, еще совсем молодая, лежит на смертном одре в доме неподалеку. Возьми фонарь, который стоит у двери. Ступай к больной и расскажи ей о своем путешествии. А когда расскажешь все до конца, узнаешь, о чем повествует потерянная история.

С фонарем в руке молодой человек зашагал к дому, где лежала и угасала девушка. Больная глядела с подушки вяло, но доверчиво, и за ночь он рассказал ей о том, что пережил по дороге на остров. Он ткал свой рассказ, отмечая, как струятся слова, как история сама собой принимает форму, осознавая, что повествование, может, и есть в чем упрекнуть, но именно это и приближает его к безупречной истории».

Я думала, что Артур закончил. Я лежала к нему так близко, что его голос эхом отдавался у меня в груди. Когда я подняла на него глаза, изучила его пристальнее, то увидела, что его глаза изменились. Пигмент в радужках образовал узор, и в узоре был виден центр. В каждом глазу было по мандале. Я много знала о мандалах[98]. Но никогда не видела мандалы более притягательной. Кончики пальцев Артура по-прежнему скользили по моей коже, едва касаясь тонких волосков. Тишину в комнате нарушало только потрескивание поленьев в камине. Я собиралась было прокомментировать что-то, но Артур резко заговорил снова. Все сказанное ранее оказалось лишь предисловием, и он начал историю, которую Адам рассказал девушке, «Потерянную историю». Я замерев слушала, как Артур складывает новые образы из все тех же кусочков, из следов, которые носит на теле. На этот раз он говорил серьезно, без тени улыбки. У него было сосредоточенное выражение лица, и, рассказывая, он переводил пальцы со знака на знак, как будто это был список. Как будто он превращал эти шрамы и пятнышки во что-то, дающее жизнь. Я глядела на него во все глаза. Не от недоверия, но радуясь буйству фантазии лежащего рядом со мной мужчины. Мужчины, к чьему телу я прикладывалась ладонями, точно надеясь, что и мне достанется часть его дара, потока воображения. Я слушала, как совершенно новая история обретает форму. И насколько я поняла, эта история была о нем самом.

Как бы то ни было: «Потерянная история», долгая повесть, которую мне рассказал Артур, вдохнула в куадарскую девушку жизненную силу. Болезнь ослабила хватку. После его посещения ей с каждым днем становилось все лучше, и когда она наконец встала с постели, Адам посватался к ней. Юноша понял, что он искал не историю, он искал человека. Молодая женщина сказала «да», и тем самым рассказ под конец стал историей любви.

Я в задумчивости лежала на матрасе, плотно прижавшись к Артуру. Взгляд был приковал к горящей иконе на стене, лику, который смотрел на меня. Я не знала, как долго он рассказывал. Кажется, долго. Апрельский свет струился из окна, как будто особенно яркий и теплый из-за пробивающейся тут и там молодой зелени.

Я заметила, как размеренно его слова укладываются на свое центральное место в моей памяти. Рассказ, может, и не был безукоризненным, но я знала, что мне его уже не забыть. Это была история об Артуре. Но в той же мере и история обо мне.

– Это я нигде и никогда не буду рассказывать, – сказал он.

Слова прозвучали увесисто, как набранные свинцом.

– Это только моя история. Мое тайное пространство. Моя жизненная искра.

Я пристально на него смотрела. Я ясно осознавала, что он оказал мне безоговорочное доверие. Обнажился передо мной в более чем буквальном смысле. Освещенная кожа его лица отливала золотом ярче, чем когда-либо. Я подумала, что он прав: это – самое сокровенное в нем, маска, лежащая под крышкой последнего ковчега. Благородная. Его истинное лицо.

Мне нет смысла пересказывать здесь содержание «Потерянной истории», поскольку многие знакомы и с ней, и с рамочным повествованием, которое я кратко обрисовала благодаря англоязычному роману под тем же заголовком, «The Lost Story».

Через несколько дней, в процессе плодотворной работы над гарнитурой, мне пришло в голову, что вместо глав из четырех ставших классикой романов Иоакима я могла бы взять за образец «Потерянную историю». Неоднократно, когда я нежилась с Артуром на матрасе и рассказывала ему о своем шрифте, о жизненной цели, он спрашивал: разве совсем неважно, о чем писать? Зачем нужен шрифт, если у меня нет содержания, рассказа, которого еще никто не читал? Для того чтобы задействовать особую астру, всегда нужна мантра.

Я могла бы поймать его на слове, взять «Потерянную историю» за основу. Не в последнюю очередь потому, что и мне было чем гордиться. Однажды вечером, когда я лежала рядом с ним и вдыхала аромат его шеи, как это делают с грудными детьми, я спросила, где или как Артур нашел эту историю. Но он не слышал и не читал ее. Он нашел историю в себе – именно так: в себе – после встречи со мной. Затем шлифовал ее у себя в голове несколько месяцев. Он заглянул мне в глаза.

– Спасибо, – сказал он, снова более серьезно, более торжественно, чем обычно. – Кто знает? Возможно, ты спасла мне жизнь.

Я решила записать «Потерянную историю». Я сидела пять дней и писала. Окончательный файл вмещал чуть более ста страниц. Над содержанием, которое для моих глаз и ушей было незатейливым, сродни детской книге, я задумывалась не так уж много; я концентрировалась скорее на том, чтобы воспроизвести звучание как можно точнее. Это было на самом деле нетрудно; внутри меня все еще отзывался голос Артура, и, записывая, я все лучше понимала, что история придумана человеком, который в своей жизни много рассказывал.

Предложения становились на место как будто сами собой. Меня изумляло, как хорошо в памяти засели даже крошечные детали.

Я не думала, что поступаю неправильно. Я делала это из любви. И как билингву, мне захотелось попробовать улучшить историю. Я написала все заново, на этот раз на моем втором родном языке, под заголовком «The Lost Story».

* * *

В тот день, когда умер Зенобия, любимый тигр махараджи Майсура, визирь послал гонца за британским скульптором Уизли, который тогда посетил колонию. Уизли было велено изготовить мраморную скульптуру Зенобии в натуральную величину и установить ее в парке близ джунглей так, чтобы махараджа всегда мог лицезреть ее из окон дворца. Когда Уизли окончил работу и со скульптуры тигра сняли полотно, махараджа не смог скрыть разочарования. «В ней чего-то недостает», – сказал он ваятелю. «Да, я забыл свою подпись», – ответил Уизли. Он взял молоток и зубило и вырубил W в мраморном постаменте. Тигр тотчас ожил и, зарычав, скрылся в джунглях.

Я задалась вопросом, а не сама ли «The Lost Story» стала источником стольких существенных изменений, которые моя гарнитура претерпела за последующие недели. Не знаю. Я знаю только, как что-то побуждало меня работать более сосредоточенно, чем когда-либо; я едва ли могла прерваться на еду и досадовала на себя за то, что вынуждена попусту тратить время на сон. Повинуясь внезапному порыву, я начала представлять каждый знак как иконку – и я имею в виду не икону в традиционном понимании слова; я намекаю скорее на те значки, которые в наше время ежедневно встречаешь у себя на экране, маленькие изображения, которые, если до них дотронуться, приводят систему в движение, потому что связаны с программным обеспечением, программами, которые запускают такие всеобъемлющие, такие сложные процессы в компьютере. Мой алфавит, мои знаки такими и будут: как язык программирования, составными частями письма более глубокого уровня. Каждая буква станет маленькой историей – может, даже потерянной историей, – которая повлияет на образ мыслей, когда взгляд заскользит по строчкам.

Распечатывая «The Lost Story» с обновленным шрифтом Cecilia, я сгорала от нетерпения. Я быстро увидела, что он был многообещающим, что история казалась лучше, чем когда Артур рассказывал ее мне в постели, лучше, чем когда я записывала ее на экране компьютера шрифтом Sabon. Иными словами, в новом шрифте было что-то свое, он отличался. Дочитав до конца, я ощутила, что меня переполняют чужие, дерзкие мысли и я полна энергии и жизненной силы. Нечто подобное, должно быть, «чувствуют» растения, когда на них попадает солнечный свет и образуется кислород, а с ним и глюкоза.

Летним днем, в солнечном промежутке между двумя ливнями, мы с Артуром стояли на мосту через реку Акерсэльва. Ему нравились мосты, и в особенности этот, украшенный статуями персонажей и животных из норвежских сказок. Незадолго до этого я купила журнал, известный своей передовой типографикой, и принялась делиться с Артуром своими свежими соображениями. Пока я указывала на радикальное построение букв в одном из заголовков, он, не говоря ни слова, положил ладони мне на грудь, под футболку. Все замерло. Стало вечностью. Я могла ощущать, как сердце тянется к его рукам. Я знаю, это прозвучит странно, но мое сердце тянулось к нему. Что-то – теплое солнце перед новым дождем, поблескивающие скульптуры, его ладони на моей коже, сердце, которое двигалось, – заставило меня задаться вопросом, а не охочусь ли я на тень, которая ничего общего не имеет с реальностью.

Во время работы над последней версией Cecilia я с возбуждением ощущала, что приближаюсь к границе невозможного. Может, поэтому как-то вечером, когда я лежала на спине возле Артура и глядела в окно, на очень светлое небо, где ясно и отчетливо светил один Сириус, я вспомнила тот эпизод. Он только что спросил меня, какая история застряла во мне глубже других – знаю ли я ее? Это так в его духе, задавать такие вопросы. Я и не думала, что сумею ответить, но в памяти тотчас всплыло событие, такое же яркое, как Сириус. Я провела его пальцами по трем-четырем пятнышкам, маленьким шрамам, под коленом и заговорила.

Мне было одиннадцать лет, когда умер Рамзес, дедушкин кот. Он просто умер. Кот лежал на боку, как будто спал. Или, может, слегка потягивался, потому что глаза были открыты. Он выглядел невредимым, я не могла понять, что он мертв, что больше не будет урчать, что больше не будет мяукать. Рамзес много для меня значил, он был, несмотря на свою изгибистость и своенравность, этакой неизменной точкой существования. К тому же он был одним из самых гармоничных существ, каких я знала. Рамзес у миски с молоком. Я была безутешна. Это была первая смерть, с которой я столкнулась.

Незадолго до этого дедушка рассказывал мне о бабушке, о том, как он пытался провести церемонию отверзения уст. Я спросила, нельзя ли проделать то же с Рамзесом, может, удалось бы на этот раз. Дедушка отказался. Его борода отчаянно топорщилась, как у ежа. Я умоляла его. Почему он не может наклониться к Рамзесу с молоком? Почему не может принести топор и потрогать ему нос – ну пожалуйста! Именно тогда дед произнес фразу, которая привела меня в ярость, в частности потому, что она противоречила всему, что он говорил до этого:

«Это невозможно, – сказал он. – Не удастся нам его оживить».

Я была вне себя от злости. Ринулась прочь, через поле, мимо дуба. Я ничего не понимала. Для меня дед был в первую очередь человеком, который говорил, что если и стоит к чему-то стремиться, то к невозможному. Почему же он тогда не захотел попытаться? Я неслась, ослепшая от слез, и споткнулась об обрывок старой колючей проволоки, который валялся на опушке леса. Это привело меня в еще большее отчаяние. Я ощутила себя в западне, в ловушке.

Дедушка нагнал меня и принес в дом. Как следует промыл глубокие порезы, ведь колючая проволока была ржавой. На следующий день мы отправились в Мемфис и сделали для Рамзеса могильный камень. Мне разрешили не только вырезать надпись самой, но и позолотить. Мы уложили кота в добротный ящик, в котором некогда хранились банки с сардинами – любимое блюдо Рамзеса, – и похоронили его у забора за домом. Все выглядело достойно: Рамзес, 1965–1976. Небольшой камень из черного бучардированного гранита и золотое имя. Плюс иероглиф, изображающий льва.

Дед вскоре завел нового кота, такого же черно-белого; он нарек его Рамзес Второй. Как будто Рамзес все равно продолжал жить дальше. Но для меня это было уже не то. Смерть Рамзеса стала для меня водоразделом. После нее я одновременно и верила, и не верила в невозможное.

Мы по-прежнему лежали вплотную друг к дружке. Через какое-то время Артур сказал ободряющим тоном: «Невозможное случается постоянно».

Его пальцы играли с моими длинными черными локонами. Как-то раз, сказал он, как-то раз он выступал в Амстердаме. Целую неделю рассказывал истории из «Илиады» посетителям одного амстердамского кафе на английском. Однажды ночью он брел вдоль канала, когда его нагнали двое хулиганов и хотели ограбить. Без промедления, наверняка потому, что был так глубоко погружен в сюжет, Артур выкрикнул имя, словно призывая на помощь. «Ахиллес! – кричал он. – Ахиллес! Ахиллес!» И тотчас из укрытия прибежал Ахиллес, герой «Илиады», он выглядел в точности так, как Артур его себе представлял и как описывал своим слушателям, герой прогнал двоих до смерти перепуганных негодяев, а затем исчез так же быстро, как и появился.

– Это правда?

Он не улыбался.

– Это действительно правда? – спросила я.

Он не ответил, продолжал играть с моими волосами.

Я развернулась и легла на него, внимательно заглянула ему в глаза, две сверкающих мандалы, каждая со своим темным центром.

Спросите меня о чем угодно, и я едва ли смогу ответить. Но спросите меня о самом глубоком сексуальном переживании в моей жизни, и я без сомнений отвечу: утро, я лежу на матрасе, и между мной и окном, в полосе солнца, на стуле сидит мужчина и играет на виолончели, на нем только белая расстегнутая рубашка, больше ничего. В зимнем свете его кожа отдает золотом – и все это золото достигает меня вибрацией паркетных досок, внедряется в меня музыкой.

Я разослала материал – текст «The Lost Story» и новый шрифт – по знакомым, чьи контакты у меня сохранились и которые, пожалуй, так никогда и не поняли, откуда у меня такая отчаянная потребность экспериментировать с письмом или зачем им впоследствии нужно удалять свои экземпляры и файлы. Фотонаборщики послушно создали файл и отправили его далее, в типографию, а получив почти безупречную корректуру, я сразу поняла, что достигла лучшего результата, чем когда-либо. Сгустились сумерки, и я порывисто вскрыла конверт, не включая света. Как только глаза скользнули по первой строчке, я как будто увидела в темноте искры. Или что-то сверкнуло, и все в голове прояснилось, как когда Артур проводил мне рукой по волосам. Я сползла вниз на стул, зажгла лампу и продолжила чтение. Текст засасывал меня; это было как в серфинге. Меня, мой взгляд, несло вперед, а тем временем электрическое напряжение, восторженная детская радость, растекалось по телу; должно быть, примерно так ощущает себя серфингист, прибавляя скорость на доске, под гребнем волны, в туннеле, который над ним смыкается. Каждая строчка бередила органы чувств. Ни в одном фильме я бы не увидела сцены отчетливей. Более того: я вдыхала запах костра, слышала звуки деревенских кузен, ощущала песок пустыни ладонями, вкус мяса ягненка, которое ел герой, добравшись до оазиса. В работу включились все чувства, среди них и шестое. Я собиралась прочесть только пролог, но не смогла отложить стопку бумаги, пока история не окончилась. Та же история, но другая.

Я была у цели или, во всяком случае, настолько близко к цели, насколько могла надеяться. Я отправилась в Лондон, и в последующую неделю многое произошло. Я передала рукопись, гранки «The Lost Story», своей тете, редактору в одном из крупных, серьезных британских издательств. Она была рада меня видеть, но призадумалась, когда я плюхнула ей на стол целую стопку печатных листов. Она подчеркнула, что будет оценивать родственницу с особой строгостью. Однако я была настроена оптимистично, хотя и не могла предугадать ее реакции. В ожидании я бродила по Лондону и думала о том, что это город Артура. По этой причине я посетила сначала Королевскую академию музыки, а затем Эджвер-роуд, где села в одном из многочисленных арабских кафе. Я заказала ливанскую самбусу, золотистые пирожки с мясом, кедровыми орешками и изюмом; я заказала кофе по-турецки и думала о нем, об Артуре.

Я подготовилась к тому, что придется ждать долго, но уже через два дня тетя позвонила в гостиницу и попросила приехать к ней в офис как можно скорее. Там меня ожидало еще несколько человек во главе с директором. Они чуть ли не с ноги на ногу переминались от нетерпения. Они хотели издать книгу. Они умоляли меня разрешить им ее издать. И были готовы заплатить внушительную сумму за авторские права.

В глубине души я нисколько не удивилась. Поставила только одно условие: издатель обязуется использовать гарнитуру Cecilia и следовать моим указаниям касательно размера полей, количества строк и иных деталей макета, а также выбрать качественную бумагу. Я не хотела рассказывать тете ничего о самом главном – о том, что вся магия истории заключалась в шрифте. Держала язык за зубами, знала, что мне все равно никто не поверит. Но я не сомневалась, что без моих букв рассказ был бы мертвым, заурядным, отнюдь не сенсационным. Я также добавила, что не хочу ставить свое имя на обложке. Я выбрала псевдоним. Так родился С. Атлас.

Под конец пребывания в Лондоне я чуть не попала в аварию. Я прохаживалась возле гостиницы, когда одно из этих безликих черных такси на большой скорости заехало на тротуар и чуть не сшибло меня сзади – я едва увернулась. Думаю, водитель уснул за рулем или был нетрезв.

Была ли моя жизнь под угрозой? Следил ли кто-то за мной? Может ли шрифт быть опасен?

Все практические вопросы, связанные с изданием, были улажены. Деньги должны были поступить на счет в Джерси. Через месяц я снова отправилась в Англию, чтобы проконтролировать процесс верстки книги, ключевого для меня этапа. Шрифт Cecilia был удален из системы сразу по окончании набора; отныне он сохранен только в файле оригинал-макета. Я внесла в контракт пункт о том, что права на издание «The Lost Story» не будут продаваться в другие страны – мне претила сама мысль о том, что придется мотаться по всему свету и следить, чтобы издательства использовали мою гарнитуру.

А что же Артур? Артур ничего об этом не знал.

* * *

Когда греческий молекулярный биолог Яннис Ксенопулус был удостоен Нобелевской премии по физиологии и медицине за открытие «гена продолжительности жизни», он подчеркнул в своей речи значение результатов других исследований в той же области и поблагодарил своих зарубежных коллег, упомянув «опыт Y» – феномен, названный в честь героя одного из мифов позднекельтского периода. Речь идет о потомке могучего друида по имени Йорк и о том, как он добывает карту с изображением места, где спрятан ключ от бессмертия души. Йорку надлежит прийти туда в означенный день на рассвете. Когда герой прибывает на место, перекрестье дорог у могучего дуба, то встречает двух других существ, которые пришли каждый своей дорогой. Оказывается, у каждого из них есть по куску большей карты, и когда они складывают их вместе, то, объединив усилия, вычисляют дорогу в страну теней и настоящее место, где схоронен секрет – корабль из стекла, наполненный невыразимым содержанием. Впоследствии они увидели, перекрестье дорог, где они встретились, образует образцовую латинскую Y.

Лето стучалось в двери. Теперь, когда я завершила работу над шрифтом, дел было немного. Я просто ждала. Нервничала. Волновалась. Боялась. Боялась ли? Не знаю. Ничего не знаю. Артур как обычно работал в пекарне, поднимался посреди ночи, отправляясь на утреннюю смену. Иногда я присоединялась, чтобы помочь или, не реже, посмотреть на него в действии, увидеть, как этот мужчина стоит, как сеятель, и бросает муку на хлеб, который отправит в духовку. В то же время я разучивала все больше рецептов и вскоре уже сама могла испечь хлеб «Лорд Джим», багет «Молли Блум» и булочки «Робинзон Крузо» из муки грубого помола. Эрмине относилась ко мне дружелюбно, хотя порой и окидывала меня загадочным, возможно вопрошающим, взглядом. Для меня она по-прежнему была угрожающей тенью на заднем плане, гонцом, который в любой момент может принести страшную весть.

Я всегда сидела в «Пальмире» в те вечера, когда Артур рассказывал свои удивительные истории с маленькой сцены перед публикой, которая слушала с детским восторгом. Число зрителей росло от недели к неделе. В июне Артуру пришло приглашение от одного из столичных театров. Не хочет ли он стать режиссером постановки на одной из их сцен? Артур вежливо отказался, слишком много будет забот.

– У меня нет таких амбиций, – сказал он.

И мы двое, мы были влюблены. Это было заметно всем. Знакомый со времен моей работы в рекламе сказал, что мы светились, когда шли по улице вместе. И мы по-прежнему лежали рядом на матрасе в его квартире так часто, как только могли.

– Это наш базовый лагерь, – говорил Артур.

– Нам не нужно покорять гору, – сказала я, гладя его по плечу. – Зачем куда-то карабкаться, когда есть крылья.

И тем не менее я иной раз изучала подушечки его пальцев: отпечатки напоминали горизонтали на карте – крутую, недоступную для подъема гору. Где и крылья едва ли смогут помочь. В такие минуты неумолимо всплывала мысль: я ничего не знаю о нем. Я не знаю его.

И мне было невдомек, что именно вскоре случится.

Есть одна деталь, о которой я позабыла в тот вечер, когда рассказывала Артуру историю про кота. Когда мы стояли у могилы – Рамзес, 1965–1976 – и когда дедушка увидел, как безутешно я рыдаю, он осторожно положил руку мне на макушку и произнес: «Может, я и не могу совершить невозможное, но это не значит, что с этой задачей не справишься ты».

XII

Лето выдалось дождливым. Если и случались приятные теплые дни, то после обеда все равно раздавались грозовые раскаты. Грохотало так, что дрожали стекла, и я не помню, чтобы раньше читала о таком количестве людей, в которых попала молния. Многие скончались от полученных травм. Я также не припомню такого затяжного дождя. Ровный, беззвучный, проливной дождь стал декорацией для Артура, который играл в гостиной, усевшись между мной и окном. Я слушала мрачные звуки виолончели, теплое вибрато, которое вызывали длинные сильные пальцы, и смотрела на потоки воды, сбегавшие вниз за спиной играющего. Будто он снова рассказывал историю о Гильгамеше и потопе, только на этот раз без слов.

Мы ездили купаться на острова во фьорде лишь изредка. Из-за дождя мы наведывались в другие кафе и открытые пекарни, подглядывали там идеи для улучшения «Пальмиры». Какие газеты и журналы стоит выложить для посетителей? Может, нам тоже писать меню на доске мелом? Есть ли более привлекательная музыка для кафе, чем джаз пятидесятых? Мы ели клубнику в постели, мы смотрели по ночам фильмы. Мы смеялись над шутками, понятными только нам, потому что создали мир, принадлежавший нам одним. Мы брели по блестящему от дождя асфальту к маленьким потайным сценам, чтобы послушать других рассказчиков. Я никогда не думала, что в Осло столько рассказчиков. Вот чем запомнилось мне то лето: дождем и историями. В эти недели я вдруг начала ощущать беспокойство, ловила себя на том, что выискиваю, за какую бы новую рабочую задачу взяться. Артур продолжал печь, но все больше занимался на виолончели. Я часто сидела и слушала его в почти голой гостиной, пока он играл пассажи из трех сюит Макса Регера для альта соло или страстной ля-минорной виолончельной сонаты Грига. Его темный силуэт в сероватом летнем свете, золотистая кожа лица, уверенные движения смычка на фоне живописного проливного дождя.

Несмотря на всю веру в возможности нового шрифта Cecilia, я не была готова к тому фурору, который эта немного банальная история произвела в англоязычном мире. В конце августа, прямо после выхода книги, мне позвонили из лондонского издательства и засыпали меня веселыми поздравлениями.

«Я так горжусь, – сказала тетя. – Но мы и не удивились. Мы сразу поняли, что эта книга из ряда вон».

Неделей позже я получила толстые конверты с рецензиями на «The Lost Story». «Волшебный текст», – звучало рефреном. Критики были потрясены, переполнены эмоциями, тронуты; они состязались друг с другом в описании образов и ощущений, которые возникали у них во время чтения.

Затем последовала реакция публики – не в последнюю очередь в виде рекордных продаж. То, что никто не знал автора, даже его пола, еще больше распалило средства массовой информации. Предположения сменяли друг друга. Несколько известных английских писателей подозревались в том, что именно они скрываются за псевдонимом С. Атлас. Газеты также начали публиковать истории об эффекте, который текст оказывал на людей. Читатели утверждали, что он побуждает любить. Пары, переживавшие серьезный разлад, снова полюбили друг друга. Отчаявшиеся люди снова находили в жизни точку опоры. «The Lost Story», казалось, была способна врачевать людские травмы. Книгу превозносили даже политики, упоминали ее в своих выступлениях, говорили, как она повлияла на общество. Короткий роман, казалось, утолил общечеловеческую жажду – да, в минуты смятения я и сама задавалась вопросом, а вдруг это и правда потерянная история, возвращение которой люди приветствуют с ликованием.

Никто не писал о шрифте. Впрочем, я этого и не ждала. Хороший шрифт читатель не замечает. Шрифты наивысшего класса не видны глазу. Только я знала тайну, которой роман обязан своим успехом. Только я понимала, почему многие употребляли одно и то же прилагательное, когда хотели его описать: гипнотический.

Издательство уже выплатило мне значительную сумму в качестве аванса, и я знала, что скоро на мой счет в Джерси поступит еще больше денег. Меня это не волновало. У меня всегда их было достаточно. Деньги ничего для меня не значат. Я планировала основать фонд, но откладывала решение организационных вопросов на потом. А может, я уже тогда подозревала, что деньги могут пригодиться мне самой?

В конце августа бесконечный дождь прекратился и началось бабье лето. Казалось, Осло резко перенесся в более южные широты. Я никогда не видела, чтобы трава отливала такой почти неестественной зеленью. Она напоминала зеленый цвет после удара молнии в детстве. Хотя в эти недели я проводила с Артуром много времени, я молчала о книге. Я хотела его удивить. Он не читал английскую прессу, но я знала, надеялась, что он узнает об этом окольным путем, сможет насладиться той необычной хвалой, которую я ему воздаю. Я думала о дедушкиных символах любви: пересечь континент. Она, моя книга, была знаком любви. Знаком, ведущим к целому новому континенту.

А пока мне было достаточно моей новой повседневности, повседневности, которая частенько начиналась с завтрака в квартире Артура, когда он возвращался из пекарни с каким-нибудь божественно вкусным хлебом, названным в честь какой-нибудь занимательной истории, о которой я никогда ничего не слышала и которую не читала. За завтраком следовали часы на матрасе в его спальне, где восторженные разговоры, сон, музыка, занятия любовью перетекали друг в друга. Я обвивала его руками, будто хотела как можно теснее приблизиться ко всем тайным следам на его теле. Мне было ни к чему их истолковывать, я хотела просто проживать их, лежать рядом с ними. Его кожа, письмо, которое было жизнью.

Так проходили недели. За редкой красоты сентябрем последовал еще более упоительный октябрь, наполненный бодрящим прохладным воздухом и кронами деревьев, которые наглядно демонстрировали, какое великое множество оттенков цвета существует на шкале между желтым и красным.

Мы встретились в небольшом парке в нашем районе. Это был такой осенний день, в какие хочется глубоко втягивать воздух легкими, стоит только выйти на улицу. Я шла к нему под кронами вязов и каштанов, роняющих листву. Подумалось, что, в сущности, человек редко замечает, как падают листья, но сейчас я ясно видела каждый. Они проплывали по воздуху мимо меня, как бумажные самолетики, которые мы мастерили с дедушкой.

Его густые жгуче-черные волосы стояли торчком. Как будто его ударило молнией, улыбнулась я про себя. Лицо казалось бледным, обычный золотистый отблеск кожи исчез. Мы заняли скамейку посередине парка, у фонтана. В нем вдруг не оказалось воды. Может, дело во времени года, но холода еще не наступили; я не видела причин перекрывать воду так рано.

Я рассказала, что встречалась с риелтором. Мы ходили смотреть помещение, я решила открыть свое дело. Он ничего не ответил. На другой стороне фонтана высился огромный клен с покрасневшими листьями, за которыми мелькало закатное солнце. Стая голубей вдруг взмыла в небо с верхних ветвей; они сначала припали к земле, как пикирующие бомбардировщики, затем снова собрались в стаю несколькими взмахами выше. Я проследила глазами, как, описав широкую дугу, они садятся на крышу одного из домов по другую сторону парка.

– Помнишь историю, которую ты рассказывал, «Птичий парламент»[99], – спросила я. – Они улетели так далеко, чтобы найти ответ, а нашли только самих себя?

Равнодушный, он сидел молча. Не просто подавленный. Скорее скорбный. Мне не удалось вытянуть из него ни слова. Он отчаянно, без остановки, теребил свой перстень, как будто чего-то хотел – и все без толку. Я спросила шутя, не собирается ли он вскоре печь хлеб по имени «Король Артур». Он оставил и этот вопрос без ответа. Лицо выражало страдание. Я еще никогда его таким не видела. Затем он достал из сумки книгу. «The Lost Story», С. Атлас.

– Это ты? – спросил он.

Я кивнула, гордая. Сердце забилось быстрее. Я спросила, где он ее раздобыл.

Он назвал магазин, где был отдел англоязычной литературы. Я знала, что он всегда находится в поиске материала для новых рассказов, и заголовок книги не мог не привлечь его внимания.

Его лицо исказила гримаса. Два красных кленовых листа приземлились ему на колени. Две ладони. Целый маленький рассказ. Он их даже не заметил.

– Это была моя история, – сказал он. – Наша история. Только наша.

Произошло нечто странное. У меня на глазах с ним случился коллапс, он весь сложился прямо на лавке рядом со мной. Ему явно стало трудно дышать. Округлившиеся глаза смотрели невидящим взглядом. Ему хотелось что-то сказать, но до меня не доносилось ни слова, хотя его губы смыкались и размыкались.

А затем он заплакал. Положил голову мне на шею и плакал.

Важно повторить, что я писала «The Lost Story» из лучших побуждений. Я хотела воздать должное мастерству Артура рассказывать истории. Пожалуй, подсознательно я желала сделать ему подарок. Конечно, я не забыла его слова: никто и никогда не услышит эту историю. Она только его. Я думала, это всего лишь фигура речи, выражение скромности, думала, что встреча с собственным рассказом на бумаге станет для него радостным триумфом – не в последнюю очередь принимая во внимание большую читательскую аудиторию.

Моя убежденность зиждилась на том, что он рассказал мне в самом начале наших отношений, в день, когда мы сидели на диване в его гостиной и потешались над некоторыми записями в его черной записной книжке.

– Что делает повествование хорошим? – полюбопытствовала я, возясь с пуговицами его рубашки.

В ответ он рассказал историю.

В стародавние времена один король посулил большую награду тому писателю, который за год сможет написать лучший рассказ – он был предназначен в подарок принцессе в день ее совершеннолетия. Прослышав об этом обещании, молодой неизвестный автор посетил самую многолюдную таверну в портовом городе королевства и в последующие дни рассказал дюжину самых лучших историй, какие были у него в голове, как можно большему количеству людей. Затем он каждый вечер спускался в гавань, только чтобы усесться за стол в таверне и слушать. Через три месяца он наконец услышал, как один моряк рассказывает одну из двенадцати его историй группе моряков с другого судна, и автор поторопился ее записать; он тотчас понял, что история стала лучше. Прошло еще полгода, и вот он снова услышал одну из своих двенадцати историй за столом таверны; посетивший город судья рассказывал ее группе молодых юристов. Новая версия, вне всяких сомнений, пленяла слушателей несравнимо больше оригинала; счастливый автор поспешил домой и изложил ее на бумаге. В последовавшие месяцы он больше не слышал, как пересказывают его истории, и заключил, что те слишком плохи и потому у них нет права на жизнь. Но однажды поздним вечером, пока волны пеной разбивались о берег, в портовой таверне он услышал третий из своих двенадцати рассказов. С загадочным выражением лица, понизив голос, восточный торговец пересказывал его паре местных купцов. Автор понял, что теперь история стала до неузнаваемости хорошей – он едва узнал ее сам. Как будто на нее нанесли новые мазки лака, вернули ему незаконченную работу со множеством новых прозрачных слоев, и теперь она – настоящий шедевр. На следующий день он записал ее своим самым красивым почерком и передал придворным. Когда год подошел к концу, автора пригласили во дворец и щедро наградили; король объявил, что счастлив преподнести принцессе такую сказочно хорошую историю в ее день рождения.

– Хорошую повесть будут без конца пересказывать, и в один прекрасный день она вернется к тебе, сделавшись еще лучше, – сказал Артур.

– Какой была та история? – спросила я.

Я расстегнула все пуговицы рубашки и ощущала тепло его груди на ладони.

– Не знаю, – сказал Артур. – Но именно такую историю я всегда и ищу.

Но сейчас, когда он сам это пережил, встречу с одной из собственных историй, изложенной в книге, превознесенной армадой читателей – я ни слова ни сказала о том, что все дело в моей гарнитуре, – он опечалился. Прижался ко мне и заплакал. Я взяла его голову в руки и внимательно на него посмотрела, но он не открывал глаз. Из-под закрытых век текли слезы. Я попыталась осушить их поцелуем, но он увернулся.

– Отдавай ключ, – сказал он таким тоном, как будто речь шла о большем, чем просто ключ от двери.

Я отдала. Мы прощались почти как враги. Я ничего не понимала. Я думала, он будет рад, горд. А теперь он выглядел болезненным. Разбитым.

– Ты мое голое тело опубликовала, выставила на обозрение всему свету, – сказал он, избегая моего взгляда, поднялся и оставил меня на скамейке.

Я так и осталась сидеть и смотреть ему в спину, удаляющуюся по тропинке, пока рыжие кленовые листья, ищущие ладони, парили мимо, не находя его. Я подумала о буддизме. О кропотливо сложенных из песка мандалах, которые исчезают за считаные секунды.

Непредсказуемость любви.

Может, мне стоило быть к этому готовой? Я давно подозревала, что он был не тем, кем я его считала, надеялась. Что я упростила его, так непростительно и мерзко. Что, возможно, я всего-навсего придумала его сильные стороны – полноценные, сообразные с моими знаками.

Больше всего о человеке всегда говорит его слабость.

После этого эпизода он не давал о себе знать. И не брал трубку. В пекарне его не было, в кафе тоже, и литературные вечера прекратились. Когда деревья сбросили всю листву, на двери «Пальмиры» появилась табличка «Закрыто». На тротуаре я столкнулась с Эрмине. Артур позвонил ей и сказал, что у него больше нет сил заниматься кафе, но в одиночку и она не была на это готова. Я ждала, что она посмотрит на меня с яростью, с презрением во взгляде, ясно давая понять, что теперь-то ее давние подозрения относительно меня подтвердились. Но она повела себя совершенно иначе. Обняла меня, как ребенка. Сказала, что все будет хорошо. Приятно, когда тебя успокаивают. Почему-то – наверное, все дело в ее глазах – мне вспомнился кот Рамзес. Она протянула мне визитку, где был и ее домашний адрес, сказала, чтобы я позвонила, если понадобится помощь. Я видела, что она говорит это всерьез.

Несколько дней подряд я каждое утро приходила к квартире Артура, но он не показывался и не отвечал на звонки в домофон. В конце концов в начале ноября он мне открыл. Артур выглядел ужасно. Волоча ноги, он вернулся в спальню и сполз на матрас. Я спросила, в чем дело. Он сказал, что вчера решил поменять предохранитель, и его сильно ударило током. Щиток был допотопный, без крышки, и, вероятно, Артур неосторожно что-то задел. Он потерял равновесие и, должно быть, потерял сознание, потому что очнулся на полу, ощущая себя обессиленным, почти парализованным. Едва дотащился до постели.

До некоторой степени я испытала облегчение. Подумала, что это не так уж страшно. Несколько сотен вольт. Хотя разряд прошел через сердце. Я села на стул. Он лежал на матрасе и смотрел перед собой отсутствующим взглядом. Его полузакрытые веки, детская кожа за ухом, проступающие контуры вен на внутренней стороне запястья растрогали меня – проснулась тяга оберегать. Зажечь камин? Он покачал головой. Взгляд был пустым. Может, ему нужно к врачу? Он отмахнулся, попросил меня уйти прочь.

Я ушла, но прихватила запасные ключи. По стенам его квартиры по-прежнему были расклеены листочки с «Я люблю тебя». Он не стал их снимать.

В течение следующих дней я пыталась ему звонить, но все без толку. Когда я через неделю сама открыла дверь в его квартиру, то нашла его в жару. Он бредил. Я вспомнила, как болела сама, когда влюбилась в него всерьез. Возможно, сейчас с ним случилось нечто подобное. Я надеялась на это, но на всякий случай вызвала врача. Врач обследовал его досконально, но не нашел причины болезни. В худшем случае простуда. Артур должен просто соблюдать постельный режим, пока ему не станет лучше. Меня это не успокоило. Иными словами: вот теперь-то я испугалась по-настоящему. Меня переполняли дурные предчувствия. Я думала про удар током, а вдруг в нем перегорела жизненная струна, как перегорает нить накаливания в предохранителе.

Я хотела дать ему питье. Он отвернулся. Казался не просто обессиленным, но безжизненным. Ему все было безразлично.

Я представила себе могильные плиты с гравировкой «Ушел от нас ты так внезапно». И камень с нотами из сюиты Баха в качестве эпитафии.

* * *

После трех месяцев осады Алыитадта французами на исходе XVII века у немецкой армии закончились пушечные ядра. Генерал Блох, героически защищавший Альштадт, приказал доставить ему все до единой свинцовые литеры из городских типографий. На следующий день на отряды французов градом посыпались буквы. Вот как случилось, что сам командир французской армии был убит буквой X, угодившей ему прямо в шею.

Отчаяние, смятение, вся абсурдность происходящего побудили меня снова взяться за работу над шрифтом, как будто я случайно обнаружила в нем брешь, потенциал к улучшению. И не просто к улучшению: у меня было чувство, что я вот-вот обнаружу последний крошечный ключ, тонкую настройку, которая придаст моим буквам неведомую силу. Ту жизненную искру, о которой Мастер Николас свидетельствовал в захватившем мой разум манускрипте.

Я работала с удвоенным пылом. Нервозностью. Предчувствовала, что применение обновленному шрифту может найтись до противного скоро. Я с мольбой смотрела на стоящую вокруг технику. Иногда – особенно когда я возвращалась в кабинет после продолжительного отсутствия – мое оборудование напоминало мне храмовый комплекс, Чичен-Ицу или Ангкор-Ват в миниатюре, с плато клавиатуры, с кубами и башнями, с проводами-каналами и лампами-факелами и полыхающими кострами. Сейчас эта ассоциация была мне нужна, как связь с высшими силами. В квартире неподалеку лежал и угасал мужчина. Возможно, я смогу исцелить его, если он прочтет «The Lost Story» в новом формате; если я наберу его обновленным шрифтом Cecilia. В подсознании неизменно звучал дедов наказ: «По-настоящему ценно в жизни только одно».

Когда роман с рекламщиком Йоном Людвигом, «королем-солнце» – который, возможно, и не был разбит горем в той мере, в какой я надеялась, когда его лицо отразилось в исцарапанном зеркале, – подошел к концу, я повстречала его на улице. Он как раз садился в новую машину, спортивный автомобиль с низкой посадкой, стоимостью в одну-две годовые зарплаты даже для него. Мы перекинулись парой фраз, одна ироничнее другой, а затем он улыбнулся и сказал с укоризной – так отчаявшиеся отцы говорят беспутным дочерям, – мол, не могла же я верить в вечную любовь; а затем он умудрился выдать реплику, которая уколом отдалась в солнечном сплетении моего мировоззрения:

– Ведь это невозможно, – сказал он.

Я спросила, делая вид, что мне искренне интересно, можно ли посидеть за рулем его автомобиля. Помедлив, он протянул мне ключи, а сам сел на пассажирское сиденье. Возможно, это был прощальный благородный жест – а может, он набивал себе цену, решил продемонстрировать, чего я лишилась. Я аккуратно завела резвую игрушку и выехала на дорогу, пока он с гримасой Заратустры читал мне лекцию о том, что крупнейшие торговые марки вскоре станут важнее, чем национальности. Мы находились в самом центре города. Прохожие выгибали шеи, как будто мимо них пронесся сбежавший гепард. Я приметила улицу с односторонним движением, длинную, с уймой машин, спросила, невозможно ли, по его мнению, проехаться по ней в другом направлении. Он и рта не успел раскрыть, как я дала по газам и устремилась против потока машин. Встречные автомобили отчаянно сверкали фарами и инфернально сигналили, но я не снижала скорости. Машины съезжали на тротуар по обе стороны дороги так же, как жители Памплоны отпрыгивают от несущихся быков. Йон Людвиг даже не успел ничего сказать, я видела, что он весь вжался в сиденье, весь скрючился. Уж не знаю, не обмочился ли он со страху, но я в жизни не видела более перепуганного человека. Рывком свернув направо на следующем повороте, я резко затормозила в паре сантиметров от знака «Парковка запрещена». Я ощущала запах его страха.

– А мне кажется, что невозможное иногда возможно, – сказала я и хлопнула дверью автомобиля.

Как мало нужно, чтобы творить чудеса?

У каждой буквы двойственная природа. Как атомы, буквы целостны сами по себе, но, как атомы, буквы также включены в «молекулы», принадлежащие «клетке», которая, в свою очередь, участвует в строительстве «организма». Изучая знаки на мониторе, я осознала, что занимаюсь чем-то более масштабным, чем шрифт; я разгадывала тайну существования.

Болезнь Артура убедила меня в том, что на карту поставлено очень многое. Передо мной светилась «Н». Двое людей, тянущих руки друг к другу. Некоторые утверждали, что «Н» происходит от иероглифа «сито», другие – что дело в семитских знаках или письме финикийцев, обозначающих ограду и решетку соответственно. Прямо сейчас я вообразила, что «Н» лежит на операционном столе, что она мозг и что я намереваюсь не столько провести лоботомию, перерезать нейронные связи, сколько заботливо выстроить новые, укрепить мозолистое тело, мост, перекинутый между вертикальными штрихами. Моя цель – высшая осознанность. Высшая жизнь. Знаки, заряженные богатством смысла.

Я приближалась к чему-то, чего раньше никогда не видела в буквах. Может, все дело в том, что меня только сейчас по-настоящему вдохновила любовь? Нет, скорее меня вдохновляла, плеткой подгоняла вперед угроза смерти. И все-таки дед оказался прав. Человек пишет только по одной настоящей причине: он смертен.

Когда я отперла дверь в квартиру Артура следующим вечером, ему было еще хуже, хотя жар отступил. Какой парадокс. Книга с его рассказом опубликована. Она очаровывает полмира, восторженные читатели ликуют. А Артур – заболевает. Казалось, он добровольно позволил жизни вытечь из тела. На моих глазах происходило добровольное кровопускание. Где-то в своем сознании Артур ковылял по заснеженному ландшафту, оставляя за собой длинную красную нить; прямой как струна и неумолимый, пошатываясь, он брел прочь, чтобы опереться на невидимый мне утес.

«Смерть наступает, когда либо тело отказывается работать, либо голова, – сказал как-то дедушка. – Второе многие недооценивают».

Наконец мне пришлось это признать. Не предохранитель стал причиной разряда, а я. Несмотря на мои благие намерения. Я сняла золотую маску. Украла ее. Под ней оказалось лицо, непредвиденно хрупкое, и оно разлеталось в пыль. На ум пришли комиксы моего детства, кажущиеся непобедимыми супергерои, которых на самом-то деле может запросто ранить какая-нибудь диковинная безделица вроде осколка криптонита.

Я беспомощно стояла и наблюдала, как Артур гаснет прямо у меня на глазах. Зрачки сузились, перестали реагировать на свет. Что есть жизнь? Что заставляет сердце биться? Метроном на Сириусе? Согласно медицинской науке, это электрические импульсы, которые образуются в так называемом «синусовом узле», особом участке на своде правого предсердия. Способен ли человек сам влиять на него, ослабить, вывести его из строя?

Я в отчаянии всматривалась в лицо на подушке. Восхитительные чернильно-черные брови казались тоньше, взъерошенней. Я погладила его по щеке. У него не было сил протестовать. Его черты начали постепенно стираться. Вся его личность. Мне резко вспомнилось, как ребенком я бродила по кладбищу с дедом и каким невыразимо печальным он делался, когда мы подходили к лежачим могильным плитам, где имена, надписи стерлись непогодой – сомнений не оставалось: эти люди по-настоящему умерли. Я ощупывала пальцами лицо Артура, чтобы затормозить, остановить это превращение. Должна же быть астра, которая может его спасти. С соответствующей мантрой. У меня не было нужного знания. Я ничего не знала.

Я не смогла заставить себя вернуться домой. Переночевала в его квартире, на диване в гостиной. Виолончель на полу лежала у моих ног, как отдыхающий преданный зверь. Наутро я проснулась с ощущением льда в животе, леденящей сердце паникой. Я вскочила и ринулась к его комнате. Слюна во рту будто свернулась, стала в горле свинцом; я закашлялась, чтобы чувство, что я сейчас задохнусь, ослабило хватку. Когда я вошла, он был мертв.

Сначала я не поверила, но я знала, как проверяют, действительно ли смерть наступила, и Артур был мертв. Сердце прекратило биться. Синусовый узел завершил свою деятельность. Он не казался мертвым. Он им был. Он был холодный, уже начал коченеть.

«Не умирай! – пробормотала я. – Не умирай! Не умирай!»

Засыпая на матрасе, особенно после любовного акта, Артур нередко вытягивал руки над головой так, что его тело образовывало дугу. На день рождения в детстве дядя Исаак подарил мне золотую подвеску в форме антиквы «С». Он рассказал, что «С» происходит от старинного знака «верблюд». Много лет я с восторгом носила украшение на шее, думая, что в «С» помещается целый верблюд. Но сколько на самом деле может вместить в себя буква «С», я поняла только теперь, глядя на Артура, спящего на матрасе: обнаженное тело, изогнутое в форме убывающей луны. Ни одна «С», ни одна буква, ни одно украшение не смогло бы соперничать с его красотой, его излучением. Ничего.

Я не стала звонить в полицию. Я знала, что следует это сделать, но в голову закралась крамольная, бунтарская мысль. Сейчас, когда наша любовь потеряна, безвозвратно потеряна, я по-настоящему увидела ее масштабы, и вместо того чтобы предаться горю, преисполнилась необъяснимого вдохновения, граничащего со злостью. Невыносимое зрелище, мертвое тело Артура на матрасе, пробудило во мне скрытую творческую энергию. Я опрометью бросилась домой. Запыхавшись, включила компьютер, и как только раздалось гудение, а экран засветился, я ощутила, что установила связь с Артуром, уплывающим в Царство мертвых, ускользающим все дальше и дальше.

Как мало нужно, чтобы сорвать мир с петель? Быть может, возможность сотворить чудо есть у нас каждый день – и мы ее просто не видим?

Я была просто обязана создать синусовый узел из букв, запустить электрические импульсы; должна была заставить буквенное сердце забиться, ожить. Я с мольбой посмотрела на латунную «А», приделанную на жесткий диск.

Подростком я иногда заглядывала в спортивный зал, чтобы посмотреть матчи местной баскетбольной команды. Название клуба начиналось на «А», и обычная кричалка звучала примерно так: «Дайте мне А!» Толпа отзывалась, звучал призыв дать следующие буквы, пока под конец название команды не раздавалось в спортивном зале троекратно. Я часто сидела и слушала эту звучную перекличку. «Дайте мне А!», и рычание толпы в ответ: «А!», как будто я присутствую на встрече участников религиозного движения Великого пробуждения. Да, думала я с искренностью, о степени которой остальные могли только догадываться: «Дайте мне А! Дайте мне настоящую А!»

Я просидела за экраном двенадцать часов, не вставая, пока тело Артура медленно коченело всего в нескольких кварталах от моего дома. Мысли казались необычайно ясными. Я физически ощущала почти сверхъестественную активность нейронов, как что-то в моем состоянии увеличивает скорость столкновений и реакций. Мне открывалась суть вещей. Я снова сидела внутри дерева, вокруг меня грозно сверкали молнии. Первая же буква, за которую я взялась, вышла лучше, чем когда бы то ни было. Для этой последней отчаянной попытки мне было достаточно шестидесяти знаков и только одного начертания: обычного. Я ощущала прилив душевных сил. Мимо меня как в калейдоскопе проносился весь предыдущий опыт: дедушкино золотое письмо, рисунки фрекен, «M/S Baalbek», плывущий к солнцу, иллюминации Ханса-Георга Ская, испещренный иероглифами утес. Я с пугающей точностью, до сотых долей миллиметра, видела, что именно мне нужно подправить, поднастроить в каждом знаке. В то же время я действовала, как пьяная, не знала, что делаю, на какие кнопки жму, куда веду курсор по экрану; я знала только, что за считаные секунды овладела всеми нюансами, исчерпывающим пониманием сути, если не сказать больше – интуитивной мудростью, вселяющей в меня уверенность, что именно сейчас я создам то, чего бы раньше не сдюжила. Я парила в состоянии анестезии. И смутно припоминаю, что пришла в себя так же, как однажды после наркоза. Меня даже подташнивало похожим образом. Я заметила, что сижу и бормочу себе под нос, и внезапно услышала сякухати, на которую до того не обращала никакого внимания, звуки, наполненные воздухом, звуки, которые напоминали, каково это – взобраться на дерево и сидеть в густой кроне.

Я знала, что создала шрифт, подобного которому мир еще не видел. В нем была скрытая сила. Я взяла в руки стопку толстой изготовленной вручную бумаги, которая уже давным-давно лежала без дела, и распечатала «The Lost Story» новыми знаками, стояла и наблюдала, как лазерный принтер выплевывает сто восемь страниц текста, обряженного в последнюю версию шрифта Cecilia. Разрешение печати было похуже, чем типографское, но попробовать стоило. Было просто необходимо. В нетерпении я глаз не могла отвести от страниц, от всех этих крошечных букв. Самая что ни на есть обыденная вещь, и тем не менее полная чудодейственной силы.

Мне на глаза попалась «Q». Моя любимица. Я подумала о сперматозоидах. Их миллионы. Но для зарождения жизни нужен всего один. Изучила один из листов на просвет; чудилось, что знаки были живые, что они медленно двигались. Зажав еще непросохшие распечатки в руках, я кинулась обратно в квартиру Артура.

Я стояла и влюбленно смотрела, как он печет хлеб с чеддером и луком – он называл его «Дэвид Копперфильд», – и я спросила, что в выпечке вкусного хлеба важнее всего.

Его ответ меня удивил:

– Многие думают, что нужно что-то мистическое, особые манипуляции, особый ингредиент. Но нужна всего лишь мука. У нас слишком мало хороших мельников. Самая лучшая мука получается, если молоть ее на каменных жерновах.

Мука. Самое заурядное, что есть на свете.

Вернувшись в квартиру Артура, я принялась за работу. Проворно, целеустремленно, преисполнившись надежды. Я сняла с него футболку и белье. Тело окоченело. Лицо утратило цвет. Голый силуэт на матрасе напоминал живописное полотно. Я провела рукой по его коже, потрогала некоторые из тех отметин, которые он трогал сам, рассказывая «Потерянную историю». Можно ли еще что-то предпринять? Стоит ли пытаться вдохнуть жизнь в его остывшее тело? Я наполнила бутылку прохладной водой. Увлажняла листы один за другим и укладывала их на него текстом к коже. Я перешла на спину и внутреннюю сторону бедер, на ноги, слегка его приподняла. Когда я окунала листы рукотворной бумаги в воду, они приобретали консистенцию мягкой ткани, которая принимала форму всех его членов. Как гипс. Как будто в каждом звене его тела был перелом, и мне ничего не оставалась, как гипсовать их один за другим. Я поставила все на то, что дедушка окажется прав. Что письмо – это животворящее пламя. «Се, творю все новое». Неотрывно глядя на его голову, я пыталась запечатлеть в памяти каждую линию и каждый изгиб, бугорок или ямку, каждое пятнышко, каждый волос. Я давно это знала; мы с героем рассказа Артура одной масти: я думала, что ищу одно, но искала совсем другое. Я искала лицо. Прежде чем запеленать голову Артура, я нарисовала на его лбу Узел Исиды, воспользовавшись темной губной помадой, которая нашлась в кармане. Однажды на Востоке мне доводилось накладывать сусальное золото на статую Будды. Но то, что я делала сейчас, ощущалось бесконечно более ценным. И намного более значительным. Многотысячелетний синусовый узел. Он смотрелся как след от поцелуя. Если бы меня не звали Сесилией, я была бы Исидой. Я покрыла его целиком, листы перекрывали друг друга, употребила все сто восемь страниц. И все время тихо повторяла его имя. Я крепко помнила, как дед говорил, бродя между надгробий, – человек живет, пока звучит его имя.

Я оглядела свое творение. Я создала его со всем прилежанием. Артур лежал, покрытый листами, в коконе из письма. Облаченный в свою историю, в ту, что была написана у него на коже. Видны были только веки и рот. Он походил на мумию, в бумаге вместо виссонного полотна. Я задумалась. Нужно ли проводить церемонию отверзания уст – принести топор, тесло, adze, – но оставила все как есть. Я недостаточно о ней знала. А как насчет виолончельных сюит Баха? Может быть, музыка сможет заставить жизнь вернуться обратно. Я отбросила эту мысль. Поставила все на эти новые буквы. На шрифт и тишину. Удовлетворилась тем, что поцеловала неприкрытые бумагой веки и губы. Мне показалось, я ощутила легкое тепло.

* * *

После катастрофы на планету Теллус наведались существа из далекой-предалекой галактики. В числе прочих заданий им следовало узнать, пользовались ли обитатели Теллуса письмом. За первое время удалось распознать только одну из фигур, которые, предполагали они, были буквами, – а именно В. Инопланетные исследователи определили, что она может иметь отношение к понятию «дом». Именно на этом этапе на сцене и появился талантливый лингвист Каноб Вад. Внимательно изучив В и подвергнув ее облучению Индра-волнами, он сумел реконструировать остальные двадцать пять букв Телусского алфавита.

Снаружи была поздняя осень. Почти зима. Я смотрела на Артура. Смотрела на покров из письма – его слова, увековеченные в моих буквах, черные знаки, которые из-за влажности бумаги проступали то тут, то там. Меня стискивало слишком маленькое пространство. Я вновь попыталась выписать себя оттуда.

Как там говорил Артур: «Положи меня, как печать, на сердце твое…»?

Может ли любовь пойти против природы?

Я мобилизовала все чувства и всю мыслительную силу, что имелись у меня в распоряжении. Сидела возле матраса и концентрировалась на этом теле, устланном листами с мелкими черными буквами. Знаки заплясали перед глазами, некоторые – засветились. Я сидела и надеялась. Я сидела и верила. В конце концов я легла рядом с ним и осторожно его обняла, меня переполняло тепло, какого я никогда не ощущала по отношению к другому человеку. Я уснула и не знаю, сколько так проспала, но, когда я проснулась, на улице по-прежнему было темно.

А затем он открыл глаза. Грудная клетка поднималась и опускалась. Почти незаметно. Некоторые листы отпали. Он задышал. Направил взгляд на меня. Две бледные мандалы – со слабо тлеющим угольком в центре каждой. Его губы едва заметно дрогнули. Он молчал, но я увидела намек на улыбку.

Я была изумлена. Прошло несколько секунд. Я поняла, что все взаправду. Изумление сделалось радостью или чем-то, для чего не нашлось бы слов. В то же время я была перепугана, меня ужасала мощь знаков, которые я создала. Алфавита как древа жизни. Алфавита как жизненной нити. Я сидела возле него. Сердце колотилось в груди за двоих. Я не отважилась снять листы, но накрыла его одеялом. Он уснул. Я боялась, что он снова исчезнет, но он спал, дышал ровно.

Конечно же, мне не стоило оставлять его одного, но он так мирно спал, и я хотела всего лишь принести из дому немного еды. К тому времени я не ела уже почти двое суток. На его кухне не было не то что еды, даже хлеба. Он спал, дышал как обычно, на щеках проступил румянец. Я прокралась к выходу, шла на цыпочках. Я была шрифтовой акробаткой. Я понеслась домой, задыхаясь от счастья, перепуганная, и отперла дверь квартиры.

Может ли письмо быть опасным?

Не знаю, что произошло. Меня прельщает возможность заявить, что я знаю – но я не знаю. Возможно, я упала в обморок от переутомления – не исключаю, я была невероятно уставшей. В экзальтации, граничащей с истерикой. Но у меня, как в ночном кошмаре, порой возникает отчетливое воспоминание, как кто-то крепко обхватывает меня и мне что-то прижимают к лицу. Больше я ничего не помню. Но, повторюсь: возможно, мне это привиделось. Я была чрезмерно возбуждена; по дороге домой я то и дело нервно хватала ртом воздух.

Я очнулась на полу прихожей. Тело ощущало себя так, будто помнило схватку с гигантом. А может, от долгого лежания на паркете у меня просто затекли мышцы. Из окон струился свет. Мне было жарко, я вся вспотела, сорвала с себя свитер. Ничего не болело, я только чувствовала себя слегка одурелой. Посмотрела на часы. Я провалялась так двенадцать часов.

Входная дверь была приоткрыта на щель. Я подумала, что кто угодно мог беспрепятственно проникнуть в квартиру, пока я была без сознания. Заглянула к себе в кабинет. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: отсутствуют важнейшие компоненты, включая жесткий диск, все программное обеспечение, и сокрушительнее всего: все до единой резервные копии. Это могла быть банальная квартирная кража – новая модель ноутбука, не представлявшая для меня особенной ценности, тоже пропала. Как бы мне хотелось в точности описать все, что произошло, – но я не знаю. Так я и стояла, понимая, что никогда не сумею реконструировать последнюю версию шрифта Cecilia. Я не представляла, что делаю: всю работу исполнили тело, интуиция, воображение – за пределами памяти. Я не предвидела несчастья, не припрятала в кармане запасной флешки. Мои мысли занимал тогда лишь Артур.

Артур. Забыв о верхней одежде, я понеслась по улицам к его дому. Отперев дверь, я в тот же миг поняла, что он исчез. Исчез навсегда. Как бы мне хотелось в точности знать почему – но я не знаю. С улицы доносились резкие звуки отбойного молотка. Матрас в спальне был пуст. Листы тоже пропали.

У Артура было не так уж много вещей, но самое ценное – виолончель и черная записная книжка – исчезло вместе с ним. Посреди спальни в полосе света стоял пустой стул. Повсюду по-прежнему висели приклеенные листочки всевозможных цветов, как листья, воспоминания о несбывшейся осени.

Может, я ошиблась? Он никогда и не умирал? Если сердце прекращает биться надолго, но затем возвращается к привычному ритму – разве на мозге это не скажется?

Но что, если чудо произошло?

Не знаю. Ничего не знаю.

В прихожей, уже уходя, я вспомнила про дверь в спальне. Темную дверь, которая была всегда заперта и которая, как я думала, ведет на черную лестницу. Путь побега. Вернувшись, я схватилась за ручку. Дверь внезапно оказалась открытой. Я заглянула в комнату размером в семь-восемь квадратных метров, выкрашенную краской оттенка терракоты. Голые стены. На полу стояла старая швейная машинка «Зингер». Больше ничего.

Раздался телефонный звонок. Я рванула к нему, с отчаянной надеждой. Это была Эрмине. Артур звонил ей и просил передать мне сообщение: он покинул страну.

– И все? – спросила я.

– И все, – сказала Эрмине.

Она явно не слышала ничего о том, что с нами приключилось.

Мне захотелось спросить ее, уверена ли она в том, что голос звонившего принадлежал Артуру. Но я не спросила.

– Скажи, если я могучем-то помочь, – повторила Эрмине прежде, чем повесить трубку.

Артур уехал. Артур получил жизнь обратно, но уехал из страны, и я представления не имею, где он.

Почему он уехал? По своей ли воле?

Не знаю. Ничего не знаю.

Я накинула одну из курток, которые висели в прихожей. Уходя, я вдохнула его аромат, благоухание Внутреннего Средиземноморья. Ноги сами понесли меня к «Пальмире». Было холодно, чувствовалось приближение снега. Я мерзла. Кто-то уже снял вывеску. Я подошла к витрине и заглянула внутрь. В помещении было пусто. Я никогда раньше не видела такой пустой комнаты.

Ковыляя, я вернулась в квартиру Артура и присела на стул в спальне. Хотела посмотреть на матрас, где произошло чудо. Да только кто теперь разберет, что есть большее чудо: два тела, которые еженощно прижимались друг к другу, или он, Артур, умерший на этом матрасе и вернувшийся к жизни.

Я не отважилась больше жить в своей квартире. Уладила все, что следовало уладить перед отъездом сюда, в монастырь, на двенадцать дней. Чтобы искупить вину. Чтобы молиться. Чтобы трудиться. Я лишилась всего, но я жаждала запечатлеть свой опыт на бумаге, при помощи тех букв, что остались у меня в распоряжении. Сначала я подумала одолжить ноутбук, чтобы использовать предпоследнюю версию Cecilia. Чтобы мои слова наполнились весом и легче проникали в душу читателя. Но позвонив в английскую фирму, которая отвечала за набор «The Lost Story», я узнала, что у них только что приключилось несчастье, и файл пропал. Им удалось спасти большую часть текста, но шрифтовой файл был утерян бесследно. Меня так и подмывало спросить, о каком несчастье речь. Они уверены, что это случайность? Я ничего не сказала, но проклинала себя за то, что не позволила им сохранить отдельную копию шрифта. Сразу после этого мне позвонили из Лондонского издательства и спросили, что же им теперь делать. Вот-вот должен был выйти второй тираж.

– Перефотографируйте первое издание. А впрочем, делайте что угодно, ведь сам текст все еще у вас, – сказала я, вдруг потеряв к этому всякий интерес.

Я знала, что неизбежное рано или поздно случится: скоро кто-нибудь переиздаст «The Lost Story» с другой гарнитурой – ведь им невдомек, что весь успех книги заложен в шрифте. Я сделалась равнодушной. К тому же теперь меня занимали другие вещи. Я решила написать свою собственную историю. Реконструировать шрифт? Я отбросила эту затею. Не столько потому, что это заняло бы массу времени, сколько потому, что мне в душу впервые закралось подозрение: один шрифт тут не поможет; сейчас, в нынешней ситуации, дело в другом. Что я буду рассказывать? Смогу ли я изложить все то, что со мной приключилось?

У меня есть все, что нужно. Бумага и чернильная ручка, черный бриллиант. Инструмент, который к тому же напоминает о бабушке. И я собираю мозаику. Охотней всего я бы вырезала ее на камне. Сейчас все так недолговечно. Письмо на песке. Кремний. Пара ударов по клавиатуре, и слов нет как нет. Теряешь небольшой ящик, а вместе с ним целую библиотеку, ларец со знаками, которые дали бы людям возможность вырваться из своего замкнутого круга.

Я положу эти листы – мои «посмертные записки» – в конверт, запечатаю его сургучной печатью и адресую Эрмине вместе с сопроводительным письмом, инструкциями. Я отправлю его прямо перед вылетом. Знаю, что могу на нее положиться. Вот ее визитка – кусочек бумаги, который напоминает о маленькой типографии и о том, с чего все началось: со свинца. Со свинца и любви. Текст карточки набран шрифтом Garamond. Пальцы сами тянутся к ней, чтобы погладить буквы. Шрифт почти идеален. Неужто я и правда когда-то возомнила, что создам нечто, превосходящее этот шрифт? Да. Более того: я справилась. Давайте начистоту, я сделала еще больше. Все то, о чем я рассказала, произошло в действительности. Я сижу здесь и обеими руками держусь за эту уверенность. Но стоит мне прочесть слово «Пальмира», как я вижу, слышу, оно звучит эхом из рая.

Не знаю, что станется с этим текстом. Может, все без толку. А может, какое-нибудь издательство напечатает его и издаст в виде книги. Возможно, листы окажутся запертыми в ларец. Быть может, кто-то через несколько сотен лет прочтет их так же, как я читала записки Мастера Николаса. Как нечто загадочное, позабытое, тайное. Может быть. Может быть.

Я закончила. За окном самолет за самолетом взмывает в небо. Скоро я отправляюсь. Мне не за что уцепиться. Зато есть много денег и времени. Я знаю, что он где-то ждет меня. Что все это случилось с нами ради того, чтобы история сделалась только лучше.

Послесловие издателя

Мы уже вскользь упоминали в предисловии, что одна из наиболее будоражащих – если не сказать «сенсационных» – возможностей, заложенных в этом романе, как бы читатель ни относился к его содержанию, заключается в том, что текст проливает свет на загадочную личность автора бестселлера «The Lost Story».

В этой связи мы считаем возможным снабдить одно из центральных утверждений главного действующего лица вопросительным знаком. Мы связались с британским издательством, опубликовавшим «The Lost Story», однако, ссылаясь на условия контракта с автором, они отказались прокомментировать, какой гарнитурой сотрудники пользовались во время набора первого издания. Поэтому мы попросили нашего главного художника тщательно изучить данную гарнитуру в сотрудничестве с группой экспертов. Они также сошлись во мнении, что шрифт отличается от всех наиболее часто используемых книжных шрифтов, однако они не берутся утверждать, что Cecilia – так шрифт назван в романе – обладает всеми теми качествами, какими его наделяет автор. (О версии, упомянутой в самом конце романа, нам, разумеется, ничего не известно. Если она и существует, невозможно дать ей какую-либо оценку до тех пор, пока не появятся одна или несколько из упомянутых ста восьми страниц.)

Некоторые факты, однако, идут вразрез с упрямой верой главной героини в граничащую со сверхъестественным способность гарнитуры приковывать внимание читателя. Прошло три года с момента первой публикации «The Lost Story», и догадки автора подтверждаются: для публикации второго тиража лондонское издательство все-таки было вынуждено прибегнуть к фотокопированию. Еще примечательней то, что издательство, которое приобрело права на публикацию книги в мягкой обложке, предпочло использовать другой шрифт (Garamond), и это никоим образом не повлияло на успехи продаж. Кроме того, свет увидел ряд пиратских изданий, размноженных путем сканирования оригинала. Текст был распознан и впоследствии набран различными гарнитурами. Любопытный читатель с легкостью найдет несколько таких вариантов в интернете. Кроме того, рынок наводнили нелегальные переводы – в первую очередь, это касается ряда стран Востока. Упомянутые переводы набраны местными печатными знаками, и, несмотря на это, книга снискала сказочную популярность и еще больше преданных читателей. (В частности, во Вьетнаме, где используется латиница.) Рецензии пестрят все теми же прилагательными в превосходной форме: «магический», «гипнотический».

Не станем отрицать, что выбранный шрифт положительно сказался на том, как читатели восприняли первое издание. И тем не менее факты говорят сами за себя: история, непосредственное содержание книги ничуть не менее важны для успеха публикации, привлечения читателей и высоких продаж. Мы предоставляем читающей публике возможность составить собственное мнение и обращаемся как к тем, кто уже давно ознакомился с первым изданием «The Lost Story» на английском языке, так и к тем, кто только что закончил чтение этой книги: судить вам.

Примечания

1

Клод Гарамон (1490–1561), Джон Баскервиль (1706–1775), Адриан Фрутигер (1928–2015) – типографы, создатели одноименных шрифтов (здесь и далее – прим. переводчика).

2

Долина Царей – археологический комплекс заупокойных храмов и гробниц фараонов. Является частью Фиванского некрополя.

3

Ora et labora (лат. молись и трудись) – девиз святого Бенедикта Нурсийского, который в 529 году основал монашеский орден бенедиктинцев.

4

Похожий на каплю штрих в верхней части латинской буквы g.

5

Скарпель – инструмент для обработки камня в виде стального стержня, расширяющегося с одного конца. Внешне напоминает долото.

6

Сериф – короткий, обычно перпендикулярный штрих на конце буквы, с которого начинается и которым заканчивается основной штрих знака в антиквенных шрифтах. Также называется «засечка».

7

«Омас Парагон» (ит. Omas Paragon) – модель перьевой ручки итальянской фирмы «Омас», основанной в 1925 году. Компания славится своими высококачественными и дорогими пишущими принадлежностями.

8

Моя грустная малышка (англ.).

9

Бакальяу – рыбный продукт, получаемый методом холодной сушки, солено-сушеная треска или пикша. В португальской кулинарной традиции известен под именем «бакальяу», также распространен в других странах Средиземноморья (Испания, Италия) и Латинской Америки (Аргентина, Бразилия, Куба) под наименованиями «бакало» и «баккала».

10

Бери-бери – болезнь, возникающая вследствие недостатка тиамина (витамина В1) в организме человека.

11

Луми – сушеный лайм.

12

М/S (норв, motorskip) – аббревиатура, которая ставится перед названием судна в Норвегии и обозначает, что оно является теплоходом. Все упомянутые в романе суда существовали в действительности.

13

«Фред. Ульсен» (норв. Fred. Olsen & Co.) – норвежская судоходная компания, основанная Фредериком Кристианом Ульсеном в 1848 году.

14

В состав коктейля «Лонг Айленд» традиционно входят пять алкогольных ингредиентов: водка, светлый ром, текила, джин и ликер «Куантро». Все они выглядят прозрачными и относятся к так называемому «белому» типу алкогольных напитков (alcool blanc, франц.) в отличие от «темного» алкоголя (alcool bran) – например, коньяка и виски.

15

Педер Балке (1804–1887) – норвежский художник, мастер пейзажной живописи.

16

В японской традиционной живописи тушью Суми-э мазки наносятся быстрыми, уверенными движениями кисти, а эскизы отсутствуют.

17

Софус (от др. – греч. «Софос») – мудрый, знающий.

18

Хюбрис (от др. – греч. «дерзость») – высокомерие, спесь, чрезмерное самолюбие, которое вызывает гнев богов.

19

Здесь: с любовью покончено (англ.). Цитата из песни в исполнении Мэрилин Монро.

20

Объявление для пассажиров, вылетающих рейсом… (англ.)

21

Пожалуйста, пройдите к выходу на посадку номер… немедленно (англ).

22

Рождение кула (англ.). Кулджаз («прохладный джаз») – стиль джаза, для которого характерна эмоциональная сдержанность и использование приемов академической композиции. Сформировался после выхода альбома Майлза Дэвиса «Birth of the Cool» в 1957 году.

23

Эрмелин – горностаевый мех, традиционно используемый в геральдике.

24

Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему. Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих (Псалтирь 90:10–11).

25

Говард Картер (1874–1939) – английский археолог, египтолог, открывший гробницу фараона Тутанхамона в Долине Царей в 1922 году.

26

Джеронимо, или Гоятлай (1829–1909) – легендарный вождь индейцев-апачей, который более двух десятилетий возглавлял борьбу против вторжения американских захватчиков на земли своего племени.

27

Гримуар (франц. grimoire) – книга, описывающая заклинания для вызова духов или содержащая различные колдовские рецепты.

28

И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое (Откровение Иоанна Богослова, 21:5).

29

Евангелие от Иоанна, 11:26.

30

Бучарда – молоток с квадратной формой оголовка и пирамидальными зубцами. Применяется для нанесения шероховатостей на поверхность камня.

31

«Голос Норвегии» (норе. Sjomannssendingen, букв, «эфир для моряков») – норвежская радиостанция, многие годы осуществлявшая вещание на зарубежные страны.

32

«Валдрес-марш» – один из наиболее известных маршей Норвегии. Написан композитором Юханнесом Хансеном (1874–1967) в 1901–1904 гг. В 2018 году «Валдрес-марш» был выбран национальным маршем Норвегии.

33

Бад Пауэлл (1924–1966) – американский джазовый пианист, один из пионеров бибопа.

34

Извините. Откуда вы? (англ.)

35

Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, идеолог абстрактного экспрессионизма. Широко известен благодаря своеобразной технике нанесения краски путем разбрызгивания (т. н. «живопись действия»).

36

Тиволи – парк аттракционов в скандинавских странах.

37

Имеется в виду Собор Святейшей Девы Марии Сиона в Аксуме, Эфиопия.

38

Цитируется по изданию: Гробница Тутанхамона. // М.: Изд-во вост. лит-ры. 1959. 392 с. Перевод с английского Ф. Л. Мендельсона и Д. Г. Редера.

39

Имя «Исида» означает «трон», он же является ее головным убором. Как олицетворение трона, она была важным представителем власти фараона.

40

Потерянная история (англ.).

41

Лемминкяйнен – герой карело-финского эпоса «Калевала», чародей, по прозвищу «беспечный».

42

В Норвегии множество диалектов, которые порой сильно отличаются друг от друга. По манере говорить норвежцы умеют безошибочно определять, из какой части страны их собеседник.

43

Ставкирка (также каркасная церковь, мачтовая церковь) – распространенный в странах Скандинавии тип деревянных церквей, которые строились в XI–XIII вв. Богато украшены искусной деревянной резьбой, сочетающей в себе как христианские, так и языческие мотивы.

44

День святой Люсии (норе. Luciadagen) – праздник, отмечаемый в католических и протестантских странах 13 декабря. В этот день в каждой школе проходит церемония выбора и коронации Люсии, которую наряжают в белое платье и надевают ей на голову венец из горящих свечей, а затем она возглавляет торжественное шествие.

45

Реал – шкаф для хранения наборных касс.

46

Кракелюр – появляющиеся со временем трещины красочного слоя или лака, которые обычно возникают от старости на картинах или керамических изделиях.

47

Оскар Рибейру ди Алмейда ди Нимейер Суарис Фильо (1907–2012) – бразильский архитектор, пионер в области железобетонной архитектуры. Главный архитектор столицы Бразилии – города Бразилиа.

48

Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецко-американский архитектор-модернист, один из основателей лаконичного «интернационального стиля» в архитектуре.

49

Чешская компания «Koh-i-Noor Hardtmuth», известный производитель карандашей, названа в честь знаменитого алмаза «Кохинур», который находится в короне британской королевы Елизаветы Второй.

50

Гальюнная фигура (носовая фигура) – украшение на носу парусного судна, которое устанавливается на гальюн.

51

Пьер Террайль де Баярд (1473–1524) – французский рыцарь и полководец времен Итальянских войн, военных конфликтов за обладание Италией и гегемонию в Западной Европе и Средиземноморье. Вошел в историю как «рыцарь без страха и упрека».

52

Сесилия, ты разбиваешь мне сердце (англ.).

53

О, любовь моя, Джанин, перед твоей улыбкой мне не устоять (англ).

54

Жизнь на Марсе? (англ.)

55

Фестский диск – памятник минойской культуры, найденный в городе Фест на острове Крит. Представляет собой круглую пластину, на каждую сторону которой по спирали нанесены надписи.

56

Есть ли жизнь на… (англ.)

57

Когда я влюблюсь? (англ.)

58

Герберт Фредерик Любалин (1918–1981) – американский типограф с русскими корнями, один из наиболее известных американских графических дизайнеров XX века, внесший значительный вклад в развитие журнальной типографию!.

59

Невилл Броуди (1957) – британский типограф, графический дизайнер.

60

Зузана Личко (1961) – американский типограф словацкого происхождения, создательница журнала «Emigre», одного из наиболее влиятельных изданий для графических дизайнеров.

61

Патер (лат. Pater – «отец») – монах в сане диакона или иерея в католических монастырях. В широком смысле – католический священник.

62

Чай (англ.).

63

Иллюминированные рукописи (от лат. illumino – освещаю, украшаю) – средневековые рукописные книги, украшенные многоцветными миниатюрами и орнаментами. В русской традиции чаще используется термин «лицевые рукописи».

64

Сайда – город на северо-западе Алжира, в горной местности Атласа, на высоте 868 метров над уровнем моря.

65

Элиас Йенсен употребляет слово nokkelbarn (швед, nyckelbarn, нем. Schliissel-kind, англ. latch key child) – ребенок, который приходит домой после школы к закрытой двери, потому что родители на работе, и у которого поэтому есть ключ, висящий на шнурке вокруг шеи.

66

Обечайка – боковая часть корпуса музыкальных инструментов (скрипки, виолончели, альта, гитары и т. п.).

67

Луиджи Серафини (1949) – итальянский художник, архитектор, промышленный дизайнер. Получил широкую известность благодаря книге «Кодекс Серафини» (Codex Seraphinianus) – визуальной энциклопедии неизвестного мира, которая написана на несуществующем языке при помощи несуществующего алфавита.

68

Франческо Гриффо (ок. 1450–1518) – итальянский пуансонист, разработчик и литейщик шрифтов, создавший прототип современных антиквенных шрифтов. Автор пишет, что Гриффо сам был ювелиром, однако эта гипотеза была впоследствии опровергнута. Переводчик взял на себя смелость внести в текст романа исправление.

69

Кернинг – уменьшение или увеличение расстояния между буквами в слове.

70

Королю Людовику IV, вошедшему в историю как «король-солнце», приписывается фраза «Государство – это я».

71

Брюс Роджерс (1870–1957) – американский типограф и создатель шрифтов, один из величайших книжных дизайнеров XX века.

72

Стэнли Морисон (1889–1967) – английский типограф, историк книгопечатания, известен как создатель шрифта Times New Roman.

73

Пауль Реннер (1878–1956) – немецкий типограф, известен как создатель шрифта Futura.

74

Герман Цапф (1918–2015) – немецкий типограф, каллиграф, наиболее известен как создатель шрифта Palatino.

75

Ян Чихольд (1902–1974) – немецкий типограф, дизайнер, наиболее известен как создатель шрифта Sabon.

76

Одна из теорий происхождения слова «ками», божеств японского происхождения, связывает понятие с иероглифом кагами, «зеркало».

77

Канчелляреска – разновидность письма, применявшегося в папской канцелярии в Риме в эпоху Ренессанса.

78

Ставка – аппликатурный прием при игре на виолончели и контрабасе, заключающийся в использовании большого пальца на грифе инструмента.

79

Николя Жансон (1420–1480) – французский пуансонист, печатник и типограф, работавший в Венеции. Шрифты Жансона оказали огромное влияние как на его современников (Франческо Гриффо, Клода Гарамона и других), так и на потомков. К его шрифтам, в частности, обращался Уильям Моррис, создавая свою антикву Golden Type («Золотой шрифт»).

80

«Приготовление к Евангелию».

81

Гарт – сплав свинца, сурьмы и олова, широко применявшийся для отливки типографских литер.

82

Пуансон (в типографском деле) – стальной брусок с рельефным изображением буквы или знака. При вдавливании пуансона в более мягкую металлическую пластину получается углубленное изображение шрифтового знака – матрица, которая используется для дальнейшей отливки типографских литер.

83

Альд Мануций (1449–1515) – итальянский гуманист и книгопечатник, ведущий издатель венецианского позднего Ренессанса. Впервые ввел четкую схему дизайна книги, а также ввел в употребление карманные издания ин-октаво. Именно по поручению Альда Мануция пуансонист Франческо Гриффо вырезал шрифт, легший в основу современного курсива.

84

Исход, 32:15–16

85

Расстоечный шкаф – пекарское оборудование, благодаря которому создаются комфортные условия для подъема теста перед выпеканием. Расстаиваясь, тесто восстанавливает первоначальную пористость, которая снижается в процессе приготовления заготовок и формовки.

86

Ноту до принято обозначать латинской буквой «С».

87

Христианский богослов, один из инициаторов Реформации, Мартин Лютер (1483–1546) работал над переводом Библии на немецкий язык в 1521 году. По преданию, именно тогда он кинул в стену чернильницей, увидев там черта.

88

Глоссолалия – выкрикивание бессмысленных слов и словосочетаний во время религиозных ритуалов.

89

Проба Пирке, или Туберкулиновая проба – иммунологический тест, который показывает, есть ли в организме туберкулезная инфекция.

90

Счастлив быть мной (англ.).

91

Аксели Валдемар Галлен-Калл ела (1865–1931) – финский художник шведского происхождения, наиболее известный иллюстрациями к «Калевале». Видный представитель «золотого века» финского искусства.

92

Для обозначения количества теплоты (величины энергии, переданной теплообменом) обычно используется символ Q – от англ. quantity of heat (количество теплоты).

93

Здесь и далее перевод Т. Щепкиной-Куперник.

94

Мое глупое сердце (англ).

95

Он дал нам способность быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что буква убивает, а дух животворит. (2-е Кор. 3:6)

96

Фермата – знак в нотном письме, который предписывает исполнителю увеличить длительность ноты или паузы по своему усмотрению.

97

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный. (Песнь Песней, 8:6)

98

Мандала (санскр. круг, диск) – символические изображения Вселенной в индуизме и буддизме, которые считаются священными и способствуют медитации.

99

«Птичий парламент» – поэма английского поэта Джеффри Чосера (ок. 1340–1400) в жанре видения.

Content

Ян Хьярстад
Знаки любви

Предисловие издателя

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Записки Мастера Николаса

X

XI

XII

Послесловие издателя

Примечания