Рональд Фредерик Делдерфилд

Маршалы Наполеона. Исторические портреты

Посвящается

Генералу сэру Брайану Хорроксу, кавалеру ордена «Бани» 2-й степени, кавалеру ордена Британской империи 2-й степени, кавалеру ордена «За отличную службу», почетному доктору гражданского и канонического права, радиопередачи которого так много способствовали ознакомлению неподготовленного человека с основами военного искусства

Ronald Frederic Delderfield

Napoleon’s Marshals

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

* * *

Предисловие

Империя Наполеона I, основанная им в декабре 1804 года, рухнула в конце июня 1814 года. За это время двадцать шесть лучших генералов Франции получили от Наполеона маршальский жезл, который, по его словам, лежал в ранце каждого рядового французской армии. Однако господство Наполеона над Францией и большей частью Западной Европы не было ограничено во времени только этими десятью годами. Его основы были заложены восемью годами ранее после вереницы одержанных им блистательных побед в Северной Италии; окончательно оно было закреплено после захвата Наполеоном власти в ноябре 1799 года в результате coup d’etat[1], известного как брюмер. Когда Наполеон стал во главе государственной власти, люди, которых он впоследствии произведет в маршалы империи, уже находились в высоких чинах, хотя многие из них происходили из низших слоев общества и своим выдвижением были обязаны революции.

В книге рассказывается о жизни двадцати шести полководцев, державших в повиновении Европейский континент в течение почти двадцати лет. История этой эпохи написана в расчете на читателя, достаточно хорошо знакомого с последовательностью ее основных событий и с основными причастными к ним лицами, так что данная книга вовсе не ставит своей целью предложить читателю еще одну легенду Первой империи. Чтобы понять воздействие Наполеона на людей его поколения и на политическую ситуацию в Европе, закончившуюся драмой Ватерлоо, быть может, потребуется целая жизнь. Эта книга предназначена для читателя со средним уровнем подготовки, которому захочется побольше узнать об этих храбрых и честолюбивых людях, поддерживавших груз наполеоновского трона, понять, с чего они начинали, как относились к власти, с чем пришли к концу жизни, какими начальниками они были для своих подчиненных и как вели себя по отношению к человеку, который поднял их с уровня конюха или бродячего торговца и дал им в истории такое место, что их имена стали легендой при жизни.

Конечно, повествовать о маршалах Наполеона было бы совершенно невозможно, не рассказав хотя бы в краткой форме о битвах и кампаниях, в которых они участвовали в течение более двадцати лет. Однако на протяжении всей моей работы над книгой я не забывал, что читателей биографической литературы в основном интересуют личные качества конкретных лиц, а не их успехи и неудачи в войнах, происходивших за сто пятьдесят лет до взрыва в Хиросиме, сделавшего способы их ведения такими же устаревшими, как при Цезаре.

Для того чтобы успешно отслеживать изложенные в книге события, достаточно иметь перед глазами карту Европы и руководствоваться прилагаемым ниже перечнем главных действующих лиц этой исторической драмы.

Генералы, произведенные в маршалы декретом императора в 1804 году:

КЕЛЛЕРМАН, начинавший службу в регулярной армии в ранге субалтерна;

ЛЕФЕВР, начинавший службу гусаром;

ПЕРИНЬОН, начинавший службу гренадером;

СЕРЮРЬЕ, начинавший службу младшим лейтенантом;

БЕРТЬЕ, начинавший карьеру инженером и ставший профессиональным военным;

МЮРАТ, сын трактирщика, первоначально собиравшийся стать церковнослужителем;

МОНСИ, собиравшийся стать юристом;

ЖУРДАН, сын врача, бродивший по дорогам с мешком торговца вразнос;

МАССЕНА, начинавший юнгой, контрабандистом и торговцем фруктами, а уже впоследствии ставший офицером;

ОЖЕРО, первоначально зарабатывавший себе на жизнь в качестве лакея;

БЕРНАДОТ, сын юриста, ставший профессиональным солдатом и дослужившийся до старшего сержанта;

СУДЕТ, собиравшийся стать деревенским пекарем;

БРЮН, начавший изучать право, но всегда хотевший стать писателем;

ЛАНН, начинавший учеником красильщика;

МОРТЬЕ, полу англичанин, сын мелкого фермера;

НЕЙ, поставленный работать бочаром, но сбежавший из дому, чтобы стать гусаром;

ДАВУ, вступивший в королевскую армию в чине младшего лейтенанта;

БЕССЬЕР, поначалу работавший цирюльником.

В 1807 году Наполеон начал дополнять этот список, наметив для внесения в него нескольких заслуженных генералов. Первым к списку был добавлен:

ВИКТОР, революционно настроенный сержант королевской армии.

В 1809 году Наполеон вручил маршальские жезлы еще трем генералам. Это:

МАКДОНАЛЬД, сын шотландского эмигранта, ставший кадетом офицерского училища в возрасте двадцати двух лет;

МАРМОН, начинавший службу кадетом артиллерийского училища;

УДИНО, предполагавший унаследовать у своего отца пивоварню, но вступивший в армию с началом революции.

С 1811 года и вплоть до падения империи Наполеон ежегодно вручал жезл только одному из генералов. Ниже приводится их список:

СЮШЕ, сын владельца шелкоткацкой фабрики;

СЕН-СИР, начинавший жизнь изучением инженерного дела и прирабатывавший уроками черчения;

ПОНЯТОВСКИЙ, племянник польского князя и всю жизнь — профессиональный военный.

В течение краткого периода, закончившегося Ватерлоо, маршальский жезл получил еще один генерал. Это был

ГРУШИ, сын маркиза, записавшийся после начала революции волонтером в республиканскую армию.

Вот эти двадцать шесть героев, которым предстоит протягивать руку к коронам, ссориться, интриговать, сражаться, совершать тяжелые походы и умирать под руководством величайшего из полководцев всех времен. Они пришли из всех слоев населения: аристократии, средних и нижних классов. Общими у них были три качества: честолюбие, удивительная храбрость и тот род гордости, который или ведет человека к вершине успеха, или низводит степень его умственного развития до уровня восьмилетнего ребенка.

Глава 1

Барабаны забили

Во второй половине дня 12 июля 1789 года неподалеку от Пале-Руайяля собралась возбужденная, но не вполне уверенная в себе толпа парижан. Едва ли хоть один из тех, кто в ней находился, отдавал себе отчет в том, что же они здесь все-таки делают. Каждый был притянут сюда тем побуждением, которое движет отдельным человеком, лишь только он завидит собирающуюся толпу, и подчас доводит горожанина, наблюдающего проходящее мимо шествие, до состояния беспричинного волнения. В этом случае не было никаких процессий — просто топчущаяся на месте толпа мастеровых, лавочников и плохо одетых лиц свободных профессий, которые, видимо, были озабочены исключительно одним, а именно обсуждением недавно принятого Генеральными штатами решения: самостоятельно преобразовать себя в постоянно действующее собрание, которое не может быть распущено королем.

Очевидно, это сборище отличалось от любой другой уличной манифестации. Не было ни записных ораторов, ни флагов, ни эмблем на шляпах или лацканах; не было никаких беспорядков, из-за которых стоило бы вызывать полицию или войска парижского гарнизона. И вдруг настроение собравшихся неожиданно изменилось. Через толпу рука об руку пробирались трое молодых людей, время от времени выкрикивавших: «К оружию!» В этот же момент еще один молодой человек в довольно бедной одежде запрыгнул на стол и начал произносить перед толпой зажигательную речь. И через несколько минут площадь перед дворцом Пале-Руайяль просто закипела от возмущения. Французская революция, которая ныне считается одним из самых важных событий XVIII века, началась!

Никто не знает имен этих троих молодых людей, призывы которых побудили четвертого произнести свою речь, но имя оратора дошло до нас как имя человека, который первым начал серию революционных взрывов, которые с некоторыми интервалами будут продолжаться до наших дней.

Его звали Камиль Демулен. Это был двадцативосьмилетний адвокат и весьма остроумный и язвительный журналист. Его слов никто не записал, но их сила, заключенная в самой их сущности, была такова, что осознать ее пока не мог никто, и меньше всего он сам. Через сорок восемь часов после его выступления громадная, нависающая над Парижем крепость Бастилия, символ абсолютизма Бурбонов, была взята штурмом. Вулканы народного гнева, рычащие уже более ста лет, взорвались над этим зловонным, задыхающимся от самого себя городом. Подобно потоку лавы гнев обездоленных катился, все сметая перед собой, по государственной машине и Церкви, по королям, королевам, аристократам, священству и сотням лет привилегий.

Прежде всего привилегии! В течение многих и многих поколений продвижение по службе во всех профессиях, и прежде всего в военной среде, зависело от происхождения, и только от этого. Ни один рядовой солдат, какие бы способности или рвение он ни демонстрировал, не мог рассчитывать, что поднимется выше уровня старшего сержанта полка, да и то если выкажет глубочайшую верность престолу. Солдаты, отвечавшие за безопасность королевской особы, даже не были французами — это были швейцарские наемники. Патриотизм не стоил ничего, благородное происхождение — все.

И все это должно было измениться в течение нескольких месяцев. По всей Франции мужчины увидели открывающуюся перед ними надежду на более быстрое продвижение по службе, и никто так не был уверен в ней, никто так ей не радовался, как те, кто жил в казармах. Войска, вызванные, чтобы загнать толпы в их трущобы, соединились с революционерами. В Париж одна за одной прибывали депутации из провинций, чтобы выразить свою лояльность по отношению к новой власти. Одна из таких депутаций играет важную роль в нашем рассказе, и ее история и станет отправной точкой для нашего повествования.

Анализируя период времени длиною более ста пятидесяти лет, можно ошибочно предположить, что французская революция поддерживалась исключительно мощью и боевой энергией парижских толп. Это не так. Эти толпы и их часто сменявшиеся вожди не играли столь уж важной роли в последовательности восстаний и переворотов, начавшейся нападением на Бастилию в июле 1789 года и закончившейся захватом власти Наполеоном за несколько недель до конца столетия. На самом деле побудительный стимул для революции был создан двумя социальными группами: недовольными монархией лицами свободных профессий, из среды которых вышло большинство политиков того периода, а также младшими офицерами и сержантами армии. Прояви вторая из этих групп лояльность к короне, революция была бы подавлена за несколько недель и Франция в течение всего XIX века вполне могла бы оставаться монархической державой. Именно присутствие в армии смелых и умных людей, настоящих мужчин, ненавидевших деспотизм и неэффективность режима Бурбонов, позволило сформироваться «пятой колонне» и дало возможность парижским идеалистам и краснобаям превратить слова в дела, которые в конечном итоге и повергнут троны европейских монархов.

Одним из таких недовольных был некий девятнадцатилетний лейтенант из Бургундии, воинская часть которого стояла в Аррасе. Его звали Луи-Никола Даву, и он происходил из аристократического семейства, обосновавшегося в Осере. Когда в Аррас из Парижа прибыл курьер с последними новостями о падении Бастилии, никто не расспрашивал его с большим тщанием, чем Луи Даву. Этот младший офицер был серьезным молодым человеком, глубоким знатоком государственного права, хотя и несколько педантичным в своей профессии.

Насколько могут вспомнить его современники, Даву посвятил себя профессии военного, однако ко времени описываемых событий ему не удалось произвести большого впечатления на своих начальников. Его единственной отличительной особенностью была манера неряшливо одеваться и презрение к попыткам пощеголять со стороны его сотоварищей-субалтернов. Начищенная медь и напудренные парики совсем не представляли для него интереса. Совершенного полководца он представлял себе как человека, который интересуется исключительно профессиональной стороной своего дела и переходит к действию, только тщательно оценив каждый из возможных для него вариантов: стремительную атаку, упорное сопротивление и, если необходимо, отступление с боем и в полном порядке. К девятнадцати годам он заслужил репутацию несговорчивого упрямца. В офицерской столовой его речи никогда не заканчивались смехом. На ухаживание за женщинами, как и на карточные игры, он не считал нужным затрачивать ни времени, ни денег. Показную сторону военной жизни он также презирал, очень многое держал про себя, не заводил друзей и не лебезил перед теми, кто мог бы продвинуть его по служебной лестнице.

Он, видимо, был самым непопулярным младшим офицером в полку, но, хотя многие и смеялись над его необщительностью и плохо завязанными галстуками, это делалось только за его спиной. Никто не осмеливался высказать эти претензии ему в лицо, поскольку в натуре Даву было нечто такое, что внушало хоть и недоброжелательное, но уважение. И когда через несколько недель после падения Бастилии этот многими не любимый молодой офицер вошел в столовую и холодно предложил послать офицерскую депутацию в Париж, чтобы заявить о лояльности Королевского Шампанского полка новому правительству, никто и не подумал арестовать его как мятежника и предателя дела короля. Офицеры выслушали все, что он собирался сказать, и затем избрали его своим представителем — честь, которую он принял, коротко кивнув.

Новости об этой попахивающей мятежом выходке вскоре просочились в сержантскую столовую, где немедленно были встречены с одобрением. В казарме сержантов был свой собственный «законовед», готовый сопровождать лейтенанта Даву в Париж, и к жесткому, лишенному чувства юмора офицеру тотчас же присоединился человек, бывший ему противоположностью во всех отношениях, кроме одного — радикализма, который и удерживал их рядом друг с другом.

Представитель интересов сержантского состава был полноватым розоволицым маленьким человечком, который, бывало, восхищался звуками собственного голоса и с радостью принимал весь риск бунта взамен на значимость связанных с ним событий. Его подлинное имя звучало как Клод Перрен, но он, вероятно, считал его слишком простым и предпочитал называть себя Виктор. Его граничащее с агрессивностью осознание собственной роли уже позволило ему пройти путь от мальчишки-барабанщика до сержанта, и теперь на фоне потока новых идей, катящегося по Франции, он мог рассматривать себя как особого уполномоченного, равного в правах с поджимавшим губы Даву.

Они направлялись по дороге на Париж; Даву — в молчании и даже более задумчивым, чем обычно. Сержант же Виктор-Перрен без умолку болтал, рассказывая о том, что у него на сердце, и прикидывая, какие награды могут свалиться на голову здравомыслящих сержантов, вставших на твердую почву успешно развивающейся революции. Так они и ехали бок о бок — два будущих маршала Франции… Даже в своих самых фантастических снах они не могли представить, какую славу, какие богатства и какие различия в понимании верности уготовили им грядущие годы. Не могли они и представить, что более чем через двадцать лет славы один из них ради спасения чести пожертвует всем, а другой начнет охотиться за своими бывшими друзьями и продавать их роялистам.

Даву оказался не единственным находящимся на службе офицером, разглядевшим возможность сделать карьеру за дымом праздничных фейерверков.

По меньшей мере еще в пяти городах, где имелись гарнизоны, нашлись люди благородного происхождения, открыто вставшие на сторону революционеров, выдвигавшиеся на первые роли и заявлявшие, что служить следует Франции, а не ее жалкому королю.

Когда пала Бастилия, Франсуа Келлерману, ветерану Семилетней войны, было пятьдесят четыре года. Сын процветающего купца, он начал служить субалтерном и теперь уже был близок к пенсионному возрасту. Он был высокорослым и добродушным человеком, привыкшим и встречать и наносить удары. Кроме того, он одинаково хорошо говорил по-французски и по-немецки, поскольку происходил из Страсбура, на северо-восточной границе Франции. Келлерман не был человеком, который стал бы играть только в беспроигрышную игру, дожидаясь, пока парижские демагоги сделают ход первыми. Он с рычанием появился на политической арене, как законченный радикал, и с этого момента уже не оглядывался назад. Если бы кто-нибудь шепнул ему, что революция сделает его герцогом, он бы онемел от изумления.

В доме другого профессионального солдата можно было наблюдать свидетельство еще более глубокой преданности идее. Друзья двадцатитрехлетнего Эмманюэля Груши были потрясены, услышав, что сын маркиза не только отдался делу революции, но и ушел добровольцем в армию рядовым! А молодой Груши сделал именно это, намеренно отвернувшись от богатства и привилегий, и вскоре затерялся в рядах патриотов. Ему еще раз предстоит затеряться через двадцать шесть лет, но на этот раз с маршальским жезлом в руках и во главе 33 тысяч вооруженных солдат.

В это лето костры революции загорались в самых неожиданных местах, и пример с Груши является не столь уж удивительным, каким он мог казаться. Скоро даже самым реакционным представителям уходящего режима стало ясно, что эти выступающие перед толпой ораторы обратили в свою веру также и некоторых весьма известных лиц из привилегированных кругов и что не все из новообращенных — жители трущоб и недовольные сержанты.

Когда Серюрье услышал вести из Парижа, ему было уже сорок семь лет. Граф раздумывал над ними несколько недель — он был большим тугодумом, а затем объявил, что радикальное изменение характера власти — это прекрасная вещь для его любимой страны и его в равной мере любимой профессии. Заявив это во всеуслышание, он тем самым соединил свою судьбу с судьбой революции. Он стал солдатом в тринадцать лет и майором — через тридцать четыре года службы. Теперь продвижение было быстрее. Дивизионным генералом он станет через несколько недель.

Серюрье был типичным солдатом уходящего века: флегматичным, с не слишком развитым воображением, надежным, честным и украшенным множеством шрамов. Его решение должно было произвести большое впечатление на многие десятки колеблющихся среди младших армейских офицеров и среди тех, кто услышал о кадете-полушотландце по имени Этьен Макдональд. Хотя он и родился в Седане, ему удалось сохранить все характерные особенности своих шотландских предков. Он был суров, решителен, честен и чрезвычайно храбр. За двадцать лет до его рождения его отец сражался и совершал марши вместе с красавцем принцем Чарли, участвуя в фантастической попытке молодого претендента выхватить корону Стюартов из рук Ганноверской династии. После того как мятеж завершился поражением при Каллодене, Макдональд-старший бежал во Францию и жил там, кормясь тем единственным ремеслом, которое знал. Горячая кровь его клана с той же силой бурлила и в жилах Макдональда-мадшего, и, когда народ Франции после двух с половиной веков абсолютизма наконец поднялся с колен, Этьен тотчас же зааплодировал, присоединил свой жребий к жребию революционеров и вскоре был произведен в генерал-лейтенанты. Он, правда, никогда не был революционером-энтузиастом: его наследственная верность короне была для этого слишком глубока. Но он был мужчиной, который хотел иметь собственный путь, и у него, видимо, было своего рода предопределение, которое приводит на командные высоты всех шотландцев по всему миру после того, как их кланы были разбиты английским мясником Кэмберлендом в 1745–1746 годах. Макдональду предстоит еще множество битв, но его никогда не пошлют сражаться против англичан. Как-то, шутя, Наполеон заметил, что он перестанет доверять Макдональду, как только тот заслышит звуки волынок.

Не каждый либерально мыслящий офицер смог принять быстрое решение, когда революция начала разворачиваться по всей стране. Многие талантливые люди медлили, желая полностью увериться в ситуации прежде, чем вступить на тот или на иной путь. Одним из таких людей был двадцатилетний артиллерийский офицер, только что прошедший тот же курс, что и молодой мрачноватый корсиканец, неместный акцент которого вызывал насмешки у его соучеников. Более уверенного в себе кадета звали Огюст-Фредерик Мармон; он был сыном бургундского фабриканта железных изделий. Его менее уверенного сотоварища звали Наполеон Бонапарт, хотя в то время корсиканец выговаривал и писал свое имя еще как Буонапарте.

Мармон был чрезвычайно тонким молодым человеком, с темными добрыми глазами и легкими приятными манерами, что позволило ему приобрести множество друзей. Правда, чтобы по достоинству определить цену дружбы Мармона, этим друзьям понадобился довольно большой срок. В свое время все они произведут такую оценку, и часто к своей пользе. Это, однако, не очень беспокоило Мармона — ни в то время, ни позднее. Он пережил каждого из них, доказав, видимо, тем самым, что, в конце концов, стоило играть только в игру на выжидание.

Был еще один офицер, который принимал решение тоже довольно долгое время, однако в этом случае причина промедления крылась скорее в недостатке уверенности в себе, чем в естественной осторожности. Его звали Луи-Александр Бертье; когда пала Бастилия, ему было тридцать шесть лет. К этому времени он уже проявил большие способности в качестве штабного офицера и, в частности, составителя документов. Симпатии Бертье должны были быть направлены в сторону жалкого и не очень умного короля, поскольку его отец был известным военным инженером, щедро награждавшимся предыдущим монархом. Первый шанс проявить себя представился Бертье за несколько лет до революции, когда американские колонисты подняли восстание против британского короля Георга III и повели против королевских наемников длительную войну. Франция встала на сторону колонистов, и Бертье оказался в числе добровольцев, отправившихся в Америку им на помощь. Он получил чин капитана, был отмечен наградами и, вернувшись домой, постоянно получал повышения, в конце концов дослужившись до звания генерал-майора Королевской гвардии в Версале.

Таким образом, карьера Бертье должна была бы давать ему удовлетворение во всех отношениях, если бы не один маленький дефект его натуры. Он становился безнадежно нерешительным в тех случаях, когда оказывался предоставленным самому себе, и бывал вынужден выискивать в своем окружении кого-то другого, более решительного, кому он мог бы доверяться и от кого мог бы получать указания при необходимости принятия решений. В течение первых лет революции он появляется тут и там в качестве начальника штаба, то есть на посту, для которого он был подготовлен прекраснейшим образом. Ему предстояло стать одним из самых знаменитых начальников штаба в истории. Такое мнение подчас высказывается и в наши дни, поскольку, несмотря на удивительную неуверенность в себе, Бертье обладал многими чертами характера, вполне достойными восхищения. Он был милым человеком, лояльным, стойким и щепетильно педантичным при выполнении любого дела, за которое он только ни брался. Всегда пунктуальный, он, кроме того, имел свойство появляться именно в тех местах, где в нем возникала нужда. Возможно, недостаток уверенности в себе был вызван его внешним видом: астеническое телосложение, почти урод, с маленькой головой, увенчанной копной жестких, как проволока, волос.

Изо всех сил пытаясь компенсировать свои физические недостатки, он шил себе великолепные, впечатляющие мундиры и поэтому был признан самым элегантно одевающимся офицером армии империи и законодателем военной моды. Даже если его поднимали с постели, его никто никогда не видел в одних панталонах и рубашке. Во время ночной атаки он бывал безупречно одет, свежевыбрит и при необходимости всегда готов диктовать приказы по двенадцать часов без перерыва. Его память на подробности была феноменальной. В любой момент он мог назвать численность и указать дислокацию любой воинской части армии. Когда до него дошли вести о революции, первоначально он не предпринял шагов ни в том, ни в другом направлении. Он просто ждал, когда появится плечо, на которое можно будет опереться, и, когда оно появилось, он следовал за ним в течение двадцати лет. Когда же оно ушло, то шок для Бертье был настолько велик, что это привело к его смерти.

Пока, наверно, хватит говорить об офицерах, каждый из которых достигнет величия и славы в ближайшие десять лет. А как же обстояли дела у рядовых, глодавших сухари и проводивших ночи в мрачных казармах армии Бурбонов?

Таких было девять человек, и не пройдет и десяти лет, как имя каждого из них прогремит по всей Европе и Ближнему Востоку.

Франсуа Лефевр был высоким, грубоватым и вместе с тем добросердечным эльзасцем, которому к моменту штурма Бастилии исполнилось тридцать четыре года. Прослужив к тому времени пятнадцать лет в рядовых, он только что стал старшим сержантом. Сын мельника, который когда-то служил в гусарах, Франсуа вступил в гвардию в восемнадцать лет. По характеру он чем-то был схож с офицером Келлерманом. Открытый, словно вросший в землю, коренастый, мастер соленого казарменного юмора, он воплощал собой тип старшего сержанта, который может, например, отпустить дружелюбную шутку в адрес неуклюжего рекрута с тем, чтобы подбодрить новичка и заслужить смех рядовых. Унтер-офицеры типа Лефевра встречаются в любой армии, и их любят люди, за обучение которых им платят. Он не долго ломал себе голову, узнав о парижских событиях. Он просто обнял революцию своими огромными волосатыми ручищами и вскоре тоже начал подниматься по служебной лестнице.

Гренадер Доминик Периньон был такой же, как Лефевр, хотя и менее колоритной фигурой. Достигнув к моменту начала революции возраста тридцати пяти лет, он следил за парижскими событиями с самым пристальным интересом, поскольку предполагал добиться успехов на политической сцене. Отчаявшись добиться продвижения по армейской линии, он отдался всем сердцем политике, став депутатом Законодательного собрания, однако ему явно не хватало тонкости в схватках с адвокатами и коммерсантами, вследствие чего он снова вернулся в армию, день и ночь муштруя своих энтузиастов-рекрутов, чтобы придать им форму, которая позволила бы им штурмовать троны Европы.

С большим вниманием к текущим событиям приглядывался и еще один старший сержант, которого звали Шарль Бернадот, человек очень отличающийся и от ругателя Лефевра и от серьезного Периньона. Он был гасконцем, родился в Беарне и имел шведских предков. Высокий, красивый, с большим римским носом, он выглядел весьма импозантно и обладал высоким интеллектом. Никто и никогда, в сущности, не давал глубокой оценки личности Бернадота, хотя о его странном, причудливом характере существует множество противоречивых мнений. Большинство равных ему по званию ненавидело его, маршалы же не слишком его жаловали, считая честолюбцем, приспособленцем сомнительных дарований, человеком, который ожидает исхода событий, сидя, так сказать, на заборе. Порой он вел себя как истинный гасконец: горлопан, задавала и записной вояка. Иногда же он проявлял себя самым добропорядочным, самым спокойным и самым разумным офицером, который когда-либо застегивал на себе портупею. Похоже, он подстраивал свой характер под изменяющиеся обстоятельства или под натуру того человека, с которым в данный момент имел дело. Нет, он не был лгуном и никогда не был целиком вероломным. Действительно, ему каким-то образом всегда удавалось оправдывать свой образ действий, поступки, которые, соверши их кто-либо другой, выглядели бы из ряда вон выходящими. Возможно, он просто пытался управлять своей судьбой. Если так, то это ему блистательно удалось, поскольку на день падения Бастилии Бернадот был всего лишь старшим сержантом, а когда революционных криков уже давно не было слышно, он стал наследником шведского престола.

А во Франции, жаждущей броситься в неразбериху революционных событий, жил еще один профессиональный солдат, быть может, самый колоритный из них всех, и такой, который уже прошел большинство ступеней военной карьеры. Его звали Пьер Ожеро, и в молодости его наверняка можно было бы заметить в любой стычке, происходившей в округе. Он не был гасконцем, но вел себя как один из них. Ростом шести футов, он был силен, как бык, и неподатлив, как дубленая кожа. К тому же он был одним из лучших фехтовальщиков Европы. Сын парижского каменотеса, женившегося на немке — торговке фруктами, Ожеро вырос в самом бандитском округе Парижа и свои первые деньги зарабатывал в качестве лакея. Его уволили за соблазнение горничной. После этого он устроился официантом и был снова уволен — за соблазнение официантки. Не то чтобы он был неисправимым бабником — просто ему нравилось жить в условиях постоянной опасности. Вскоре он, видимо, начал думать, что найти такую жизнь ему будет легче, если он перестанет быть гражданским лицом. Примерно в восемнадцать лет Ожеро поступает в кавалерию и после неудачного начала, кажется, становится заметной фигурой, прославившей себя среди рядовых как превосходный фехтовальщик, быстро расправившийся с двумя известными дуэлянтами, которых он уложил наповал. Однако вскоре после этого у него случилась серьезная неприятность. Какой-то молодой офицер ударил его тростью; офицер даже не успел вызвать свой эскорт, как шпага Ожеро пронзила его насквозь. Ожеро пришлось бежать в Швейцарию, где он некоторое время зарабатывал на жизнь, торгуя часами. А затем он перевозит свой ранец в Константинополь и даже еще дальше — в Одессу, где, к его облегчению, шла, по его мнению, первоклассная война. Там он вступает в русскую армию в чине сержанта. Однако однажды он приканчивает русского солдата, и ему приходится удирать в Пруссию, где он вступает в прославленную армию Фридриха Великого. Здесь он мог бы сделать себе карьеру, однако в Пруссии существовало сильное предубеждение против иностранцев, и поэтому его продвижению по службе чинили препятствия, так что в конце концов ему пришлось дезертировать из армии и бежать на запад.

Дезертирство из прусской армии было чревато большими опасностями. Прусским крестьянам, отлавливавшим дезертиров, выплачивалось за это приличное вознаграждение; дезертиров же расстреливали. Однако такого рода риск едва ли мог остановить шестифутового детину, на счету которого уже были два знаменитых дуэлянта, один офицер гвардии короля Франции и какое-то количество турок, убитых во время русской кампании. Ожеро собрал маленькую армию сорвиголов и пробился с ними к границе. Таким образом, пруссаки потеряли одного из лучших солдат, которых они только могли заполучить, а заодно и еще около сорока отличных рубак.

Однако на этом приключения Ожеро только начинались. Несмотря на свое мощное телосложение, он был великолепным танцором и некоторое время добывал себе в Саксонии пропитание уроками танцев. Можно полагать, что он научился хорошо владеть ногами, еще будучи фехтовальщиком-дуэлянтом. Так или иначе, он пользовался у дам большим успехом, пока уроки танцев не прискучили ему и он не переехал в Афины, где серьезно влюбился в некую прелестную гречанку, вместе с которой они решили перебраться во Францию. Ожеро прослышал, что на его родине происходит отличная драчка, и ему не хотелось упустить возможность поучаствовать в ней. Однако на пути во Францию его подстерегала беда. Путешествуя на лодке, он и его жена попадают в Лиссабон, где его принимают за потенциального революционера и передают в руки всесильной инквизиции. Это приключение могло бы стать для него последним, но судьба снова улыбнулась ему. Очаровательная супруга Ожеро уговорила отважного капитана одного французского торгового судна помочь ее мужу. Тот, со своей стороны, заявил португальским властям, что, если они не передадут ему пленника немедленно, он лично объявит войну их провинции от имени Франции, и с триумфом вернулся во Францию вместе с будущим маршалом. Слухи оправдались. Во Франции продолжали происходить тяжелые бои, и Ожеро с радостью бросился в один из них, став в итоге дивизионным генералом, причем практически сразу.

Пьер Ожеро пробовал себя и в некоторых гражданских специальностях. Интересно, что во Франции тогда жил еще один молодой солдат, интересы которого также были направлены на одну из таких специальностей, точнее, на профессию пекаря. Никола Жан де Дье Сульт происходил из почтенной крестьянской семьи, жившей в деревне Сен-Аман-де-Бастид близ Альби. Еще юношей он поступил в пехоту и дослужился до звания сержанта, но непосредственно перед революцией у него неожиданно появилось горячее желание стать деревенским пекарем. Неясно, было ли это устремление вызвано недостатком перспектив на продвижение в королевской армии или же следствием детской радости оттого, что, раскатывая тесто, ему можно придавать самые причудливые формы, однако настоятельная необходимость смены профессии была налицо. В последующие годы Никола будет проявлять довольно странные амбиции и пускаться во все тяжкие, чтобы их удовлетворить, но на сей раз он внял возражениям со стороны семьи и вернулся в армию. В тот момент, когда открылись перспективы для многообещающих молодых людей, Сульт быстро вырвался вперед, и вскоре его начали считать превосходным тактиком. Он был хладнокровным, рассудительным человеком, вполне способным контролировать свое настроение. От природы у него был хороший вкус; со временем ему стали нравиться красивые вещи, мебель, прекрасные картины, драгоценности и в особенности короны, если их можно будет приобрести в обмен на какие-нибудь пустяки. Но все это — еще далеко впереди. В первые же дни революции он был озабочен тем, как обеспечить хорошее о себе мнение со стороны своих начальников.

Бернадота, Ожеро, Сульта и даже тугодума Лефевра и методичного Периньона до некоторой степени подстегивали их личные амбиции, а вот еще один рядовой, сын юриста из Безансона, носивший впечатляющее имя Бон Адриен Жанно де Монси, вообще не имел никаких личных амбиций, за исключением, пожалуй, стремления к тому, чтобы ему было позволено спокойно служить в армии, одинаково ровно относясь и к офицерам и к рядовым.

Из всех наполеоновских маршалов Монси, видимо, был единственным, кто мог производить на императора впечатление величием своей души. Он был красивым, скромным, спокойным человеком, который, кстати, вполне радовался своей военной карьере как альтернативе изучению права. Еще юнцом он трижды убегал из дома, чтобы вступить в армию; его дважды приводили домой и засаживали за учебники. После третьей попытки борьба была прекращена и ему было разрешено остаться служить в жандармерии. Когда разразилась революция, демократичность Монси склонила его на сторону республиканцев, и он начал быстро идти вверх по служебной лестнице. Хотя будущее сулило ему здоровье, почести, герцогский титул и несколько неумело проведенных кампаний, потомство будет вспоминать его не за это, а за одно-единственное письмо, о котором будет рассказано в конце этой книги. Для понимания его человеческой сущности это письмо даст больше, чем целая биография.

Любопытно, сколько же людей, впоследствии вошедших в окружение Наполеона, убегали мальчишками из дома, чтобы попасть в армию, и сколько же времени, хлопот и средств затратили их раздосадованные родители, пытаясь вернуть их к нормальной гражданской жизни. Отец Монси, юрист по профессии, выкупал сына дважды. Родители Никола Удино пытались решить эту проблему иначе, играя на добрых чувствах сына к родителям и рассказывая ему о том, сколь многое он оставит дома, так убедительно, что тот, правда, неохотно, но все-таки отказался от службы в пехоте Медока[2] и вернулся домой, чтобы начать собственное дело в Нанси. От мучительной скуки его спасла революция. В родном городке Удино, Бар-ле-Дюке, где его отец был весьма уважаемым пивоваром, а дядя — мэром, новости, пришедшие из Парижа, побудили местный гарнизон выступить с декларацией в пользу революции. В гарнизоне среди офицеров или унтер-офицерского состава, вероятно, были люди, охотно занявшие бы должность начальника гарнизона, однако получить ее у них не было никаких шансов. В самый день падения Бастилии начальником мятежного гарнизона был избран рядовой Никола-Шарль Удино, двадцати двух лет от роду. Через тринадцать дней службы он вполне оправдал доверие своих друзей, в одиночку ворвавшись на коне в самую гущу толпы и остановив вспышку насилия, которая привела бы к самосуду над местным богатеем. Из этого инцидента он вышел невредимым — случай для Удино совершенно невероятный. Ведь за двадцать пять лет службы в войсках сын пивовара был ранен тридцать четыре раза.

Следует представить еще одного рядового из числа находящихся на действительной службе — самого знаменитого наполеоновского маршала, который был столь же импульсивен, как Ожеро, столь же упорен, как Даву, и храбрее, чем любой из когда-либо живших на земле полководцев.

На день падения Бастилии Мишелю Нею исполнилось двадцать лет, и за его спиной было уже два года службы в гусарах. Как только ему стало понятно, что ни рождение, ни высокородные предки, ни наличие влиятельных связей уже не являются критериями при продвижении по службе, он решил целиком и полностью посвятить свою жизнь армии. Однако, в отличие от многих, он не придавал первостепенного значения размерам оклада, привилегиям или же титулам, поместьям, знакам отличия. Все эти вещи не значили для него ровно ничего, хотя он был беден и горд, как Люцифер. Он мыслил только о славе, точнее, о той ее разновидности, которую уже не в состоянии была дать современная ему война, — о славе, которой награждает себя мальчик в собственных снах, сокрытых даже от его ближайших друзей. Ней, вероятно, был бы согласен всю жизнь прожить на жалованье рядового, лишь бы его прославляли как человека, выигравшего для Франции не одну битву, а общество знало бы как военачальника, идущего в бой на десять шагов впереди самого быстрого из его солдат. Бесстрашный, горячий, резко реагирующий на обиду, но столь же быстро прощающий все, кроме оскорблений, задевающих честь, Мишель Ней — это квинтэссенция всего того, что составляет легенду о Наполеоне. Когда через двадцать шесть лет он умирал одним декабрьским утром спиной к стене, с ним умирал дух Империи, и люди, которые, звеня саблями, пролетели пол-Европы вслед за одним склонным к полноте неутомимым корсиканским авантюристом, переходили из жизни в сагу, подобную тем, которые менестрели распевали в застланных камышом залах тысячу лет назад.

Из всех рядовых республиканской армии, которым судьба предназначила высокий ранг маршала, Ней был, видимо, самым скромным. Иоахим Мюрат, девятый и последний из рядовых, мог бы сравниться храбростью с Неем, но даже самый горячий его поклонник никогда не назвал бы Мюрата, который в плане карьеры превзошел всех своих сотоварищей, человеком скромным, способным оставаться в тени.

Сын трактирщика из Кагора, то есть из Гаскони, Мюрат обладал всеми характерными особенностями гасконца и с возрастом не отделался ни от одной из них, даже став королем. Юношей он слыл дерзким, тщеславным, отважным и крайне ненадежным. Уже став мужчиной, которому было суждено войти в историю в качестве самого знаменитого со времен Руперта Рейнского командира кавалерии как рода войск, он сохранил все эти качества до самой смерти.

С детства обреченный стать клириком, он тем не менее поломал планы своего отца, сбежав из дома в возрасте двадцати лет и записавшись в конные егеря. Это случилось за два года до революции. Когда на поле боя высылали кавалерию, Мюрат мчался вперед и рубил саблей с таким азартом, что его сотоварищи-егеря пришли к выводу, что не больше чем через год его или уже не будет в живых, или же он станет командовать полком. В облике этого красивого молодого человека было нечто такое, что производило впечатление на каждого. Его способ самовыражения был настолько самобытен, что в молодости его даже считали фигляром, однако, когда речь заходила о том, чтобы укротить строптивую лошадь или наброситься на выстроенное к бою каре пехоты, в его облике ничего смехотворного уже не находили. Над ним можно было смеяться и называть помесью павлина и клоуна, но не восхищаться им в бою было просто нельзя. Сидя в седле так, как это дано лишь немногим мужчинам, с развевающимися угольно-черными волосами, он выглядел и вел себя так, как будто только что вылетел сюда галопом со страниц какого-нибудь рыцарского романа XIV века. В течение очень долгого времени его театральность — несмотря на привлекательную внешность и храбрость — удерживала его на вторых ролях, но когда наконец пришел его час, он взорвался подобно фейерверку. Д’Артаньян смог ввести слово «гасконада» в словарь французского языка, Мюрат же закрепил его там навсегда.

Теперь осталось рассказать о некоторых гражданских лицах и особо — еще об одном человеке. Когда парижская толпа ворвалась во внутренний двор Бастилии, восемь будущих маршалов Наполеона еще не носили военной формы. Из этих восьми только двое начали марш под барабанный бой. Далеко на Ривьере Андре Массена, тридцати одного года от роду, бывший юнга и бывший старший сержант роты Королевского итальянского полка, как раз намеревался в очередной раз выразить свое отвращение по отношению к системе, когда в город прискакали курьеры с последними новостями из Парижа. Четырнадцать напряженных лет, проведенных им на солдатской службе, этот невысокий, гениально расчетливый человек упорно копил деньги, и теперь средств у него было более чем достаточно. Новости о Бастилии не помешали ему расплатиться с долгами, и теперь он обратился к занятию, обещавшему несколько большие материальные выгоды. Андре Массена любил две, и только две вещи: деньги и красивых женщин — и именно в этой последовательности. Простой рядовой, зачастую не имевший ни гроша в кармане, он, конечно, страдал от отсутствия и тех и других, а теперь, как он предполагал, пришло время произвести некоторые перемены в своей судьбе. Он начал торговать сушеными фруктами в Антибе, однако его магазинчик был только прикрытием. Его подлинным, основным занятием была контрабанда через франко-итальянскую границу.

С темной кожей, стройный и по итальянским стандартам привлекательный, Массена, занимаясь сбытом контрабандных товаров, вскоре начал наживать состояние. И самым главным умением в его новой карьере было его потрясающее знание человеческой природы. Оглядываясь на этот период жизни Массена, его друзья могли бы сказать, что он был не только в состоянии читать мысли своих клиентов, но и предугадывать контрмеры со стороны сборщиков налогов. Таможенники систематически оказывались с носом, и их шансы изловить хитроумного торговца фруктами были примерно такими же, как у зайца — поймать лису, выскочив из засады. Здесь, в густых лесах Савойи, бывший юнга провел три небезвыгодных для него года. Затем, опять-таки руководствуясь не вполне бескорыстными соображениями, он снова поступил на армейскую службу, но отнюдь не в чине старшего сержанта. Времена, когда столь блистательного человека можно было заставить тянуться в струнку перед аристократом-кадетом, давно миновали. Через три года службы контрабандист Массена, которого кое-кто называл «евреем Манассией»[3], имел в банке приличные деньги и командовал дивизией.

Характеры тех двадцати шести генералов, которым было суждено стать маршалами Первой империи, иногда странным образом контрастировали друг с другом, но не было более резкого контраста, чем различия в натурах двух этих уже служивших в армии военных, рискнувших вновь вступить в ее ряды во время революции.

Жан Баптист Журдан был сыном врача из Лиможа, поступившим в армию в возрасте шестнадцати лет и также служившим в экспедиционном корпусе, пересекшем Атлантический океан, чтобы оказать помощь американским колонистам. После этой кампании майор Бертье получил повышение по службе, а Журдан, участвовавший в экспедиции в качестве вольнонаемного, вернувшись домой, получил в виде вознаграждения пригоршню франков, новую пару башмаков и документы об увольнении. Однако этот философски настроенный молодой человек не стал жаловаться на судьбу. Он просто влюбился в хорошенькую маленькую модистку, женился на ней и начал торговать мануфактурой.

Это, должно быть, был счастливый и взаимовыгодный брак. Мадам Журдан присматривала за лавкой, а сам Журдан бродил по дорогам от города к городу с багажом торговца вразнос за плечами. Глядя за тем, как он тратит время в переходах от ярмарки к ярмарке, рассуждая со своими провинциальными клиентами и о торговле и о политике, едва ли кто-нибудь мог предположить, что совсем скоро он станет одним из самых знаменитых полководцев Франции. Тем не менее дела обстояли именно так. Когда из Парижа пришли вести о падении Бастилии, Жан Журдан начал все меньше и меньше думать о рулонах ткани и разноцветных лентах и все больше и больше — о судьбах Франции. И наконец жажда принять участие во всей этой жуткой сумятице стала для него настолько нестерпимой, что он закрыл лавку, поцеловал на прощанье женушку и отправился на сборный пункт волонтеров департамента Верхняя Вьенна, неся на плечах поклажу, несколько отличающуюся от привычной. Через три года он станет дивизионным генералом.

Если Массена снова поступил в армию исходя из соображений личной выгоды, то Журдан сделал это из патриотических побуждений. Массена должен был считать Журдана дураком, а Журдан Массена — подлецом. Однако оба, не осознавая этого, решали как свои личные задачи, так и проблемы, относящиеся к судьбам Франции. В тот же самый исторический момент еще шесть гражданских лиц отправились в путь под грохот одних и тех же барабанов. Высоко над левым берегом Сены, там, где уличные ораторы состязались в провоцировании всякого сброда на волнения и где каждый день происходили какие-то беспорядки, в одном из домов за столом сидел и писал высокий, хорошо сложенный мужчина. У него был облик человека, который привык вести здоровую жизнь, много бывал на свежем воздухе, но теперь у него стало слишком мало времени для физических упражнений. День за днем, часто даже до глубокой ночи Гильом-Мари Брюн, двадцатишестилетний сын юриста из департамента Коррез, выжимал из себя эпические стихи и высокопарные эссе. И день за днем на половик у его двери сыпались отвергнутые рукописи, пока молодой человек не начал наконец скрежетать зубами от ярости и отчаяния.

В его голове не возникало ни малейшего сомнения в том, что он — литературный гений, но невозможность убедить в этом других уже начала его изматывать. Его друг Дантон посочувствовал ему и предположил, что просто-напросто устарели темы, которые предлагает читателю Брюн. Быть может, мудрее и злободневнее писать не о любви, а о войне? Потому что теперь уже стало ясно, что монархи Европы не собираются спокойно оставаться в стороне и смотреть, как один из них посажен под стражу несколькими сотнями молодых и болтливых адвокатов, которые уже успели смастерить удивительный документ под названием «Конституция».

Совет Дантона Брюн воспринял вполне серьезно, наконец разродившись брошюрой по вопросам военной тактики. Восхитившись собственным творением, он показал его некоей актрисе, которая прочла его без каких-либо комментариев. Когда же автор поинтересовался ее мнением, она ответила довольно жестко: «Ах, Брюн! Если бы сражались перьями, то вы стали бы знаменитым генералом!»

В мире полным-полно серьезных писателей, большинство которых совершенно нечувствительны к такого рода уколам, но кожа Брюна была тонкой, слишком тонкой для того, чтобы он мог быть литератором. Трясясь от ярости, он предстал перед теперь уже широко известным Дантоном и потребовал должности в одной из волонтерских армий. Дантон согласился, и к утру поэт уже стал майором. Первое поручение Брюна состояло в том, чтобы сопровождать группу энтузиастов-республиканцев на юго-запад, и бывший поэт с радостью поехал его выполнять. Откуда же ему было знать, что он вступил на дорогу славы и вместе с тем на дорогу, на которой он в конце концов найдет гибель под ногами разъяренной толпы? Да и если бы знал, разве это могло бы испугать мужчину в двадцать с небольшим лет?

Приблизительно в то же время, когда Брюн в отчаянии отказался от создания еще одной эпической поэмы и обратил свой талант на написание военных учебников, очень огорчительной нашел жизнь еще один потенциальный поэт. Его звали Гувьон Сен-Сир. Тогда ему было двадцать пять лет. Сын дубильщика из города Туль, он, как оказалось, стал самым эксцентричным маршалом из всех. За свою короткую жизнь он успел поучиться инженерному делу, побывать преподавателем черчения и актером. Во многих отношениях он, видимо, оставался актером на протяжении всей своей жизни. Он был привлекателен внешне, обязателен в любом деле, за какое бы он ни брался, и совершенно непроницаем. В восемнадцать лет он закончил свое инженерное образование и отправился в Рим изучать искусство, но, подобно многим артистичным натурам, вскоре пал жертвой «вируса сцены» и, бросив свои занятия, попробовал себя в качестве актера. Правда, руководство театра заявило, что ему никогда актером не стать, потому что он слишком для этого робок. Однако те, кто знал Сен-Сира по общим компаниям, наверняка были бы изумлены, сочтя это заявление слишком слабым предлогом, чтобы избавиться от зачарованного блеском сцены юноши. Он вернулся в Париж как раз в революционное время, и никто не знает, при каких обстоятельствах он завербовался в армию. Благодаря своим блистательным способностям чертежника и исключительной наблюдательности он легко сумел выделиться; кроме того, в армейской жизни он находил выход для своих творческих способностей, которые мучили его на протяжении всей его юности.

В возрасте девятнадцати с небольшим лет, в тот самый день, когда комендант Бастилии был повешен на фонаре, один молодой и веселый гасконец все еще продолжал изучать ремесло красильщика в своем доме в Лектуре. Все знакомые в один голос разъясняли Жану Ланну, что красильщик из него не выйдет никогда и ему следует приискать для себя более подходящую профессию. Он был стройным юношей небольшого роста, но физически крепким, выносливым. Обычно он мог легко рассориться и так же легко помириться со своими родителями, нанимателями и местными властями, но всем жителям Лектура этот шалопай импонировал, и каждый был рад, если тот забегал к нему поболтать или пропустить стаканчик бордо. О том, что случилось в Париже, в городе только шептались, но и этого было достаточно для того, чтобы юный Ланн, хлопнув дверью красильного барака, отправился вступать в Пиренейскую волонтерскую армию. Через год благодаря его уму, храбрости и, вероятно, значительному запасу гасконских ругательств перед ним открылась возможность быстрого продвижения по службе, но сам Ланн расхохотался бы до смерти, если бы узнал, что сейчас он закладывает основы репутации, принесшей ему пот de guerre[4] Роланд французской армии.

В характере Ланна имелась, пожалуй, всего одна негативная черта. Он поносил все английское и всю свою жизнь рассматривал англичан как надоедливых, упрямых людей, по отношению к которым совершенно невозможно держать себя пристойно. Жан Ланн мог терпимо относиться к австрийцам, пруссакам, русским и даже итальянцам, но хорошим для него мог быть только мертвый англичанин.

В то же самое время, когда ученик красильщика удрал из дома, чтобы завербоваться в армию, один молодой человек примерно того же возраста ускользнул с фермы своего отца с той же целью. Сын фермера ничего не имел против англичан хотя бы потому, что сам был наполовину англичанин и говорил на этом языке так же свободно, как и по-французски. Однако во многих других отношениях он напоминал Ланна. У него был тот же неистово-восторженный подход к жизни, то же желание вволю посмеяться, выпить вина, попеть и та же манера проводить вечера в офицерской столовой в компании друзей. Его звали Эдуард Мортье; выглядел он как преуспевающий трактирщик, его большое веселое лицо, излучающее добродушие, его тяжелые руки крестьянского парня так и тянулись шлепнуть товарища по плечу, а его губы спешили пересказать последний услышанный у костра анекдот об удравшей из монастыря девице.

У Эдуарда вовсе не было намерения тратить так нужное для доброй выпивки время на обработку земельного участка отца. Он был мужчиной, настолько же нуждавшимся в непрерывной деятельности и доброжелательной застольной компании, насколько он нуждался в пище и свежем воздухе. И все это он находил в рядах волонтеров. В течение последующих десяти лет он вознесется на небывалую высоту, правда, не так быстро, как это произошло с менее любезными людьми, с которыми ему приходилось встречаться на постое или биваках. Он тем не менее — единственный из двадцати шести, против которого в мемуарах того времени невозможно найти компрометирующих фактов. Все авторы вспоминают об Эдуарде Мортье исключительно с добрым чувством; к концу жизни его очень тепло встречают везде, куда бы он ни приезжал. Даже английские сквайры, которые еще двадцать лет будут издеваться над всем французским, назовут Мортье «безупречным джентльменом».

В коротком списке маршалов можно найти еще одного «безупречного джентльмена». Его имя — Луи-Габриель Сюше, о котором Наполеон однажды заметил: «Если бы у меня было двое солдат вроде Сюше, я бы смог удержать Испанию!» Сюше прибыл из Лиона, где его отец торговал шелком, а когда пала Бастилия, ему было только девятнадцать. Он оставил прибыльное дело и завербовался в армию. Официального признания своих неординарных способностей ему пришлось ждать долго, но когда это время пришло, оказалось, что его стоило ждать. В ряду замечательных полководцев Первой империи репутация Сюше находится, как минимум, приблизительно на той же высоте, что и у других, и гораздо выше, чем у многих.

Каждый из этих молодых людей с большей или меньшей степенью энтузиазма воспринимал новые идеи, был просто пропитан ими; а помимо этих идей будущие маршалы были пронизаны любовью к славе и чувством патриотизма. Все они, даже жаднейший Массена, приветствовали те огромные перемены, которые произошли во Франции начиная с 1789 года, и каждый из них — в меру своих талантов и удачливости — полностью использовал возможности, которые эти перемены несли. В этом отношении они были похожи друг на друга, однако здесь имело место одно исключение — всего лишь один полководец из двадцати шести.

Верность можно обнаружить в самых неожиданных случаях. Английские моряки, пригнанные вербовщиками на флот, подвергаемые телесным наказаниям у пушек и сидящие на диете из гнилой свинины и объеденных долгоносиком сухарей, все-таки могли кричать «Ура!» королю, чиновники которого и низвели их до этого уровня. На любой коронации самый громкий крик ликования всегда издает человек с очень тощим кошельком, находящий во всей этой помпезности временную компенсацию своих трудностей. Так чувствовал себя по меньшей мере один из числа будущих маршалов Франции, вежливый и сдержанный молодой цирюльник из Лангедока. Его поведение в этой кризисной точке истории, странное и донкихотское, вполне вписывается в рамки легенды о Наполеоне.

Цирюльника звали Жан Баптист Бессьер. Он был сыном хирурга, но это совсем не означает, как в наши дни, что он происходил из слоя обеспеченных профессионалов. В предреволюционной Франции профессии хирурга и цирюльника были так тесно связаны друг с другом, что составляли почти одно целое. В сущности, ничто не отличало молодого Жана Бессьера от любого другого молодого человека, усердно трудящегося в той же профессиональной области в других провинциях, и никто бы нисколько не удивился, если бы Жан отложил в сторону бритву и кисточку и отправился по пятам Ланна, этого ученика красильщика, или Мортье, мальчика, водящего упряжку с плугом, чтобы сражаться под знаменами Свободы и Равенства. Правда, Жан сделал нечто прямо противоположное: он отправился в обратном направлении и завербовался в ту из частей французской армии, которая еще оставалась верной королю! Он был направлен в Королевскую гвардию и сражался весь тот день, когда толпа парижан, введенная в заблуждение якобы новым рассветом революции, ворвалась в Тюильри, вырезала швейцарскую гвардию и напялила фригийский колпак на круглую голову короля. В этот день, 10 августа 1792 года, молодому человеку удалось спасти свою жизнь, но он сделал то, что сделал, и был очень доволен, что выполнил свой долг. А потом он плыл по течению. Мы еще кое-что услышим об этом странном молодом человеке, о том, как он, шатаясь, выбрался из дымящегося дворца и пропал в закоулках Парижа, охваченного ужасом Террора. Его верность человеку, сделавшему его маршалом, никогда не подвергалась испытаниям. Если бы это произошло, она, несомненно, прошла бы и через все юридические испытания.

За немногими исключениями люди, с которыми мы только что познакомились, родились в бедных или средних по достатку семьях. Кроме удивляющих своим радикализмом аристократов типа Серю-рье или Груши, этим молодым людям, никогда не имевшим в кармане и гроша, было что завоевывать и было что терять, если они отождествят себя с революцией. До сих пор нами было представлено двадцать пять маршалов. Остается представить еще одного. К тому времени, когда на площади Бастилии загремели первые залпы, он уже был князем и племянником короля Польши.

Его звали Понятовский, и, когда он впервые услышал о событиях во Франции, ему исполнилось двадцать шесть лет. В это время для него они мало что означали. Просто еще один мятеж черни против тирании дворцов. Однако его интерес к этим событиям усилился, когда через год или чуть позже орды французских голодранцев начали громить армии, высылаемые против них монархами Европы. Понятовский был поляк, одержимый некоей мечтой, и это была заветная мечта каждого патриота Польши. Надо было поднять восстание, освободить их любимую страну от тирании русских царей и восстановить древнее Польское королевство.

Должно было пройти шестнадцать лет, прежде чем Понятовский устремит свой взор на юг и обнаружит, что войска царя откатываются назад перед валом непобедимой кавалерии Великой армии. Прошел еще год, и Наполеон, этот Великий Освободитель, въехал в Варшаву и влюбился в очаровательную польскую графиню. Тем временем князь ждал и размышлял, обдумывая беды отчизны и уже видя себя освободителем Восточной Европы и любимцем всей своей страны.

Итак, перекличка проведена. Офицеры, старшие сержанты, рядовые, ученики ремесленников, сын фермера, пивовар, поэт, контрабандист, актер, цирюльник и князь — все они последовали за грохотом барабанов, который вывел их за пределы Франции и вел по городам и весям Европы в течение двадцати пяти лет. Восемь из них умерли насильственной смертью, большинство отступились от человека, вписавшего их имена в историю, все добились богатства и получили звучные титулы, превратившие в пустой звук их революционные принципы. Лишь немногие с честью вышли из предложенных им временем испытаний без шрамов на душах, да и на теле. Но каждый из них внес в историю самого колоритного периода в анналах военного искусства что-то свое. В течение почти двухсот лет, прошедших с той поры, когда их имена были столь же хорошо известны их современникам, как нам известны имена Эйзенхауэра, Монтгомери и Паттона, на них навешивали самые разнообразные ярлыки. Их называли бессердечными, хищными, вероломными, жадными, жестокими и т. п. Но есть лишь одно слово, которое ни один автор не дерзнул применить к кому-либо из них. Это слово — «трус».

Глава 2

Вызов на схватку

«На нас идут короли Европы. Мы же вызовем их на схватку, бросив им под ноги голову короля!»

Так ревел гигант Дантон, когда правящие дома Европы приводили в движение против Франции свои проржавевшие военные машины, а окруженная Франция не могла противопоставить паровому катку монархических режимов ничего, кроме патриотизма. Первыми выступили Австрия и Пруссия, и волна интервенции прокатилась по Бельгии по направлению к французским пограничным крепостям. С юга, из-за Пиренеев, грозили испанские Бурбоны, а через день после казни Людовика XVI на площади Плас де ла Революсьон английская триада: Ганноверская династия, сельские сквайры и городские банки — отправила свой могучий флот, чтобы очистить море от французских кораблей и установить блокаду французского побережья. А единственный друг Франции находился на расстоянии трех тысяч миль от нее — это только что родившаяся американская республика, которая едва начала нащупывать пути, ведущие к демократии.

Каждый из двадцати шести будущих маршалов империи принял участие в отражении этого широкомасштабного вторжения. Так что же это за солнце, вокруг которого этим звездам придется вращаться в течение ближайших двадцати лет?

Когда пала Бастилия, Наполеон Бонапарт находился накануне своего двадцатилетия, но влияние грандиозного события на угрюмого молодого корсиканца вовсе не было таким значительным, как это пытаются доказать националистически настроенные французские авторы. Когда развеялся дым от первых залпов канонады, его взоры не были устремлены в сторону Парижа — он глядел в сторону своей родины. Корсика была присоединена к Франции всего лишь за несколько месяцев до его рождения, и жаждущие освобождения корсиканцы вот уже двадцать лет ждали возможности изгнать захватчиков и создать собственное государство. Их любимый народом вождь Паоли находился в Англии, а юный артиллерийский офицер, получивший образование в Бриенне и Париже, уже давно решил пойти по стопам Паоли и украсить себя венцом освободителя Корсики. Когда правительство Франции оказалось свергнутым и в стране началась неразбериха, Наполеон наконец увидел шанс сыграть эту роль. Когда же большинство французов поспешило записываться в волонтеры, он попросил длительный отпуск и, повернувшись спиной к стране, давшей ему образование, отправился на Корсику. Лишь в 1793 году этот уже лишенный иллюзий двадцатичетырехлетний бунтарь снова появляется на арене истории в облике несколько запоздалого защитника Французской республики.

К этому времени только один из будущих маршалов, а именно Мармон, был знаком с Наполеоном, но каждый из них уже шел своим собственным путем. Профессиональные военные из их числа постигали новый способ ведения войны в мучительном процессе проб и ошибок. Новички же вроде Жана Ланна и Мортье изучали военное искусство с такой же радостью, с какой утята устремляются к воде.

Мы оставили лейтенанта Даву и сержанта Виктора скачущими в Париж с приветствиями от проникшегося духом мятежа Королевского Шампанского полка, и надо сказать, что их миссия оказалась вполне успешной. К несчастью для Даву, начальство негативно среагировало на его поступок, и по возвращении в полк он был посажен на гауптвахту как бунтовщик. В конце XVIII века события во Франции происходили очень быстро, но лейтенант Даву опередил события. Революционеры намеревались учредить конституционную монархию, а начальники Даву, видимо, посчитали, что этот молодой человек подает опасный пример и офицерам и рядовым. Если бы они были в большей степени уверены в себе, его могли бы расстрелять на месте. Так или иначе, Даву судили военным судом, уволили со службы и приговорили к шести неделям заключения в крепости. Эти события не испугали его. Оставив полк, он тотчас же завербовался в республиканскую армию, отчаянно нуждавшуюся в опытных офицерах. Через несколько недель он был уже подполковником и сражался на границах.

При известной удаче, казалось, ничто не мешало ему стать генералом, однако Даву вскоре обнаружил, что республиканские лозунги — это одно, а республиканская логика — совсем иное. Отношения между теоретиками революции и боевыми командирами — очень старая история, и «братские» письма из Парижа для боевого командира могут представлять только источник раздражения. Оказалось, что даже революция не в состоянии выбросить мертвый груз бюрократии, и по мере того как дела в Париже шли все хуже и хуже, а экстремисты типа Марата начинали требовать передушить умеренных революционеров, подполковник Даву не мог не оказаться выгнанным из армии вторично, но на этот раз из-за своего аристократического происхождения!

Даву не страдал от избытка чувства юмора. Если бы он был одарен этим чувством, комичность ситуации заставила бы его расхохотаться. Действительно, он предан военному суду роялистами и уволен из армии республиканцами за связи в аристократических кругах. Для любого менее решительного человека этого было бы более чем достаточно, чтобы с отвращением сбросить свою форму и подыскать более благодарное занятие. Мрачный, необщительный и, как осел, упрямый, он дожидался, когда же политики изменят свои взгляды и его шпага потребуется для того, чтобы разить наемников, хозяйничающих к юго-западу от Парижа. Для любого француза, ставящего благо страны выше лозунгов дня, ситуация сложилась просто отчаянная. И в наше время стоящая перед Даву дилемма подвергла бы испытаниям терпение и лояльность многих профессиональных военных — ведь тогдашнее правительство Франции на сто пятьдесят лет опередило в своей практике и режим комиссаров, и режим гестапо. Каждому войсковому штабу был придан политический «советник», а туча доносчиков лезла из кожи вон, чтобы доказать свою нужность подозрительному центральному правительству. Дюмурье, один из самых блистательных французских генералов, прекратил борьбу и перешел на сторону противника, и в каждом войсковом лагере агенты перепуганных террористов выслеживали и выявляли потенциальных изменников. Заподозренные уже начали попадать на парижскую гильотину, и то, что этот ренегат аристократического происхождения не был арестован и казнен, можно считать просто чудом. В конце концов упорство и смелость Даву были вознаграждены, и его, хоть с неохотой, приняли в Мозельскую армию. В течение нескольких последующих лет он будет сражаться на Рейне под командованием знаменитого Моро.

Но никаких таких бед и ударов судьбы не видел спутник Даву, полноватый, розовощекий и болтливый сержант Перрен, по-прежнему настаивавший на том, чтобы его звали Виктор. У него не было связей в аристократических кругах. Через плотную корку, покрывающую военную касту, он продирался, комбинируя блеф и леворадикальный жаргон; по другую сторону корки он вылез запыхавшимся, но невредимым. Рядовые потешались над ним — его звали Le Beau Soleil[5], имея в виду его розовую физиономию, — но слушали его и шли за ним, как пошли бы за любым, кто точно знает, чего хочет. Скоро он становится командиром штурмовой группы под Тулоном, где капитан Бонапарт пробил себе путь в историю огнем батареи шестифунтовых пушек. Конечно, Виктор мог быть хвастуном и фигляром, но сомнений в его храбрости никогда ни у кого не возникало. Он преодолевал завесу вражеского огня с уверенностью человека, абсолютно убежденного в правоте своего дела. Тот же факт, что подлинной причиной этих подвигов были карьерные устремления сержанта Виктора-Перрена, ничуть не убавлял его уверенности в себе. Каждое такое приключение только придавало ему духа.

Некоторые другие офицеры из числа последовавших примеру Даву и примкнувших к революции с самого начала избегали общения с экстремистами. Старый седой Келлерман, которого в последний раз мы встретили восторгающимся сменой власти и заявляющим о своей поддержке нового строя, вышел из революционных войн олицетворением французского патриотизма. Его звездный час пробил в битве при Вальми, где как второе лицо в армии он заменил дезертировавшего Дюмурье. Эта битва стала поворотным пунктом войны с первой коалицией. Именно здесь оборванные, плохо снаряженные волонтеры встретили и отбросили сильную прусскую армию, предварительно заняв чрезвычайно опасную для себя позицию на лесистых аргоннских холмах и словно предлагая интервентам выбить их оттуда.

До рукопашной схватки дело не дошло, и сражение ограничилось длительной канонадой; линией французских войск, подвергающихся большой опасности, командовал сам Келлерман. Все участники битвы, включая Келлермана, ожидали, что патриоты, этот гражданский сброд, сломают строй и побегут при первом же залпе прусских пушек. Однако случилось чудо. Французская линия стояла твердо, как скала, и, когда прусские пехотинцы, подгоняемые руганью и палками своих командиров, вышли на дистанцию штыкового удара, они остановились, заколебались и вдруг сделали поворот кругом и покинули поле боя.

Приглядываясь через пелену дыма, Келлерман едва мог поверить своим глазам. Как это ни парадоксально, победа оборачивалась драмой для его профессионализма: регулярная армия показала спину нескольким тысячам практически безвредных для нее гражданских лиц, большинство которых даже толком не знало, как заряжать ружье. Весть об удивительной победе распространилась вдоль всей границы, а ввиду морального воздействия этой битвы на монархов она вошла в историю как одна из битв, определивших ее ход. Основные почести достались Келлерману, в особенности после известия о бегстве Дюмурье; победа при Вальми сделала его одним из героев республики. Он был близок к своему шестидесятилетию, но у старика оставалось достаточно сил, чтобы и рявкнуть, и схватить врага за горло.

Бывший граф Серюрье, один из офицеров, ставивших интересы страны выше интересов своего класса, не имел причин сожалеть о своем решении. Он был послан командовать дивизией на Итальянский театр военных действий, на котором австрийцы и сардинцы пытались войти во Францию как раз через ту дверь, в которую так трусливо постучал Муссолини в 1940 году. Здесь он принял участие во многих битвах и по-прежнему держался муштры — метода, столь близкого его медлительной и упорной натуре. В ближайшем будущем он получит несколько ударов, но нанесет их отнюдь не неприятель. Их нанесет деловитый маленький корсиканец, которому каким-то непостижимым образом удалось войти в доверие к презренным политикам в Париже и получить под командование полуголодную Итальянскую армию. Возможно, здесь целесообразно подробно рассказать о том, что происходило в Италии в начале весны 1796 года, когда положение Франции, несмотря на ряд военных успехов, было по-прежнему отчаянным.

Среди четырех командиров, которые откликнулись на приказ только что прибывшего генерала Бонапарта явиться в его штаб, было три будущих маршала: убежденный сторонник муштры Серю-рье, бывший контрабандист Массена и важничающий Ожеро, всем своим видом показывающий, что ему на все наплевать. Последний год все они провели, отражая угрозу со стороны австрийцев значительно меньшими силами — войсками, состоящими из не получавших жалованья полуголодных людей.

Бонапарт, полный свежими воспоминаниями о своей победе над толпой парижан и ставший женихом менее двух недель назад, встретил ветеранов в Ницце. Все трое с самого начала не испытывали к этому низкорослому выскочке особого расположения. Серюрье был вдвое старше его. Он уже воевал, когда маленький, болезненный корсиканец еще лежал в колыбели, а здоровяк Ожеро, за спиной которого была уже сотня разных приключений, мог поломать нового главнокомандующего о колено. Андре Массена глубокомысленно осмотрел нового генерала из-под темных бровей и пришел к выводу, что перед ним стоит просто удачливый хлыщ, едва ли способный найти источники быстрого обогащения. Все трое сражались на этом театре достаточно долго, чтобы он успел им опостылеть, и все трое проявили свое презрение к новичку, даже не сняв шляпы, когда он вошел в помещение. Наполеон тотчас же снял свою собственную, так что они вынуждены были последовать его примеру. Он немедленно вернул свою шляпу на место и посмотрел им прямо в глаза. Генералы выдерживали его взгляд в течение нескольких секунд, затем каждый из них потупился и начал изучать пол. Он укротил их, не сказав ни одного слова. Жестко, но вежливо он точно информировал их о том, что собирается делать, дал инструкции и отпустил кивком. За дверьми они довольно глупо посмотрели друг на друга. Их общие чувства выразил психолог Массена, тихо сказав: «А этот маленький мошенник едва меня не напугал!»

Когда Наполеон приехал в Ниццу, чтобы принять командование над Итальянской армией, его сопровождало трое военачальников, с которыми мы уже встречались. Всем им было суждено стать маршалами империи. Во-первых, это был маленький, с отталкивающим лицом щеголь Бертье, с неопределенно вольными манерами и копной жестких волос. Во-вторых, сын трактирщика Мюрат, начинавший соперничать с Бертье великолепием мундиров. Третьим был осторожный артиллерист Мармон, так долго раздумывавший, стоит или не стоит становиться на сторону революции. За плечами у всех троих за прошедшие годы накопилось немало приключений.

Бертье, ранее поддерживавший довольно тесные отношения с королевской семьей, во времена Террора, естественно, ходил по лезвию ножа. В сущности, он был добрым, чувствительным человеком и ненавидел жестокость людей, подобных Робеспьеру или палачу Нанта Каррье. Как командир войск, стоявших в Версале, где обитало королевское семейство на первом этапе революции, он находился под подозрением. Вскоре он был заподозрен в том, что помогал беглецам аристократам переходить границу, а ведь многие попадали на эшафот и за меньшее. Но к этому времени талант Бертье как штабного офицера был уже общепризнан, и республиканцы не могли позволить себе роскоши его лишиться. Он служил начальником штаба у нескольких генералов с висельной революционной практикой на западе страны, где упрямые крестьяне вели нескончаемую войну с проклинаемым ими правительством. Однако ему удалось удрать с этого жуткого театра военных действий и пойти служить под командованием героя Вальми Келлермана в Альпы. Наполеон быстро воздал должное административным способностям этого человека, но низко оценивал его как командира штурмовых войск. «Я бы не доверил ему командовать и батальоном», — однажды заявил он, но в качестве начальника штаба он держал Бертье при себе почти двадцать лет, а ветераны вскоре начали называть этого маленького гения с копной на голове просто «женой императора». Со своей стороны, Бертье обожествлял нового главнокомандующего. Через минуту после их встречи Бертье заявил: «Служить под его началом было бы чудесно!» — и он служил Наполеону беззаветно и самоотверженно — почти до конца.

Сын трактирщика Мюрат не испытывал сомнений относительно своей блестящей будущности вообще. С тех пор как новый режим открыл рядовым перспективы военной карьеры, молодой красивый гусар начал закладывать основы своей репутации как самого лихого наездника Европы. Общительный человек, экстраверт, бесстрашный и опытный укротитель лошадей, битком набитый нахальством и похвальбой, Мюрат был удачлив всегда, начиная с момента получения им чина лейтенанта. Он впервые встретил Наполеона в ночь перед знаменитым Днем картечи, когда члены зашатавшейся Директории озирались вокруг себя в поисках шпаги, способной защитить их от бунтовщиков. Наполеону, как единственному оказавшемуся под рукой генералу, было передано командование правительственными войсками, но у него не было артиллерии, а его анализ тактики бунтующих толп убедил его, что усмирить толпу можно только с помощью картечи. Близ Парижа, в Саблоне, располагался артиллерийский парк, и Наполеон потребовал у Директории пушки. Если их привезут к Тюильри раньше, чем в резиденцию правительства сможет ворваться толпа, бояться директорам будет нечего. Если же их не привезут, то на фонарях тюильрийских садов вскоре появятся новые жертвы. Один из директоров вспомнил о некоем предприимчивом молодом кавалеристе и тотчас же послал за ним. В зал влетел капитан Мюрат с угольно-черными волосами, развевающимися над потрясающим доломаном и роскошной саблей, бьющей по шпорам.

Наполеон мгновенно оценил его возможности и приказал ему седлать коня и во весь опор скакать через весь город в Саблон.

Это был первый занесенный в анналы истории подвиг Мюрата. Он был совершен с такой быстротой и с таким порывом, которые впоследствии не раз поражали армии от Мадрида до подмосковных равнин. Когда над Парижем забрезжил рассвет, эскадрон молодого гасконца галопом влетел в артиллерийский парк чуть не за несколько минут до прибытия туда сил, высланных командиром мятежников за теми же самыми пушками. У Мюрата было триста сабель. Парк же охраняло всего пятнадцать человек. Раздалась короткая команда «Вперед!» — и пушки оказались в руках Мюрата. Через несколько минут они уже катились в сторону Тюильри, где их и расставит в стратегически важных точках артиллерист Бонапарт.

Контрреволюционный мятеж был подавлен за два часа. Директория была спасена. В этот день Наполеон стал командующим войсками тыла. Мюрат же, так быстро доставивший пушки, бывший рядовой и пока еще капитан, завоевал себе корону.

Третий из свиты Наполеона, артиллерист Мармон, был первым из двадцати шести, кто встретился и близко познакомился с будущим императором. Задолго до их знакомства в Италии они служили в гарнизонах близких друг от друга городов: Дижона и Осера. Наполеон, без гроша в кармане, в отчаянии проводил большую часть времени в своей комнате, сочиняя эссе, или же в заботах о своем младшем брате Людовике. Однако время от времени у него возникала потребность получить моральную поддержку, встретить понимание со стороны человека его круга и возраста. Тогда он отправлялся в артиллерийскую школу Дижона для обмена мыслями с таким человеком. Мармон же пел дифирамбы своему новому другу при любом удобном случае и даже как-то пригласил его домой, чтобы познакомить с родителями. Однако на Мармона-старшего этот смуглый, склонный к размышлениям молодой человек никакого впечатления не произвел, что и неудивительно, поскольку светские манеры Наполеона оставляли желать лучшего. Однажды вечером в доме Мармонов некая девица сообщила ему, что якобы умеет говорить на корсиканском диалекте, и попыталась это доказать. «Ну и как мой акцент?» — поинтересовалась она потом. «Он отвратителен», — огрызнулся тот и отвернулся.

Мармон оказался весьма проницательным молодым человеком. Несмотря на все советы со стороны, он оставался верным своему мрачному другу. Он смог распознать гений и таким образом стал первым человеком во Франции, прицепившим повозку своей судьбы к колеснице Бонапарта. Мармон, теперь уже в чине майора, участвовал вместе с Наполеоном в осаде Тулона, где так хорошо сработал наполеоновский план штурма гавани и изгнания англичан из города. С этих пор одна сторона начала выказывать любовь и доверие по отношению к другой, а та, другая, встречала эти сантименты с холодной расчетливостью и расплачивалась пустыми словоизлияниями.

Натура Мармона была сходна с натурой Массена — за исключением того, что доминантой для него были не деньги, а власть и стремление любой ценой оказаться на стороне победителя. Глубокая привязанность Наполеона к своему старшему другу стоила ему престола. В штабе главнокомандующего в Ницце проницательный Мармон и заважничавший Мюрат олицетворяли новую концепцию ведения войны в противоположность старой, которую представлял Серюрье.

Из будущих маршалов, которые на день падения Бастилии находились на действительной службе, мы уже познакомились с Даву, Виктором, Келлерманом, Серюрье, Ожеро, Мюратом, Бертье и Мармоном. А как обстояли дела у других? Чем они занимались в те напряженные дни, когда поднимался занавес перед спектаклем под названием «Драма империи»?

Бывший старший сержант Периньон, которому до отвращения надоела болтовня политиканов и который любил произносить латинские тирады и порой выдвигал немыслимо глупые идеи о способах ведения войны, вскоре оставил политическую деятельность и вернулся к своей прежней профессии. В эти напряженные годы его можно было встретить за Пиренеями наносящим и получающим жестокие удары.

Макдональд, сын видного члена одного из шотландских кланов, сделал очень быструю карьеру. Он стал подполковником через три года после установления нового режима и генералом еще через год. Выдвинулся и старший сержант Лефевр. Этот бывший унтер-офицер, известный своим лихим обращением с новобранцами, станет человеком, несущим ответственность за судьбу короля. Именно он, украсивший себя золотыми эполетами, будет командовать подразделением Национальной гвардии, которому была поручена весьма трудная задача — эскортировать злополучное королевское семейство в Париж после драматичного вареннского бегства. Немолодой старший сержант великолепно проявлял себя на плацу, однако никогда не хамил, и в натуре его не было и тени злобности. Взмахами сабли и руганью он удерживал глумящуюся над беглецами толпу на почтительном расстоянии от тяжелой кареты с беглецами, когда она въезжала в Париж. Он полагал, что можно запугивать новобранцев, но не имел вкуса к запугиванию детей. После этого эпизода ему дали более подходящую для него работу — ему пришлось сражаться на границах в рядах Рейнской и Мозельской армий.

В течение семи лет, прошедших между падением Бастилии и началом наполеоновских завоеваний в Северной Италии, один (и только один) из будущих маршалов на пятьдесят ярдов приблизился к цели, о которой все они будут мечтать в их более зрелые годы: о том, чтобы нанести страшный удар в сердце Англии, этого смертельного врага Франции.

Когда в начале XIX века Наполеон заявил о своем намерении высадиться в Англии, лондонские карикатуристы представляли эту идею как выдуманную им самим. На самом деле это не так. Вторжение в Англию на протяжении многих веков оставалось так и не сбывшейся мечтой всех ее континентальных соперников. Во времена юности Наполеона было сделано несколько неудачных попыток высадки десанта, и дважды десант был все-таки высажен. При большем везении и лучшем руководстве операцией хотя бы в одном из двух этих случаев успех мог быть достигнут, что создало бы в Лондоне панику, напоминающую ту, которую вызвал марш молодого претендента на Дерби за пятьдесят лет до описываемых событий. Первой из этих экспедиций — попыткой вторжения в заливе Бентри-Бей, предпринятой в декабре 1796 года, — командовал бывший аристократ волонтер Груши, один из офицеров, с самого начала связавших свою судьбу с революцией. Груши был самым неудачливым из полководцев Наполеона; он вошел в историю как глупец, хотя в действительности и не заслуживал такой репутации.

Командующим операцией он оказался случайно. Десантом на побережье Ирландии, то есть высадкой 6 тысяч солдат с семнадцати кораблей с целью поднять восстание на всем острове, должен был командовать стремительный Гош, один из самых известных республиканских генералов (и любовник жены Наполеона, креолки Жозефины во время их совместного пребывания в тюрьме Карм во времена Террора). Однако корабль, на котором находился Гош, отделился от эскадры в самом начале экспедиции. Когда эскадра бросила якоря в заливе Бентри-Бей на юго-западе Ирландии, заместитель Гоша Эмманюэль Груши должен был принять на себя полную ответственность за экспедицию.

Груши, исповедовавший республиканские принципы, делал очень успешную карьеру. Теперь он имел высокий ранг; вместе с тем он не был человеком, любившим нести ответственность. Впрочем, сам по себе этот факт не объясняет ни его служебные промахи, ни незаслуженную репутацию головотяпа.

Теперь Груши дослужился до высоких рангов. Он был храбрый «трудяга», прирожденный пессимист, вечно испытывающий тревогу. Вместе с тем он обладал достаточной бодростью духа и совестливостью, чтобы обратиться к поискам широких плеч, на которые он смог бы переложить свои заботы. Он многое делал наобум, ориентируясь на свои представления о том, как нужно поступать в данный момент; увязнув же в трясине обстоятельств, что случалось с ним почти всегда, он всегда ссылался на скрупулезное следование букве приказа. Он был очень надежен в арьергардных боях, но почти не справлялся с задачами, требующими импровизации.

Французские корабли, бросившие якоря в заливе Бентри-Бей, номинально находились под командованием осторожного адмирала Буве. Вся эта авантюра адмиралу очень не нравилась, и впереди он не видел ничего, кроме катастрофы. Он ожидал непогоды и заявил, что не может рисковать флотом в течение того времени, какое понадобится Груши для высадки десанта.

Человек, подобный темпераментному Мюрату или импульсивному Ланну, разразился бы хохотом, отодвинул бы адмирала локтем и приказал бы начать высадку, но Груши был слишком большим формалистом, чтобы вести себя подобным образом. После шумной ссоры с адмиралом он заперся у себя в каюте и принялся строчить длинный и подробный рапорт. Когда он поставил последнюю точку над «1», корабли уже были во Франции. Расстроенный Гош, прочтя этот рапорт, обругал Груши «жалким писакой». Наполеону же еще придется в предстоящие годы оценивать способности Груши в более резких выражениях. История согласилась с ними обоими.

Злосчастный Эмманюэль, который не дотянулся до славы совсем на чуть-чуть, просил разрешения повторить попытку, но в этом ему было отказано. Много лет спустя, когда ему пришлось как-то раз заговорить в Париже на резком языке ирландских националистов, он заявил: «Мне бы надо было схватить Буве за шиворот и выбросить его за борт!»

После неудачи в заливе Бентри-Бей Груши был назначен командующим тяжелой кавалерией и направлен на Итальянский театр военных действий, где и встретил Наполеона. Но для дальнейшей судьбы этих людей было бы много лучше, если бы их пути не пересекались.

Монси, сражавшийся при жаре более сорока градусов за Пиренеями, тем не менее получал от этих сражений удовольствие. После бездействия, длившегося в течение пятнадцати лет, он делал большие успехи на своей новой должности и уже считал себя стратегом первой величины. Он давно уже мог обратиться к своим родным, которые затратили столько времени и денег, чтобы вытащить его из армии и вернуть к занятиям юриспруденцией и спросить: «А я вам что говорил?!»

Бернадот, старший сержант и большой любитель «посидеть на заборе» во времена взятия Бастилии, пришел к выводу, что парижские республиканцы теперь в выигрышном положении, и поспешил примкнуть к ним. Он блистательно сражался под командованием бывшего торговца галантереей Журдана в Самбра-Маасской армии. А где-то рядом, за холмами, возглавляя атаки легкой кавалерии, скакал бывший рядовой кавалерист Ней. Он был уже капитаном, и его начали отличать за стремительность атак и изобретательность на поле боя. Здесь же был и Сульт, учтивый и вежливый молодой офицер. Здесь же был и Удино, когда-то мечтавший стать почтенным пивоваром, но предпочевший водить гренадеров в рискованные атаки против вражеских батарей. Мортье, сын фермера, и Сюше также сражались, прокладывая себе путь к победам. Воевал и неисправимый ругатель Ланн, бывший ученик красильщика. В это время Ланн сражался на Пиренейском полуострове. Брюн, этот несостоявшийся бард левых скамей, становился известным в театрах Италии и Швейцарии. Сен-Сир, когда-то обучавшийся инженерному делу и мечтавший стать прославленным актером, служил в Вогезах, где его талант чертежника пользовался большим успехом у генералов, нуждавшихся в точных картах театра военных действий. Каждый из них прошел через огонь битв, и каждый достиг больших успехов в своей профессии — частично по причине великолепных возможностей, существующих для этого в республиканской армии, частично по причине собственной их смелости и военных талантов. Их достижения тем более должны были производить впечатление, если учесть, с каким человеческим материалом имели дело эти офицеры. Патриоты, сражавшиеся под их командованием, обладали перед своим сверхдисциплинированным противником только одним преимуществом — преимуществом энтузиазма, но не произвели бы впечатления на профессионального военного, если бы ему пришлось принимать парад французской колонны, отправляющейся на фронт. Вот наглядное описание того, что представляли собой рекруты на первом этапе войны, данное Ленотром: «…На ногах они носили сабо, одеты были в потрепанные вещички из лавок старьевщиков… карманьолки, заношенная форма караульных, драгунские шлемы без кожи или конских хвостов, соломенные шляпы, в которых они держали ложки и трубки, лишенные пуговиц жилеты и штаны, состоящие из одних дыр. С голой грудью, бесшабашные, подозрительные и героические, они шли вперед, готовые безропотно умереть, но не подчиняющиеся никакой дисциплине. Они выпивали, пели и всячески согревали себя; они останавливались отдыхать в тени и танцевали вокруг лагерных костров».

Именно с толпами таких оборванцев старший сержант Лефевр, галантерейщик Журдан, бывший граф Серюрье, Массена, Ожеро и, наконец, Наполеон Бонапарт рассеяли армии королей и монархий, как буря разносит солому. Именно с несколькими тысячами этих фанатично преданных республике людей Гош и Келлерман одерживали победы, слух о которых обходил весь мир, победы, повергавшие тиранов в трепет. Благодаря этим людям маршалы империи получали возможность ставить своих лошадей в конюшни Вены, Берлина, Мадрида, Рима, Венеции, Каира, Варшавы и Москвы, и, для того чтобы вернуть Францию к ее прежним, естественным границам (Рейн, Альпы и Пиренеи), понадобились усилия миллиона вооруженных людей. «Я побед не одерживал, — писал Наполеон Директории поздней осенью 1796 года, — они одержаны смелостью и умением моих солдат». Это заявление не было каким-то особым самоуничижением, хотя и было высказано при попытке убедить директоров отменить их приказ, согласно которому он должен был разделить командование победоносной Итальянской армией с Келлерманом. В тот момент он взвешивал каждое свое слово — ведь реакция санкюлотов на его первую, зажигательную прокламацию была мгновенной. И это понятно, потому что она, в сущности, была приглашением солдатам нахватать столько добычи, сколько они могли унести в своих ранцах. Однако сколько бы смелыми и неутомимыми ни были эти люди, они никогда бы не достигли таких успехов без полководческого таланта тех, кто их вел: красильщиков и пивоваров, юристов и актеров. Эти полководцы поднимали Наполеона вверх по ступеням трона, и это их кровь, пот, корысть и личная преданность удерживали его на нем, пока империя не рухнула под ударами до зубов вооруженного континента. Тогда его оставили все, кроме одного. Пресыщенные богатством и постаревшие, они жаждали комфорта домашнего очага и общества своих семей, и с их уходом рухнули строительные леса, поддерживающие империю. Многое из того, что было великолепно, и многое из того, что было несправедливо и грязно, погибло под ее развалинами.

Пока неупомянутым оказался только один маршал. Князь Понятовский, мечтательный чернобровый поляк, не принимал участия в войнах республики. Он ждал своего часа в Варшаве, пока боевой клич «Liberte, Egalite, Fraternite»[6] не сменился на громовые раскаты «Vive l’Empereur!»[7].

Глава 3

Итальянская весна

«Так что же за перспективы он нам всем обещает?» — в восторге и недоумении написал Мармон в конце первого акта итальянской драмы ранним летом 1796 года.

Действительно, что же это за перспективы? Энтузиазм Мармона типичен для волны доверия, которая прокатилась по шеренгам той армии оборванцев, которую Наполеон Бонапарт использовал, чтобы поставить весной этого года печать своего гения на историю. Непосредственно впереди предстояла блистательная череда побед, формирование новой аристократии, принадлежность к которой зависела от заслуг, а не от рождения, и создание империи, двору которой по элегантности, остроумию и красоте предстояло сравниться с двором державы, освещаемой палящими лучами Короля-Солнца сто лет тому назад.

26 марта Наполеон, только что вернувшийся после своей легкой победы над мятежниками в Париже, имел в Ницце серьезную беседу с четырьмя дивизионными генералами. Эти четверо командовали сбродом из разутых и склонных к мятежу людей. А через тридцать три дня, 28 апреля, генерал-артиллерист сумел покрыть себя бессмертной славой, и его славу разделил каждый солдат из этого ставшего армией сброда — от начальника штаба Бертье до самого молоденького барабанщика. Приходится ли удивляться, что Мармон писал о «блистательных перспективах» и, обозревая летние события, добавлял: «Да, мы сделали превосходную вещь!»

Что же такого выдающегося было в итальянских кампаниях? Почему они стали вершиной наполеоновской легенды? Да, они были блестяще задуманы и стремительно проведены, но ведь республиканские армии уже неоднократно одерживали стремительные и впечатляющие победы, демонстрируя превосходство своей тактики над хитроумной тактикой врага. При Вальми волонтеры просто посрамили военное наследие Фридриха Великого. Французские гусары галопом промчались по льду Голландии и, угрожая саблями, захватили голландский флот. Карно, организатор побед Французской республики, однажды повел волонтеров против профессионально подготовленных армий Габсбургов, неся на трости свою шляпу, ворвался в австрийские траншеи и спас республику за один час. Подвиги такого рода совершались в истории революции на каждом шагу, и на первый взгляд трудно понять, почему прожектор истории с такой яркостью высветил именно итальянские кампании. Ответ состоит именно в той фантастической скорости, с которой они были проведены.

Действительно, до этого времени в течение всей истории военного искусства с ее самых ранних дней военные кампании были очень медленным и кропотливым делом; они почти всегда ограничивались летними месяцами и время от времени завершались ожесточенным столкновением между не очень умело управляемыми воинскими контингентами. За армиями XVIII века следовали гигантские обозы и так называемые сопровождающие лица. Скорость марша была очень низкой, и войны обычно вырождались в череду длительных осад. По общему согласию командующие приостанавливали военные действия, когда наступала плохая погода или их армии переходили на зимние квартиры.

Наполеон за месяц изменил общепринятый способ ведения войны, и австро-сардинской коалиции, противостоявшей ему весной 1796 года, первой пришлось пасть под ударами молота современной войны. А через месяц с момента первого выстрела сардинцы запросили сепаратного мира. Французы вошли в Милан, и Наполеон стал хозяином Северной Италии. За восемнадцать месяцев французские армии стали доминирующей военной силой на Итальянском театре, а на день заключения мира Вена уже была в пределах их досягаемости. Для наблюдателей первая итальянская кампания была столь же ошеломительной и ужасающей, как волна нацистского Blitzkrieg[8], прокатившаяся по Нидерландам в 1940 году.

Из двадцати шести будущих маршалов активную роль в этой и последующих итальянских кампаниях сыграли десять. Четверо из них оказали особенное влияние на своего главнокомандующего и на войска, но все десять так или иначе проявили себя на поле брани.

Жесткий, привыкший вести себя по-солдатски, пожилой Серюрье участвовал в кампании на ее первых этапах, однако его здоровье уже не отвечало очень жестким требованиям, предъявлявшимся новым способом ведения войны. Вскоре он уехал — но не ранее, чем Наполеон дал ему рекомендательное письмо для парижского правительства, в котором лестно отзывался о его полководческих дарованиях. Серюрье был смел и надежен, и Наполеон не забыл его, когда начал подыскивать людей, которые могли бы олицетворять славу первых дней республики.

Ожеро, вступающий в сороковой год своей жизни, видимо, тоже должен был оказаться слишком пожилым для нового способа ведения войны, однако на практике он показывал неоспоримые примеры обратного. Крепкое, закаленное тело Ожеро отвечало всем требованиям, и генерала можно было видеть в самой гуще каждой схватки, изрыгающего бездну ругательств, подхваченных им во время службы в русской и прусской армиях. Из-за роста и взрывного характера его прозвали Le Grand Prussien[9]. Этот бывший камердинер то и дело водил своих людей в самое пекло и, если его спрашивали о совете, всегда твердил одно и то же: «Нападать! Нападать! Нападать!»

Он спас армию при Кастильоне. Когда Наполеон оказался там перед лицом противника, сильно превосходящего его в численности, его нервы на момент дрогнули, и он решил созвать военный совет. Большинство из присутствующих настаивало на отступлении, и Наполеон был склонен согласиться с ними. Но в конце концов он обратился за советом к Ожеро, и тот, конечно, рекомендовал ему наступать со всем имеющимся у него количеством штыков. «Если нас разобьют, вот тогда и будем говорить об отступлении, — заявил он, — да меня и убьют в этом случае. Так о чем же мне беспокоиться?» Наполеон принял точку зрения Ожеро, приказав перейти в наступление, вылившееся в блестящую победу. Он никогда не забывал смелость этого авантюриста. В последующие годы Ожеро начал разделять с Ланном его свойство то и дело попадать в какие-нибудь неприятности, и на него часто приносились жалобы. В таких случаях император терпеливо выслушивал жалобщика, улыбался, а затем отпускал его со словами: «Ну ладно, он, конечно, ужасный человек, но все-таки подумайте, что он сделал для нас при Кастильоне?»

Однако было бы ошибкой полагать, что внешний лоск и стремление блюсти свое офицерское достоинство вполне соответствовали культуре речи и вспыльчивости Ожеро. Он был человеком целиком сотканным из противоречий. Тогда как железный Даву был всегда плохо причесан и небрежно одет, но безупречен в вопросах дисциплины, Ожеро, опрометчивый и агрессивный, неизменно вступал в битву хорошо одетым, ухоженным и даже припудренным. Но в гораздо большей степени он вскоре стал известен благодаря заботе о своих солдатах, в особенности о раненых. Правда здесь в том, что он был солдат, и ничего больше, чем солдат, и каждый гран своей нервной энергии он отдавал своей профессии. Он мог повести людей в атаку, разбить врага в схватке, а потом заняться массой административных мелочей, которые выпадают на долю командиров высокого ранга. Один молодой офицер, служивший адъютантом у шести маршалов, без колебаний охарактеризовал Ожеро как командира, наиболее близкого к его идеалу, и как маршала, в наибольшей мере обращавшего внимание на нужды населения, попавшего в зону военных действий.

Составляя одно из своих первых донесений о характере и профессиональных качествах своих дивизионных генералов, Наполеон назвал Массена человеком с величайшими способностями. Его уверенность в своей оценке подтвердили девятнадцать лет войн, последовавших за первой кампанией. Массена можно выделить как единственного маршала, первоклассные военные дарования которого наиболее близко приближаются к дарованиям Бонапарта. В первой итальянской кампании его планы и приготовления оказывались идеальными. К каждой возникавшей проблеме он прикладывал свой холодный, в какой-то мере обезличенный ум и каждый раз находил правильное решение. При Риволи, одном из самых важных сражений, он, упорно защищаясь на угрожаемом левом фланге, сделал для победы французов больше, чем кто-либо другой; за свой вклад в достижение победы в этой битве он получит титул герцога де Риволи. Но безупречный на поле брани Массена думал не только о военной славе, но и о некоторых других вещах. Когда Наполеон принял командование армией в марте, одним из его первых дел был выпуск прокламации, которая, в сущности, разрешала грабеж, и бывший контрабандист тотчас же понял намек. Основы своего колоссального состояния он заложил именно в Италии. Как он их создал, какой город, городок или запуганные граждане вручили ему свои средства, никому не известно. Массена никогда ничего об этом не сообщал, и о деньгах никто не мог вытащить из него ни единого слова, если только это не было слово «поп!»[10], когда его, например, просили пожертвовать по подписному листу. К концу итальянских кампаний Массена был уже богатым человеком, и, несмотря на жестокие финансовые потери, ему было суждено стать еще богаче. На поле брани он дрался как лев и на деле доказал свои высокие боевые качества как дивизионный генерал. Вместе с тем он не видел никаких причин тому, чтобы его вознаграждение сводилось только к славе. «Слава, — размышлял он, — прекрасная вещь. Но ведь ее не положишь в банк!» Массена интересовала звонкая монета, а отнюдь не популярность, создаваемая победными реляциями. Этой весной каждую атаку пехоты возглавлял Жан Ланн, бывший ученик красильщика, храбрость которого быстро принесла ему славу и прозвище Роланда французской армии. Изящный, коренастый, маленький гасконец, умевший ругаться так же отчаянно, как Ожеро, и умеющий обходиться с людьми так же эффективно, как Массена, уже успел продемонстрировать какую-то удивительную нечувствительность к ранам, которые уложили бы любого другого на целый месяц. При Лоди он первым форсировал реку Адда под градом картечи. Бертье и Массена следовали в непосредственной близости от Ланна, но именно Ланн первым ударил по бегущим австрийским артиллеристам.

Несколько позже Ланн попал на глаза Наполеону еще на одном осыпаемом ядрами мосту. При Арколе прямо в позиции противника врезалась деревянная мостовая, соединявшая верхние части дамб. Она защищалась артиллерийской батареей, и французы попытались ее захватить. Под огнем пушек, стрелявших прямой наводкой, растаяло уже три французские колонны. Тогда вперед бросился сам Наполеон с трехцветным флагом в руках, и гренадеры устремились на штурм в четвертый раз. Ланн уже дважды был ранен в предыдущих схватках, и его раны еще не зажили, но он настоял, чтобы его выпустили из госпиталя, и оказался близко от Наполеона как раз в тот момент, когда наступающие французские колонны заколебались. Устремившись вперед, чтобы прикрыть своего главнокомандующего, Ланн получил третью рану. Его отправили назад в госпиталь, но он был вознагражден: Наполеон отметил его храбрость в своих донесениях, и с этого момента будущее гасконца было обеспечено.

Еще одним человеком, заработавшим себе имя в течение этих месяцев, стал начальник штаба Бертье. В наши дни совершенно немыслимо, чтобы начальник штаба вступал с противником в рукопашную, но Бертье участвовал в каждой битве, с саблей в руке соревнуясь в храбрости с Ланном и прочими, — каждый из них хотел первым пробиться через огневую завесу. Однако свои основные лавры Бертье заслужил не на поле боя, а за штабным столом, согнувшись над картами и устанавливая с помощью циркуля и карандаша кратчайшее расстояние между двумя точками или рассчитывая количество солдат, необходимое для проведения рискованной фланговой атаки. Наполеон внимательно присматривался к нему и решил, что именно такой человек необходим честолюбивому полководцу. Он не уставал похваливать и подбадривать его, а поскольку Александр Бертье был человеком, очень ценившим похвалы, между маленьким начальником штаба и его главнокомандующим установились тесные отношения, основанные на взаимном уважении.

В спокойные дни этой кампании у Бертье сложилась еще одна, более романтическая связь. Когда французы с триумфом входили в Милан, встретить их поспешили две самые известные женщины Северной Италии: Грассини, славившаяся своим чудным голосом, и мадам де Висконти, славившаяся своей красотой. Обе пытались соблазнить завоевателя, но ни одной из них это не удалось — Наполеон был слишком привязан к своей жене, Жозефине. Грассини решила поберечь свое время, и лишившийся со временем иллюзий Наполеон смягчит ее сердце через три года. Висконти же выбрала второе по значимости лицо. Она заметила, что начальник штаба Бертье влюбился в нее по уши с первого взгляда, и она стала его любовницей. Интрига длилась настолько долго, что стала предметом расхожих шуток во всей армии. В будущем мы еще кое-что услышим о мадам де Висконти. Возможно, что верность Бертье объясняется комплексом его физической неполноценности. Маленький, не обладающий представительной внешностью человек, он никак не мог освоиться с мыслью, что самая прекрасная женщина Италии предпочла его всем этим красавцам рубакам из свиты завоевателя. Она была не просто прекрасна; ей было суждено сохранять свои классические черты еще долго после того, как лица ее современниц станут старушечьи дряблыми и морщинистыми. Ее же лицо по-прежнему будет веселым и смеющимся. Она очень любила пользоваться своим несовершенным знанием французского, порой произнося по-французски какие-нибудь совершенно неподобающие вещи, а потом принося извинения с милой наигранной конфузливостью и объясняя свою оплошность незнакомством с языком. Конечно, никого не удавалось провести этими извинениями, но, когда она подавала свои risque[11] реплики, присутствовать при этом хотелось всем. Об ее очаровании свидетельствует, в частности, то обстоятельство, что ни одна из ее писавших дневники современниц не зафиксировала в них что-либо такое, что могло бы бросить тень сомнения на ее красоту.

Был ли Бертье влюблен до безумия или нет, но признаки эпохи он мог различать достаточно четко. Еще в самом начале кампании он заметил Массена: «А мы, похоже, собираемся делать историю!» А через несколько недель он, кивнув в сторону Наполеона, бросил: «А здорово было бы стать вторым после него!» И после первой же победы Бонапарта Бертье решает стать «вторым после него». Он никогда не ставил под сомнение решения Наполеона, подобно Ланну, и никогда не порицал его, как это мог делать Ожеро. Другими словами, что бы ни совершал Наполеон, в глазах Бертье он всегда оставался прав, даже если события говорили об обратном. Терпеливый, кропотливый и точный в каждом движении своего пера, он ходил в тени своего патрона, пока она еще была яркой. А потом он ушел и, вероятно, убил себя. Есть только одно письменное свидетельство того, как Бертье не одобрил одно из действий, совершенных его начальником и абсолютно не относящихся к событиям на поле брани. Когда Жозефину наконец убедили прекратить посещать балы и банкеты и поехать к своему супругу в Италию, истосковавшийся по женской ласке Бонапарт начал обнимать ее на глазах своего начальника штаба и секретаря. Бертье был приведен этим обстоятельством в замешательство и частным образом жаловался, что тогда он «вынужден был, улыбаясь, стоять рядом и быть свидетелем некоторых супружеских вольностей». Было бы любопытно узнать, насколько эти «вольности» граничили с распущенностью.

В течение этого этапа кампании адъютантом при Бертье состоял тщеславный сын трактирщика Мюрат. В данное время он еще не имел репутации великолепного командира и старался укрепить свой авторитет, завоеванный им в результате стремительного захвата важных для обеих сторон пушек в День картечи. Как кавалерийский офицер, он был бесстрашным, быстро соображающим и невероятно вульгарным. В Италии он встретил свою будущую невесту, младшую сестру Наполеона Каролину, самую остроумную и самую вероломную в семействе Бонапарт. Мюрат был весьма импозантным мужчиной, и Каролина согласилась на его предложение, но Наполеон, уверенный после Лодийского моста, что фортуна будет благоприятствовать ему до конца, не спешил одобрить этот брак. «В конце концов, он всего лишь сын трактирщика», — бросил он, забыв, что его собственная семья выстаивала за супом очередь перед зданием марсельского муниципалитета. Однако Жозефине все-таки удалось уговорить его согласиться на брак, в чем ему потом пришлось раскаиваться всю жизнь, поскольку Каролина никогда не переставала настраивать своего тщеславного и пустого мужа на приобретение все большей и большей власти, пока в конце концов не подтолкнула его к прямому предательству. Тем не менее в описываемое время и еще в течение нескольких предстоящих лет Мюрат мог поздравлять себя с наличием блистательного чутья: он вошел в семью Бонапарт, что дало ему превосходство над прочими коллегами, принесло ему корону и искреннее отвращение последних.

В итальянскую весну в центре внимания оказался еще один незаметный молодой человек. Бессьер, бывший цирюльник из Лангедока, уже успел забыть свое донкихотство, проявленное им при защите короля Людовика во время штурма Тюильри парижскими толпами в 1792 году, и теперь по меньшей мере по видимости был убежденным республиканцем. На поле битвы при Риволи капитан Бессьер был произведен в майоры и в дальнейшем продвигался по службе так же быстро, как и Мюрат. Через семь лет он уже был герцогом. Вероятно, он никому и никогда не говорил о том, что, как роялист, был на волосок от смерти, но вместе с тем он заслужил титул, дававшийся короной, более чем любой другой маршал. Ведь он единственный из них пролил кровь, защищая монарха.

Еще одним человеком, который мог поздравить себя с даром предвидения, во время этой кампании стал артиллерист Мармон. Среди множества полководцев, окружавших Наполеона, он был единственным, который мог ссылаться на дружбу с великим человеком еще в юные годы. Еще до того, как в гавани Тулона прогремел первый выстрел, и задолго до того, как Наполеон получил благодарность от парижских политиков за разгон бунтующих толп, Мармон назвал его другом и ввел в родительский дом. Это было, когда их гарнизоны стояли в Бургундии. Несмотря на ту репутацию, которую он заработал в дальнейшем (а ни один маршал не имел более отвратительной), нет никаких оснований думать, что он оказал эту любезность одинокому молодому офицеру в расчете на будущую карьеру. Он был осторожным и хладнокровным человеком, но в годы своей молодости искренне восхищался своим блистательным и мрачноватым другом. Оценивая первые победы Франции, в своих прогнозах на будущее он заходит дальше, чем кто-либо другой, и, что еще более интересно, очень правильно оценивает настроения, царящие во французской армии в то время, когда ее несла на себе волна побед. «Мы были словно большая счастливая семья», — пишет он, оглядываясь на те триумфальные дни, когда каждый из тех, кто находился вокруг него, был молодым, исполненным рвения и многое обещавшим. Он уже никогда не был таким счастливым, как в те дни, но за это он должен был винить только самого себя. Мармон не относился к тем людям, которые полностью отдают себя одному делу или же ставят на службу одному человеку. Такие люди встречаются нередко, но лишь немногим из них пришлось уплатить цену, которую уплатил Мармон.

Когда самые жаркие схватки миновали, в Италию прибыл еще один полководец. Это был бывший старший сержант Бернадот, умнейший «выжидатель» века, а быть может, и всех веков и народов.

В те дни Бернадот командовал Рейнской армией, сформированной, снаряженной и экипированной гораздо лучше, чем жестоко сражающаяся и не менее жестоко грабящая население Итальянская. До прибытия в Италию в сентябре 1797 года Наполеона он никогда не встречал. По понятным причинам его солдаты и офицеры испытывали некоторую зависть к славе Итальянской армии, и вскоре между теми и другими начались самые свирепые ссоры. Бернадот даже вызывал Бертье на дуэль, а вообще жертвами дуэлей в это время стало триста пятьдесят человек, и лишь тогда это идиотское соперничество было прекращено. Бывший журналист Брюн, сам — достаточно горячая голова, временно командовал дивизией Массена, когда началась многолетняя распря между ним, когда-то написавшим учебник по военному искусству, чтобы доказать, что он в любой момент может стать прославленным генералом, и горбоносым гасконцем, просто отказывавшимся попасть под чары Бонапарта. Именно здесь Бернадот посеял семена раздора в «счастливом семействе». Никто особенно не заботился о его карьере, и своим быстрым продвижением в дальнейшем он обязан скорее не своим талантам, а тому, что женился на бывшей любовнице Наполеона, прелестной маленькой брюнетке Дезире Клари. Пройдет пятнадцать лет, прежде чем Наполеон поймет, что нельзя безусловно доверять человеку только потому, что ему удалось жениться на близкой ему в прошлом женщине.

Бернадот не долго служил в рядах Итальянской армии. Он, в частности, раздражал ветеранов-республиканцев, настаивая на замене обращения гражданин на прежнее Monsieur[12] и издав приказ, приведший к еще одному вызову на дуэль, на этот раз от разъяренного Брюна. Ожеро поддержал Брюна, но Наполеон не позволил дуэли произойти. Только он один был в состоянии понимать, что приближается время, когда вежливость будет уважаться более, чем фанатизм. В конце концов Бернадот решил, что он слишком устал от всех этих препирательств и что его подлинный талант лежит в области дипломатии. Он был аккредитован в Вене в качестве французского посла, но большого успеха на этом поприще не имел. Толпа австрийцев, ощущающих себя униженными вследствие сокрушительных поражений Австрии на поле брани, решила, что может снискать империи лавры, разорвав на куски французский триколор на здании посольства, и Бернадот, смелость которого ни у кого не вызывала сомнений, защищал флаг с саблей в руках на ступенях своей официальной резиденции.

Так прошла легендарная и блистательная весна, и через короткое время люди, потрясавшие континент, начали пьянствовать, развратничать, драться на дуэлях и болтать о политике на зимних квартирах и биваках, дожидаясь, пока снова не придет время сражений. В Париже Директория, унаследовавшая власть свирепого Конвента, оказалась перед лицом новой вспышки контрреволюции, и ее члены начали осматриваться по сторонам в поисках человека, достаточно сильного и решительного для того, чтобы дать Франции стабильное и способное оздоровить страну правительство, в котором страна нуждалась хотя бы для того, чтобы забрать плоды революции из карманов остановивших гильотину негодяев.

Когда был сброшен тиран Робеспьер, никто не удивился больше, чем люди типа Тальена и Барраса, вдруг увидевшие себя в роли героев и спасителей отечества, и самые умные из них решили извлечь из этого максимальную пользу. Без Наполеона их бы вышвырнули самое большее через год, но его победы помогли им удержаться в седле. Однако оно оказалось довольно скользким. Роялисты, бабувисты, террористы, да и просто честные люди устали от правления толпы и непотизма, и все вместе, причем каждая группа по-своему, пытались сместить правительство. Если бы Наполеону захотелось воспользоваться своей популярностью после итальянских побед, он мог бы, войдя в Париж, тотчас же объявить себя военным диктатором. Однако он решил прийти к власти легитимным путем, и в данное время довольствовался тем, что водил за нос оппортунистов в Директории. Они обменивались вежливыми письмами, заверяя друг друга в нерушимой верности республике. Однако Наполеон уже решил, что Францией будет править он, но Директория, возглавляемая Баррасом, решила оставаться у власти, пока это возможно. Одни из директоров пришли к этому решению потому, что им еще можно было делать деньги, а другие, как патриот Карно, потому, что были искренними республиканцами.

Накануне сражения при Лоди директора направили Наполеону послание с приказом разделить командование Итальянской армией со стариком Келлерманом, победителем при Вальми. Наполеон заскрежетал от ярости зубами, но, сдержав себя, написал Директории, что, поскольку, как он уверен, Келлерман будет командовать армией так же удачно, как и он сам, делить командование между двумя генералами было бы самоубийством. Пока директора придумывали ответ, Наполеон занял Милан, и вопрос о его смещении с должности командующего отпал сам собой.

Между тем Бонапарт очень внимательно следил за событиями в столице, и от его глаз не ускользало почти ничего. Когда обстановка в Италии несколько разрядилась, он послал в Париж Ожеро, чтобы выяснить, не организуют ли роялисты военный переворот с целью восстановления Бурбонов на престоле.

Такого рода задачи были очень по душе «солдату удачи». Когда директора спросили его, зачем он прибыл в Париж, он с совершенно невинным видом ответил: «Я? Чтобы уничтожать роялистов!» Директора поверили ему на слово и предоставили полную свободу рук. Ознакомившись с обстановкой, Ожеро пришел к выводу, что ему необходимы деньги для подкупа представителей всех политических направлений, и тотчас же послал к Бонапарту курьера за авансом. Тот направил ему нужные средства, но сделал при этом замечание по поводу натуры Ожеро, которое должно бы войти в историю как пример чрезвычайно заниженной оценки: «А этот Ожеро — лихой малый!» — заметил он, и можно только гадать, не было ли у него какой-нибудь задней мысли при выборе эмиссара.

Однако ему не нужно было беспокоиться. Свое дело Ожеро знал. Он хорошо расставил людей, не жалел шампанского и вскоре принялся выкорчевывать корни заговора. В считанные часы опасность была ликвидирована, и спасенные директора снова оказались в седле. Им оставалось править еще два с половиной года, пока Наполеон не сочтет, что пришел момент покончить с шествиями, фракциями, политическими клубами, болтовней и прочими крайностями, свойственными революции. Никто не смог бы спланировать события с точностью Наполеона Бонапарта, и он доказал это осенью 1797 года, возвратившись в Париж после длившегося восемнадцать месяцев отсутствия.

Вел он себя очень скромно. Никто бы не подумал, что он переполнен гордостью за свои успехи, и даже такие интриганы, как Баррас и Талейран, были озадачены. Это был полководец, слава о гении которого разнеслась до Москвы и Лиссабона, человек, которому только что миновало двадцать восемь лет, которым восхищался каждый честный гражданин и которого боготворил каждый рядовой во всех армиях республики. Куда бы он ни отправился, вокруг него теснились приветствующие его толпы народа. Бонапарта и его очаровательную жену (которую он столь очевидно обожествлял) чествовали везде, где бы они ни появлялись, однако он не подавал ни малейших признаков понимания того, что государственная власть просто дожидается, когда он ею овладеет. Его пытались обхаживать нервничающие политики; он же оставался вежливым и преисполненным к ним почтения. Когда он проезжал по улицам Парижа, люди, стоящие на тротуарах, приветствовали его, но он принимал их приветствия ничего не говорящим поднятием руки. Его узкое болезненное лицо, обожженное итальянским солнцем, оставалось бесстрастным; одет он был в обычный мундир. Отсутствие в нем какой-либо парадности давало основания думать, что он — единственный из воевавших в Италии генералов, который жил там исключительно на жалованье и военное довольствие, оставляя всю военную добычу простым солдатам.

Позиция Бонапарта имела колоссальный успех. Люди любили его за скромность и умеренность. Вот — человек, считали они, который мог бы не только спасти, но и перестроить Францию. Это — как раз то, что он хотел им внушить. Подобно эстрадной звезде XX века, он выбрал роль, которою заставлял публику желать большего.

Куда бы Наполеон ни поехал, его всегда сопровождала небольшая группа близких друзей. Бертье, правда, еще находился в Италии, не в силах вырваться из объятий мадам де Висконти, но большинство прочих ветеранов делили триумф с победителем. В группе выделялись кавалерист Мюрат, намеренный поучаствовать в предполагаемой акции Наполеона, да и войти в его семью; Ланн, который мотал деньги с беспечностью человека, который знает, что следующая пуля может достаться ему; Мармон, уже воспринявший намек со стороны человека, которого он поддержал, и еще несколько лиц, завоевавших себе славу и богатство в городах Пьемонта и Ломбардии. Теперь пошли разговоры о вторжении в Англию, и Наполеон отправился на побережье изучить этот проект на месте. Париж ждал. Франция ждала. Ждали Англия и остальная Европа.

Наполеон принял решение. Вторжение в Англию без превосходства на море было обречено на провал. Надо было предпринять какое-то иное, непрямое нападение на Англию. Почему бы не подкосить врага, перекрыв его торговые пути на Восток?

Директора пришли в восхищение. Одним махом они избавлялись от человека, который мог бы сесть на их место, произнеся всего лишь одно слово, и теперь отправлялся на войну, которая не только увеличит их престиж, но и доставит богатства, сравнимые с теми, которые им дала Италия. С радостной миной они извлекли уже разработанный план десанта в Египет и, получив одобрение Наполеона, принялись собирать средства на его финансирование.

К счастью, этот вопрос мог быть решен очень просто. В швейцарских кантонах идея революции занимала умы кое-кого из политиков, и автор учебника по стратегии Брюн был направлен в Швейцарию, чтобы поддержать этих приверженцев свободы и равенства. Когда он вернулся назад, швейцарская казна была пуста. Брюн хорошо усвоил, что быть генералом республики — это нечто большее, чем писать о том, как водить в бой пехотные роты, построенные в идеальные шеренги.

Почти вся добыча от рейда в Швейцарию была отдана на финансирование египетской кампании, но в самый последний момент проект чуть было не провалился. Из Вены прибыл Бернадот, сообщивший об оскорблении, нанесенном французскому флагу. Корабли-разведчики доносили, что англичане и русские собираются высадить десант на северном побережье. Возмутился Рим, и толпа разорвала на части одного французского генерала. Было похоже, что завоевание Италии приходилось начинать снова. Наполеон же, видимо, решил стать вторым Александром. Он уселся за стол и написал угрожающее письмо Австрийскому двору. Бертье же был послан утихомиривать Рим, и тотчас же вслед за ним (поскольку гений штабного искусства был нужен Наполеону для новой кампании) отправился Массена, потиравший руки при одной мысли о кучах золота, скрытых в священном городе. Англичане, царь и Габсбургский дом, со своей стороны, прослышав о восточном проекте Директории, решили выждать месяц-другой. Они хотели быть уверенными, что, когда они возобновят нападение на Францию, люди в сапогах-скороходах будут уже далеко.

В начале лета 1798 года Наполеон с 45 тысячами войск отплыл из Тулона. С ним отплыли верный долгу Бертье, хотя и не очень охотно, Ланн, командовавший пехотой, Мюрат — кавалерией и Мармон — артиллерией. В экспедиции принимал участие еще один профессионал — неряшливый и лишенный чувства юмора Даву. До этого времени Даву еще никогда не встречался с Наполеоном. У него было очень мало друзей, и он общался в основном с самим собой. Возможно, его давнишнее неудачное выступление в офицерской столовой научило его, что импульсивность не всегда вознаграждается.

Армия отплывала с радостью, исполненная оптимизма, и Жозефина, окруженная плачущими женами и невестами солдат, тоже прощалась с мужем на причале. Ее последние слова, обращенные к обожаемому супругу, звучали так: «Если ты попадешь в Фивы, привези мне оттуда какой-нибудь изящный маленький обелиск!»

Глава 4

Сорок тысяч предоставленных своей судьбе

Задолго до того, как французская армия отплыла в Египет, Наполеон сумел найти общий язык со своей судьбой. История изображает его как человека, сильно верившего в предзнаменования, однако в пользу этой точки зрения свидетельствует не так уж много фактов. Разговоры Наполеона о его «звезде» — не более чем речевая фигура, а его заявления насчет того, что он предназначен судьбой совершить то-то и то-то, обычно означали, что он уже выбрал определенный курс и решил следовать ему вне зависимости от препятствий, которые могут возникнуть на его пути. Он использовал такого рода фразеологию как дымовую завесу. Он был не только блистательным, но и — на протяжении многих лет — чрезвычайно удачливым генералом. И если вера в его удачу, «звезду» или «судьбу» вдохновляла окружающих его людей на совершение невозможного, то он был готов распространяться о предзнаменованиях и предопределении часами.

К маю 1798 года, когда подготовка к египетской экспедиции уже значительно продвинулась, он собрал вокруг себя группу талантливых офицеров, которые вполне полагались на его удачу. Их уверенность в ней плюс вера в его способности пронизывала всю армию — через младших офицеров, сержантов, капралов — до рядовых. Сейчас мы назвали бы это esprit de corps[13]. В годы Второй мировой войны отношение солдат английской 8-й армии к Монтгомери или американцев к Паттону — вот примеры того, что коллективная убежденность может сделать для армии. Германский Африканский корпус испытывал то же самое по отношению к Роммелю. В наполеоновские же времена английские ветераны на Пиренейском полуострове так же верили в удачу Веллингтона. В это время в планы Наполеона были полностью посвящены по меньшей мере шесть будущих маршалов: Ланн, Мюрат, Бертье, Мармон, Бессьер и Даву. Все шестеро были теперь с ним, направляясь в Александрию.

Из тех будущих маршалов, которые оставались во Франции, минимум десять держались очень высокого мнения о военных дарованиях Наполеона, но весьма сомнительно, чтобы в это время кто-нибудь из них подозревал, до каких высот корсиканец может подняться в ближайшем будущем. Они думали о нем не как о будущем властелине Европы или даже Франции, а скорее как об исключительно талантливом полководце. Эти десятеро играли ту или иную роль в отражении новых попыток со стороны России, Австрии и Англии воспользоваться отсутствием этого «мальчика-с-пальчик». К этой десятке относились Массена, Периньон, Груши, Лефевр, Сульт, Ней, Мортье, Удино, Сюше и Сен-Сир. В дальнейшем мы увидим, как складывались их дела, когда на поле боя им недоставало направляющей длани Наполеона.

Отвлекшись на момент от имен шести будущих маршалов, не включенных ни в одну из этих групп, сосредоточим внимание на четырех, которые считали себя равными или даже превосходящими Наполеона по своим дарованиям. Они были готовы признать за корсиканцем удачливость и способности и согласиться с каждым, кто стал бы утверждать, что Франции нужна сильная личность, которая смогла бы упрочить социальные завоевания революции, однако они не были преданными Наполеону людьми типа Мюрата и Бертье. К этим четырем относились откровенный Ожеро, бывший галантерейщик Журдан, прямой старый Келлерман и хитроумный Бернадот. Каждый считал этим столь нужным стране человеком самого себя, и директору Баррасу, Талейрану или аббату Сьейесу не нужно было приводить множество аргументов, чтобы убедить любого из них, что Бонапарт — уже отыгранная карта и что их долг выступить, свергнуть Директорию и установить военную диктатуру, действующую под мудрым руководством опытного политика. Этим политиком, конечно, должен был стать вдохновитель переворота.

И Ожеро и Журдан были твердыми республиканцами. Они по-прежнему верили в революционное Собрание, Праздник пик и, если это окажется необходимым, загруженную гильотину. Они оба проложили себе путь наверх в те дни, когда между ставкой командующего армией и ступенями эшафота лежал всего один шаг. Они принимали этот риск. Ожеро ходил по краю пропасти еще с тех пор, как убил на параде офицера. Он недорого ценил жизнь, как свою, так и других людей. Журдан же относился к иному типу людей. Он очень искренне верил в революцию, выбросил из-за этой веры свою котомку торговца и пошел в армию, где в силу ряда благоприятных обстоятельств выдвинулся на командные должности и имел на счету немало побед. Сейчас он видел себя вождем, отбросившим интервентов в тяжелую для республики минуту. До конца своих дней он не мог понять, каким образом бродячий торговец сумел подняться до таких заоблачных высот, однако в глубине сердца он гордился своим послужным списком и сражался бы с монархической властью насмерть.

Старый Келлерман, бывший старший сержант, мог бы занять место сразу за Ожеро, поскольку был слишком страстным поклонником идеи прав человека, даже если это означало бы внедрять ее в массы кавалерийской саблей. А кроме всего прочего, ведь именно он, Келлерман, стоял неколебимо, когда прусская пехота медленно поднималась по склону холма к мельнице под Вальми, именно он потом наблюдал, как она спускается вниз и исчезает в тумане. Это было почти пять лет назад, когда про молодого Бонапарта и слыхом никто не слыхал. Победы в Италии, конечно, надо приветствовать, но не они спасли Париж от возвращавшихся emigres[14], а парижских республиканцев — от рук палача, которого в обозе везли в столицу пруссаки и австрийцы. Келлерман был большим тугодумом, но даже он начинал подумывать, не его ли долг спасти Францию от анархии, как он уже спас ее от иностранных наемников.

Был еще Бернадот, этот красавец из Гаскони, которого никогда нельзя было заставить слезть с его забора. Бернадот искренне соглашался с любым политиком, уверявшим, что именно он должен стать диктатором Франции, а затем отпускал депутации восвояси, размышляющими, не повредила ли генеральские мозги канонада в Нидерландах. Бернадот, таким образом, был и остается наибольшей загадкой из всех четырех. Ни один парижский интриган не знал, как к нему подступиться. Он хвастал и позерствовал, пока политики не приходили к выводу, что он вполне созрел для coup d’etat[15]. А потом, когда они уже начинали делать ему серьезные предложения, он посмеивался, соглашался с ними и исчезал. Наконец они оставляли его в покое, будучи убеждены, что в нужное время смогут положить руки на плечи солдата, достаточно популярного, чтобы предводительствовать армией, но недостаточно мудрого, чтобы править без помощи какого-нибудь политика. Они не очень серьезно опасались Бонапарта, поскольку этот невысокий человек был очень далеко вместе с большинством своих ужасных друзей. Действительно, едва ли кто-либо в Париже, включая его жену, рассчитывал снова увидеть Наполеона. Что он сказал в ответ на вопрос, когда он рассчитывает вернуться? «Кто знает? Быть может, никогда!»

И они вернулись к скучной задаче прочесывания политических клубов, казарм и кафе в поисках подходящей кандидатуры.

Судьба продолжала улыбаться Наполеону и во время его рискованного путешествия на Восток. Бдительный Нельсон упустил его флот, и он прибыл в Египет в последний день июня, высадил свои силы в Александрии и направился в глубь страны к Каиру.

Это было утомительное путешествие. Для начала Наполеон заболел морской болезнью и пребывал по этому поводу в очень плохом настроении. Когда же он выздоровел, его компания собиралась в его каюте и предавалась бесконечной игре в карты. При этом Наполеон бесстыдно плутовал, но в конце игры всегда возвращал выигранные им деньги. Он много читал, в основном книги по философии и истории, или работал над математическими проблемами вместе с некоторыми учеными, сопровождавшими экспедицию. Он никогда не читал романов и презирал тех, кто это делал. Так, злосчастный джентльмен Бессьер получил от Наполеона жестокий нагоняй, когда тот, заглянув ему через плечо, увидел заголовок читаемой им книги. «Это, — произнес сухо главнокомандующий, — книжка, которая порадовала бы служанку!» Бывший цирюльник вздохнул и поставил книгу в шкафчик.

В это время Египет, номинально входивший в состав Турции, находился под управлением военной касты мамелюков. Это были великолепные воины, подчинявшиеся исключительно своим командирам, беям. Несчастным же феллахам было совершенно все равно, кто правил в стране; феллах все равно вел жизнь шелудивого, умирающего от голода пса.

Поэтому серьезное сопротивление ветераны итальянских кампаний встретили только на подходах к Каиру. И здесь под сенью пирамид наполеоновские теории ведения современной войны столкнулись с красивой, но устаревшей практикой восточной кавалерии. Мамелюки с громовым криком обрушились на шесть плотно выстроенных каре пехоты, и те из них, кто сразу не свалился под залпом прицельного огня французов, были рассеяны и отогнаны в южном и западном направлениях блистательными контратаками конницы Мюрата. Многие из них были перебиты, а еще больше утонуло в Ниле при попытке спастись. В это время сын трактирщика находился в немилости. Наполеон не забыл его промедления под стенами Мантуи, но в Битве у пирамид его работа, если так можно выразиться, была безупречной, и он сделался кумиром кавалерии. По окончании битвы снова настал черед пехотинцев. Они не нашли в Каире ожидаемой добычи и поэтому отправились к Нилу на рыбалку, причем удочками им служили их штыки. Время от времени они вылавливали мертвого мамелюка, ценности которого в виде золота, серебра и драгоценных камней (в среднем на сумму в 10 тысяч франков) были обычно зашиты в специальный пояс. Рыбалка оказалась весьма доходным занятием.

Французы вступили в Каир 21 июля. А в ночь на 1 августа на александрийский рейд вошел Нельсон и дотла сжег французский флот: линейные корабли, фрегаты, корветы и транспорты. Это не было просто поражение на море — это была катастрофа первостепенного значения. Одним ударом победоносная армия была превращена в орду отверженных, не имеющих из-за английской блокады никаких средств ни вернуться во Францию, ни получить подкрепления и припасы. Одним из первых, кто почувствовал всю тяжесть трагедии, оказался начальник штаба Бертье. Прежде всего, Бертье никогда не хотелось отправляться в Египет. Эта страна находилась слишком далеко от мест, часто посещаемых мадам де Висконти. Он мог потерпеть абсолютное отсутствие какой-либо разведывательной информации, но мысль, что письма его обожаемой подруги перлюстрируются и над ними потешаются в каютах английских фрегатов, выводила его из себя. Два или три французских корабля избежали общей участи и были пришвартованы у самого берега. Это была единственная надежда той части армии, которая должна была вернуться домой. Бертье, мучимый невыносимой сердечной тоской, начал осаждать главнокомандующего просьбами отпустить его из Египта и проявил при этом такую настойчивость, что Наполеон наконец вручил ему паспорт и дал разрешение на отъезд. Прощаясь, Бонапарт холодно заявил, что жалобы Бертье настолько претят ему, что он просто счастлив отказаться от его услуг. Кроме того, Наполеон заметил, что, хотя некоторые частные лица могут приходить в отчаяние, он, главнокомандующий, совершенно убежден в успешном исходе кампании и намерен пройти через Синайскую пустыню, затем по берегу Палестины, через Малую Азию и вплоть до самой Франции по сухопутью. Более того, он может даже основать новую Восточную империю и никогда больше не возвращаться в Европу.

Бертье ломал руки. Было ясно, что ему предстоит принять «решение жизни». Если он воспользуется паспортом, то Наполеон вскоре найдет и обучит нового начальника штаба, а если новый фаворит сумеет прорвать блокаду и пробиться во Францию, то он, Бертье, утратит какие-либо шансы рассчитывать на репутацию одного из величайших начальников штаба своего века. Верх взяла любовь Бертье к корсиканцу, и он бросил паспорт наземь. Наполеон тотчас же обнял его, и они вместе принялись разрабатывать план марша на Яффу.

Бертье оказался не единственным брюзгой. Чарующий Восток обманул надежды почти всех офицеров; они стали склонными к ссорам, раздражительными. У Бессьера опять случились неприятности из-за участия в одной из дуэлей в качестве секунданта. Когда Наполеон случайно услышал, как несколько офицеров ссорятся между собой, он потерял свою обычную выдержку, потрясая кулаком, ворвался в центр группы и зарычал на одного из офицеров: «В вас пять футов и десять дюймов росту, но я с вами управлюсь!»

Бертье, примирившийся с потерей общества мадам де Висконти, максимально компенсировал ее физическое отсутствие. Он воздвиг ее алтарь в своей палатке! Бурьен, мрачный и педантичный адъютант Наполеона, был ошеломлен, когда, заглянув однажды вечером к начальнику штаба, застал его коленопреклоненным перед портретом дамы сердца. Адъютант скромно кашлянул, но Бертье даже не пошевелился, и совершенно изумленный Бурьен тихо вышел из палатки, оставив странного маленького офицера наедине с предметом его поклонения.

Многие неприятности, происходившие в лагере в течение этого периода вынужденной бездеятельности, были вызваны нехваткой женщин. Большинство французов находило местных красавиц слишком полнотелыми. Сам же главнокомандующий, узнав, что в Париже его жена ему изменяет, нашел себе утешение в объятиях некоей блондинки по фамилии Фуре, жены конного егеря, которую не выставили из лагеря только потому, что она вовремя переоделась в солдатский мундир. Бертье услужливо отправил ее супруга во Францию с пакетом «важных документов», но установившие блокаду англичане прекрасно знали все подробности лагерной жизни, и после того, как злополучный егерь был захвачен в плен, его высадили на берег, считая это лучшим способом досадить Бонапарту. Мармон, распоряжавшийся в Александрии, не мог задержать беднягу, не раскрывая при этом карт, и злосчастный рогоносец поспешил в Каир, чтобы найти там свою жену, открыто живущую с главнокомандующим. С чувством глубокого отвращения он потребовал развода и получил его от начальника военной полиции.

К этому времени были разработаны планы возвращения во Францию по суше, армия стряхнула свой летаргический сон и направилась в Сирию.

Она с лишениями прошла через пустыни и пересекла Суэцкий перешеек, преодолевая слабое сопротивление турок. К концу марта 1799 года французы увидели стены Акры, которую защищали английский моряк (бежавший из парижской тюрьмы за несколько дней до отплытия французов из Тулона) и французский emigre, закончивший ту же военную школу, что и Наполеон. Теперь двое этих людей с несколькими трофейными французскими пушками и гарнизоном из полудиких турок противостояли самой лучшей армии Европы со времен «железнобоких» Кромвеля, и в исходе схватки французы не сомневались. Однако сэр Сидней Смит, инженер Филлипо и их злополучный гарнизон при некоторой помощи их союзницы-чумы успешно отразили сорок приступов за шестьдесят шесть дней и совершили двадцать четыре вылазки в лагерь осаждающего крепость неприятеля. В брешах стены Сен-Жан д’Акр нашли смерть 4 тысячи французов, в том числе четверо первоклассных генералов. Многие были ранены и эвакуированы в Каир.

Среди раненых был и порывистый Жан Ланн, возглавивший с десяток штурмовых групп и, когда его сочли мертвым, оставленный на подступах к укреплениям. Раненный во время последнего безнадежного приступа, Ланн получил пулю в голову, а немногие уцелевшие нырнули в траншеи, оставив его лежащим на открытом месте. Однако Жан Ланн завоевал не только уважение, но и любовь своих подчиненных. Один капитан выскочил из траншеи и за ноги втащил его туда, и Ланн никогда не забыл его отчаянно смелый поступок. Вернувшись во Францию, он не только помог капитану найти себе достойное занятие, но и часто заходил к нему в гости. Одной из самых характерных особенностей французской армии того времени было теплое чувство товарищества между военнослужащими высокого и низкого ранга.

Лагерь был переполнен ранеными, и чума каждый день уносила все новые и новые жертвы. Другого выхода, кроме отступления, не было. С мрачными лицами французы покидали свои траншеи; Ланна и других раненых офицеров несли на носилках. Все лошади, включая лошадь главнокомандующего, использовались для транспортировки тех, кто не мог ходить.

Когда армия вошла в Яффу, Наполеон прошелся по палатам госпиталя, выкрикивая: «Турки будут здесь через несколько часов! Кто чувствует себя достаточно сильным, вставайте и присоединяйтесь к нам!» Это заметно подняло дух французских солдат, ведь это была апелляция к их выносливости, и после немногодневного отдыха в Каире те, кто пережил марш, оказались в состоянии отразить турецкое нападение на Александрию и сбросить в море 12-тысячную султанскую армию.

Эта битва, известная под названием Абукирской, вошла в историю как одна из самых эффектных побед Наполеона. Ланн, выздоравливавший в тряских носилках, которые были пронесены через многие мили раскаленных песков, теперь чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы снова командовать пехотой. Преследуя турок после одержанной победы, он получил новую рану — на этот раз в бедро; был ранен и Мюрат, также отличившийся в битве. Два будущих маршала, уже тогда ненавидевшие друг друга, лежали в госпитале бок о бок, и Ланн мог безнаказанно оскорблять своего соперника, поскольку у того челюсть была раздроблена пистолетным выстрелом, а все лицо обмотано повязками.

После битвы при Абукире в круг лиц, приближенных к главнокомандующему, вошел еще один будущий маршал, до сих пор мало кому известный. Его звали Луи-Никола Даву, ему было двадцать девять лет от роду, и это была его первая кампания под командованием Наполеона. У этого склонного к одиночеству, мрачного человека были к командующему некоторые претензии. Отдавая себе отчет в том, что он намного лучший полководец, чем большинство тех, кто окружал Наполеона, Даву негодовал на свою изоляцию и после долгих раздумий попросил беседы с ним. С точки зрения обоих ее участников она оказалась весьма плодотворной. С этих пор Даву относился к Наполеону с безоговорочной лояльностью, и в конце концов тот стал проявлять к Даву большее доверие, чем к тем, кто делил с ним его первые триумфы в Италии.

Через кольцо блокады все-таки проникала тоненькая струйка новостей из Европы. Ланн, например, выяснил, что его супруга родила мальчика через четырнадцать месяцев после его отъезда в Египет. Наполеон же узнал, что его жена живет с каким-то отставным офицером, плоды его итальянских побед потеряны и армии России, Австрии и Англии угрожают уничтожить республику.

После получения газетных сообщений о страшной катастрофе при Нови, о пленении будущих маршалов Периньона и Груши, об окружении Массена в Швейцарии и десятке других катастроф Наполеон и Бертье на несколько часов заперлись в своей штаб-квартире.

Когда они покинули ее, к ним было приказано явиться адмиралу, командовавшему несколькими кораблями, которые не удалось уничтожить Нельсону. Наполеон оправдывал свое дезертирство давлением обстоятельств. Он решил рискнуть, вернувшись во Францию, и предоставить египетскую армию ее судьбе.

В разговорах между собой главнокомандующий и его начальник штаба уже составили краткий список тех, кто вместе с ними отправится бросить дерзкий вызов Директории: Ланн, еще на костылях, Мюрат, еще в повязках, Бессьер с его прекрасными манерами и артиллерист Мармон. Даву в список включен не был. Он оставался в Египте, чтобы поддерживать авторитет генерала Клебера, преемника Наполеона, и в порядке утешения новому главнокомандующему было даровано общество прелестной малютки Полины Фуре, разведенной жены конного егеря.

Полине не удалось утешить своего нового мужчину. Клебер, никогда не поддававшийся очарованию Наполеона, от ярости потерял дар слова. В траншеях под Акрой он уже выражал свое презрение к Бонапарту. «Вон идет этот маленький плут, — имел он обыкновение бормотать, — да он ростом-то не выше моего сапога!» Теперь, получив под команду тысячи больных, готовых вот-вот взбунтоваться солдат, надеющихся вернуться домой разве что после обмена военнопленными, Клебер поносил главнокомандующего с основательностью, которая заставила бы восхититься самого Ожеро. Возможно, страстность его брани придавало некое предчувствие. Через несколько месяцев Клебера заколет ударом в сердце фанатик во время прогулки по террасе штаб-квартиры.

Лига за лигой (лига — британская мера, равная примерно 5 км), часто двигаясь со скоростью гребной лодки, крошечный конвой полз вдоль побережья Северной Африки, готовый тотчас же пристать к берегу при появлении английского фрегата. Им повезло. Через несколько недель они проскользнули через самую узкую часть Средиземного моря и высадились на Корсике, где Наполеону пришлось подивиться тому, сколько людей претендует на родство с ним. Через четыре дня они совершили еще один скачок и наконец высадились во Фрежюсе.

Сцена была готова для постановки нового акта авантюры — на сей раз в Париже.

За промежуток времени между падением Бастилии и тем моментом, когда Наполеон, узурпировав власть, объявил себя первым консулом, довольно большое число французов могло претендовать на звание спасителя республики. К их числу относились Дантон с его громовыми призывами к сопротивлению в 1792 году, перебежавший к роялистам Дюмурье, Келлерман, как скала стоявший при Вальми, торговец галантереей Журдан, победитель при Флерюсе, Гош, Марсо, Моро и еще несколько генералов, включая Наполеона Бонапарта и его закадычных друзей. Под всеми этими претензиями были определенные основания, но лишь одна из них остается бесспорной даже до настоящего времени. Это — претензия со стороны Андре Массена, бывшего старшего сержанта, торговца фруктами и контрабандиста, который удерживал швейцарский бастион республики против всех пришельцев, когда в последний год истекающего столетия на Францию наступали пять союзных армий.

Если бы Массена не удержал Швейцарию, или бы сделал хоть одно ложное движение, или совершил ошибку во времени, то беглецы из Египта вернулись бы во Францию, оккупированную английскими, австрийскими и русскими войсками. Не было бы ни Маренго, ни Аустерлица, ни Ватерлоо. Таким образом, Массена сам оказался повивальной бабкой при рождении саги, в которой он, удержав Швейцарию, спасает Францию для Наполеона. Одновременно он проявил себя как гений искусства обороны, мастерство которого не превзошел ни один полководец ни в одной из армий мира.

В то лето, когда Наполеон отплыл в Египет, коалиция, располагающая 300 тысячами фунтов стерлингов, переформировала свои ряды. На голландском побережье высадился англо-русский десант под командованием герцога Йорка. Австрийцы, ведомые эрцгерцогом Карлом, отогнали Журдана на нижнее течение Рейна. Страшный русский фельдмаршал Суворов, этот получеловек и полудемон в одном лице, собирался перейти Сен-Готард и соединить свои силы с австро-русскими войсками в Цюрихе. Если бы Массена был повергнут, ничто бы не могло остановить наступления союзников на Париж.

С северо-востока, чтобы остановить герцога Йорка, спешил Брюн, встретивший теперь генерала, который действительно мог приказать своим войскам сперва подниматься на холм, а потом спускаться с него. Брюн не был блестящим стратегом, но по сравнению с герцогом Йорком его можно считать гением. В очень короткое время он не только дважды разбил герцога, но и уговорил его эвакуироваться. Северные берега Франции снова стали безопасными.

На юге же дела обстояли совсем не так удовлетворительно. Ситуация уже не была просто плохой — она была очень плохой. Никто не мог удержать русского фельдмаршала Суворова, который разбивал любую посылаемую против него армию и вскоре захватил все города, уже занятые французами в Италии. Серюрье и его старшие офицеры были взяты в плен, а генерал Макдональд, пришедший из Неаполя, чтобы предотвратить разгром, был выброшен через Апеннины в Геную. Французы предприняли попытку взять реванш при Нови, но генерал Жубер был при этом убит, а два бывших дворянина, Груши и Периньон, также попали в плен при нападении неприятеля на их арьергард.

В это же время еще одна русская армия под командованием Корсакова стояла в Цюрихе, дожидаясь подхода сил своего соотечественника Суворова через Сен-Готард. За его перемещениями, словно игрок в покер, набравший плохую карту, наблюдал Массена, развернувший свои войска полукругом, пытаясь таким образом контролировать все направления сразу.

В пользу старого мошенника говорили два обстоятельства: его собственное неутомимое терпение и чрезвычайно высокие боевые качества его дивизионных командиров. В это время под командованием Массена в Швейцарии служило не менее четырех будущих маршалов. Начальником штаба у него был Удино, крепкий и надежный боевой командир, когда-то мечтавший стать пивоваром, а при Удино состоял Мишель Ней, которого судьба чуть было не сделала бочаром в Эльзасе. Кроме того, в Швейцарии служили Луи Сюше, который, последуй он желанию родителей, стал бы торговать шелком, и Никола Жан де Дье Сульт, собиравшийся стать пекарем. Далее, там служили сын фермера Мортье, высокий и веселый человек, которого любили буквально все, а также такие командиры, как Лекурб, Суан, д’Эрлон и Вандамм, каждому из которых было суждено увидеть свое имя на стенах Триумфальной арки. Перечень старших офицеров Швейцарской армии мог бы вдохновить и менее уверенного в себе главнокомандующего, чем Массена, который все еще сидел в своей штаб-квартире и держал в руках нити управления своими войсками, как сверхосторожный игрок держит в руках карты.

Задача Массена осложнялась двумя очень неприятными для него обстоятельствами. Во-первых, он должен был отслеживать действия Корсакова и австрийской армии в самом Цюрихе и в его окрестностях, где союзники накапливали силы, чтобы вторгнуться во Францию сразу же с приходом Суворова. Во-вторых, он должен был следить за Суворовым, удерживая его близко от войск союзников, но не настолько близко, чтобы он мог прорваться к ним. И кроме всего прочего, он должен был убеждать впавших в панику парижских политиков, что момент для нападения на врага выбирается им, а не ими.

В его штаб-квартиру то и дело прибывали курьеры с требованием переходить в наступление, но Массена крепко держал в руках свои карты и ждал. В Цюрих стягивалось все большее количество вражеских войск — город и его окрестности были запружены повозками и заставлены складами. От сражавшегося в горах Лекурба пришло известие, что Суворов ярд за ярдом пробивает себе дорогу к Сен-Готарду, и умелые маневры Лекурба могут только задержать, но не остановить его. В штаб-квартиру прибывали новые курьеры с новыми настойчивыми требованиями: если Массена не перейдет в наступление, республика погибнет. Массена их внимательно читал, но ничего не отвечал и… ничего не делал. Спокойно, без каких-либо признаков отчаяния он дожидался, когда кто-то из игроков сделает неверный ход, и наконец этот «кто-то» нашелся. Им оказался русский генерал Корсаков, растянувший свои линии настолько далеко, что оказался прижатым спиной к озеру.

Массена коброй бросился на него. Прижав русских к озеру, он выслал Ожеро отрезать им дорогу к бегству. Русский генерал знал, что оказался в ловушке. Бросив все пушки и припасы и потеряв 8 тысяч военнопленными, Корсаков прорвал боевые линии Удино и обратился в бегство. Таким образом, какой-либо контакт между русскими генералами теперь был исключен. В тот же день, когда Массена и Удино разбили Корсакова, Сульт совершил молниеносное нападение на австрийскую армию. В спешке австрийцы побросали все, что могли. Они были озабочены лишь тем, как выбраться из Швейцарии на территорию своей страны. Итак, от страшного трезубца осталась только армия Суворова, стремившегося к Сен-Готарду. Победоносные французские войска, организовав, выражаясь современным языком, настоящий джихад, устроили Суворову трепку, которую он должен был помнить всю жизнь. Ему повезло — он прошел через дикие горы Граубюндена с потрепанными остатками своей армии, и царь, его повелитель, был настолько расстроен всеми этими событиями, что тотчас же вышел из коалиции.

В Париж помчались конные курьеры с известием о спасении Франции, однако их прибытие не вызвало того ликования, которое должно было произвести. Этому были свои причины. С юга прискакал еще один штабной офицер с новостями столь же чрезвычайной важности. Наполеон высадился во Фрежюсе и направлялся в столицу.

Глава 5

Безопасность для всех!

Не нужно было быть большим политиком, чтобы понять, что в течение короткого периода времени между возвращением Наполеона на улицу Шантерен (переименованную в улицу Победы в честь его итальянских триумфов) и захватом им власти в результате переворота, вошедшего в историю как брюмер, в Париже происходило нечто очень важное и таинственное.

На каждого, живущего в этом квартале Парижа, должен был производить впечатление постоянный поток именитых визитеров, входивших и выходивших из дома, который когда-то занимал великий актер Тальма и куда Жозефина привезла своего супруга после их свадьбы пять лет тому назад. Тот, кто стаивал на углу Рю де ла Виктуар в ноябре 1799 года и следил за каретами и всадниками, подъезжавшими и отъезжавшими от этого дома, имел возможность увидеть почти всех политических деятелей, которым было суждено творить историю Первой империи. Ее история началась тогда, когда молодой Бонапарт артиллерийским огнем выгнал англичан из Тулона. Ей предстоит завершиться через двадцать лет, когда последняя армия императора в беспорядке побежит по дороге, ведущей от Ватерлоо к Шарлеруа. Да, они были здесь все, беседующие друг с другом, отчаянно жестикулирующие, обхаживающие и обхаживаемые, протестующие, обращающие и обращаемые в новую веру. Это был скорее не заговор, а что-то вроде распродажи, на которой главным продавцом был сам Наполеон. А что же он продавал? Не что, а кого — себя. На роль будущего хозяина Франции!

Итак, они входили и выходили, проводя часть дня с очаровательной, прелестной Жозефиной или ее невесткой Жюли, дочерью мыловара, приданое которой еще недавно спасло клан Бонапарта от нищеты. Многие из них оставались выпить бокал вина и объявить себя сторонниками Бонапарта, но находились и такие, кто уходил, размышляя о том, насколько мудро было бы поддержать человека, который только что оставил свою армию и прибежал домой подобно испуганному огнем новобранцу.

Конечно, там были и такие, которых не нужно было убеждать, что Наполеон — именно тот человек, который должен управлять Францией. К числу новообращенных относились Жан Ланн, все еще ковыляющий на костылях из-за раны в бедре, полученной им под Абукиром, и его соперник Мюрат, рана которого уже была залечена и который, находясь уже в лучшей форме, носился по Парижу во главе гремящих шпорами и саблями отрядов гусар и драгун. Здесь был и артиллерист Мармон, самый старший по стажу друг Наполеона, который уже давно решил следовать за ним до конца (или почти до конца), а также и незаменимый Бертье, планирующий заговор с такой же педантичностью, с какой бы он планировал сражение, — с аккуратно разложенными стопками документов и своей никогда не ошибающейся памятью на имена и предполагаемое местонахождение любых потенциальных приверженцев. По поводу лояльности этих людей или менее известных генералов вроде Макдональда и пожилого педантичного Серюрье, не очень любившего шум и суету революций, никогда никаких сомнений быть не могло. На них, а также на подчиненных им офицеров всегда можно было положиться в том отношении, что они всегда были готовы поддержать любого профессионального военного против любого гражданского лица, и в тот кризисный момент, когда заговор оказался на волосок от провала, они полностью доказали свою надежность.

Вместе с тем было немало непричастных к заговору общественных деятелей, которых еще предстояло убедить, что долг солдата состоит как раз в том, чтобы свергнуть конституционное правительство и установить военную диктатуру. Так, например, бывший старший сержант Лефевр, нынешний губернатор Парижа, приехал в дом Бонапарта, чтобы выяснить, что же, черт побери, все-таки происходит и почему воинские подразделения маршируют или галопируют по всему городу. Намерены ли они произвести некую демонстрацию против законно избранного правительства?

Дурные предчувствия Лефевра мало беспокоили Наполеона. Для психолога с его способностями старый солдат стал очень легкой добычей. Наполеон взял его под руку, отвел в сторонку и приглушенным голосом рассказал про угрозу свободе со стороны неких безымянных, зародившихся в трущобах организаций. Старый солдат с симпатией кивал, но любой вопрос, какой он мог бы задать, терялся в волнах признательности, совсем уж затопившей его честное сердце, когда Наполеон преподнес ему в подарок великолепную саблю, привезенную им из Египта. С этого момента Наполеон всегда держал Лефевра при себе и с подчеркнутым уважением обходился со своим старым другом. Он очень походил на основателя сомнительной брокерской фирмы, печатающего имя безупречно честного старого полковника на фальшивой облигации.

Правда, не всех удавалось одурачить так легко, и наибольшее беспокойство в этом отношении доставляли Ожеро и Журдан, которые начинали удивляться, что же происходит с их возлюбленной революцией. Уж не потеряла она себя в вихре прокламаций об опасности интервенции и угрозы гражданской войны? Некоторое время они отказывались выбрать тот или иной путь, но, оставляя за собой право оспорить законность или необходимость переворота, тем не менее не осуждали его. Их можно было увидеть везде: разговаривающими с солдатами, выясняющими мнение общественности и взвешивающими шансы сторон со сдержанностью людей, переживших целые десять лет смут и беспорядков.

Более твердым орешком оказался Бернадот. Все чары Жозефины или Жюли Бонапарт, сестры Дезире (жены Бернадота), да и самого Наполеона, поддерживаемого методичным Бертье и нетерпеливым Ланном, никак не могли заставить могучего гасконца втянуться в игру. В то утро, на которое заговорщики наметили нанесение удара, он появился в доме на Рю де ла Виктуар одетым в гражданское платье, как будто желая отделить себя от самой идеи военного переворота. Те немногие, кто заходил в тот день в дом, ушли, не объявив, на чьей они стороне, но Бернадот остался, хотя даже его свояк Жозеф Бонапарт не мог с уверенностью сказать, выступает ли он за или против Наполеона. Короче говоря, Бернадот сделал то, что он делал во всех таких случаях, — преодолевал сопротивление всех оппонентов и утапливал их в море общих фраз, не означающих ровным счетом ничего. В конце концов они оставили его в его любимой позиции — на заборе, и каждый занялся своим делом. Ланн, прихрамывая, отправился принимать командование охраной Тюильри, а Мюрат выстроил в боевые порядки кавалерию. Мармон же склонил на свою сторону артиллеристов и убедился в их боеготовности — заговор начал медленно набирать обороты. Заседание верхней законодательной палаты, Совета старейшин, было назначено на утро 18 ноября. (Здесь ошибка автора: 18 брюмера календаря Французской революции соответствует 9 ноября григорианского календаря.) Но тут заговорщики столкнулись с резкой оппозицией Совета пятисот, который перенес свои заседания в Сен-Клу под Парижем, чтобы там ожидать исхода событий следующего дня.

Именно в этот момент заговорщики попали в очень тяжелое положение, поскольку Наполеон совершил крупную тактическую ошибку. Он почему-то посчитал, что собрание профессиональных политиков можно покорить риторикой.

Ранним утром 19 ноября (брюмера! или 10 ноября по григорианскому календарю) войска собрались перед оранжереей в Сен-Клу. Со своей стороны, гренадеры республики, которые по своей обязанности должны были защищать Законодательный корпус, выжидали, придется ли им вступить с ними в конфликт или, наоборот, брататься. Никто не знал, как эти люди будут реагировать на угрозу, и, пока они выясняли для себя ситуацию, Бонапарт вошел в зал и прерывающимся голосом произнес речь об опасности якобинского мятежа и возврата эпохи анархии и гильотины.

Свое ораторское искусство он явно переоценил. Оратор, способный увлечь жаждущих добычи солдат, он едва ли был способен произвести впечатление на профессиональных говорунов. Кто-то потребовал назвать имена, и здесь Наполеон начал заикаться. Тотчас же поднялся гвалт — депутаты, разъяренные оскорблением своего достоинства, окружили его, угрожая и снова и снова требуя, чтобы он сообщил им, что же, собственно, происходит с конституцией. Один из депутатов ударил его, а другой порвал на нем мундир. Всю свою жизнь Наполеон ненавидел толпу и боялся ее, но сейчас он совсем потерял контроль над собой. Он осекся, потом начал медленно подбирать слова и, казалось, совсем уже было лишился шансов на успех.

Наполеона спас его брат Люсьен, который, будучи в это время председателем Совета пятисот, повел яростную защиту человека, который применил тактику Кромвеля, но без кромвелевской ставки на силу. В зал ворвался взвод солдат и, пробившись к находившемуся в полуобморочном состоянии Бонапарту, вытащил его вместе с Люсьеном из толпы. Ожеро оценил ситуацию следующим образом. «Здорово же вы вляпались», — усмехнулся он, видимо готовый выйти из дела и примкнуть к противоположной стороне.

У Люсьена, однако, нервы не сдали. Он препроводил своего брата к ожидавшим их гренадерам, которые по-прежнему стояли в строю, не зная, что предпринять. Указывая на порванную одежду у Наполеона и у себя самого, а также на струйку крови на лице брата, он произнес напыщенную речь о покушении на их жизнь со стороны нескольких депутатов, вооружившихся кинжалами. Наполеон был популярен в солдатской среде, и люди начали роптать. Председателю палаты, ревел Люсьен, нужна защита от таких нападений. И чтобы довести дело до логического конца, он вытащил саблю и, держа ее на расстоянии дюйма от груди брата, торжественно заявил, что он сам убьет его, если только тот покусится на свободу Франции. Театральный жест пришелся как нельзя более к месту. Гренадеры, почти совсем оглушенные криками пробонапартистски настроенных войск, перешли на сторону Наполеона, и этот день стал для него победным, или почти победным.

Теперь пришло время нанесения coup de grace[16]со стороны Мюрата. Весь день этот красавец кавалерист настаивал на том, чтобы Наполеон отказался от всяких претензий на легитимность и положился на саблю и пистолет как на единственные аргументы, которые просто не могут быть не поняты. Но Наполеон продолжал медлить. По его словам, он решил получить власть только конституционными методами. Когда власть будет у него в руках, ему не хотелось бы, чтобы говорили, что он захватил ее, организовав нападение на законно избранных представителей народа. Однако в конце концов произошло именно это, поскольку разъяренных депутатов, уже объявивших Бонапарта вне закона, запугать чем-либо иным было невозможно.

Мюрат приказал ударить в барабаны, и их грохот долетел через весь двор перед оранжереей до зала заседаний палаты. Более робкие депутаты начали потихоньку выскальзывать из дверей, но большинство по-прежнему оставалось на местах. Гренадеры ворвались в зал, и их командир прокричал: «Граждане! Вы уволены!» Из зала выбралось еще несколько депутатов, но большинство все еще продолжало пребывать в зале. Ждать Мюрату было уже невмоготу. «Выбросить этот сброд!» — скомандовал он, и солдаты пошли вперед со штыками наперевес. Серюрье вытащил саблю и присоединился к солдатам. Все еще изумленный Лефевр утратил свои последние сомнения, увидев, как какой-то штатский оборвал рукав солдату. Этого он уже вынести не мог. С яростным криком он бросился в схватку, и через мгновение последние из депутатов уже выпрыгивали из окон бельэтажа и исчезали в ноябрьских сумерках. Ожеро, до сих пор лишь безучастный наблюдатель этой экстравагантной сцены, теперь решил выступить на стороне победителя. Он торжественно подошел к Наполеону и поздравил его с проведением давно запоздавшей весенней уборки.

На Париж упала ночь. Участники заговора отправились по домам в надежде, что завтра будет еще лучший, еще более светлый день, открывающий новую, блистательную эру. Ожеро, Мюрат, Лефевр и прочие поздравляли друг друга, но у Мюрата были другие дела. Он вызвал четырех преданных ему кавалеристов и приказал им галопом скакать в принадлежащую мадам Кампан Академию для девиц, где Каролина Бонапарт, младшая сестра нового консула, обучалась искусствам и светским манерам, чему обычно не учили в республиканских школах. Кавалеристы имели приказ препроводить мадемуазель Бонапарт в безопасное место. Проведя сорок восемь часов в азартной игре, сын трактирщика не хотел возвращаться домой, не припрятав свой выигрыш достаточно надежно.

В городе наступило сравнительное спокойствие. Жан Ланн отбросил свои костыли, дохромал до лошади и потрусил в Тюильри. Журдан, раздумывающий о том, не придется ли ему в конце концов вернуться к торговле вразнос, решил где-нибудь спрятаться. В отличие от Ожеро, еще одного твердокаменного якобинца, он не мог заставить себя поздравить человека, разгромившего республику. В Италии Андре Массена, командующий всеми французскими войсками в регионе с момента победы под Цюрихом, закрыл на замок свои ящики с наличностью и обратил свои мысли к прелестным женщинам. Наполеон заперся с Сьейесом и Роже Дюко, двумя пережившими переворот директорами, и приступил вместе с ними к разработке новой конституции и составлению первой публичной прокламации. В этом документе декларировалось, что «в результате смены способа правления не будет ни победителей, ни побежденных, но будет лишь свобода для всех!». Это, видимо, не относилось ни к двум уцелевшим директорам, ни к законодателям, попрыгавшим из окон оранжереи. Через четыре недели Наполеон Бонапарт становится первым консулом, причем роль двух других сведется к произнесению одного слова — «да». Предусмотрены своего рода законодательные органы, однако даже унтер-офицеры в казармах имели более весомое и определенное мнение насчет того, что должно быть записано в воинских уставах.

Глава 6

Массена слышит гром

Согласно расхожему мнению, Наполеон Бонапарт, этот склонный к полноте низенький человек в черной треуголке, умевший так хорошо воевать, воевал всегда и, следовательно, не мог не обожать войну. Даже теперь, когда с этого времени прошло около двухсот лет, лишь немногие исследователи проявляют сколько-нибудь значительный интерес к его достижениям, лежащим вне военной сферы, и его конструктивной деятельности в качестве политика и администратора.

Факты же утверждают, что как зачинщик войн он несет гораздо меньшую ответственность, чем его противники. Почти каждая война, которую он вел, была навязана ему другими, и, хотя, конечно, нельзя не признать, что Наполеон никогда не медлил с ее перенесением на вражескую территорию, тем не менее он искренне считал, что конечной целью любой войны является достижение мира. Сомневающиеся могут ознакомиться с текстом письма, направленного победителем при Маренго своему злейшему врагу, императору Австрии Францу. В нем — оправдание человека, полностью осознающего сущность кровавого спора, который начался восемь лет назад и которому суждено будет продлиться (с короткими интервалами) еще пятнадцать лет.

Цель этой книги состоит в том, чтобы проследить судьбы двадцати шести маршалов Наполеона, а не написать апологию одного из самых сложных и самых способных людей в истории человечества. Достаточно лишь сказать, что тот, кто победил в брюмере, был вынужден отвлечься от задачи реорганизации Франции снизу доверху и формировать Резервную армию в первые же недели своего консульства. Причиной этого было неослабевающее военное давление Австрии в Италии и осознание того, что французы снова должны обороняться на юге.

Русские на некоторое время вышли из анти-французской коалиции, но Австрия и Англия по-прежнему не переставали надеяться, что успешное вторжение во Францию переведет стрелки часов назад, к июлю 1789 года. В Париже государственные деятели были настолько заняты политикой, что никто не позаботился о том, чтобы закрепить результаты блистательной победы Массена под Цюрихом, и теперь старый контрабандист оказался запертым в Генуе: австрийская армия блокировала город со стороны суши, а английский флот, находившийся от Генуи на расстоянии пушечного выстрела, с моря. Правой рукой Массена был Никола Сульт. Мужчины с уважением относились друг к другу. Оба были вежливыми, оба были очень честолюбивыми. Оба, курьезно стесняясь этого обстоятельства, были патриотами. Но если Массена как стратегу едва ли было нужно чему-нибудь учиться, то в вопросах стратегии его помощник был почти новичком. Пройдут годы, прежде чем он узнает в этой области настолько много, чтобы заставлять беспокоиться еще одного мастера обороны, герцога Веллингтона.

Массена, Сульт и с ними еще горстка полумертвых от голода людей были осаждены во враждебном им городе, и пройдет больше двух месяцев, прежде чем консул Бонапарт сумеет спустить свою армию с Альп и вызволить их. А между тем задача Массена, как и при Цюрихе, состояла в том, чтобы тихо-спокойно сидеть в осаде и тем самым не давать австрийцам возможности наступать по побережью Прованса.

Это была задача гораздо более трудная, чем та, которую годом раньше он решал в Швейцарии. Не было никакой возможности доставить в осажденный город хотя бы мешок муки, и гарнизон питался кониной. Но со временем исчезла и конина, и солдаты получали в день по буханке хлеба. Но разве можно было называть это хлебом? Некий молодой лейтенант оставил нам подробный перечень его ингредиентов. Этот хлеб представлял собой смесь небольшого количества испорченной муки, опилок, крахмала, пудры для волос, овсяной муки, льняного семени и прогорклых орехов. И жизнь гарнизона зависела от этого бурого пороха! Составивший же эту смесь генерал еще рекомендовал — для улучшения горения — смешивать ее с нефтью. На таком рационе люди Массена продержались в Генуе ровно два месяца и не только отбили массу атак, но и сделали немало вылазок. Горожане, вынужденные поедать кошек и крыс, иногда собирали во время вылазок за стенами города крапиву и другие съедобные растения и варили из них похлебку. Все обычные продукты исчезли еще в самом начале осады, и местный черный рынок прибрал к рукам все, до чего не дотянулись руки военных. Рыбу, инжир и сахар на нем продавали по бешеным, запрещенным властями ценам.

Разразилась эпидемия тифа, и в день умирало по нескольку сотен горожан; их хоронили в длинных траншеях, поливаемых негашеной известью. Схватки с врагом, продолжавшиеся и днем и ночью, ядра, посылаемые в город с английских кораблей, тиф и лишения довели численность гарнизона до нескольких тысяч человек. Но Массена держался, и представители австрийцев и англичан, прибывшие в город с белым флагом, чтобы договориться об условиях почетной капитуляции, отбыли потрясенными хладнокровием и выдержкой этого человека.

В одной из вылазок возглавлявший атаку Сульт был ранен пулей в колено, и сопровождавшие его пытались доставить генерала в город на носилках из ружейных стволов. Однако австрийцы наседали, и быстрое передвижение причиняло раненому мучительную боль. Его пришлось оставить на поле боя вместе с братом и адъютантом, и все трое были взяты в плен и с триумфом доставлены в австрийский лагерь. Однако торжествовать австрийцам пришлось недолго. Вдохновленные пленением прославленного генерала, они преследовали французов вплоть до стен города, но попали там под такой ужасный огонь, что им пришлось броситься в укрытия. Массена, воспользовавшись разразившейся грозой, немедленно организовал еще одну вылазку, и под прикрытием потоков дождя, молний и грома французы бросились на атакующих и захватили значительное количество пленных.

Солдаты погибали на крепостных валах, госпитали были завалены жертвами тифа, горожане валились мертвыми прямо на улицах, но Массена продолжал свое дело с упорством купца, всецело поглощенного важной для него сделкой. У него даже появилась идея запретить похороны с военными почестями, поскольку они могли травмировать оставшихся в живых. Еще один подписанный им приказ гласил, что кормить будут только тех, кто в состоянии носить оружие. На следующее утро солдаты вспомогательных подразделений, конюхи и слуги превратились в бойцов.

Наконец через кольцо блокады пробрался один инициативный офицер и сообщил, что Наполеон, Ланн, Виктор, Мармон, Дезе и другие спустились на равнины и расположились между главными австрийскими силами и Веной. В возможность того, что французская Резервная армия сумеет перебраться через Альпы, не верил никто, разумеется, кроме спокойного мужчины, удерживающего Геную. Услышав эту новость, он предложил своим измученным помощникам перерезать австрийцам пути отхода, то есть произвести серьезную диверсию с целью помочь своим товарищам продвинуться дальше на восток. Его помощники возроптали, указывая, что гарнизон не в состоянии совершить обычный марш, а не то что сражаться. Массена неохотно согласился с их доводами и послал адмиралу Кейту и австрийцам письмо, в котором сообщал, что теперь он готов обсудить условия сдачи.

На первой трехсторонней встрече его нахальство заставило союзников раскрыть рты от удивления. Он, оказывается, предпочел бы выйти из города под барабанный бой и соединиться с войсками Сюше, стоящими на юго-востоке Франции, а в качестве уступки он обещает не вступать в бой, пока не дойдет до места! Французы, конечно, должны сохранить оружие; кроме того, он потребовал, чтобы ему разрешили послать через австрийские линии двух офицеров, которые известили бы Наполеона о том, что произошло! Австрийский генерал был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова, однако лорд Кейт, восхитившись дерзостью Массена, уговорил своего союзника принять эти условия. Но как раз в тот момент, когда Массена уже собирался подписать соглашение, он услышал звуки, напоминающие пушечную пальбу. «К чему это? Ведь сюда пришел сам первый консул!» — воскликнул он, отложив перо.

Однако это были не пушки первого консула, а просто раскаты грома в альпийских горах. В конце концов Массена пришлось подписать документы о капитуляции, и гарнизон вышел из крепости на условиях Массена, а во главе колонны ехал сам Массена на одной из очень немногих уцелевших в Генуе лошадей.

Наполеона, возлежащего на ложе рядом с итальянской певицей Грассини в Милане, разбудили рано утром и сообщили о падении Генуи. Новость не слишком раздосадовала его. Город продержался гораздо дольше, чем он рассчитывал, и теперь он мог реализовать свои планы гораздо быстрее.

Австрийская армия, стоящая вокруг Ниццы, развернулась, чтобы отразить ужасную опасность, грозящую ей с тыла, и в последовавшей за этим великой битве при Маренго победой Наполеон обязан своему вдохновению в гораздо меньшей степени, чем во многих других. Веллингтон мог бы назвать ее «этим проклятым ближним боем». В течение длительного времени казалось, что французская армия попалась в ловушку, которую расставила сама себе. Наполеон сделал решительную ставку на успех, и в случае его поражения от своих баз отрезанными оказались бы не австрийцы, а французы.

Ланн одержал блистательную победу при Монтебелло (когда будут введены титулы, свой титул он получит по названию именно этого города), и 14 июня, который с этого времени будет считаться счастливым днем Наполеона, главные силы противников встретили друг друга, вступили в схватку, но были вынуждены временно остановить боевые действия. Затем австрийцы бросили в контратаку последние резервы, и французы начали отступать. Через полчаса все могло быть кончено, и разразилась бы катастрофа, сравнимая по масштабам с катастрофой при Ватерлоо. Положение спас артиллерист Мармон, известный своей способностью принимать быстрые решения, а также небольшая группа кавалерии под командой сына Келлермана. Он оставил Мармона стоять под прицельным картечным огнем с несколькими пушками, а сам в самый нужный момент ударил со своей тяжелой кавалерией прямо во фланг австрийцам. Молодой генерал Дезе был убит, но контратака оказалась успешной. К закату австрийцы обратились в бегство по всему фронту.

Сульт, лежавший в госпитале и слышавший канонаду, внимательно следил за перипетиями битвы. К ночи в госпиталь стали поступать раненые австрийцы, принесшие новость о победе французов, и Сульт понял, что в плену ему придется пробыть совсем недолго.

Когда Наполеон анализировал триумфы французского оружия, которые могли быть отнесены в основном на счет того или иного генерала, он выделил четыре величайшие победы, которые были одержаны исключительно благодаря его собственному гению. Таким образом, ни один из маршалов не стал герцогом Аустерлицким, герцогом Йенским, герцогом Фридландским или герцогом де Маренго. Он был совершенно прав в отношении Аустерлица, Йены и Фридланда, но только не в отношении Маренго. Честь победы в этой битве не принадлежала ни ему и ни Мармону, ни Келлерману, ни Ланну, ни одному из участвовавших в ней генералов. Ее заслужил Андре Массена, сделавший ее возможной уже тем, что выпекал свои отвратительные буханки в общественных пекарнях Генуи и запрещал устраивать похороны с военными почестями, чтобы они угнетающе не действовали на психику оставшихся в живых. Массена должен был бы понимать это, но он никогда не вздорил из-за титулов, которыми его одаряли. Да и интересовали его не столько титулы, сколько сопряженные с ними доходы.

Глава 7

Карта не понадобится

«Нет плохих солдат, есть только плохие офицеры!» — заявил однажды Наполеон, и за время, прошедшее между разгромом австрийцев при Маренго и формированием еще одной коалиции, намеренной поставить Францию на колени, первый консул приложил все усилия к тому, чтобы в будущем французских солдат вели в бой самые талантливые, лучшие из лучших офицеры.

Поражение Австрии в 1800 году поставило Англию в положение изоляции, и Наполеон, понимавший, что нация, воевавшая без перерыва более семи лет, крайне нуждается в длительной передышке, направил все силы, всю свою мощную волю на обеспечение временного мира с островитянами. Некоторое время это ему не удавалось, но в 1801 году в Англии возобладала партия мира, и, когда военные действия закончились, будущие маршалы смогли отдать всю свою энергию на создание военной машины, которой было суждено распоряжаться Европой еще целых двенадцать лет. Однако должно было пройти еще три года, прежде чем восемнадцать из двадцати шести самых знаменитых генералов станут маршалами, а Наполеон, уже возведший себя в ранг пожизненного консула, коронуется императорской короной в соборе Нотр-Дам.

Большую часть этого времени войска, которые успешно вторгались в Нидерланды, дважды проходили через Северную Италию, дважды наносили поражение войскам половины Европы в Швейцарии и под Генуей и пересекали пустыню от Каира до Акры, теперь стояли лагерем, имеющим форму гигантской выпуклой дуги, вытянутой вдоль северных берегов Европейского континента. Лагерь был создан как база для вторжения в Англию, о чем говорилось открыто, и никто, по меньшей мере к концу этого периода, не сомневался в серьезности намерений Наполеона осуществить это вторжение. Наполеон хорошо понимал, какими опасностями чревато это вторжение без поддержки мощного морского флота. Хотя французские знамена реяли на утесах Булони, английский флот, самая мощная в мире боевая сила на морях, крейсировал на расстоянии пушечного выстрела от побережья, готовый потопить неуклюжие десантные баржи французов, как только они выйдут в море. Тем не менее он упорно продолжал говорить о вторжении, и командиры корпусов не сомневались, что рано или поздно оно произойдет. Возможно, что главная цель Наполеона, державшего противника в состоянии постоянной боеготовности, состояла в том, чтобы постоянно совершенствовать эту машину, которая была ему нужна, в частности, как средство для основания династии.

В целом для группы профессиональных солдат, бывших ремесленников, бывших адвокатов, сыновей красильщиков и бочаров, следовавших за барабанами со дня падения Бастилии, это был благоприятный, создающий надежды и успешный с точки зрения карьеры период.

Брюн, единственный из генералов, уже встречавшийся с англичанами на поле боя и разгромивший их, был отправлен на все еще беспокойный Запад с приказом предпринять последнюю попытку убедить храбрых и тупоголовых крестьян Вандеи, что революция — свершившийся факт и что у Бурбонов нет никаких перспектив возвратиться на престол и наказать тех, кто гильотинировал Людовика и его австриячку жену.

Чтобы придать больше убедительности доводам Брюна, Наполеон выделил в его распоряжение 60-тысячную армию. Генерал добился было некоторых успехов, но через некоторое время он был переведен в Италию, а на его место прислан Бернадот. К всеобщему раздражению, гасконец преуспел там, где терпел поражение любой другой военачальник. Уже многие годы война в Вандее была для республики кровоточащей раной. Колонна за колонной «синих» пропадала в этой дикой стране, населенной фанатичными и кое-как вооруженными углежогами и возчиками, людьми, которые не желали или не могли признать, что в Версале больше нет ни короля, ни очаровательной королевы, изображавшей пастушку в играх со своими придворными. Кое-кто утверждал, что уклончивый Бернадот был послан в сердце пылающих провинций в надежде, что его неудача послужит достаточным основанием для того, чтобы сместить его и избавиться от беспокойного и не очень надежного соратника. Другие же предполагали, что он получил этот второй шанс из-за близкого знакомства своей жены с Наполеоном, когда-то имевшего место, и ее дружбы со старшим братом Наполеона. Ближе к истине, вероятно, второй мотив. У Наполеона было много недостатков, но способность таить зло к их числу не относилась. Он был слишком большим человеком, чтобы испытывать ненависть к отдельному человеку, группе лиц или даже нации.

Так или иначе, выжидатель-гасконец достиг триумфа. Он превосходно ладил со своими волонтерами, и с Запада теперь уже ничто не угрожало. С этого времени и вплоть до опалы, постигшей его через семь лет, Бернадот был осыпаем теми же милостями, что и все остальные.

Иначе обстояли дела у Макдональда, которого, хотя он и поддержал в свое время государственный переворот, Наполеон сильно подозревал в якобинстве и который длительное время пребывал в немилости.

Возможно, неудовольствие Наполеона этим упрямым полушотландцем имело какие-то личные основы, поскольку с некоторых пор Макдональд заработал репутацию завзятого донжуана. Его наиболее известной любовницей была Полина, самая очаровательная и самая остроумная женщина из клана Бонапартов. Полине, этой чрезвычайно сексуальной даме, поклонников, видимо, никогда не хватало; про нее говорили, что в течение недели у нее бывали свидания с пятью любовниками. Однако наибольшее внимание она, видимо, уделяла все-таки Макдональду, поскольку, по слухам, она однажды затворилась с ним в замке Сен-Ле на целых три дня, причем запас провианта был завезен туда заранее. Наполеон ненавидел скандалы, в которые были вовлечены члены его семьи, и чрезвычайно рассердился, узнав про этот романтический уик-энд. Он так полностью и не простил будущего маршала до тех пор, пока не вручил ему жезл на поле при Ваграме в 1809 году.

Что же касается Иоахима Мюрата, то он в это время шагал по карьерной лестнице быстрее, чем обычно. В год победы при Маренго он женился на Каролине, младшей сестре Наполеона, которую он не забыл защитить в дни брюмера и на которой решил жениться еще во время их первой встречи в Милане за четыре года до этого. Жозефина благоприятно отнеслась к его сватовству, хотя впоследствии ей пришлось заплатить за свое покровительство высокую цену. Наполеон определил Каролине приданое в 30 тысяч франков, но, испытывая нужду в средствах, наложил руку на любимое жемчужное ожерелье своей жены. Жозефина не замедлила компенсировать свою потерю. Она тотчас же послала за одним известным ювелиром и получила через него гораздо более дорогое ожерелье, которое когда-то принадлежало несчастной Марии Антуанетте. Конечно, Наполеона нужно было заставить поверить, что эта замена сделана на долгий срок, и она сообщила мужу, что ей подарили ожерелье в Италии. Помочь в этом щекотливом деле она попросила Бертье и убедила злополучного начальника штаба обмануть Наполеона насчет стоимости новой драгоценности. Бертье был очень привязан к Жозефине и оказал ей посильную помощь, хотя сам факт обмана очень тревожил его совесть и он очень опасался, что будет разоблачен как сообщник. Но разоблачен он никогда не был. Наполеон замечательно отслеживал общую обстановку в стране и отмечал ошибки своих советников, но как супруг этим качеством он похвалиться не мог.

Вскоре после победы при Маренго роялисты сделали последнюю попытку уничтожить человека, который, как они прежде надеялись, мог использовать свою власть для восстановления Бурбонов на престоле. Несколько горячих голов соорудили адскую машину, заложив в нее целую бочку пороха, и, снабдив медленно сгорающим фитилем, спрятали ее в телеге, стоящей на пути следования Наполеона в Опера. Бомба разорвалась, вызвав сильные разрушения и жертвы. Наполеон успел проехать мимо, но ее взрыв имел и такое нежелательное последствие, как преждевременное рождение первого ребенка Каролины, Ахилла. Каролина ехала в карете, следовавшей сразу же за каретой консула, и ее пришлось положить в постель уже через несколько часов после взрыва. Если учесть, что жизнь его жены оказалась в опасности, Мюрат проявил большую умеренность и даже милосердие, попросив первого консула пощадить жизнь заговорщиков. Его просьба была отклонена, но послужила укреплению его репутации и доброго имени.

В этот период в кругах парижских заговорщиков наблюдалось особое оживление, и у правительства соответственно ощущалась сильная потребность в создании эффективной полиции в столице. Наполеон не испытывал особого доверия к профессиональным полицейским. «Они сочиняют больше, чем раскрывают, и ловят лишь дураков!» — ворчал он. К счастью, под рукой у него оказался первоклассный военный полицейский. Даву удалось бежать из Египта и добраться до дома после ряда ужасающих приключений, и лишенный чувства юмора бургундец стал очень хорошим полицейским. Даву не относился к тем, кто ловит дураков и фабрикует улики. Он был внимателен, основателен и абсолютно безжалостен. Подкупить его было нельзя, а ведь играть на несуществующих человеческих слабостях просто невозможно. И с тех пор, как в штаб-квартире парижской полиции водворился этот обладающий железной волей человек, адские машины на улицах Парижа больше не взрывались.

У Ланна и Ожеро, как обычно, были неприятности. Оба довольно мрачно отнеслись к акту примирения Наполеона с Церковью, и на специальной церковной службе в честь конкордата с Римом Ланн проворчал, что здесь не хватает разве только тех миллионов, которые отдали свою жизнь, чтобы избавиться от всего этого лицемерия. Ожеро, по-прежнему республиканец сердцем, соглашался с ним, и они оба успокаивали свою совесть, ругаясь на всем протяжении службы.

В это же время у Ланна случились финансовые затруднения из-за перерасхода средств на его мундиры командующего Консульской гвардией. Наполеон очень хорошо знал счет деньгам, и, хотя и считал своей обязанностью ликвидировать горы долгов своей супруги при каждом своем возвращении в Париж, намерений делать то же самое для своих оригинальничающих генералов у него не было. Он прямо заявил Ланну, что если тот не сможет расплатиться с долгами, то будет уволен со службы. На помощь другу пришел Ожеро, ссудивший ему требуемую сумму. Вскоре после этого Ланн получил довольно доходную должность посла в Португалии, но, в отличие от другого гасконца, Бернадота, не преуспел на дипломатическом поприще. Португальцы просто страшились его. Где бы он ни появлялся, он всегда приходил с чудовищных размеров саблей на боку, которая гремела, как гремят ядро и цепи кандальника. Его главной жертвой стал принц Бразильский, который, завидев ужасного генерала, тотчас же начинал дрожать.

Сам же Ланн чувствовал себя в Португалии вполне уютно. В Лиссабоне также пребывал полномочный посол Англии, и Ланн вымещал на нем свою ненависть к англичанам, иногда приказывая обгонять посольскую карету с таким расчетом, чтобы свалить этот экипаж в канаву. В промежутках между сеансами бряцания саблей и жуткими каретными гонками он нашел себе новую жену, чтобы заменить ту леди, которая изменила ему, пока он воевал в Египте. Новая мадам Ланн была весьма очаровательной особой, любимой всеми, кто ее знал. Впоследствии она выступит в нашем рассказе в роли компаньонки второй жены императора.

Кое-кто из будущих маршалов приближался к возрасту, в котором большинство профессиональных военных подумывают об отставке. Келлерману исполнилось шестьдесят пять лет, а Серюрье было около шестидесяти. В армии они послужили уже столько, сколько им того хотелось, и предвкушали впереди тихую, спокойную жизнь в своих имениях. Когда в мае 1804 года был учрежден институт маршальства, имена этих бывших королевских офицеров, а также бывшего гренадера Периньона и бывшего старшего сержанта Лефевра уже были занесены в список потенциальных отставников, хотя Периньону было всего пятьдесят, а Лефевру — на год меньше. Двум другим генералам, которым также предстояло стать маршалами империи, было за пятьдесят. Это — начальник наполеоновского штаба Бертье и сын адвоката Монси, который столько раз убегал в армию и был спасаем от нее своими многострадальными родителями. Однако никто из них в отставку уволен не был.

Бертье прослужил еще добрых десять лет, играя ведущую роль в каждой важной кампании. Монси, честный, трудолюбивый малый, продолжал служить до тех пор, пока не превратился в Испании в абсолютного осла; его отправили домой с приказом переодеться в домашние шлепанцы.

Остальным предстояло длительное время активной деятельности. За время короткого Амьенского мира, когда Европа утихомирилась в первый раз с тех пор, как emigres пошли на Париж, сотни состоятельных английских туристов смогли посетить столицу Франции и сравнить импозантную внешность и великолепную солдатскую выправку будущих маршалов с болезненным, не очень презентабельным на вид человеком, которого те называли Хозяином. Однако все эти путешественники вскоре должны были или убраться в Лондон, или же на многие и скучные годы оказаться на положении интернированных лиц, поскольку зыбкий Амьенский мир не мог длиться долго. Вскоре на высотах над портами Ла-Манша снова запели трубы, и 200 тысяч человек начали подготовку к высадке на берегах Кента и Суссекса. К середине лета была создана мощная военная сила, вошедшая в историю под именем Великой армии. Она состояла из семи корпусов и была сформирована из людей с огромным военным опытом, ведомых самыми прославленными полководцами современности.

Война с Англией снова началась в мае 1803 года, и девять будущих маршалов приняли командование корпусами Армии океанского побережья. Это были Бернадот, только что с триумфом вернувшийся из Вандеи, Мармон, расположившийся в Голландии, Даву — в области Дюнкерка, Сульт и Ланн — в области Булони и Ней — в области Монмирайля (где через сто лет Хэйг[17] поведет английские войска на бойню во Фландрии) и Ожеро — в области Бреста. Они командовали соответственно Первым, Вторым, Третьим, Четвертым, Пятым, Шестым и Седьмым корпусами. Бессьер командовал Консульской гвардией (позднее она стала называться Императорской), а Мюрат — кавалерией.

А затем начался кратковременный период блеска, роскоши, великолепия, предвещавший вручение главнокомандующему наследственной власти. Устраивались балы, концерты и маскарады, вознаграждающие генералов за недели интенсивной работы по подготовке войск в лагерях. По своим безрассудным тратам на военную форму Мюрат превзошел самого Ланна. За один-единственный год на мундиры, плащи и всяческие галуны и нашивки, на личное снаряжение он истратил добрую сотню тысяч франков. Как говорят, Леже, его личный портной, шивший также и для большого любителя одеться щеголя Бертье, заработал за двенадцать месяцев около полумиллиона франков чистой прибыли. Наполеон же весьма неодобрительно смотрел на всю эту роскошь. Сам он носил самый обычный мундир и однажды привел в ярость Леже, этого ярого борца за безупречность в одежде, попросив его поставить заплатку на свои поношенные панталоны. Для профессиональной гордости Леже это было равносильно пощечине. Он скорее вообще уйдет в отставку, заявил Леже первому консулу. Наполеон поворчал и заказал себе новую пару панталон.

19 мая 1804 года был опубликован декрет, которого ждала вся армия. Восемнадцать популярных генералов назначались маршалами Франции, четверо из них считались почетными, а остальные — действительными.

Страна оживленно обсуждала имена, которые должны были оказаться в этом списке, и некоторые из них с уверенностью предсказать было очень трудно. Массена попадал в список непременно. В его пользу говорила блистательная защита Швейцарии и Генуи. С другой стороны, некоторым офицерам высокого ранга было бы неприятно увидеть имена Брюна, Периньона и осторожничающего старого Монси рядом с именами таких признанных военачальников, как Ланн и Ожеро. Подоплеку следовало искать в намерениях Наполеона. Он собирался объединить своим списком все общественные направления послереволюционной Франции, и среди первых восемнадцати маршалов можно найти республиканцев, бывших королевских офицеров, быть может готовых переметнуться на сторону Бурбонов, несложных по своему менталитету умеренных типа Мортье, искренних патриотов вроде старика Келлермана и группу более молодых генералов, которые поднимались по ступеням военной карьеры вместе с Наполеоном и продвижением по службе были обязаны своему таланту, развитому с его помощью. Бернадот тоже был включен в список; Наполеону не хотелось иметь соперника в политической сфере. Но больше всего общественность, видимо, озадачило появление в списке имени Мишеля Нея, сына бочара из Саарлуи, который никогда не служил непосредственно под командой Наполеона.

В последний раз мы встречали Нея в должности командира дивизии под командованием Массена, а до этого ему пришлось служить исключительно в Нидерландах и в Рейнской армии, которую Наполеону никогда не удавалось перетянуть на свою сторону. Моро, ее самый прославленный командующий, был только что отправлен в изгнание в Америку из-за участия в заговоре с целью убийства первого консула, и кое-кто из ветеранов Рейнской армии, понимавших, в какую сторону дует политический ветер на рубеже веков, постепенно дрейфовал в сторону наполеоновского лагеря. В Рейнской армии Ней был наиболее популярным из новообращенных. Он был хорошо известен как храбрый и умный офицер, хотя его скромность и не позволяла ему привлекать к себе внимание; кроме того, он отличался более серьезным отношением к своей профессии, чем беспечный Жан Ланн или бесшабашный в своей удали Ожеро. Ней обожествлял храбрость, и его отношение к войне было почти мистическим. Будучи молодым гусарским капитаном, он совершил немало подвигов, но, повысившись в звании, начал обмысливать и административные аспекты кампании, обращаясь к проблемам транспорта, поставок, заботы о раненых и, прежде всего, к проблемам, как бы мы их сейчас назвали, общественного благополучия и морали. Рядовые его боготворили. Крепкого телосложения, опытный фехтовальщик и страшный противник в рукопашной схватке, он, подобно многим сильным и темпераментным людям, был чуточку сентиментальным, и его отношение к оппоненту смягчалось тотчас же, как он успокаивался. Он никогда не разбирался в политике — ни сейчас, ни позже. Его лозунгом было слово «долг», а за ним — «действие». Он никогда не полагался на адъютантов, чтобы выяснить, что случилось на поле боя, а устремлялся в гущу схватки сам. Он, казалось, был совершенно неуязвим для пуль и ядер, и там, где он появлялся, солдаты собирались с духом, вылезали из траншей и из-за стен и шли в атаку с криком: «Там — Le Rougeand![18] Сейчас дело пойдет!» Наполеону пришлось какое-то время внимательно наблюдать за ним. Когда для дипломатической миссии, направляемой в Швейцарию, понадобился говорящий по-немецки офицер, он послал Нея, который знал немецкий язык, как родной. Молодой рыжий ветеран оказался куда более успешным дипломатом, чем Ланн в Португалии или Бернадот в Австрии. Он выполнял свои обязанности спокойно и эффективно, и по возвращении Наполеон допустил его в круг особо доверенных лиц. Ему было суждено стать самым знаменитым из всех генералов, которые приветствовали нового императора в день издания декрета о создании империи, выпущенного за день до декрета об учреждении института маршалов.

Еще одним сюрпризом стало выдвижение бывшего цирюльника Бессьера, который когда-то защищал в Париже Бурбонов от мятежной толпы. Видимо, в натуре Бессьера было заложено нечто чарующее, поскольку, хоть он и не сделал ничего особенно значительного за все эти годы, Наполеон считал его одним из своих ближайших друзей, и тот платил императору неизменной верностью. Мармон, который не был произведен в маршалы в числе первых, жестоко ревновал к Бессьеру и резко высказывался против его кандидатуры. Однако в конце концов то предпочтение, которое Наполеон сделал в отношении Бессьера, оказалось оправданным. Бессьер отдал жизнь за человека, предложившего ему свою дружбу, а имя Мармона стало во Франции синонимом слова «предатель».

Одним из первых событий, которыми империя поразила Париж, стал грандиозный бал, который маршалы давали в честь императора и императрицы. Они собрали по 20 тысяч франков и устроили это блистательное мероприятие в Опера. Это был первый настоящий бал, увиденный Парижем со времен прежней монархии, и за входные билеты развернулась жестокая конкуренция. Билеты находились в ведении комиссии из младших офицеров, и один из них, служивший в штабе Ожеро, не без ехидства заметил: «До сих пор никогда не знал, что у меня так много друзей!» Бал имел огромный успех, и Наполеон был в восторге, поскольку бал, несомненно, показал, что Франция покончила с республиканским аскетизмом и желала возвращения к светской элегантности, стремлению показать себя в самом лучшем свете и даже к некоторой помпезности. Правда, еще находились ворчуны, в частности Ланн, которые настаивали на ношении старомодных военных косичек. Однако все маршалы и в особенности их жены радовались возможностям продемонстрировать свои мундиры и наряды, для чего, правда, было нужно усвоить некоторые манеры и куртуазность Бурбонского двора. И чтобы вести себя в новых обстоятельствах достойным образом, некоторым из дам пришлось прилагать определенные усилия. Жена Лефевра была веселой и болтливой толстушкой; бывшая прачка, она весьма гордилась этим обстоятельством. Более же молодое поколение, женщины вроде Каролины Мюрат и новой жены Ланна, быстро обучалось, и все неловкости смягчались шармом новой императрицы, познакомившейся с придворным этикетом еще в те годы, когда она была женой маркиза де Богарне. Обучив будущих придворных правилам поведения, она оказалась совершенно незаменимой для своего мужа. У нее установились теплые, дружеские отношения с Неем на почве того, что она нашла ему чрезвычайно милую жену по имени Аглая, и успех этого брака навел ее на мысль уделять подбору супружеских пар большее внимание. Академия мадам де Кампан переживала в это время эпоху расцвета. Почти каждой выпускнице Академии удавалось сделать блестящую партию, а затем, когда у новой знати также начали появляться дочери, она вырастила и второе поколение девиц таким же изящным и совершенным, как первое.

Так прошли лето и осень; армия по-прежнему находилась в вытянувшемся на многие мили палаточном лагере на берегу Ла-Манша, а английские моряки следили за проходившими в лагере учебными занятиями через подзорные трубы, иногда постреливая по французским батареям, расставленным у гаваней. Время от времени на берегу наблюдалось сильное оживление. Это означало, что в лагерь из Парижа приехал Наполеон, чтобы произвести очередной смотр. Матросы, теснящиеся у бортов английских кораблей, были, вероятно, первыми иностранцами, услышавшими катящийся по холмам громовой клич «Vive l’Empereur!», когда бледный, хрупкого телосложения человек скакал вдоль рядов ветеранов, давая советы, критикуя, хваля и выискивая таланты.

Если Наполеона не было в лагере, это означало, что он находится в Париже, где работает по восемнадцать часов в сутки, готовясь к назначенной на декабрь коронации. Никто не жалел сил, чтобы сделать это событие самым примечательным днем французской истории. Когда же этот великий день настал, все будущие маршалы явились на торжества в полной парадной форме. Некоторые из них, правда, были несколько скептично настроены в отношении помпезности, сохранившейся от ушедшего столетия, но каждый из них хорошо осознавал значение тех почестей, которые воздавались людям, проложившим себе путь от самых низших чинов за счет собственной храбрости и личных достоинств.

Один из будущих маршалов, однако, не присутствовал на коронации, уходя от предложенного ему выбора. Это был циник Сен-Сир, бывший чертежник и актер, а ныне — признанный великолепный стратег. Курьезный индивидуализм Сен-Сира привел его этой осенью к некоторым рискованным поступкам. Он наотрез отказался подписывать петицию с просьбой к Наполеону провозгласить себя императором, распространяемую среди старших офицеров. Он недолюбливал Наполеона и совершенно не беспокоился о том, кто об этом узнает еще. У него была манера выжидать — та же, что и у Бернадота, но вместе с тем много больше моральной смелости. Он не ставил себе в заслугу то, что высказывал официально неодобряемые мысли и не вилял в зависимости от настроения компании, в которой находился; он спокойно занимался своим делом, советуясь только с самим собой. Никто, даже сам Наполеон Бонапарт, не мог приказать Сен-Сиру, как голосовать или кого поддерживать. В целом мире был только один человек, который производил на него впечатление, — этот человек когда-то учился инженерному делу, потом стал актером, а затем первоклассным генералом. Свое мнение по этому поводу Сен-Сир не изменил до конца своих дней.

У пожилого Лефевра не было подобного фундамента, на котором он мог бы твердо стоять. Про свой республиканизм он благополучно забыл. Когда официальная процессия подходила в Нотр-Даме к алтарю, где Наполеон даже не дал Папе возможности возложить на себя корону, сделав это сам, государственный меч держал именно Левефр.

Даже Бертье в эти дни настолько осмелел, что посоветовал Наполеону перед коронацией в Нотр-Даме сочетаться с Жозефиной церковным браком. Сама Жозефина страстно желала этого брака, поскольку он делал ее положение более надежным, и, немного поворчав, Наполеон сдался и устроил скромную церемонию венчания вечером перед самым днем коронации. Император, должно быть, вспомнил благочестивый совет своего начальника штаба, когда по прошествии некоторого времени уселся за стол и написал Бертье раздраженное письмо, в котором настаивал на том, чтобы тот отказался от объятий обворожительной мадам де Висконти и тоже вступил в законный брак. «Это дело зашло слишком далеко! — объяснял со своим обычным презрением к любым романтическим привязанностям, кроме своих собственных. — Вы делаете себя совершенно смешным! Пришло время, — добавил он, — когда человек, следующий в тени императора, должен создать семью и забыть про всю эту любовь». Бертье согнулся перед бурей и, покорный долгу, женился на предуказанной ему монаршей волей невесте. Но, будучи опытным штабным офицером, он как-то умудрился убедить свою жену принять мадам де Висконти в их дом. Все трое жили в полном согласии до конца жизни.

Итак, революция наконец умерла. Умерла не под коваными сапогами интервентов, пришедших из континентальной Европы, не под потоком английских гиней и не в результате каких-то акций со стороны перепуганных Габсбургов, Романовых, Бурбонов и Гогенцоллернов, а просто потому, что так захотел средний француз, желающий возвращения порядка и оживленной торговли при режиме, который мог бы гарантировать стабильные цены, покончить со спекуляцией землей и проложить мощеные дороги, свободные от разбойников. В Лондоне, Вене и Санкт-Петербурге придворные восприняли весть о коронации с вытянувшимися физиономиями; еще больше они вытянулись в Бакингхемшире, где жили в изгнании последние Бурбоны, теперь уже окончательно потерявшие надежду на то, что Наполеон восстановит на троне короля. Во всех европейских столицах размышления профессиональных военных были одинаково мрачными. Они прекрасно знали, что происходило в лагерях французской армии, расположенных на океанском побережье, в течение трех последних лет. Даже самые бестолковые из них понимали, что солдаты, бившие их, когда французская армия представляла собой не более чем сброд, после тридцати месяцев интенсивного обучения, скорее всего, будут непобедимы. Великий реалист Питт не питал насчет будущего никаких иллюзий. День и ночь он работал над созданием еще одной коалиции, и этим летом английское золото обильным потоком полилось в Вену, побуждая Австрию подняться и снова устремиться в бой. Россия снова присоединилась к союзникам, а английские агенты активизировали свою деятельность в Пруссии. Если великие державы собирались остановить опасную экспансию опьяненной своими успехами страны, в Европе могло понадобиться каждое ружье.

В Берлине Питту не повезло. Пруссия не была готова сражаться, она еще не оправилась от морального шока, полученного при Вальми. Кроме того, ее территория лежала слишком близко от Гамбурга, занятого ветеранами Бернадота, и Голландии, оккупированной вспомогательными войсками Мармона. Прусский же король Вильгельм был довольно робким человеком. В конце концов Австрия обещала в одиночку двинуть свою армию по долине Дуная, если к ней присоединится значительная русская армия еще до того, как Габсбурги окажутся в состоянии зажать в клещи войска этого маленького негодяя, присвоившего себе титул императора и околдовавшего всю французскую нацию. Вклад Англии состоял в том, что она обещала контролировать моря и развязать кошелек. Орды русского царя начали свой долгий марш на запад, а разваливающаяся Австрийская империя все-таки забыла о Флерюсе, Жемапе, Лоди, Риволи, Арколе и Маренго. Под барабанный бой рекрутов набирали во всех провинциях Австрии. Но барабаны должны были бить еще очень долго, прежде чем престарелые австрийские генералы сообразили, что для того чтобы стать младшим лейтенантом, совсем не обязательно родиться дворянином.

За четыреста миль к северо-западу от австрийских границ 150 тысяч загорелых солдат сворачивали свои палатки, укладывали ранцы и радовались тому, что им предстоит не пересекать Ла-Манш, а направиться в такую приятную для походов страну, как Германия, где всегда можно в изобилии найти и пиво и женщин. Ни один человек в лагере не был хоть сколько-нибудь обеспокоен перспективой столкновения с русскими и австрийцами. Некоторые из них помогали гнать через горы ужасного Суворова, и каждый из них за последние десять лет не раз видел спины бегущих австрийцев. Подобно тому, как точно ложатся карты, сдаваемые опытным игроком, семь корпусов, кавалерия и гвардия с математической точностью разворачивались и направлялись на юг, юго-восток и восток. Население приветствовало их, шагающих по необъятной французской равнине, поднимая гигантские тучи пыли, клубящиеся над длинными стройными колоннами. Они несли с собой молнию, и, когда в первую годовщину коронации она нашла и поразила свою цель, умирающий Питт был вынужден произнести фразу, которую запомнили последующие поколения. Его прогноз имел гораздо большую точность, чем обычные прорицания государственных деятелей. Он сказал: «Сверните эту карту. На ближайшие десять лет она не понадобится!»

Глава 8

«Солдаты, я доволен вами!»

Героем этого долгого, утомительного похода стал Бертье. Того, чего он достиг в качестве начальника штаба, не совершал еще никто. Поход прошел настолько идеально, что о Бертье разнеслась слава как о гении-организаторе; достижения маршала едва ли сможет превзойти генерал даже XX века, располагающий современными средствами радио- и телефонной связи и современной автомобильной техникой. У Бертье не было ни одного из этих чудес современности, чтобы координировать движение своих девяти гигантских корпусов, а передвигаться он мог в основном по грунтовым дорогам. У него не было ни запасов консервированной пищи, ни передвижных механических мастерских, ни системы связи или сигнализации. Для перевозки боеприпасов, амуниции и т. п. он располагал только гужевым транспортом. Тем не менее воинские части, стоявшие в Бресте, Булони и Гамбурге, уже через сорок пять дней оказались под Базелем и Инсбруком, и Великая армия огромной дугой охватывала войска австрийского генерала Макка, засевшего в Ульме, отрезав его от баз и подкреплений, медленно двигавшихся на запад из-под Вены и из русских степей. Это была безупречная, произведенная прямо-таки по лучшим учебникам военного искусства концентрация войск. Но это, конечно, был более грамотный учебник, чем тот, который составил журналист Брюн, чтобы произвести впечатление на свою подругу. Он был написан основателем нового стиля ведения войны, и австрийские генералы не поняли бы из него ни слова, даже если бы его им объясняли фразу за фразой.

В течение всей этой пятимесячной кампании Бертье почти не расставался с Наполеоном. Каждое важное решение принималось ими совместно, а их штабом была запряженная восьмеркой карета императора. Это был, в сущности, маленький передвижной отель с раскладными столами, раскладным креслом для Наполеона, легко превращавшимся в кровать, большим отделением для хранения карт, кладовой для припасов и небольшой оружейной. Когда Бертье хотелось поспать, что случалось не слишком часто, он спал сидя. Но это было единственное неудобство. В остальном карета была оснащена всеми возможными для создания комфорта приспособлениями. Ее всегда сопровождал эскорт из конных егерей и ординарцев, и, если главнокомандующему и его начальнику штаба требовалось произвести рекогносцировку местности, этот эскорт образовывал вокруг них круг и был в состоянии отразить атаку с любой стороны. Когда диспозиция была уже определена и ориентиры намечены, Наполеон и Бертье влезали в карету, кучер щелкал кнутом, и громадный экипаж и эскорт срывались с места и мчались с огромной скоростью. Очевидцам, наблюдавшим, как карета галопом пролетает через деревню, эта картина — в зависимости от их национальности — представлялась или волшебной сказкой, или ночным кошмаром.

В середине осени Великая армия устремилась в долину Дуная, и генерал Макк узнал о ее появлении лишь тогда, когда французская кавалерия развернулась в гигантскую дугу, через которую никак не могли пробраться его разведчики, а французская пехота отрезала его от всех источников снабжения и подкреплений. Запертый в Ульме, потрясенный австрийский генерал попросил начальника штаба Нея о восьмидневном перемирии, пообещав сдаться, если за это время не подойдет русская армия. Генерал Рапп, начальник штаба эльзасца, дал Макку пять дней, по истечении которых тот сдался вместе со своей 30-тысячной армией. Мало кому из французских солдат удалось при этом выстрелить хотя бы раз.

В это же время Ожеро, пришедший к Дунаю из Бретани, разгромил еще одну австрийскую дивизию, а Массена, подоспевший из Венеции с ветеранами Итальянской армии, устроил ловушку еще для пяти дивизий. За двадцать дней Массена, Сульт, Ней и Мюрат захватили в плен в общей сложности 50 тысяч австрийцев.

К чрезвычайному возмущению Ожеро, у него из-под носа сбежал целый полк пленных. Среди прочих ему сдались драгунский и гусарский полки, которые были отправлены им на сборный пункт под охраной одного-единственного офицера. Гусары были темпераментными венграми, которыми командовал еще более темпераментный полковник. Когда пленные оказались на безопасном расстоянии от расположения французов, опытный вояка заявил, что он видит перед собой лучшую перспективу, нежели плен, и решил, что более достойным было бы присоединиться к остаткам австрийской армии. В сходных обстоятельствах Ожеро, вероятно, поступил бы так же.

Когда Вена оказалась открытой для нападения, спасшиеся от разгрома австрийские части присоединились к медленно наступавшей армии царя. Вместе они численно превосходили французов, которые к тому же были на сотни миль удалены от своих баз и беспокоились за нейтралитет находившейся у них в тылу Пруссии. Для того чтобы вынудить союзную армию к сражению, французам было совершенно необходимо захватить деревянный мост у Шпица и перейти Дунай. Стратегическую важность этого места как пути возможного отступления австрийцы отлично понимали, и мост охранялся расположенной с его дальней стороны сильной артиллерийской батареей. Брать его прямой атакой было бы самоубийством, так что Ланн и Мюрат, ненадолго позабыв свою взаимную неприязнь, решили взять его хитростью.

Их успех может послужить примером гасконской дерзости. Оба маршала подошли к мосту в полной парадной форме, в сопровождении штурмовой группы из гренадеров Удино, которые спрятались в густой растительности на правом берегу Дуная. Маршалы с веселым видом вошли на мост, помахав удивленным саперам, готовившимся к его подрыву. Слабые австрийские пикеты, охранявшие мост, отходили, отстреливаясь, но одна-две ружейные пули мало что значили для Жана Ланна и Иоахима Мюрата. Когда они дошли до главного пролета, Ланн заявил командиру охраны, что достигнуто перемирие, по условиям которого мост должен находиться в руках французов. Озадаченный офицер, почесав в голове, ответил, что в этом случае ему придется отправиться в Шпиц и получить там инструкции от своего генерала. «Да пожалуйста!» — воскликнул Ланн, и тот отбыл. После этого маршалы отправились по мосту дальше, держа себя весьма непринужденно и уверенно.

А между тем штурмовая группа из гренадеров Удино, уже проследовавшая за маршалами через малые пролеты, приближалась к главному. Один из австрийских офицеров, завидев их, схватил факел и попытался поджечь сложенные под главным пролетом горючие материалы, но Ланн закричал, что это — нарушение условий перемирия, которое может повести к серьезным последствиям для австрийцев. Затем он выхватил факел у офицера, а Мюрат, надвинувшись на унтер-офицера, командовавшего пушками, мягко отодвинул его в сторону и продолжал идти вперед, а нерешительный артиллерист постепенно отступал шаг за шагом, пока маршалы не подошли к батарее вплотную.

В следующем акте комедии, правда с некоторым запозданием, на мосту появился генерал Ауэрсперг, старший офицер по охране моста. Старый болван был полностью одурачен двумя гасконцами, и, пока он, заикаясь, подбирал слова, один из его унтер-офицеров, обладавший гораздо большим здравым смыслом, чем его начальник, приготовился стрелять из пушек по гренадерам. Ланн положил его попыткам конец, усевшись на ближайшую пушку, после чего генерал Ауэрсперг согласился сдать мост, который перешел в руки французов.

Этот эпизод имел для генерала одно неприятное последствие. Уже после триумфа французов при Аустерлице он был предан военному суду и приговорен к смертной казни (вместе с генералом Макком, так позорно сдавшим Ульм). Правда, их все-таки не казнили, но подвергли тюремному заключению сроком на десять лет. Предельно опозоренные, избегаемые членами их семей, они оба скончались вскоре после освобождения.

Наконец обе главные армии встретились лицом к лицу, разделенные только бегущим между крутых берегов ручьем, в унылой местности Моравии. Это был канун первой годовщины коронации, и во французском лагере царило ликование. С наступлением темноты на поле спустился туман, и эскорт объезжающего дозоры Наполеона освещал ему дорогу факелами из сосновых веток. Вскоре все войско узнало императора и его штаб, и солдаты начали делать собственные факелы. Русские и австрийцы, занявшие позиции на плато напротив французского лагеря, видели, что в нем светится масса огней, и слышали время от времени громовое «Vive l’Empereur!». В это утро взошло ослепительное солнце, о котором впоследствии будут вспоминать как о «солнце Аустерлица», символе триумфа. Да, это был триумф, блистательная, ошеломительная победа, в особенности для войск, которые, непрерывно маневрируя, прошагали к Аустерлицу от портов Ла-Манша.

Ланн, удерживая левое крыло французской армии, стойко отражал все атаки союзников, а Даву, подоспевший к полю боя после стремительных, рекордных по скорости маршей как раз в ночь перед битвой, разыгрывал роль полководца, которого медленно выбивают с занятых им позиций. Этот обман был затеян для того, чтобы побудить противника развернуться на болотистой равнине, примыкающей к прудам. Кавалерия Мюрата поддерживала стойко защищавшегося Ланна, а центр прочно удерживали Сульт, Бернадот и гвардейская кавалерия под командованием Бессьера. Каждая стадия битвы проходила по плану — плану Наполеона. Ланн и Мюрат, отбив атаки на левом фланге, продвинулись вперед в направлении Аустерлица, а Даву медленно отступал, пока противостоящие ему австрийцы и русские не сконцентрировались на болотистой равнине близ прудов. И тогда Наполеон начал свою ужасную фронтальную атаку на Пратценские высоты, на которых неприятель собрал свои лучшие силы.

Русские кавалергарды под командой великого князя Константина оказывали отчаянное сопротивление. Им даже удалось захватить орла того полка, которым командовал брат Наполеона Жозеф. Бессьер, заработавший к этому времени репутацию прекрасного командира тяжелой кавалерии, лично возглавил контратаку против русских. Его конные гренадеры рубили своих врагов с криком: «Поплачут у нас теперь петербургские дамы!» Сульт продвинулся вперед и занял плато, а затем развернулся и с помощью Удино ударил наступающего противника в тыл слева. Даву тотчас же прекратил свое мнимое отступление и контратаковал с другой стороны.

Результатом был полный разгром союзников. Предоставленный самому себе своим центром и правым флангом, которые теперь в панике бежали за плато, окруженный левый фланг просто распался на части. Какие-то его роты пытались найти спасение в болотах, другие же — убежать по дороге, ведущей между прудов. Здесь их настигала французская кавалерия, и почти все они были перебиты, как, впрочем, и те бедняги, которые пытались спастись бегством через замерзшие пруды. По их льду била французская артиллерия, взламывая его и каждым залпом уничтожая артиллерийские расчеты, эскадроны, целые батальоны. В эту же ночь австрийский император попросил о мире — была разбита еще одна коалиция.

Победа под Аустерлицем имела ряд любопытных последствий. Сульт, блистательно справившийся со своими задачами в центре и на правом фланге, всегда рассматривал исход этой битвы как свою персональную победу, продолжая верить в это до конца своей долгой жизни. Ланн, в ярости оттого, что его стойкость на левом фланге не была должным образом оценена, покинул поле битвы сразу же после ее окончания и отправился домой, даже не получив на это формального разрешения у императора. Он мчался с такой скоростью, что, вероятно, первым принес во Францию весть о победе. Мустафа, один из мамелюков, которых Наполеон привез из Египта, вызвал у своего хозяина вспышку отвращения, пообещав на поле боя доставить ему в качестве трофея голову великого князя Константина. Гибель же генерала Морлана, ветерана французской армии, павшего в одной из кавалерийских атак, положила начало некоему поистине марафонскому судебному рассмотрению. Тело Морлана было отправлено во Францию для захоронения в проектируемом Зале героев и временно хранилось в бочке с ромом в Зале захоронений Дома инвалидов. Прошли годы, и Зал героев так и не был сооружен. Про героя все забыли, пока однажды, вскоре после первого отречения Наполеона, бочка от старости не распалась на части, и тело генерала, лицо которого теперь украшали длинные бакенбарды, было передано в медицинскую школу для вскрытия. Про это прослышали родственники генерала и потребовали прах себе, чтобы захоронить его должным образом. Процесс длился несколько лет, дело выиграла семья, и генерал наконец почил в мире примерно через десять лет после кончины. Вот вам, пожалуй, наиболее выразительный комментарий к вопросу о том, какие дивиденды можно получить от патриотизма!

Победа под Аустерлицем укрепила наполеоновский трон, как это не смогло бы сделать ничто другое. Когда посреди завалов из перевернутых пушек, брошенного имущества, груд мертвых тел и дыма бивачных костров новый император писал прокламацию, начинающуюся словами: «Солдаты, я доволен вами!..», он осознавал, что поразить его, имеющего за спиной подобную армию, может, вооружившись, только весь мир. Он никогда особенно не верил в народную любовь к политикам и давно понимал, что если ему суждено учредить новый порядок в Европе, основанный на завоеваниях революции, то единственным инструментом для этого, на который он может положиться, будет его армия и, что еще более важно, люди, на которых на поле боя, как на вождей, смотрят солдаты.

На некоторое время повернувшись спиной к военным проблемам, он принялся изыскивать средства, которые позволили бы ему привязать этих людей к себе навечно.

В новом году на Ожеро была возложена очень близкая его натуре задача. Он был послан во Франкфурт с особой миссией: он должен был заставить жителей этого процветающего города подавиться их собственными словами.

Во время войны с Австрией Пруссия и прочие германские государства сохраняли нейтралитет, но многие немцы втайне рассчитывали на победу союзников. Видеть униженной эту дерзкую и, казалось бы, непобедимую армию, возглавляемую бывшими рядовыми или торговцами, хотели бы не только аристократы Центральной Европы — простые люди уже почувствовали тяжесть французских реквизиций. Примерно через год европейцы начнут говорить, что там, где прошла Великая армия, с голоду дохнут даже крысы. Накануне Аустерлица один зараженный такими настроениями франкфуртский журналист объявил, что Наполеон понес тяжелое поражение, а все прочие газеты города перепечатали это известие, не убедившись в его достоверности. Франкфурт имел статус вольного города, и это сообщение породило множество слухов. Было даже объявлено, что с поля боя живым не ушел ни один француз.

Наполеон с интересом прочитал все эти статейки, а потом приказал Ожеро разместить во Франкфурте весь его корпус, добавив, что жители города в качестве премии за выживание должны презентовать каждому рядовому по louis d’or[19], каждому капралу по два, каждому сержанту по три, а каждому лейтенанту по десять. Кроме того, горожане должны были обеспечить французам стол и квартиру по самым низким расценкам. Все средства, которые оставались после этого, надлежало посылать в имперскую казну.

Перепуганные горожане, увидев, что им грозит полное разорение, объявили, что не могут собрать такую гигантскую сумму. В ответ они получили следующее заявление: «Император просто желает дать гражданам Франкфурта шанс пересчитать солдат только одного избежавшего разгрома корпуса. А на подходе — еще шесть плюс кавалерия плюс гвардия!»

Ожеро несказанно радовался этой своей шутке и даже выслал военных полицейских выбивать эту «премию», однако вскоре он даже пожалел горожан и обратился за них с ходатайством к императору. Наполеон, поставив таким образом на своем, разрешил ему переформулировать текст декрета, и маршал удовольствовался тем, что разместил в городе только один батальон и свой штаб. Горожане же выразили свою благодарность тем, что всегда принимали солдат Седьмого корпуса во время их пребывания в городе как самых желанных гостей. Любопытно предположить, как бы эту возможность использовали безжалостный Даву или расчетливый Массена.

Остальные корпуса были расквартированы в других местах. В те первые после победы дни Германия была весьма благодатной страной с точки зрения проведения походов на ее территории. В будущем ветераны вспоминали об этих временах с ностальгическим чувством. В городах, где стояли французские гарнизоны, многие из французов женились на немецких девушках, и добрые отношения между солдатами Великой армии и южными немцами пережили даже войну с Пруссией, развязанную той же осенью. Должно было пройти целых семь лет, прежде чем перед отступающими французскими солдатами двери немецких домов начали захлопываться, но в те времена на конных егерей, гусар, кирасир и гвардейцев уже начинали смотреть как на людей из легенды.

Глава 9

Титулы и триумфы

Как утверждают, Наполеон с большим пиететом относился к древней генеалогии прежних королей Франции, и поэтому, руководствуясь до некоторой степени снобистскими соображениями, организовал свой двор в соответствии с традициями, царившими там при старом режиме.

Это мнение, подобно многим другим суждениям о Наполеоне, не более чем полуправда. Его подлинные взгляды и степень почтения к монаршим домам Европы следуют из короткого замечания, брошенного им его будущему тестю, австрийскому императору Францу, когда тот после договора о женитьбе французского императора на его дочери начал поиски свидетельств наличия у Наполеона высокородных предков. По этому поводу Наполеон спокойно напомнил венценосному снобу о его собственном предке, графе Габсбургском, прибавив: «Благодарю, но я предпочитаю быть Рудольфом[20] собственной династии!»

Наполеон восстановил в 1806 году дворянские титулы по совсем иной и более важной для него причине, чем просто желание видеть себя окруженным титулованными особами. Он сделал это потому, что понимал силу и слабость человеческой натуры лучше, чем любой другой человек из его поколения. Он отдавал себе отчет в том, что если его трону и династии суждено выстоять, то для этого нужны мощные опоры, устойчивые против всякой возможной реакции. Все это было частью его плана извлечения из бури и сумятицы революции прочных, надежных элементов и, наоборот, подавления анархичных, еще способных снова, во второй раз отдать Францию во власть толпы. Ничто так эффективно не гасит революционный запал, как душ привилегий, рассыпаемых тут и там на головы наиболее способных и ярких идеологов. Это верно для любой партии в каждой стране и сегодня; это было верно и тогда, как это доказал Наполеон, с большим тщанием распределяя почести в годы, последовавшие за Аустерлицем.

Из восемнадцати генералов, которых он уже возвел в ранг маршалов, подавляющее большинство было весьма скромного происхождения. К началу революции в армии служили только Келлерман, Серюрье, Бертье и Даву. Из остальных четырнадцати пятеро были известными сторонниками революционных идей, а все прочие, в том числе Мюрат, Ланн, Массена и Ней, были просто начинены трескучими фразами и заражены духом искреннего идеализма эпохи. Лишь мягкий Бессьер оставался роялистом и едва избежал гибели во время беспорядков в августе 1792 года. Именно таких людей теперь разыскивал Наполеон, чтобы привязать к своей колеснице. Именно на них, как на фундаменте, он намеревался построить общество, в котором добившийся успеха собственник мог чувствовать себя в безопасности, не боясь, проснувшись однажды утром, увидеть у себя на пороге голодранцев с ордером на арест и конфискацию имущества.

Его брат Жозеф уже стал королем. Он был препровожден Массена в Неаполь и посажен на неаполитанский престол вместе со своей простоватой, прыщавой и добродушной женушкой Жюли. Людовик, женившийся на Гортензии, дочери Жозефины, вскоре должен был занять голландский престол, а через несколько месяцев после Аустерлица униженные маршалы оказались свидетелями того, как прослывший воплощением безвкусицы Мюрат, зять императора, стал великим герцогом Бергским и Киевским, то есть владетелем крошечного герцогства на Рейне.

Мюрат пришел в восторг — не столько из-за доходов от герцогства, которые были незначительны, а потому, что этот титул давал ему превосходство над всеми остальными маршалами за исключением Бертье, получившим еще более блистательный титул князя Невшательского.

По поводу возвышения Бертье никто в претензии не был. Хотя старшие офицеры Великой армии и не очень его жаловали, талант Бертье уважали и считали его правой рукой Наполеона на поле брани. Однако возвышение Мюрата вызывало немалый ропот, пока звезду Мюрата не затмило неожиданное возвышение «выжидателя» Бернадота, ставшего князем де Понте-Корво. Теперь ропот в казармах перешел в глухое ворчанье, поскольку, как было известно всем, Бернадот не только не сделал ничего, чтобы помочь Наполеону овладеть престолом, но и явно демонстрировал неприязнь к Бонапарту.

Даже учитывая испытываемую Наполеоном необходимость устранить своего последнего возможного соперника из рядов республикански мыслящих военных, трудно понять, почему эта честь была оказана Бернадоту в предпочтение перед людьми, лояльность которых была вне всяких сомнений. Этот вопрос навсегда остался без ответа (даже на Святой Елене); можно выбирать только между двумя возможными мнениями: пристрастием, которое Наполеон сохранил к своей бывшей любовнице Дезире, ныне жене Бернадота, или его преувеличенной оценкой популярности Бернадота среди убежденных республиканцев.

У Бернадота действительно были влиятельные друзья (он, в частности, настолько очаровал секретаря Наполеона, что читать мемуары последнего иногда просто забавно), однако гасконец зарекомендовал себя столь шатким в своих убеждениях, что ни один разумный заговорщик, принадлежи он к правому или левому крылу или же к центру, не избрал бы его руководителем заговора, направленного против победителя при Аустерлице. Тем не менее Бернадот был князем, а остальные пятнадцать маршалов только и делали, что спрашивали друг у друга, какие же награды ждут людей, столько раз рисковавших жизнью на службе императора.

Одним из главных ворчунов был Мармон. Ему не пришлось сражаться при Аустерлице, и это обстоятельство, слившись с разочарованием по поводу отсутствия его имени в списке маршалов, крайне его огорчало. В качестве старейшего друга Наполеона, приглашавшего голодного капитана Бонапарта на семейный обед, когда у того не было ни гроша в кармане, Мармон полагал, что заслуживает чего-то более значительного, чем командование корпусом. Этим же летом он получил повышение. Наполеон направил его на Адриатику, в Истрию, предоставив ему свободу рук с тем, чтобы тот применил свои огромные организаторские способности для реорганизации провинции. Мармон максимальным образом воспользовался представившимися ему возможностями и тотчас же начал прокладывать дороги и совершенствовать административную машину с той же энергией и способностями, с которыми он провел стандартизацию артиллерии Великой армии. Со своей задачей он справился великолепно; Наполеон это отметил и одобрил.

Наполеон продолжал раздавать титулы, хотя многие из них были подтверждены только после того, как Пруссия пала, а новое русское нападение закончилось договором о сотрудничестве, заключенным между Наполеоном и царем в Тильзите.

Наиболее знаменитые из маршалов получали титулы, связанные с местами их боевых подвигов. Прочие довольствовались более скромными почестями. Проведение тонких различий продолжалось во все годы существования империи.

Келлерман стал герцогом де Вальми в память проявленной им стойкости против пруссаков в тот день, когда его оборванные волонтеры остановили вражеское нашествие. Грубовато-добродушный старый Лефевр стал герцогом Данцигским, Монси получил титул герцога де Конельяно, а Мортье — титул герцога де Тревизо. Затем последовала вереница титулов, которые должны были запечатлеть французские победы в умах последующих поколений. Массена был сделан герцогом де Риволи, Ланн — герцогом де Монтебелло, где он разбил австрийцев перед Маренго, Ожеро — герцогом де Кастильоне в память о его знаменитом совете, данном им Наполеону в 1796 году, а Ней — герцогом Эль-хингенским в память о битве, которая привела к бескровной победе при Ульме. Генералу Даву титул будет присвоен очень скоро; он получит его в самом зените славы. Бессьер был произведен в герцоги Истрии. Сульт же, считавший, что он заслуживает большего, чем любой из них, пришел в ярость, узнав, что он не получит титула, связанного с местами его боевой славы, и становится просто герцогом Далматинским.

С течением времени многие из прославленных генералов, не ставших маршалами, тоже получили титулы, и проблема их выбора иногда заставляла Наполеона кривить душой. Виктор, бывший сержант, краснощекий и говорливый, когда-то столь пылкий поборник свободы и равенства, узнав о своем титуле, чуть не взорвался от злости. Из-за своей розовой физиономии он получил в армии прозвище Beau Soleil. Теперь он стал герцогом де Беллуно[21]. Сходная оплошность чуть не была совершена с Жюно, одним из старшейших товарищей Наполеона, человеком, который только что мог стать, но не стал маршалом. Жюно очень отличился в военных действиях у Назарета во время марша на Акру, и ходили слухи, что к его имени будет прибавлено наименование этой святыни. Однако кто-то вовремя спохватился и сообразил, что этот титул будет звучать, как Юнона Назаретская, и генерал стал герцогом д’Абрантес.

Как и следовало ожидать, после учреждения новой аристократии среди маршальских жен начало раздаваться некое ревнивое кудахтанье. Из старых республиканцев на свой новый статус менее всего обращали внимание муж и жена Лефевр. Старый вояка купил себе в Париже отличный дом, и один из его приятелей по чьему-то неумному совету поздравил старика с исключительной удачей. «Удача? — взорвался Лефевр. — Пошли в сад, и я с расстояния в тридцать шагов продырявлю тебя в двадцати местах. Если же промахнусь, то и дом и все, что в нем есть, будет твоим!» Когда же друг попытался смягчить произведенное им впечатление, Лефевр добавил: «В меня тысячу раз палили с расстояния много меньшего чем десять шагов, прежде чем я сюда въехал». Жена Лефевра, когда-то поденщица, а теперь герцогиня, рассматривала свой титул как смешную шутку и то и дело выходила из своей новой роли, шокируя серьезных ливрейных лакеев, ожидавших, что она будет вести себя как настоящая герцогиня. Возможно, самая лучшая история о ней вышла из-под пера остроумной мадам Жюно, которая описывает ее визит к Жозефине, сделанный с тем, чтобы поблагодарить за присвоение титула, следующим образом. Церемониймейстер объявил о ней только как о супруге маршала, на что она совершенно не прореагировала. Когда же он прикрыл двери, Жозефина задала ей вопрос: «А как же насчет герцогини Данцигской?» — после чего новоиспеченная герцогиня сделала знак присутствующему здесь лакею и спросила: «Эй, малый, а ты что об этом думаешь?»

Между 1806-м и 1814 годами, до своего первого отречения, Наполеон произвел одного маршала в короли, трех — в князья империи, тринадцать — в герцоги и шесть — в графы. Последний маршал, поляк Понятовский, вступая в армию Наполеона, уже был князем по праву рождения.

Снова пришла пора выступать в поход. Пора приобретать новых лошадей и новое полевое снаряжение и нанимать слуг и грумов, которые умели бы говорить по-немецки. Потому что теперь, когда один из ее союзников был поставлен на колени, а другой находился далеко, на сотни миль к востоку, Пруссия наконец-то решилась отомстить за позор Вальми и показать хвастливым французам, как нужно воевать. Прусские кавалергарды уже бросили свой вызов Франции, наточив свои сабли на ступенях французского посольства, и маршалы приняли эту весть с чувством мрачного удовлетворения. Большинство из них разбивали пруссаков еще в те дни, когда французы выходили на поле битвы раздетыми и босыми, и были убеждены, что теперь-то они тем более не чета пруссакам вне зависимости от того, будет или нет сам Наполеон планировать кампанию.

Большинство звезд первой величины или находились в Париже, или же были в пределах досягаемости. Ланн, нюхом чувствуя «хорошую войну», спешно примчался из своей родной Гаскони, где он успел истратить кучу денег вместе с друзьями, погостив в родном Лектуре; во время отсутствия Ланна Пятым корпусом командовал Лефевр.

Даву и его ветераны были совершенно готовы к выступлению; в течение месяца им было суждено совершить один из величайших подвигов в истории Франции. Здесь был и Бертье, как всегда занятый своими картами и парадными выходами, и Мюрат, надевший очередную новую форму, подобающую герцогу, со всеми необходимыми для нее аксессуарами. Виктор вступал в должность начальника штаба при Ланне, а Ней призывал ветеранов Шестого корпуса покрыть себя неувядаемой славой.

Первыми привели в движение свои корпуса Бернадот и Сульт, а Мюрат выставил мощный кавалерийский заслон. Когда Великая армия входила в Тюрингию, стояла чудесная осенняя погода, напоминающая ту, которой они радовались непосредственно перед их прошлогодним маршем на Ульм.

Только один маршал отправился в поход с тяжелым сердцем. Пьер Ожеро только что прибыл с похорон своей жены, прелестной гречанки, которая сбежала с ним в дни его бродяжничества и которую он привез домой во Францию, после того как им удалось скрыться от инквизиции. Этот громогласный гигант и весельчак был мягким и внимательным супругом. Пригласив два года назад своих молодых офицеров повеселиться в его замке, который он арендовал в Бретани, Ожеро поставил перед ними единственное условие. «Шумите, сколько вам нравится, но только не приближайтесь к правому крылу, занятому моей женой, — заявил он им. — Она — дама, которая любит покой!» Теперь она лежала в могиле, и маршал был безутешен. Весь его штаб скорбел вместе с ним — как и Ней, он был очень популярен и среди солдат, и среди офицеров. Когда дело доходило до схватки на поле боя, он был прежним Ожеро, но грядущая кампания покажет, что личная утрата несколько смягчила натуру маршала.

Государство, против которого собиралась воевать Великая армия, было, видимо, самым деспотическим в Европе, не исключая России. Положение его низших сословий почти не отличалось от положения рабов, а его армия держалась на дисциплине, граничившей с идиотизмом. Никто не шел служить в этой армии добровольно, и ее личный состав рекрутировался из всякого сброда по всей Центральной Европе — из людей, которые подписывали договор в совершенно пьяном состоянии и просыпались только для того, чтобы увидеть перед собой бесконечно длящийся кошмар. На каждые семь рядовых в прусской армии приходился один беспощадный капрал с хорошей палкой. За малейшую провинность солдат беспощадно пороли, и за все время службы им не выдавали ни теплой одежды, ни одеял. Спали они на соломе; пропитание их было таким же скудным, как и жалованье. Когда они уже не могли служить в армии по возрасту, им выдавали разрешение на право нищенствовать, и, как рассказывает нам Марбо, многие из них начинали просить подаяние, даже не дожидаясь его получения. По словам Марбо, когда он прибыл в Берлин, его сразу же окружила толпа этих умирающих с голода несчастных. Поскольку в Европе беспробудных пьяниц для пополнения прусских батальонов не хватало, правительству приходилось содержать особые отряды, ловившие и загонявшие в армию крестьян и ремесленников. Через месяц уже мало кто из них помышлял о бунте или дезертирстве. Наказанием в обоих случаях была жестокая смертная казнь.

С другой стороны, офицеры, за некоторыми исключениями, представляли собой или самодовольных хлыщей, или старых и упрямых ослов. Одним из исключений был маршал Блюхер, уже старик по военным меркам, но исполненный огня и патриотизма. В последующие годы он сделает для своей страны больше, чем это смогли бы сделать десять тысяч пруссаков.

План Наполеона предусматривал не просто разгром, а уничтожение Пруссии как государства, и он думал осуществить план за месяц.

Фактически он был претворен в жизнь за двадцать четыре дня. Великая армия выступила в поход 8 октября. А к первой неделе ноября у Пруссии уже не было ни одной неразбитой воинской части; все пушки и обозы с припасами находились в руках французов. Победа оказалась даже более значительной, чем прошлой осенью.

Бернадот, Сульт, Ней и Ланн были непосредственными участниками военных действий, а Ожеро, Даву, командовавший гвардией Бессьер и начальник штаба Бертье шли за ними на расстоянии дневного перехода. Это был триумф, достигнутый не столько в результате жестоких боев, сколько быстрых маршей, умелого маневрирования и почти идеальной работы штаба. И снова главным источником победы стал холодный разум главнокомандующего, а Бертье, реализующий его решения как администратор, показал, что войны выигрываются не просто саблями и ружьями. Способ их ведения должен быть просчитан, как просчитывается сложная математическая задача, и в карете Наполеона учитывалось все — вплоть до последнего гвоздя для подков.

При Заальфельде произошел первый прискорбный инцидент, когда порывистый принц Людвиг, отброшенный Ланном, был убит в рукопашной схватке гусарским сержантом. В старых профессиональных армиях унтер-офицер пошел бы на такую схватку только под давлением серьезных психологических обстоятельств, но в армии Наполеона, выплавленной в тигле революции, хороший сержант ценился выше двух принцев крови.

После битвы при Заальфельде французы устремились к саксонскому городу Йене, за которым прусская армия (или то, что считалось ее основной частью) перегородила единственную хорошую дорогу, ведущую из города. Между пригородами Йены и позицией пруссаков находилось плато Ланд-графтенбург с довольно крутыми склонами. На его плоской вершине могло бы разместиться около 10 тысяч стоящих плечом к плечу солдат. Один саксонский священник, неприязненно относившийся к пруссакам, втянувшим его соотечественников в нежелательную для Саксонии войну, предложил провести штурмовые группы французов на плато по узкой тропинке, поднимающейся на его вершину со стороны города. Наполеон и Ланн внимательно осмотрели эту тропинку, и через час тысячи солдат уже расширяли и выравнивали ее при свете факелов, невидимых на фоне зарева от пылающей Йены. Каждая смена работала без перерыва в течение часа, а затем занимала предназначенное ей место на вершине плато на расстоянии пушечного выстрела от пруссаков. К рассвету 14 октября на плато уже было сосредоточено 40 тысяч человек. Одновременно Сульт собирался обойти противника справа, а стоящие позади Сульта корпуса Даву и Бернадота готовились совершить дополнительный двойной охват противника также справа. Предполагалось прорвать неприятельский центр и загнать пруссаков в тройную ловушку, вырваться из которой едва ли было возможно.

Первая часть плана Наполеона была выполнена идеально. Когда утренний туман был рассеян канонадой, изумленные пруссаки увидели на плато армию из 40 тысяч солдат, возникших там, словно из ничего. Пруссаки были так уверены в неприступности плато, что о том, чтобы выставить стражу для его охраны, не подумал никто.

Исход операции сомнений не вызывал. Ожеро устремился на саксонцев, сосредоточенных на правом фланге прусской армии, Сульт атаковал деревню на ее левом фланге, а Ланн, поддерживаемый кавалерией Мюрата, ударил по центру. Ней, как всегда, летел впереди своего корпуса. Опасаясь, что вся слава достанется порывистому Ланну, он повел свой авангард в самую гущу сражения, предоставив отчаянно искавшим его штабным офицерам возможность самим командовать его арьергардом.

В течение некоторого времени Ней испытывал сильное давление противника, но вскоре на помощь ему подошел Сульт, и левый фланг и центр прусских линий были прорваны. Ней даже пожалел о появлении Сульта и ворчал, что, если бы ему дали еще минут десять, он бы управился и сам. Упрямые саксонцы, стоявшие на левом фланге, сражались лучше, чем их союзники, и их пехота, чтобы отразить атаку Ожеро, перестроилась в каре. Увидев, что у саксонцев не осталось никакой надежды предотвратить катастрофу, Ожеро остановил свой корпус и послал нескольких офицеров известить их о том, что происходит на поле боя в целом, и посоветовать им сдаться во избежание излишнего кровопролития. Однако в этот момент появился Мюрат со своими драгунами и, проложив себе дорогу через саксонские каре, разгромил их за несколько минут. В плен сдались тысячи саксонцев, и Наполеон, желая превратить их курфюрста в союзника, обошелся с ними весьма мягко и отпустил на следующий день. Битва закончилась — началось преследование отступающего врага.

Пока все это происходило на полях под Йеной, Даву, командуя французскими силами на дальнем направлении двойного охвата, не на жизнь, а на смерть сражался у маленькой деревушки Ауэрштедт, расположенной на противоположном берегу Заале. То, что случилось здесь, произошло в результате неверной оценки ситуации Наполеоном и могло грозить французам потерей плодов их победы под Йеной. Даву сломя голову наскочил не на отдельный корпус, как ошибочно предполагал Наполеон, а на основные силы прусской армии, которыми командовал сам король.

Со своими войсками численностью 27 тысяч человек Даву лицом к лицу встретился с армией в 53 тысячи, и ему не оставалось ничего другого, как остановиться и отбивать атаки неприятеля. Уступающие в численности пруссакам французы перестроились в каре, и в течение всего дня, пока Наполеон и остальные маршалы громили пруссаков под Йеной, Даву, этот лысый, лишенный чувства юмора любитель наводить порядок, галопом носился от каре к каре, призывая своих солдат стойко держаться, пока не придет подмога.

Не раз и не два прусская кавалерия и пехота пытались опрокинуть французов, но стойкие ряды ветеранов Даву успешно отражали каждую атаку. Даву все время ожидал, что в любой момент подойдет корпус Бернадота и спасет положение, но атака следовала за атакой, а Бернадот так и не появлялся. Один из штабных офицеров Даву впоследствии заявлял, что видел Бернадота, сидящего верхом на коне, и объяснил ему, что же происходит на поле боя. Он также добавил, что в ответ на его горячие слова убеждения маршал холодно произнес: «Я там буду!» В конце концов пруссаки прекратили атаки, повернулись спиной к этому упрямому человеку и его недвижимым каре и поспешили в северном направлении. До безумия уставшему Даву оставалось распорядиться по поводу раненых и отправить в главную квартиру курьера, чтобы тот в произнесенных ледяным голосом выражениях выяснил, почему корпус, вынужденный сражаться более чем с половиной прусской армии, был оставлен без поддержки.

А где же был Бернадот? Что случилось с корпусом, который должен был пойти на звук канонады и в соответствии с планом захлопнуть ловушку для основной части прусской армии? Стратеги и историки спорят об этом почти двести лет. Первоначально отданные Бернадоту приказы предписывали ему следовать в направлении Наумберга, а депеша Наполеона предусматривала, что если корпуса Бернадота и Даву встретятся, то дальнейший марш они должны совершить совместно. Тем не менее, пока Наполеон громил пруссаков под Йеной, а Даву отражал их бешеные атаки при Ауэрштедте, Бернадот находился всего в одиннадцати милях от этой деревни и, по его словам, не слышал отзвуков ни той, ни другой битвы. Как он утверждал позднее, согласно полученным им приказам он должен был идти к Наумбергу, но ведь это-то он и сделал… Он всегда выполнял приказы с точностью до последней буквы. Между маршалами не было большой любви, но едва ли можно представить, чтобы Бернадот позволил своей личной неприязни к Даву (он имел основания предполагать, что Даву шпионил за ним в свою бытность начальником военной полиции) возобладать настолько, чтобы не прийти ему на помощь в минуту крайней опасности. Гораздо более вероятно, что Бернадот слышал канонаду с обеих сторон, но, оценив ситуацию, решил выбрать самый надежный вариант и следовать букве инструкций. Какой бы ни была причина его бездействия, ни Даву, ни армия никогда ему этого не простили, а Наполеон был просто взбешен безынициативностью Бернадота. «Его нужно отдать под трибунал и расстрелять!» — гремел он, услышав, что его тщательно продуманный план окружения пруссаков провалился, а Даву встретил и уничтожил большее количество пруссаков, чем все прочие корпуса Великой армии.

Бернадот был крайне расстроен тем недоброжелательством в военных кругах, которое принесло ему его бездействие. Когда однажды его напрямую спросили, не было ли связано его отсутствие на поле боя с его ревностью к успехам Даву, он ответил: «Я мог быть уязвлен тем, что получил от Даву нечто вроде приказа, но я выполнял свой долг!» Слова «нечто вроде приказа» позволяют предполагать, что курьеры Даву все-таки нашли Бернадота и объяснили ему сложившуюся на поле битвы ситуацию. Здесь Бернадот, пожалуй, напоминает среднего англичанина из пьесы Шоу «Избранник судьбы». Вы можете найти Бернадота в самых невероятных местах, но никогда вне круга его собственных принципов.

Волна французского нашествия прокатывалась через каждый город, через каждую крепость Пруссии. История еще не знала такого методичного и безжалостного преследования. Бегущих пруссаков выбивали из одной твердыни за другой, пока остатки прусской армии не добрались до моря у Любека.

Во французском авангарде отличился Мюрат, помахивавший на скаку своим золотым жезлом и — в ожидании подхода пехоты Ланна и Сульта с ее обозами — предлагавший гарнизонам замков сдаваться его легкой кавалерии. Как только появлялась пехота, Мюрат галопом летел к следующей цитадели, в очередной раз взмахивал жезлом и захватывал самые лучшие зимние квартиры в округе.

Ланн, развивший в себе почти патологическую ненависть к этому важничающему фигляру, постоянно ссорился с ним, однако обвинения и насмешки совсем не омрачали настроения сына трактирщика. Он радовался жизни, как никогда ранее, и даже его хмурые недоброжелатели оказывались зачарованы его рисовкой и бесстыдной театральностью. Он вел себя скорее как расшалившийся семнадцатилетний юнец, а не как великий герцог и зять императора, но Наполеон, никогда не одобрявший чрезмерного преклонения перед личностью, начинал признавать, что при всех своих ошибках Мюрат — самый лучший командир кавалерии в мире. «Во главе двадцати человек на поле битвы он стоит целого полка!» — однажды заметил он Бертье. Тот промолчал. Его мозги были, видимо, заняты математической оценкой стоимости Мюрата в пудах пороха.

Во главе погони, на острие копья, шел корпус Бернадота. 14 октября он не сделал ни одного выстрела и был свеж, как в самом начале кампании. Именно Бернадот въехал в Любек в конце этого длительного преследования, и именно здесь судьба сделала ему свой самый главный подарок. Среди захваченных им пленных находилась шведская воинская часть, высадившаяся в Любеке для оказания помощи пруссакам. Теперь пруссакам помочь было нельзя уже ничем, и, когда шведы покинули свои транспорты, они тотчас же попали в плен. Бернадот вел себя по отношению к ним с безупречной вежливостью и произвел на их офицеров очень сильное впечатление. Вернувшись в Швецию, они рассказывали чуть ли не легенды об этом очаровательном французском маршале, который их превосходно кормил, говорил им комплименты и вообще создавал у них впечатление, что они приняли участие в летней экскурсии, а не в плачевно закончившейся кампании. Эти офицеры окажутся весьма эффективными агитаторами несколько лет спустя, когда Швеция будет искать наследника своему бездетному королю, и все именитые люди страны выскажутся за Бернадота, солдата и очаровательного человека. Короли из дома Бернадота правят в Швеции и по сей день.

В этой кампании Бернадот отличился еще один раз, вызвав самый громкий взрыв смеха, который когда-либо слышали от усачей ветеранов его корпуса. Пока он обхаживал шведов, у него исчезла повозка с его любекскими трофеями, и он был крайне расстроен пропажей. «Я не жалею о личной утрате, — заявил он довольно жалостливо, — просто из тех денег, что были в повозке, я собирался выдать по небольшой премии каждому рядовому!» Дошло ли это заявление до находившегося в Италии Массена и как он реагировал на него, неизвестно.

Ввиду стойкости, проявленной Даву при Ауэрштедте, его корпусу была предоставлена честь первым пройти на параде победы в Берлине. Оркестры Даву играли республиканские марши, и прусские буржуа мрачно следили за проходящими войсками. Пройдет еще семь лет, прежде чем французам снова придется сразиться с пруссаками, но сейчас они были убеждены, что вся Европа марширует вместе с ними.

Пока Великая армия продолжала оставаться в окрестностях Берлина, добросердечный Бертье еще раз проявил свою склонность вытаскивать людей из неприятных ситуаций. Прусский князь Харцфельд написал излишне многословное письмо потерпевшему поражение королю, где описывал вступление французской армии в Берлин, а письмо было перехвачено французской военной полицией. Наполеон пришел в ярость и заявил, что расстреляет князя как шпиона. Он бы, несомненно, выполнил свою угрозу, если бы Бертье не попросил его помиловать князя.

Именно в Берлине Наполеон подписал знаменитый декрет, направленный на удушение английской морской торговли и запрещающий всем европейским державам поддерживать с ней деловые отношения. Первым от этого запрета получил выгоды Массена, который тотчас же начал продавать лицензии на торговлю за наличные и скоро сколотил на этом немалый капитал. Но Наполеон внимательно следил за маршалом и дожидался, когда сумма его накоплений возрастет настолько, чтобы ее стоило конфисковывать. Маршал Брюн, распоряжавшийся в Гамбурге, повел свои дела более умело. Установив несколько меньшие расценки, он получил довольно умеренный доход от продажи конфискованных кораблей. Однако вскоре его афера была обнаружена, и ему пришлось с позором покинуть город.

В Париже очаровательная Аглая Ней, жена маршала, попала под подозрение иного рода. А именно — она была заподозрена в том, что пытается завлечь императора в свои амурные сети, в результате чего Жозефина была доведена до истерики. Мадам Ней, обожавшая своего прославленного мужа, была чрезвычайно разгневана этим подозрением, однако Жозефине вскоре стало ясно, что она идет по ложному следу. Действительной виновницей оказалась прелестная блондинка мадам Дюшатель, жена одного пожилого политика. Однако имя мадам Ней обелено не было до тех пор, пока Жозефина не поймала супруга и его возлюбленную при обстоятельствах, уже не позволяющих что-либо отрицать. Неизвестно, что думал темпераментный Ней об этом пятне на репутации супруги. Ему несколько раз приходилось драться на дуэли по гораздо менее значительным поводам.

Кроме больных и раненых, ни один из ветеранов не вернулся этой зимой во Францию. В Европе перед императором стояло еще много задач, поскольку польские патриоты решили соединить свою судьбу с судьбой Франции и приветствовали Наполеона и его армию как освободителей. Русские войска снова выступили в поход, предстояла зимняя кампания. Великая армия надела сапоги и зашагала в Варшаву, где еще один из будущих маршалов, упоминавшийся в самом начале этой книги, с нетерпением ждал победителей при Аустерлице и Йене, чтобы восстановить независимость древнего Польского королевства. Этого человека звали князь Понятовский. Он был надеждой каждого польского патриота. Когда в снежных бурях завершился 1806 год, он предложил Наполеону свою шпагу и заверил его в лояльности своих соотечественников. Польше не было суждено завоевать свободу[22] еще в течение целого столетия, но уже через несколько лет Понятовский и тысячи поляков отдали свои жизни, расплачиваясь за эти заверения.

Глава 10

Путь к плоту

Первой ролью, в которой Понятовский послужил Наполеону, была не вполне благовидная роль сводника. Он был призван использовать свое влияние на медлительную Марию Валевску с тем, чтобы та оставила своего стареющего супруга и стала возлюбленной императора. Понятовский блестяще справился со своей задачей. В его глазах брачные обеты замужней женщины мало что значили по сравнению с завоеванием дружбы человека, обещавшего освободить Польшу.

Для патриотов Польши этот Новый год был очень веселым. В Варшаву вошла непобедимая армия во главе с Мюратом; на всех свидетелей этого события великий герцог Бергский и Клевский, гарцующий впереди эскадронов своей закаленной в боях кавалерии, произвел неизгладимое впечатление. По этому случаю Мюрат облачился в польскую военную форму: зеленый бархатный кунтуш, украшенный мехом и золотыми бранденбурами, расшитые сапоги и конфедератка с драгоценными камнями, увенчанная покачивающимся на скаку белым пером. Никто даже и представить себе не мог, что он и его кавалерия после окончания прусской кампании провели ужасное время в польских болотах, что и лошади и личный состав в этой нищей стране отчаянно нуждались в фураже и пайках. Ведь Польша, в отличие от Германии, не была столь благодатной для походов страной, и, когда солдаты разбредались по деревням в поисках хлеба и водки, дисциплина катастрофически падала. Кроме того, происходили столкновения с крепко сбитыми русскими колоннами, и однажды Мюрату пришлось даже искать спасения в одном из каре Сульта. В другой раз, пока маршал спал мертвецким сном на конюшне, четверо его оголодавших адъютантов украли у него обед, состоявший, между прочим, из жареного гуся, белого хлеба и бутылки вина.

Однако отдыхать и восстанавливать силы в Варшаве французам пришлось недолго, поскольку русские армии, привычные к этому суровому климату, сосредоточивались на северо-востоке. Вскоре ветеранам пришлось снова выступать в поход. Мюрат возглавлял свою кавалерию, Ней, Ланн и Сульт — пехоту, Бессьер — гвардию, Ожеро и Бернадот вели арьергард. Каждый и все вместе месили бесконечную непролазную грязь, пытаясь набрести на еще один Аустерлиц или на еще одну Йену, но приходилось довольствоваться только мелкими стычками, не приносившими ни славы, ни трофеев. Часто случались ссоры, взаимоотношения между маршалами ухудшались. Бернадот ссорился с Бертье, Ней — с терпеливым Бессьером, Сульт — со всеми. Однако каким-то непостижимым образом армия все же сохраняла походный порядок, и в конце концов русские были вынуждены остановиться у маленького городка Прейсиш-Эйлау. Авангард Великой армии составил свои ружья в козлы на кладбище. Место выбора лагеря оказалось прямо-таки пророческим. В этих мрачных местах было суждено сложить свои головы 15 тысячам французов.

Французы пытались применить тот же план атаки, что и под Йеной. Согласно этому плану, Ожеро должен был ударить в центр русских линий и затем отклониться влево, а Сульт выдвигался справа и теснил русских в левую сторону, пытаясь сбить их с позиций и погнать на корпус Нея. Однако в это время Ней находился слишком далеко от Прейсиш-Эйлау и едва ли бы мог принести действенную пользу. Так же далеко находился и Даву. Оставалось надеяться, что если они все-таки подойдут к Прейсиш-Эйлау быстрым маршем, то успеют перекрыть русским пути отхода.

Однако этот великолепный план с треском провалился. Начался сильный снегопад, и Ожеро, голова которого была обвязана белым шарфом, потерял в метели направление и привел своих солдат прямо под ураганный огонь русской артиллерии. Корпус из 15 тысяч человек растаял буквально за несколько минут. Сам Ожеро упал с картечной раной, и тела 12 тысяч его ветеранов скоро покрыли затоптанный снег ковром. Лишь на одном из холмов держался храбрый 14-й полк, атакуемый русской пехотой и истребляемый перекрестным огнем русских пушек. Остатки корпуса отошли, и Ожеро отправил в 14-й полк, в самое пекло, несколько курьеров с приказом отступать. Когда молодому Марбо наконец удалось добраться до уцелевших, ему сообщили, что, если полк спустится на равнину, он будет разгромлен через минуту, так что те, кто еще уцелел, с тем же успехом могут умереть там, где они находятся сейчас. Марбо попытался унести с собой полкового орла, чтобы он не достался неприятелю, но был тяжело ранен на обратном пути, и спастись ему удалось только чудом. Корпус Ожеро, прошагавший весь путь от Бреста до Швейцарии, с боями проложивший себе дорогу от своих зимних квартир в Южной Германии до Любека на севере, а потом пересекший покрытые сплошной грязью польские равнины до Прейсиш-Эйлау, перестал существовать. В нем осталось так мало солдат, что он был расформирован, а оставшиеся распределены по другим корпусам.

Маршал Массена, военный гений которого, как считают, приближался к гению Наполеона

Маршал Периньон, солдат, мечтавший стать политиком

Маршал Бертье, служивший у Наполеона начальником штаба в течение восемнадцати лет; имел прозвище Жена императора

Маршал Журдан, торговец галантереей, ставший профессиональным военным

Маршал граф Серюрье, аристократ, ставший республиканцем

Маршал Келлерман, отбросивший интервентов при Вальми и положивший начало легенде о непобедимости республиканских армий

Маршал Лефевр, старый республиканец, никогда не умевший идти в ногу со временем

Маршал Монси, который предпочел быть уволенным из армии, но не участвовать в суде над Неем

Маршал Жан Ланн, ученик красильщика, известный как Роланд французской армии

Маршал Ней, рыжеволосый эльзасец, самый популярный из всех французских маршалов

Маршал Бессьер, бывший роялист, любивший Наполеона больше жизни

Маршал Даву, Железный маршал, развитое чувство лояльности которого выделяло его на фоне всех прочих военачальников

Маршал Сульт, заслуживший уважение Веллингтона как мастер ведения оборонительной войны

Маршал Мортье, не наживший по своему добродушию почти ни одного врага и считавшийся англичанами «безупречным джентльменом»

Маршал Бернадот, «выжидатель», потомки которого до сих пор правят Швецией

Маршал Виктор-Перрен, говорливый сержант-республиканец, умерший ревностным роялистом

Маршал Ожеро, «солдат удачи» и кондотьер. Мог ругаться в присутствии императора

Маршал Брюн, друг Даву; первым из полководцев разбил английские войска

Маршал Мюрат, ставший королем сын трактирщика

Маршал Макдональд, сын выходца из шотландского клана. Наполеон говорил, что, как только тот заслышит звуки шотландских волынок, доверять ему больше не следует

Маршал Удино, «гренадер», раненный за время наполеоновских войн тридцать четыре раза

Маршал Сен-Сир, крайний индивидуалист, отказавшийся присутствовать на коронации Наполеона

Маршал Мармон, старейший друг Наполеона, предавший его и переживший всех прочих маршалов

Маршал Сюше, административный гений, который имел возможность стать торговцем шелком

Маршал маркиз де Груши, последний по очереди маршал Наполеона. Его отсутствие на поле боя под Ватерлоо — одна из загадок истории

Маршал Понятовский, польский князь, веривший, что Наполеон даст свободу Польше

Полной катастрофы удалось избежать благодаря Мюрату. Люди, лежавшие на ничейной земле между фронтами двух армий, приподнимаясь, с изумлением увидели девяносто эскадронов кавалерийского резерва, скачущих по замерзшим прудам, по плотно слежавшемуся снегу, чтобы остановить русскую контратаку. Потом короткий зимний день закончился, и ночная мгла покрыла 30 тысяч человек, лежащих на земле при температуре ниже нуля. Лишь самые удачливые из них, такие, как Марбо, были доставлены в госпитали и на перевязочные пункты.

С наступлением темноты Сульт покинул свой командный пункт на правом фланге и отправился искать императора и начальника штаба. Человек, который когда-то мечтал о карьере деревенского пекаря, был потрясен картиной этой массовой бойни, но по-прежнему сохранял присутствие духа. Когда Наполеон отметил, что русские причинили его армии существенный ущерб, Сульт отрезал: «А мы — им! Наши пули тоже не из ваты!» Потом он приложил ухо к земле. С дальнего края поля битвы доносился непрерывный ритмичный гул. «Как бы там ни было, враг отходит!» — произнес он и отправился проверять пикеты.

Сульт был одним из немногих старших командиров, с честью вышедших из боя при Прейсиш-Эйлау. Другие маршалы были потрясены потерями и видимой невозможностью сокрушить этих упорных северных варваров среди их промерзших пустынь, но Сульт все-таки провел ночь, последовавшую за этим изнурительным днем, в поле. Даже на Нея картина этой страшной бойни произвела крайне тягостное впечатление. В самый критический момент битвы в штабе возникла небольшая паника в связи с тем, что русская пехота рвалась прямо к холму, на котором находились Наполеон, Бертье и Бессьер. Оба маршала, испуганные перспективой пленения императора, потянули его лошадь за уздцы, но Наполеон отказался покидать свое место. Находясь словно в состоянии легкого шока, он продолжал смотреть на то место, где происходила самая жаркая схватка, несколько раз повторив: «Какая храбрость! Какая храбрость!»

Вот путаная, но правдоподобная история о жуткой ссоре между Ланном, Ожеро и Мюратом, происшедшей сразу после катастрофы. В этой ссоре Ланн и Ожеро объединили свои силы против Мюрата, эскадроны которого, собственно, и предотвратили сокрушительное поражение и который поэтому все похвалы, содержащиеся в бюллетене, выпущенном Наполеоном, относил к своей особе. Согласно рассказу мадам Жюно, Ланн сильно оскорбил Мюрата в присутствии императора, называя его, в частности, претенциозным клоуном и цирковой собачкой, обряженной для пантомимы в плащик и перья. «Может, ты и такой плащик украдешь и прицепишь к своему — так же, как уже украл славу у Ожеро и у меня? — кричал он при императоре, а когда Наполеон промолчал, бросил: — Ну ладно, мы это запомним!»

В этой истории не вполне сходятся концы с концами, поскольку больного Ланна под Прейсиш-Эйлау тогда не было. Однако весьма вероятно, что в ссоре по этому поводу участвовал Ожеро, который очень страдал от своей раны и крайне негодовал на данные бюллетеня, в котором потери французов оценивались весьма умеренными цифрами: 1200 убитыми и 500 ранеными. С определенностью же можно утверждать, что незадолго до или сразу же после сражения под Прейсиш-Эйлау Мюрат навлек на свою голову гнев императора своим пристрастием к фантастическим, безвкусным мундирам. Когда он попытался переодеть собственный штаб в свои герцогские цвета: пурпурный, белый и золотой, офицеры отказались носить эту безвкусицу, а один из них, де Флаоль, ушел от Мюрата и перешел в штаб Бертье. Бертье, как известно, был невысоким и изящным, истинным законодателем мод, и молодые офицеры из штабов других маршалов обычно до кончиков ногтей пытались быть похожими на него, когда он неожиданно менял покрой и стиль своего мундира.

После ужасного побоища при Прейсиш-Эйлау несколько недель никаких боев не было. Армия перешла на зимние квартиры, и в перерывах между урочными часами работы за письменным столом Наполеон развлекался с притворно-застенчивой мадам Валевска, уже побежденной его упорством и мольбами Понятовского. «Сдайтесь ему, и он освободит Польшу», — настаивал тот. Она сдалась, очень сильно влюбилась в Бонапарта и совсем забыла о Польше.

Ожеро отправился во Францию выздоравливать от своей раны, проехав на санях через все те промерзшие пустыни, по которым армия прошла в ходе зимнего наступления. Массена, проклиная судьбу, выбирался из солнечной Италии, а Ланн, переборов свою болезнь, готовился к весенней кампании. Армия медленно восстанавливала уверенность в себе, и, когда растаяли снега и прибыли новые пополнения новобранцев, она, восполнив потери, снова выступила в поход, чтобы так или иначе покончить с русскими.

Эта долгая борьба завершилась под Фридландом, где обе армии сражались с отчаянной храбростью.

Битва, в которой обе стороны столкнулись лоб в лоб, была кровопролитной. Русские пытались удержать этот городок, и их армия уже начала переправляться через реку Алле. В этот момент по ним и ударила французская армия. В битве, происходившей 14 июня, в счастливый день Наполеона, отличились командовавшие пехотой Ней и Ланн и кавалеристы Виктор и Груши.

Ланн, командовавший авангардом, предпринял самую первую атаку и успешно «прошил» главные силы русских, а Ней ворвался в город и отрезал им пути отхода. Чтобы решить эту задачу, марш, на который отводилось двадцать четыре часа, Ней совершил за двенадцать. Описывая атаку Нея в письме домой, Бертье сообщал: «Вы и представить себе не можете блистательную отвагу Нея — она напоминает разве что рыцарские времена. В основном ему мы обязаны успехом в этот достопамятный день!»

Под Фридландом Ней снова оказался в своей стихии. Курьер, посланный найти Нея и передать ему новые приказы, обнаружил его верхом на лошади на городской площади посреди пылающих зданий под сильным артиллерийским огнем. Он держал себя совершенно спокойно, читая депешу так, как будто летним вечером просматривал газету в своем имении. Вокруг него со всех сторон сыпались ядра, но наблюдавший за ним молодой человек сообщает, что маршал был абсолютно спокоен.

В битве под Фридландом Виктор, этот Beau Soleil (добрая примета), получил шанс, которого ждал уже много лет. В одном из более ранних сражений Бернадот был ранен, и Виктору, к его великой радости, было поручено командовать его корпусом. Он справился со своей задачей весьма успешно, и после боя Наполеон вручил ему маршальский жезл, так что болтливый унтер-офицер, когда-то скакавший в Париж рядом с молчаливым Даву, теперь оказался в одном звании с такими прославленными героями, как Ланн, Сульт и Ней. Но он покажет себя недостойным этого звания.

Бывший маркиз Груши, когда-то потерпевший неудачу в заливе Бентри-Бей, сумел проявить себя, когда для завершения разгрома русских понадобилась кавалерия. Солдат, бывший свидетелем массированной атаки эскадронов Груши, произведенной в самый разгар боя, называет ее потрясающим зрелищем. Кирасиры, драгуны, уланы и гусары потоком вливались на поле битвы. Солнечные блики играли на их касках, стальных нагрудниках и саблях, и по всей равнине эхом отдавался грохот копыт и несмолкающий клич «Vive 1’Empereur!». К вечеру русские отступали по всему фронту. Через два дня Сульт овладел Кенигсбергом со всеми его складами и запасами, и царь запросил мира. Война с Россией завершилась. Французская империя достигла зенита своего могущества, и только одна Англия еще бросала вызов человеку, ставшему наследником революции.

Незадолго до битвы под Фридландом старый Лефевр овладел Данцигом. Лефевр ничего не делал поспешно. Когда он был произведен в маршалы и кто-то сказал ему комплимент по поводу его роскошного мундира, он бросил в ответ: «Да, он должен выглядеть недурно — ведь я шил его тридцать пять лет!» Конечно, он покорил Данциг за несколько меньший срок, но Ней или Ланн сделали бы это вдвое быстрее.

Мирные переговоры между царем Александром I и Наполеоном проходили на плоту, поставленном на якорь посреди Немана около городка Тильзит. Это было блистательное зрелище, каждый участник которого был одет в свой лучший наряд и почти каждый демонстрировал самые лучшие манеры. Правда, Ланн несколько скомпрометировал себя, чуть не взорвавшись от ненависти, когда узнал, что личным адъютантом Наполеона назначен Бессьер. До сих пор почти вся брань Ланна была обращена на Мюрата, который тоже был назначен адъютантом Наполеона, но теперь чаша ненависти к великому герцогу настолько переполнилась, что часть ее содержимого вылилась и на деликатного Бессьера. С этого времени Ланн питал отвращение к обоим, и ссора с Бессьером еще даст о себе знать в одной из будущих битв.

Между маршалами начали укрепляться отношения взаимной ненависти, как, впрочем, и дружбы. Ланн и Ожеро, всегда бывшие закадычными друзьями, не могли выносить одного вида Мюрата и Бессьера. Ней испытывал отвращение к Массена и Даву и неприязнь к Бернадоту. Виктору и Сульту не нравились они все. Лучшим другом Даву в армии был сын пивовара Удино, но даже эта дружба не пережила дня крушения империи. Сульт не заводил себе близких друзей, хотя и восхищался смелостью и энергичностью Нея; Сен-Сир и Мармон, которые пока еще не стали маршалами, делили с Массена его постоянное презрение ко всем прочим. Единственным из первой группы маршалов, которого любили все остальные, был искренний и веселый Мортье. Он импонировал также и англичанам. Он не только умел говорить по-английски, но по своему облику ближе всех других маршалов отвечал представлению об английском сквайре, эдаком любителе поохотиться на лисиц. «Под его началом будет с гордостью служить каждый офицер!» — писал один английский современник, встречавший его в Париже во время перемирия.

После того как между царем и императором в Тильзите было достигнуто полное согласие, большая часть французской армии была отправлена во Францию, и двенадцать последовавших за этим месяцев были свидетелями социального расцвета империи, сопровождавшегося непрерывными балами, театральными представлениями, банкетами, концертами и приемами, а владельцы парижских магазинов, потирая руки, пересыпали наличные в свои кассы. Салоны и иллюминированные празднества сделались теперь ареной соперничества дам из кругов новой аристократии.

Не обходилось без сцен ревности и скандалов, которые в основном происходили из-за детских шалостей братьев и сестер Наполеона. Надо сказать, что каждый (или каждая) из них собрали вокруг себя целый круг придворных и вечно попадали в ситуации, заставлявшие императора буквально кипеть от гнева.

Самые большие неприятности создавала сестра Наполеона и супруга Мюрата Каролина, и, когда император узнал, что она соблазнила одного из его ближайших друзей генерала Жюно, он пришел в совершеннейшее негодование. На ее собственные глупости накладывались еще и глупости ее мужа, о котором Наполеон как-то сказал: «Эти титулы совершенно вскружили ему голову! На поле боя он делает чудеса, а в других местах он баран бараном!»

Тяга Мюрата к красивому не ограничивалась мундирами. Свои экстраординарные вкусы он нес и в бальные залы, где его кудри, перья и меха получали надлежащую оценку. Одна из наблюдавших за ним дам однажды едко заметила: «Его наряды могли бы украсить гардероб бродячего актера!» Этой его роли вполне отвечал некий эпизод, имевший место на одном из маскарадов, устроенных его женой.

Сам Наполеон не танцевал и почти не участвовал в тех увеселениях, которые устраивались в гостиной, но ему нравилось смотреть, как веселятся другие. Он понимал, что блеск всех этих балов и маскарадов отражает веру общества в прочность империи. Поэтому он распорядился, чтобы его сестры и очаровательная падчерица Гортензия по очереди давали балы раз в неделю. Правда, Полина, самая привлекательная и самая ленивая в семействе, уклонялась от этого. Несмотря на свою репутацию нимфоманки, она в таких случаях всегда ссылалась на недомогание, но Каролина и Гортензия выступили в этом году в роли хозяек на целой веренице блестящих балов. Каролина принимала гостей по пятницам, Гортензия — по понедельникам. На балу или маскараде обычно присутствовало около двухсот гостей, причем дам всегда было в три раза меньше, чем кавалеров. На одном из таких маскарадов в самый разгар танцев неожиданно раздался повелительный женский голос: «Я желаю, чтобы она немедленно покинула мой дом!» Ошеломленные гости делали вид, будто не понимают, что это голос хозяйки бала Каролины. Этот приказ, произнесенный на повышенных тонах и адресованный ее супругу, относился к известной даме, которая на данный момент состояла в любовницах у Мюрата. Она попала на бал благодаря Гортензии, которая потом даже выражала притворное негодование, но каждый из присутствующих не мог не понимать, что это месть Гортензии Каролине за ее дурное отношение к Жозефине, ее матери.

Сама Гортензия тоже не всегда бывала осмотрительной. Однажды она явилась на маскарад в костюме девственницы-весталки, что, может быть, прошло бы и незамеченным, не будь она на восьмом месяце беременности. Скандалы, однако, не могли остановить в этом сезоне лихорадочную веселость хозяек парижских гостиных. В самую ночь побоища при Прейсиш-Эйлау в столице состоялся блистательный бал, и многим из его участниц впоследствии пришлось узнать, что они стали вдовами как раз во время очередного танца.

На этих балах часто присутствовала жена Бернадота Дезире, как, впрочем, и новая мадам Ланн. На эту очаровательную женщину суета вокруг титулов не производила никакого впечатления. Как она сообщала мадам Жюно, ее муж мыслил подобным же образом. «Другие же, — вздыхала она, — придерживаются иного мнения, только посмотрите вокруг!» Герцогиня Лефевр, бывшая поденщица-прачка, посещала балы, хотя сама танцевала редко. Она по большей части предпочитала досиживать до конца и рассказывать забавные и шокирующие гостей истории о своем житье-бытье в прачках в дореволюционное время. Мать Наполеона, мрачнолицая Летиция, на балах всегда оставалась молчаливым зрителем. Балы, маскарады и концерты она считала свидетельством поверхностности, суетности ума их участников и сокрушалась по поводу разорительной экстравагантности своих деток.

По временам двор отъезжал во дворец Фонтенбло, где устраивались выезды на охоту или соревнования по стрельбе с большим числом участников. Однажды гости императора собрались поохотиться на кроликов, и лесники, озабоченные тем, чтобы не испортить охоту его императорскому величеству, выпустили на поле несколько тысяч домашних кроликов. К сожалению, гости Наполеона были одеты в ярко-зеленые охотничьи костюмы, и кролики устремились по направлению к ним, приняв их за служителей, пришедших подкормить их луком-латуком. Прежде чем стрелять в кроликов, их пришлось, естественно, отгонять. В этом стремлении новой аристократии заняться видом спорта, практикующимся английскими джентльменами, всегда было нечто фарсовое. В другой раз Наполеон разрядил свое охотничье ружье в самый неподходящий момент, и шальная пуля лишила глаза злосчастного Массену. Наполеон тотчас же обвинил в этом Бертье, а Массена, кажется, даже не произнес слов неудовольствия ни в адрес Наполеона, ни в адрес Бертье. С этого времени он всегда носил на глазу повязку, хотя по-прежнему оказывался гораздо более дальновидным, чем большинство его коллег.

Летом 1808 года многие офицеры начали уезжать из Парижа, направляясь на юго-запад вместе со свитой императора. Назревала война в Испании, и из всех веселых и молодых офицеров, отправившихся по этому направлению, мало кто мог догадываться, что они и их поколение будут затянуты в водоворот военных событий и сотни тысяч из них умрут в убогих деревнях и на голых плоскогорьях Пиренейского полуострова. Войну за Пиренеями скоро назовут «испанской язвой», через которую медленно вытечет кровь империи. Некоторым маршалам будет суждено пролить в Испании кровь; еще большее их число погубит там свою репутацию.

Глава 11

Освобождается трон

Занавес трагедии был поднят генералом Жюно, когда его десант высадился в Португалии осенью 1807 года.

Ситуация в Испании оказалась чрезвычайно сложной и запутанной и без французской интервенции. Король Карл, происходящий из династии Бурбонов, и его малопривлекательная супруга, в сущности, оказались во власти фаворита королевы, бывшего гвардейского офицера Годоя, кичащегося своим титулом Князя мира. Принц Фердинанд, сын короля и наследник престола, ненавидевший любовника матери, был весьма популярен в народе. Неожиданный ввод французских войск в Испанию вызвал взрыв, который с течением времени произошел бы и так, без какого-либо вмешательства со стороны Наполеона.

Генералу Жюно был обещан маршальский жезл, если он, прибыв в Лиссабон, успеет захватить португальскую королевскую семью и стоящие в гавани английские корабли. Чрезвычайно боясь возмездия за свой опасный флирт с Каролиной Мюрат, генерал сделал больше, чем мог. Он прошел через весь полуостров с такой скоростью, что прибыл под стены города всего лишь с несколькими сотнями солдат. Прочие, измученные маршем, остались позади. Но торопился он напрасно. Португальская знать, паковавшая свой багаж также и под влиянием воспоминаний о клацающей сабле маршала Ланна, бежала на английские корабли, которые тотчас же вышли в море.

Жюно объявил себя губернатором и при большем везении, видимо, все-таки получил бы свой жезл. Если оценить трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, нельзя не признать, что он совершал чудеса. Однако это ему не было суждено, и по окончании всех войн Жюно получит всего лишь герцогский титул, потому что в Португалии уже готовился высадиться некий ирландец, известный в военных кругах как Генерал Сипай. Его подлинное имя, еще не очень часто упоминавшееся в воинских лагерях Европы, звучало как сэр Артур Уэлсли. И первое, что он сделал, прибыв в Португалию, это разрушил все надежды Жюно на продвижение по службе.

Тем временем в Испании происходили весьма драматичные события. Весной 1808 года на пиренейской границе Испании были сосредоточены три французские армии. Первой из них, высокопарно именуемой Корпусом океанского побережья, командовал маршал Монси. Маршалу в это время исполнилось пятьдесят четыре года, и не вполне ясно, почему Наполеон вызвал его из отставки и отправил в новый поход. Ведь с тех пор, как молоденький Монси, сведя с ума свое семейство, выбросил в окно учебники по юриспруденции и трижды сбегал из дома, чтобы поступить в армию, прошло уже около сорока лет. Несмотря на мужество и упорство, он едва ли мог соперничать в отношении славы с более молодыми ветеранами Великой армии. В качестве заместителя Наполеон придал ему Груши, командующего тяжелой кавалерией, и оба полководца вошли в Испанию весьма осторожно и ни в коем случае не рассчитывая на теплый прием.

Но их страхи оказались беспочвенными. Изумленные испанцы предположили, что французы вступили в их страну исключительно для того, чтобы помочь им в их мятеже против короля Карла, устрашающего вида королевы и ненавистного фаворита Годоя, причем Монси не сделал ничего, что могло бы развеять их иллюзии. Французов везде встречали с воодушевлением, хотя испанцы, наслышанные об удивительных подвигах Великой армии в Моравии, Египте и Польше, были несколько озадачены молодостью и неважными физическими данными новобранцев, приведенных Монси на их равнины. Испанцев ждал и второй сюрприз. По пятам Монси и Груши двигался Мюрат, блистательный штаб которого поражал воображение испанских крестьян на всем пути великого герцога, проходящем через Бургос и Вальядолид до Эль-Молара, городка близ Мадрида, где Мюрат разместил свою штаб-квартиру.

Далее, как будто у Монси, Груши и Мюрата не хватало сил для решения поставленной перед ними задачи, границу начала пересекать третья армия, на этот раз под командованием Бессьера, поддерживаемого легкой кавалерией темпераментного Ласаля. Испанцы, жившие вдоль дороги в столицу, начинали спрашивать друг друга о том, что же, собственно, происходит в стране, но сомневаться им пришлось очень недолго. Французы занимали города, не имеющие крепостных стен, а в городах-крепостях по-прежнему стояли испанские гарнизоны. Вскоре, однако, в некоторые крепости «на поправку» стали прибывать вполне здоровые на вид инвалиды. Когда их накапливалось достаточно много, они неожиданно обретали свое прежнее здоровье и захватывали крепости вместе со всеми военными запасами, накопленными там испанцами.

Ситуация в Мадриде приближалась к кризисной. В поддержку принца Фердинанда выступили толпы мадридцев, а жаждущая самосуда группа горожан даже устремилась на поиски Годоя, который прятался на чердаке, завернувшись в рогожу. После вынужденного двухдневного поста он был схвачен и чуть не убит, но его отбили солдаты Мюрата и поместили в тюрьму, где он должен был дожидаться решения французского императора. Затем, чтобы спасти Годою жизнь, королева убедила упрямого Карла дезавуировать фаворита и окончательно отказаться от престола в пользу принца Фердинанда.

Мюрату, которому приходилось находиться в самом центре разразившейся бури, все эти события были очень не по душе. Он приехал в Испанию в убеждении, что там вскоре обнаружится свободный трон, и был совершенно уверен, что окажется самым подходящим кандидатом на него. Ему, как заинтересованному наблюдателю, также представлялось, что его шансы стать популярным в Испании королем будут существенно выше, если он заменит слабого Карла, а не популярного принца Фердинанда. Император, который обычно сам принимал решения такого масштаба, находился далеко, и Мюрат, главнокомандующий французскими силами в Испании, оставался без определенных инструкций. Поэтому он решил продолжать обходиться с принцем, как с принцем, а с королем, как с королем.

Тихо тлевшая ссора теперь разгорелась ярким пламенем, угрожавшим охватить всю страну. Короля Карла, его супругу, перепуганного Годоя и темпераментного принца (или короля?) Фердинанда удалось убедить поспешить в Бургос и отдаться на суд всеведущего императора Наполеона. Соперники чуть ли не наперегонки друг с другом стремились попасть на прием первыми, но, прибыв в Бургос, увидели, что Наполеона там нет, и Фердинанд, кастильская гордость которого была сильно уязвлена, отказался ехать дальше. К счастью, под рукой оказался Бессьер, сумевший объяснить принцу, что оставить поле боя родителям и Годою было бы чудовищной глупостью, после чего Фердинанд не только переехал ближе к границе, но и пересек ее, чем полностью отдал себя во власть Наполеона. Впрочем, осторожность не помогла бы ему в любом случае, поскольку у Бессьера был секретный приказ арестовать принца, если тот откажется продолжать путешествие.

Теперь гроссмейстер, получив в свое распоряжение все пешки испанской партии, очистил доску, предложив взбешенному Фердинанду выбор между отречением (и приличной пенсией) и возможностью ненадолго предстать перед французским комендантским взводом, ответственным за расстрелы. Фердинанд выбрал первое, а его родители, проклинавшие сына за все свои бедствия, отказались от своих наследственных прав. Годой, радуясь, что сохранил жизнь, не выражал никаких протестов. Замок во Франции производил на него гораздо лучшее впечатление, чем рогожа на мадридском чердаке, так что трон в Мадриде все-таки должен был быть отдан.

А должен ли? В столице еще пребывало три члена испанской королевской семьи: младший сын Карла, тринадцатилетний принц Франциск, а также его дядя и двоюродная бабка. Мюрат, справедливо полагая, что претендентов оказывается слишком много, торопил их побыстрее собираться и присоединиться к своим уже отправленным на пенсию родственникам в Байонне, однако у самих испанцев было иное мнение. Наконец уяснив, что же происходит на самом деле, они совсем не были расположены спокойно наблюдать за тем, как последних членов королевской фамилии увозят за рубеж. Рассерженные горожане снова устремились на улицы, и 2 мая Мюрату пришлось столкнуться с самой настоящей революцией.

Ничто не могло расстроить его больше. Он, конечно, нисколько не страшился городской толпы, даже кровожадной мадридской, находившей особое удовольствие в том, чтобы загонять, как зайца, любого француза-одиночку и разрезать его на кусочки. Великого герцога Бергского и Киевского беспокоило то общественное осуждение, которое он возбудит, подавив мятеж и повесив несколько сотен своих будущих подданных. Правда, на какое-то время верх одержали его инстинкты солдата, и он решил восстанавливать порядок с той же решительностью и быстротой, с какой тринадцать лет назад мчался по улицам Парижа, чтобы захватить пушки и направить их против такой же черни. Большинство его частей стояло вне Мадрида, и Мюрат послал ординарца, чтобы вызвать мамелюков и драгун, пока он сам будет удерживать повстанцев на площади Пуэрта дель Соль.

Кавалерия пробивалась к нему с превеликим трудом. Из каждого окна на каждой улице стреляли снайперы-любители, а все улицы были заполнены пронзительно кричащими мадридцами, норовившими воткнуть нож или кинжал в каждого француза, оказавшегося в пределах досягаемости. Среди тех, кто был убит в этом ужасном рейде в город, был Мустафа — тот самый мамелюк, который был так сильно расстроен под Аустерлицем тем, что ему не удалось доставить императору голову русского князя. Его товарищи поклялись отомстить за него, и такая возможность им скоро представилась. Ворвавшись на площадь, они снесли сотню голов за сто секунд, после чего повстанцы разбежались, оставив на камнях мостовой полторы тысячи убитых. К вечеру революция была подавлена, но зато превратились в явь самые худшие опасения Мюрата. Он стал самым ненавидимым человеком в Мадриде.

Действительно ли сын трактирщика потерял испанскую корону именно в этот день или же Наполеон уже решил передать ее своему брату Жозефу, королю Неаполитанскому? На этот вопрос никто не может ответить и сегодня. Единственно, в чем можно быть уверенным, — так это в том, что Мюрат, этот тщеславный, важничающий павлин, каким, собственно, он и был, стал бы гораздо более эффективным королем Испании, чем вялый, ожиревший Жозеф. Армия мыслила так же и весьма сожалела, что Наполеон сажает на престол своего брата. В яростных битвах, которые еще предстоят Мюрату, этот великолепный стратег и мастер организации кавалерийских атак стоил бы в Испании столько же, сколько тысяча Жозефов Бонапартов.

Мюрат несколько утешился, когда Наполеон предложил ему опустевший трон Жозефа в Неаполе, и, пережив жестокий приступ желудочных колик, вызванный непомерным потреблением испанского вина, разочарованный гасконец поскакал по единственной приличной в Испании дороге, ведущей к Бургосу и границе. Он был одним из немногих маршалов, который никогда уже больше не возвращался в Испанию; в этом отношении он был более удачлив, чем мог себе тогда представить. Пиренейский полуостров стал кладбищем репутаций многих полководцев.

Испанская авантюра была обречена на очень плохое начало, но то, что последовало, причем почти сразу, оказалось еще хуже. В конце мая Испания стряхнула с себя оцепенение, и почти каждая провинция запылала пожарами мятежей. Не имеющие стен города и третьеразрядные крепости мгновенно превращались в мощные цитадели, и французы поняли, что столкнулись с разновидностью войны, которой раньше просто не знали. До сих пор им приходилось сражаться с профессиональными армиями. Теперь же против них выступали люди, отчаянная смелость, национальные особенности и религиозное рвение которых делали их самыми опасными и беспощадными противниками, которых когда-либо встречали войска императора.

С испанской армией можно было практически не считаться. Даже Бессьер со своими новобранцами разбил ее наголову в открытом бою, но специфика испанской войны состояла как раз в том, что открытое противостояние сторон имело место крайне редко. Эта война сводилась к нападениям из засад, неожиданным наскокам на одиночные отряды или плохо охраняемые конвои французов, бесполезным погоням по горам и ущельям, схваткам на переправах, защищаемых хорошо знавшими местность горцами. Это была такая же война, которую несколько лет назад «синие» (республиканская армия) вели против крестьян Вандеи. По словам одного из маршалов, сказанным им через несколько лет, в Испании небольшая армия была обречена на поражение, а большая — на голодную смерть.

Но эффект победы Бессьера был почти сведен на нет позорной капитуляцией 20-тысячной армии генерала Дюпона в Байлене, в Андалусии. Одновременно пришли вести о поражении, нанесенном сэром Уэлсли генералу Жюно. По условиям заключенного перемирия Жюно и его корпус были переправлены во Францию на английских судах, однако «непобедимые» не просто потерпели поражение при Вимиейру, они должны были в спешном порядке убираться из Португалии. В значительной мере это означало потерю лица.

Третьим ударом для французов было бегство испанского корпуса из Дании, куда он был направлен Наполеоном в прошлом году, когда Испания еще считалась союзником. И допустил это бегство не кто иной, как Бернадот, суверенный князь де Понте-Корво, заменивший опального Брюна в ганзейских городах. Организовал же эту блистательную эвакуацию 8 тысяч человек испанец по имени Де ла Романа, и английские корабли немедленно доставили его туда, где он мог причинить французам наибольший вред, — в его собственную восставшую страну. И в довершение всего, словно для того, чтобы объявить всему миру, что Испания стала поистине сценой для демонстрации французского позора, король Жозеф, которому никогда особенно не хотелось переезжать в Мадрид, убежал оттуда, как кролик, в поисках безопасности на берегах Эбро. Монси, призванный сопровождать Жозефа, должен был следовать за ним галопом.

Наполеон читал все эти следующие одна за одной депеши в состоянии холодной ярости. Он просто не мог верить, что за несколько коротких недель одна из французских армий сдалась с оружием в руках, другая — разбита и ее везут домой англичане, испанская армия бежала из-под самого орлиного носа Бернадота, и никто пальцем не пошевелил, чтобы ее остановить, а его братец, сделанный им королем Испании, удрал из Мадрида, как перепуганный новобранец при первом боевом крещении. Однако факты были неоспоримы, и наконец император пришел к выводу, что именно такова расплата за то, что он отдал важные дела на откуп головотяпам подчиненным, и теперь он делает то, что должен был сделать с самого начала, а именно сам отправиться в Испанию.

Он направил в Испанию три корпуса Великой армии, огромный резерв кавалерии и часть Императорской гвардии. Марш этого потока ветеранов, снявшихся со своих зимних квартир в Германии и проходящих пока еще по земле Франции, возглавляла могучая плеяда самых талантливых военачальников в военной истории. Это были Ней и Ланн, многоопытные командиры пехоты, закаленный в боях пятидесятитрехлетний Лефевр, по-прежнему всегда готовый вступить в схватку, Виктор со своим новеньким жезлом, Сульт, Мортье и крайний индивидуалист Сен-Сир, пока еще только генерал, но уже предчувствующий повышение. С ними шли все самые лучшие, самые яркие из тех, кто служил резервом высшего командного состава, кому еще не исполнилось тридцати, но кто уже сражался в пятидесяти битвах и делил славу десятка блестящих побед. Всего их было 150 тысяч, и почти каждый из них был ветераном. Спокойно, без спешки Великая армия прошла через орды испанцев и прибыла в Мадрид через две недели со дня первого обмена выстрелами. Это должно было стать концом войны. Жозеф был возвращен на престол. Испанию оккупировала французская армия численностью почти четверть миллиона человек, половину которой составляли хорошо подготовленные ударные части. К этому моменту заканчивались все предшествующие войны. Все, кроме этой. Испанцы разбежались, однако не сложили оружия, не вернулись к своим привычным занятиям и не стали ожидать появления прокламаций королевского брата. Вместо этого они прятались в горах или скрывались в городах, из которых их можно было или вышибить яростными атаками, или заставить сдаться после многих недель осады. Очень твердым в этом отношении орешком стала Сарагосса. Против восставшего города был послан Монси, однако успеха он добиться не смог, и ее довольно пестрый гарнизон, укрывавшийся за стенами толщиной десять футов, просто насмехался над осаждавшими. В холодных горах Наварры и Галисии начали собираться тысячи повстанцев. Никто не мог представить, как они выживают в этих диких, негостеприимных местах, но они тем не менее выживали и нередко нападали на обозы, небольшие французские подразделения и курьеров. Если они торопились, они просто перерезали своим пленникам горло и разбегались, а если имели в распоряжении час-другой, то распинали свои жертвы, варили их в масле или подвешивали на деревьях вверх ногами над костром. Через несколько недель после начала полномасштабной войны исчезли всякие следы цивилизованного отношения сторон друг к другу. Как-то раз испанцы перебили группу отставших французских пехотинцев, после чего возмущенные французы начали сжигать каждую деревню, через которую проходили, и вырезать всех ее жителей. Должно было пройти около ста пятидесяти лет, прежде чем Европа снова увидела нечто подобное, на этот раз со стороны гитлеровских бандитов.

Тем не менее, несмотря на все свидетельства о нарастающей угрозе, французское командование очень медленно начинало правильно оценивать ситуацию. В самом начале кампании Ланн сообщал в письме домой: «Они повсюду обращены в бегство, к весне мы вернемся назад!» Эта точка зрения преобладала еще в течение года, пока идея о безнадежности борьбы не начала пробивать себе путь через толстую корку самоуверенности, образовавшуюся в результате многих лет успеха. Маршалы и их старшие офицеры, видимо, не осознавали принципиальной разницы между войной с правительством и войной с народом, а их главнокомандующий оказался столь же близоруким. Он совершил глупейшую ошибку, предполагая, что войной такого масштаба можно управлять из Парижа, не имея к тому же объединенного командования. В ближайшие годы Наполеон совершит еще немало ошибок, но ни одной сравнимой с этой по значению. Война на Пиренейском полуострове будет стоить ему не только трона, но и его уникальной репутации полководца. Всем служившим там маршалам (кроме двух) она не принесет ничего, кроме ран, отчаяния, позора.

Восстановив Жозефа на престоле и разметав жалкие профессиональные войска испанских Бурбонов, Великая армия готовилась полностью переключить свое внимание на англичан, имевших безрассудство после стольких лет войны снова высадиться на континенте. Один раз они уже предпринимали такую попытку и были наголову разбиты бывшим журналистом Брюном, одним из самых незаметных маршалов. Конечно, им удалось разгромить 16-тысячную армию генерала Жюно при Вимиейру, в Португалии, но теперь они должны были понять, что армия под водительством людей типа Ланна, Сульта, Нея и Сен-Сира представляет для них большую угрозу, чем армия под командованием Брюна или Жюно. Обеспечив безопасность Мадрида, обложив кольцом осады Сарагоссу и разместив главные резервы в центре страны, Наполеон двинул армию в Португалию.

Но далеко он не продвинулся. Пришли известия, что англичан можно выбросить из страны толчком на северо-восток. Именно там сэр Джон Мур, человек, обучивший английскую пехоту точной стрельбе и заложивший основы организации самых подвижных в мире ударных сил, напал на Сульта и при этом попал в ловушку, выхода из которой не было. Отказавшись от марша по Португалии, Наполеон собрал все имевшиеся в пределах досягаемости части и бросил свою армию через Сьерра-Гвадарраму в Старую Кастилию.

Погода совсем не благоприятствовала походу, для успеха которого надо было пересечь горы. Ней, командовавший авангардом, успел пересечь их без больших затруднений, но потом начались метели, перекрывшие горные перевалы, и яростный ветер сбрасывал в пропасти и лошадей, и самих кавалеристов гвардии. Чтобы добраться до перевалов, кавалеристы должны были спешиться и подниматься вверх сомкнутыми рядами. За ними продвигалась пехота. Наполеон шел в боевых порядках между Ланном и своим маршалом двора Дюроком. Шаг за шагом ветераны добрались до вершины; последние мили офицеры, даже в ботфортах, должны были ехать на зарядных ящиках. На самой вершине был сделан привал в монастыре и организована раздача вина. А потом эти выкованные из железа люди спустились по северному склону хребта. Но метели уже сделали свое дело, и Мур почувствовал близость гибели. Со всеми своими войсками он устремился в Корунну, а французы следовали за ним прямо в жерло адского смерча из снега, дождя и ветра, который, дуя с гор, завывал, как целая армия казаков.

Это было страшное испытание и для преследуемых и для преследователей. Дисциплина англичан начала сдавать, и Муру только с большим трудом удавалось удерживать своих людей вместе, чтобы успешно вести арьергардные бои, замедляющие продвижение французов, и взрывать многочисленные мосты на своем пути. Наполеон, опасаясь, что его главный противник все-таки от него уйдет, вел свои войска по самым, казалось бы, неподходящим для этого дорогам, но даже в этих жутких условиях война не стала непрерывной цепочкой зверств, что всегда происходило, когда французы сталкивались с испанцами. В одном из городков французский авангард услышал крики женщин и детей, исходящие из огромного амбара. Открыв двери, французы обнаружили там более тысячи умирающих от голода и полураздетых несчастных из числа тех, кто обычно сопровождает солдат в походе, которые, к сожалению, не смогли совершать марш с той же скоростью, что и солдаты. Их тотчас же накормили и согрели; в английский лагерь через парламентера было сообщено, что всех их немедленно вернут, как только улучшится погода.

А потом поистине с драматической неожиданностью стремление догнать противника у французов иссякло; погоня словно перестала быть для них непременной необходимостью. Дело в том, что из депеш Наполеон узнал, что в Париже снова начинаются противоправительственные интриги, а Австрия, вдохновленная известиями из Испании, готовит новую войну. С англичанами, обратившимися в безудержное бегство, теперь мог справиться любой маршал. Присутствие императора требовалось в Европе, если он только хотел сохранить сделанные им за последние восемь лет завоевания. Он попрощался с Ланном и ввернулся в Вальядолид. Через несколько часов он уже мчался по дороге, ведущей в Париж.

Сульт загнал англичан в Корунну, а затем послал туда парламентера, предлагая Муру сдаться. Сэр Джон отказался от этого предложения в резкой форме и приготовился сражаться, пока его армия не будет готова к погрузке на корабли. Битва должна была бы закончиться полной победой французов, но вследствие некоторых ошибок Сульта англичане не были разгромлены полностью. Генерал Мур был ранен пушечным ядром и скончался той же ночью. Англичане же, дав французам серьезный отпор, погрузились на суда практически без помех, после чего Сульт направился в Опорто.

Конечно, англичане были на волоске от гибели, и моральная победа осталась за французами. Так или иначе, они достигли своей цели и сбросили противника в море. Престиж империи был восстановлен. Вместе с тем тогда еще никто не мог предвидеть, что эта странная война, ведущаяся по принципу «бей-беги», может продолжаться бесконечно долго и в конце ее сильнее других будут страдать большие батальоны.

Жан Ланн, попрощавшись с императором в Вальядолиде, направился проинспектировать Монси и Мортье, которые, как предполагалось, осаждали Сарагоссу. То, что он увидел здесь, совсем его не порадовало. Осада велась, так сказать, спустя рукава. Гарнизон превратил каждый дом города в маленькую крепость, а французы, кроме всего прочего, должны были защищаться от наскоков банд, разгуливающих по окрестностям Сарагоссы.

Ланн сразу же принялся за дело, вызвал расположенные поблизости французские части и предложил овладеть городом, взрывая каждый его дом отдельным фугасом. Это был единственно возможный способ захватить Сарагоссу. В каждом доме на каждом этаже засели обезумевшие от ярости местные патриоты, беженцы, священники и неистовствующие женщины, бросавшие во французов камни и обломки кирпичей и стрелявшие из старинных пушек, заряжая их гвоздями, камнями, просто кусками железа и расплющенными пулями с зазубренными краями, застревавшими в мышцах французских солдат.

Это была кошмарная осада, более кровавая и более жестокая, чем осада Генуи. Большой монастырь Святой Эустасии и не меньший по размерам монастырь, в котором размещалась резиденция инквизиции, держались несколько недель. Но и посреди всех этих ужасов французы не забывали о таком человеческом качестве, как сострадание. В одном из захваченных ими подвалов они обнаружили 300 гражданских лиц, не участвовавших в боевых действиях, и обошлись с ними со всей возможной гуманностью, что тотчас же принесло неожиданный положительный результат — город сдался на следующий день. Выяснилось, что среди гарнизона свирепствует тиф. Защитники города рассказали Ланну, что за время осады в нем умерло 54 тысячи мужчин, женщин и детей.

Пленные общим числом 40 тысяч были высланы во Францию, но большинство из них сбежало по дороге и присоединилось к партизанам. Палафокс, героически командовавший обороной, был объявлен пленником государства и следующие шесть лет провел в одной из французских крепостей.

В то время как Ланн, Монси и Мортье сражались под Сарагоссой, один из будущих маршалов решал в Каталонии не менее сложную задачу под стенами другого укрепленного города, Героны. Каталония представляла собой второстепенный театр военных действий, но каталонец — упорный воин, как это увидело поколение, к которому принадлежит автор, когда Каталония с такой стойкостью защищалась против войск Франко в 30-х годах XX века. Каталонец был не менее стоек и двести лет назад, и все заслуги Сен-Сира, этого бывшего ученика инженерной школы, бывшего актера, бывшего художника, не производили на защитников Героны ровным счетом никакого впечатления. Его самые изощренные проекты ведения осадных работ не имели успеха. Герона была неприступна. Наполеон, услышав о неудачах Сен-Сира, потерял терпение и послал под Герону пожилого Ожеро, который только что оправился от серьезной раны, полученной им под Прейсиш-Эйлау. Бывший официант и торговец часами отправился в Испанию без какой-либо охоты, жалуясь на подагру, но наконец все-таки прибыл под Герону и возглавил ее осаду, а Сен-Сиру пришлось возвращаться домой с клеймом неудачника.

Город держался даже дольше, чем Сарагосса, и Ожеро разочаровался в Испании намного быстрее, чем остальные маршалы. Погода в Испании была скверной, а военная добыча — скудной.

Массена сумел устроить свои дела намного лучше — он остался в Южной Германии, хотя теперь вроде бы настала его очередь ехать в Испанию. Герона пала в середине декабря, и Ожеро не давал пощады ее защитникам. Испанский темперамент и испанская погода как будто бы сделали его несколько более раздражительным. После победы под Йеной, захватив в плен тот самый прусский полк, в котором он когда-то служил, он вручил денежный подарок каждому солдату, которого мог припомнить, но явно утратил свои качества грубовато-добродушного, прямого человека. Теперь он скорее держал себя как озлобленный главарь разбойничьей шайки. Ожеро пробыл в Каталонии довольно долго и решил, что теперь пришло самое время выйти в отставку и в свои уже немалые годы наконец пожить с комфортом. Он женился вторично, на этот раз — на аристократке; к этому времени он накопил столько же богатств, сколько и Массена. Он охладел к славе и стремился к тихой, мирной жизни, к которой он шел такими трудными дорогами. С этого времени Ожеро оставался солдатом только наполовину. Никому уже больше не приходило в голову сказать: «А вон идет победитель при Кастильоне!» Скорее можно было услышать: «А вон бредет старик Ожеро, объевшийся, как кот, и только ищущий предлога, как бы выйти из игры».

Сульту повезло много больше. Прогнав англичан к их кораблям, он расположился в Опорто. Его больше не интересовало ни пекарское, ни солдатское ремесло, но что-что, а честолюбие у него осталось. Он был абсолютно убежден в том, что прежде чем ему придется отправиться в мир иной, его ближние будут титуловать его «ваше величество». Ему, португальскому затворнику, находящемуся в такой дали от беспокойного императора, а также шумных соперников, представлялось вполне реальным, что именно он станет новым монархом страны. Эта надежда настолько терзала и мучила Сульта, что временами он просто терял обычно присущий ему здравый смысл. Он отказался от своего обыкновения быть вежливым и дружелюбным с любым и каждым и зашел настолько далеко, что стал формировать небольшие группы клакеров, марширующих по улицам Опорто с криками: «Да здравствует король Никола Первый», правда звучащими несколько приглушенно. Штаб Сульта начал опасаться за его здравый смысл и всерьез обсуждал возможность его ареста. Конечно, в том, что он стал одержимым этой идеей, в первую очередь был виноват Наполеон. Действительно, император назначил своего зятя Мюрата королем, но в то же время отказался назначить его, Сульта, герцогом Аустерлицким. Если уж Мюрат мог управлять Неаполем, то Никола Сульт вполне был бы в состоянии управлять Португалией, и маршал начал изыскивать способы так вести себя с португальцами, чтобы Наполеон осознал, что война в этих землях закончится тогда, когда во главе всех дел будет поставлен сильный, мудрый, благоразумный человек, к тому же наделенный королевским титулом.

Однако эта мечта была вдребезги разбита тем же англичанином, который выхватил маршальский жезл из рук Жюно, как только генерал оказался в пределах его досягаемости. Однажды утром в Португалии с английской армией появился Уэлсли, и Сульту пришлось покинуть Опорто в такой спешке, что он должен был оставить не только пушки и обоз, но и, что еще хуже, все свои трофеи. Он пробился через горы и соединился в Галисии с Неем, однако маршалы, никогда не доверявшие друг другу, не могли добиться между собой согласия даже на час. После ряда конфликтов они снова разделились. Ней отправился на поиски славы, а Сульт — на поиски ценных картин и церковной посуды взамен оставленных в Опорто. К этому времени Наполеон уже хорошо знал о некоторых воззрениях Сульта и о тех скромных трюках, которыми он пользовался, чтобы превратить свою мечту в реальность. Бертье было приказано написать Сульту выдержанное в суровых выражениях предостережение и обязать его перестать разыгрывать из себя осла. Бертье написал: «Я вкладываю в конверт несколько прокламаций, по которым вы признаете стиль рожденного править достойно!» Это был один из самых изящных выговоров, когда-либо вынесенных начальником наполеоновского штаба.

В марте 1809 года Испания перестает быть центром борьбы Европы против Наполеона. Этот центр опять перемещается в Баварию и долину Дуная. К этому времени маршалы, рассеянные по Испании, были оставлены лицом к лицу со своими задачами — с тем, чтобы они решали их сами. В центре бури, которая вот-вот должна была разразиться вокруг Вены, возникали гораздо более важные проблемы, и Наполеон вызывает Ланна, лучшего из своих помощников на Пиренейском полуострове, и приказывает тому принять участие в кампании, которой суждено стать последней кампанией гасконца. Ланн и его штаб покинули Испанию с чувством облегчения. Ранней весной 1809 года основная часть Великой армии начала перемещаться в сторону Австрии. Даву двигался с севера, из областей, которые так успешно контролировал все это время, а Массена — с юга. Пока Наполеон временно отсутствовал, командование армией принял на себя начальник штаба Бертье, что немедленно привело к страшной путанице и ужасной ссоре с Даву, который считал Бертье блестящим штабистом, но совершенно непригодным для того, чтобы командовать на поле боя хотя бы взводом.

Глава 12

Великая река

Весьма важную роль в этой кампании сыграл Дунай, разливающийся в это время года широким и бурным потоком. Его мутные, побуревшие от грязи воды, несущие с собой тонны всяческого хлама и мусора, бились в берега островков, на которых играли друг с другом в прятки дозоры противоборствующих сторон, тогда как главные силы французской и австрийской армий стояли по обоим его берегам. Дунай, австрийская река, естественно, был союзником Австрии, и первым это понял Наполеон, который после ряда совершенных французами маршей и маневров начал засыпать градом вопросов своего терпеливого начальника штаба. Взглянув на широкую ленту реки, на плывущие по ее поверхности стволы деревьев, прошлогоднюю листву и мусор, Наполеон произнес: «Бертье, у них теперь новый союзник, генерал Дунай!»

Бертье говорил мало. Он все еще чувствовал себя уязвленным после вчерашнего нагоняя, полученного от своего начальника, когда Наполеон, только что примчавшийся из Парижа, в резком споре, вспыхнувшем между двумя маршалами, встал на сторону ехидного Даву. Дело в том, что Бертье, временно замещавший Наполеона в качестве главнокомандующего, приказал армии сосредоточиваться в направлении Ратисбона, а Даву резко настаивал на том, что она должна быть нацелена на Донауверт. Императору же было достаточно бросить один-единственный взгляд на карту, чтобы заявить, что Даву прав, а Бертье — полный идиот. Даву не злорадствовал по поводу фиаско Бертье, он был вообще не из таких людей, но уже никогда больше не доверялся его оценкам. Бертье же, не способный долго таить зло, все-таки с большим трудом простил Даву его правоту.

Для того чтобы исправить ошибку Бертье, понадобились талант императора и чрезвычайные усилия со стороны войск, но в конце концов она была исправлена, не в последнюю очередь благодаря блистательному искусству Даву как тактика. Неприятель был разгромлен в сражении при Экмюле, после которого к титулу герцога Ауэрштедтского Даву прибавил еще один заслуженный в боях титул. Теперь он тоже мог причислять себя к плеяде князей — ведь он стал князем Экмюльским.

Несмотря на эту победу, нужно было побудить главные австрийские силы, находящиеся под командованием талантливого эрцгерцога Карла, к генеральному сражению, занять Вену и, если понадобится, сразу же завершать кампанию, укротить разлившийся Дунай. Конечно, нечего было и мечтать о повторении блефа, к которому Ланн и Мюрат прибегли на мосту в Шпице. Австрийские генералы очень медленно учились искусству воевать, но все-таки не настолько, чтобы повторять собственные оплошности, и на этот раз австрийской армией командовали отнюдь не выжившие из ума болваны типа Макка и Ауэрсперга, которые могли поверить всему, что им ни расскажут. Эрцгерцог Карл обладал таким же хладнокровием, умом и решительностью, как и сам Ланн, и до сих пор своими войсками он командовал, можно сказать, артистически. Ни до приезда Наполеона, ни позднее он не совершил ни одной сколько-нибудь значительной ошибки.

Некоторые из маршалов, внесшие большой вклад в триумфы при Ульме и Аустерлице, достигнутые средствами традиционного военного искусства, теперь воевали в Испании, сражаясь против гверильясов, этих озлобленных, мстительных крестьян, или против упрямца Артура Уэлсли. Не было Нея, Сульта и Ожеро, а также многих талантливых дивизионных генералов, например погибшего Кольбера или Лефевра-Денуатта, томящегося в плену в далеком Челтенхеме.

Но остальные были налицо. Они внимательно наблюдали друг за другом, готовые досадить противнику или коллеге, как только для этого представится удобный случай. Авангард должны были возглавить Ланн и Удино. Бессьер командовал гвардейской кавалерией. Даву уже успел продемонстрировать свои блестящие стратегические способности; его сопровождал Мармон, только что блеснувший своими административными достижениями в Рагузе. Здесь был и Макдональд, столько лет находившийся в немилости из-за участия в интригах против Наполеона или из-за того, что соблазнил сестру императора Полину (или был соблазнен ею). Бертье также находился на своем обычном месте, закрывшись в императорской карете и урывая себе часок-другой для сна, если это, конечно, удавалось. Здесь были и Бернадот со своим саксонским корпусом, и Массена, упорство которого еще раз спасет Францию. В арьергарде за ними, пыхтя и отдуваясь, следовал старый Лефевр, который показал себя в Испании далеко не с лучшей стороны, но никогда не мог уразуметь, почему или как это произошло. Армия с полной уверенностью шла за этими людьми — сумятица и лишения, которые она видела в Испании, почти не сказались на ее моральном духе. Действительно, если второразрядный генерал вроде Дюпона сдался испанскому сброду, это вовсе не означало, что Великая армия забыла, как бить австрийцев.

Под Ратисбоном Ланн снова показал себя отличным гренадером. В городе стоял крупный гарнизон, а окружающие его валы были достаточно высоки. Перед валами был вырыт широкий ров, и его штурм привел бы к огромным жертвам, как это имело место при штурмах Акры или Сарагоссы. Ланн направил огонь артиллерии на дом, нависающий надо рвом, и, когда угол этого дома рухнул в него, он вызвал штурмовые группы с лестницами. Первая же группа добровольцев была сметена артиллерийским огнем, ведущимся с вала, и добежать до укрытий не удалось почти никому. Ланн вызвал вторую и третью добровольческие группы, но в конце концов уже никто не хотел выходить из шеренги вперед. Люди глядели на трупы своих товарищей и молчали. «Отлично, — коротко бросил Ланн, — я сам когда-то был гренадером!» С этими словами он подхватил на плечо раскладную лестницу и бросился вперед. Офицеры его штаба помчались за ним, пытаясь эту лестницу у него отобрать. Но Ланн, мрачно усмехаясь, не отдавал ее, и вся группа, толкая друг друга, пересекла открытое пространство под огнем австрийских пушек.

Видеть маршала Франции, дерущегося со своим штабом за право тащить лестницу, оказалось слишком тяжким испытанием для французской пехоты. Гренадеры выскочили на открытое пространство и вмиг оказались под валом, приставили к нему в ряд с дюжину лестниц и полезли вверх, состязаясь друг с другом за честь первым оказаться на валу. Первыми там оказались два офицера из штаба Ланна, и через десять минут вся штурмовая группа очутилась уже за валом и ударила в тыл защитникам главных ворот. Через тридцать минут Ратисбон был уже в руках французов, а 10 мая французская армия вошла в пригороды Вены. Шел тридцать третий день с момента выезда Наполеона из Парижа.

Однако за этим не последовала сдача австрийской столицы. Австрийская армия оставила город и приготовилась защищать переправы через Дунай до последнего. На этот раз в отношении взрыва знаменитого моста у Шпица ошибок допущено не было. Победоносная французская армия стояла на одном берегу Дуная, а австрийские войска неизвестной французам численности (под командованием эрцгерцога Карла) — на другом. Наполеону не оставалось ничего другого, как предпринять самую опасную из известных военных операций — попытаться переправиться через широкую реку на глазах у решительного и хорошо вооруженного противника.

Решение задачи требовало большой изобретательности, но Наполеон решил ее с обычной для него находчивостью. Им было выбрано две точки для переправы: одна — несколько выше Вены, а другая ниже нее (на несколько большем удалении) — там, где большой остров Лобау разделяет реку на два рукава. Ланн был послан к мосту, расположенному выше Вены, в то время как саперы Массена наводили второй мост напротив Лобау.

Операция Ланна закончилась провалом. Австрийцы тотчас же заметили передвижение французов и отбросили их с большими потерями. Пытаясь выяснить, что же произошло, Ланн свалился в Дунай, и Наполеон, находившийся рядом с ним, прыгнув в воду, которая оказалась ему по пояс, помог Ланну выбраться. «Этот инцидент, — мягко замечает один наблюдатель, — ничуть не улучшил их настроения». Тем временем французская армия отошла от моста, который пытался захватить Ланн, и сосредоточилась у переправы на остров Лобау. Остров был занят всеми имеющимися в наличии силами, и, прежде чем австрийцы успели сосредоточиться на левом берегу, Бессьер и часть гвардии переправились через узкий рукав Дуная и заняли две деревни: Асперн и Эсслинг, названия которых никогда не забудутся в истории Франции. Вторая из них, Эсслинг, оказалась более пригодной для обороны, поскольку в ней были расположены кирпичный завод и громадное трехэтажное зернохранилище. Как только саперы навели переправу, корпус Ланна, пройдя по ней, занял Асперн. Вскоре после этого корпус Массена занял Эсслинг. Таким образом была подготовлена сцена для самого кровопролитного и самого упорного состязания в истории наполеоновских войн.

Утром 21 мая, прежде чем Ланн, Массена и Бессьер, стоявший со своей кавалерией в промежутке между деревнями, смогли получить подкрепления, эрцгерцог перешел в наступление. Принужденные к обороне, зависящие от подхода подкреплений и подвоза боеприпасов по одному-единственному мосту, французы вскоре оказались под очень сильным давлением. Деревни несколько раз переходили из рук в руки. Солдаты доставляли боеприпасы со всей возможной скоростью. Ланн отчаянно держался за развалины Асперна, а солдаты Массена сражались внутри и вокруг зернохранилища в Эсслинге. Потери с обеих сторон были ужасающими, и в один из моментов битвы предмостные укрепления уже казались потерянными. Увидев возможность для кавалерийской атаки, Ланн послал срочное сообщение находившемуся в центре Бессьеру, «приказывая» ему «биться до последнего». У его адъютанта, тактичного молодого человека, хватило деликатности несколько смягчить эти формулировки, но, услышав об этом, Ланн взорвался от ярости и тотчас же послал другого адъютанта, на этот раз Марбо, строжайше проинструктировав его подчеркнуть слова «приказ» и «до последнего». Бессьер, который уже негодовал, оказавшись в подчинении у Ланна, был в высшей степени оскорблен. «Разве так можно обращаться к маршалу? — бросил он с несвойственной ему жесткостью. — Приказы! Биться до последнего?» Злосчастный Марбо пробормотал, что, используя эти слова, он просто выполнял приказ своего начальника. Вернувшись к Ланну, он доложил, при каких обстоятельствах он выполнил свое поручение. Ланн был в восторге, в особенности после того, как все-таки состоявшаяся атака оказалась успешной. «Вы же видите, какой она произвела эффект, — заметил он. — Иначе бы Бессьер пробездельничал весь день!»

Когда наступила ночь, французы продолжали удерживать занятую ими территорию, но вся армия от маршала до молоденького новобранца была потрясена масштабами потерь и опасностью ситуации, в которую она попала. Наступившая пауза дала возможность Ланну и Бессьеру продолжить свою ссору, и эта ночь стала свидетельницей одного из самых ожесточенных споров между высшими офицерами Великой армии. Ланн случайно встретил Бессьера лицом к лицу, когда тот как раз отчитывал Марбо за грубость, проявленную им днем, и тотчас же бросился выручать Марбо. «Если бы император поставил меня вам под команду, я бы тотчас же вышел в отставку! — вскипел он. — Но раз уж вы находитесь под командой у меня, то отдавать приказы буду я, а вы извольте им подчиняться!» И Ланн подробно объяснил, почему он сформулировал свой приказ именно в таком виде. «Это — потому, что вы бездействовали весь день и даже не приблизились к противнику!» — заявил он. «Но это — оскорбление, — парировал Бессьер, — и вы дадите мне удовлетворение!» Его рука потянулась к ножнам. «Если вам угодно, то хоть сейчас», — ответил Ланн и начал вытаскивать саблю.

Нет ни малейшего сомнения, что сейчас могла бы начаться дуэль не на жизнь, а на смерть, если бы не благоразумное вмешательство Массена, старшего начальника обоих маршалов. «Оружие — в ножны, и немедленно! — загремел он. — Вы — в моем лагере, и я не позволю своим солдатам смотреть, как два маршала тычут друг в друга саблями на глазах у врагов!»

Оба взрослых ребенка подчинились ему с мрачным видом, а Массена, взявшему Ланна под руку, удалось несколько успокоить его. Бессьер же отправился к себе. Несколько позже император вызвал к себе обоих. Он принял сторону Ланна и высказал серьезные упреки бывшему цирюльнику. Письменных свидетельств того, что произошло между ними в эту ночь, не сохранилось, но Бессьер, видимо, получил совершенно определенные инструкции насчет того, как он должен держать себя по отношению к своему непосредственному начальнику. На следующее утро он явился к Ланну за новыми приказами, не дожидаясь, когда они будут присланы к нему. Было бы приятно сообщить, что беззаботный гасконец хорошо воспринял этот дипломатический ход и постарался замазать возникшую между ними трещину, но на самом деле произошло нечто прямо противоположное. Ланн холодно посмотрел на Бессьера и затем произнес: «Поскольку вы, месье, ожидаете моих приказов, я приказываю вам учесть следующие обстоятельства!..» — и он начал излагать свои тактические соображения. Но на этот раз Бессьер держал себя в руках. Он слушал и не подавал никаких реплик.

Солнце еще не поднялось высоко, как снова завязалась ожесточенная битва. Первоначально казалось, что французы вот-вот оторвутся от предмостных укреплений и совсем отгонят австрийцев от реки. И они бы успешно это сделали, если бы плывущие по реке бревна не разрушили один из пролетов моста, связывающего остров с дальним берегом реки. Поток подкреплений и боеприпасов тотчас же прекратился, и французам пришлось отступить в результате яростной контратаки австрийских частей.

Мост был восстановлен, и с прибытием подкреплений французы снова было бросились вперед, но теперь новый каприз генерала Дуная привел их на самый край катастрофы. Несколько выше Лобау австрийцы отбуксировали на глубину плавучую мельницу, она поплыла вниз по течению и ударила прямо в понтонный мост, и без того перегруженный, разнеся его на куски. Каждый солдат, припертый спиной к реке, теперь был полностью отрезан от своего тыла, вероятно, на много часов.

Эрцгерцог полностью использовал преимущества, которые предоставляла ему ситуация. Все свои силы он бросил против защитников предмостных укреплений, и Асперн был отбит австрийцами. Одновременно он произвел атаку на Эсслинг, и французы были выбиты из зернохранилища.

Ланн принял вызов. Это, впрочем, было единственное, что он мог сделать. А именно — он бросил кавалерию Бессьера в серию яростных атак. Нечего и говорить о том, что на этот раз маршалу не пришлось посылать приказ биться до последнего. Каждый солдат французских дивизий отдавал себе отчет, что он сражается за свою жизнь. Даву, собиравшийся начать переправу как раз в тот момент, когда мост рухнул, организовал импровизированные челночные перевозки, посылая на другой берег каждый бочонок пороха, каждую пулю, на которые он только мог наложить свою руку.

Французы держались, и их саперы отчаянно работали на мосту. На глазах Ланна был убит генерал Сен-Илер. Погиб и старый учитель и друг Ланна генерал Пузе. Потом наступило временное затишье, и Ланн, страшно расстроенный гибелью старого друга, медленно пошел в сторону деревни Энцерсдорф, расположенной неподалеку от кирпичного завода Эсслинга, а потом уселся на берегу, погруженный в мрачные раздумья. Через несколько минут к нему приблизилась группа солдат, несущих на плаще тело его мертвого друга. Ланн встал и отошел на несколько шагов, а затем снова сел.

И когда он отдыхал, закинув ногу за ногу, его нашло ядро, охотившееся за ним еще в Италии, в пустынях Египта, в болотах Моравии и Польши, на равнинах Испании. Это было ядро, выпущенное из обычной трехфунтовой пушки, установленной поблизости от Энцерсдорфа. Оно ударило маршала как раз туда, где скрещивались его ноги, раздробив колено одной и перебив сухожилия другой. «Ничего особенного!» — воскликнул он, пытаясь подняться, но особенное уже произошло, и подняться ему не удалось. Залитые его кровью, солдаты понесли маршала на перевязочный пункт, но это причиняло ему мучительные боли. Марбо, его адъютант, взяв плащ убитого Пузе, собирался подложить его под Ланна. Но тот, хотя и испытывал страшную боль, узнал плащ и не захотел, чтобы его переносили на нем. «На нем кровь моего друга! — запротестовал он. — Несите меня, как несли». В конце концов солдаты соорудили носилки из ружей и донесли его до предмостных укреплений, где главный хирург армии Ларрей сделал ему первую перевязку. Уже потом, когда схватка утихла, его перенесли по восстановленному мосту на остров Лобау, и под покровом ночи через мост последовали те, кто удерживал Асперн и Эсслинг в течение тридцати часов и выжил. Это были закаленные люди, и они это знали. Для ветеранов Великой армии это был день самых страшных потерь после Прейсиш-Эйлау.

Австрийцы вступили на щедро политую кровью землю Эсслинга и Асперна, а французы установили на Лобау сотню тяжелых орудий. В течение пяти следующих недель обе армии наблюдали друг за другом через узкий рукав Дуная, затаившись, как два раненых динозавра, ожидающие момент, когда они смогут возобновить схватку.

Ни одна из сторон раньше не оказывалась в такой ситуации. Для одной столкновение означало быструю и сокрушительную победу, для другой — позор и неизбежное поражение. Теперь их силы были настолько равными, что тривиальный просчет, допущенный одной стороной, или неожиданный боевой порыв у другой привели бы к триумфу или к катастрофе, и не только для участников схватки, но и для всей Европы в целом. Для командования обеих сторон наступил очень опасный момент, а палящее солнце, освещавшее палатки и биваки, располагало скорее к пассивности, чем к активным действиям.

Жара и высокая влажность медленно убивали Жана Ланна, калеку, лежащего в одном из домов Эберсдорфа. Между хирургами шел жаркий спор, следует ли ампутировать ему одну или обе ноги или же вообще не ампутировать ни одной. Возобладало мнение главного хирурга Ларрея, и была ампутирована нога с раздробленной коленной чашечкой. Ланн стоически перенес операцию, а когда у него началась лихорадка, стал просить воды. Кругом было очень много воды, но пить ее было нельзя. Наводнение и переправа армии через Дунай окрасили его воды в темно-коричневый цвет. Верный Марбо изготовил фильтр из батистовой рубашки Ланна, и его поили этой жижей. Наполеон заходил к маршалу дважды в день и, опускаясь перед другом на колени, убеждал его, что он будет жить и сражаться, и на какое-то время неукротимый гасконец поверил ему и послал за Меслером, знаменитым венским механиком, который слыл лучшим в мире мастером по изготовлению искусственных рук и ног. Но еще задолго до того, как Меслер смог бы снять мерку, Ланн впал в беспамятство. Он призывал видящиеся ему батальоны заполнить бреши в рядах наступающих, приказывал кирасирским дивизиям переломить ход схватки и всю ночь и весь день пытался вскочить с постели и принять командование в той кризисной ситуации, которая по-прежнему мучила его мозг. А потом, совершенно неожиданно, лихорадка отступила, и он стал узнавать людей, столпившихся у его кушетки. Он говорил о своей супруге, очаровательной герцогине де Монтебелло, и о своих пятерых детях. В тот же день, на рассвете, он тихо отошел, и Наполеон плакал. Мужественный Ахилл, так и не ставший хозяином красильни в Лектуре, теперь ушел вслед за Клебером, Дезе, Мюироном и злосчастным генералом Морланом, все еще дожидающимся в бочке с ромом, когда его замуруют в стену Зала героев Дома инвалидов. Единственный человек в Великой армии, никогда не боявшийся говорить Наполеону правду, был мертв, и армия считала эту потерю невосполнимой.

Его изуродованное тело было набальзамировано и отправлено в долгое путешествие в Париж. В должное время маршал займет свое место на кладбище Пер-Лашез, а сейчас пехота тотчас же забыла о любимом ею командире корпуса и принялась за сооружение прочного моста. Австрийцы стояли за рекой, и, пока они не будут разбиты, рассчитывать на покой не мог никто.

Следующей жертвой стал Массена. Его лошадь попала ногой в кроличью нору и сбросила его так неудачно, что он не мог ездить верхом несколько недель. Передвигался он теперь в легком экипаже, которым управляли его верные кучер и форейтор, оба — гражданские лица. За это время коварный контрабандист и главнокомандующий разработали план, с помощью которого они рассчитывали поймать бдительного неприятеля на каком-нибудь фатальном просчете. Расположение австрийских частей было самым тщательным образом разведано. Для этого Наполеон и маршал прогулялись по берегу, изображая из себя двух изрядно вспотевших сержантов, собирающихся искупаться. Как только они убедились, что фронтальная атака на укрепленную деревню окажется смертельно опасной, саперы приступили к восстановлению моста, ведущего прямо к позициям неприятеля. Одновременно в нескольких милях ниже Вены, под Ваграмом, заготавливались материалы для строительства другого моста, которым, собственно, и собирался воспользоваться Наполеон.

На этот раз французам повезло несколько больше. В ночь, выбранную для переправы, разразилась страшная буря, и дождь лил стеной, маскируя бросок французов через реку. Утром 5 июля, когда буря прекратилась и над полями поднялось солнце, австрийцы, взглянув на историческое Мартовское поле, где шестьсот лет назад произошла знаменитая битва, принесшая престол Габсбургам, с удивлением увидели перед собой армию численностью 165 тысяч человек.

Ужасные потери, понесенные французами в битве при Асперне и Эсслинге, были не напрасны — лишь несравненный Ланн погиб случайно. С севера, запада и востока подходили резервы. Мармон, герцог Рагузский, прибыл со свежим корпусом, ни один солдат которого за целых три года не произвел ни одного выстрела. Здесь был и Даву, командующий правым флангом; его сопровождали Макдональд и Удино. Массена, прибывший на поле боя в экипаже, возглавил левый фланг, ближе к Дунаю; его поддерживали Бернадот со своим саксонским корпусом и Бессьер, командовавший гвардией. Это была битва в духе старых традиций, столкновение тяжеловесных колонн, и, чтобы быть уверенным, что она проходит в соответствии с планом, Наполеон держал при себе Бертье с его неизменным циркулем, всегда готовым зафиксировать первую же ошибку, совершаемую человеком, в тени которого он пребывал уже тринадцать лет.

Однако долгое время фиксировать и исправлять было нечего. Даву упорно пробивался вперед на своем правом фланге, но в момент битвы, который мог стать переломным, дела пошли плохо у Массена. Его атаковали главные силы австрийцев. К этому моменту они опрокинули саксонцев Бернадота и гнали беглецов на корпус Массена, который начал отходить и отступил вплоть до реки.

Окружавшие Наполеона штабные офицеры запаниковали. Ситуация, по-видимому, начала повторять аспернскую, но императора это, казалось, не беспокоило. Он продолжал всматриваться в события, происходящие на самом краю правого фланга. Назад бежали смешавшие ряды саксонцы, назад двигались сорванные ими с места колонны Массена. Вперед двигались торжествующие австрийцы. Двигались до тех пор, пока не попали под огонь тщательно замаскированной батареи на острове Лобау. Здесь их остановившиеся шеренги попали под огневой вал, самый мощный за всю историю наполеоновских войн. Великий момент настал! Теперь дым от выстрелов пушек Даву можно было бы увидеть далеко за колокольней ваграмской церкви. Маршал вытеснил австрийский левый фланг за пределы поля битвы. И тут император отдал команду, которую так ждали окружавшие его офицеры: «Контратаковать всеми имеющимися резервами!»

Против центра австрийской армии был брошен свежий корпус численностью 40 тысяч под командованием Макдональда. Вместе с Макдональдом в наступление шли Удино и командовавший гвардейской кавалерией Бессьер. Могучей поступью главный резерв прошел через пылающее ржаное поле, и битва была выиграна. Это была победа, но это не было разгромом австрийцев. Те отходили почти в полном порядке, а французская армия чувствовала себя слишком уставшей для преследования. Эта победа обошлась ей тоже слишком дорогой ценой. Погибли тысячи ветеранов и среди них — несколько генералов, в том числе доблестный Ласаль, благородные порывы которого могли бы служить характерным извлечением из легенды о Наполеоне. Среди раненых был и Бессьер, упавший на землю прямо на глазах императора.

«Кто это?» — спросил Наполеон, заметив замешательство среди офицеров из штаба Бессьера. Узнав, что это — Бессьер, он коротко бросил: «Проливать слезы — не время!» — и обратился к своей главной задаче — изгнанию противника с поля боя.

Но Бессьер был ранен не смертельно. Ядро задело кобуру его пистолета и скользнуло вдоль бедра, выбросив его из седла. Он отделался шоком и несколькими синяками. Увидев его поднимающимся на ноги, гвардейские конные егеря издали крики восторга — они любили этого скромного, с ровным характером человека.

Массена наблюдал за ходом битвы из своего экипажа. С ним были его верные кучер и форейтор, у которых хлопот был полон рот, поскольку австрийские артиллеристы, догадавшись, что в экипаже сидит какое-то значительное лицо, повели по нему убийственный огонь как раз в тот момент, когда левый фланг французской армии начал отступать. Вокруг бросающихся из стороны в сторону лошадей сыпались ядра и гранаты, но одноглазый Массена, управляя корпусом, не совершил ни одной ошибки. Единственная ошибка, которую он допустил в этот день, имела совсем иной характер и затрагивала его честь не как полководца, а как человека. В штабе Массена служил его сын Проспер, юноша в возрасте около двадцати лет. Это было его первое дело, и маршалу очень хотелось отвести от него всяческие опасности. Но это естественное человеческое желание чуть было не скомпрометировало молодого человека на всю оставшуюся жизнь.

В самый разгар битвы, когда австрийская кавалерия понеслась на бегущих саксонцев, маршалу понадобилось послать адъютанта с приказом беглецам присоединиться к генералу Буде. Согласно очереди, с этим поручением следовало ехать Просперу, но маршал посчитал его настолько опасным, что вместо сына послал Марбо, поступившего к нему в штаб совсем недавно. Тот немедленно поскакал, но разгневанный юноша устремился за ним, стыдясь, что отец прикрывает его подобным образом. Оба добрались до цели благополучно. Когда же разъяренный Массена спросил сына, что же побудило его «сунуть нос в такую кашу», тот отрезал: «Моя честь! Это — моя первая кампания, и у меня — уже орден Почетного легиона. А что я сделал, чтобы его заслужить? Да и очередь была моя!»

За блистательное командование войсками при Ваграме Массена заслужил новые лавры. Вместе с тем он укрепил свою репутацию самого прижимистого скряги во всей французской армии. Когда ему предложили вознаградить двух гражданских лиц: его кучера и форейтора — за их храбрость на поле брани, он пообещал подарить им двести франков. Офицеры его штаба, у которых эта скаредность была предметом постоянных насмешек, сделали вид, что на самом деле речь идет об annuite[23] по двести франков. Массена пришел в ярость при одном упоминании о подобной расточительности. «Да пусть скорее вас всех перестреляют, а мне прострелят руку! — бушевал он. — Если бы я вас послушался, я был бы разорен. Вы понимаете, разорен?» Однако в конце концов он был вынужден выплачивать ренту, поскольку история дошла до Наполеона, который поучаствовал в заговоре и с серьезным видом сделал Массена комплимент по поводу его великодушия.

Бернадоту Ваграм удачи не принес. Паника в рядах его саксонцев могла бы иметь весьма серьезные последствия, и маршал был должен принять на себя ответственность за нее, хотя никто не сомневался в его личной храбрости. Войска, в конце концов, могли побежать у любого полководца, но Бернадот не собирался оставлять их бегство безнаказанным. Однако он совершил грубую ошибку, выпустив после сражения от своего имени бюллетень для своего корпуса, в котором похвалил саксонцев за проявленную ими храбрость. Узнав об этом, Наполеон вышел из себя. Выпускать бюллетень в дополнение к императорскому считалось тяжелым дисциплинарным проступком. Вызвав Бернадота, император уволил его из Великой армии.

Бернадот был достаточно толстокожим, но случившееся было ужасным ударом по его самолюбию. Он незаметно уехал с поля боя и нашел временное пристанище в небольшом замке. Неожиданно туда прибыл Массена, и Бернадот выразил готовность покинуть место своего обитания. Массена же еще не слышал о том, что гасконец оказался в немилости, и предложил разделить жилье. Однако как только офицер его штаба известил Массена о случившемся, тот поспешно изменил свое мнение и уехал, не сказав своему коллеге ни слова. Это обстоятельство оскорбило Бернадота гораздо больше, чем увольнение из армии, и он отправился в Париж, на несколько часов опередив слухи о своей отставке.

Трем генералам день победы под Ваграмом запомнился на всю жизнь. В этот день они получили свои маршальские жезлы прямо на поле боя, присоединившись таким образом к кругу военачальников высшего ранга.

Когда австрийцы были отброшены и раненые, которым наиболее повезло, были вынесены с пылающих полей, Наполеон послал за своим старым приятелем Мармоном, отчаянным гренадером Удино и опальным Макдональдом, покрывшим себя в этот день славой. Мармон и Удино получили свои маршальские жезлы без каких-либо комментариев со стороны императора. Макдональд же удостоился следующих слов. «Подойдите ко мне, и будем теперь друзьями!» — воскликнул Наполеон, сжимая руку ветерана. Это было мудрое решение. Пять лет спустя, когда империя уже рушилась, Макдональд оказался самым последним из маршалов, покинувших императора.

На следующее утро началось преследование австрийцев, но это не была охота за неприятелем, как после победы под Йеной. Австрийская армия не была дезорганизована, и мир с Австрией был достигнут путем переговоров. Одним из условий мирного договора было согласие австрийского императора на брак Наполеона и его старшей дочери.

Армия не одобряла этого союза. Всего лишь шестнадцать лет назад кое-кто из ветеранов Великой армии наблюдал, как тетку невесты, Марию Антуанетту, везли в телеге на гильотину. Кроме того, помимо естественной антипатии к Габсбургам армией руководила привязанность к очаровательной Жозефине. С самых давних пор, еще со времени итальянских триумфов, старые усачи считали, что она — талисман, который приносит им победы.

«С тех пор как мы потеряли Хозяйку, успеха мы не видели», — будут говорить они позже, но Наполеон больше прислушивался к советам тех, кто настаивал на том, что он должен обеспечить династическую преемственность и породить наследника престола. Сам император Франц относился к браку весьма благожелательно, исходя, видимо, из принципа: «Если не можешь победить врагов, присоединяйся к ним!» Его дочь, Мария Луиза, была верным и послушным отпрыском Габсбургского дома. С младенческих лет она привыкла считать Наполеона исчадием ада, но раз уж отец велит выходить за него замуж, значит, возражений с ее стороны быть не может. У Габсбургов даже прихоть отца считалась законом.

Начались переговоры о браке; в Париже готовился развод с Жозефиной. Та выехала из Тюильри, а в Вену отправился гигантский поезд со свадебными подарками для невесты. Бертье, самому старшему по стажу среди маршалов, была предоставлена честь представлять императора на предварительной церемонии бракосочетания. Эту задачу он выполнил с большим тактом и достоинством. Когда он заметил уныние Марии Луизы по поводу того, что ей предстоит покинуть дом и семью, он тотчас же отвел ее в сторонку и принялся утешать, говоря, что Наполеон — очень добропорядочный человек, готовый все сделать для ее счастья. Когда ее слезы высохли, он отдал секретное распоряжение перевезти в Париж все, что трогало и было дорого ее сердцу. Результаты этого мудрого поступка стали очевидны в Париже, когда Мария Луиза удалилась с балкона, с которого Наполеон представлял ее согражданам, и перешла в свои апартаменты, где ее с радостным лаем встретила ее любимая собачка. Вместе с ней в Париж были привезены ее птички, рисунки ее младшей сестры и все столь милые ей вещи, стоявшие в ее покоях в Хофбергском дворце в Вене. Методичный Бертье приказал упаковать каждую из них и отправить в Париж до прибытия туда невесты. Наполеон был очень тронут предусмотрительностью маршала, а когда Мария Луиза стала выражать тому свою признательность, он даже настоял на том, чтобы она обняла и поцеловала его старого друга.

Фортуна вновь улыбнулась Бернадоту. Не успел он прибыть в Париж после страшного позора, который претерпел в Ваграме, как оказался призванным (как единственный первоклассный полководец, оказавшийся в столице) выступить против англичан, опять высадившихся на северном побережье. Они, сконцентрировав свои силы во Флашинге, теперь садились на суда, отправляясь в так называемую Уолчеренскую экспедицию, которая обернется для них полной катастрофой.

Бернадоту даже не пришлось дать ни одного большого сражения. Среди английских войск, возглавляемых двумя глупцами, со страшной скоростью начала распространяться эпидемия лихорадки, и их батальоны буквально таяли на глазах французских отрядов, набранных Бернадотом в гарнизонных городах буквально с бору по сосенке. Десантом в 40 тысяч человек, то есть армией, численно превышающей ту, которая сражалась под Ватерлоо, командовали два олуха в форме: лорд Чэтем и его советник сэр Хью Пофем. Морские же силы возглавлял сэр Ричард Стречен. Неимоверная неразбериха и задержки, приведшие к краху этой жалкой экспедиции, дали повод для появления следующих забавных стишков.

Лорд Чэтем, из ножен вытянув шпагу,

Дожидается Ричарда Стречена,

А тот, на свою не надеясь отвагу,

Дожидается мистера Чэтема.

Время для высадки десанта было крайне неподходящим. Когда Великая армия сошлась в смертельной схватке с австрийцами на Дунае, английские солдаты страдали от безделья в своих казармах на берегу моря. Некий английский стрелок выразился по этому поводу следующим образом: «Когда Наполеон бил австрийцев под Ваграмом, мы били майских жуков в Диле». Английский флот отплыл к заболоченным берегам Шельды как раз в тот день, когда в Англию пришли вести о перемирии между Наполеоном и австрийцами. Узнав об этом, император приказал местным гарнизонам даже и не пытаться делать вылазки, а просто отсиживаться за крепостными стенами и ждать, пока англичане не будут истреблены лихорадкой. Его предсказание исполнилось в точности. Из 40 тысяч высадившихся на побережье англичан 35 тысяч прошло до их эвакуации через госпитали. 7 тысяч из них умерло, а многие другие остались инвалидами на всю жизнь. Бернадот, наблюдавший за тем, как тела английских солдат хоронят в гигантских траншеях, пришел к выводу, что ни одной унции пороха ему тратить не стоит. Когда последние солдаты из этого злополучного десанта, доковыляв до берега, начали грузиться на корабли, чтобы встретить смерть на родной земле, князь де Понте-Корво, пребывавший, как известно, в сугубой немилости, отправился в Париж, где был встречен с большими почестями. Кроме Брюна, он был единственным из французских полководцев, одержавших победу над англичанами.

Узнав о том приеме, который был устроен в Париже его спасителю, Наполеон нахмурился, несомненно втайне желая, чтобы победителем оказался кто-либо другой. Но императора поджидало еще одно огорчение. В Париж прибыла шведская депутация в поисках кандидатуры на роль наследного принца Швеции. Депутаты, собственно, уже приняли решение, остановив свое внимание на храбром маршале с орлиным носом, который так вежливо и великодушно держал себя с пленными шведами в Любеке три года назад. Король Швеции, отмечали депутаты, не только бездетен, но и непопулярен. Швеция же нуждается в храбром и высоком военачальнике, который реорганизовал бы армию и в случае необходимости повел ее на битвы. Во Франции храбрых военачальников в это время вполне хватало — ведь в страну возвращались люди из только что закончившегося дунайского похода. Однако кроме Бернадота никто из них не производил должного впечатления на шведов. Наполеон предложил им было несколько кандидатур, но те только отрицательно покачивали головами. Это означало: или Бернадот, или никто. Да к тому же разве Франции не будет полезно видеть француза на шведском троне?

Наполеон был втайне разъярен. Он попал в глупое положение и едва ли мог что-нибудь с ним поделать. На следующий год Бернадот и его миловидная жена Дезире упаковали свои чемоданы и отправились в новую для себя страну. В конце концов Бернадот оказался на шведском троне, и Дезире компенсировала себя за то, что судьба много лет назад отняла у нее Наполеона, отдавшего предпочтение Жозефине.

В конце 1809 года приготовления к свадьбе императора были в полном разгаре. Наполеон, горя от нетерпения, пытался даже научиться танцевать. Правда, каких-либо письменных подтверждений того, что уроки ему давал бывший учитель танцев Ожеро, не сохранилось. Возможно, маршал просто не предложил свои услуги. В эти дни он не стремился оказаться в центре внимания, пытаясь радоваться небольшому промежутку вполне заслуженных им тишины и спокойствия.

Когда стало известно, что Мария Луиза пересекла границу, нетерпение Наполеона взорвало все его представления о необходимости блюсти императорское достоинство, и он устремился в Суассон, где была предусмотрена встреча между женихом и невестой. И когда взволнованные придворные сообщили ему, что она уже находится на расстоянии в один день пути, он переоделся в обычную форму артиллериста и галопом поскакал к границе. Его сопровождал только один человек. Им был наш старый друг Иоахим Мюрат, король Неаполитанский, изобретатель поражающих воображение мундиров и зять жениха.

Погода была отвратительной, дождь лил как из ведра. Наполеону, который никогда не был хорошим наездником, наверно, было трудно состязаться с лучшим кавалеристом Европы. Они скакали по размытым дорогам — человек, вступавший в жизнь сыном адвоката, и человек, вступавший в нее сыном трактирщика. Теперь один из них стал императором, а другой — королем. Испуганные мэры и дети, репетирующие слова приветствия, видели, как мимо них летят два запыхавшихся, покрытых грязью всадника, и принимали их за вконец загнавших себя курьеров. В деревушке Курсель, где они прятались от ливня на церковном крыльце, Наполеон и Мюрат заметили громыхающую вдали карету невесты и тотчас же помчались в ее сторону. Шталмейстер, сразу же узнавший Наполеона, громко приветствовал его. Мюрат, усмехаясь, спешился и наблюдал за тем, как его шурин забирается в карету, чтобы запечатлеть звучный поцелуй на щечке невесты. Рядом с ней сидела в роли дуэньи супруга Мюрата. Свидетельств того, чтобы насквозь промокший король Неаполитанский выразил желание чмокнуть свою благоверную, также не сохранилось. Это особенно никого не удивило, поскольку всем были известны свары между супругами и весь неаполитанский двор потешался над теми пакостными проделками, которые они устраивали, чтобы досадить друг другу. Да, Мюрат получил свой трон, но скоро должен был признать правоту Шекспира, говорившего о связанных с этим неудобствах. Не так давно он замыслил экспедицию с целью завоевания Сицилии, но основная часть его армии отказалась идти в наступление, а офицеры получили приказы совершенно противоположного характера с какого-то более высокого уровня. Рассвирепевший Мюрат попытался побороть это таинственное влияние, обязав французов, проживающих в Неаполитанском королевстве, принять неаполитанское гражданство, но высшая власть тотчас же не преминула вмешаться. В письме, полученном королем из Парижа и подписанном разлапистой буквой N, указывалось, что император «с удивлением узнал, что Мюрат более не считает себя французом, но тем не менее никогда не должен забывать то обстоятельство, что он поднялся на уровень престола с уровня конюшни на плечах французов!».

Мюрат, потеряв от ярости дар речи, сорвал с себя ленточку ордена Почетного легиона и ночь напролет читал донесения полиции. Его жена, втайне восхищенная этим унизительным разносом, не выразила ему приличествующего сочувствия, но зато немало времени стала посвящать раздумьям о том, как сохранить свою корону, если однажды вся Европа поднимется и выбросит семейство Бонапарт из занимаемых им дворцов.

Реки крови прольются, пока это наконец не произойдет, но Каролина, дожидаясь своего часа, буквально из кожи вон лезла, чтобы угодить новой императрице. В конце концов, для нее и ее сестер водворение Марии Луизы в Тюильри было личным триумфом. Ведь они мечтали выжить ненавистную Жозефину целых тринадцать лет.

Глава 13

Путь через горы

Весна 1810 года. Наполеон развелся и женился снова. В Европе — за исключением Испании и омывающих этот континент морей — воцарился мир. Для Наполеона — это год продвижения к поставленным им целям, год летних празднеств и зимних радостей у камина в домашнем кругу, первый год мира за целых семь лет и он же — последний вплоть до его высылки на Святую Елену. Для большинства маршалов этот год давал возможность расслабиться, побездельничать, порадоваться богатству и титулам, время поохотиться или нарастить жирок на административных должностях. Спокойней других чувствовали себя маршалы, не воевавшие в Испании. Как и их главнокомандующий, они уже давно не слышали звуков, издаваемых рожками пикетов боевого охранения.

Давно ушедшие в отставку Келлерман, Периньон и Серюрье узнавали военные новости из официоза «Moniteur»[24], а Лефевр, стоявший лагерем на Дунае, склонялся к тому, чтобы повесить свою саблю на стенку и последовать их примеру. Средний возраст этих четырех ветеранов составлял шестьдесят три года. Они могли принести не много пользы в современной войне, но в схватке один на один, с саблей или пистолетом каждый оказался бы грозным противником.

Монси, как и старый Журдан, продолжал наслаждаться постепенно угасающей славой героя Флерюса у себя дома, куда он возвратился из Испании, где наделал кучу ужасных ошибок. Монси вернулся к своему письменному столу, оставленному еще в пору юности, а Журдан был рад забыть Испанию и профессиональным глазом торговца галантереей прикидывал стоимость (и источники оплаты) дорогостоящих нарядов дам, танцевавших на балах, которые жены маршалов давали в честь свадьбы императора.

Остальные маршалы по-прежнему не жаловались на здоровье. Даву, удерживавший Гамбург, проводил основную часть своего времени за рабочим столом. Он должен был быть уверен, что каждый из непрерывного потока контрабандистов, пытающихся заработать лишнюю гинею на торговле с Англией, будет пойман, отдан под суд и расстрелян. Даву был великолепным полководцем, но еще более хорошим полицейским. Те, кто попадался ему в руки, могли быть уверены в двух вещах: быстром суде и — при доказанности вины — максимальной мере наказания.

В Неаполе Мюрат был занят разработкой эскизов новых парадных одеяний, ссорами с женой и изучением полицейских донесений, обладая, правда, меньшим, чем у Даву, нюхом для извлечения из них нужной информации. Мюрат не был рожден полицейским, как, впрочем, он не был рожден и королем.

Ланна не было в живых, а Бернадот очаровывал Швецию, куда он теперь перебрался в качестве наследника престола. Бертье сопровождал императорскую чету в некоторых ее путешествиях по стране, а Брюн по-прежнему пребывал в немилости из-за того, что продавал грузы, конфискованные у людей, которых Даву теперь немилосердно вешал и расстреливал. Мармон продолжал радоваться своему недавно полученному титулу, как, кстати, и Удино, делавший это, правда, не столь откровенно. Лишь восемь неудачников: Массена, Сульт, Ней, Мортье, Бессьер, Ожеро, Виктор и Макдональд были участниками грязной, кровопролитной, ужасающей, бесплодной и бесконечной войны в Испании. 1810-й и 1811 годы — это история больших и малых катастроф, которые Франция одну за другой терпела на территории этого злополучного для нее полуострова.

В группе этих неудачников самым несчастливым был, видимо, Массена. Правда, в недавно завершившейся дунайской кампании он заслужил похвалы императора. Но чувствовал он себя старым и уставшим. В свои пятьдесят два года он был сказочно богат и считался первым военным талантом Франции после Наполеона. Но что значили богатство и слава, если человек был вынужден с боями пробиваться по опаленным солнцем нагорьям Испании, отбивать наскоки гверильясов, ночевать в выжженных деревнях и, кроме того, слушать жалобы мрачных подчиненных весь день и расстроенных любовниц всю ночь?

Когда Наполеон приказал ему отправиться за Пиренеи, завершить войну в Испании и через Португалию выбросить в море надменных британцев, он пытался отделаться от этого поручения тысячью способов. Он — неподходящий человек для решения этой задачи. Он слишком стар. У него нехорошо со здоровьем. Более молодой и более удачливый маршал, безусловно, одержит победу там, где он, несомненно, потерпит поражение. Наполеон же только фыркал в ответ и наконец перешел к комплиментам. «Одна ваша репутация решит все дело», — заявил он, так что Массена, обезоруженному этой лестью, не оставалось ничего иного, как отправиться в Саламанку. Правда, в своем обозе он вез исключительной красоты девицу, с которой почти никогда не спускал глаз.

Когда старый распутник предупреждал, что будет действовать медленно, он говорил правду. Он приехал в Саламанку через несколько дней после прибытия туда его штаба и через несколько недель — его войск. Затем, вместо того чтобы наступать, не давая таким образом приготовиться Веллингтону и партизанам, он истратил уйму времени в городе, проверяя, абсолютно ли готова к кампании его армия. Те, кто служил с ним в Цюрихе и Генуе, считали дни и дивились, что сталось с мангустом, смело бросавшимся на таких могучих кобр, как Корсаков и Суворов, и прогнавшим их в их логово.

Массена также не повезло с теми людьми, которых Наполеон выбрал ему в подчиненные. Взрывной темперамент Нея в Испании не улучшился, и методичный подход Массена к ведению войны вскоре начал его раздражать. Дивизионные генералы Жюно и Фой тоже не помогали общему делу, поскольку Фой был близким другом Нея, а Жюно, потерявший в этом уголке Европы свой шанс заслужить маршальский жезл и к тому же раненный в голову, занимал довольно неустойчивую позицию. С самого начала кампании три этих генерала образовали своего рода хунту, которая делала, казалось, все, чтобы расстроить планы своего начальника. Их позорное поведение послужило одной из существенных причин грядущих катастроф.

Массена, фактически, стал главнокомандующим всех действующих в Испании французских армий, но если бы Наполеон действительно собирался сделать его таковым, то он бы обеспечил условия, при которых бы приказания Массена, безусловно, выполнялись. На деле же каждый маршал был первым лицом в занятом им регионе, и даже если бы они были обязаны координировать свои действия друг с другом, огромные расстояния и банды гверильясов, препятствовавшие установлению регулярной связи между штабами, делали такую координацию крайне затруднительной. Если бы Наполеон лично командовал армией Массена, то маршалы преодолели бы эти трудности, подчиняясь его мощной воле. Теперь же они не были расположены совершать чудеса ради одноглазого скряги, который привез с собой любовницу и, по слухам, дряхлеет и слабеет.

Сульт находился в солнечной Андалусии, где он, как предполагалось, осаждал Кадис. Он заменил Журдана на посту военного советника при злосчастном короле Жозефе; впрочем, всерьез это назначение он не воспринимал. Веллингтон развеял мечту Сульта стать королем Никола Португальским, но он мог по-прежнему ощущать себя вице-королем Андалусским.

Он находился далеко от Мадрида, но еще дальше от Парижа, и почти все посылаемые ему депеши вскрывались людьми, перехватывавшими курьеров. Его особенно никто не беспокоил, и он правил, как вице-король, воюя, когда его к этому принуждали, но уделяя больше внимания систематическому подбору произведений искусства. Именно они, ожидающие, что попадут в руки человека культуры, человека со вкусом, и представляли для него радостный аспект испанской кампании.

Как считалось, краснолицый Виктор должен был оказывать помощь Сульту, но у Виктора имелись свои собственные взгляды на то, как должен вести себя в Испании маршал Франции. Он и Сульт неплохо ладили друг с другом. У каждого было по очаровательной любовнице, причем друг другу они приходились родными сестрами. Виктора особо не интересовали ни картины, ни золотые кубки, ни распятия, усеянные драгоценными камнями, добытыми в заморских колониях Испании. Его больше интересовала военная слава, которой был окружен Ланн и которая как будто бы до сих пор оставалась прерогативой таких людей, как Массена и Ней. В поисках такого рода славы он попытался потягаться с Веллингтоном при Талавере, но был изрядно побит. Болтливый бывший сержант поступил типичным для себя образом, объявив эту битву своей победой. Однако, к его сожалению, Наполеон думал иначе. Именно поэтому он отозвал присутствовавшего при битве Журдана и послал в Испанию Массена во главе новой армии.

Бессьер, залечивший свои ваграмские раны, контролировал северные территории, а Сюше, сын торговца шелком, зарабатывал свой жезл в Валенсии и Арагоне. Ожеро, сытый испанскими делами по горло, все еще пребывал в Каталонии, а императорский брат Жозеф был возвращен на мадридский престол. Это давало основания утверждать, правда с некоторыми оговорками, что французы действительно оккупируют Испанию или по меньшей мере те ее территории, которые находятся на расстоянии нескольких переходов от соответствующих штаб-квартир. Остальная же страна превратилась в пустыню, где крестьяне влачили самое жалкое существование, стараясь избегать встреч и с французами и с партизанами, требовавшими от них скотины, птицы, зерна, вина, кожи или ничтожных личных сбережений. Время от времени происходили столкновения между вооруженными отрядами, после чего их участники перемещались в какие-то иные местности. Если жителям удавалось своевременно спрятаться самим и спрятать свой скот и припасы, то они возвращались в свою разрушенную деревню и пытались как-то поддержать там свое существование. Если же им не везло, то их скот угоняли, их жен и дочерей насиловали, самих расстреливали или превращали во вьючных животных, служащих для переноски тяжестей. Целые области Испании выглядели теперь Дантовым адом; эти впечатления переданы позднейшим поколениям художником Гойей в серии «Бедствия войны».

Приблизительно в середине июня Массена продолжил свое медленное наступление до самой португальской границы, где Ней осаждал Сьюдад-Родриго, последнюю пограничную цитадель. Это была очень мощная крепость, которая могла продержаться длительное время. Однако англичане не предпринимали ничего, чтобы снять осаду. Испанский генерал сдал крепость после того, как французы взорвали контрэскарп длиной тридцать шесть футов. Предполагая длительную осаду, молоденькие офицеры из штаба Массена соорудили себе посреди лагеря довольно уютное пристанище. Но не успели они туда вселиться, как перед ними возник потирающий руки Массена, тотчас же воскликнувший: «Молодцы, ребята, ну и чудное у вас получилось убежище!» Молодцы поняли намек и освободили территорию, на которую и переехал маршал. Быть может, он действительно становился старым и ленивым, но позаботиться о себе в полевых условиях он еще умел.

Захватив Сьюдад-Родриго, Массена подошел к еще одной мощной крепости, Альмейде. Здесь его снова ждала удача — в августе крепость взлетела на воздух вместе с шестью сотнями солдат и офицеров гарнизона, и путь в Португалию был открыт. До этого времени французская армия не вступала в соприкосновение с войсками Веллингтона, который медленно отступал, опустошая оставляемую им территорию. Это — один из наиболее известных примеров тактики выжженной земли, с большим эффектом использовавшейся русскими во время Второй мировой войны. Результаты ее применения превзошли все ожидания Веллингтона. Французы проходили громадные участки территории, не встречая ни единого жителя, не обнаруживая ни одной коровы, ни одного цыпленка. В одном городе французы погнали по мосту, заминированному английским арьергардом, лунатиков, выпущенных ими из сумасшедшего дома.

Марш был чрезвычайно медленным, отчасти из-за той заботы, которой главнокомандующий окружал даму своего сердца. Во время осады крепостей она оставалась в Саламанке, а теперь следовала за армией на лошади. В одном месте, где она почувствовала себя особенно усталой, услужливый Массена задержал армию на неделю. Отношения между главнокомандующим и его ближайшим окружением ухудшались. Ней, которому испанская кампания претила уже давно, пришел в бешенство, когда Массена попросил сопроводить известную ему даму на завтрак. Он довел ее до стола, касаясь ее руки лишь кончиками пальцев и всем своим видом предельно ясно демонстрируя присутствующим, какое отвращение вызывает у него такой способ ведения войны. За весь завтрак он не проронил ни единого слова, и, чтобы скрыть свое замешательство, бедной женщине пришлось упасть в обморок.

Такого накала отношения между маршалами достигли к тому моменту, когда англичане стояли на вершине хребта близ монастыря Бузако. Вокруг английских позиций шла довольно удобная дорога, и англичан можно было легко с них выбить, совершив фланговый марш. Однако Массена не делал таких попыток, и Ней с его отчаянным темпераментом преложил предпринять яростную лобовую атаку, направив войска вверх по крутым склонам, на которых закрепились лучшие в мире стрелки.

Результаты атаки были катастрофическими. К концу дня французы потеряли 5 тысяч рядовых и 250 офицеров убитыми, ранеными и взятыми в плен. Англичане продолжали свой отход в сторону Лиссабона, французы следовали за ними по пятам. Массена категорически отказался прекратить наступление и увести армию в Испанию. Ней, только что настаивавший на гибельной атаке, теперь начал протестовать, заявив, что нападение на такую сильную крепость было бы проявлением величайшей глупости. В ответ Массена не произнес ни слова. Спровоцировать его было нелегко.

Конница, пехота и артиллерия обеих армий двигались в сторону Лиссабона. В Коимбре Массена организовал госпитали, и те из раненых, кто пережил марш от Бузако, были оставлены там под охраной; остальная армия продолжала упорно преследовать англичан. В первую неделю октября, как раз с началом дождей, французы догнали их под самым Лиссабоном, который, как предполагалось, не был укреплен с той его стороны, которая была обращена к материку. Именно здесь рухнула репутация победителя под Цюрихом и Генуей, полководца, имя которого вся Европа почитала как мастера полевой стратегии и упорной обороны.

Все подходы к Лиссабону были блокированы гигантской цепочкой очень умно подготовленных оборонительных сооружений, столь мощных и так хорошо вписанных в местность и перед холмами и между ними, что любая попытка атаковать их, очевидно, была бы гибельной для нападающей стороны. Английские инженеры и португальские гражданские специалисты, казалось, много лет трудились здесь, как кроты, превращая небольшие естественные препятствия в маленькие форты и соединяя их в каждом подходящем для этого месте бастионами, траншеями, подземными галереями или защищая их искусственными осыпями. Укрепления Торрес-Ведраса были неуязвимы.

Сидя на лошади, Массена внимательно изучал эту чудовищную, напоминающую лабиринт систему укреплений. Его штабу было придано несколько португальских офицеров, и Массена послал за ними. «Вы знали об этом?» — спросил он их спокойно. Нет, отвечали они, они не знали об этом, никто об этом не знал, и год назад ничего такого здесь не было. По мнению португальцев, чтобы воздвигнуть такие изумительные укрепления, англичане должны были немало потрудиться.

«Да, они немало потрудились, — мрачно заметил Массена, — но Веллингтон не может воздвигать горы!»

Затем он осмотрел укрепления с более близкого расстояния и удивился еще больше. Каждый возможный проход был защищен или баррикадами, построенными из столетних дубов, или сорокафутовыми стенами, сложенными из поставленных друг на друга гигантских каменных глыб. Укрепления ощетинивались пятью сотнями пушек, размещение которых позволяло вести перекрестный огонь по наступающим.

В течение шести недель обстоятельный маршал выискивал хоть какую-нибудь лазейку, через которую можно было бы пробиться в город. Его солдаты в это время страдали от голода, а лошади гибли из-за нехватки фуража. Потом, совершенно отчаявшись, он отошел от города и направился к Сантарему, городу, стоящему на реке Тахо. О крепостях и укреплениях он знал достаточно много, чтобы понимать, сколько солдат ему нужно, чтобы взять Торрес-Ведрас штурмом. Он также знал, что столько под его командованием не находится и не будет находиться, если даже подойдут подкрепления из Андалусии или со всей Испании. Ней это тоже знал, как это знали все солдаты французской армии, пришедшие сюда из Саламанки, чтобы сбросить англичан в море. Теперь стало ясно, что сбросить их в море не удастся, а самое большое, чего можно достигнуть, — это совершить спасающий лицо французов маневр, сделав вид, что блокада продолжается.

Истощенная армия пробиралась через разоренную страну по внешнему краю кольца, центром которого был Лиссабон. Перед ней были десятки и десятки укрепленных пунктов. К западу от нее катились волны необъятного океана, усеянного английскими кораблями, подвозившими в Лиссабон припасы. На юге текли воды широкого Тахо, патрулируемого английскими канонерками, а за ним лежала пустынная, страшная страна, в которой нельзя было отыскать ни населения, ни продовольствия, ни фуража. Это был конец военной карьеры Массена.

Все это время Сульт обещал Массена прийти ему на помощь, но так и не пришел. Ней делался все более и более неуправляемым, и его презрение к Массена стало просто патологическим. Он даже пытался уговорить некоего генерала, пришедшего с подкреплениями из Испании, не передавать эти батальоны в распоряжение главнокомандующего, чтобы не подвергать Массена искушению перейти в наступление. Лошади гибли от недостатка фуража, а людей изнуряли явно недостаточные рационы. Похожие от голода на вороньи пугала французские часовые обменивались через брустверы новостями и солеными шуточками с дюжими красномундирниками, объедавшимися говядиной, хлебом, свининой, опивавшимися пивом, ежедневно доставляемыми английскими транспортами в лиссабонскую гавань. Сведения о том, что происходит в Париже, Массена получал из английских газет, перебрасываемых через брустверы дружески настроенными английскими пехотинцами.

День ото дня, неделя за неделей мораль французской армии продолжала падать, поглощаемая нехваткой пищи, отсутствием новостей из дома, нехваткой обмундирования и, прежде всего, отсутствием надежды. Хотя английские укрепления в основном представляли собой наспех вырытые траншеи, французы чувствовали себя слишком слабыми, чтобы их атаковать. К февралю 1811 года полководец, который так прекрасно держался в Генуе, борясь с немыслимыми трудностями, понял, что проиграл. Спокойно, без суеты он отдал приказ к отступлению, и 3 марта его армия начала долгий марш в Испанию.

И тут мрачный, трудно предсказуемый Ней нашел в себе силы собраться и снова стать солдатом. Раньше на всем протяжении похода в Португалию и длительной, бесперспективной осады Торрес-Ведраса он только и делал, что выискивал ошибки и критиковал действия своего командира. Иногда его поведение граничило с попытками мятежа и должно было крайне раздражать терпимого Массена. Поставленный же перед задачей прикрывать отступление, Ней проявил свои лучшие полководческие дарования. Каждое утро Веллингтон обнаруживал перед собой готовый к бою и решительный арьергард, а каждый вечер — французский лагерь, откуда Нея надо было еще и еще раз выдавливать фланговыми маневрами.

Джонни Кинкейд, английский стрелок, служивший в Легкой дивизии, двигавшейся в авангарде преследователей, за время длительного, мучительного и подчас кровопролитного отступления французов научился относиться к французскому солдату с большим уважением. Солдаты императора никогда не выглядели изнуренными, измученными. Во главе с ехавшим впереди Неем они превосходно ориентировались в ситуации, проявляли достаточную агрессивность и всегда были готовы использовать любую оплошность противника. Для Нея это была репетиция его tour de force[25] в русском походе. Если Легкая дивизия продвигалась слишком быстро, французы разворачивались и нападали на преследователей. Если же дивизия отставала, то солдаты императора получали возможность спокойно дойти до переправы. В одном случае английский полк попал в ловушку и был почти полностью уничтожен. «Он казался, — сообщает очевидец этого события, — красным угрем, извивающимся среди темной массы врагов».

Время от времени наблюдались вспышки дикости, варварства, обычно не свойственные солдатам Наполеона. Однажды Кинкейд набрел на останки португальца в гражданском платье. Он лежал, расплющенный гигантским камнем, посреди деревенской улицы. Это было предостережение португальским партизанам. Такие вещи были ответом на безудержную жестокость испанских гверильясов.

В другом месте Массена, подвергшись нападению, чуть было сам не попал в плен. Дело в том, что Ней послал ему депешу о смене им своей позиции, но она не поспела вовремя. Массена же, не забывавший о жизненных благах даже в самый разгар отступления, как раз нашел подходящее место для завтрака на воздухе и не успел еще приняться за еду, как перевалившие через холм английские гусары появились всего в восьмидесяти ярдах от его стола.

Изумленный главнокомандующий, полагавший, что его самого и его штаб от противника отделяют шеренги нескольких дивизий, приказал гусарам своего эскорта и десятку офицеров штаба атаковать гусар. Англичане развернулись и обратились в бегство, но офицеры штаба тотчас же сообразили, что скачут прямо на английский авангард. Они, в свою очередь, развернулись и ускакали. Завтрак был оставлен востроглазым гусарам, а Массена и его штаб спешно отправились вслед за уходящим в туман французским арьергардом.

Именно во время этой безумной скачки храброй маленькой даме маршала пришлось испытать наибольшие мучения. Надо сказать, что до сих пор она, переодетая в мундир драгунского капитана и разделявшая все тяготы отступления с большим присутствием духа, держалась выше всяких похвал. Видимо, сказывалась привязанность к Массена или к его деньгам; во всяком случае, когда ее лошадь захромала и несколько раз падала, никаких жалоб от нее никто не слышал. В конце концов она оказалась в таких синяках, что ехать верхом уже не могла, и ее несли в носилках двое солдат. Массена, отчаянно боявшийся за ее здоровье, был вынужден признать, что, взяв с собой даму в испанский поход, совершил большую глупость. «Какой же я идиот, что взял эту женщину на войну!» — бросил он однажды одному из офицеров своего штаба.

Когда французы наконец достигли испанской границы, гордость старого контрабандиста снова проявила себя, и он неожиданно решил, что не оставит своих планов в отношении Португалии и будет готовить туда еще один поход, который он предполагал совершить еще в текущем году. Это решение было последней каплей, переполнившей чашу терпения Нея, который заявлял, что держать войска в этой абсолютно разоренной стране было бы совершенным безумием и что он, со своей стороны, поведет свой корпус в Испанию, где по меньшей мере можно найти хлеб. Это оказалось слишком много даже для долготерпеливого Массена, и он сделал то, что должен был сделать еще несколько месяцев назад, — отстранил Нея от командования.

Некоторое время Ней отказывался принимать отставку, но в конце концов вынужден был это сделать, и его ветераны встретились с ним на прощальном параде. Он командовал Шестым корпусом с того самого времени, когда Великая армия только формировалась на побережье Ла-Манша. Он водил его под Аустерлиц, к Йене, через Польшу под Прейсиш-Эйлау и Фридланд, а затем привел его в Испанию в самом начале войны. У многих ветеранов на глазах блестели слезы. Теперь, после смерти Ланна, он был самым популярным полководцем Великой армии.

Освободившись от главного соперника, Массена принялся за реорганизацию армии. Несмотря на провал кампании и жалкую добычу в обозе, его потери можно было считать умеренными. Под рукой у него было еще 65 тысяч боеспособных солдат и офицеров, и он занимал крепости Сьюдад-Родриго и Альмейду. Кроме того, теперь уже Веллингтон вынужден был совершать длительный и утомительный марш от своей базы, и Массена готовился взять реванш у этого погубившего его репутацию человека.

Англичане осадили Альмейду, и, по всем данным, ее гарнизон находился буквально при последнем издыхании. Массена решил снять осаду и дать Веллингтону бой. Однако сейчас он занимал территорию, которая находилась в ведении Бессьера, так что ему пришлось просить этого вежливого бывшего цирюльника о помощи боеприпасами и подкреплениями. Бессьер не слишком жаловал Массена, но его манеры были много лучше, чем у рыжеволосого Нея. Получая просьбы о помощи, он каждый раз заверял Массена в своей готовности сотрудничать. Единственно, чего он не делал, так это — не посылал ни войск, ни пушек, ни телег с припасами и порохом.

Массена продолжал ждать, а голодающий гарнизон Альмейды тем временем слабел день ото дня. Наконец главнокомандующий почувствовал, что ждать он уже не в состоянии, и в конце апреля решил сделать то, что ему надлежало, с помощью своих собственных скромных ресурсов. И как раз в этот момент от пикетов Массена послышались крики радости: на дороге, ведущей от штаб-квартиры Бессьера, появилась колонна из полутора тысяч кавалеристов, шести пушек и тридцати артиллерийских расчетов. Во главе колонны, выглядя чрезвычайно целомудренно, гарцевал сам Бессьер.

Даже Массена с его железной волей был потрясен бесстрастностью Бессьера. Он взирал на крошечную колонну с крайним изумлением, предположив даже на момент, что перед ним — только авангард долгожданных подкреплений. Однако за кавалерией никаких новых колонн не появилось, и, получив это жалкое подкрепление, Массена выступил против англичан.

Он даже не пытался скрыть свое горькое разочарование, но Бессьер оставался невозмутимым. В своих отношениях с Массена он был не только вежливым, но и чрезвычайно предупредительным. Он постоянно сопровождал Массена, высказывая попутно предложения по поводу предстоящей битвы, так что в конце концов тот уже не мог сдерживаться и нарушил привычное для него молчание. «Я бы мог сделать мое дело с большим количеством войск и меньшим количеством Бессьеров!» — заявил он офицерам своего штаба.

В начале мая обе армии встретились друг с другом, и Веллингтон с трудом вырвал победу. При большем везении победителем мог бы стать Массена, и через несколько лет это признает сам Веллингтон. На поле битвы от Бессьера пользы было не намного больше, чем при ее подготовке, и сражение при Фуэнтес д’Оноро (Фуэнтес-де-Оньоро) оказалось для Массена последним. Однако перед своим уходом со сцены он сделал довольно странный, но типичный для него жест, напоминающий скорее вызов. После битвы он провел свои лучшие части в парадном строю мимо лагеря измученных победителей. «Можно гордиться, что мы побили этих молодцов!» — заметил по этому поводу один английский офицер. Этот маршал и князь, больше кого-либо другого сделавший для создания легенды о несокрушимости французской армии, вернувшись в свою штаб-квартиру, выяснил, что он не только попал в немилость, но и отрешен от должности. Чтобы заменить его, в Испанию был послан бывший кадет артиллерийского училища Мармон, один из трех маршалов с самым коротким стажем. Видимо, по представлениям Наполеона сражавшегося на полуострове маршала следовало оценивать по его последнему успеху.

Отличившись при Ваграме, Мармон был направлен как администратор в Далмацию, где продолжил разностороннюю деятельность, начатую им в Рагузе после аустерлицкой кампании. Свое новое боевое назначение он принял с восторгом. Его прибытие в Саламанку показало, что он быстро сообразил, как должен себя вести маршал Франции. С собой он привез великолепно организованную кухонную службу и целую армию поваров и обслуживающего персонала и тотчас же с головой ушел в работу по реорганизации утрачивающей боевой дух армии Массена, что он делал с эффективностью новой метлы. В июне он уже спешил на помощь Сульту, стремившемуся взять Бадахос, самую южную из португальских пограничных крепостей.

Сульт, когда-то мечтавший стать пекарем, а затем — королем Португалии и успевший стать фактическим вице-королем Андалусии, был одним из немногих старших офицеров Императорской армии, служивших в Испании в этом злосчастном для французов 1810 году. Вместе с ним в этой стране солнца и апельсиновых рощ еще служили его коллеги Виктор и Мортье. С тех пор как Сульт разместил свою штаб-квартиру в Севилье и приступил к осаде Кадиса, всем троим жилось сравнительно спокойно.

Время от времени приходили депеши от неудачливого Массена, войска которого голодали под Торрес-Ведрасом, но Сульт выражал еще меньшую готовность помогать ему, чем Бессьер, и даже не послал Массена полторы тысячи кавалеристов и тридцать артиллерийских расчетов. В основном Сульт был занят проблемой сбора военной добычи, и к моменту прибытия Мармона ему удалось подобрать весьма ценную коллекцию работ старых мастеров. Время от времени происходили сражения, а тягостная осада Кадиса все затягивалась и затягивалась, хотя шла она с гораздо меньшей жестокостью, чем осада Сарагоссы или Героны. Сульту почти удалось разбить англичан под Альбуэрой, где относительные потери англичан (двое из каждых троих) были выше, чем в любом из сражений нашего времени. Однако ему не удалось реализовать свое преимущество, и победа была буквально вырвана из его рук благодаря упорству и храбрости 7 тысяч красномундирников. Битва при Альбу-эре, как и битва при Фуэнтес д’Оноро, была почти проиграна английским генералом, но спасена отвагой и стойкостью нижних чинов. Виктор пытался помериться силами с англичанами при Баросе, но потерпел жестокое поражение. Из осажденного Кадиса удалось выбраться английскому генералу Грэхему, напавшему на Виктора врасплох. В результате этой победы шотландец получил испанский титул Дуке де ла Серро де ла Габеза дель Пуэрко. Видимо, он немало удивился, узнав, что по-испански этот титул означает «Герцог горы Свиная голова». Мортье, единственный французский маршал в Испании, природная порядочность которого не позволяла ему вываливать собственные беды на головы коллег, изо всех сил пытался убедить Сульта помочь Массена под Лиссабоном, однако не был услышан, и в конце концов его отозвали во Францию. За ним вскоре последовал Виктор, а затем и Бессьер. Последний покинул Пиренейский полуостров, будучи почти в опале, поскольку Наполеон прослышал о его более чем скромном военном вкладе перед битвой при Фуэнтес д’Оноро. Макдональд также был отозван из Каталонии, а большинство его частей передано его преемнику.

Этим преемником стал Луи-Габриель Сюше, мечтавший о карьере торговца шелком, но проявивший себя в десятке кампаний умнейшим стратегом и первоклассным администратором. В этом году, когда большинство маршалов терпели поражения, способности Сюше были признаны императором, и он получил свой маршальский жезл в возрасте сорока одного года.

Сюше был умным, с ровным характером человеком, ненавязчивым в общении, способным принимать очень обоснованные решения и давать столь же обоснованные оценки. Когда он получил под свой контроль Арагон и Валенсию, против него было буквально все: обозленные войска, нехватка припасов и ненависть населения, готового зарезать любого французского солдата, повернувшегося спиной к испанцу. Но Сюше удалось все это изменить. Он был настолько тактичен и здравомыслящ, и его усилия ограничить связанные с войной ужасы и бедствия оказались настолько успешны, что контролируемая им область оказалась единственной в Испании, где француз мог оставаться невредимым среди толпы испанцев. Наполеон наблюдал за его трудами издали и в конце концов стал полностью доверять человеку, который мог управлять завоеванной провинцией так, как управляют торговым домом, и показывать при этом прибыль, не приводя в ужас ни хозяина, ни клиентов, ни служащих. Как сообщают, Наполеон говаривал, что, будь у него два таких Сюше, он бы мог удерживать Испанию бесконечно долго. Конечно, это — преувеличение, но дающее очень хорошее представление об административном таланте нового маршала.

Однако Испания снова становилась второстепенным театром военных действий. Великие события перемещались к новому центру, и к концу 1811 года на полуострове осталась лишь горстка маршалов. Бессьер, Макдональд, Мортье, Массена и Ней были отозваны как неудачники. Виктор уехал из Испании, так и не взяв Кадис. Ожеро, по горло сытый Испанией, и незадачливый Журдан были отозваны после того, как превратили плохую ситуацию в стране в отвратительную. На юго-западе страны оставался Сюше, на юго-востоке — Сульт. Мармон командовал центральной армией, а Жозеф сидел на самом краешке своего мадридского трона. С этого времени этих людей и их призрачных дивизий должно было хватать, чтобы удерживать Испанию. Император собирался зажарить другую, более крупную рыбу.

Глава 14

Путь через равнины

Плоды соглашения между царем и Наполеоном на тильзитском плоту обещали быть сладкими. Однако для того, чтобы понять, что на самом деле они — слишком кислые и поэтому их не проглотить, маленькому капралу понадобилось целых пять лет.

После битвы под Фридландом Александр и Наполеон решили поделить Европу между собой. Они беседовали о «сферах влияния» и о той зыбкой категории, которую последующие поколения назовут «мирным сосуществованием», но в конце концов их дискуссии и взаимные любезности привели к заключению всего лишь своеобразного длительного перемирия. Согласно условиям сделки, Наполеон обещал никогда не провозглашать Польшу независимой, а царь — не разрешать англичанам торговать на подвластной ему территории.

Некоторое время условия договора соблюдались вполне удовлетворительно. Когда Наполеон вторгся в Испанию и затаптывал тлеющие угли австрийского патриотизма, царь оставался в стороне. Поговаривали, что он был очарован личностью французского императора, что, вероятно, имело место на самом деле. Александр был эксцентричным мужчиной высокого роста, блистающим какой-то женской красотой, полуромантиком и полудеспотом. Его подозревали в причастности к убийству отца.

Ходили разговоры о намерении Наполеона жениться на пятнадцатилетней сестре царя, а не на австрийской эрцгерцогине, но этот план так и не был осуществлен. Наполеон спас лицо, женившись на Марии Луизе, а царь — объявив, что его сестра слишком молода для замужества. Из-за этой размолвки их союз не пострадал. Ситуация осложнилась в гораздо большей степени тогда, когда Наполеон потребовал не допускать английские суда в русские порты. Российские аристократы никогда не забывали, какую страшную трепку русская армия получила на высотах Аустерлица и при Фридланде, и весной 1812 года состояние длительного перемирия фактически прекратилось, а обе страны начали постепенно втягиваться в подготовку к войне. Европу удивил не столько сам факт ожидаемой войны, сколько масштабы усилий Наполеона.

Поразило и количество наций, влившихся в гигантскую армию, самую большую из собранных в Европе с тех пор, как персидский царь Дарий в древности вторгся в Грецию.

Ядро армии составляли французы, солдаты, совершавшие марши и сражавшиеся под командованием Наполеона вот уже четырнадцать лет. Это были те самые «старые ворчуны», «усачи», «дубленые шкуры», пережившие битвы при Арколе, Лоди, пирамидах, Маренго, Аустерлице, германскую и польскую кампании. Армия была их родным домом, а непрерывные сражения за славу и добычу — образом жизни. Многие из них заслужили кресты, и почти все могли похвастаться шрамами. Они прибывали сюда, в Дрезден, с нагорий ненавистного им Пиренейского полуострова, пройдя через всю Францию. Они добирались из гарнизонов, расположенных в Италии и Германии, из учебных лагерей Восточной Франции и морских портов ее западного побережья. Они с презрением относились к поджидавшей их многоязычной орде союзников, ко всем этим голландцам, итальянцам и вюртембержцам, саксонцам, бежавшим под Ваграмом, и баденцам, бежавшим под Йеной. Благожелательно они встретили только поляков под командованием высокородного Понятовского. И делали они это не потому, что поляки прославили себя как замечательные воины — было ясно, что польские солдаты видят в новой войне возможность завоевать свободу, о которой мечтало и молилось столько поколений их соотечественников. Таким образом, рассуждали ветераны, поляки будут биться не на жизнь, а на смерть. Итак, в войне против царя французы вполне могли рассчитывать на Понятовского и его уланов, но прочим, то есть солдатам из маленьких германских государств и иных вассальных территорий, едва ли будут поручены более ответственные роли, чем служба в обозах, в боевом охранении на флангах и сопровождение конвоев. Ветераны, почти не обращая внимания на этих наемников, просматривали бюллетени в поисках последних данных об именах корпусных командиров, которым предстоит вести их на битвы.

Вскоре они успокоились. В бюллетенях, в частности, стояло имя надежного Даву, временно освобожденного от своих обязанностей по управлению севером Европы и точно в срок подошедшего на место встречи к Дрездену со своим великолепно экипированным корпусом. На место встречи прибыл и Ней, из чего следовало, что Наполеона мало заботит его скандальное неповиновение Массена в Испании. Появление Le Rougeaud (Рыжего) с восторгом приветствовал каждый пехотинец французской армии. Оно означало, что армия снова увидит его плащ на несколько шагов впереди атакующих шеренг. Здесь был и Удино, репутация которого как мастера атаки уступала только репутации Ланна. В штаб-квартиру приехал и болтливый Виктор, уже выразивший желание остаться в солнечной Андалусии с Сультом. Здесь были и Макдональд, и командующий Императорской гвардией Бессьер. На своем обычном месте присутствовал Бертье. Еще один ветеран испанской войны, Мортье, командовал Молодой гвардией. Были представлены и коронованные особы. Помимо Жерома, самого младшего брата Наполеона, назначенного им королем Вестфальским, в Дрезден из Неаполя прибыл Иоахим Мюрат со своим блистательным штабом, намеревавшийся покорить сердца всех русских дам и завоевать уважение всех их кавалеров. Перспектива проскакать сотни миль по этой стране, столь удобной для продвижения по ней кавалерии, приводила Мюрата в полное восхищение. В наступлении по русским равнинам он мог увидеть чудесную возможность поразить казаков великолепием своего мундира.

Прибыл еще один маршал, пятидесятисемилетний и все еще прислушивающийся к барабанному бою. Это был сын мельника Лефевр. При въезде в Дрезден его уважительно приветствовали.

И вот вся эта гигантская армия выступила в поход, направляясь на восток, и пересекла Неман во второй половине июня. Так началась кампания, которая удерживала самое почетное место в календаре военных катастроф ровно сто тридцать один год — пока не произошла сравнимая с ней по масштабам катастрофа под Сталинградом, ознаменовавшая крах армии германских интервентов.

Удино и Макдональд продвигались на левом фланге, оставаясь в пределах Литвы и прикрывая главные силы, наступавшие в клубах пыли по направлению к Смоленску. Маршала Удино сопровождал генерал, имя которого уже несколько раз упоминалось в книге, но который к этому времени маршалом еще не стал. Этого генерала и бывшего чертежника звали Сен-Сир. В русской кампании он получит возможность вписать свое имя в легеду о Наполеоне. Еще один полководец, которому также было суждено стать маршалом, шел с главными силами. Это был князь Понятовский. Убедить его, что день перехода через Неман не есть Судный день для его родной Польши, было бы крайне трудно. С безопасного расстояния за наступлением наблюдал некий бывший маршал, теперь наследный принц. К этому времени Бернадот нашел себе новый «забор», на этот раз — в Швеции. Между прочим, он уже зондировал мнение царя по поводу возможности заключения союза.

Весь июль и половину августа армия с большими усилиями продвигалась на восток. Серьезных сражений не происходило, поскольку русские следовали своей испытанной временем тактике, заманивая противника все дальше и дальше в глубь своих равнин и березовых лесов. Время от времени французский авангард вступал в схватки с русским арьергардом, но длились они, как правило, недолго и серьезных последствий не имели.

Русский главнокомандующий, генерал Кутузов, безусловно, знал свое дело. Несмотря на отчаянные вопли со стороны аристократических кругов, он и его подчиненные отказывались вводить в бой свои главные силы. С каждым днем французы подходили ко второй русской столице все ближе и ближе.

Единственным маршалом, радовавшимся длительному, монотонному наступлению, был Мюрат. Каждый день с восхода до заката он гарцевал перед изумленными казаками, помахивая тростью с золотым набалдашником и со своим гасконским акцентом выкрикивая в их адрес достойные разве что школьника оскорбления. В своих предположениях он оказался совершенно прав. Противник был настолько потрясен поведением этого странного всадника, что имя Мюрата еще до Смоленска стало легендарным. Однако Ней, на которого это производило гораздо меньшее впечатление, в бешенстве клялся, что выходки Мюрата, этого «императорского петуха с плюмажем», лишь изнуряют его пехоту, пытающуюся обеспечить безопасность кавалерии. Были и взаимные обвинения и жалобы императору, но ничто не могло заставить Мюрата упустить уникальную возможность покрасоваться перед такой благодарной аудиторией.

Под Смоленском произошло сражение, в котором Мортье чуть не был убит, когда ядро ударило прямо в его штаб. Провалилась крыша, но плечистый сын фермера лишь разразился хохотом и прокричал солдатам Молодой гвардии, что эти подлецы, дескать, опять в него не попали. В конце концов русские оставили пылающий город, и в окружении Наполеона начались разговоры о приостановке наступления и переходе на зимние квартиры, но, помедлив, Наполеон решил продолжать наступление и занять Москву. Это решение стоило империи полумиллиона жизней.

Сен-Сиру, воюющему на левом фланге, вдали от основных событий, наконец улыбнулась удача. Удино, как с ним часто бывало, в ходе боя был ранен, и на время его пребывания в госпитале командование корпусом перешло в руки этого крайнего индивидуалиста. Среди солдат уникальная натура Сен-Сира уже стала притчей во языцех — его называли Совой. Подобно сове, он молча озирался во все стороны под Пултуском, а когда русские атаковали его, отбил атаку и одержал блестящую победу. Наполеон, с удовлетворением узнав о том, что его левый фланг теперь находится в безопасности, немедленно прислал Сен-Сиру маршальский жезл. И Сова принял его — несмотря на свое упрямство, странности и непредсказуемость, даже несмотря на отказ присутствовать на коронации.

Театральные представления, которые Мюрат устраивал перед всем авангардом, теперь раздражали Даву гораздо сильнее, чем раньше они бесили Нея. Вместо того чтобы бушевать или угрожать, Железный маршал спокойно доложил о поведении Мюрата императору, и тому пришлось пустить в ход всю свою знаменитую дипломатию, чтобы предотвратить открытый разрыв между ними. Однако, невзирая на вмешательство императора в конфликт, антагонизм между маршалами обострился настолько, что однажды они вступили в яростный спор на глазах у противника. Удивленные старшие офицеры беспомощно смотрели друг на друга, не понимая, какого маршала они должны слушать. Инцидент мог бы привести к дуэли, если бы не усилия офицеров штаба Мюрата, заставившие его несколько утихомириться.

Вскоре после этих событий многоопытный Даву вступил в прямой конфликт с еще одним членом императорской семьи, на этот раз — с королем Жеромом. Тот только что получил командную должность, для исполнения которой он был совершенно не подготовлен, что скоро не замедлило сказаться: Жером упустил русского генерала из тщательно подготовленной ловушки, в которую тот был уже загнан. На этот раз Наполеон не либеральничал и не медлил. Он просто снял брата с должности и отправил его домой в Вестфалию. Жером тотчас же встал в ряды недоброжелателей Даву, но маршал оставался совершенно равнодушным. До тех пор, пока Даву был уверен, что честно выполняет свой долг, он мог выдерживать ненависть любого французского офицера, обращенную на его особу, и спать при этом абсолютно спокойно.

Гигантская армия продвигалась по России словно пловец, сбрасывающий с себя одежды по мере приближения к берегу. Ее численность в полмиллиона человек вскоре уменьшилась до 130 тысяч, что было вызвано необходимостью оставлять гарнизоны, рассылать отряды флангового охранения и роты доставки провианта. Стояла невыносимая жара, и войска задыхались от пыли. Лошади заболевали и мерли, наевшись недозрелой ржи, и Даву ворчал, что, если кто-нибудь не остановит выходки этого идиота Мюрата, Великая армия скоро превратится в толпу пехотинцев, фланги которой не прикрывает ни один гусарский эскадрон. Теперь Виктор, Удино и Сен-Сир двигались далеко позади, охраняя бесконечно длинные коммуникации. По-прежнему с главными силами, находившимися на расстоянии нескольких дневных переходов от Москвы, шли Мюрат, Ней, Мортье, Даву, Лефевр и Бессьер. Впоследствии Бессьеру будет суждено лишить французов их единственного шанса выиграть войну.

7 сентября, совершив сопровождаемый арьергардными боями отход, длившийся сорок два дня без перерывов, главные русские силы остановились у деревни Бородино. Они заняли тщательно подготовленные позиции, потребовавшие проведения колоссальных саперных работ, и развернулись вокруг полевого земляного бастиона, получившего название Шевардинского редута.

Несмотря на хорошо организованную оборону русских, Наполеон все же решился на фронтальную атаку. В этот день он мало походил на прежнего Наполеона. Многим стало очевидно, что он уже не был тем человеком, каким его видели при Лоди и Йене или даже под Ваграмом. Весь день колонны Даву и Нея атаковали русские позиции, и потери с обеих сторон были ужасающими. Гремели залпы приблизительно 2 тысяч пушек, в своих атаках против укрепившейся в траншеях пехоты кавалерия Мюрата несла очень тяжелые потери. Ней, сражавшийся у Шевардинского редута, бросился в одну из своих безумных атак, ожидая подхода резервов, но на помощь ему они не пришли. Офицеры его штаба, пробившись из самой гущи схватки, прискакали непосредственно к Наполеону с просьбами от Нея бросить ему на помощь Императорскую гвардию, которая стояла под ружьем с самого рассвета. Наполеон медлил. Быть может, нерешительным его сделала слабость, вызванная нервным истощением или хронической болезнью мочевого пузыря. Его нерешительность нарастала по мере того, как росло число жертв перед редутом, где Ней, Мортье и Даву пытались раздавить его защитников численным перевесом. Каждая атака позволяла французам немного продвинуться вперед, но это продвижение происходило очень медленно и давалось ценой слишком большой крови. Потом с линии огня прискакал еще один офицер, просивший, чтобы coup de grace (решающий удар) нанесли люди в медвежьих шапках, которые за весь этот день не сделали еще ни одного выстрела. Наполеон посмотрел на них, а их командир Бессьер с тревогой посмотрел на императора.

«Вы хотите потерять свой последний резерв так далеко от дома?» — спокойно спросил он.

Наполеон принял решение, и гвардия не тронулась с места. Потрепанные полки передней линии, поддержанные новыми яростными атаками кавалерии, в конце концов все-таки выбили противника из его укреплений. После этого русские начали отступать и в полном порядке отходить на восток. Как и при Прейсиш-Эйлау, эту победу можно было расценивать почти как поражение.

На поле битвы осталось лежать 17 тысяч убитых и искалеченных французов[26]. На милю в каждую сторону от Шевардинского редута земля была усеяна мертвыми телами и трупами лошадей, пушками, лишившимися упряжек, разбитым снаряжением. Было убито и ранено 43 французских генерала. Среди убитых оказался и бородатый Монбрюн, проскакавший верхом весь путь от последней ставки Массена в Испании. Ней, потрясенный картиной этого побоища, услышав, почему Наполеон не ввел в бой гвардию, проворчал: «Если он слишком стар для дела, почему бы ему не отправиться домой и не предоставить сражаться нам?»

Мюрат не покидал поля брани всю ночь и весь следующий день. Один из гвардейских сержантов наблюдал, как он надзирает за ампутацией ног у двух русских артиллеристов, которую производил личный хирург маршала. По окончании операции Мюрат поднес каждому из раненых по стакану вина и медленно пошел по оврагу, вдоль которого он со своей кавалерией произвел одну из самых своих блистательных атак. Даже ужасы последующего отступления не стерли из памяти наблюдателя воспоминаний об отрешенном, впечатляющем лице маршала, проходившего по следам этой ужасной резни. Его роскошный плащ развевался на ветру, а белый плюмаж на польском головном уборе позволял легко следить за его перемещениями по полю. Сержант сохранил воспоминания о короле Неаполитанском вплоть до самой своей кончины.

У редутов лежал еще один мертвец. Это был бригадный генерал, который не особенно проявил себя и смерть которого на общем фоне прошла совершенно незамеченной. Однако этот человек занимает в истории особое место, и весьма немаловажное, поскольку если бы его не было на свете, то не было бы ни империи, ни русского похода, ни ужасной битвы под Москвой. Его звали Мерда, и за восемнадцать лет до этой битвы, будучи еще никому не известным жандармом, он посреди ночи ворвался в ратушу и разрядил пистолет в идеолога Террора Робеспьера, размозжив ему челюсть. Таким образом он не только остановил, но и изменил ход истории. Ведь этой ночью был предрешен роспуск Конвента, освободившего место для Директории, наследницей которой и стала империя. Мерда был похоронен на поле битвы, и никто при этом не вспомнил о той фатальной роли, которую он сыграл в термидоре III года Республики.

Теперь уже ничто не мешало французской армии вступить в священный для русских город. Покрытые пылью пехотинцы останавливались на Поклонной горе и рассматривали луковки церквей и акры позолоченных солнцем крыш, просвечивающих через осеннюю дымку. У многих из них изо рта вылетал крик триумфа, крик облегчения. Они входили торжественным маршем в Вену, Берлин, Варшаву, Мадрид и Лиссабон и отшагали тысячи миль, чтобы взглянуть на этот город, последний на пути их завоеваний, последнюю точку их странствий, начавшихся в те дни, когда они вступили в ряды защитников республики и отправились сражаться с австрийцами и emigres в Нидерландах. Почти для всех них это был результат их последнего похода, последний зарубежный город, который они обыщут в поисках добычи и женщин. В этот день, день, когда они в упоении разглядывали Москву, лишь единицы из них могли думать об отступлении. Когда подошли музыканты, они чистили свои мундиры и готовились переходить мост через Москву-реку с гордым видом победителей.

Впереди них, как обычно, гарцевал гасконец, известный нам сын трактирщика, разодетый в меха и перья. Однако это был странный, жуткий триумф. В Пруссии флегматичные берлинцы запруживали улицы, чтобы хорошенько разглядеть проходящих мимо людей, разгромивших их армию, а в Варшаве поляки выражали свое ликование восторженными криками. Даже в Мадриде испанцы с почтением взирали на то красочное зрелище, которое представлял собой штаб Бертье. Здесь же, в Москве, никаких зрителей не было вообще. Никаких выражений восторга, никаких ликующих выкриков. Единственными москвичами, вышедшими поглазеть на торжественное вступление Великой армии в город, были заключенные, выпущенные русскими из тюрем при отступлении. Сто пятьдесят вызывающих отвращение, покрытых грязью существ в длинных кожаных рубахах, с безумными глазами и длинными кудлатыми бородами. Несколько преступников пытались стрелять в кавалеристов Мюрата, а когда солдаты начинали их преследовать, убегали и запирались в домах. Мюрат приказал вышибать двери пушечными выстрелами и расстрелял всех, кого только смогли поймать. Однако из подвалов, из-под мостов вылезали все новые и новые чудища, и для того, чтобы переловить их всех, пришлось создавать особые команды. Один из таких преступников, пожилой москвич с длинными седыми волосами и бородой, смело приблизился к тамбурмажору гвардии и попытался ткнуть его вилами. Тот, вне себя от ярости, схватил его и бросил в реку. Однако выловить удалось далеко не всех из числа этого удивительного гарнизона, и скоро стало ясно, что они оставлены с вполне определенной целью. Через час после того, как французы вошли в город, над общественными зданиями начал куриться дымок, и уставшим солдатам пришлось переквалифицироваться в пожарных.

Мортье, назначенный губернатором Москвы, возглавил эти пожарные команды, и под его энергичным руководством пожар, быть может, и удалось бы потушить, если бы не сильный ветер, переносивший искры в кварталы, в которые еще не заглянули поджигатели. Теперь ни энергия, ни бдительность пожарных уже не могли воспрепятствовать появлению новых очагов огня, и вскоре вся территория Кремля была охвачена пожаром. Наполеон вынужден был отдать приказ об эвакуации. Бертье, желая оценить масштабы пожара, влез на стену, но там дул такой сильный ветер, что его чуть было не снесло наземь. Через четыре дня выгорело две трети Москвы.

Непрерывные усилия потушить пожар не мешали ветеранам последовать освященной временем традиции мародерства. Пылающие улицы были усыпаны маленькими группами солдат, тащивших украшенные драгоценными камнями распятия, меха, тюки шелка, серебряные столовые приборы. Солдаты, служившие под началом Массена, Ожеро и Сульта, могли прекрасно оценивать стоимость всех этих вещей. Добросовестный Мортье делал все, чтобы остановить грабежи, и приказал солдатам собирать провиант, но его призыв услышан не был. Каждый бивак вскоре стал напоминать толкучий рынок, территория которого была сплошь завалена коврами, корзинами фарфоровых изделий, картинами и иконами в серебряных окладах. Сколько-то поджигателей было поймано и заколото штыками на месте, но то тут, то там возникали новые пожары. В конце концов гореть уже было нечему, и тогда французы начали систематические поиски в подвалах в надежде найти там что-нибудь более ценное. Пищевые припасы, которые еще можно было спасти, были собраны на полевых складах, и в известном смысле армия питалась неплохо, поскольку в ее распоряжении оказалось громадное количество конфет, сушеных фруктов и токайского вина. Однако хлеба и мяса было найдено очень мало, и ветераны, которым быстро приелись сладости, дрались между собой за каждый кусок того и другого.

Теперь император очутился перед необходимостью принять жизненно важное решение: должна ли армия оставаться в Москве на зиму или же она должна начать отступление, пока русские морозы не сделают этот марш невозможным? Он промедлил еще раз, в течение шести недель ожидая от царя ответа на свои предварительные мирные предложения. Ответа он не получил, и во второй неделе октября стало ясно, что его не будет вообще. 18 октября было принято решение об отступлении, а на следующее утро распространились слухи о том, что Москва будет эвакуирована, и спаленный город заполнился крестьянами из ближайших деревень и евреями, стремящимися продать или обменять все, что можно унести на себе. В тот же день после полудня из города вышли первые колонны войск. Мортье с его 10 тысячами солдат был оставлен в Москве, чтобы взорвать Кремль и уничтожить тысячи бутылок водки, лишив таким образом солдат Молодой гвардии возможности перепиться насмерть.

Еще задолго до того, как первый снежок стал падать на головы солдат отступающей армии, ветераны гвардии и отборных жандармских частей, переброшенных в Россию из Испании, начали сожалеть об этом переводе, который в свое время их так восхищал. По мере того как условия отступления ухудшались, каждый из них все сильнее мечтал о голубом небе над Альмейдой и несущих запахи апельсиновых рощ ветрах Валенсии и Андалусии. Батальоны же, продолжавшие сражаться в Испании, сталкивались с собственными трудностями, и убедить их, что им, оставшимся на месте, очень повезло, было крайне трудно.

В Испании все шло кувырком. Большинство служивших там французов теперь было убеждено, что здесь ничто и никогда не будет происходить надлежащим образом. Проклятие неудач как будто нависало над каждым маршалом, направлявшимся в эту страну. Пока Наполеон и восемь его маршалов шли через русские равнины на встречу с противником у Бородина, те, кто остался в Испании, нежили и растравляли свою обиду, считая ее незаслуженной, невыносимой и чудовищно несправедливой.

Непосредственно перед тем, как отправиться на Восток, император изменил свою политику на Западе. Он назначил своего брата Жозефа верховным главнокомандующим французскими войсками в Испании и направил старого Журдана в Мадрид в качестве военного советника короля.

Журдан привык носить тяжелые грузы. В его молодые годы он перебирался с ярмарки на ярмарку со здоровым мешком образцов за спиной, но груз, который ему сейчас предложили нести, был много тяжелее, чем все, что он перетаскивал в юности. В соответствии с декретом императора в подчинении у Журдана состояли Сюше, считавший себя самым разумным военачальником в Испании (так, впрочем, наверно, и было), Мармон, думавший о себе то же (так, безусловно, не было), Сульт, считавший себя почти королем, и Жозеф, который был настоящим королем, но каждую ночь молился о том, чтобы перестать им быть.

Как честный человек, Журдан старался сделать все, что мог. Он умерил страхи Жозефа и от имени короля издал целый ворох приказов для своих коллег в Андалусии, Валенсии и Саламанке, но ни один из них не обратил на все эти депеши и эдикты ни малейшего внимания. Сюше продолжал управлять Валенсией и Каталонией, действуя свойственным ему и дающим значительный эффект образом. Сульт продолжал прочесывать Севилью в поисках картин старых мастеров и церковной посуды, а Мармон играл в прятки с осторожным Веллингтоном в долинах и ущельях вдоль португальской границы.

Если бы Мармон действительно был таким блестящим полководцем, каким он себя считал, он бы сумел прогнать цепкого ирландца к его лабиринту у Торрес-Ведраса. Тогда предсказать, сколько времени могла бы продлиться эта курьезная ситуация, было бы очень трудно. Но она длилась недолго, поскольку Веллингтон был не только осторожным, но еще и умным генералом. Вскоре каждый служивший в Испании француз получил тяжелую моральную встряску. В то время как армии Веллингтона и Мармона перемещались параллельно друг другу в окрестностях Саламанки, длинноносый ирландец все-таки увидел свой шанс и атаковал французов. Меньше чем через час те окончательно обратились в бегство, и волны слухов о победе Веллингтона докатывались до самых дальних уголков Испании. Сам Мармон был задет пушечным ядром в самом начале сражения, и если бы не талант его малоизвестного генерала Клозеля, то поражение могло обернуться катастрофой.

Это известие дошло и до Сульта, который решил, что пора покидать насиженное место. Пограничная крепость Бадахос уже пала, и ему грозила опасность оказаться в окружении. Наскоро запаковав свою добычу, он приказал подать карету для своей любовницы-испанки и ее менее удачливой сестрицы, оставленной Виктором, и покинул провинцию. Потом он всю жизнь будет тепло вспоминать об Андалусии, ее солнце и апельсиновых рощах, ее черноволосых очаровательных женщинах и бесчисленных произведениях искусства. Особенно он будет вспоминать о них.

С этого времени война в Испании перестала быть борьбой за обладание ею. Она превратилась попросту в цепочку безнадежных усилий, направленных на то, чтобы не позволить англичанам, португальцам и испанским партизанам истребить всех французов, находящихся на Пиренейском полуострове.

Глава 15

Путь домой

Вероятно, ни одна армия в истории человечества не производила такого странного впечатления, как оставлявшая Москву армия императора. Из-за жертв, понесенных ею на Бородинском поле, а потом и во время оккупации русских территорий, ее численность снизилась приблизительно до 110 тысяч, но Наполеон рассчитывал на то, что она снова возрастет за счет многочисленных воинских частей, которые будут присоединяться к ней на ее пути в Германию. Солдаты ее длинных колонн сгибались под тяжестью захваченной ими добычи; темп ее марша замедлялся также и тысячами экипажей, телег и даже тачек, доверху нагруженных коврами, тюками шелка, мехами, матерчатыми обоями, золотой и серебряной посудой, изделиями из бронзы. Многие солдаты надевали награбленную в Москве одежду поверх мундиров. Гвардейские гренадеры были, например, одеты в зеленые бархатные шубы и украшенные перьями шляпы, а егеря и уланы — в расшитые китайские халаты, а каждый солдатский ранец был набит вынесенными из огня безделушками. Сержант Бургойнь, оставивший нам описание французского отступления, которое относится к числу лучших военных мемуаров того времени, через день после выхода из Москвы решил произвести тщательную инвентаризацию своего имущества. После этого он выбросил часть своей военной формы, чтобы освободить место для более пригодных для продажи вещей.

Первоначально Наполеон намеревался возвращаться к границе по Калужской дороге, проходящей южнее Смоленской. Климатические условия в ее окрестностях были несколько мягче, и, кроме того, эти места не были разорены армией при наступлении. Однако под Малоярославцем русские отбросили его на северную, Смоленскую дорогу, так что французам пришлось пройти через Бородинское поле, где среди груд всяческого хлама, оставшегося после кровавого побоища, незахороненными лежали тысячи трупов.

Как утверждали, там был найден живым некий злосчастный гренадер с перебитыми ногами, все эти два месяца проживший на гнилой конине. Однако в солдатской среде ходили и более тревожные слухи. Среди умирающих от голода русских пленных, как говорили, наблюдаются случаи людоедства. И это — всего через одиннадцать дней после начала отступления… Вскоре исчезли последние признаки дисциплины. Если телега с награбленной добычей ломалась, ее тотчас же сталкивали с дороги, и вокруг нее начиналась дикая драка за имущество. Старинные книги в переплетах из тисненой кожи выхватывали из груды хлама, некоторое время несли с собой, а потом выбрасывали. Картины, подсвечники и все прочее просто отбрасывалось проходящими колоннами на обочину.

Мортье, идущий в арьергарде с задержкой на три дневных перехода, частично подорвал Кремль и теперь спешил на соединение с главными силами. Когда это ему удалось, его солдаты были потрясены тем, как изменился облик Великой армии. Она уже успела выродиться в беспорядочную, готовую взбунтоваться толпу, а отставших, насчитывавшихся тысячами, перехватывали сновавшие на флангах казаки. 2 ноября все тяжелораненые были оставлены вместе с их врачами и хирургами, чтобы они могли в дальнейшем сдаться русским.

Отступление теперь превратилось в бешеную борьбу за выживание, за шанс поскорее добраться и укрыться в безопасном Смоленске, где, как было известно, имелись крупные провиантские склады. Но уже начал падать первый снег, и в результате бесконечных скитаний по лесам и равнинам в рядах отступавших остались только самые закаленные, самые решительные. Их постоянной пищей стала конина, и те, у кого еще оставалось несколько горстей муки или бутылка коньяка, отказывались поделиться ими с самыми ближайшими друзьями.

Под тройной угрозой мороза до двадцати градусов, голодной смерти и нападений казаков Платова дух товарищества, это наследие республиканских армий и наиболее характерная черта солдат Наполеона, полностью исчез. Марш стал отчаянной борьбой за выживание: если, например, представлялась возможность заночевать на почтовой станции, то те, кто первым добирался до нее, встречали подошедших позже штыками.

Тем не менее некоторые офицеры еще сохранили свою профессиональную гордость и делали все, чтобы поддержать среди одичавших солдат хоть какой-то порядок. Мортье, например, проявлял сострадание к простому солдату, иногда прибегая к черному юмору. Один из переживших катастрофу свидетелей припоминает, как однажды маршал сидел в избушке у жалкого очага, на котором готовился его ужин: жареная конская печень и кипяток из растопленного снега. К этому изобилию он, как маршал, мог добавить небольшой сухарь и несколько глотков коньяка. Обратив внимание на часового у двери, Мортье спросил его, зачем он тут стоит. «Ты же все равно не сможешь преградить сюда дорогу ни холоду, ни голоду, так что подсаживайся поближе к огню!» — сказал он.

На первом этапе отступления арьергардом командовал Даву, но, когда погода испортилась и начались сильные снегопады, император назначил в арьергард корпус Нея. Рыжеголовый маршал, отступление которого из Португалии уже было признано одной из вершин военного искусства, более чем оправдал доверие. С самого первого дня, когда он принял это назначение под Можайском, он стал прежним Мишелем Неем, человеком, разительно отличающимся от того раздражительного, злословящего, недисциплинированного задиры, каким он проявил себя на Пиренейском полуострове. Он с радостью принимал вызов, который ему бросал неприятель и стихии. Одно присутствие Нея, сжимающего в руках ружье, вдохновляло его полуголодных унтер-офицеров и всех тех, кто был ответствен за благополучный отход армии. Как только кто-то из них мог пробормотать сквозь смерзшуюся щетину: «Там же Le Rougeaud», у них возникала уверенность, что Ней выведет — непонятно, каким способом — но, безусловно, выведет их в безопасное место, к теплу, регулярной пище.

6 ноября настали настоящие холода. Ранним утром люди, лежащие почти на угольях своих бивачных костров и менявшие золотые кольца и драгоценные камни на жаркое из конины и мерзлую картошку, поняли, что такое два градуса выше нуля. Когда пережившие ночь поднимались на ноги, налетали казаки, хватая и разоружая одиночек, выскакивая из чащи и снова скрываясь в ней на своих проворных лошадках, и ликовали, предвкушая возможность уничтожить всю Великую армию до последнего человека.

Но их ожидания оказались преждевременными. Они все знали о Мюрате, этом поразительном кавалеристе, командире авангарда, восседающем в ярко-желтых сапогах на попоне из шкуры леопарда. Но они не слишком много слышали о Нее, молчаливом эльзасце в маршальской треуголке, который командовал обмороженными солдатами арьергарда, словно овчарка, заставляющая овец передвигаться компактным стадом. Даже самым смелым и отчаянным казакам никогда не удавалось узнать, что человек, оказавшийся в пределах досягаемости их пик, был прославленным маршалом Франции. Действительно, время от времени, остановившись за фигурой самой неуклюжей овцы своего стада, человек в треуголке тщательно прицеливался и вышибал такого казака из седла. После этого он перезаряжал ружье и неспешно продолжал свой путь на запад.

Смоленск горько разочаровал французов. Между девятым и четырнадцатым числом погода несколько улучшилась. В это время в разрушенный город как раз и вошло 50 тысяч беглецов. В тотчас же начавшейся свалке остатки запасов были затоптаны в грязь. Гвардейцы получили по нескольку унций муки и около унции сухарей. Те, кто пришел позже, включая арьергард, не получили ничего.

Корпус Виктора ждали в Смоленске около месяца. Увидев полубезумных людей, то забегающих в полуразрушенные дома в поисках провианта и дров, то выбегающих из них, Виктор на какое-то время лишился дара речи. Были предприняты некоторые усилия для того, чтобы преобразовать эти толпы в армию. Батальоны сократились по численности до рот, а от некоторых рот оставалось всего лишь по нескольку решительных людей, сохранивших своего орла. Кавалерия просто перестала существовать. Все, что осталось от нее, было реорганизовано в Эскадрон обреченных, призванный охранять особу императора. Когда стало известно, что две русские армии собираются соединиться за Оршей на реке Березине, а сзади неумолимо приближается сам Кутузов, положение выживших стало казаться безнадежным. Даву было приказано держаться столько, сколько он сможет, и дожидаться прихода Нея. Остальные маршалы продолжали свой путь на запад. Император, Мюрат, Мортье и Бертье шли вместе… С ними был и закаленный старый Лефевр, переносивший все тяготы легче, чем многие из его более молодых спутников. Иногда он шел поддерживая под руку того, кто произвел его в герцоги.

Ней вместе с остатками своего доблестного корпуса получил приказ идти последним и делать все возможное, чтобы удержать преследователей. На его месте многие, вероятно, стали бы жаловаться и утверждать, что прикрывать отход теперь — очередь других, но от Нея таких жалоб никто не слышал. Действуя спокойно и методично, он собрал вокруг себя сбившихся с пути, легкораненых и тех индивидуалов, которых можно встретить в любой армии, людей, которые невосприимчивы к физическим испытаниям и, кажется, даже выживают только благодаря им.

С этим арьергардом общей численностью около 4 тысяч он, отстав от главных сил, направился прямо навстречу русской армии, которая только что чуть было не окружила Наполеона, а затем и Даву, ждавшего императора до последнего.

Русских насчитывалось 60 тысяч, и Ней мог выбрать один из трех возможных вариантов действий: наступление, сдача в плен или же марш назад — в сторону Смоленска. Ней не стал медлить. Он приказал барабанщикам бить pas-de-charge[27], как будто он стоял под Йеной, имея за плечами весь свой корпус, но атака не удалась, как, впрочем, и четыре последующие. С наступлением темноты в лагерь Нея прибыл русский офицер с предложением о почетной капитуляции. Ней воззрился на него с изумлением. «Сдаться? Мне, маршалу Франции? Не я — моя сабля найдет выход отсюда!» Офицер был ошеломлен. Сам Ней выглядел как оскорбленный разбойник. Его «армия» теперь состояла из тысячи голодных, но хотя бы стоящих на ногах солдат, и двух тысяч обмороженных, лежащих в повозках. Понимая, что следующая атака станет последней, Ней отдал приказ идти на восток, а когда некоторые из его офицеров начали протестовать, воскликнул: «Ладно, тогда я возвращаюсь в Смоленск один!»

Люди встали и пошли за ним, предварительно разжегши множество костров, чтобы русские считали, что они еще здесь. Ней намеревался обойти русских кругом и затем найти путь к Днепру. Наконец он обнаружил какую-то реку и, приказав расколоть лед, определил направление ее течения. На рассвете русские войска выстроились, чтобы принять капитуляцию одного из самых прославленных полководцев Европы. Когда же стало совсем светло, они начали тереть от удивления глаза. Перед ними были пепелища костров и ничего более. Нея нигде видно не было. Поняв, что тот мог идти только на восток, русский командир пожал плечами и отправился вслед за главными силами французов. Неем займутся казаки. Французский арьергард уже считали погибшим.

Но он не погиб. Когда французы вышли к другой реке, в которую впадала первая, они увидели, что эта река замерзла только наполовину, но все-таки сумели разыскать на ней место, заполненное ледяной кашей, и переправились на другой берег, перепрыгивая с льдины на льдину. Повозки с ранеными, как и пушки, было решено оставить, но каждый, кто был в состоянии ходить, перешел на другой берег, и арьергард продолжал свой путь к Орше.

По большей части французы придерживались лесов, но время от времени на них наскакивали казаки, и им приходилось строиться в каре. Ней разработал тактику, позволяющую отбиваться от этих постоянных наскоков. Он поддерживал свое каре в движении, ободряя солдат малопристойными шутками по поводу внешнего вида и трусости неприятеля. Так, шутя и глумясь над врагом, он стрелял и снова заряжал свое ружье, пока казаки не рассыпались по сторонам в поисках более легкой добычи. Через трое суток, прошедших после неудачной попытки французов пробиться напролом, арьергард, наконец, увидел Оршу, и Ней послал офицера известить императора о своем прибытии.

Ликованию среди солдат и офицеров главных сил не было предела. Из-за своей неуравновешенности Ней нажил себе немало врагов, но сейчас в армии не нашлось бы ни одного офицера, который бы не подбросил вверх свою шляпу, узнав о спасении арьергарда. «Это было что-то вроде национального праздника», — заявил один из свидетелей событий, находившийся в момент получения радостных вестей рядом с императорским штандартом. Наполеон, вне себя от радости, тотчас же послал Даву и Мортье навстречу героям, и, все еще отбиваясь от атак, те прошли последние мили через слякоть и грязь и вступили в город. Их было около девятисот, и все они сохранили оружие.

Теперь пришло самое время подумать о том, как переправиться через Березину, а потом дойти до Немана и пересечь границу Пруссии. Виктору было приказано удержать русских, атакующих его на севере, тем самым обеспечивая главным силам возможность перейти Березину. Однако после того, как его корпус ушел, выяснилось, что еще одна русская армия сожгла мосты у Борисова и поджидает французов на другой стороне реки. Уйти из ловушки казалось совершенно невозможным, в особенности если учесть, что заметно потеплело и Березина, в это время года обычно уже замерзшая, была свободна ото льда.

Однако главным силам все-таки удалось вырваться отчасти благодаря удаче, отчасти благодаря собственным напряженным усилиям и гениальной интуиции Наполеона. Виктор сумел удержать атаки русских в течение целого дня, а в штабе императора были получены сведения о существовании брода ниже Борисова. Когда армия дошла до него, саперы, часами работая по грудь в воде и вылезая на берег полумертвыми, соорудили два вполне приемлемых моста из сваленных ими деревьев и бревен из раскиданных ими ближайших изб. Удино, корпус которого прибыл, чтобы пополнить поредевшие ряды соотечественников, отгонял русскую армию от Борисова. В то время как Удино дожидался подхода отряда кирасир, в него попала шальная пуля, и он свалился с лошади. Испуганная лошадь понесла и потащила за собой маршала, нога которого зацепилась за стремя. Мягкий снег и бдительность адъютанта спасли ему жизнь. Удино подобрали и доставили на почтовую станцию, которая использовалась как пункт оказания первой помощи. Хирург прозондировал рану, но извлечь пулю не смог. Маршал носил ее в себе всю оставшуюся жизнь.

Но на этом приключения Удино в России не закончились. Когда он поджидал экипаж, на почтовую станцию напали семьсот казаков и гусар, окружили ее и обстреляли из двух легких пушек. На станции находились девятнадцать мужчин и одна женщина, причем все мужчины были ранены. Выбравшись из койки, Удино забрал пистолеты у женщины и несколько раз выстрелил во всадников, круживших вокруг домика. Это произвело такое сильное впечатление, что русские отступили, а Удино был вызволен подоспевшей французской колонной. В последовавшей вскоре перестрелке маршал был ранен еще раз.

Главные силы с императором и оставшимися пушками переправились через Березину 29 ноября. Мосты под ними обрушивались пять раз, и пять раз их восстанавливали. Но хотя и сама схватка, и присутствие императора, несомненно, сплачивали солдат, тысячи отставших одиночек, в особенности обмороженных, а также женщин и детей, сопровождавших солдат в походе, были охвачены желанием умереть, быть может даже маниакальным. Они сидели у костров, разложенных на восточном берегу, с совершенно бесстрастными лицами, даже не делая попыток переправиться через реку, хотя могли бы это сделать совершенно без какой-либо опасности для себя. Старый Лефевр разъезжал у предмостных укреплений, пытаясь вдохновить людей совершить еще один бросок и добраться до Ковно. «Вперед, парни, — гремел он, — большие батальоны намного лучше, чем толпа разбойников и трусов!» Правда, он не обладал страстной силой убеждения, присущей Нею. Лишь немногие поднялись на ноги и потащились через мост. Остальные ждали, когда подойдет корпус Виктора. Он подошел, но на хвосте у него висели русские. И тут вдруг все оставшиеся в панике устремились на западный берег. Но было уже поздно. Мосты рухнули, и 20 тысяч мужчин и женщин утонули в мелких водах Березины.

Во время битвы, завязавшейся вокруг Борисова, Ней снова выдвигается на передний план, приняв командование у раненого Ожеро. Собираясь отдать приказ начать еще одну бесплодную атаку, он немного помедлил, чтобы дать философский совет какому-то нерешительному офицеру. Он рассказал ему, что, по слухам, монахи-трапписты имеют обыкновение часами выстаивать на краю собственных могил, время от времени обращаясь друг к другу со следующими словами: «Брат, человек должен умереть!» В ответ офицер усмехнулся. «Брат, человек должен умереть!» — ответил он Нею, и, когда тот ответил ему в свою очередь, оба помчались вперед и выбили противника с его позиций. А потом, когда все, кто еще был в состоянии ходить, переправились через Березину, Ней снова вернулся на должность командира арьергарда и принялся за свои привычные дела: арьергардные бои, злые шутки и организацию марша в пределы Пруссии.

В одной из деревень он догнал Виктора с несколькими тысячами солдат из его корпуса, которые не ходили в Россию дальше Смоленска. Ней попросил у него помощи, но Виктор был не из тех людей, которые стали бы сражаться за безнадежное дело. И он ушел, забрав своих людей с собой.

Ней опять вернулся к решению своей задачи. Даже там, где казаков не было и в помине, он приказывал стрелять из пушек в надежде, что это заставит отставших ускорить шаг и привлечет тех, кто бродит в поисках провианта по деревням, разбросанным по обеим сторонам дороги. Один из солдат вспоминает, как однажды видел Нея сидящим у костра по дороге в Вильну, когда между ним и русским авангардом не было ровным счетом никого. Кто-то заметил ему, что пора уходить, пока в деревню не ворвались казаки. Ней, кивнув в сторону четырех ветеранов, сидящих у соседнего костра, ответил: «С такими людьми мне наплевать на всех казаков России!»

Сильно потрепанные остатки Великой армии (в строю осталось всего лишь несколько тысяч человек) переправились через Неман в Ковно в надежде укрыться в прусских крепостях. Наполеон, узнав о запутанном заговоре в Париже, покинул армию в местечке Сморгони и укатил на санях, невзирая на мольбы Бертье забрать его с собой. Командующим был оставлен кавалерист Мюрат, но нервы кавалериста не выдержали. Он не издавал никаких приказов и вскоре уехал совсем, передав призрачную должность командующего принцу Евгению и направив свои стопы в Неаполь. Мюрат угадывал смысл знамений времени и размышлял о том, какие же он должен иметь гарантии, чтобы сохранить трон.

Существовал только один человек, который по-прежнему не впадал в панику, нервы которого не сдавали, несмотря на температуру ниже нуля и рост потерь личного состава за последние шесть недель. Это был маршал, князь Московский, герцог Эльхингенский, когда-то служивший гусарским капитаном в Самбра-Маасской армии. Человек, прошедший самым последним по мосту через Неман, за которым начиналась Пруссия, командующий уже пятым составом арьергарда, состоящего теперь из горстки немцев и двух десятков отставших от своих частей французов. Как только арьергард был в очередной раз атакован русскими, немцы побросали свои ружья и разбежались. Ней же подбирал их одно за другим и разряжал в сторону атакующих казаков. Затем, закинув свое ружье за плечо, он тихо поехал через мост, в конце которого уселся и начал собирать отставших и сбившихся с дороги и отправлять их через леса в ближайший гарнизонный город.

15 декабря в Гумбиннене в помещение, занятое неким штабным офицером, ввалился оборванный, с мутными глазами головорез. Удивленный офицер, естественно, спросил, кто он и чего хочет. Ней усмехнулся. «А вы не узнаете меня?» — спросил он в ответ. И когда тот ошарашенно уставился на него, добавил: «Я и есть арьергард. А нет ли у вас какого-нибудь супа? Я чертовски проголодался!»

Глава 16

«Кучка негодяев! Да пошли они к черту!»

«Заходите, Бертье, — милостиво вымолвил Наполеон через несколько дней после своего появления в Тюильри, завершившего его стремительнейшее путешествие из селения Сморгони в Париж, — заходите, мой старый друг. Давайте еще раз проведем нашу итальянскую кампанию!»

Хотя Франция была потрясена поражением, половина страны была одета в траур, маршалы устали от войны, а по всей Франции семнадцатилетние рекруты прятались по амбарам и чердакам, катастрофа как будто бы не привела Наполеона в отчаяние. Через день-два по возвращении домой он направил всю свою титаническую энергию на создание новой армии в четверть миллиона человек, оснащенной пятьюстами пушками взамен похороненных в русских снегах.

Возможно, он вовсе не был так уверен в себе, как хотел показать, но изо всех сил стремился заразить своим энтузиазмом все свое окружение. Каждый день к нему являлись с новостями курьеры из всех столиц Европы, и каждое сообщение говорило о возрождении надежды у ее порабощенных народов и униженных правительств.

Опять вставшая на ноги Пруссия демонстрировала патриотизм, подозрительно напоминающий патриотизм испанских гверильясов. Конники Лютцова совершали ночные атаки, поэты слагали патриотические стихи, и то тут, то там то и дело находили французского солдата с перерезанным горлом. Австрия, по-прежнему еще номинальный союзник, набиралась храбрости совершить еще одну смелую попытку, и на запад продолжали тащиться длинные русские колонны, но на этот раз — с трофейными французскими флагами. Неукротимая Англия продолжала поддерживать морскую блокаду и не прекращала военных действий на Пиренейском полуострове. Швеция Бернадота зондировала мнения великих держав. И наконец, неаполитанский король Мюрат обхаживал Меттерниха, этого непроницаемого австрийского канцлера, намного более опасного, чем любой полководец, и поклявшегося уничтожить Наполеона.

Маршалы не разделяли оптимизма своего главнокомандующего. Большинство маршалов по-прежнему сохраняли верность императору, но каждый хотел мира, отчаянно хотел мира — ради себя, ради своих жен и детей, общаться с которыми им приходилось так мало, и больше всего — ради Франции, за которую все они проливали кровь вот уже более двадцати лет.

Да, Франция воевала уже более двадцати лет, разделенных очень коротким промежутком мирного времени. Ни одна страна в мире так безоговорочно не отдала бы своих мужчин в обмен на ту славу, которую дала ей империя. Однако даже француз может пресытиться славой. Матери, имеющие взрослых сыновей, больше уже не трепетали от радости, заслышав залпы пушек, возвещавших еще одну победу. Процветающая же буржуазия, которой годы национальных триумфов принесли богатство и капиталы, начала спрашивать себя, а что же случится с ее накоплениями, если казаки и пруссаки перейдут восточную границу Франции, а красномундирники и наряженные в юбочки шотландские горцы вторгнутся через Пиренеи на юго-западе.

Возможность такой катастрофы Наполеон даже не хотел рассматривать. «Я встречу и сражу их на Эльбе!» — гремел он. И именно на Эльбу он отправился во главе 200 тысяч ветеранов и молоденьких новобранцев, а также спешно набранного кавалерийского резерва в 15 тысяч человек, предназначенного для ведения кампании в Саксонии, этой идеально подходящей для действий конницы стране.

При нем находился Бертье, по-прежнему спавший в сидячем положении в знаменитой императорской карете. Во главе молодых новобранцев был поставлен Ней, о котором уже давно говорилось: «Он спас не только все, что мог спасти от армии, он спас ее честь!» Ней казался физически несокрушимым; он только что прошел пятьсот миль, сражаясь на каждом шагу, он совершил подвиг, достойно увенчавший его двадцатилетний путь полководца, состоящий из почти непрерывных маршей и сражений. Наполеону был нужен вождь, который сумел бы воодушевить необстрелянных новобранцев, и лучшего, чем Ней, найти бы он не смог. Маршал был кумиром армии от рядового до полковника.

Рядом с Неем скакал еще один несокрушимый, Никола Удино, получивший за последнее время еще три шрама. Рядом были сын emigre Макдональд, старейший друг императора Мармон, а также Виктор, ушедший через снега от Нея и оставивший его отражать русские атаки с горсткой инвалидов. Здесь был и командующий гвардией Бессьер, для которого предстоящая кампания была не больше чем просто еще одной войной. В пределах досягаемости главнокомандующего находились новый маршал Сен-Сир и поляк Понятовский, которому вскоре будет вручен двадцать пятый маршальский жезл. С некоторым запозданием прибыл король Мюрат, который снова был вытребован из своего тронного зала в Неаполе и который просто не мог не проклинать этого ужасного человека из Парижа. Мюрат был почти уверен, что игра проиграна, но вместе с тем он еще не закончил свои переговоры с австрийцами.

Если бы Мюрат был чуть большим ленивцем или же полученные им инструкции были составлены в менее категорическом тоне, он мог бы не прибыть вообще. «Австрийской лисе» Меттерниху все-таки удалось уговорить своего повелителя Франца пообещать Мюрату сохранить за ним его неаполитанский трон, если тот предаст человека, из рук которого он этот трон получил. Наполеон отнюдь не обманывался по поводу причин, в силу которых Мюрат принял командование кавалерией с некоторой задержкой. Приблизительно за месяц до описываемых событий император писал маршалу: «Полагаю, что Вы — не среди тех, кто считает, что лев уже мертв… Если же Вы думаете именно так, то полностью ошибаетесь!» Прочтя это письмо, Мюрат чуть не задохнулся от ярости, но в не меньшую ярость его привела заметка в официозе Moniteur, в которой сообщалось: «Королю Неаполитанскому по состоянию здоровья приказано сложить с себя обязанности по командованию армией, поручив их вице-королю [Евгению]. Последний более подходит для выполнения важных задач…»

В начале 1813 года друг за другом очень внимательно наблюдали еще один маршал империи и некий бывший маршал. Находясь в Гамбурге, Даву одним глазом следил за беспокойными немцами, а другим — за своим бывшим коллегой, наследным принцем Швеции Бернадотом. В это время Европа готовилась стать свидетельницей крайне удивительного акта, которого почти двадцать пять лет дожидались якобинцы, роялисты, бонапартисты, англичане, австрийцы, русские, итальянцы и испанцы. Речь шла о том, что Шарль Жан Бернадот намеревался спуститься с того самого забора, на котором сидел с тех пор, как начал бриться. Когда это неимоверное событие все же произошло, то Даву захотелось занять место в первом ряду зрителей — хотя бы для того, чтобы, когда Бернадот поскользнется, дать хороший пинок под королевский зад. В кругу наполеоновских маршалов существовали и взаимные симпатии, и взаимные антипатии, но самой сильной антипатией была ненависть Даву к шведскому наследному принцу. За возможность провезти гасконца лицом по грязи он отдал бы и богатство, и славу, и даже честь.

Этим летом в Саксонии не было трех маршалов (помимо давно вышедших в отставку Периньона, Монси и Серюрье). Двое из них по-прежнему сражались в Испании, а третий, Андре Массена, был занят своим любимым делом — считать свои колоссальные богатства и ласкать своих очаровательных любовниц. Массена больше уже не выступал на сцене в роли полководца, но время от времени его все-таки можно было увидеть за кулисами. Его единственный глаз очень внимательно следил за событиями, хотя, по мнению некоторых наблюдателей, в споре о том, кто же выиграет войну в Германии, он не рискнул бы и франком.

Сюше по-прежнему удерживал Валенсию и Каталонию и, достигнув гораздо большего, чем его коллеги, одержал ряд побед над англичанами. Злополучный Журдан по-прежнему выполнял свои неблагодарные обязанности в качестве военного советника короля Жозефа, который с самого начала испанской авантюры был убежден в том, что она — просто большая и досадная ошибка.

Для Веллингтона, этого «первого слуги госпожи осторожности», пришло время воспользоваться своими успехами на полуострове. Был ряд случаев, когда более энергичный командир, готовый пойти на незначительный риск, мог бы изгнать французов из Испании, но Веллингтон игроком не был. Он опирался только на определенность, но определенностей-то в Испании и не было.

Однако к лету 1813 года он с каждым часом набирал перевес по отношению к своим противникам, и английские войска наконец продвинулись в Испании так далеко, что битва между двумя главными армиями становилась неизбежной. Она произошла под Виторией в самый длинный день года. Как это ни удивительно, но решение остановить наступление и дать сражение принадлежало королю Жозефу, а не его испытанному в боях военному советнику, который предвидел только один исход. Верным оказалось мнение Журдана. Англичане, искусно сманеврировав, разбили французов в течение нескольких часов, и те обратились в бегство в сторону Пиренеев.

Но стремительное бегство французской армии продолжалось недолго. Красномундирники же захватили гигантскую добычу: 150 пушек, около миллиона фунтов стерлингов и весь обоз (с несколькими прекрасными сеньоритами), то есть все, что французские офицеры накопили за время их долгого пребывания в Испании. Некоторые из захваченных в этот день трофеев можно и сейчас увидеть в музее Веллингтона, расположенном в лондонском Гайд-парке. К их числу относятся множество картин и принадлежавший королю Жозефу сервиз из севрского фарфора, которым он и его гости пользовались за завтраком. Журдан, похоже, был даже рад, что его пророчество сбылось так точно. Есть сведения, что во время бегства через горы он заметил Жозефу: «Ваше величество, вы хотели дать битву и, кажется, проиграли ее».

Известия о битве при Витории встревожили Наполеона. Он немедленно отозвал Журдана и послал за Сультом, который к этому времени, покинув Испанию, находился в Саксонии. Бывшему вице-королю Андалусии император приказал: «Через час отправляйтесь в Испанию! Все пропало из-за дурацкой нераспорядительности!» Сульт тотчас же покинул Саксонию и проявил в Испании столько энергии и инициативы, сколько не проявлял уже восемь лет с момента своей яростной атаки на Пратценские высоты при Аустерлице. От позора сумбурного, беспорядочного отступления он спас свою репутацию, как и Ней.

Саксонская кампания началась трагедией. Уже второй раз со времени основания империи в бою погиб ее маршал. 1 мая, в самый первый день похода, Бессьер, бывший роялист и ближайший друг императора, отдал свою жизнь за Францию.

Началом битвы послужила атака французов против русского авангарда, перешедшего Эльбу и расположившегося в Позернском дефиле. У Риппаха русские заняли сильные позиции и выставили артиллерийские батареи, так что французам пришлось брать дефиле штурмом. Бессьер со своими гвардейскими стрелками выдвинулся вперед. Когда же битва была выиграна, его нашли уже мертвым — пушечное ядро раздробило ему грудь. Когда его опознали, тело маршала покрыли плащом. Все те, кто любил его, были вне себя от горя. Подошедший Ней внимательно взглянул на тело героя и задумчиво произнес: «Это была хорошая смерть, наша смерть!»

Гибель Бессьера усилила мрачные настроения среди офицеров штаб-квартиры императора. В отличие от Массена, Бернадота или Нея сын лангедокского хирурга не нажил себе много врагов. Его ненавидел Ланн, но Ланна уже не было в живых. Массена не простил Бессьеру его бесполезные советы и малозначащую помощь в Испании, но Массена сошел со сцены и таился в одиночестве. Все же прочие в армии искренне сожалели о Бессьере, позабыв тот фатальный совет, который он дал Наполеону на Бородинском поле по поводу гвардии, и памятуя только о его храбрости, безупречной вежливости и полном отсутствии высокомерия. Бессьер всегда держал себя с достоинством, любил простого солдата и делал все, чтобы защитить его интересы. Он не был уж слишком талантливым человеком, но он пользовался популярностью, и Наполеон считал его преданным другом. Услышав о кончине Бессьера, император отложил все свои дела и написал трогательное письмо вдове маршала.

На следующий день французская армия отогнала русских, а еще через день на лютценской равнине, на которой в 1632 году погиб шведский герой Густав Адольф, французы одержали победу, которую можно было бы назвать блистательной, если бы они располагали достаточно сильной кавалерией, чтобы обеспечить преследование отступающего противника. Героем битвы стал Ней, весь день проведший под градом ядер рядом со своими новобранцами и потом объявивший Наполеону, что они держали себя выше всяких похвал. Стратегическое значение этой битвы было не очень велико, но зато она заметно повлияла на умонастроение союзников. Стало очевидным, что сильные потери в России и Испании не подорвали уверенность французского солдата в своих командирах и в своем умении воевать.

К сожалению, у французов недоставало кавалерии, что не позволило им полностью воспользоваться итогами своих побед. Действительно, под Бауценом произошло то же самое, что и при Лютцене. В этой битве Ней с 60 тысячами пехоты твердо удерживал свои позиции, тогда как сам Наполеон наполовину окружил противника. Однако надо было считаться с колоссальными резервами у русских и пруссаков, с тем, что Швеция готовилась объявить войну, Австрия колебалась, а англичане колотились в дверь черного хода. Так что же давал десяток побед, подобных победам при Лютцене и Бауцене? Одержав победу при Бауцене, Наполеон воскликнул: «И после всего этого кровопролития — ни одной пушки, ни одного военнопленного? Они же нам подковы не оставляют!» Положение, хотя еще и не ставшее отчаянным, вызывало тревогу у всех понимавших его военачальников. Одним из них был Бертье, который, собравшись с духом, однажды посоветовал Наполеону принять весьма умеренные условия мира, которые предлагали ему союзники.

Бесполезно. Наполеон осадил Бертье, а затем и резковатого и прямого Удино, который, услышав от императора, что мирные предложения союзников неприемлемы, ответил так, как это мог бы сделать Ланн: «Итак, мы продолжаем войну? Скверное дело!» Наполеон, ожидавший от него готовности согласиться, присущей скорее Виктору, был настолько раздражен замечанием Удино, что приказал ему удалиться. Удино как ни в чем не бывало подчинился, а через час его друзья нашли маршала играющим с детьми. «Вы очень повредили себе в глазах императора!» — заметил кто-то из них. «Глупости, — рассмеялся Удино. — Я нужен ему, и назавтра он меня простит». Маршал оказался прав. Жертвовать старыми друзьями было просто нельзя. Слишком много новых, пробормотав извинения, начинали его покидать.

Союзники теперь предпочитали не нападать на те корпуса, где предположительно мог находиться Наполеон, и нападали только на его оказавшихся в одиночестве помощников. Такая тактика била по самолюбию старого Блюхера и Витгенштейна, русского генерала, унаследовавшего от Кутузова командование русскими войсками, но она приносила хорошие плоды. В начале июня Наполеон согласился на шестинедельное перемирие. Это решение, правда, оказалось фатальным. Действительно, оно позволяло ему вызвать из Италии армию Евгения Богарне, но оно одновременно давало возможность его противникам подтянуть собственные резервы и удвоить силы коалиции.

В Испании Сульту удалось поднять боевой дух частей, спасшихся после разгрома под Виторией, и он даже начал наступление через знаменитое Ронсевальское ущелье. Однако самое лучшее, что он мог предпринять с имеющимися у него войсками и материальной частью, — это вести оборонительные бои, удерживая занятую им территорию, и ждать утешительных новостей из Центральной Европы.

Но они не приходили. Упорно и неразумно император отвергал мирные предложения тех, которые его по-прежнему боялись. Ему предлагали оставить Италию, Швейцарию, Фландрию, левый берег Рейна и титул протектора Германского союза. Бертье умолял Наполеона принять эти предложения, но тот категорически отказывался. «Восстановить папство и отдать Польшу, Испанию и Голландию? — восклицал он. — Это было бы одной гигантской капитуляцией!» В августе к коалиции присоединились австрийцы, а наследный принц Бернадот совершил свой исторический прыжок с забора в сопровождении еще одного ренегата, бывшего генерала республиканской Франции Моро, под начальством которого Бернадот сражался в славные дни революции.

Даву, по-прежнему рвущемуся в северном направлении, не было позволено начать марш против своего противника. Первым французским маршалом, которому пришлось помериться силами с предателем, оказался прямолинейный Удино, решивший взять Берлин и направивший по частям свою армию против превосходящих сил шведов, русских и пруссаков. Бернадот был, конечно, малопорядочным человеком, но как стратег он значительно превосходил Удино, представления которого о войне сводились к тому, чтобы наступать с саблей в руке и шаг за шагом выбивать противника с его позиций. Он был разгромлен и отброшен назад, а в конце августа то же самое случилось со злосчастным Макдональдом в результате его столкновения с Блюхером при Кацбахе.

Макдональд был, видимо, самым невезучим из маршалов Наполеона. Он никогда не забывал той трепки, которую русские устроили ему в Италии, когда Наполеон воевал в Египте. Хотя его планы обычно были точными и тщательно разработанными, его мозгу не хватало гибкости, и он совершенно не мог приспосабливаться к новым, неожиданно изменившимся условиям. Именно это и произошло при Кацбахе. Вместо того чтобы подождать, пока Блюхер первым нападет на него, он перешел реку и поднялся на плато. А потом потоки дождя заставили эту реку выйти из берегов, что сделало его положение крайне опасным. Прусская пехота образовала каре, и, хотя под проливным дождем ружья пруссаков стали бесполезными, они эффективно сопротивлялись всем попыткам конных егерей Макдональда взломать их строй. Некоторое время пехота и кавалерия смотрели друг на друга через образованный штыками забор — пруссаки были не в состоянии стрелять, а конные егеря — достать их своими саблями. Наконец Макдональд ввел в бой улан, длинные пики которых пробивали бреши по краям каре, что позволяло конным егерям пустить в ход свои сабли. Однако Макдональд упустил из виду два важных фактора: колоссальное численное превосходство резервов вражеской кавалерии и наличие вздувшейся от дождя реки за спиной. Когда пруссаки бросились в контратаку, французы были сметены с поля боя, а сам Макдональд должен был спасаться в рядах конных егерей. Оставив мосты для переправы пехоты, кавалерия кое-как переправилась через реку, оказавшись в относительной безопасности. Французы потеряли большинство пушек и тысячи пленных. Это была самая обнадеживающая победа, которую союзники одержали до сих пор.

Ней опять пребывал в угнетенном настроении. Перед сражением под Бауценом Наполеон, зная, что по своему темпераменту Ней не в состоянии управлять большими массами людей в поле, прислал ему — в качестве начальника штаба — умного теоретика-швейцарца Жомини, что Ней счел для себя оскорблением. Когда-то было время, когда ко всему, что говорил ему Жомини, Ней относился очень внимательно. Когда Великая армия проходила обучение на берегах Ла-Манша, Жомини был его ближайшим доверенным лицом. Однако с лета 1804 года утекло слишком много воды, и Ней, который с тех пор успел рассориться со швейцарским «солдатом удачи», теперь рассматривал его приезд чуть ли не как попытку установить над собой опеку. Исполненный негодования, он предложил Наполеону принять его отставку, но тот давно уже привык к вспышкам маршала и не принял ее. Наполеон знал, что как независимый генерал, предоставленный собственной инициативе на поле боя, Ней стоит немногого, как командир корпуса он очень хорош, а как командир дивизии почти не имеет себе равных. По своей же способности воодушевить упавших духом людей Мишель Ней превосходил всех современных ему полководцев мира, а Наполеон был всегда готов оптимально использовать возможности имеющегося у него в руках человеческого материала. Да и военная репутация Нея стоила на поле брани двух дивизий.

Ожеро, которому исполнилось уже пятьдесят шесть лет, не играл в этой странной, сумбурной кампании сколько-нибудь заметной роли. Все это лето он украдкой поглядывал на своего вышедшего из игры друга Массена в надежде, что о нем, как и о Массена, тоже забудут. Во время боевых действий Ожеро оставался командовать резервами, и его мнение об императоре едва ли могло появиться в Moniteur или в какой-либо иной газете. Он воздерживался от советов. Давно миновали те времена, когда он мог стукнуть кулаком по столу и прокричать: «Со всеми батальонами, со всеми пушками — вперед!»

Сен-Сир скрестил шпаги с Бернадотом, но военный талант Сер-Сира был примерно равен военному таланту шведского ренегата, и он удержался в Дрездене до прихода императора. Отличился и Понятовский. Неизменная преданность князя в частности и поляков — вообще должна была заставить Наполеона пожалеть, что он не выполнил свое обещание сделать Польшу независимой. За всеми же прочими союзниками нужно было очень внимательно следить: в недалеком будущем измена Баварии и Саксонии поставит французскую армию чуть ли не на грань катастрофы.

Вероятной представлялась еще более крупная победа. Под Дрезденом, вскоре после возобновления военных действий, союзники забыли об одном своем решении и напали на Великую армию, когда ею командовал сам император. Через несколько часов русские, пруссаки, австрийцы и шведы, смешав ряды, начали отступать, и в течение приблизительно суток у наблюдателей складывалось впечатление, что все замыслы, марши и контрмарши союзников не дают никаких результатов и им никогда не удастся победить эту удивительную армию, пока ею командует Наполеон. Но шанс был все-таки упущен. Как и на Бородинском поле, Наполеон оказался слишком медлительным и не способным по достоинству оценить представлявшуюся ему возможность. Преследовать союзников был направлен генерал Вандамм, своей медлительностью напоминавший Ожеро и хваставшийся, что не боится ни Бога, ни черта. Но оказался в ловушке, когда союзная армия развернулась и нанесла по нему удар. Вандамм попал в плен вместе со всеми своими людьми. Когда же генерала привели к Александру, то его поведение доказало, что в Великой армии еще не забыты некоторые республиканские представления, — когда царь упрекнул его в кровавых эксцессах в Германии, Вандамм гневно ответил: «Я хоть не убивал своего отца!»

Чтобы выиграть эту войну, было необходимо нечто большее, чем просто умение и желание бросить вызов. Ней, разбитый Блюхером под Денневицем, писал Наполеону: «Боевой дух генералов и офицеров падает, а наши союзники побегут при первой же возможности!» Новобранцы воевали отважно, но не могли выносить тягостей военной жизни со стойкостью старых усачей и умирали сотнями от истощения и воспаления легких. 3 октября союзники перешли Эльбу, а французы отступили к Лейпцигу. А 7 октября на другом конце этого растянувшегося фронта Веллингтон перешел через реку Бидассоа и постучался в дверь черного хода во Францию. Чтобы удержать ее запертой, там оставался только Сульт.

К середине октября уже была подготовлена сцена для одного из самых кровопролитных сражений в истории, вошедшего в нее под названием Битвы народов.

Великая армия стояла в Лейпциге. Все близлежащие деревни были укреплены; в них были поставлены гарнизоны. Перед этим гигантским полукольцом расположились союзники: русские, пруссаки, австрийцы, шведы, а также небольшая английская воинская часть с экспериментальной батареей боевых ракет. Соотношение сил сложилось не в пользу французов (три к одному). Каждый рядовой французской армии осознавал, что впереди только одно: упорнейшая оборона и в конечном итоге — отступление через Вейсе-Эльстер и Плейсе — реки, текущие между Лейпцигом и дорогой, ведущей к Рейну.

Это была одна из последних встреч участвовавших в войне маршалов. Здесь, конечно, присутствовал неизменный начальник штаба Бертье. Левый фланг французских позиций защищали Мюрат, Ней, Мортье, Мармон, Удино, Виктор, Макдональд и Ожеро. Вероятно, это была самая представительная группа полководцев, когда-либо собиравшаяся на поле боя под одним знаменем. Насчет того, чем придется расплачиваться за поражение, никаких иллюзий они не питали. Если они не удержат деревни, это приведет к бегству, такому же или еще худшему, чем то, в которое обратились пруссаки под Йеной. Через Плейсе существовал вполне добротный мост и к французской границе вела широкая дорога, но одного моста для столь большой армии, к тому же ведущей жестокие арьергардные бои, было явно мало. Ожидалось, что будет отдан приказ о наведении двух понтонных мостов. Однако такой приказ отдан не был. Позднее Бертье утверждал, что не получил на это соответствующих указаний от Наполеона. Получил он их или нет, это — пустые оправдания. Как начальник штаба, Бертье должен был проработать вопрос о возможных путях отхода.

Битва началась утром 16 октября наступлением союзников на полукольцо деревень. Рукопашные схватки, происходившие 16-го и 17 октября, относятся к числу самых ожесточенных в истории этой долгой войны. Автор располагает свидетельством одного английского наблюдателя, утверждающего, что французы отчаянно сражались за каждую пядь земли и заслужили уважение своих врагов, хотя и выраженное ими неохотно. Ни в одном месте среди этой путаницы деревенских улочек французы не промедлили, тем более не проявили признаков трусости. Что же касается их союзников, в особенности саксонцев, то они повели себя совершенно иначе.

В первый день сражения атакующие были отброшены повсеместно. Виктор громил русских при Йоссе, Понятовский отбил все атаки австрийцев на подходах к Плейсе. Когда же он все-таки попал в тяжелое положение, Удино, командовавший центральным резервом, состоящим из Старой и Молодой гвардии, прислал ему подкрепления, и австрийцам пришлось бежать. Нею, подвергшемуся яростной атаке пруссаков Блюхера, пришлось уступить Меккерн, но он крепко держался на окраине Халле. Макдональд отбил атаку русских у Хольцхаузена.

Но когда начались новые атаки на превращенные в крепости домишки, в рядах французов измена пробила такую брешь, которую не смогла бы произвести самая ожесточенная атака. В самый разгар сражения, когда Блюхер был уже готов послать своего нового союзника Бернадота штурмовать деревню Моккау, которую защищал Ней, саксонцы, наступавшие на шведов и пруссаков, неожиданно развернулись и повернули свои орудия в сторону французов. Это была совершенно бесстыдная измена. Если бы это было сделано чуть раньше, саксонцев можно было бы извинить тем, что эта война не была их войной, и в первую очередь они должны были быть лояльны по отношению к немцам. Французов особенно взбесил выбор момента для совершения предательства. В первой шеренге саксонцев какой-то старший сержант выскочил вперед с криком: «На Париж! На Париж!» — «На Дрезден, свинья!» — рявкнул в ответ ветеран-француз и застрелил саксонца. По всему фронту Нея происходило одно и то же. Каждая саксонская часть, которой представлялась возможность дезертировать, дезертировала, а французы сотнями гибли от сосредоточенного огня артиллерии наследного принца Швеции, ворвавшегося в брешь. «Именно француз, корона которого была добыта кровью французов, и нанес нам этот последний удар!» — с горечью констатирует Марбо. На том участке, где он находился, в его полку погибло тридцать человек.

А солдаты Макдональда стали свидетелями весьма курьезной атаки. Против них выдвинулись 20 тысяч казаков и башкир; причем башкиры, визжа, словно взбесившиеся дервиши, угрожали французской кавалерии луками и стрелами! Однако это не причиняло французам большого вреда, поскольку башкиры не могли стрелять горизонтально, опасаясь попасть в своих, и вынуждены были пускать стрелы по параболической траектории. Этих лучников вскоре рассеяла атака французских конных егерей.

На другом участке схватки Мармон, уже получивший большее количество ранений, чем ему, казалось бы, причиталось, был ранен в руку и должен был покинуть поле боя. Еще одной жертвой стал Ней, лишившийся лошади и раненный в ужасной контратаке на деревню Шенефельд. Перевязав раны, оба маршала вернулись в строй. С наступлением темноты каждая армия занимала те же позиции, что и до начала сражения.

Но теперь положение французов становилось безнадежным. Они потеряли 40 тысяч человек, в то время как коалиция — 60; союзники могли восполнить свои потери, а для французов такой возможности не существовало. В трехдневном сражении под Лейпцигом французская артиллерия расстреляла почти четверть миллиона ядер, и к вечеру 18 октября их запасы снизились до 20 тысяч. 17-го и 18 октября союзникам удалось в некоторых местах вклиниться во французские позиции, но в целом их атаки были отбиты. Несмотря на это, Наполеон счел необходимым отступить и отдал приказ отходить под покровом темноты.

На вечернем совещании присутствовал новый маршал. 17 октября, в разгар битвы, Наполеон оказал князю Понятовскому честь, которую он заслужил своей почти восьмилетней службой в Великой армии. Он первым приветствовал императора как освободителя Польши, когда Наполеон вступил в Варшаву в первый день нового 1807 года. Он же приложил все силы, чтобы убедить очаровательную графиню Марию Валевску стать возлюбленной Наполеона и обеспечить таким образом восстановление древнего Польского королевства. С тех пор все, что он имел, он отдавал на благо Франции. И он, и его солдаты принимали участие в каждой войне, которую вел император. Его уланы считались наиболее обученным и самым яростным в атаках формированием французской кавалерии. Теперь, когда было уже слишком поздно, император дал обещание освободить Польшу и намеревался выполнить его. В подтверждение же своих намерений он и произвел польского героя в маршалы. Однако радоваться этой чести князю пришлось лишь чуть более сорока часов.

Отход, сопровождаемый арьергардными боями, начался ночью 18 октября. Для того чтобы дать измученной пехоте возможность оторваться от противника, Мюрат должен был произвести кавалерийскую атаку на войска союзников. Сердце неаполитанского короля к этой схватке не лежало, но, когда он ощутил запах пороха и хорошо рассмотрел весь хаос, царящий на поле битвы, его душа кавалериста все-таки взяла верх, и возглавляемая им атака оказалась столь же блестящей, как и под Прейсиш-Эйлау. Никто из тех, кто оказался ее свидетелем, и не подозревал, что присутствует при конце целой эпохи. В битвах при Линьи и Ватерлоо тоже было немало кавалерийских атак, но ни одну из них нельзя было сравнить с этой.

Честь прикрывать отступление выпала Макдональду и новому маршалу Понятовскому, но к арьергарду, как обычно, присоединился Мишель Ней. Виктор, достаточно смелый в наступлении, никогда не медлил при отходе. Он одним из первых перешел мост вместе с Ожеро, который еще с самого рассвета продумывал вопрос о возможностях отхода. Ожеро был крайне разочарован в империи. Огонь, пылавший в его сердце, давно погас, и он желал мира любой ценой.

Ней и Мармон удерживали внутреннюю часть пригородов, а солдаты Макдональда и Понятовского укрепились в зданиях, находившихся внутри или вокруг старых укреплений Лейпцига. Лейпцигский магистрат обратился к союзникам с просьбой заключить перемирие, чтобы обезопасить город от ужаса уличных боев, но в этом ему было категорически отказано. Несмотря на это, Наполеон отверг предложение поджечь город, чтобы прикрыть французское отступление. Он решил отходить, предложив Нею, Макдональду и Понятовскому продержаться в течение двадцати четырех часов.

Шотландец и князь делали все, что могли, но силы были слишком неравны. Вскоре им пришлось сражаться уже в самом центре города. Поляки Понятовского произвели не имевшую большого успеха атаку, после чего остатки двух дивизий отступили через мост. В этот момент произошла самая большая трагедия за всю кампанию. Сложенные под мостом запасы пороха взлетели на воздух с таким грохотом, что взрыв был слышен далеко за пределами города. 20 тысяч человек и более 200 пушек оказались отрезанными от главных сил на расстоянии пистолетного выстрела от противника, численность которого превосходила силы французов в двадцать раз.

Ней сумел перебраться через реку, но Макдональд и Понятовский задержались в городе. Мысль о капитуляции даже не приходила им в голову. Понятовский получил свой жезл всего лишь два дня назад, но пример, который Ней дал в России, уже становился традицией. Собрав вокруг себя столько солдат, сколько им удалось, маршалы направили своих лошадей в реку, тогда как неприятельские стрелки, выскочив из домов, повели огонь по плывущим. Младшие офицеры и рядовые последовали примеру своих начальников; пехотинцы цеплялись за хвосты лошадей.

Понятовский, уже будучи ранен, получил еще одну рану, но сумел переплыть Плейсе и уже выбирался на дальний берег Вейсе-Эльстер. Но выбраться ему не удалось, и теряющий силы князь был вместе с лошадью смыт в воду. Он восемь лет служил Наполеону и всю жизнь — Польше. Именно такую смерть, смерть в бою, он бы и выбрал.

Макдональд спасся благодаря своей исключительной силе и ловкости. Его лошадь утонула, но ему все же удалось выбраться на берег неподалеку от предмостных укреплений. Он сорвал с себя почти всю форму и вылез на берег почти голым. Под его командой осталось менее 2 тысяч вымазанных в грязи солдат, а за рекой слышались раскаты боя. Это противник охотился за уцелевшими французами, прячущимися в домах, где они тщетно искали убежища. При штурме забаррикадированных домов союзники пощады не давали, и 13 тысяч французов было перебито. Сидя на лошади посреди городской площади, окруженный русскими, прусскими и австрийскими штабными офицерами, наследный принц Швеции спокойно наблюдал за тем, как рубят в куски его соотечественников.

Макдональду нашли сухую одежду, и он поскакал вдоль берега с докладом императору. Тех же бедняг, которые остались за его спиной, ждала очень скорая смерть. Подвыпившие пруссаки, набросав бревна и доски через взорванную часть моста, пересекли реку и начали приканчивать штыками почти безоружных французов. Однако, как и на пути из Москвы, среди французов нашлось немало таких, нервы которых могли выдержать любые испытания. Так, группа конных егерей помчалась вдоль реки назад и принялась рубить каждого перебиравшегося через мост пруссака. А затем, в каком-то странном молчании, 80 тысяч[28] солдат, оставшихся в живых из армии в 350 тысяч[29], которых Наполеон привел сюда в апреле, начали медленное отступление к Рейну.

В ночь отступления Макдональд встретил Ожеро. Тот пребывал в отвратительнейшем настроении и бранил императора на жаргоне парижских трущоб. «Он думает, этот педераст, что делает?» — рычал он, глядя, как мимо них катится отступающая армия. Ярость Ожеро можно было извинить. Убитыми, ранеными и пленными в этом трехдневном сражении французы потеряли 70 тысяч[30] и, кроме того, оставили 200 пушек, а на их пути стояла еще одна вражеская армия.

В Ханау, за Эрфуртом, продвижение французской армии пытались остановить баварские войска, однако эта их попытка оказалась весьма опрометчивой. С презрительной яростью французы проложили себе путь через ряды противника и направились к Франкфурту. «Мы прошли по их трупам», — констатировал один из участников Битвы народов. Сражение с баварцами было выиграно 5 тысячами французской пехоты и небольшим кавалерийским отрядом, сформированным из остатков корпуса Виктора и тех, кто форсировал Плейсе и Вейсе-Эльстер вместе с Макдональдом. В эти ужасные дни в своем неприятии самих мыслей о поражении или о гибели в одной из безнадежных ситуаций Макдональд начал превосходить даже Нея. Однажды в лесу под Ханау он остановил свою лошадь, чтобы послушать, и не без удовольствия, некоего, по-видимому, образованного горниста, который цитировал стихи Вергилия, в которых восхвалялись прекрасные буки. «Ну ладно, есть хоть один человек, сохранивший память во всем этом сумасшествии!» — усмехнулся он.

Переменчивый, как ртуть, характер Мюрата не позволял ему правильно оценивать опасные ситуации. В Эрфурте он рассказал Наполеону что-то насчет долга, который зовет его в Неаполь, и тот отпустил его, хотя и очень хорошо знал, что при первой же возможности Мюрат уподобится Бернадоту, а его жена Каролина едва ли поставит идею верности семье выше перспективы и дальше восседать на троне, полученном от брата. Его мрачные предположения полностью оправдались 19 января нового 1814 года, когда король Иоахим выпустил прокламацию, с помощью которой собирался поднять своих солдат против Наполеона. Для человека, привыкшего держать в руках скорее инструменты ветеринара, чем перо, это было большое достижение. «Солдаты, — писал он, — в Европе существуют только два знамени. На одном из них начертано: „Религия, Мораль, Справедливость, Закон, Мир, Счастье“; на другом — „Преследования, Фальшь, Насилие, Мятеж, Война и Траур для всех народов!“» Мюрат обладал очень острым зрением, и кажется весьма странным, что, следуя за знаменами Наполеона начиная с 1796 года, он только сейчас разглядел, что же на них начертано.

Наполеон пересек Рейн в начале декабря, и жалкий вид его армии пугал бюргеров до ужаса. Среди французов, в особенности новобранцев, свирепствовал тиф. О них Наполеон однажды с раздражением скажет: «Они заполняют госпитали и забивают своими трупами дороги!» Так далеко он отошел от тех дней, когда его искренняя забота о здоровье солдата доставляла ему любовь и уважение рядовых.

Однако еще находились французы, готовые умереть за императора и его тающую мечту создать объединенную Европу с центром в Париже. За четырнадцать лет Франция пожертвовала ему два с половиной миллиона своих сыновей и не была готова принять возвращение Бурбонов. В третий раз за последние два года по городам и весям страны были разосланы приказы поставить под ружье новых рекрутов. Но на этот раз их задачей было не завоевание и не оккупация новых земель. Они должны были защищать Францию.

Маршал Сер-Сир был оставлен в Дрездене с гарнизоном. Индивидуалист уже решил, что следует предпринимать, когда ему понадобится сделать окончательный выбор. Он строжайшим образом запретил грабежи и реквизиции. Ему совсем не хотелось видеть лица обозленных горожан в тот день, когда ему придет время сдаваться.

Иначе обстояли дела у Даву, запертого в Гамбурге также с большим гарнизоном. Со времен египетской кампании Даву был предан Наполеону душой и телом. Он принципиально не был способен на измену. Он управлял Гамбургом железной рукой, и ни обхаживания, ни угрозы, ни обещания целого потока эмиссаров коалиции не могли поколебать его холодное, жесткое понимание слова «долг».

Сюше по-прежнему удерживал Валенсию и Каталонию. Волна английского нашествия миновала его стороной, и теперь контролируемая им область представляла всего лишь островок французского влияния. Несмотря на это обстоятельство, Сюше продолжал вполне эффективно управлять ею: он умел заниматься только тем, что находилось у него в руках, и совсем не обращал внимания на все, что выпадало из сферы его контроля. Некоторым образом можно было даже пожалеть, что он в свое время не стал торговцем шелком. Лион, центр этой торговли, при империи процветал, и он наверняка достиг бы больших успехов в качестве коммерсанта.

Сульт давал в Северных Пиренеях битву своей жизни. Шаг за шагом, проявляя и смелость и находчивость, этот старый грабитель, который мог стать деревенским нотариусом, деревенским пекарем или королем Северной Лузитании Никола I, отступал на юго-запад Франции и в начале декабря уперся в Байонну. Вместе с ним отступал и генерал Клозель, спасший армию после разгрома Мармона под Саламанкой. Хотя французы в основном вели оборонительные бои, они вместе с тем всегда были готовы нанести быстрый удар по осторожным англичанам, когда им удавалось застать тех врасплох. Но это всегда была не более чем ruse de guerre[31]. В одном из таких случаев, когда пикеты сторон располагались очень близко друг от друга, французы затеяли между собой шуточную драку, а красномундирники невозмутимо наблюдали за ними. Неожиданно свалка прекратилась, французы бросились на английские позиции и взяли их штурмом.

В своем последнем наступлении Веллингтону приходилось думать о столь великом множестве вещей, что однажды он совершил совершенно непростительную ошибку. В эту ночь он, перейдя реку, отправился проверять свои дозоры и забыл пароль. Бдительный ирландский часовой уже собирался застрелить генерала и опознал его только тогда, когда его палец уже лежал на спусковом крючке.

«Господи, благослови ваш длинный нос! — закричал он. — Я скорей увижу его, чем целый полк солдат!»

В процессе продолжения кампании обе армии научились с уважением относиться к боевым качествам противника. Проявления дикости, свойственные войне на Пиренейском полуострове, давно ушли в прошлое. В столкновениях между англичанами и французами и те и другие сражались храбро, но без взаимного озлобления; для солдат Веллингтона, в особенности солдат Легкой дивизии, Сульт стал своего рода кумиром. Они считали его храбрым противником и честным бойцом, и это мнение сослужило ему хорошую службу в старости. Из всех полководцев Наполеона только Сульт зачаровал английскую публику. Возможно, самой курьезной особенностью этой войны стало то, что Сульта с течением времени стали рассматривать как стратега, дарование которого равнялось дарованию Массена и самого Наполеона. Он проигрывал каждую битву и все время отступал, но с каждым сражением его полководческая репутация только укреплялась. По окончании войны он увидел себя в ореоле героя.

Однако на севере военная атмосфера совсем не была столь уж джентльменской. Наполеону предлагались все новые и новые условия мира, но каждый раз он медлил до тех пор, пока союзники их не отзывали. В середине сентября ему предлагали Бельгию, Савойю и границу по Рейну, но он никак не мог убедить себя, что какой-нибудь неожиданный поворот судьбы или раздоры между союзниками не могут заставить фортуну повернуться к нему лицом. Маршалы ворчали, некоторые из них протестовали, но все — за исключением Мюрата — сохраняли верность. Наконец в последние дни 1813 года коалиция просто перестала предлагать ему какие-либо условия мира. Старый Блюхер, герой сотни битв, в свои семьдесят два года еще способный возглавить кавалерийскую атаку, подытожил общее мнение в следующих словах: «Этот человек побывал с визитом во всех столицах Европы. Вежливость требует, чтобы мы нанесли ему ответный визит. Вперед на Париж!»

31 декабря союзники перешли Рейн. Войска коалиции насчитывали 260 тысяч человек. Противопоставить им Наполеон мог остатки разгромленной под Лейпцигом армии и то, что он мог наскрести со дна «французской бочки», — ветеранов, живущих на половинном окладе, выдаваемом им по старости или по причине ранений, и несколько тысяч кое-как одетых подростков в сабо, многие из которых даже не знали, как заряжать ружье. На этот раз с императором были Бертье, Ней, Мортье, Удино, Виктор, Макдональд и Мармон. В Лионе с резервами стоял Ожеро, и ему было приказано оставаться там до последней возможности. Даву удерживал Гамбург. Сульт делал невозможное под Тулузой. Сюше управлял Каталонией. Мюрат перешел на сторону союзников. Старые Монси и Лефевр пребывали в Париже. Ланн, Бессьер и Понятовский погибли, а маршалы, вышедшие на пенсию, были уже непригодны к военной службе. Оставался только один — Бернадот.

Бернадота не могло быть с императором, поскольку он был связан договорными отношениями с царем, Габсбургами и Гогенцоллернами. Перед его глазами нередко возникали некие соблазнительные картины. Они были восхитительны. Они начинались с прибытия к нему облеченной всеми полномочиями депутации, просящей наследного принца Швеции занять французский престол, как только Наполеон отправится в небытие или изгнание. Гасконец не говорил об этих картинах — даже с женой или ближайшими друзьями, но надеяться не переставал. Он был оптимистом по натуре, и ему даже в голову не приходило, что французы едва ли будут кричать «Vive l’Empereur!» человеку, который спокойно наблюдал за тем, как в Лейпциге их товарищей рубили на куски.

Наполеон, этот великий психолог, мог легко предполагать, что происходит в голове наследного принца Швеции, и эти догадки вместе с доходившими до него слухами об измене в Париже, а также раздражавшее его малодушие маршалов, видимо, и заставили его высказаться в один из этих зимних дней: «Кучка негодяев! Да пошли они к черту!»

Глава 17

«Он глух к нашим бедствиям!»

В командовании союзников, вторгшихся во Францию в течение первой недели нового года, находились люди, глубоко убежденные в том, что сейчас перед ними — уже далеко не тот Наполеон, который наносил коалиции жестокие поражения в прежние времена. Однако им, и в частности Блюхеру, вскоре пришлось отказаться от этого ошибочного представления, поскольку еще никогда за всю свою удивительную карьеру полководца император не обнаруживал такой гениальности при ведении военных действий. Во время войны во Франции, длившейся с 1 января и вплоть до его отречения в середине апреля, Наполеон находился в своей самой лучшей форме. Имея под командованием наспех собранную армию в 50 тысяч солдат, он отражал нападение великолепно экипированных союзнических войск численностью почти полмиллиона, что объяснялось не только его военным талантом и личными качествами, но и удивительной физической выносливостью этого уже немолодого человека.

Это была ураганная и вместе с тем беспорядочная кампания. Ее летопись представляет собой историю яростных атак на отдельные колонны русских, австрийцев и пруссаков, которые Наполеон, ошеломляя их своей тактикой, бил порознь тогда и там, где они меньше всего этого ожидали. Европа с тревогой наблюдала за схваткой этих Давида и Голиафа, развернувшейся на землях веселой Шампани, которые через столетие станут ареной ужасных битв Первой мировой войны. Сражения под Шато-Тьерри, Монмирайлем, Шатильоном-сюр-Марн, Бошаном, Краоном, Ланом, Арсисом велись Наполеоном при значительном численном перевесе войск противника и были выиграны им вопреки всем ожиданиям.

В течение февраля и марта крошечная французская армия одиннадцать раз нападала на войска союзников и наносила им столь жестокие поражения, что их верховное командование начало терять мужество, и изолированные друг от друга военачальники, стремясь вырваться из-под ударов этого неукротимого тигра, забывали буквально обо всем. «Он бил каждого из нас по отдельности», — жаловался один из офицеров союзнических войск, скорбя по поводу того, что вторжение во Францию, обещавшее быть такой легкой операцией, превратилось в демонстрацию военной некомпетентности союзников. Однако отдельные победы не могли остановить продвижения 300 тысяч войск, несших на себе тяжесть длившихся двадцать лет поражений. Медленно движущийся поток улан, гренадер, казаков, гусар, хорватской пехоты вливался на территорию Франции, а в Париже, за линиями обороны, деятели типа Талейрана уже начали готовиться к возвращению Бурбонов. Брат императора Жозеф, чувствовавший себя в качестве губернатора Парижа еще более неуверенно, чем в качестве короля Испании, приказал начать массовое переселение парижан за Луару.

Макдональд, Ней, Виктор и Удино неделя за неделей не покидали передовой линии обороны. Виктор был ранен, а Удино, находившийся на расстоянии дневного перехода от дома, чуть не умер голодной смертью. Беспокоясь за безопасность своей жены, он послал за ней штабного офицера, который должен был проводить ее в его лагерь. Дама, обожавшая своего супруга, не замедлила откликнуться на зов и стала готовиться к поездке, когда офицер предложил ей захватить с собой в карету кое-какие съестные припасы. «Ваш супруг уже много дней почти ничего не ел!» — сообщил он ей. Мадам Удино, ужаснувшись услышанному, тотчас же приказала выбросить из кареты сундуки, чтобы освободить место для провианта, и ее прибытие в лагерь стало просто праздником для офицеров штаба. Из кареты выгружались и распределялись среди голодных офицеров пироги, окорока, цыплята… И вдруг посреди пира маршал воскликнул: «Что же я делаю? Пока все это еще не пришло к концу, я должен послать за соседом!»

Этим соседом был маршал Макдональд, вполне отдавший должное этой необыкновенной удаче, угощению. После этого супруга Удино вернулась в Париж, а маршалы принялись за свой повседневный труд.

В середине марта, разбивая войска коалиции везде, где он только мог их настигнуть, но не будучи в силах остановить их продвижение к Парижу, Наполеон принял простой и дерзкий план — направиться прямо на восток. «Куда бы в прошлом я ни посылал кучку гусар на их коммуникации, они тотчас же откатывались», — заявил он. Однако на этот раз блеф не удался. Письмо к Марии Луизе, в котором содержались подробности плана, было перехвачено по пути, и союзники, предоставив охраняющие коммуникации части их собственной судьбе, направились на Париж, обороняемый Мортье и Мармоном. Русские артиллеристы уже выбирали места для своих батарей. «Вот теперь батюшка Париж заплатит за матушку Москву!» — говорили они.

Но Париж нельзя было сравнивать ни с Сарагоссой, ни с Генуей, и его защитники не были фанатиками. Они были всего лишь усталыми и голодными солдатами, которыми к тому же командовал циник. Мортье стоял несколько в стороне от событий, совершенно поставленный в тупик бесчисленными «за» и «против», и первым решимость проявил Мармон. 31 марта Париж был сдан, и его гарнизон, возглавляемый маршалами, был выпущен за его пределы на условиях полной капитуляции. Талейран немедленно издал прокламацию, в которой Наполеон был назван деспотом. Она начиналась словами: «Он глух к нашим бедствиям!»

Однако Наполеон не был глух к вестям о том, что союзники сосредоточивают свои силы под столицей Франции. В ту ночь, когда Мармон сдал город, Наполеон спешно прибыл из Труа и, когда ему сообщили последние новости, отказался им верить и чуть было не отправился прямо в расположение неприятеля. Наконец его убедили, и вне себя от ярости он поскакал в Фонтенбло. Так была подготовлена сцена, на которой, как надеялась Европа, будет разыгран последний акт трагедии.

Никто, однако, не сообщил императору, поскольку пока об этом не знал ни один из маршалов, что на самом деле ситуация — гораздо хуже, чем кажется, а именно, что Мармон, стремясь обезопасить свое положение, титул и богатства в числе первых, уже известил командиров своих дивизий о том, что Наполеон отрекся от престола и что армия не пойдет искать смерти под стенами столицы. Чтобы в еще большей степени укрепить свои позиции, Мармон направил выдержанное в дружественных тонах письмо царю, принимая, таким образом, на себя ответственность за правильное выражение мнения армии в целом.

Правда, оставался еще слабый шанс на то, что помощь может прийти с юга, и Наполеон отправил несколько тревожных посланий в Лион маршалу Ожеро, приказывая ему выступить на север с его 12-тысячным резервом. Но старый «солдат удачи» не двигался с места. Отдавать себя и своих солдат на служение безнадежно проигранному делу в его планы не входило. В Лионе многие гражданские лица уже носили на шляпах белую кокарду Бурбонов, и Наполеон снова писал маршалу, требуя расстреливать и вешать этих предателей, но Пьер Ожеро никого не расстрелял и никого не повесил. В прежние времена, получив подобный приказ, он украсил бы телами повешенных все деревья в округе, но это было бы уместно в Испании, Италии, Германии или Польше. Теперь же Ожеро находился в своей родной стране, в которой и намеревался провести остаток своих дней. Он писал Наполеону, что его войска ненадежны и не обучены, что у него не хватает припасов и амуниции, и поэтому он не может повести их в зону военных действий. Он находил всяческие извинения — и честные, и надуманные — и так и не присоединился к шести маршалам, собравшимся у императора во дворце Фонтенбло. Однако другой маршал, старый Монси, который за все прошедшие годы не сделал ни одного выстрела, но зато обладал развитым чувством чести, собрал колонну из волонтеров и присоединился к тем немногим, лояльность которых не вызывала сомнений. Этот поступок, типичный для шестидесятилетнего ветерана, был понят и по достоинству оценен всеми. Вскоре к этой группе встревоженных, колеблющихся людей присоединился еще один маршал — старый храбрый Лефевр. Он никогда не переставал восхищаться человеком, подарившим ему великолепную мамелюкскую саблю в ночь перед переворотом в далеком 1799 году. И даже сейчас, по прошествии многих лет, он так и не понял, что это была просто взятка.

Восемь маршалов обсудили между собой ситуацию, но только семь из них высказались определенно. Восьмой же, Бертье, вышел из помещения, ничем не показав, какое мнение он выскажет, если император будет настаивать на своем безумном предложении идти на Париж или столь же безумном — переносить войну за Луару. Когда Наполеон несколько ранее хотел обсудить второе из этих предложений с Удино, тот просто отказался это делать. «Это означало бы, что мы перестанем быть солдатами и превратимся в партизан!» — отрезал он, щелкнул каблуками и вышел.

Однако решение должно было быть принято, причем здесь и немедленно, но, когда Ней предложил образовать депутацию и обратиться к императору, кто-то (сейчас уже неизвестно кто) высказал опасение, что Наполеон просто посчитает их бунтовщиками и прикажет расстрелять. В ответ на это Макдональд громко рассмеялся. «Чепуха! — фыркнул он. — Те дни давно миновали. Не посмеет!» После этого он одобрил осторожное предложение Нея выделить двух-трех маршалов, которые пойдут к императору и будут разговаривать с ним от имени всех других.

Держать речь перед Наполеоном обещал сам Ней, а сопровождать его вызвались два ветерана: Лефевр и Монси. Они тотчас же отправились к императору, а остальные стали ждать их на террасе.

Когда депутация вошла в аудиенц-зал, с Наполеоном был только Бертье. Все вместе они представляли собой довольно странную группу: один император, два князя и два герцога, причем ни один из них не получил свой титул по праву рождения. Двое из них были сыновьями юристов, один — сыном архитектора, Лефевр — сыном мельника, Ней — сыном бочара. Однако эти пятеро — и с ними еще миллионы — в течение последних лет опрокинули троны полдюжины династий и побывали в столь удаленных друг от друга столицах, как Москва и Мадрид. Теперь они оказались в той самой точке, с которой начинали, и лишь один из них отказывался признать этот факт.

Ней произнес краткую речь, подчеркивая, что пришло время вступить в переговоры с союзниками и заканчивать войну. Он, вероятно, ожидал вспышки гнева со стороны императора и приготовился к ней, взглядом попросив поддержки у Бертье, однако ее не последовало. Наполеон терпеливо выслушал его, а потом стал возражать, рассказывая, какие блестящие удары он еще в состоянии нанести союзникам. Он говорил также о возглавляемых Ожеро резервах на юге страны и о возможности поднять народную войну, которая просто сметет союзников.

Пока четверо маршалов слушали императора в полнейшем молчании, открылась дверь и в зал вошел Удино, чтобы сообщить о прибытии своих войск. Он, видимо, успел перемолвиться на террасе несколькими словами с Макдональдом, поскольку тот появился сразу же вслед за ним и присоединился к Нею, Монси и Лефевру. Когда Наполеон закончил, Макдональд спокойно произнес: «Мы решили положить всему этому конец!» Наполеон начал что-то говорить, но его перебил Ней. «Армия не выступит в поход!» — решительно заявил он, и, когда Наполеон, все более возбуждаясь, стал говорить о том, что войска будут выполнять приказы своего императора, Ней еще раз перебил его. «Нет, не будут, — упрямо подчеркнул он, — они будут выполнять приказы своих маршалов!»

Больше никто не произнес ни слова. Депутация вышла из зала. В течение всей аудиенции Бертье молчал. Уже на террасе Лефевр попробовал самооправдаться. «Это же его вина, — пробормотал он, — император слишком быстро нас выпроводил!» Любопытно, насколько эта мысль согласуется с замечанием, брошенным Наполеоном по поводу поведения маршалов в кризисной ситуации. «Мне надо было бы давным-давно отправить их в отставку и заменить молодыми, у которых еще все впереди!» — проницательно заметил он.

В тот же вечер Наполеон решил отречься от престола в пользу своего трехлетнего сына, римского короля, при регентстве Марии Луизы. Затем он поручил Нею и Макдональду составить послание царю и захватить по пути к нему Мармона. Они отбыли с чувством облегчения, радуясь, что им удалось совершить столь многое без каких-либо эксцессов. Кроме того, они были исполнены решимости сделать все возможное, чтобы сохранить на престоле династию Наполеона.

Мармон встретил маршалов с некоторым смущением, еще более возросшим, когда он узнал, что его хотят видеть одним из членов депутации. Он ни словом не обмолвился о тех инструкциях, которые он уже направил своим дивизионным генералам, как, впрочем, ничего не сказал ни о своем письме царю, ни о разговоре, который он недавно имел с австрийским главнокомандующим Шварценбергом. По прибытии депутации в Париж Мармон извинился и покинул своих коллег, обещав присоединиться к ним позже. Они, вероятно, сочли его поступок довольно странным, но ни один из них по этому поводу не высказывался. Маршалы отправились прямо к царю, где они сообщили о возложенном на них поручении, причем Ней с жаром, в самых красноречивых выражениях настаивал на сохранении династии Наполеона на французском престоле.

Царь принял их весьма вежливо. Для выполнения миссии такого рода Наполеон не мог бы подобрать лучшего посла, чем Ней. Рыцарственный Александр, со своей стороны, не мог не откликнуться на призыв маршала, покрывшего себя в России славой, облетевшей весь мир, и он как будто бы был склонен поддержать эту идею. «А кто, собственно, эти Бурбоны? — заметил он, когда в ходе беседы было высказано предположение, что место Наполеона займет старый подагрик Людовик XVIII. — Ничего о них не знаю!» Однако на второй аудиенции его позиция изменилась. Во время этой аудиенции в зал вошел офицер его штаба и что-то прошептал ему на ухо. Царь тотчас же повернулся к Нею и спросил: «А вы уверены, что армия в целом еще сохраняет верность Наполеону?» Ней ответил утвердительно. «А тогда почему же корпус Мармона проходит через наши линии?» — задал еще один вопрос Александр.

Ней онемел от этой новости, которую, видимо, и сообщил царю штабной офицер. Он даже не нашелся, что сказать. Ничего не сказал и Макдональд. Они просто смотрели друг на друга; аудиенция закончилась. Ней тотчас же принялся наводить справки и вскоре убедился, что полученная царем информация была правильной. Именно в это время корпус Мармона проходил через русские линии, направляясь в Версаль, и лишь дивизионные генералы знали, куда и почему он идет. Получив приказ совершить марш, солдаты предположили, что они выдвигаются против противника, но вскоре им стало ясно, что ни русские, ни пруссаки нападать на них не собираются. Но едва только колонна прибыла в Версаль, рядовые и унтер-офицеры сообразили, в чем дело. Они, собственно, сами обеспечили будущее благополучие Мармона, и их первой реакцией стала бессильная ярость. Пошли даже толки о том, что над ним нужно устроить самосуд, а когда Мармон принялся было увещевать солдат, его стали называть изменником и в конце концов заставили замолчать. Однако дело было сделано, и солдаты постепенно успокоились. Они были приведены в самую середину вражеского лагеря, и никакая сила уже не могла их оттуда извлечь. Более того, ситуация, в которую они попали, означала, что та тонкая нить, на которой держалась возможность сохранения династии Наполеона на троне, перерезана. Теперь уже не будет регентства. Теперь уже императорский трон не будет ожидать римского короля до его совершеннолетия. Мармон побеспокоился как об этом, так и о сохранении своих титулов и поместий.

Мармон был знаком с Наполеоном дольше, чем любой другой из его маршалов. Он стал близким другом корсиканца еще до знаменитых событий под стенами Тулона, когда артиллерист Бонапарт предложил наилучший способ взять этот город. Это Мармон приглашал Наполеона к себе домой, когда молодыми офицерами они вместе служили в Осере. Это Мармон завязал дружеские отношения с императором еще до того, как тот познакомился в Тулоне с Виктором, или с Мюратом, сделавшим возможным свист картечи в вандемьере[32], или с Бертье, жившим с Наполеоном бок о бок с 1796 года. Это Мармон, старый товарищ императора по оружию, сделал для реставрации Бурбонов больше, чем любой другой француз. Из всех ударов, полученных Наполеоном в эту весну, удар Мармона оставил после себя самый глубокий шрам.

Быстрого способа известить Сульта о том, что произошло в Фонтенбло и Париже, очевидно, не существовало. Прошло немало дней, прежде чем курьер привез маршалу известия об отречении императора, о его несбывшемся желании сохранить трон за своим сыном, об измене Мармона и о безуспешной попытке Наполеона отравиться ядом, с годами утратившим свои губительные свойства.

Так или иначе, у Сульта было слишком много собственных дел, чтобы он мог уделять достаточно большое внимание тому, что происходит в других местах. В данное время его войска сидели в траншеях под Тулузой, самым большим городом на юго-западе Франции, и маршалу приходилось проявлять хитрость и цепкость попавшей в сети рыси.

Через несколько дней после завершения событий в Фонтенбло Сульт давал свою последнюю, заранее спланированную битву в Пиренейской войне и должен был выиграть ее — настолько продуманной была его диспозиция, настолько отважно дрались его войска. Но он не выиграл ее. Напротив, ему пришлось отойти, потеряв 3 тысячи человек и 5 генералов. Эти жертвы вместе с жертвами со стороны англичан и испанцев, потерявшими около 5 тысяч, к сожалению, оказались напрасными. Сразу же после битвы Веллингтон получил известие об отречении императора и тотчас же сообщил об этом своему противнику через парламентеров. Подозрительный Сульт стал ждать подтверждения этой информации. Подтверждение пришло, и 18 апреля, то есть через двенадцать дней после отречения, было подписано соглашение о перемирии.

Война на Пиренейском полуострове закончилась. Она длилась более шести лет без перерыва, и только по английским сообщениям французы потеряли убитыми, ранеными и пленными более 200 тысяч. На полуострове сложили свои головы более 40 тысяч англичан; затраты британского казначейства на ведение войны превысили 100 миллионов фунтов. Английский военный историк Нэпьер, сражавшийся под знаменами Веллингтона, отдал дань храбрости французов на Испанском театре военных действий в следующих выражениях: «Им было все равно — драться летом или зимой. Они терпели страшные лишения, и, чтобы показать их мужество и стойкость, достаточно сообщить всего один факт. В их захваченных нами укреплениях не было запаса пуль за исключением тех, которыми стреляли по ним их враги!» Тем не менее свою военную репутацию в Испании укрепило только двое из маршалов: Сульт и Сюше. Первый из них — в результате великолепно проведенного им отступления, сопровождавшегося упорными арьергардными боями, а второй — в результате успешного управления территорией и обороны Валенсии и Каталонии. Прочие же маршалы — Массена, Ней, Журдан, Виктор, Ожеро, Бессьер, Лефевр, Мюрат, Мортье и Мармон — только так или иначе портили то, что было достигнуто двумя первыми, и были или уволены в отставку или же отозваны за неудачи. С самого начала и до самого конца война представляла собой невообразимую неразбериху и привела к ужасному истощению ресурсов империи, что и признал Наполеон к концу жизни. «Меня доконала испанская язва!» — заявил он на Святой Елене, и это было не чем иным, как констатацией факта.

Наверно, последним, что увидел Сульт в Тулузе, проходя через нее со своими потрепанными батальонами, была толпа в несколько сотен человек, тянувших за канат, привязанный к шее статуи Наполеона. Как раз в тот момент, когда войска проходили мимо нее, статуя с грохотом рухнула на землю. Кое-кому из солдат в голову, наверно, пришли мысли о тех их товарищах, которые проходили здесь по пути в Испанию в течение долгих шести лет, о тех, кто теперь гниет на английских блокшивах[33] или же в новой тюрьме в Дартмуре, или же о тех, кому повезло меньше и чьи кости разбросаны на горных перевалах или же выжженных солнцем равнинах по дорогам от Тахо до Бидассоа. Они могли спрашивать себя, что же, собственно, получила Франция от этого безудержного кровопролития, поскольку Пиренейская война, как никакая другая из наполеоновских войн, велась ради удовлетворения личных амбиций; она велась против народа, а не против династии или правительства. Наконец она завершилась, и ее инициатор уже ехал из Парижа на юг, направляясь на крошечный остров Эльбу, государство, которое он получил в обмен на возможность господствовать над половиной Европы. Он ехал как раз по тракту Рут Наполеон, когда на пути ему повстречался один из ветеранов Пиренейской кампании: в небольшом городке Баланс, в котором шестнадцатилетний младший лейтенант Бонапарт служил еще до штурма Бастилии, на обочине дороги, по которой двигалась кавалькада, его поджидал Ожеро.

Завидев высокую фигуру маршала, Наполеон остановил карету, выскочил из нее, обнял Ожеро и мягко пожурил за то, что тот не двинулся на север, несмотря на его многочисленные призывы. Ожеро встретил бывшего императора очень холодно. «До этого вас довело ваше немыслимое честолюбие!» — заявил старый солдат. Когда же Наполеон снял свою треуголку, Ожеро этого не сделал. Это был вызов. Быть может, он вспомнил ту маленькую, но впечатляющую сцену, которая разыгралась в Ницце восемнадцать лет назад, когда Наполеон, бывший на голову ниже своих дивизионных генералов, с самого начала подчеркнул свое старшинство, сперва сняв свою шляпу, а затем тотчас же надев ее?

Наполеон тонко чувствовал пренебрежение по отношению к себе, но он уже начал привыкать к нему. Незадолго до того, как были подготовлены все документы по оформлению отречения, Бертье по прозвищу «жена императора» отпросился съездить в Париж «взглянуть на некоторые бумаги» и исчез, не сказав ни слова на прощанье. «Вы вернетесь, Бертье?» — спросил Наполеон, когда тот выходил из помещения, и, услышав утвердительный ответ, мрачно улыбнулся. «Больше мы его не увидим!» — бросил он и оказался прав. Больше они уже не встречались, однако имя Бертье было одним из тех, которые шептали губы умирающего Наполеона семь лет спустя.

Неколебимой оставалась верность только одного маршала. Запертый в Гамбурге, Даву отказывался верить посланцам, твердившим ему, что дальнейшее сопротивление бессмысленно и что его главнокомандующий уже находится на пути в изгнание. Холодно и неумолимо этот человек, когда-то разгромивший прусскую армию при Ауэрштедте, продолжал указывать своим визитерам на дверь. Лишь официальная депеша французского военного министерства смогла убедить Даву, что он отстает от событий. Когда же он сдал город и вернулся в Париж, то обнаружил, что не только попал в немилость, но ему еще и грозит наказание. Действительно, в Париже 1814 года лояльность была опасным предрассудком. Те, кто его разделял, могли обозревать тюремные стены не только снаружи.

В начале мая Наполеон сел на корабль и отправился в свое островное государство. Ни один из маршалов, ходивших с ним в походы и сражавшихся рядом с ним со времен его первых побед в Италии, не захотел разделить его изгнание. Каждый — в соответствии со своим темпераментом и послужным списком — старался делать все, что мог, чтобы вписаться в этот странный новый мир, где титул не нужно было зарабатывать, бросаясь под картечь или взбираясь на хорошо защищенные стены с саблей в руке. Конечно, чтобы привыкнуть к этому удивительному положению вещей, они старались изо всех сил, но нередко их постигали неудачи, и страсти порой накалялись очень сильно.

Через одну-две недели после своего водворения в Тюильри Людовик, оглянувшись по сторонам, заметил: «А ведь неплохим жильцом был этот Наполеон!» После этого сыновья домовладельцев и дочери мелких торговцев начали соображать, был ли Наполеон в самом деле таким уж большим негодяем. Все-таки он вознаграждал тех, единственной рекомендацией которых была их готовность проливать собственную алую кровь. Но он не осыпал звездами тех, кто тянулся за ними только потому, что их кровь была голубой.

Глава 18

«Не шли мне больше солдат. У меня их хватает!»

Каждая из правящих в Европе династий в своих отношениях с императорской Францией совершила целый ряд дорого обошедшихся ей ошибок, но ошибки, которые сделали Романовы, Габсбурги, Гогенцоллерны или Ганноверская династия, не шли ни в какое сравнение с теми, которые совершили сами короли Франции, Бурбоны, вернувшиеся в свою страну после двадцати двух лет изгнания весной 1814 года.

Казалось бы, все складывалось в их пользу. Уставшая от войны страна была готова принять Людовика XVIII, этого страдающего от подагры толстяка, хотя и навязываемого ей иностранными штыками; когда же Наполеон ехал на Эльбу, толпы народа, окружив его карету, выкрикивали оскорбления в его адрес и сжигали его портреты, называя его тираном. Белую кокарду, символ старинной французской монархии, прикалывали люди из самых разных классов общества, и, будь у Людовика и его самодовольных приверженцев хоть чуть-чуть такта, умеренности, да и просто здравого смысла, можно не сомневаться, что и буржуазия, и трудящиеся слои приняли бы их без особых возражений.

К сожалению, Бурбоны не были способны обрести здравый смысл. В одном из их первых же официальных документов предусматривалось провезти по улицам Парижа статую Девы Марии в сопровождении группы маршалов, закованных в кандалы! К счастью, Ланна уже не было в живых — иначе церемония была бы изрядно омрачена потоком его смачных ругательств.

Еще одной попыткой стереть память о прошлом было решение Людовика сделать вид, что революции никогда не происходило, а империи не существовало, и исчислять время своего правления со дня кончины дофина в тюрьме Тампль. Другими словами, надлежало считать, что король взошел на трон на двадцать третьем году своего правления, и датировать документы соответствующим образом. При Наполеоне награды полагалось заслуживать. Теперь же их можно было приобретать за деньги. Столь желанную для многих ленточку Почетного легиона, вручение которой ветераны предпочитали продвижению по службе и денежным наградам, можно было купить за сумму, эквивалентную приблизительно двадцати фунтам стерлингов. При Бурбонах только за период с августа по декабрь 1814 года кавалеров этого ордена стало гораздо больше, чем при Наполеоне за двенадцать лет его правления.

За шесть месяцев Реставрации популярность живущего на Эльбе изгнанника возрастала с такой быстротой, что это стало беспокоить таких политиканов, как Талейран, с одной стороны, и таких патриотов, как Ней и Удино, с другой. Суды, руководствуясь линией правительства, выносили немыслимые приговоры. Вернувшиеся из изгнания аристократы стремились отомстить за двадцать лет жизни в нужде и лишениях, проведенных ими в Англии или других странах, и поэтому каждый юридический акт правительства определялся задетой гордостью аристократии, ее стремлением отомстить обидчикам. Дворяне желали не просто покорности. Они желали раболепия.

Этих пустых и довольно-таки жалких людей мало беспокоила слава, которой покрыла себя французская армия в битвах против войск стольких коалиций. Они помнили только о том, что их выгнала из отечества взбунтовавшаяся чернь, которую аристократы просто не считали людьми, и вынудила их жить за границей на подачки или кое-как изворачиваясь. Там впервые в жизни они должны были зарабатывать себе на хлеб насущный и смотреть, как французская армия идет от победы к победе под командованием человека, который, как они когда-то надеялись, восстановит привилегии, которыми они пользовались при Людовиках XIV и XV. Их социальные воззрения оставались чисто феодальными, и они старались использовать все средства, чтобы снова наложить сеньориальные путы на людей, которым Наполеон дал чувство сплоченности и безграничные возможности. Для Франции и для Европы было бы лучше, если бы все они умерли на чужбине или погибли во времена Террора. В новом веке технико-экономического прогресса для них скоро не останется места, однако они все еще стремились порадоваться той золотой осени, которую обеспечивали им доблесть Веллингтона и Блюхера и деньги английского казначейства.

Кроме того, Людовик сделал серьезную ошибку, предположив, что, оказывая почести маршалам, он тем самым автоматически заручается поддержкой армии. Он и понятия не имел о тех теплых взаимоотношениях, которые двадцать лет соединяли старших, младших и унтер-офицеров и рядовых в боевых условиях. Для него и его окружения офицер был профессионально подготовленным монстром, а его подчиненные — послушными и немыми рабами, заставлять повиноваться которых следовало, как и в прусской армии, ударами сержантских палок. Чтобы привлечь маршалов на свою сторону, Людовик возвел их в дворянское достоинство. Подчиненные им офицеры были посажены на половинное жалованье, а с унтер-офицерами и рядовыми, среди которых была масса ветеранов, приковылявших из крепостных тюрем и с блокшивов, стали обращаться как с нищими, не имевшими разрешения на попрошайничество. Никому из официальных лиц нового режима, кажется, и в голову не приходило, что эти люди проливали кровь за дело, которое они считали делом своей страны, или что они гордились своими легендарными подвигами еще с тех давних пор, когда Журдан повел их на победу при Флерюсе. Их демобилизовали и, в сущности, приказали не путаться под ногами. Через несколько недель после возвращения они начали роптать.

Любое правительство, менее самоуверенное, чем существующее теперь в Париже, рассматривало бы их скопление в стране как угрозу общественному порядку и сделало бы хоть кое-что, чтобы умиротворить их и даже перетянуть на свою сторону. Бурбоны же реагировали совершенно иначе. Наиболее шумных ветеранов пересажали в тюрьмы, а прочих уволили и оставили без всякого содержания, а потом монархия принялась формировать офицерский корпус из рядов дворянства. Лишь немногим из этих великолепно экипированных офицеров приходилось стрелять из ружья. Время покажет, сколько из них захочет выучиться этому занятию.

Затем, через несколько недель, emigres сделают еще более тяжелую ошибку. Они начнут задевать чувства маршалов, а еще более их жен, отпуская колкие замечания по поводу их происхождения. Подобные колкости не могли, конечно, больно ранить бывшую поденщицу графиню Лефевр, которая все свои разговоры начинала словами: «Когда я терла полы у мадам такой-то…» Но они очень задевали чувствительных женщин типа Аглаи Ней, о которой племянница короля графиня Ангулемская однажды спросила: «А что, собственно, нужно при дворе племяннице мадемуазель Кампан, этой дочке пекаря?»

Когда об этом сообщили Нею, у него, считавшего, что он больше, чем кто-либо, сделал для того, чтобы убедить императора отречься, и расчистил, таким образом, путь Бурбонам, начался один из его знаменитых приступов ярости, и он бурей вынесся из Парижа с лицом под цвет его волос. Еще выше кровяное давление у него поднялось, когда он услышал, что австрийский император заговорил о желательности снести бронзовую колонну, отлитую из австрийских пушек. «Вот как? — загремел он. — Он хочет, чтобы мы набрали у него пушек на вторую?»

С режимом монархии из двадцати двух оставшихся в живых маршалов смирились все, кроме одного. Единственным исключением стал Даву, отправившийся в добровольное изгнание. Он мог бы примириться с Бурбонами даже после своих упорных отказов сдать Гамбург, но предпочел повернуться к ним спиной. С тех пор как он возглавил бурное собрание в офицерской столовой, прошло уже четверть века, но свою неприязнь к незаслуженным привилегиям он продолжал сохранять. Прочие же маршалы втягивались, врастали в новую социальную структуру Франции, причем каждый из них ставил перед собой задачу приспособиться к изменениям в стране самым наилучшим образом. Одним это удавалось лучше, чем другим. Это были вопросы происхождения, темперамента и характера.

Ней, Мармон, Удино, Мортье, Монси, Макдональд, Лефевр, Келлерман и Бертье присутствовали в Компьене на встрече, устроенной до неприличия толстому королю по его прибытии во Францию. Виктора там не было, но вскоре он станет самым большим энтузиастом монархической идеи в стране, и в награду Бурбоны сделают его командующим гвардией. В отличие от мрачного Даву он, видимо, забыл о своей поездке в Париж в то лето, когда пала Бастилия. Сульт последовал королевскому приглашению и после краткого пребывания в Бретани вернулся в Париж военным министром. Этому назначению радовались даже его враги (коих он нажил достаточно много), поскольку на посту министра Сульт сменил презренного Дюпона, который в 1808 году сдал целую армию кучке испанцев и таким образом способствовал превращению локальной вспышки испанского патриотизма в пожар национальной войны. К тому же французы становились очень чувствительны к проблеме сохранения своих военных традиций.

Ожеро, после своей более чем прохладной встречи с Наполеоном в Балансе, заявил, что, по его мнению, императору следовало бы погибнуть на поле брани во всем блеске славы и с саблей в руке. Он был настолько убежден в своей правоте, что даже написал по этому поводу особую прокламацию. Это принесло ему новых друзей и место в военном совете рядом с Неем и Макдональдом.

Сюше подчинился обстоятельствам с достоинством, а Удино, всегда бывший подлинным патриотом, — после некоторых колебаний и конфликтов с собственной совестью — принял и уже никогда больше не менял своего решения. В принятии этого решения ему очень помогло письмо от Нея, в котором бывший пламенный приверженец императора призывал его «объединиться против общего врага». Поведение Нея в это время крайне озадачивало его друзей. Он был настолько резок в своих высказываниях о Наполеоне и причинах его падения, что его можно было бы принять даже за защитника дела Бурбонов, если бы он не критиковал их столь открыто. Он никогда не понимал побуждений политиков, и его загадочное поведение было просто следствием двадцатидвухлетней войны, завершенной двумя кампаниями, после которых человек, менее крепкий физически, был бы отправлен в госпиталь с нервным истощением. Американцы времен Второй мировой войны сочли бы его жертвой «военной усталости», а англичане времен Первой — просто жертвой контузии. Он разъезжал по окрестностям Парижа и провинциям, ворча и жалуясь, иногда сравнивая императора с его наследником, причем сравнение оказывалось не в пользу последнего. Старый Людовик полностью доверял ему, но emigres лезли из кожи вон, чтобы ему досадить. Так, зная, насколько чувствителен Ней в отношении почета, оказываемого маршалам, один из придворных привел его в ярость, сделав вид, что не узнает одного из его прославленных коллег, внимательно вглядевшись в того и потом спросив: «А кто это тут?» Где бы Ней ни находился, эта его особенность всегда была мишенью для придворных остроумцев и скандалистов.

Мюрат все еще оставался королем, но трон под ним уже горел. Он был обещан ему в качестве платы за измену, но в действительности ему никто не верил, и одно ложное движение могло оказаться для него фатальным. Его супруга Каролина, сестра императора, делала все возможное, чтобы сохранить благожелательность союзников. Она даже зашла столь далеко, что начала делить ложе с австрийским канцлером Меттернихом, который своими успехами у дам прославил себя на всю Европу и однажды даже похвастался, что у него бывало по шести любовниц зараз.

Бертье, тоже лояльный к новому режиму, начал чувствовать укоры совести по поводу того, как он внезапно бросил своего старого друга в Фонтенбло. Он поспешил в Мальмезон, где Жозефина принимала всех коронованных особ Европы, и попробовал объяснить ей, почему он так поступил в момент крушения империи. Бертье сделал все, чтобы оправдать себя, но он был слишком чувствительным человеком, и это время было для него очень неспокойным, даже несчастным. Из всех тех, кто носил королевские цвета, он был самым близким к сосланному на Эльбу изгнаннику. Их близкие отношения были самыми важными в его жизни, и, когда они расстались, он начал чувствовать себя только половиной человека и вести себя в своей прежней манере уже не мог. Говорить он старался очень мало и держался от общественной жизни как можно дальше. С детства он обладал дурной привычкой грызть ногти, и в середине лета 1814 года они были изгрызены до мяса.

Для пожилых маршалов — Келлермана, Журдана, Монси, Лефевра и Серюрье — переход к новым условиям оказался намного легче. Келлерман и Серюрье происходили из состоятельных семей и чувствовали себя в новом обществе достаточно свободно. Монси, Журдан и Лефевр были честными, прямолинейными вояками, которым ничего не стоило убедить себя, что благосостояние Франции легче всего будет обеспечено при старом режиме. Беспокойства монархии они не доставляли и поставленные перед ними административные задачи выполняли компетентно и безупречно. Периньон и Лефевр в это время в основном попечительствовали над старыми солдатами, помещенными в Дом инвалидов. Быть может, этим пяти маршалам не хватало энергичности и блеска Мюрата или Бернадота, но зато их послужные списки за все время их службы выглядят гораздо лучше.

Брюн, который когда-то был другом человека, заявлявшего, что хочет вызвать Европу на битву, бросив ей в лицо голову французского короля, также примирился с монархией. Во время Первой реставрации о Брюне почти ничего не было слышно, но в том кризисе, который еще впереди, его имя будет связано с очень трагическими событиями.

Массена объявил, что положение отставного генерала больше его не устраивает, и пошел служить под знаменем с лилиями. Он появился на арене событий, словно старая черепаха, вылезшая на свет после того, как бурные события миновали и солдатские сапоги с грохотом прошагали мимо. Ему предложили командование войсками на юге Франции, то есть там, где когда-то ему приходилось торговать фруктами и заниматься контрабандой. Но теперь Массена уже не нужно было заниматься ею. Он был сказочно богат и мог сообщить каждому точную стоимость накопленного им в любое время дня и ночи. Он не привлекал к себе внимания, и его оставили в покое вместе со всем его золотом, драгоценностями и прелестными любовницами. Массена не писал мемуаров и ни к кому не выражал недоброжелательства. Он получил от жизни все, что хотел, и все демоны ада не могли бы лишить маршала его приобретений в возрасте пятидесяти восьми лет.

Бернадот, высокий и красивый наследный принц Швеции, не долго оставался в Париже. Даже романтически настроенный царь сообразил, что предоставить принцу сколько-нибудь важную роль в деле восстановления Франции было бы губительно, поскольку каждый еще оставшийся в живых француз рассматривал Бернадота как предателя и негодяя.

Гасконец всегда славился своим шармом и был чрезвычайно эффектным оратором на совещаниях и в салонах, но ничто не могло смыть с него обвинение в том, что он привел чужеземную армию к столице своей страны, а потом еще дожидался, что его выберут наследником Наполеона. Жена принца Дезире очень любила своего мужа, но она любила и Париж и была счастлива вернуться туда после долгого прозябания в мрачной шведской столице, где магазины были так неинтересны и где к тому же не сплетничали. Но очень скоро несколько озадаченный Бернадот уехал из столицы, чтобы никогда туда не возвращаться. Возможно, это решение ему помогла принять жена Лефевра, в глаза назвавшая его изменником.

Месяцы шли, и признаков умиротворения в стране, управляемой старым подагриком Людовиком, не наблюдалось. Наоборот, она поднимала голос протеста против каждого эдикта, исходящего из Тюильри. И громче всего этот голос прозвучал, когда военный министр Сульт попытался провести в жизнь декрет об изгнании из Парижа некоторых наполеоновских офицеров. Один из них, лихой кавалерист Эксельманс, назвал это решение акцией запугивания и отказался выезжать из Парижа. Он был отдан под суд, но его оправдание, о котором было объявлено 15 января 1815 года, было встречено всей Францией криками радости, и в глазах общественности правительство опустилось еще на одну ступеньку ниже.

Пушки были наведены, запасы пороха заготовлены. Нужна была только искра, и она проскочила в марте. Последовавший за этим взрыв был услышан и на пожарище Москвы, и на шотландских нагорьях, где офицеры-ветераны Легкой дивизии Веллингтона радовались первой весне мира. В этот день с тысячью солдат своей гвардии Наполеон высадился на побережье Ривьеры и начал свой блистательный марш на Париж.

Это была самая сумасшедшая авантюра из всех, которые только можно себе представить. Закончиться она могла еще до своего начала. Через короткое время после отплытия из Порто-Феррайо бриг, на борту которого находилось 800 старых усачей и еще 300 отчаянных бонапартистов, был остановлен французским военным шлюпом. Капитан шлюпа окликнул корабль Наполеона и, узнав, что он идет с Эльбы, спросил, как здоровье императора. В этот момент гвардейцы лежали плашмя на палубе. Наполеон ответил сам: «II se porte а merveille!»[34] — после чего корабли разошлись.

За первые шесть дней марша на Париж Наполеону удалось рекрутировать в свою армию 400 крестьян. На его пути люди в целом вели себя довольно индифферентно и никто ни ликовал, ни противодействовал продвижению этой маленькой колонны, однако появление первых войск из гарнизона Гренобля дало императору возможность устроить маленький спектакль. Расстегнув сюртук так, чтобы был виден его орден Почетного легиона, он один, без свиты, подошел к авангарду. «Если здесь есть человек, готовый убить своего императора, то пусть он это сделает! — спокойно произнес он, а когда солдаты заколебались, он сделал еще шаг вперед и громко спросил: — Друзья, вы узнаете меня?»

Весь батальон бросил ружья на землю, и между солдатами началось братание. Ни один выстрел не прогремел в защиту короля, утверждавшего, что он правит страной двадцать три года.

Затем то же повторялось с любой воинской частью, посланной навстречу императору. Все — генералы, капитаны, унтер-офицеры, рядовые, барабанщики — присоединялись к нему, пока его осторожное продвижение вперед не превратилось в триумфальное шествие. Через день или чуть позже на перилах перед Вандомской колонной появился плакат, на котором якобы была приведена цитата из письма, написанного Наполеоном Людовику. Он гласил: «Дорогой брат, не шли мне больше солдат. У меня их хватает!»

Достаточно солдат, достаточно младших офицеров… Но было ли у него достаточно опытных, талантливых полководцев, способных командовать армейским корпусом на поле боя? Все маршалы за исключением Даву состояли на службе у Бурбонов, и некоторые из них уже были на марше, чтобы арестовать его.

Первым из них был старый Массена, греющийся под солнцем Марселя, откуда он командовал всеми войсками, сосредоточенными на Ривьере. Массена, видимо, был единственным, кроме Талейрана, человеком во Франции, который мог не уколоться ни об один из зубцов этой двузубой вилки, и ему это удалось. Он пропустил колонну Наполеона далеко вперед и только после этого начал преследовать ее, хорошо зная, что его войска не имеют никаких шансов преградить императору дорогу на Париж. А потом он устроил себе ставку в Ницце и стал ждать, что из всего этого получится. При любом исходе событий он был надежно застрахован. Если выигрывает Наполеон, то он, Массена, ему не противодействовал. Если же выиграет Людовик, то Массена всегда может покачать головой и заявить: «Ах, ваше величество, мои ребята не умеют маршировать так же быстро, как их отцы!»

Возвращение Наполеона с Эльбы и период, известный под названием Ста дней, были временем наиболее тяжелых испытаний для натуры маршалов — и не только как солдат и патриотов, но и как личностей. Каждый из них имел на вторжение вполне определенную точку зрения, но если одни из них (например Массена и Ней) во многом были обязаны собственным таланту и храбрости, то многие другие (например Виктор и Мортье) никогда бы не поднялись по карьерной лестнице так высоко без помощи и поддержки Наполеона. Любопытно выяснить вопрос о том, каким образом каждый маршал реагировал на сложившуюся ситуацию, и обрисовать — в пределах данной ситуации — характер маршалов. Для точного анализа личностной ценности маршалов не нужно изучать их послужной список с самого начала революции, достаточно лишь сконцентрировать внимание на интервале март — апрель 1814 года.

Как уже было отмечено, Массена создал себе почти идеальное алиби, но другие, не располагая геополитическими преимуществами старого контрабандиста, быстро сообразили, что создать себе алиби непросто. Некоторые даже не делали таких попыток, и, наверно, в качестве наилучшей позиции честного человека в такого рода ситуации можно назвать позицию бывшего гренадера Удино, этого покрытого шрамами сурового бойца, открытый характер которого больше всего напоминает характер Ланна. Когда Удино узнал о высадке Наполеона, он командовал войсками в области Меца. Вплоть до самого последнего момента периода отречения он сражался храбро и умело. Теперь же он, пожалуй, слишком прямолинейно подошел к вопросу о своей присяге и сразу же собрал своих подчиненных, чтобы обсудить с ними вопрос о защите Бурбонов. Но даже личная популярность Удино не могла конкурировать с магией имени Наполеона. В Туле, когда он созвал своих офицеров и обрисовал им свой план марша против императора, вперед, отдав честь, выступил один молодой капитан.

«Мы считаем правильным сообщить вам, маршал, что, когда на завтрашнем параде вы воскликнете: „Да здравствует король!“, мы ответим: „Да здравствует император!“» — заявил он.

Это, в сущности, был «почетный ультиматум», и Удино принял его. Он отпустил офицера и сдал командование. У него было свое собственное мнение, но убеждать других он не собирался. Он отправился в свое имение и в течение «Ста дней» вообще не вел никакой деятельности. Даву, единственный маршал, который мог явиться к Наполеону с незапятнанной совестью, написал Удино трогательное письмо, призывая того вернуться к прежним воззрениям, но Удино, единственный верный друг Даву из всех маршалов, не дал себя переубедить. Он отправил Даву собственное письмо с объяснением мотивов своего поведения, и дружеские отношения между ними прекратились.

В своей лояльности к королю Удино был не единственным. Виктор, бывший ревностный сержант революции, довольно шумно высказывался в поддержку королевского семейства. Правда, для Виктора это не была проблема присяги и долга. Это было проявление интереса к собственному благополучию, а также выраженного снобизма, свойственного многим радикалам. Но на этот раз Виктор позабыл, что на самом деле его зовут Перрен: он никогда не переваривал свой титул герцога де Беллуно, но теперь, когда подлинный, живой король назначил его командующим гвардией, он стал использовать его. Наполеон никогда не питал к Виктору большого доверия, а тот никогда не рискнул бы всем, что у него есть, чтобы послужить еще одному сделавшему самого себя человеку.

Макдональд, исходя из куда более честных мотивов, остался лояльным к Людовику и по меньшей мере сделал искреннюю попытку остановить узурпатора. Как только стало известно об опасности, он отправился в Лион, где объединил свои силы с силами графа д’Артуа. Однако графу и маршалу вскоре стало ясно, что их солдаты совершенно ненадежны. Непосредственно перед тем, как королевские войска должны были вступить в соприкосновение со все увеличивающейся армией Наполеона, одному субалтерну было приказано закричать: «Да здравствует король!», на что тот холодно ответил: «Нет, я буду кричать „Vive l’Empereur!“» и, когда патрули сторон встретились на мосту Ла Гийетьер, пехота Бурбонов эхом повторила возглас молодого офицера. Через несколько секунд началось братание. Граф д’Артуа стремительно бежал. Аристократы бежали по всей Франции. В прошлом, находясь за границей, они крепко держались друг за друга. Теперь они снова получили эту возможность; это было лучше, чем быть раздавленным человеком в сером сюртуке. За ними с печалью, но и с чувством собственного достоинства последовал сын шотландца. Наполеон, по его же собственным словам, никогда бы не доверился ему, если бы тот оказался слишком близко от шотландских волынок, однако он вполне мог бы это сделать. Макдональд, так долго пребывавший в немилости у императора, был и оставался честным человеком и подобно Удино не собирался нарушать присягу.

Макдональд прибыл в Париж как раз вовремя, чтобы присоединиться к великому исходу Бурбонов из Тюильри. Для человека, занимавшего трон в течение двадцати трех лет, Людовик не потратил слишком много сил, чтобы освободить его. Король, двор и прихлебатели мчались вразброд по направлению к бельгийской границе, и вместе с ними, несколько изумленные этой спешкой, ехали Макдональд, Мармон, Мортье и Бертье.

Во время этого путешествия на северо-восток ногти Бертье, наверное, были снова изгрызены. Бывший начальник штаба, человек, в течение двадцати лет находившийся возле Наполеона и помогавший ему командовать войсками в битвах при Маренго, Аустерлице, Йене и в других бесчисленных сражениях, теперь пребывал в состоянии мучительной нерешительности. Он был даже более несчастен, чем тогда, когда, уезжая в Египет, должен был оторваться от своей очаровательной любовницы. Бертье был командиром Королевской лейб-гвардии и поэтому по долгу службы должен был сопровождать монарха до Гента. На самой границе Макдональд, полагая, что его обязанности выполнены, развернул коня и направился в свои поместья, последовав примеру Удино. Мортье, который никогда не чувствовал себя осчастливленным режимом Бурбонов, был игроком в большей степени, чем Макдональд. На границе он с раскатистым хохотом резко остановился и направился к человеку, которого уже приветствовали его войска. Мармону же, не забывавшему, что именно он свел к нулю шансы Наполеона оставить на престоле сына, очевидно, скакать в Париж и просить там прощения было просто бессмысленно. Поэтому он направился в Гент, где короля оставил Бертье, отправившийся в Бамберг, чтобы найти там свою семью. Каждому, кто был готов слушать, он объяснял, что он не спасается от Наполеона, как Мармон, а просто улаживает некоторые свои домашние дела. Но страшная мысль, что его могут принять за труса, уже превратилась у него в навязчивую идею, и, прибыв в Бамберг, он все еще не мог решить, к какому берегу пристать. Мог ли он убедить себя, что Франции нужен Наполеон, и примкнуть к императору, как Мортье? Должен ли он был оставаться верен присяге, как Удино? Или же он должен был застраховать себя, как Массена? Он никогда не был способен на серьезные решения, если только рядом не было Наполеона. Теперь же идеи личной преданности, с одной стороны, и патриотизма, с другой, буквально разрывали его на части, и душа его страдала. Эта мука длилась десять недель. 1 июня он находился в одной из верхних комнат своей квартиры и вдруг услышал под окном топот вооруженных солдат. Это была колонна русских, направляющаяся на запад навстречу Наполеону. Он посмотрел на нее, а потом, по предположениям, встал на стул, чтобы лучше ее рассмотреть. Через секунду князь Невшательский и Ваграмский, волшебник, который в любое время дня и ночи мог дать справку о том, где находится та или иная дивизия императора и какую роль она должна сыграть в предстоящем сражении, уже лежал под окнами мертвым. Несчастный случай или самоубийство? На этот вопрос никто не смог дать удовлетворительного ответа. А Бертье лежал на плитах мостовой. Когда об этом сообщили Наполеону, тот заплакал.

Пять маршалов находились в слишком преклонном возрасте, чтобы проливать слезы. Они прожили достаточно долгую жизнь, чтобы удивляться по поводу последнего поворота событий. Средний возраст Лефевра, Монси, Келлермана де Вальми, жесткого старого Периньона и солидного старого Серюрье составлял шестьдесят семь лет. Из этой группы только бывший аристократ Периньон несколько раз публично продемонстрировал свою лояльность к Людовику. Остальные только пожимали плечами и предоставляли событиям идти своим чередом.

Брюн, достигший к этому времени пятидесяти двух лет, никогда не состоял в числе убежденных роялистов. Он был слишком близко знаком с гигантами типа Дантона, перевернувшими Париж в бурные дни 1793–1794 годов, и слишком долго убеждать его примкнуть к человеку, превратившему хаос революции в порядок, было не нужно.

Сен-Сир никогда не восхищался Наполеоном. Он никем не восхищался и никому не доверял, и, когда его войска в Орлеане взбунтовались, он только усмехнулся и перебежал к роялистам. Но чтобы получить место на самом верху списка действующих лиц этой драмы, бывшему актеру пришлось немало потрудиться. Как и его друг Виктор, он вовсе не хотел подвергать себя риску скандального провала.

Бернадот услышал новости в своей столице в далекой Швеции и, конечно, ничего не мог противопоставить человеку, которого он не так давно предал. Однако, как отметили наблюдатели, он вместе с тем вообще не сделал ни шагу, чтобы помочь несколько озадаченным победителям, которые вот уже одиннадцать месяцев препирались друг с другом на Венском конгрессе. Возможно, его сдержанность объяснялась тем, что его супруга Дезире, за которой когда-то ухаживал человек, наступающий теперь на Париж от Лиона, в это время находилась в Париже, где совершала некоторые покупки, и ему не хотелось ее компрометировать. По некоторым слухам, Дезире была заслана в Париж в качестве шпионки, но все, кто знал эту дочку мыловара, отрицают их как невероятную чепуху. Во всяком случае, прибыв в Париж 19 марта, Наполеон даже не посадил ее под домашний арест.

Старый торговец галантереей Журдан удивил всех и каждого, решив, что Париж — это еще одна ярмарка, на которой он тоже обязан побывать. Он послал Бурбонов ко всем чертям и присоединился к императору. Мюрат же, напротив, совсем не вызвал удивления, выступив с Неаполитанской армией против своих новых друзей-австрийцев в интересах человека, которого предал пятнадцать месяцев назад. Однако отважный сын трактирщика допустил здесь чудовищную ошибку. Он посчитал само собой разумеющимся, что каждый житель королевства безумно любит своего короля и просто мечтает о том, чтобы он оставался на троне. Ему и в голову не приходило, что среднему неаполитанцу решительно наплевать на то, кто правит в Неаполе, и что все мужское население королевства просто перепугается перспективы надеть военную форму и начать маршировать под грохот канонады. Решительно выступая во всем своем блеске, гасконец продвинулся до линии реки По. За прошедшие годы Мюрату не раз приходилось громить австрийские батальоны в этой части Европы, но эти дни давно миновали, и это понимали все, кроме него самого. Мюрат мог быть самым знаменитым кавалеристом Европы, но выиграть войну в одиночку не мог даже он. При первом же ружейном залпе вся его армия обратилась в бегство. Отношение итальянцев к войне едва ли можно назвать героическим, но оно было по меньшей мере здоровым и логичным. Для среднего итальянца унция славы никак не стоила пинты его крови, и никто не мог бы убедить его в обратном. Мюрат присоединился к беглецам и исчез из Италии переодетым.

20 марта, всего лишь через несколько часов после торжественного въезда Наполеона в Тюильри, туда прибыл Даву и предложил свои услуги. Его появление было триумфом для приверженцев императора. Ведь ни один человек в Париже не мог, указав пальцем на князя Экмюльского и герцога Ауэрштедтского, заявить: «Вот идет ренегат!» Даву никогда не склонял голову перед Бурбоном и никогда не склонил бы ее, даже если бы стал свидетелем тысячи реставраций. Он появился перед Наполеоном спокойным и бесстрашным, и тот принял в объятия этого холодного, неулыбчивого человека. Даву был единственным в этой ликующей толпе, кого нельзя было подкупить, запугать, улестить или склонить к измене присяге. Он был единственным среди миллиона приспособленцев и лизоблюдов.

Сульт, военный министр, очень точно подгадал момент своего разрыва с Бурбонами. Он был смещен со своего поста за несколько дней до прибытия Наполеона в Париж. Сюше, последний из маршалов по стажу и единственный, кто сдался в прошлом году в плен, явился к Наполеону тотчас же и с таким видом, как будто ждал, что нечто подобное непременно должно было случиться. Ожеро не подавал признаков жизни и не поддерживал никого. Наполеон мог простить ему его грубость при встрече с ним на его пути на Эльбу, но старый кондотьер прощения не искал. Он холодно взирал на происходящие пертурбации и продолжал держаться в стороне.

Из двадцати пяти маршалов троих уже не было в живых, четверо открыто перешли на сторону Бурбонов, семеро не давали о себе знать. Массена, объявив себя больным, спешно перевозил свое золото за границу, Мюрат скрывался, Бернадота уже нельзя было считать французом. С императором пошла всего лишь горстка маршалов.

Но оставался еще один, самый прославленный из всей плеяды.

Мишель Ней, князь Московский, играл в карты в своем сельском доме, когда к нему прибыл курьер с приказом от военного министра Сульта. Согласно приказу, Ней должен был прибыть в Безансон и принять там командование Шестым корпусом. Ней был озадачен — он совершенно не понимал, почему он должен был отправляться на юг. Он только что вышел из одного из своих периодических приступов дурного настроения, и единственное, чего он хотел в данный момент, — это остаться одному и поразмыслить о своих действительных и мнимых бедах. Вздохнув, Ней поднялся из-за стола, приказал закладывать карету и направился в Париж, где его нотариус сообщил ему потрясающую новость: Наполеон бежал с Эльбы и теперь идет на север, призывая каждого француза присоединиться к нему.

Неуравновешенная натура Нея не могла вынести подобного потрясения, и он взорвался. Его успокоили и посоветовали обратиться к Сульту и потребовать свидания с королем. Сульт заявил Нею, что король нездоров и не может его принять, но Ней не собирался терпеть пренебрежительное к себе отношение со стороны своего старого соперника по Испании и резко потребовал, чтобы король принял его немедленно. Когда аудиенция все же была ему дана, Ней похвалился в королевской приемной, что скоро положит конец этой чудовищной бессмыслице. Он, Мишель Ней, не только выступит против Наполеона, но и привезет преступника в Париж в железной клетке! Людовик был просто потрясен рвением маршала.

«Железная клетка? — заметил он, когда Ней вышел за дверь. — Ну и канарейка!» Придворные похихикали и вздохнули с облегчением. Если Ней отправился на юг в таком настроении, им не стоит так уж бояться Людоеда.

Однако, к несчастью для них всех, для Людовика и для самого Нея это боевое настроение владело им недолго. Прибыв в Безансон и услышав новости о неудаче Макдональда в Лионе, Ней начал сомневаться в своих собственных солдатах. Вместе с этими сомнениями пришли депрессия и душевный дискомфорт, приведшие к приступам иррациональной раздражительности и беспричинным вспышкам гнева, направленного то против Наполеона, то против слабости Бурбонов. Постепенно ему становилось ясно, что между Наполеоном и возможностью бескровного завоевания Франции стоит он один. Его страшила ужасная ответственность за выход из кризиса. Роялисты ожидали, что он остановит продвижение Наполеона, Бонапарт ожидал, что он очистит ему дорогу на Париж, простые люди желали, чтобы он спас Францию от гражданской войны и повторного вторжения иностранных армий. Он был один, рядом с ним не стояло ни одного друга, к которому он мог бы обратиться за утешением или советом, и железные нервы Нея начали сдавать. Это был гораздо более сильный вызов судьбы, чем тот, которому он так блестяще противостоял в России. Ней был человеком действия, и его мозг был негибок, как мозг ребенка.

Когда к нему в гостиницу «Золотое яблоко», в которой он остановился в городе Лон-де-Сонье, зашли двое караульных, он как раз читал прокламацию Наполеона. «Теперь уже никто не умеет так писать, — печально произнес он, — это — верный способ затронуть сердца людей!» А обеспокоенному роялисту он заметил: «Король должен прибыть сюда и воодушевить солдат, даже если его принесут на носилках!»

Еще 13 марта, меньше чем через две недели после высадки Наполеона, Ней по-прежнему писал о «сумасбродном предприятии этого человека», а через очень короткое время после этого, поняв, что каждый его солдат только и ждет, чтобы он развернул трехцветное знамя, уже начал ворчать: «Разве я могу остановить море своими руками?»

На следующий день он, решив отказаться от попытки дать отпор Наполеону, прочел его прокламацию перед войсками, заявив, что Франция принимает императора, и закончил свое обращение восклицанием: «Vive l’Empereur!» Большинство офицеров сбежало, а рядовые бросали в воздух свои кивера.

Пять дней спустя Наполеон дружески принял маршала в Осере. Когда Ней начал извиняться за свое странное поведение в течение минувшего года, император перебил его. «Не нужно извинений, — отрезал он, — я никогда не сомневался в ваших истинных чувствах!» На самом деле он в них сомневался. На счет его бывших маршалов у него вообще не было иллюзий. Превосходный знаток людей, он узнал почти все, что можно знать о человеческом поведении, в дни своего отречения и ссылки и понимал окружающих его людей настолько хорошо, что в его сердце не оставалось места ни гневу, ни презрению. Наполеон знал, что маршалы будут верны ему только до тех пор, пока его поддерживает армия, и принимал это как неизбежный, непреложный факт. Он мог читать мысли Нея так же хорошо, как читал отчетливый текст прокламации.

Итак, доказывая свою незыблемую лояльность, произнося свои идиотские извинения и ругая своих прежних хозяев в таких цветистых выражениях, которые не уступали по силе ругательствам Ожеро и покойного Ланна, Мишель Ней постепенно втягивался в авантюру, которую сам недавно назвал «сумасбродным предприятием». Он стал таким непредсказуемым и столь склонным к взрывам, что даже его старые друзья начинали его сторониться. Он многое понимал и продолжал плыть по течению, жалко и уныло, не уверенный в себе и в своем представлении о долге больше, чем когда-либо еще в своей заполненной приключениями жизни.

Через несколько недель он был вызван в штаб-квартиру императора. За это время он узнал о смерти еще одного соратника, Бертье. Однако Ней был бойцом в гораздо большей степени, чем Бертье, и, когда Наполеон направился на северо-восток в сторону Линьи, Катр-Бра и Ватерлоо, он стряхнул сомнения и ввязался в новые битвы. Он никогда не разбирался в политике и не понимал сути интриг, но, как штурмовать вражеские укрепления, он знал лучше всех во Франции. Ненадолго, совсем ненадолго Мишель Ней снова стал самим собой.

Глава 19

«Да пусть нас повесят, если мы это переживем!»

12 июня Великая армия двинулась по дороге, ведущей в Шарлеруа, навстречу ее ближайшим противникам: пруссакам Блюхера и смешанным силам Веллингтона, в состав которых входили англичане, голландцы, бельгийцы и ганноверцы. Отдельные части союзников расположились по 90-мильной дуге, прикрывающей Брюссель.

Для многих ветеранов это были хорошо знакомые края. Здесь в славные дни 1793–1794 годов они показали всему миру, что могут сделать набранные из гражданских лиц волонтеры, сражающиеся против замуштрованных солдат и одержимых кастовыми предрассудками офицеров. Для тех, кто прежде служил в прославленной Самбра-Мозельской армии, это было повторением пройденного. Надо сказать, что в колоннах этой последней армии Наполеона шло немало старых солдат. Те, кто сражался под Лютценом и Лейпцигом молодыми новобранцами, теперь превратились в закаленных воинов. В рядах французской армии было также немало ветеранов, вернувшихся из плена: из австрийских крепостей, с английских блокшивов, из русских лагерей для военнопленных. Это были люди, стремившиеся свести старые счеты с врагами и уверенные в себе больше, чем солдаты любой другой армии, когда-либо отправлявшейся воевать. Его сопровождали четыре маршала — четверо из тех семи, которые решились примкнуть к нему. Один из этих четверых так и не появился на поле решающего боя, хотя и воевал в Великой армии не менее двадцати лет.

Нового маршала звали Эмманюэль Груши. Он происходил из аристократической семьи и перешел на сторону революции в те дни, когда толпа подтаскивала пушки к воротам Бастилии. С тех пор он воевал в тяжелой кавалерии в каждой кампании, которую вел Наполеон. Он был честным и лишенным воображения солдатом, с лицом, которое скорее можно увидеть за бухгалтерской конторкой.

После получения Груши маршальского жезла количество маршалов империи возросло до двадцати шести, однако к тому времени, когда он получил этот вожделенный атрибут, фактически их было намного меньше. Ланна, Бессьера и Понятовского уже не было в живых, а Бертье было суждено умереть очень скоро. Бернадот был уже почти королем, а Мюрату, которому до сих пор удавалось быть им, пришлось скрываться. Массена, Ожеро, Удино и Макдональд проживали в своих имениях, как, впрочем, и большинство их республикански настроенных коллег. Журдан находился в слишком преклонном возрасте и слыл слишком большим неудачником, чтобы ему можно было поручить командование. Брюн начальствовал над войсками на юге Франции. Сюше состоял при Альпийской армии, а Даву, как единственный человек во Франции, которому Наполеон мог доверять, оставался наблюдать за сомнительными «друзьями» Наполеона в Париже. Мармон и Виктор стали врагами. Поэтому новый маршал начал поход вместе только с двумя коллегами: Сультом и Мортье, ни один из которых корпусом не командовал. Сульту была предложена должность начальника штаба, а Мортье почти сразу заболел (его скрутил ишиас) и попросту не мог сидеть на коне. На его конюшню тотчас же нашелся покупатель. Ней, переодетый в гражданское платье, купил на его конюшне двух строевых лошадей. По прибытии Нея в ставку Наполеон немедленно передал ему командование Первым и Вторым корпусами, в общей сложности насчитывавшими 50 тысяч человек.

Итак, Груши оказался в компании по меньшей мере двух знаменитых маршалов. Когда он добрался до нидерландской равнины, ему на память должны были прийти те времена, когда ему было еще двадцать восемь лет и он только что вернулся из бесплодной и несколько абсурдной экспедиции в Ирландию и когда он испытал сильное искушение выбросить своего адмирала за борт его собственного флагманского корабля. Тогда маркизу еще предстоял долгий и трудный путь, путь, по которому он пройдет в авангарде Великой армии всю Центральную Европу, а затем придет в ненавистную Испанию, а потом — на русские равнины и в заключение — через Саксонию во Францию, где ему придется сдаться Бурбонам. Теперь, продолжая двигаться по этому же пути, Груши стал маршалом. Теперь он, наверное, думал о том, хватит ли ему времени, чтобы покрыть себя такой же славой, как Ней, Массена или героический Ланн. Впрочем, если бы он мог предвидеть будущее, он бы немедленно отказался от командования. Но Эмманюэль Груши не мог знать, что впереди его не ждет ни капли славы — его ожидает только незаслуженная репутация безнадежного неудачника.

План Наполеона был простым и смелым. Пруссаки и англичане имели неисчислимые резервы — русскую и австрийскую армии, которые уже снимались из своих лагерей. За спиной же Наполеона лежала разоренная Франция, и его резервы были крайне ограничены. Он мог надеяться только на то, что ему удастся разгромить наиболее близкие к нему неприятельские армии и вселить в сердца союзников такой ужас, что мирный договор станет для него вполне возможным. Кроме того, французская армия численно превосходила армии союзников. У Наполеона насчитывалось около 110 тысяч человек. Веллингтон же и Блюхер могли выставить приблизительно вдвое меньше. Для того чтобы разгромить их, ему следовало нападать на них поодиночке. Кстати, тот факт, что он был вполне в состоянии это сделать и очень близко подошел к возможности реализовать эту двойную победу, показывает, что и Веллингтон, и его прусский союзник крайне недооценивали гений этого полководца и способность его солдат совершать быстрые марши.

16 июня, всего лишь через четыре дня после начала кампании, французы напали на Блюхера при Линьи и заставили его приостановить наступление. Пруссаки отчаянно сопротивлялись, но были вынуждены отойти с поля боя. Их командующий, семидесятитрехлетний Блюхер, лишился лошади во время кавалерийской атаки, и его сбросило на землю. Однако его удалось спасти; он отделался тяжелыми ушибами, но в целом был невредим. Для того чтобы обескуражить старого воина с кличкой Генерал Вперед, нужно было нечто большее, чем просто заставить его вылететь из седла.

Одновременно на левом фланге Ней напал на англичан около деревни Катр-Бра. Оба сражения происходили на расстоянии 16 миль друг от друга. Видимо, Наполеон приказал Нею только связать силы противника, чем и можно объяснить нехарактерный для маршала медленный темп наступления. Англичане, непрерывно получавшие подкрепления, стойко оборонялись, и в самый разгар битвы Ней был вынужден затребовать резервный корпус графа д’Эр-лона численностью 20 тысяч человек. Но не он один требовал резервов от д’Эрлона (ветеран, более известный как генерал Друэ). Наполеон, вытеснив пруссаков с поля боя при Линьи, послал Друэ столь же настоятельный приказ направить свой корпус во фланг отступающим пруссакам. Генерал уже начал выполнять это указание, когда его достиг отчаянный призыв Нея. Друэ подчинился приказу своего непосредственного начальника и повернул назад, но пришел на помощь Нею слишком поздно, не успев даже сделать ни одного выстрела.

Последствия приказа Нея, противоречащего приказу императора, оказались для Французской армии роковыми. В любом из двух упомянутых выше сражений корпус д’Эрлона мог бы принести победу французам. Теперь же пруссаки сумели, огрызаясь, отступить, а Веллингтон — отойти к Ватерлоо и укрепиться на пологом склоне плато Мон-Сен-Жан, расположенном под углом к Брюссельской дороге.

Когда Ней узнал, что побудило д’Эрлона запоздать, на него нашел один из его приступов ярости, и он начал проклинать императора за то, что тот не дал ему возможности разгромить англичан. Со своей стороны, наблюдая, как полуразбитые пруссаки преспокойно отходят, Наполеон, видимо, испытывал такую же ярость. Тем не менее он оставил Нея командовать корпусами. Да и кем было его заменить?

После бесцельного промедления, винить в котором следовало только самого себя, Наполеон дал в распоряжение Груши 30 тысяч человек с приказом преследовать пруссаков, двигаясь в восточном направлении. При хорошо поставленной разведке можно было бы легко установить, что старый пруссак отступает на север. Однако Груши, служивший в тяжелой кавалерии, был больше знаком с таранной тактикой кирасир, чем с разведывательными функциями гусаров. Он канул в неизвестность где-то на марше в направлении Гемблу, выступив из дыма битвы и пропав в тумане полемики по вопросам военной истории. Ни один из историков никогда не мог с уверенностью сказать, что же делал Груши в течение этих сорока восьми часов, но в этот исторический миг на весь XIX век была решена судьба Европы.

Только одному маршалу Наполеона было суждено сыграть поистине драматическую роль в этой самой знаменитой битве всех времен. Из четырех маршалов, принимавших участие в битве, решившей судьбу кампании, Сульт, занимавший пост начальника штаба, как таковой проявил себя бездеятельным (и очень некомпетентным), в частности, потому, что в этой роли ему еще никогда не приходилось выступать, да он и не был создан для штабной работы; Мортье был скован ишиасом и лежал в доме где-то на Парижской дороге, а Груши увел свои 30 тысяч солдат в никуда. Только Нея, героя великого отступления из России, и англичане и французы будут вспоминать за его граничащие по смелости с фанатизмом «сольные» атаки под Ватерлоо. Это был подобающий занавес для личной драмы полководца, почти непрерывно сражавшегося без малого двадцать три года.

Когда Наполеон разглядел бивачные костры англичан на гребне плато Мон-Сен-Жан, он сразу же решил нанести Веллингтону сокрушительный удар, который позволил бы ему войти в Брюссель к ночи. Сульт не был настроен столь же оптимистично. Ведь он сражался с англичанами, пройдя с боями всю Испанию буквально метр за метром, и во многих случаях на своем собственном опыте сумел убедиться в губительности их прицельного ружейного огня. Поэтому он предложил ударить англичанам во фланг. «Поскольку Веллингтон вас побил, вы считаете его хорошим генералом!» — заметил на это Наполеон с кислой миной. Сульт, который давно уже в ответ на обидные слова выставлял броню, сравнимую с броней Массена, благоразумно придержал язык. То, что произошло в этот день, вызвало бы на лице изощренного военного историка самодовольную улыбку. В этот день именно Ней отдал приказ атаковать противника и сам дал сигнал к наступлению. Он сам и повел своих солдат в атаку, как это было под Йеной, Фридландом и Бородином.

18 июня в 13.00 артиллерийская дуэль прекратилась, и герой сотни сражений устремился на удерживаемую англичанами ферму Ла Эй-Сент. После ужасающей рукопашной схватки французам удалось захватить ее сады, но не строения. На своем правом фланге англичане зацепились за еще один опорный пункт их обороны — замок Угомон. Атака следовала за атакой, кавалерийский налет — за налетом, пока неглубокая низина между двумя армиями не оказалась забитой мертвыми и ранеными людьми, лошадьми и обломками снаряжения, а земля, взрытая рикошетирующими ядрами, стала похожей на неровно вспаханное поле. Однако англичане продолжали держаться, хотя охваченные паникой части из Нассау ударились в бегство и даже достигли Брюсселя, разнося новость об еще одном триумфе Наполеона. Услышал эту горестную для него новость и Мармон, с беспокойством ожидавший известий, которые предопределили бы его дальнейшие действия.

Ней сражался, как сумасшедший, всегда во главе ударных батальонов. Под ним было убито две лошади, он затребовал третью. Каким-то чудом он оставался невредимым; его не брали ни пуля, ни штык, ни клинок. Однако те, кто видел, как он организовывал крохотные арьергардные отряды на дороге к Смоленску, Орше и Ковно, отмечали странные изменения в его поведении. За все время долгого, сопровождаемого боями отступления из России он оставался спокойным, холодным, выдержанным. Если он молчал, то за него говорил повелительный жест, вселяющий бодрость в слабых и отгоняющий тень смерти от глаз умирающих. При Ватерлоо же ни ободряющих слов, ни жестов Нея никто не наблюдал. Он бранился, проклинал и кромсал врагов, но никаких жестов ободрения не делал. Он бушевал, неистовствовал, выкрикивал призывы, но ободрял своих людей только личным примером, а не словами. За два дня до битвы при Ватерлоо, у Катр-Бра, кто-то слышал, как он прорычал: «Если б только меня убила английская пуля!» Теперь, на склонах Мон-Сен-Жан, многим казалось, что он специально ищет смерти. Что это было: следствие угрызений совести или желание смерти у человека, отдавшего войне всю свою жизнь?

К вечеру строения фермы перешли в руки французов; ее гарнизон был переколот штыками. Но позади фермы английская линия продолжала держаться, а самые жаркие схватки разгорелись у разбитых ворот Угомона. И в этот момент Ней совершил самый жестокий просчет за всю кампанию, изобилующую тактическими ошибками с обеих сторон. Он поднял тяжелую кавалерию и, сам поскакав впереди, атаковал еще не вводившиеся в бой английские каре, стоявшие за основанием плато.

Даже в столетии, которому предстояло увидеть появление автоматического оружия, никто и никогда не наблюдал подобных сцен. Это был последний случай традиционного ведения войны и гибель традиции, уходящей корнями ко временам атак слонов Ганнибала на римскую фалангу или — еще дальше — к временам защиты Фермопил. После Ватерлоо на полях сражений пехоте уже редко подавалась команда: «Строиться в каре, готовиться отражать конницу!» Правда, традиция отмирала с трудом, и в последний раз эту команду можно было услышать под Омдурманом[35]. Но все равно она никогда не отдавалась такому большому количеству войск, и ее выполнение не производило такого впечатления на наблюдателей, как при Ватерлоо.

Кирасиры, драгуны, конные егеря, уланы, гусары, конные жандармы помчались рысью и пересекли эту долину смерти, достигнув плато, где их и встретила уставшая за день английская пехота, расположившаяся в три ряда (лежа, на колене, стоя) и отражавшая каждую атаку залповым огнем. Под этим огнем несущиеся в строю эскадроны таяли буквально на глазах и цвет кавалерии Великой армии превращался в хаотичную массу всадников, которые, действуя каждый за себя, пытались колоть и рубить ощетинившихся штыками англичан, валились друг на друга или отступали в долину, чтобы перестроиться и снова, и снова, и снова мчаться в атаку. Все это продолжалось до тех пор, пока каждое каре не оказалось окруженным валами из мертвых и умирающих французов. «Что-то слишком рано!» — заметил Наполеон, наблюдавший за происходящим с высоты близ фермы Бель-Альянс, но предпринять ничего не мог. Убедившись же, что его великолепная конница потерпела поражение, он направил в атаку резерв Келлермана, тщетно надеясь, что большее число эскадронов все-таки сумеет достичь должного результата и вытеснить англичан с поля боя.

Ней возглавлял каждую атаку. Увидев, как оборачиваются события, он в настоятельной форме затребовал у императора подкреплений. Но тень поражения уже нависла над Наполеоном. «Подкреплений… — пробормотал он. — А где, он думает, я их смогу взять?» Но по-прежнему предоставил командовать сражением Нею. Мучаясь в седле от боли (он страдал геморроидальным кровотечением еще с момента высадки на французском побережье), Наполеон следил за тем, как последние эскадроны Великой армии разлетаются на части, наталкиваясь на поредевшие каре, и только в начале вечера одиннадцать батальонов гвардии предприняли последние героические усилия согнать англичан с плато.

И тут со стороны правого фланга французов показалась длинная колонна, и кто-то из немецких пленных предположил, что это приближается прусский авангард. «Чепуха! — произнес Наполеон. — Это Груши! Наконец!»

Но это был не Груши. Это были действительно пруссаки, спешившие выполнить обещание Блюхера, данное им Веллингтону. Теперь батальоны Молодой гвардии, в которых так отчаянно нуждался Наполеон, потребовались для того, чтобы остановить прусские войска, в то время как французы из последних сил стремились выиграть битву до наступления темноты.

Неутомимый Ней опять возглавил атаку, на этот раз он был на ногах. К этому моменту под ним было убито уже пять лошадей. Очевидец описывает, как он поднимался по склону, — его лицо почернело от пороховой гари, один эполет был сорван пулей, форма порвана, и весь он был выпачкан в грязи. Кто-то закричал: «Вон идет Le Rougeaud!» — и даже раненые вставали и следовали за гвардией. Величайший режиссер не смог бы создать более впечатляющий сценарий последнего акта легенды о Наполеоне.

Он закончился, как и предполагал Ней, смертями, разгромом, жуткой катастрофой. Расстреливаемая во фланг артиллерией, сметаемая ближним ружейным огнем по фронту, гвардия таяла на глазах, и, когда беглецы — измученная кавалерия и вымотанная пехота — увидели, как начинают шататься и «медвежьи шапки», наполеоновскую армию охватила волна паники, она развернулась и побежала по дороге, ведущей к Шарлеруа.

Панике не поддался лишь один человек. В течение всей своей жизни Мишель Луи, князь Московский, герцог Эльхингенский, сын бочара из городка Саарлуи, никогда не поворачивался спиной к врагу на время большее, чем требовалось, чтобы собрать бегущих и зарядить ружье. Изменять своим привычкам в своей последней битве он не собирался. С саблей, перебитой английским штыком, нещадно ругаясь, эльзасец прорубил себе путь к еще не разбитому французскому каре и медленно, шаг за шагом отступал — как он делал это на выжженной солнцем равнине под Лиссабоном или преследуемый казаками в России. «Смотрите, как может умирать маршал Франции!» — кричал он пробегающим мимо солдатам. Однажды, очевидно для самого себя, он выкрикнул: «Да пусть нас повесят, если мы это переживем!»

Когда каре распалось, он нашел следующую группу, а когда рассеялась и она, то он, уже в темноте, набрел на какого-то капрала. Вместе с ним он поднялся на высотку. Здесь Ней, размахивая обломком сабли, призывал бегущих собраться вместе и снова идти в атаку. И даже в этой ужасной ситуации солдаты продолжали восхищаться своим рыжеволосым маршалом. «Да здравствует Ней!» — кричали они, продолжая отступать. Это ни в коем случае не было иронией — они отдавали должное этому сверхчеловеку.

Англичане наступали, собрав всю оставшуюся у них артиллерию и засыпая уцелевшие французские каре градом картечи. Во фланг отступающим французам ударили прусские гусары. Не давая пощады, они рубили толпы безоружных людей, устремившихся по дороге и через затоптанные поля. Только когда уже совсем стемнело, Ней выбрался с поля боя, опираясь на плечо капрала. Где-то за фермой Бель-Альянс ему нашли лошадь. Он вскочил в седло и медленно поехал в сторону Самбры — последний из старших офицеров, покидающий поле боя.

Глава 20

«Vive le plus fort!»

Когда союзники входили в столицу, английский офицер, идущий во главе колонны, услышал, как какой-то француз приветствует его восклицанием: «Vive le plus fort!»[36] Заинтересованный англичанин подошел к нему и заговорил. Француз рассмеялся и показал ему двустороннюю кокарду, на одной стороне которой был изображен триколор, а на другой — белая эмблема Бурбонов. Взгляд этого парижанина на события был типичным для французов тех летних недель.

Военно-политическая карьера Наполеона развивалась крайне стремительными темпами. Он стал всемирно известным генералом в двадцать шесть лет, хозяином Франции — в тридцать, фактическим императором Европы — в сорок, спасающим свою жизнь беглецом — в сорок пять и ушел из жизни в пятьдесят один год. Чем выше он поднимался, тем быстрее крутилось колесо его судьбы. Но еще никогда оно не крутилось так быстро, как в промежутке между 15 июня и 15 июля 1815 года. 15 июля он уже находился на борту английского корабля «Bellerophon»[37] в качестве добровольного пленника. Недели, прошедшей после битвы при Ватерлоо, оказалось достаточно, чтобы сбросить его с трона во второй раз.

Имя Наполеона иногда приводят в качестве примера человека, который никогда не признавал себя побежденным, но теперь свое поражение он признал довольно легко. Какие бы шансы ни существовали на то, чтобы поблефовать по поводу катастрофы, которая постигла его на склонах плато Мон-Сен-Жан, и представить ситуацию в более выгодном свете, они были уничтожены Неем. Дело в том, что Ней, прискакавший в Париж за три дня до появления перед столицей прусской легкой кавалерии, имел неосторожность снова окунуться в политику. В частности, в ответ на попытку Карно преуменьшить масштабы катастрофы он воскликнул: «Это ложь! Вы обманываете палату! Веллингтон наступает, а Блюхер не разбит. У нас остался только корпус Груши, и враг будет у ворот Парижа через неделю!»

Оснований не верить словам человека, последним покинувшего поле боя, не было. Наполеон немедленно отправился в Мальмезон, загородный дворец отвергнутой им Жозефины, скончавшейся до возвращения ее супруга с Эльбы, а через день-два он уже был в Рошфоре, на океанском побережье, рассматривая некоторые довольно необычные планы бегства в Америку. Любопытно, что его брат Жозеф, этот незадачливый король Испании, теперь сделал по отношению к нему очень благородный жест. Он предложил Наполеону поменяться с ним местами, отдав ему свой паспорт. Отвергнув это великодушное предложение, а также мысль бежать, спрятавшись в бочке, Наполеон решил спасти свою жизнь, сдавшись в плен англичанам. Если бы его удалось захватить Блюхеру, то страны, победившие во Второй мировой войне, получили бы прецедент для Нюрнбергского процесса. Наполеон был бы предан суду военного трибунала и расстрелян.

Людовик и его двор снова водворились в Тюильри. Они несколько запыхались, но пытались этого не показывать. Чтобы отвлечь внимание от своих затруднений, Бурбоны начали охоту за ведьмами, а самым подходящим бальзамом, которым они собирались умастить свою уязвленную гордость, была для них кровь Нея, человека, обещавшего им привезти корсиканскую канарейку в железной клетке.

В Париже царило оживление. Политики очнулись от своего стодневного сна и начали спрашивать друг у друга, что же могло свести их с ума настолько, что они приняли Наполеона во второй раз. Впрочем, в дикой суматохе, поднявшейся в связи с их стремлением реабилитировать самих себя, о Бонапарте они почти забыли.

Те, кто еще недавно колебался, вылезали на поверхность, нацепив белые кокарды, а роялисты, опять оказавшиеся на коне с помощью иностранных штыков, принялись выискивать наполеоновских орлов с простодушием людей, которых один вид такого орла должен приводить в крайнее недоумение.

Только одно препятствие мешало им арестовывать, изгонять или расстреливать всех сколь-нибудь значительных лиц, сражавшихся под знаменами Наполеона при Линьи, Катр-Бра и Ватерлоо, но оно было весьма значительным. Когда союзники приблизились к воротам Парижа, им пришлось иметь дело с Даву, причем даже Бурбоны затруднялись найти причину отдать под суд Железного маршала, поскольку он никогда им не присягал. Преимущества в игре были на стороне Даву. Он занимал пост военного министра и выполнял свои обязанности умело и компетентно. Или союзники объявят полную амнистию всем лицам, принимавшим участие в реставрации режима Наполеона, или же он, Луи-Никола Даву, выведет армию за Луару и будет продолжать войну бесконечно долго. Союзники могут принять эти условия или отвергнуть, но они — таковы. Для ведения переговоров союзники выбрали другого маршала, Макдональда, и тот попытался договориться с упрямым Даву. Макдональд посоветовал союзникам принять его условия, и соглашение было подписано. Только после этого войска коалиции были впущены в город, а король Людовик через двадцать один день после битвы при Ватерлоо мог возвратиться в Тюильри.

В обозе Людовика в Париж въехали маршалы: Виктор, Мармон, Сен-Сир и Периньон. С несколько большим чувством собственного достоинства из тени выступил Удино. Старый Массена, занимавшийся переводом своих капиталов за границу, что теперь оказалось совершенно ненужным, также появился в Париже и даже предпринял робкую попытку предложить режим регентства в пользу малолетнего сына Наполеона, находившегося в это время под охраной в Вене.

Военное министерство перешло из рук Даву к Сен-Сиру. Бывшему же сержанту Виктору, крикливому республиканцу в дни падения Бастилии, было поручено возглавить охоту за ведьмами и клеймить своих прежних друзей как изменников. Виктор не слишком зарекомендовал себя в качестве командира, способного принимать самостоятельные решения на поле брани, но прекрасно проявил себя в качестве полицейского, в чем его эффективно поддерживал его приятель Мармон, герцог Рагузский, имя которого стало во Франции синонимом слова «предатель». Подобно тому, как во Вторую мировую войну имя норвежца Квислинга приобрело в Европе особое значение, так и слово «Рагуза» вызывало отвращение у людей, сражавшихся рядом с Мармоном в 1793–1814 годах.

Сен-Сир, по-прежнему индивидуалист, но также и антибонапартист, был более великодушен к своим противникам. Когда Нея наконец убедили в необходимости бежать (он до сих пор, не зная об опасности, пребывал в Париже), именно Сен-Сир подписал ему паспорт и посоветовал скрыться. Свою подпись добавил и Даву, и Ней исчез из виду, найдя убежище в доме старого друга на краю горного массива Канталь, близ Орильяка. Здесь он на некоторое время мог почувствовать себя в безопасности. Его любящая жена Аглая находилась с ним в близком контакте в ожидании предполагаемого бегства в Швейцарию.

Сульт также почел за благо скрыться и направился в Альби, в долину Тарна, где его могло защитить множество старых друзей. После паники, распространившейся после Ватерлоо, Сульт вел себя очень порядочно, не только сделав все возможное, чтобы собрать беглецов, но и обнаружив исчезнувшего Груши. Ему продолжало везти. Он пробрался в свои родные места и был вовремя предупрежден, что его имя числится в проскрипционных списках и он подлежит расстрелу. Это предупреждение Сульт получил от одного английского офицера и джентльмена (все ветераны войны на Пиренейском полуострове относились к своим противникам с теплым чувством). Он воспользовался услугами одного из своих друзей, который, располагая дилижансом, перевез его на территорию Берга, где тот и провел в изгнании четыре года.

Лето тянулось. Для маршалов Наполеона оно оказалось весьма печальным. 1 августа был схвачен и зверски убит маршал Брюн. 2 августа был опознан и арестован маршал Ней. В октябре был расстрелян высадившийся на итальянском побережье Мюрат. Два месяца спустя погиб Ней, пав жертвой безжалостной судебной расправы со стороны людей, едва ли достойных чистить ему сапоги.

Вероятно, самой трагичной оказалась гибель Брюна. Он умер, растерзанный озверевшей толпой в Авиньоне. Его смерть была такой же жуткой и нелепой, как и вызвавшее ее обвинение. Толпа, вытащившая его из кареты, считала, что Брюн — один из вдохновителей убийства принцессы де Ламбель, случившегося во времена Террора двадцать три года тому назад. Де Ламбель стала жертвой ужасной сентябрьской резни; ее голову носили на пике перед окнами покоев королевы. Брюна оклеветали; он действительно состоял в военном эскорте, который был придан террористам, но он сделал все возможное, чтобы спасти жертвы сентябрьских событий. Он никогда не был террористом в подлинном смысле этого слова, но кровожадная толпа вовсе не искала этому подтверждений. Брюн был чуть не разорван на куски, и его изувеченное тело было брошено в Рону. Как утверждают, перед смертью он прошептал: «Господи! Пережить сотню битв и так помирать…»

Не повезло Нею: он попал в расставленные жандармами сети. Узнав, что убежище Нея готовятся оцепить жандармы, один из местных жителей, с восхищением относившийся к маршалу, оседлал лошадь и поскакал предупредить Нея, однако во время ночной скачки по пересеченной местности очень неудачно свалился с лошади и до утра пролежал на земле без сознания.

Пришедших арестовывать его Ней встретил спокойно. Жандармы имели инструкции доставить его в Париж в кандалах, но Ней дал слово не пытаться бежать, и этот вопрос отпал сам собой. Один из жандармов, дружественно настроенный по отношению к маршалу, намекнул, что закроет глаза, если тот все-таки предпримет такую попытку, но Ней отверг его предложение. «Если бы я был свободен, то за это я бы вас расстрелял! — спокойно заявил он. — Я же дал слово!» Недалеко от Парижа кавалерийский офицер Эксельманс сделал Нею такое же предложение, но маршал отверг и его. По прибытии в Париж он был заключен в тюрьму Conciergerie[38], пользовавшуюся во времена Террора славой наихудшей из всех парижских тюрем. Здесь сидели Шарлотта Кордэ, девушка, заколовшая Марата, и Мария Антуанетта, томившаяся в крайне душной камере, а также множество других известных лиц. Но такого знаменитого узника, как Ней, стены тюрьмы не видели уже много лет. Бурбоны приказали предать маршала военному суду. Сам же Людовик, узнав, что Ней не согласился на бегство, не будучи мстительным человеком, ломал руки.

«Как же он допустил, чтобы его поймали? Ведь мы давали ему столько шансов уйти!» — жаловался он.

Французские мемуаристы, наблюдавшие за поведением Нея в течение нескольких последних недель, приходили к выводу, что маршал позволит вынести ему обвинительный приговор, не прибегая к своему праву защиты. Они ошибались. Одно лишь предположение, что он замарает свою честь, выводило его из себя, и Ней тотчас же оспорил намерение своих противников судить его военным судом и потребовал суда пэров. Даву, изо всех сил стремившийся спасти маршалу жизнь и бушевавший от ярости из-за столь бесстыдного нарушения условий перемирия, делал все, что только было в его силах, чтобы Ней переменил свое решение, а Сен-Сир сформировал специальный суд, в который в качестве судей должно было входить не менее четырех сподвижников Нея. Это были маршалы Монси (председатель), Ожеро, Массена и Мортье.

Любопытно, что в состав суда был включен Мортье. Ней скакал к Ватерлоо на лошадях, купленных у Мортье, и если бы этого сына фермера не скрутил ишиас, то он бы сражался бок о бок с подсудимым. Однако с самого начала ветераны обнаружили видимую неохоту судить человека, подвиги которого в России давно стали легендой. Мортье заявил, что он предпочтет быть уволенным в отставку, Массена — что у него с Неем существует личный конфликт, а Ожеро попросту слег в постель. Монси вел себя более благородно: он направил королю письмо с категорическим отказом принять участие в суде над человеком, которого он столь почитает. Его письмо — один из самых трогательных документов истории того периода. «Где были обвинители Нея тогда, когда он сражался на поле брани? — вопрошал он. — Именно Ней спас остатки армии на Березине. У меня у самого там были родные, друзья, солдаты, которые любили своих военачальников, а теперь на меня возлагается обязанность осудить на смерть человека, которому столь многие французы обязаны своей жизнью, столь многие семьи — жизнью своих сыновей, мужей, отцов! Нет, ваше величество… если мне не дозволено спасать ни свое отечество, ни свою жизнь, я во что бы то ни стало хочу спасти свою честь!» В заключение Монси написал: «Простите мне, ваше величество, искренность старого солдата, который всегда стоял в стороне от интриг и интересовался только делами своей профессии и своей страны».

Это письмо совершенно разъярило придворную клику, и после увольнения в отставку храбрый старый Монси был приговорен к трехмесячному заключению в крепости Ам. Так что отказ семейства Монси от попыток сделать его юристом можно даже рассматривать как некое благо. Он, очевидно, был совершенно не способен к этой профессии. Его место в суде занял Журдан, который, как известно, изменил Бурбонам в пользу Наполеона не далее как в марте еще не истекшего года. Эти происшествия должны были сделать суд более податливым.

Пока в Париже происходили все эти события, в далекой Калабрии, на самом кончике итальянского сапога, произошел эпизод несколько меньшего значения. Последнюю рябь на поверхности моря итальянской политики создал Иоахим Мюрат, сын трактирщика, бывший король Неаполитанский и самый знаменитый кавалерист Европы.

На Мюрата огромное впечатление произвела театральность, которой сопровождалась высадка бежавшего с Эльбы Наполеона, и этот великолепный жест, это его безбоязненное приближение к войскам, посланным арестовать его, эта его демонстрация ордена Почетного легиона на открытой груди. Именно этот жест был особенно привлекательным для Мюрата. Он сам делал нечто подобное, еще когда мальчишкой бегал по двору почтовой станции его отца в Кагоре. После провала своей попытки сохранить за собой трон Неаполя с мая 1814 года он скрывался на Корсике и в некоторых других местах. Теперь же он решил, что настал момент применить тот же самый прием и взлететь на неаполитанский трон на гребне народного восхищения. Однако выбирать правильный момент для нападения он мог, только возглавляя кавалерийскую атаку.

К сожалению, он не только неправильно выбрал этот момент, но и неверно оценил два фактора: характер неаполитанцев и свою собственную популярность в их среде. Он высадился на калабрийском берегу с горсткой приверженцев, был арестован, доставлен в замок в Пиццо и расстрелян.

Все это произошло так же быстро, как любая кавалерийская атака Мюрата. Гасконец умер картинно храбро. Вся его жизнь была большой позой, и он принимал позы до последнего момента. Когда ему предложили завязать глаза, он отказался от повязки в лучших традициях поведения героя перед расстрелом. Потом попросил: «Пощадите лицо, цельтесь в сердце!» Это была последняя вспышка огня, у которого он грелся уже сорок восемь лет.

Каролина, склонная к интригам и весьма чувственная женщина, которой Мюрат был обязан многими своими неудачами, вскоре нашла себе нового мужа, совсем забыв храброго героя, пославшего к ее Академии гусар, чтобы охранять ее в тревожные часы брюмера 1799 года. Но Франция так легко его не забыла. Неумный, ненадежный и тщеславный, как павлин, он все-таки был самым отважным кавалеристом, которого только могла дать эта воинственная нация. Когда мы думаем о нем в наше время, перед нами в первую очередь встает образ отнюдь не спесивого, разряженного эгоиста, чванящегося в Неаполе перед придворными лизоблюдами, а облик веселого молодого гусара с выпуклыми мышцами бедер, мчащегося через снега с девяноста эскадронами за спиной и размахивающего не саблей, а золотым жезлом.

На 9 ноября во Дворце юстиции был назначен фарс, разыгранный с целью придать законную форму казни самого храброго человека страны. Ней предстал перед весьма любопытной судейской коллегией. Председателем суда был назначен Журдан, под командованием которого Ней сражался при Флерюсе. Рядом с Журданом сидел несколько сконфуженный Мортье, который предпочел все-таки заседать в суде, а не оказаться в отставке вслед за Монси. Мы не знаем, продолжал ли он страдать от приступов ишиаса, но существенные упреки совести испытывать он был должен. Рядом с Мортье сидел Массена, позволивший Наполеону беспрепятственно пойти на Париж. Последним в этом маршальском квартете был Ожеро, вставший из постели и чувствовавший себя так же неловко, как и Мортье. Вердикт должен был быть вынесен этими четырьмя товарищами Нея по оружию и еще тремя высокопоставленными офицерами.

Даву, продолжавший настаивать на том, что будущее Нея следует передать в руки военного суда, а не суда пэров, теперь заявил, что никто не вправе судить этого человека. «Даже Рагуза!» — добавил он оптимистично. Действительно, первоначально казалось, что он как будто бы прав, поскольку отношение судей к подсудимому было очень и очень уважительным. Ней же настаивал на том, что суд неправомочен выносить ему приговор, и после длительных прений судьи с ним согласились. «Мы были трусы, — говорил впоследствии Ожеро. — Мы должны были настоять на своем праве, чтобы спасти его от самого себя!» Пятью голосами против двух суд решил поддержать ходатайство Нея, и заседание закрылось. Журдан, Мортье, Ожеро и Массена вздохнули с облегчением.

Столкнувшись с этим сопротивлением, правительство пришло в ярость и тотчас же начало готовить новый процесс. За это время Аглая Ней несколько раз безуспешно обращалась к самым высокопоставленным лицам. В частности, она обратилась к Веллингтону, который при заключении соглашения о капитуляции согласился на предложенную Даву статью об амнистии, но победитель при Ватерлоо не обладал смелостью, необходимой в кризисных ситуациях такого рода. Он объявил Аглае, что Англия не вправе вмешиваться во внутренние дела Франции. Это — довольно слабое извинение для человека, семь лет подряд громившего французские войска и дважды сыгравшего очень важную роль в смещении Наполеона и восстановлении Бурбонов на престоле. Отчаявшаяся Аглая обратилась к герцогу Беррийскому, но встретила у него еще меньшее понимание. Он заявил ей, что королевский трон будет в опасности, «пока хоть один из этих солдат будет оставаться в живых!». Она отправилась к царю, к которому обратилась через Жомини, швейцарского генерала, с которым Ней был тесно связан во время подготовки Великой армии к вторжению в Англию. Однако царь дал тот же ответ, что и Веллингтон. И так — мольбы, извинения, снова мольбы, извинения, снова мольбы, снова извинения, то есть целая вереница сцен с умыванием рук всеми этими Понтиями, которые могли бы спасти жизнь самому храброму солдату Франции. Задержка раздражала Бурбонов (за исключением самого Людовика), и они энергично подталкивали события, ведя дело к новому процессу, открывшемуся 4 декабря.

Вердикт можно было легко предвидеть, но все равно в ходе слушания возникали затруднения. Главное обвинение заключалось в том, что Ней перешел на сторону Наполеона в Лон-ле-Сонье не просто в силу обстоятельств, а в силу заранее разработанного плана, составленного еще во время пребывания императора на Эльбе. Это, конечно, было нелепостью. Ней заявил, что он оставил службу у Бурбонов только после того, как стало ясно, что его войска сражаться за них не пойдут, и что он чувствует себя под защитой выдвинутой Даву статьи в соглашении о перемирии. Во все время процесса он держал себя с большим достоинством. Когда генерал Бурмон, присутствовавший при чтении Неем перед солдатами прокламации в пользу Наполеона, заявил, что единственным способом остановить маршала было бы застрелить его, подсудимый воскликнул: «Вы оказали бы мне большую услугу! Быть может, это был ваш долг!»

По всей Франции нарастало чувство симпатии к Нею, и судьям надо было торопиться. Мастерский удар они нанесли маршалу, совсем выведя из рассмотрения статью, касающуюся амнистии. Затем, используя один юридический крючок за другим, они пошли напролом, как идет паровой каток, сокрушая на своем пути решительно все.

Второй процесс был завершен в первой половине дня 7 декабря, и пэры удалились на голосование. Ста семью голосами против сорока семи Ней был признан виновным в том, что принял эмиссаров Наполеона в Лон-ле-Сонье; одним анонимным голосом (при одном воздержавшемся) — виновным в прочтении прокламации перед войсками, подстрекательству их к мятежу и переходу на сторону Наполеона. Сто девять голосов было подано за смертную казнь, семнадцать — за высылку, и пятеро воздержались. Среди тех, кто голосовал за смертную казнь, были Мармон, Виктор, Келлерман, Периньон и Серюрье. Все пятеро сражались рядом с Неем начиная со времен итальянской кампании.

Среди имен тех ста девяти пэров, которые голосовали за смерть Нея, особенно выделяются два: имена генералов Дюпона и Мезона. Дюпон сдал свою армию, окруженную испанцами в 1808 году, и по своей некомпетентности и трусости позволил войне запылать на всем Пиренейском полуострове. Мезон же был одним из тех немногих, кто через снега прошел с арьергардом от Смоленска до Ковно, и во время этого отступления Мишель Ней по меньшей мере один раз спас ему жизнь.

Подсудимый был отправлен назад в Люксембургскую тюрьму, где его посетили преданная жена и четверо детей. Аглая, совершенно измученная обиванием порогов в высоких инстанциях в надежде на отмену смертного приговора, даже теперь все еще не потеряла этой надежды. Ней же знал, что надежды — нет, и вел себя спокойно и раскованно, словно его только сейчас подняли от бивачного костра в России и сообщили, что пора выступать.

Утром 7 декабря его отвели под мелким дождем к месту расстрела в Люксембургском саду, близ обсерватории, туда, где теперь на перекрестке Карре-фур де л’Обсерватуар возвышается его статуя. Маршала ожидали двенадцать ветеранов, которыми командовал капитан-пьемонтец. Капитан показал осужденному, где он должен встать. Ней направился туда, повернулся и снял шляпу. Прозвучала команда, и один из солдат тщательно прицелился в верхнюю часть стены, но зато свою цель нашли пули одиннадцати других, и маршал упал мертвым. Его тело перенесли в Hospice de la Maternite[39]. Туда заходили любопытные; среди них была и группа англичан. Какой-то наблюдавший за ними француз холодно заметил: «При Ватерлоо вы бы не смотрели на него так спокойно!»

Глава 21

Путь в Валгаллу

К этому времени из двадцати шести паладинов Наполеона семерых уже не было в живых, и все семеро погибли насильственной смертью. Ланн и Бессьер, ученик красильщика и цирюльник, погибли на поле боя, как и сын князя Понятовский. Бертье выпал или бросился из окна с какого-то высокого этажа, а Брюн пал жертвой самосуда толпы. Мюрат и Ней были расстреляны. Теперь, после того как маршалы получили столько ранений и провели полжизни на войне и в лишениях, к кое-кому из их компании начали подбираться болезни, поскольку все они были физически истощены, а некоторые еще и далеко не молоды. У каждого из маршалов были раны, и зимой с ее морозами и дождями эти раны, полученные под Риволи и у пирамид, начинали ныть и болеть, а ревматизм, накапливавшийся в их костях за годы походов, подтачивал последние силы. Войны ушли в прошлое, действительно ушли. Лишь через половину столетия Европа увидит передвижение таких же гигантских армий, которые она видела за истекшие двадцать лет. Конечно, происходило немало локальных войн, но они, в сущности, были заурядным явлением, и солдаты, участвовавшие в молниеносном нападении на Ульм или долгом походе на Москву, едва ли могли считать их настоящими войнами. Остававшиеся в живых девятнадцать маршалов стремились порадоваться столь тяжело доставшимся им покою и тишине. Теперь, когда старые товарищи собирались поболтать или выпить по стакану вина, их войны разыгрывались на бумаге или в беседах у камина.

Виктор, Удино, Мармон и Макдональд находились у Бурбонов в фаворе. Даву они по-прежнему ненавидели, отчего, впрочем, ему не становилось ни жарко, ни холодно. Сен-Сир, получивший должность военного министра, не принял благородное предложение Даву отменить суд над группой занесенных в проскрипционные списки офицеров. Зато Макдональд предупредил этих людей и дал им достаточное время, чтобы найти себе убежище до тех пор, пока не поостынут страсти. Виктор же следовал иным курсом. Он вылавливал и передавал в руки полиции любого бонапартиста, до которого только мог дотянуться. Сен-Сир продолжал гнуть свою линию индивидуалиста. Если он с кем-либо не соглашался, будь то роялист или сторонник Наполеона, он объявлял об этом резко, ледяным тоном и закрывал за ним дверь.

Ровно через год после катастрофы при Ватерлоо маршалы потеряли одного из своих товарищей, первым ушедшего из жизни естественным путем. Ожеро, кондотьер и герой столь многих приключений, спокойно умер в своей постели в возрасте пятидесяти девяти лет. Учитывая его богатый послужной список, можно сказать, что это — более чем солидный возраст. Он уж забыл считать, сколько раз бывал на волосок от смерти. Маршал участвовал в большем количестве сражений, чем любой из них, сражений, которые происходили еще до революции, когда ему, «солдату удачи», русское правительство платило за то, что он убивал турок. Он умер богатым человеком, в собственном замке, и, подобно большинству маршалов, был похоронен на знаменитом кладбище Пер-Лашез, где в безымянной могиле уже покоился Ней.

Следующей жертвой времени пал очень старый друг и единомышленник Ожеро. В начале апреля 1817 года Массена разжал руки, державшие железной хваткой ящики с золотом, и отправился за добычей в совсем иной мир. Когда семь лет назад он отказался вести армию в Португалию, сославшись на нездоровье, это не было пустой отговоркой. В шестьдесят один год он был уже старым, очень старым человеком. Незадолго до своей кончины он имел сомнительное удовольствие встретиться в Париже со своим старым соперником по Испании Веллингтоном, и два мастера стратегии обменялись воспоминаниями о тех днях, когда стояли лицом к лицу на редутах Торрес-Ведраса. «У меня из-за вас все волосы поседели», — заметил ссутулившийся князь Эсслингенский. «Мы квиты», — великодушно парировал Веллингтон.

Спустя одиннадцать месяцев внимание общественности оказалось прикованным к еще одному маршалу. В Швеции на трон взошел Бернадот. Он был весьма популярным наследным принцем и обещал быть великолепным королем. Шведские солдаты, так истово прославлявшие милости, оказанные им, когда он захватил их в плен в Любеке в 1806 году, не имели никаких оснований сожалеть о своем выборе. В качестве одного из самых благородных жестов, совершенных им после окончания всех войн, можно назвать предложение, сделанное им старшему сыну Нея. Он предложил ему должность в шведской армии. Надо сказать, что бывший маршал и князь Понте-Корво уже никогда не возвращался на родину, и его супруге Дезире приходилось довольствоваться шведскими магазинами и шведскими сплетнями.

В декабре 1818 года в возрасте шестидесяти четырех лет скончался маршал Периньон, которого тоже похоронили на кладбище Пер-Лашез. Через год в возрасте семидесяти семи лет ушел из жизни маршал Серюрье. Послужные списки двух этих маршалов восходят еще к тем дням, когда французские солдаты шли в бой с напудренными косичками. Оба пережили десятки бунтов, революцию, две реставрации, но национальные катаклизмы мало повлияли на их характер. Оба начали и закончили свою карьеру как дисциплинированные, педантичные солдаты ушедшего века. Франция вспоминала бы о них с большей теплотой, если бы во время процесса Нея они вели бы себя так же, как их старый товарищ по оружию Монси.

После кончины Серюрье Бурбоны прекратили охоту на ведьм, и была объявлена всеобщая амнистия. Непреклонные и озлобленные бонапартисты начали возвращаться во Францию, где теперь они могли обсуждать дни своей славы не только шепотом. Непредсказуемый Сен-Сир замолвил словечко за Сульта, и человек, когда-то мечтавший стать деревенским пекарем, а несколько позднее — королем Северной Лузитании, смог вернуться во Францию без каких-либо оправданий и снова дышать воздухом родной страны. В жизни Никола Сульта удача уже сыграла очень большую роль, но судьба еще щедро одарит его в дальнейшем. Пройдут года, и он станет самым знаменитым ветераном из всех.

В сентябре на зов в Валгаллу откликнулся самый старший маршал. Келлерман де Вальми скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет за два дня до смерти своего старого друга Лефевра. Прошло уже больше тридцати лет с тех пор, как Келлерман поверг в изумление знатоков военного дела в Европе, не двинувшись со своих позиций под Вальми, когда прусская армия повела на него наступление, а потом неожиданно отступила, чем обрек Европейский континент на двадцать лет войн. Когда парижская толпа штурмовала Бастилию, маршал был уже пожилым и в то же время достаточно молодым, чтобы принять новый порядок и стать одним из легендарных героев революции. В старости он станет роялистом, достаточно ревностным, чтобы вместе с Периньоном и Серюрье послать на смерть Нея. Все трое без особого труда исключили слова «братство» и «равенство» из боевого клича республики. Того же нельзя сказать о Лефевре, который вместе со своей милой женой, этой герцогиней-поденщицей, посвятил последние годы своей жизни заботе о старых солдатах. Прошло уже тридцать лет с тех пор, как Лефевр сопровождал беглеца короля и беглянку королеву после их возвращения из Варенна, охраняя их от бушующей толпы, и до конца своих дней этот бывший старший сержант будет придерживаться правил честной игры, принципов порядочности.

Общественная атмосфера во Франции постепенно менялась, и одним из признаков ослабления прежней ненависти стала, так сказать, реабилитация Нея в умах и сердцах французов. Не прошло еще и пяти лет со дня его похорон, как в книжных лавках начали появляться воспоминания об ужасном русском походе, и Ней, если так можно выразиться, «тайком пробрался в сознание французской общественности». Он стал героем, и вокруг его личности сформировалась легенда, одна из тех, которые возникают вокруг личности всех прошедших через кровопролитные битвы героев и покрытых флером тайны рыцарей. В 1819 году в стране начали говорить, что Мишель Ней жив, что расстрел был хорошо разыгранным фарсом и теперь он живет в Америке. В этом году в Северной Каролине объявился человек, называвший себя Питером Стюартом Неем. Этот молчаливый, украшенный множеством шрамов мужчина учительствовал в местной школе и был известен как опытный фехтовальщик, наездник и стрелок. Более двадцати лет эта фигура не давала покоя воображению его соседей, и, когда он умер в 1846 году, все они подтверждали, что он признавал себя маршалом Неем. Относительно того, кем он был на самом деле, сомнения существуют до сих пор, но совершенно точно доказано, что уж князем Московским он никогда не был. Настоящий Ней, несомненно, был расстрелян у стены Люксембургского сада в декабре 1815 года.

Среди тех, кто глубоко сожалел о бесславной гибели маршала, была и герцогиня Ангулемская. Из всей ее семьи, заключенной в Тампле в годы Террора, выжила только она одна. Ее отец, мать и брат умерли во времена революции, и по понятным причинам к бонапартистам она относилась весьма холодно. Когда же ей попал в руки экземпляр мемуаров Сегюра о русской кампании и она прочла о том, какой пример Ней подавал арьергарду, у нее на глазах заблестели слезы. «Если бы мы только знали!» — воскликнула она.

В мае 1822 года в каждую европейскую столицу спешили курьеры с новостями с острова Святой Елены. Живший на нем великий человек, которого некоторые называли узурпатором, некоторые генералом Бонапартом, а другие — императором, умер после шести лет, проведенных в изгнании. Подробности последних часов его жизни с жадностью стремились узнать как его друзья, так и враги по всей Франции. Вскоре стало известно, что в последние моменты мысли Наполеона вернулись к главному занятию его жизни, а его последними словами были «tete d’armee»[40]. Кто-то говорил вообще о тех словах, которые были услышаны у его постели. Среди них фигурировали имена его ушедших из жизни боевых товарищей: Ланна, Бертье, Мюрата, Нея. По всей вероятности, его душа уже входила в тот единственный род рая, который он мог себе представить, — Валгаллу, где души павших героев снова ведут битвы. Некоторые из оставшихся в живых маршалов, в частности Сульт, должны были усмехнуться, узнав, что английские солдаты, сменяя друг друга дюжина за дюжиной, донесли тело Наполеона до могилы и дали над его гробом прощальный салют. Наполеон отдал большую часть своей жизни, пытаясь решить безнадежную задачу уничтожения Англии; теперь же сами англичане отдают ему последние почести.

Спустя два года, в 1823 году, за человеком, которому он верно и добросовестно служил столько лет, последовал его Железный маршал. Презрение к Бурбонам и преданность Наполеону Даву сохранял до конца жизни. Он вернулся во Францию после амнистии, но по-прежнему оставался несогбенным. Он хранил свою ненависть и свою лояльность так же твердо, как твердо удерживал свои позиции при Ауэрштедте. Маршала не любил никто, но каждый, кто служил в армиях императора, не мог не относиться к нему с уважением. Он тоже был похоронен на кладбище Пер-Лашез.

Спустя еще три года, в 1826 году, скончался Сюше. Ему исполнилось шестьдесят два года, и со времени «Ста дней» он почти не принимал участия в общественной жизни. Вежливый, деликатный человек, так успешно действовавший в Испании, был единственным маршалом, покинувшим Пиренейский полуостров, сохранив за собой испанский титул. Он, конечно, был далеко не самым знаменитым из маршалов, но тем не менее вместе с Даву слыл наиболее эффективным — и как полководец, и как администратор.

Но во Франции снова поднялась волна беспорядков; в Париже в 1830 году разразилась новая революция, и король Карл X, наследник Людовика, был свергнут с престола, уступив место «королю-гражданину» Луи-Филиппу, отпрыску Орлеанской ветви Бурбонов. В Париже из мостовых снова выворачивались булыжники, и после перерыва в сорок один год парижане вновь устремились на баррикады. Помериться с ними силами предстояло Рагузе, или Мармону, как его называли некоторые, — тогдашнему губернатору Парижа, который, как ожидалось, и должен был рассеять толпы и спасти правительство. Однако с тех пор, как кадету-артиллеристу пришлось иметь дело с такого рода ситуацией, прошло очень много лет, и рядом с ним не было ни Наполеона, чтобы запланировать применение пушек, ни Мюрата, чтобы доставить их. Народное движение вымело из Парижа и Карла, и его двор, а затем и самого Мармона. Пост военного министра был предложен новым королем старому Сульту. В том же богатом событиями 1830 году в Иэре скончался Сен-Сир.

Сульт, которому исполнилось шестьдесят один год, не без удовольствия снова ощутил себя в центре внимания. Он, видимо, не переставал поздравлять себя на протяжении всего своего пути в столицу, поскольку скрижали судьбы наконец перевернулись и теперь уже не он, а Мармон спасался в наемной карете.

Для человека, не позволившего утвердиться на престоле династии Наполеона и проголосовавшего за казнь маршала, своего собрата по оружию, началось напоминающее Орестею странствие по Европе, которое будет длиться всю его оставшуюся жизнь. Он уже никогда не вернется во Францию, страну, где его ненавидит каждый. С этого времени он начал плавать в волнах воспоминаний о своей юности, пребывая в своего рода ностальгическом трансе. Мало кто из людей мог бы вынести столь одинокую старость. Он посетил и Лондон, и Вену, и Рим, и Венецию и не нашел душевного покоя нигде. В Вене, в первый день года, последовавшего за годом его бегства из Франции, ему было сделано польстившее ему предложение. Габсбурги убедили его «просветить» двадцатилетнего герцога Рейхштадтского, бывшего римского короля, в честь рождения которого, наследника Наполеона, в 1811 году был дан салют в сто артиллерийских залпов.

Согласно полученным им инструкциям, Мармон должен был разъяснить молодому человеку, какой нехорошей, безнравственной особой был его отец и каким отвратительным образом он перевернул весь мир вверх дном. С тех пор как мать привезла его в Вену после первого отречения Наполеона, юноша жил при дворе своего деда фактически на положении пленника. Он был мрачноватым и умным ребенком и вырос задумчивым, погруженным в себя юношей.

Первая встреча между единственным законным сыном Наполеона и его старейшим другом закончилась для Габсбургов разочарованием. «Он подозрителен, но станет дружелюбнее», — оптимистично предрекал Мармон. Маршал упорно добивался своего, и в течение трех месяцев между ними произошло немало встреч. Мармон подробно описывал все наполеоновские кампании, а юноша терпеливо слушал. Наверно, он должен был находить странным, что его наставляет человек, лишивший его каких-либо шансов стать императором Франции. Однако со временем очарование Мармона взяло верх, и герцог Рейхштадтский даже пожаловал ему свой портрет.

По окончании уроков Мармон упаковал свои вещи и оставил двор, отправившись в Италию, где он посетил поля бывших сражений. С тех пор, как Мармон, исполненный юношеского энтузиазма по отношению к Наполеону, записал: «Какие перспективы он открывает всем нам!» — прошло почти сорок лет. Он посетил Лоди, Кастильоне и Арколу, где молодой генерал Бонапарт возглавил атаку через знаменитый мост. Он постоянно находил места лагерных стоянок и все время вспоминал свою ушедшую юность. Ему очень нравилось вспоминать свое боевое прошлое. За несколько лет до своего путешествия в Италию он совершил свою первую поездку в Россию, чтобы поприсутствовать на коронации нового царя. Тогда же он съездил осмотреть Бородинское поле. Он обнаружил там то место, где Ней и Мюрат с такими ужасными потерями штурмовали Шевардинский редут, а также ту высотку, на которой Бессьер посоветовал Наполеону не рисковать своими последними резервами.

В этом же году Монси, достигший почти восьмидесяти лет, снова стал заниматься общественной деятельностью, сменив Журдана на посту управляющего Домом инвалидов. Журдан, скончавшийся в возрасте семидесяти трех лет, представлял собой одно из последних звеньев, соединявших оставшихся в живых маршалов с традициями непобедимых якобинских армий 1793–1794 годов. Журдан, впрочем, мог бы припомнить и более ранние сражения, проходившие в лесах и по берегам рек за три тысячи миль от берегов Франции, в далекой Америке, куда он вместе с майором Бертье уезжал помогать тамошним колонистам громить красномундирников короля Георга. Так или иначе, он счастливо прошел через все бури, и можно только гадать, не сожалел ли он в своем возрасте о том, что бросил профессию бродячего торговца.

Теперь их оставалось немного. Мармон был одиноким изгнанником, а Бернадот восседал на шведском престоле. Имена семерых остальных маршалов — Монси, Макдональд, Мортье, Удино, Сульт, Виктор и Груши — почитались во Франции и начинали становиться популярными и среди ее бывших противников, в особенности среди англичан, известных своей манерой захваливать побежденных ими врагов. Из двадцати шести маршалов в живых оставалось еще девять, но скоро их число сократится до восьми. Летом 1835 года скончался шестидесятисемилетний Эдуард Мортье. Он умер не от болезни и не от старых ран — он погиб от бомбы убийцы, брошенной в короля.

Из всех маршалов беспечный Мортье нажил меньше всего врагов. Английские ветераны войны на Пиренейском полуострове всегда считали его джентльменом, и каким-то образом, то ли вследствие удачливости, то ли вследствие своей крайней дипломатичности, ему удавалось избежать принадлежности к какой-либо из вражеских сторон. Метание бомб стало весьма популярным занятием среди французских террористических групп, и бомба Фиески лишила Францию человека, которого ветераны русского похода и испанской войны всегда вспоминали с большим уважением. Мортье однажды едва не был убит бомбой, проломившей крышу его штаб-квартиры в Смоленске, однако эта бомба, как оказалось, не была предназначена для него. Сульт и Бернадот в своей далекой Швеции были очень опечалены случившимся.

В жизнь Сульта некое разнообразие и оживление внесли две торжественные церемонии, происшедшие в 1838-м и 1840 году. Одна была связана с коронацией, а вторая — с погребением. В июне 1838 года, в чудесный безоблачный день девятнадцатилетняя Виктория ехала к месту своей коронации через ряды приветствующих ее кокни. В церемонии принимали участие знаменитости со всего мира: короли, королевы, принцы, послы. Была представлена каждая европейская держава. Бурей аплодисментов был встречен горбоносый железный герцог, самый знаменитый полководец в мире. Немало их, впрочем, досталось и на долю Никола Сульта, представляющего своего монарха Луи-Филиппа.

Старый ветеран украсил себя всеми своими орденами, звездами и прочими знаками отличия. В Лондоне он встретил великолепный прием. Тридцать восемь лет тому назад он сидел в своем шатре на скалах Булони и мечтал о завоевании Лондона. Теперь, по истечении срока, равного половине человеческой жизни, он наконец в этом преуспел, причем не прибегая ни к штыкам, ни к осадной артиллерии. Это был один из самых счастливых дней его жизни.

Два года спустя, в декабре, он узнал новость совсем иного характера, но тоже чрезвычайно его удовлетворившую. Незадолго до Рождества, в метель император вернулся домой и занял место в Доме инвалидов в своей великолепной гробнице из глыб красного гранита, вырубленных в русском карьере теми же самыми русскими, которые чуть было не погубили его в 1812 году. Горечь взаимных обид между традиционными соперниками — Англией и Францией — со временем перелилась во взаимную терпимость. Почти через двадцать лет после кончины императора и его похорон на острове Святой Елены, когда английский губернатор разрешил выгравировать на гробе только его имя, англичане передали останки Наполеона нации, армию которой он водил на победы в пятидесяти сражениях. Церемония была весьма впечатляющей. Несмотря на жестокую стужу, на погребении присутствовал каждый парижский бонапартист. Присутствовала и четверка маршалов: Сульт, Монси, Удино и Груши; их средний возраст составлял шестьдесят семь лет. Виктор, демонстрируя большее чувство такта, чем обычно, от присутствия на церемонии уклонился.

Было бы любопытно знать, какие мысли приходили в головы четырех этих людей, когда гроб Наполеона несли через метель в Дом инвалидов. Вспоминал ли Монси тот момент, когда он присоединился к Нею и Лефевру и они вошли в кабинет Наполеона в Фонтенбло, чтобы потребовать от императора отречения? Вспоминал ли Сульт свое горькое разочарование, когда Наполеон не произвел его в герцоги Аустерлицкие? Думал ли Удино о том моменте, когда Наполеон вручил ему маршальский жезл на поле боя под Ваграмом среди груд тел мертвых и умирающих? Едва ли. Все они постарели, ослабли и могли рассматривать и триумфы и катастрофы с одинаковой отрешенностью.

В этом же году скончался Макдональд. В последний путь его провожали, как человека, который выполнил свой долг и делал все, что в его силах, чтобы залечить раны страны. Если его допустили в Валгаллу, то там его должен был встретить его отец, соратник принца Чарли, потому что в своей жизни Макдональд-младший выковал еще одно звено в длинной цепи дружбы между Францией и Шотландией, зародившейся еще в те времена, когда шотландцы переходили границу как раз в тот момент, когда английские короли высаживали своих рыцарей и лучников на европейском побережье. Конечно, на похоронах Макдональда никому не пришло в голову играть на волынке, но хотелось бы надеяться, что, когда его ладья причалила к берегу иного мира, там его встретили именно эти звуки.

На следующий год умер Виктор, бывший сержант республики, ярый роялист и главный гонитель бонапартистов. Быть может, кто-нибудь и оплакивал его, но, даже если это и было так, сведений об этом не сохранилось.

Еще через год ушел из жизни Монси, последнее звено, соединяющее историю маршалов с историей побед волонтерских армий республики. Смелая позиция Монси во время судилища над маршалом Неем в конечном итоге принесла ему только пользу — теперь Ней стал национальным героем, и французы с гордостью припоминали проявленное Монси благородство. В 1815 году он написал: «Простите мне, ваше величество, искренность старого солдата…» — и теперь он был намного старше. Его возраст подходил к девяноста годам. Он не имел репутации великого полководца, но его честь, которую он всегда высоко ценил, столь же высоко оценивалась обществом.

Два года спустя, в марте 1844 года, в Швеции скончался Бернадот, единственный паладин Наполеона, которому удалось умереть на троне. Все маршалы мечтали о тронах, и двоим даже пришлось на них восседать, но только одному маршалу, высокому и красивому гасконцу, удалось создать династию. За это время Бернадоту приходилось бывать и лицемером, и оппортунистом, и предателем, но все эти его слабости до некоторой степени искупались тем, что он проявил себя умеренным и разумным королем, во всех отношениях лучшим монархом, чем его товарищ по оружию Мюрат, и, если судить по окончательным результатам, много лучшим, чем Наполеон Бонапарт.

Три года спустя, в 1847 году, почти в середине нового века, в восемьдесят два года скончался гренадер Удино. Пули до сих пор бродили в его покрытом шрамами теле. Сняв рубаху, он мог бы показать тридцать четыре шрама — следы пуль, ударов пик, картечи, штыков и сабель. Его шкура была, видимо, прочнее, чем у Ланна, а моральные принципы, которым он следовал, — такими же высокими, как у Монси, и твердыми, как у Даву. Солдаты любили его так же, как любили Нея и Ланна — он соответствовал их представлениям о том, каким должен быть командир. Линии же своего поведения в общественной жизни он придал устойчивость, которой не обладали ни Ней, ни Ланн.

В этом же году ушел в лучший мир Груши, проведший половину из прожитых им после Ватерлоо тридцати двух лет в объяснениях по поводу того, где он пребывал 18 июня 1815 года. В настоящее время появляются факты, позволяющие более чем извинить его отсутствие на поле боя, и объяснить, почему он не смог напасть на след Блюхера. Однако история обошлась с Груши безжалостно. Ей известны «генералы-удачники». Таким был Веллингтон, таким был Кромвель. В годы Второй мировой войны таким был Монтгомери. Солдаты всегда с энтузиазмом следуют за полководцем с такой репутацией. А Эмманюэль Груши, напротив, был неудачником, и последствия этого до сих пор сказываются на его биографии.

В живых оставалось только два маршала: Сульт и Мармон. Один — самый знаменитый ветеран во Франции, другой — вечный странник, живущий в своем прошлом.

Сульт, достигший восьмидесяти лет, пожинал радости своей более чем благополучной старости. В отличие от Жозефа, бывшего короля Испании, ему удалось сохранить лучшую часть своей испанской добычи. Когда карета Жозефа была обыскана после катастрофы при Витории, в ней было обнаружено сто шестьдесят пять испанских картин. Они были вынуты из рам и вырезаны из подрамников. Веллингтон сохранил их, намереваясь вернуть Фердинанду, но испанский король решил подарить эту великолепную коллекцию герцогу. В 1814 году он написал: «Будучи тронутым Вашей деликатностью, наше королевское величество не хотело бы лишать Вас того, что досталось Вам средствами столь же справедливыми, сколь и честными». Герцог принял подарок, и картины можно до сих пор видеть в Эпсли-Хаус вместе с прочими трофеями, взятыми после битвы при Витории. Сульт оказался менее щепетилен, чем Веллингтон. Его сельский дом был буквально заставлен предметами искусства, напоминающими о его долгом пребывании в Андалусии. Единственной ценностью, которую он утратил во время своего долгого отступления из Испании, видимо, можно считать прекрасную испанку, одну из двух сестер, так хорошо знакомых ему и Виктору.

Сульт был очень привязан к местам, где он провел свое детство, и у него совсем не было желания быть похороненным рядом с другими маршалами на и без того переполненном парижском кладбище. Он приготовил себе место на местном кладбище, где и был погребен в ноябре 1851 года, оплакиваемый всеми старыми солдатами во Франции и многими за рубежом. Из тех двадцати четырех маршалов, которые ушли в иной мир до него, первым его бы приветствовал Массена. Хотя при жизни эти маршалы и не были самыми лучшими друзьями, но во многих отношениях они были похожи как две капли воды. Во всей французской армии не нашлось бы ни одного человека, который не признал бы любого из них отъявленным грабителем или мастером оборонительной войны. Однако в одном отношении Сульт все-таки превзошел Массена. Ему пришлось радоваться своим испанским приобретениям в течение сорока лет, и за все эти годы он умудрился не только надлежащим образом блюсти свои финансовые интересы, но и приобрести всеобщее восхищение. Ему оставалось только радоваться, что он все-таки не стал пекарем. Действительно, такую карьеру, которую сделал он, на муке было бы построить трудно.

Итак, в живых остался только один маршал — Огюст-Фредерик Мармон, герцог Рагузский, который, кстати, даже сейчас не был приглашен во Францию. Всегда одинокий, всегда в поисках своей утраченной юности, Мармон вернулся в Италию. В его мозгу отбивали ритм барабаны 1796 года. Лица погибших друзей появлялись на фоне полей битв, о которых он написал: «Какое великолепное дело мы свершаем!..»

Здесь, в залитых солнцем долинах у подножия Альп, последний из плеяды замечательных молодых людей, покоривших Европу, вспоминал об эпохе, которая теперь должна была казаться ему столь же далекой, как золотой век. Он припоминал блистательные атаки Мюрата, победный рев Ожеро; он видел фигуры Дезе и Мюирона, падающие под огнем австрийской артиллерии, видел не очень решительного Бертье, склонившегося над картами и передающего приказ главнокомандующего пустить в ход артиллерию. Но самой яркой из этих картин были воспоминания о прогулках с молодым Бонапартом в садах Монтебелло, о хитросплетениях его мечтаний. Ведь именно там два этих артиллериста впервые поняли, что если они сами поверят в себя, то другие и подавно поверят в них, и под ударами их сабель им раскроется блистательное будущее.

Именно эти воспоминания и повлекли Огюста Мармона, старейшего друга Наполеона, в Италию, где последний маршал империи и скончался в возрасте семидесяти восьми лет.

Он пережил самого старшего из своих коллег на один год. Молодого же человека, когда-то предававшегося совместно с ним мечтаниям, он пережил на тридцать один год. Для умирающего в Венеции Мармона воспоминания должны были представляться гораздо более ощутимыми, чем сама жизнь.

Примечания

1

Государственный переворот (фр.)

2

Медок — историческая область на юго-западе Франции. (Примеч. перев.)

3

Упоминается в Библии; сын Иосифа Прекрасного.

4

Армейское прозвище (фр.)

5

Красное солнышко (фр.)

6

Свобода, Равенство, Братство (фр.).

7

Да здравствует император! (фр.)

8

Блицкриг (нем.).

9

Длинный пруссак (фр.)

10

Нет! (фр.}

11

Отчаянные (фр.)

12

Господин (фр.).

13

Дух армии (фр.).

14

Эмигрантов (фр.).

15

Государственный переворот (фр.)

16

Последний удар (фр.).

17

Xэйг Дуглас — английский фельдмаршал, участник Первой мировой войны. (Примеч. перев.)

18

Красномордый (фр.).

19

Луидор (фр.).

20

Имеется в виду Рудольф Габсбургский, основатель австрийской императорской династии. (Примеч. перев.)

21

Беллуно (Belluno) — историческая провинция в Италии. На слух это название может быть воспринято как комбинация итальянских слов Bella (красавица) и Luna (луна). (Примеч. перев.)

22

Согласно условиям Тильзитского мира, в 1807 году было образовано герцогство Варшавское. (Примеч. перев.)

23

Ежегодная рента (фр.\

24

Правительственная газета (фр.).

25

Подвиг (фр.\

26

По данным БСЭ, потери французов составили свыше 58 тысяч человек, в т. ч. 47 генералов.

27

Сигнал к атаке (фр.\

28

По данным БСЭ, 100 тыс.

29

По данным БСЭ, 200 тыс.

30

По данным БСЭ, 80 тыс.

31

Военная хитрость (фр.)

32

Вандемьер — первый месяц (22–23 сентября — 21–22 октября) французского республиканского календаря.

33

Блокшив — стоящий на якоре корабль; в Англии блокшивы использовались в качестве плавучих тюрем. (Примеч. перев.)

34

Он чувствует себя великолепно! (фр.)

35

Имеется в виду битва 2 сентября 1898 г. во время англосуданской войны.

36

Виват более сильному! (фр.)

37

«Беллорофон» (фр.)

38

Консьержери (фр.)

39

Приют материнства (фр.).

40

Командование армией (фр.).

Content

Рональд Фредерик Делдерфилд
Маршалы Наполеона. Исторические портреты

Предисловие

Глава 1 Барабаны забили

Глава 2 Вызов на схватку

Глава 3 Итальянская весна

Глава 4 Сорок тысяч предоставленных своей судьбе

Глава 5 Безопасность для всех!

Глава 6 Массена слышит гром

Глава 7 Карта не понадобится

Глава 8 «Солдаты, я доволен вами!»

Глава 9 Титулы и триумфы

Глава 10 Путь к плоту

Глава 11 Освобождается трон

Глава 12 Великая река

Глава 13 Путь через горы

Глава 14 Путь через равнины

Глава 15 Путь домой

Глава 16 «Кучка негодяев! Да пошли они к черту!»

Глава 17 «Он глух к нашим бедствиям!»

Глава 18 «Не шли мне больше солдат. У меня их хватает!»

Глава 19 «Да пусть нас повесят, если мы это переживем!»

Глава 20 «Vive le plus fort!»

Глава 21 Путь в Валгаллу

Примечания