Жорж Сименон

ПАССАЖИР «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ»

Сименон, Жорж

ПАССАЖИР «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ»

Роман

Калининград: Кн. изд-во, 1990

Серия: «Морской роман»

Обложка: твердая

Формат: 70х90/32 (107х165мм)

Страниц: 526

Тираж: 100 000 экз.

ISBN: 5-85500-097-4

Переводчики:

Ю. Б. Корнеев

Э. Л. Шрайбер

М. Е. Тайманова

.

ПАССАЖИР «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ»

Роман

1. Сглаз

Это болезнь, которая внезапно поражает корабли на всех морях земного шара, и причины ее таятся в необозримых пределах того, что именуется Случаем.

Даже если первые ее проявления малозаметны, взгляд моряка все равно распознает недуг. Вдруг, ни с того ни с сего, ванта лопается, как скрипичная струна, и отрывает марсовому руку. Юнга, чистя картошку, царапает себе палец, а с рассветом уже воет от флегмоны.

Бывает и хуже: то не удастся маневр, то шлюпка сдуру ударится о форштевень.

Но это еще не сглаз. Сглаз — это когда одна беда валится за другой. И редко случается так, чтобы в ночь или на утро после первой не стряслась вторая.

А уж тогда все начинает идти вкривь и вкось и экипажу остается лишь стискивать зубы и считать удары. Именно в такие минуты машину, тридцать лет работавшую без единой аварии, неожиданно заедает, как старую кофейную мельницу. Вопреки опыту, самым тщательным расчетам и благоприятным метеорологическим прогнозам противные ветры не унимаются по три недели, да еще там, где им никак не полагается буйствовать в такое время. Первая же волна смывает за борт моряка. И в довершение на борту начинает свирепствовать если уж не чума, то дизентерия.

Счастье еще, если судно не сядет на банку, которую до этого благополучно огибало раз сто, или не врежется в мол при входе в порт.

Как явствовало из объявления на почтовом ящике возле трапа, «Полярная лилия», пришвартованная у пирса № 17, в одном из самых дальних и грязных уголков гамбурского порта, отваливала пополудни.

Не пробило еще двух, как капитан Петерсен уже почувствовал: жди сглаза.

А ведь человек он был энергичный, здоровый, очень сильный, хоть и невысок ростом. С девяти утра он безостановочно мерил шагами палубу, присматривая за погрузкой.

Над портом, сочась ледяной сыростью, висел необычайно плотный изжелта-серый туман, настолько пропитанный копотью, что города было почти не видно — только огни трамваев да освещенные, как ночью, дома.

Кончался февраль, стояли холода, и влажная пыль, сквозь завесу которой на ощупь пробирались прохожие, оседала изморозью на лицах и руках.

Надсаживались гудки, и в их оглушительной какофонии тонул скрежет подъемных кранов.

Палуба «Полярной лилии» была почти пуста: только у носового трюма суетились четверо матросов, то застрапливая, то отцепляя ящики и бочонки.

А может быть, капитан Петерсен почуял сглаз еще в десять утра, когда вернулся Вринс?

Пароход у Петерсена был самый заурядный — водоизмещение примерно тысяча тонн, палуба вечно загромождена грузом. Насквозь пропахший треской, он обслуживал линию Гамбург — Киркинес с заходом в самые мелкие порты норвежского побережья.

«Полярная лилия», судно смешанного грузопассажирского типа, могла принять на борт пятьдесят пассажиров первого класса и столько же — третьего. В Норвегию она везла машины, фрукты, солонину. Оттуда — сотни бочонков трески, а с самого Крайнего Севера — медвежьи шкуры и ворвань.

До Лофотенов климат был еще туда-сюда. Дальше сразу же начинались морозы и полярная ночь.

Офицеры были норвежцы и славные ребята. Они заранее знали, сколько бочонков возьмут у «Олсена и К°» в Тромсё и кому предназначены станки, погруженные в Гамбурге.

В то утро Петерсен сам оторвал от тужурки последнюю нашивку — она держалась на ниточке.

И на тебе! Компания присылает ему вместе с кучей рекомендаций нового третьего помощника — девятнадцатилетнего голландца, такого тощего и узкоплечего, что на вид ему не дашь и шестнадцати.

Мальчишка неделю назад закончил мореходное училище в Делфзейле. На корабль явился вчера, бледный, взволнованный, в умопомрачительно отутюженной форме, вытянулся, руки по швам.

— К вашим услугам, господин капитан.

— Вот что, господин Вринс, — усмехнулся Петерсен, — в данный момент я не нуждаюсь в ваших услугах. Вы свободны до завтра. В качестве третьего помощника займетесь посадкой пассажиров.

Вринс ушел. Ночью не вернулся. А в десять утра капитан увидел, как он вылезает из такси — лицо землистое, веки набрякли, в глазах испуг, по трапу поднялся с трудом.

Петерсен повернулся к нему спиной, услышал, как щелкнули каблуки в знак приветствия, и Вринс проследовал к себе в каюту.

— Совсем раскис, — доложил чуть позже стюард. — Попросил кофе покрепче. Растянулся на койке, едва языком ворочает, ко рту спичку поднеси — вспыхнет.

Разумеется, это еще не катастрофа. Но когда привыкаешь жить со своими офицерами одной семьей, не очень-то приятно получить себе на шею этакого юнца, особенно после письма директора компании с просьбой посодействовать новичку на первых порах.

В девятнадцать лет Петерсен мореходку не кончал, зато успел трижды обогнуть земной шар.

Он мог бы предсказать это заранее. Беды пошли валиться одна за другой. Засунув руки в карманы и попыхивая трубкой, Петерсен обходит пароход и замечает рыжего верзилу; тот прислонился спиной к фальшборту и свертывает папироску. Приветствует капитана еле заметным кивком и тут же лезет в карман за спичками.

Ясное дело, портовая крыса! Один из тех бродяг Севера, что непохожи на остальных бродяг земли. Мужчина лет сорока, высокий, сильный, здоровый на вид, несмотря на недельную щетину и чуточку ввалившиеся щеки. Он неторопливо покуривает, выпятив грудь в стареньком ландверовском[1] мундире, на котором сменил пуговицы.

— Ты что тут делаешь?

Неизвестный подбородком указывает на старшего механика — тот как раз проходит по мостику. Стармех объясняет капитану:

— У Ганса приступ малярии. Пришлось оставить его на берегу. А тут, гляжу, на пирсе этот парень болтается. Вот и взял его угольщиком. Сдюжит — крепкий.

— Документы есть?

— В порядке: выпущен из тюрьмы в Кёльне, — рассмеялся стармех и ушел.

— Второй сюрприз! — буркнул Петерсен.

Вообще-то, ему совершенно безразлично, что новичок вышел из тюрьмы: в угольщики берешь кого попало. Но этот тип сразу пришелся не по душе Петерсену. Расхаживая по палубе, капитан украдкой наблюдает за ним.

Самоуверенность, нахальство, даже дерзость — обычные приметы немецких бродяг. У этого вдобавок во взгляде ирония. Чувствует, что к нему присматриваются, но продолжает курить: подклеит языком папироску и смотрит, как дым смешивается с туманом.

— Как зовут?

— Петер Крулль.

— За что сидел?

— В последний раз — ни за что. Судебная ошибка.

Говорил новичок не спеша, тягучим голосом, и отступить пришлось капитану.

К тому же в этот момент лопнул трос, и ящик с трактором грохнулся в трюм с шестиметровой высоты.

А тут еще появился первый пассажир. Петерсен успел рассмотреть лишь зеленый чемодан да серое пальто.

— Где Вринс? — спросил он стюарда. — Надеюсь, он не заставит меня заниматься пассажирами?

— Сидит в салоне над пассажирским списком.

Это была правда. Вринса наверняка мутило, голова раскалывалась, но он был на своем посту. Встретил пассажира, записал паспортные данные, проводил до каюты.

Как всегда, последние два часа прошли сумбурно. Машины с грузом опоздали, а подъемные краны все равно быстрей работать не принудишь.

— Тем хуже! Чего не погрузим — оставим.

Традиционная, никого не пугающая угроза! На борт в сопровождении носильщика поднялась пассажирка. Полиция прицепилась к Вринсу — он заполнил не все графы.

С первым ударом колокола путь перед «Полярной лилией» был свободен. Но пять минут спустя, когда отдали швартовы, большой английский танкер ухитрился стать к ней бортом, и пришлось выполнять сложные маневры.

По своим делам шла себе еле заметная над водой моторка с одиноким попыхивающим трубкой моряком у руля.

Ее чиркнули бортом. Она наполовину погрузилась в воду и только чудом продолжала лавировать между черными корпусами грузовых судов, высившихся вокруг нее, как стены.

По Эльбе двигалась целая процессия — три каравана пароходов, тянувшихся друг за другом в тумане, который не давал разглядеть даже кормовой огонь впередиидущего, и гудки непрерывно затевали меж собой яростную перебранку.

Суда побыстроходней упорно старались обогнать остальные. Между пароходами пробирались парусники, и бледно-серые их фоки[2] внезапно вырастали меньше чем в кабельтове[3] от «Полярной лилии».

— Малый вперед!.. Стоп!.. Задний ход!.. Стоп!.. Малый вперед!.. Средний ход!.. Стоп!..

Позвякивал машинный телеграф, и пароход кое-как, рывками, продвигался сквозь ледяную муть.

В семь вечера «Полярная лилия» все еще шла по реке, и Куксхафенский маяк, за которым начинается море, до сих пор не выступил из тумана.

Оставив на мостике второго помощника в обществе лоцмана, капитан спустился вниз и приготовился к другой своей тяжкой обязанности — играть роль хозяина за столом для пассажиров.

Стюард шагал мимо кают, настойчиво орудуя гонгом: он по опыту знал — в первый день пассажиры не торопятся.

— Пять приборов? — удивился Петерсен.

— Трое мужчин, одна дама… Вот и она.

Вид у дамы, державшей во рту папиросу в нефритовом мундштуке, был совершенно непринужденный, а туалет такой, словно ее ждал обед на борту шикарного трансатлантического лайнера: казалось, на ней нет ничего, кроме черного шелкового платья.

Странное создание! Маленькая, тоненькая, нервная, чувственность в каждом движении, и все это подчеркнуто самоновейшими ухищрениями моды. Словом, совершенно особый тип женщины!

Волосы у нее были белокурые, как у ребенка, и такие же мягкие. Разделенные на пробор и только на висках чуть-чуть подвитые, они падали на щеки, оттеняя удлиненный овал лица.

Зрачки у нее темные. Ресницы, чтобы еще больше усугубить контраст с шевелюрой, подкрашены черным. Рот небольшой.

— Капитан?.. — вопросительным тоном начала она.

— Капитан Петерсен.

Он едва успел умыться. По его густым волосам не худо было бы пройтись гребешком.

— Не угодно ли сесть?

Пассажирка и это проделала все так же непринужденно, выбрав подобающее ей место — справа от капитана.

Вошел один из пассажиров, пожал Петерсену руку, машинально бросил:

— Дрянная погода!

Это был Белл Эвйен, управляющий Киркинесскими рудниками, ежегодно ездивший в Лондон и Берлин; месяц назад он отплывал на той же «Полярной лилии» из Киркинеса. Эвйен с интересом взглянул на молодую женщину. А еще через секунду, не сказав ни слова, с присутствующими поочередно раскланялся новый пассажир, высокий молодой человек с бритой головой, без бровей и ресниц и в очках с такими толстыми стеклами, что глаза под ними казались просто огромными.

— Подавайте, стюард! К пятому пассажиру постучитесь позже.

Один прибор оказался свободен. Меню было типично скандинавское: суп, горячее второе, всевозможные холодные блюда — копчености, соленья, рыбные консервы, потом компот и сыр.

— Номер восемнадцатый не отвечает.

— Скажите третьему помощнику — пусть займется.

Дважды Петерсен, встревоженный внезапным замедлением хода, поднимался на мостик. Обстановка не изменилась: туман, вереница пароходов, гудки и свистки.

За столом молчали. В перерыве между двумя блюдами пассажирка прикурила папиросу от зажигалки, подлинного чуда ювелирного искусства. Петерсен решил, что она и бритоголовый пассажир — немцы.

— Кофе подадут в салон, — вставая, произнес он наконец формулу, которую вот уже двенадцать лет повторял в каждом рейсе.

Остановившись у своей каюты, он набивал трубку, когда пассажирка проследовала мимо него к узкому трапу, ведущему в курительный салон. Пока она поднималась, Петерсен любовался ее ногами, которым черный шелк придавал особую стройность, точеными коленями и ослепительной кожей.

— Ну-с, господин Вринс?

Молодой человек непроизвольно вытянулся. Губы у него дрожали. Он застыл, как будто неожиданно очутился в самой гуще каких-то драматических событий.

— Пассажира нигде нет. А багаж в каюте.

— Кто он?

— Эрнст Эриксен из Копенгагена. Я видел его меньше чем за час до отплытия.

— Господин в сером пальто, чемодан зеленый?

— Так точно… Я все обшарил.

— Значит, сошел на берег за газетами и опоздал к отходу.

Эвйен и молодой человек в очках вернулись к себе в каюты. В салоне осталась только пассажирка. Вдруг Петерсен услышал, как она вскрикнула. Хлопнула дверь, и наверху у трапа появилось черное шелковое платье.

— Капитан…

Дама казалась взволнованной, прижимала руки к груди, унимая сердцебиение, но все-таки силилась улыбнуться.

— Что случилось?

— Не знаю… Я, наверное, зря перепугалась. Вошла в салон. Кофе и чашки уже на столе. Я стала себе наливать. Тут мне почудилось, что сзади кто-то есть.

Оборачиваюсь и вижу какого-то человека. Убеждена: он тоже испугался, потому что вскочил и выбежал.

— Куда?

— Вон в ту дверь. Она ведь выходит на прогулочную палубу?

— Он был в сером пальто?

— Да, в сером… Я закричала. Почему он убежал?

Пассажирка говорила, а Петерсену казалось, что ее слова адресуются не столько ему, сколько Вринсу.

— Сходите проверьте! — приказал он помощнику.

Тот явно колебался. Особенно отчетливо это стало видно, когда ему, чтобы разминуться с пассажиркой, пришлось пройти почти вплотную к ней.

— Успокойтесь, сударыня. Мы сейчас во всем разберемся.

Она изобразила нечто вроде улыбки и с кокетливой гримаской полюбопытствовала:

— Значит, я останусь в салоне одна?

— К вам не замедлят присоединиться ваши спутники.

— А вы сами разве не пьете кофе?

Петерсен ощущал слабый аромат ее духов, он даже поклялся бы, что чувствует тепло, излучаемое ее телом. Когда, чуть позже, она наливала ему кофе, он разглядел каждую линию ее фигуры, и, обернувшись, юная дама заметила, что он, раскрасневшись больше обычного, поправляет галстук.

Вошел Эвйен.

Когда капитан выходил из салона, рассчитанного на пятьдесят человек и довольно комфортабельного, хотя и не очень уютного — помещение было отделано слишком светлым дубом, — Эвйен, сидя в углу, просматривал коммерческие документы, извлеченные им из портфеля. В противоположном углу молодой человек в очках читал газету «Берлинер Тагеблат».

На столе, расположенном на равном от обоих удалении, пассажирка, достав колоду миниатюрных карт, раскладывала пасьянс.

— Не дадите ли прикурить, капитан?

Ему пришлось вернуться. Она потянулась к нему своим длинным мундштуком и наклонилась так низко, что взгляд Петерсена невольно скользнул к ней за вырез платья.

— Благодарю… Выходим в море?

— Да, скоро Куксхафен. Мне пора на мостик.

Вблизи Петерсен заметил, что у нее, как и у Вринса, веки набрякшие, лицо усталое, словно после бессонной ночи, а то и нескольких. Как и у Вринса, губы порой неожиданно начинают дрожать.

На мостике он застал третьего помощника — тот как раз искал капитана, и лицо у него было такое растерянное, словно он только что плакал.

— Нашли?

— Нет. Он где-то прячется — это ясно. А я ведь взял с собой трех матросов. Но дело не в этом…

Петерсен не слишком ласково взглянул на него.

— В чем же?

— Я хотел сказать вам, капитан, что… что я бесконечно сожалею о…

Голос его надломился, на глаза навернулись слезы.

— Клянусь, это чистая случайность. Я в жизни не пил. Но прошлой ночью… Не могу вам объяснить, но мне нестерпимо думать, что вы…

— Все?

Вринс побелел, и в капитане затеплилась жалость.

— Вы считаете, я все еще пьян? Даю честное слово…

— Идите!

Едва Петерсен натянул кожанку и встал рядом с лоцманом, в нескольких метрах от «Полярной лилии» проскользнул зеленый бортовой огонь грузового парохода, шедшего вверх по Эльбе.

— До сих пор не выбрались?

Лоцман ткнул левой рукой во мрак и буркнул:

— Куксхафен!

Он был лоцман-речник, и у портового маяка его ждала моторка.

Капитан угостил его в штурманской рубке традиционным стаканчиком шнапса, обменялся с ним несколькими общими фразами. Налил еще стаканчик, но тут машина сбавила обороты, а затем и вовсе остановилась.

Вскоре во тьме, над самой водой, засверкал огонек.

Казалось, до него очень далеко, но не прошло и секунды, как он превратился в карбидный фонарь, который уже можно разглядеть в деталях. Толчок в корпус под штормтрапом. Короткое рукопожатие.

— Доброй ночи!

Стюард заканчивал уборку ресторана. Никто из трех пассажиров, сидевших в салоне на расстоянии метров в восемь с лишним друг от друга, казалось, по-прежнему не обращал внимания на соседей, хотя Эвйен то и дело поглядывал на молодую женщину.

Лоцман спустился в моторку и сразу же крикнул:

— Эй, капитан! Тут к вам…

Перегнувшись через поручни, Петерсен разглядел мужчину в длинном пальто и с объемистым чемоданом в руке.

— Что вам угодно?

— Сейчас объясню.

Мужчине пришлось помочь взобраться по трапу.

Очутившись на палубе, он с беспокойством огляделся и представился:

— Советник полиции фон Штернберг. Не поспел на пароход в Гамбурге и догнал вас на автомобиле.

Это был человек лет пятидесяти и довольно необычной внешности: острая бородка, густые брови, свободное пальто неопределенного цвета, скрадывающее фигуру.

— Есть буду у себя в каюте, — добавил он, когда «Полярная лилия» вновь начала набирать ход. — Если пассажиры спросят…

— Их всего трое.

— Если пассажиры спросят, вы ответите, что я болен и не встаю. Фамилию назовете другую. Скажем, Вольф. Герберт Вольф, меховщик. Стоимость проезда я оплачу.

— Вы в командировке? — осведомился Петерсен, настроение у которого еще больше испортилось. — У меня на борту кто-нибудь…

— Я сказал: советник полиции, а не инспектор.

— Но…

Капитан, разумеется, знал, что советник полиции — высокий чин в Германии: в обязанности такого лица не входит поимка злоумышленников. Но речь шла о полиции, и этого было достаточно, чтобы Петерсен пришел в раздражение: он, капитан, любил чувствовать себя хозяином на судне.

— Поступайте как знаете, — проворчал он. — Только вот что: если вас интересует Эрнст Эриксен, сразу предупреждаю — он испарился. Исчез и прячется неизвестно где, хотя проезд оплатил и багаж в его каюте. Стюард! Проводите пассажира в одну из свободных кают. Туда и будете подавать еду господину… Вольфу. Так, не правда ли? — добавил он, обращаясь к человеку в пальто.

На вахту Петерсен заступил в шесть утра, и ему давно полагалось бы спать. Он вернулся к себе, лег на койку, но не смог отключиться и по-прежнему чутко прислушивался к шагам в коридоре.

Услышал, между прочим, как вернулись в свои каюты Эвйен и бритоголовый. Но хотя было уже за полночь, дверь пассажирки все еще не открылась. Капитан звонком вызвал стюарда.

— Все легли?

— Нет, не все. Дама…

— Все еще раскладывает пасьянс?

— Виноват, она прогуливается по палубе.

— С кем?

— С господином Вринсом.

— Он что, посмел подсесть к ней в салоне?

— Нет, был у себя в каюте. Она сама попросила меня позвать его.

Капитан тяжело повернулся на койке и пробормотал что-то невнятное по адресу стюарда; тот постоял немного и вышел.

2. Необычный пассажир

На другой день первый пассажир появился на палубе в девять утра, когда капитан давно уже нес вахту.

Было воскресенье. В принципе, оно на «Полярной лилии» ничем не отличалось от будней. И все-таки нечто неуловимое в атмосфере, царившей на судне, делало этот день непохожим на остальные.

Под утро температура воздуха упала до нуля и даже чуть ниже. Когда неумытый и небритый Петерсен натягивал перед вахтой кожанку, воздух был еще пропитан чем-то вроде дождевой пыли.

С наступлением дня она превратилась в иней, и солнце вскоре растопило покрывавший палубу слой крошечных белых крупинок.

Странное солнце! Слепит, а не греет, хуже того, не веселит. Дул холодный ветерок, и вода посверкивала резко, как белая жесть.

«Полярная лилия», огибая Данию, шла довольно мористо — берега было не видно.

Первым проснувшимся пассажиром оказался молодой человек в очках. Он был в брюках гольф и пуловере, пиджак нес под мышкой.

«Арнольд Шутрингер, инженер, Мангейм», — прочел Петерсен: он захватил с собой в рубку пассажирский список.

Ознакомившись, так сказать, с местностью, Шутрингер облюбовал бак, положил пиджак на кабестан и занялся утренней гимнастикой — неторопливо, заинтересованно, с упорством.

Очки он снял, и глаза у него оказались обычного размера. Очевидно, такими большими они выглядели из-за сильной кривизны стекол.

Капитан был один на мостике. Позади него, за стеклом рубки, положив руки на медное колесо штурвала и не отрывая взгляда от компаса, стоял рулевой.

Камбузник в белом колпаке выскочил на палубу, вытряхнул за борт очистки, заметил молодого человека и на минуту застыл: пассажир, лежа на спине, размеренно, как автомат, то складывался, то вновь распрямлялся, сопровождая каждое движение удовлетворенным «хха!».

За его упражнениями следил еще один человек, заметив которого, Петерсен недовольно скривил губы.

Это был угольщик Петер Крулль. Он сидел у люка, ведущего в кубрик, и попыхивал папироской, приклеившейся к нижней губе.

Свободных у него выдалось только два часа. Обычно машинисты и кочегары не дают себе труда ни мыться, ни переодеваться ради такой короткой передышки.

Новичок не снял даже брезентового берета, сменил только синюю робу на старый ландверовский мундир, распахнутый на обнаженной, заросшей рыжими волосами груди.

Суровые порядки не запрещали ему находиться там, где он сидел; вернее сказать, зимой, когда пассажиров мало, на такие вещи смотрят сквозь пальцы. Его лицо еще сильней, чем накануне, поразило, пожалуй, даже смутило капитана. Петерсен испытывал чувство сродни тому, которое заставляет нас отворачиваться, когда мы читаем разум в глазах животных.

Видимо, при всей глубине падения Крулль до сих пор сохранял слишком много непринужденности, самоуверенности, даже элегантности.

Взгляд его не отрывался от Шутрингера. Закончив гимнастику и надевая пиджак, инженер заметил это. Капитану почудилось, что молодому человеку стало не по себе; как бы то ни было, ушел он крупным шагом, не оглядываясь.

Чуть позже на мостик взобрался Эвйен: в плавании он по привычке каждое утро приходил здороваться с капитаном.

— Хорошо спалось?

— Недурно. Кажется, кто-то из пассажиров заболел?

— Вот именно! — проворчал капитан сквозь зубы. — Что там у вас, господин Вринс?

На мостике появился третий помощник, почти такой же подавленный, как накануне, и скороговоркой доложил:

— Только что осматривал трюм. Вдруг слышу шорох за ящиками. Передо мной мелькнул тот пассажир…

Наступило молчание. Эвйен уставился на капитана: это еще что за новости?

— Скажите, Вринс…

Помощник вздрогнул, нет, скорее напрягся, словно в предчувствии опасности.

— В котором часу вы сегодня легли?

— Н-не знаю.

— Зато я знаю. В два часа вы еще разгуливали по палубе. Предыдущую ночь вы тоже не спали. А до этого провели ночь в дороге…

— Что вы хотите этим сказать?

— Что боюсь, как бы у вас не начались галлюцинации. Возьмите сколько нужно людей и разыщите мне этого пассажира-призрака, понятно?

Опять та же история! Все первые часы вахты Петерсен непроизвольно думал о вчерашних событиях, и ему, злому и полусонному даже после чашки черного кофе, все это казалось в ледяной предрассветной мгле каким-то кошмарным сном, в котором поочередно возникали третий помощник, угольщик из Гамбурга, загадочный Эриксен, знакомый капитану лишь по серому пальто, и прелестная юная дама.

Ясно одно: если высокопоставленный полицейский чиновник дает себе труд гнаться за «Полярной лилией» до самого Куксхафена и принимает столько предосторожностей, значит, на борту что-то происходит.

И что-то нешуточное! Недаром сам Штернберг так резко подчеркнул, что он не инспектор, а советник полиции.

Не Эриксена ли он ищет? Но, когда капитан заговорил о датчанине, Штернберг и бровью не повел.

Не задал никаких вопросов.

А может быть, Петера Крулля?

Вон он как раз уходит, приволакивая ногу, — ему пора на вахту в угольную яму.

И зачем пассажирке было вызывать Вринса в полночь, а потом гулять с ним по палубе до двух ночи?

Рядом с капитаном, всматриваясь серыми глазами в горизонт, стоял высокий породистый Эвйен.

— Полагаете, плавание будет спокойным?

— Вы завтракали?

— Еще нет.

— Не знаете, пассажирка в ресторане?

— Когда я проходил мимо, ее там не было. Она немка?

— Да, немка, Катя Шторм… Но, по документам, проживает в Париже, на улице Вавен.

— Едет в Берген?

— Вот и не угадали. В Киркинес! Шутрингер тоже. На этот раз все сходят в Киркинесе, куда обычно плывете только вы.

— Поездка, разумеется, увеселительная?

Эвйен явно заинтересован пассажиркой. Сам признался, что мельком заглянул в ресторан. Видимо, решил повременить с первым завтраком в надежде сесть за него вместе с молодой дамой.

Наконец капитан и Эвйен увидели, что она тоже направляется к мостику, над которым высились их фигуры. Нос она высунула наружу не без робости, словно вылезла из ванны и боится, как бы ее не продуло.

Она сменила туалет: сейчас на ней была серая юбка и розовый жакет, сшитые, как и вчерашнее платье, в каком-нибудь известном парижском ателье мод. Лицо свежее, волосы только что уложены.

Она подняла голову, заметила обоих мужчин, улыбнулась.

— Доброе утро, капитан.

Затем, более сдержанно, кивнула Эвйену.

— Погода будет хорошая?

— Хочу надеяться.

Сквозь полуоткрытую дверь выглянул стюард, лицо которого выражало отчаяние: завтракать никто не спешит, и утро у него уходит на бесплодное ожидание.

Эвйен произнес что-то банальное, спустился с мостика, и Петерсен увидел, как управляющий прохаживается по палубе, стараясь незаметно приблизиться к Кате Шторм, следящей за полетом чаек.

Капитан затруднился бы сказать, почему атмосфера на судне рождает в нем тревожное ощущение пустоты. Пусто было небо, безоблачное и в то же время зловеще серое. Пусто было на пароходе, где люди слонялись равнодушно, без настроения. В нем самом тоже была пустота.

Ему казалось, он чего-то ждет, только вот чего? Заметив Вринса и троих матросов, вылезавших из носового трюма, Петерсен крикнул:

— Ничего?

— Ничего.

Черт побери! В трюме штабели разных ящиков и мешков, которые нельзя перекладывать: они уложены в порядке портов назначения. Там можно с успехом скрываться много дней.

Неожиданно палуба опустела. Эвйен и Катя Шторм, видимо, завтракают. Вринс направился к себе в каюту. Только камбузник время от времени поднимается наверх и что-то выбрасывает за борт.

Так прошло два часа. Петерсен поглядывал то на горизонт, то на компас, и в голове у него складывались самые разные предположения, зачем все-таки Штернберг прибыл на «Полярную лилию».

Пробили склянки. Настал черед третьего помощника занять место на мостике, куда Вринс и поднялся, затянутый в слишком узкую, но украшенную нашивками тужурку и в фуражке с большой кокардой.

Капитан оглядел его с головы до ног, чуть опять не съязвил, но сдержался и лишь устало бросил:

— Курс норд-норд-вест.

Целый час Петерсен мылся и переодевался. Проходя мимо салона, он заметил там трех пассажиров: Белла Эвйена и Катю Шторм за одним столом, Шутрингера в другом углу — немец просматривал альбом с видами, который нашел на радиаторе.

Покончив с туалетом, капитан с минуту побродил по левому коридору, единственному, где каюты были заняты. Первой по счету и более просторной, чем остальные, была его собственная; один из ее углов служил ему кабинетом. Соседнюю занимал Эвйен, следующая была свободна. Затем шла пресловутая восемнадцатая, откуда сбежал Эриксен, прятавшийся теперь в трюме. Наконец, двадцатая, двадцать вторая, двадцать четвертая — Катя Шторм, Арнольд Шутрингер и советник полиции.

Остальные были пусты. В конце коридора медная дощечка указывала вход в туалеты и душевые.

Мимо капитана взад и вперед сновал стюард со стопками тарелок в руках — он накрывал на стол.

— Господин фон Штерн… Я хотел сказать — номер двадцать четвертый, господин Вольф, вам еще не звонил?

— Нет.

— Завтрак готов?

— Сейчас будет.

И действительно, расставив тарелки, стюард взял гонг, в который и ударил у двери салона.

В солнечных лучах, врывавшихся сквозь иллюминаторы, сверкали стоявшие на столах флажки судоходной компании.

Свежевыбритый, еще распространяя вокруг запах мыла, Петерсен щеголял в касторовом костюме, в котором выглядел полнее, чем на самом деле, и несколько неуклюже.

Опершись на спинку стула, он выждал, пока все усядутся. Эвйен и дама дошли вместе, заканчивая разговор о зимнем спорте в Шамони[4] и Тироле. Лицо у Шутрингера было совершенно такое же, как ранним утром, когда он занимался гимнастикой.

Именно тогда он и услышал странный крик, сперва приглушенный, затем пронзительный — настоящий предсмертный вопль.

Катя Шторм резко повернулась к капитану. Эвйен, что-то говоривший ей, оборвал фразу на полуслове. Шутрингер, разворачивавший салфетку, положил ее и спросил:

— Что это?

Петерсен шагнул к двери и различил в полумраке коридора белую куртку стюарда, прижавшегося к переборке как раз напротив распахнутой каюты советника полиции.

Стюард прикрывал голову локтем, весь обмякнув и словно силясь вдавиться в стену. Крик издал он, но крикнуть снова был уже не в состоянии: у него подгибались ноги.

Петерсен побежал. У двери каюты остановился как вкопанный, стиснув кулаки и сжав челюсти.

Недаром он ждал чего-то плохого!

Одеяло соскользнуло на пол, матрас лежал поперек койки, простыни были скомканы и закапаны кровью. Одна из них лежала у Штернберга на лице; видимо, это было сделано для того, чтобы он не мог позвать на помощь.

На обнаженной груди под расстегнутой пижамой — несколько колотых ран, багровые подтеки, следы окровавленных пальцев.

С койки свешивалась посиневшая голая нога, и Петерсену даже не понадобилось дотрагиваться до нее, чтобы констатировать: мертв.

Стюард не шевелился. Слышно было только, как стучат у него зубы; он по-прежнему закрывал голову рукой. Трое пассажиров медленно подходили все ближе. Первым шел Эвйен.

— Что тут стряслось? — спросил он.

В этот момент капитан заметил, что молодая женщина, еще не увидев труп, но уже разглядев пятна крови, судорожно стиснула пальцами правой руки локоть управляющего.

В ту же самую секунду ему показалось, что Шутрингер, несмотря на очки, почти ничего не видит. Немец придвигался все ближе и ближе. Постоял, хмуря брови, на пороге, потом выдавил:

— Кто это?

— Успокойтесь, — сказал Эвйен, похлопывая Катю Шторм по руке. — Вам лучше уйти отсюда.

Ею постепенно овладело волнение, которое — это было ясно — могло в любой момент кончиться нервным срывом.

— Да уведите же ее! — яростно рявкнул капитан и оттолкнул Шутрингера.

Дверь в глубине коридора, ведущая в камбуз, открылась, и в ней замаячили фигуры матросов, сгорающих от любопытства, но не решающихся подойти.

— Входи! — приказал Петерсен стюарду.

— Нет! Только не это! — простонал бедняга.

Капитан потом и сам не мог вспомнить, как он схватил стюарда за руку и, крутанув, впихнул в двадцать четвертую каюту, дверь которой захлопнул ногой.

— Он позвонил?

— Нет… Когда вы упомянули о нем, я подумал, не постучаться ли. Но было уже поздно… Шума я не слышал. Приоткрыл дверь… Ой, отпустите меня!

И стюард боязливо вскрикнул, потому что, шевельнувшись, нечаянно задел рукой за голую ногу мертвеца.

— Ладно, иди. Пришли ко мне…

— Кого?

— Не знаю… Никого.

К кому мог прибегнуть Петерсен? Капитан, а значит единственный представитель власти на корабле — он сам.

— Иди, но запри за собой дверь.

Труп не пугал его; он даже поднял свесившуюся ногу и уложил ее на постель — она мешала ему двигаться.

На всякий случай Петерсен потрогал грудь покойника. Тело уже застыло и окоченело. Преступление, вероятно, совершено ночью: кровь успела свернуться.

Чемодан Штернберга снят с багажной сетки и лежит посреди каюты. Он вскрыт. Содержимое в беспорядке разбросано по ковру.

Белье, второй костюм, крахмальные воротнички, галстуки… И еще лакированные ботинки.

Петерсен старался не касаться вещей без особой нужды. Однако выйти из каюты не решался: он был убежден — убийца оставил хоть какие-нибудь следы. Оружия он не обнаружил, но, чуточку сдвинув подушку, заметил высунувшиеся из-под нее французскую и немецкую газеты.

Убийство произошло не без борьбы. В противном случае противник не стал бы накрывать Штернбергу голову скомканной простыней. Кровавые следы на теле убитого оставлены им самим: агонизируя, он хватался за грудь — недаром пальцы у него до сих пор липкие.

Вид каюты и трупа оставлял потрясающее впечатление: с одной стороны, зверская жестокость; с другой — неопытность и неловкость.

Сцена была, без сомнения, страшная. Природа не обделила советника силой. Застигнутый в постели, он отчаянно отбивался, и убийца продолжал наносить удары наугад, лишь бы не дать жертве закричать.

И никто ничего не услышал! Пассажиры, занимавшие соседние каюты, уверяют, что спалось им прекрасно.

Пиджак висел на распялке. Петерсен запустил руку в карманы, но там оказалось пусто; а вот в пальто он обнаружил бумажник, где лежали пять тысяч марок, визитные карточки на имя Штернберга, письмо и удостоверение на право бесплатного проезда по германским железным дорогам.

Лишь после этого капитан вытащил из специального отделения фотографию черноглазой девушки лет пятнадцати с вьющимися, почти курчавыми волосами.

Петерсену даже не пришло в голову закрыть покойнику глаза, да и накрыть тело простыней он принудил себя не без усилия.

В коридоре он застал Эвйена и Шутрингера; каждый сам по себе, они расхаживали взад и вперед, но при его появлении одновременно подняли головы.

— Ничего не могу сказать, — ответил капитан. — В полночь придем в Ставангер, и делом займется полиция. Где фрейлейн Шторм?

— У себя в каюте. Попросила оставить ее одну.

Петерсен направился было к себе, но передумал. Открыл только дверь каюты, бросил газеты и бумажник на койку и занял свое место за столом.

Поколебавшись несколько секунд, оба пассажира последовали его примеру. Совершенно подавленный стюард подал завтрак. Он все еще не мог прийти в себя и плохо соображал, что делает.

Все приступили к еде, но Петерсен встал из-за стола раньше времени: он неожиданно вспомнил, что не вымыл руки.

3. Покойница с улицы Деламбр

Петерсен свободно читал по-английски и по-немецки, но лишь прибегнув к словарю, с грехом пополам разобрался в статье из французской газеты: только эта статья могла иметь касательство к появлению Штернберга на «Полярной лилии».

Номер был от 17 февраля. «Полярная лилия» отплыла 19-го, в три часа дня, иными словами, почти в тот самый момент, когда парижские газеты от 17-го поступили в продажу в Гамбурге.

«Преступление на Монпарнасе», — возвещал заголовок. А подзаголовок уточнял: «Опять наркотики!»

Стекло иллюминатора казалось зеленым. Капитан на секунду прижался к нему лбом, убедился, что к ночи туман станет таким же густым, как накануне, прислушался к ходу машины и сел наконец за бюро.

На переборке висел фотопортрет его жены, миловидной, здоровой, веселой женщины.

Ниже был приколот любительский снимок: Петерсен в одной рубашке играет с двумя своими ребятишками в садике коттеджа на холмах Бергена.

Капитан листал словарь, повторяя вполголоса, хотя и с чудовищным акцентом, нужные французские слова. В общих чертах смысл статьи он уловил.

«Чрезвычайно прискорбное происшествие вновь пролило неприглядный свет на космополитическую жизнь Монпарнаса, нравы которого все разительнее отличаются от нравов подлинного Парижа.

В доме 19-а по улице Деламбр, в двух шагах от нескольких пивных, с утра до вечера гудящих от разговоров на всех языках мира, вот уже несколько лет квартирует мюнхенский художник Макс Файнштайн, мастерская которого на первом этаже имеет отдельный выход на улицу.

Макс Файнштайн приобрел некоторую известность и много путешествует, в частности каждую зиму проводит два-три месяца на Ривьере и пляжах Адриатики.

Отправляясь в поездку, он обычно оставляет ключ кому-нибудь из приятелей, чтобы тот мог воспользоваться пустующим помещением.

В этом году он уехал в первых числах января, предупредив привратницу, что в мастерскую будут иногда приходить его друзья, и попросив ее при случае делать там уборку.

Мы уже сказали, что у мастерской отдельный вход. Добавим, что в кладовке, переоборудованной художником под ванную, есть замурованная дверь, выходившая когда-то в привратницкую.

Только благодаря этой двери, позволяющей расслышать шум в мастерской, мы и можем сейчас, хотя бы отдаленно, представить себе, что там произошло.

Привратница повторила нам то, что уже сообщила полиции. Воспроизводим ее рассказ дословно:

— О господине Максе много не скажу. Это хороший жилец, человек хоть и молодой, но степенный, только добрый слишком. Без конца приводит к себе обнищалых соотечественников. Иные живут у него по неделям, спят на диване в мастерской.

Шум я впервые услышала в воскресенье, после его отъезда. Но внимания не обратила — меня же предупредили. Заметила только, что в мастерской было, самое меньшее, человек шесть, в том числе две или три женщины; разговор шел по-немецки; хлопали пробки от шампанского.

На другой день я пошла туда убираться и чуть было не написала господину Максу: его друзья превратили помещение в форменную конюшню. По всем углам валялись бутылки и битые стаканы. В ванной стояла грязная вода, гости вытирали руки о занавеси. Об остальном не говорю.

Так вот, некоторое время никто не появлялся.

Потом — кажется, была среда — я услышала голоса. В этот раз пришли двое — мужчина и женщина, которые провели в мастерской ночь. К утру из-под двери ко мне пробился такой сильный запах эфира, что меня подмывало пойти и выставить их. Но дело-то не мое, верно?

В последний раз эта публика нагрянула в прошлое воскресенье; было их человек пять-шесть. Мне было не до них — у меня гостила невестка из Аржантейя. Но я все-таки узнала голоса, которые слышала в первое воскресенье.

Ушли они, по-моему, очень поздно. На следующий день рабочие начали расчистку двора, и мне было недосуг заглянуть в мастерскую. А во вторник у меня выходной.

По правде говоря, меня заранее тошнило при одной мысли о грязи, которая там меня ждет, и с духом я собралась только в четверг.

Остальное вам сообщила полиция. Я так испугалась, что сломя голову выскочила на улицу и схватила за руку первого попавшегося прохожего.

На постели лежала обнаженная девушка! Молоденькая и, должно быть, хорошенькая, но с синяками на лице и теле.

Повсюду валялись бутылки из-под шампанского и виски. Я нечаянно наступила на шприц и раздавила его, но экспертам все-таки удалось сделать анализ.

Экие подлецы, верно? Увидели, что умерла — и бежать. А ее бросили одну-одинешеньку».

Петерсен взглянул на фото своего дома — крашеного, нарядного, словно игрушка, — и его замутило, как мутит человека, впервые увидевшего какую-нибудь особенно отталкивающую болезнь.

Дальше в статье говорилось:

«Последние слова привратницы достаточно исчерпывающе резюмируют положение. Уголовная полиция ведет следствие. В отношении жертвы оно дало известные результаты; в отношении виновных — нет.

Осмотр трупа позволил установить, что погибшая — здоровая, не страдавшая никакими наследственными недостатками двадцатилетняя девушка в воскресенье вечером приняла сильную дозу алкоголя и наркотиков.

Смерть, однако, последовала в результате инъекции морфина, след которой обнаружен на левом бедре.

Фотография, помещенная во вчерашних вечерних газетах, дала возможность установить личность погибшей. Ею оказалась Мари Барон, уроженка Амбуаза, продавщица в магазине на улице Клиши, проживающая одна в меблированных комнатах на бульваре Батиньоль.

Ее родители живут в департаменте Эндр и Луара, поэтому труп был опознан подругой покойницы, явившейся в Институт судебной медицины.

Подруга заявила также, что прошлое воскресенье они собирались, как обычно, провести в «Луна-парке».

Но в субботу Мари Барон сказала, что познакомилась с мировыми ребятами и предпочитает отправиться с ними на Монпарнас.

Восстановить события не составляет труда. Как это часто бывает, шайка морфинистов сочла пикантным прихватить с собой девушку, еще не отведавшую их зелья.

Оргия, подстегнутая присутствием Мари Барон, началась с обильных порций шампанского, спиртного покрепче и героина.

Вероятно, девушка оказалась не слишком покладистой. Во всяком случае, ясно одно: ввиду своей неопытности она не могла сделать сама себе укол в бедро. Значит, произвести его — вероятно, неожиданно для погибшей — пришлось одному из ее приятелей.

Доктор Поль полагает, что имел место шок и смерть наступила почти мгновенно. Перепуганная компания не замедлила удрать, постаравшись, однако, не оставить на месте происшествия ничего, что помогло бы опознать соучастников преступления. Это очень важная деталь: она показывает, что присутствовавшие или хотя бы некоторые из них были не в таком уж невменяемом состоянии, как может казаться.

Поиски в космополитической среде Монпарнаса не дали никаких результатов. Только художник Макс Файнштайн мог бы ответить, кому перед отъездом доверил ключ. Но увы! Телеграфные запросы в Ниццу и Канн запоздали. По последним сведениям, он еще неделю назад отбыл на один из адриатических курортов, а на какой — неизвестно.

Все без исключения подробности этого дела вызывают чувство глубокого отвращения.

Что касается престарелых родителей Мари Барон, читатель и сам представит себе изумление, недоверие, наконец, отчаяние, с каким они восприняли подобное известие.

Полиция делает все, что в ее силах. Тем не менее власти справедливо опасаются, что к моменту, когда имена виновных будут установлены, сами они окажутся уже далеко».

Петерсен пробежал заголовки немецкой газеты, но не нашел ничего относящегося к делу.

Он был бледен: его мутило и в переносном и в прямом, физическом смысле слова.

Он стал моряком в тринадцать лет. Был свидетелем побоищ в портовых притонах. Однажды пьяный матрос исповедовался ему в своих преступлениях. С тех пор как он сделался капитаном, полиция неоднократно производила аресты у него на борту. В первый раз взяли международного авантюриста, в последний — поляка, задушившего в припадке ревности жену и двоих детей.

Все это оставляло Петерсена почти равнодушным. Добрый протестант, он свято верил, что в человеческой душе борются благие и греховные побуждения.

Сейчас капитана захлестывал стыд. В Париже он не бывал, но попытался представить себе этот Монпарнас, о котором говорится в газете, мастерскую художника, оргию, обнаженный труп на диване…

Он старался не думать, связана ли история на улице Деламбр с убийством советника полиции фон Штернберга, и тем не менее почти бессознательно был убежден в этом.

Капитан непроизвольно перебирал в памяти лица и фигуры: Эриксен в сером пальто, которого он видел только со спины и который прячется в трюме; матрос Петер Крулль с его вселяющей тревогу улыбкой; Вринс с покрасневшими веками и болезненной нервозностью; безбровый Шутрингер и его глаза-шары без ресниц.

Он смущенно вспомнил, как покраснел от возбуждения, увидев Катю, и честно признался себе, что по меньшей мере два раза постарался пройти мимо пассажирки так, чтобы коснуться ее.

Но все эти мысли оттесняло на задний план сознание того, что в его, Петерсена, мире что-то надломилось. Оно настолько обескураживало, что капитан сидел, подперев голову руками, пока не пробило шесть и он не вскочил, как ужаленный.

Даже его пароход был теперь не тот, что раньше. Выйдя из каюты, он настороженно оглядел длинный коридор и отметил, что стюард вертится около его двери.

— Где они? — голосом, в котором звучало подозрение, осведомился Петерсен.

— Кто?

— Пассажиры… Эвйен, Шутрингер.

— Наверху, в салоне.

— А дама?

— Тоже отправилась к ним.

Тяжело ступая, Петерсен поднялся по трапу, распахнул дверь салона и с каменным лицом остановился на пороге. Пассажиры расселись так же, как утром: Белл Эвйен с Катей вдвоем за бутылкой минеральной воды; Шутрингер в противоположном углу играл сам с собой в шахматы.

Зажегся свет. Три головы повернулись к капитану. Эвйен, который был с ним более короток, чем остальные, раскрыл рот, собираясь заговорить.

Тут Петерсен резко захлопнул дверь и направился вверх по трапу на мостик. Он различил в полумгле узкоплечую фигуру Вринса, только что сдавшего вахту второму помощнику. Почему Петерсен бесшумно подошел к голландцу сзади и неожиданно положил руку ему на плечо? Молодой человек весь задрожал, лицо его выразило полную растерянность.

— К-капитан… — выдавил он, заикаясь и силясь овладеть собой.

— Что с вами? Вы же весь дрожите!

— Ничего… Я… я не ожидал…

— Идите!

— Правда, что на судне т-труп, капитан?

— Да, правда. Ну и что из того? Идите!

Голос его звучал так сухо, что второй помощник, знавший Петерсена много лет, не на шутку удивился. Парню этому было под тридцать, дипломом он не обзавелся, но терпеливо тянул лямку, уверенный, что годам к сорока пяти станет капитаном. Жил второй помощник с матерью в Тронхейме.

— Скверная история! — сказал он, когда Вринс удалился. — А человека, который скрывается у нас на борту, все-таки надо взять.

— Где мы сейчас?

Оба моряка склонились над картой. Петерсен проворчал:

— При таком тумане придем в Ставангер не раньше часа ночи. А в половине третьего уже отваливать. Эх, будь у нас рация, которую нам третий год обещают…

Петерсен не находил себе места. Такое в плаванье случилось с ним впервые. Чтобы вернуться в свою каюту, ему пришлось пересечь прогулочную палубу, вдоль которой тянулись иллюминаторы салона. Он заглянул туда и заметил, что Кати Шторм там нет.

За обедом Петерсен ни разу не открыл рта: он был явно обеспокоен тем, что место пассажирки пустует.

— Она ест у себя в каюте? — спросил он стюарда.

— Ее там нет.

Лоб капитана перечеркнула глубокая складка. Он резко встал и пошел на нос, где помещались его офицеры.

Когда он подходил к каюте Вринса, дверь ее распахнулась, оттуда выскочила Катя и, увидев в двух шагах от себя капитана, остановилась как вкопанная. На секунду у нее перехватило дыхание, но она тут же взяла себя в руки и осведомилась:

— За стол, надеюсь, еще не сели? А вы не за мной?

— Нет. Вас ждут в ресторане.

Петерсен сделал вид, что ему что-то нужно в каюте второго помощника, которая была сейчас пуста. Но не успела Катя скрыться, как он распахнул дверь Вринса. Голландец лежал на койке, сжав голову руками.

Молодой человек торопливо и неловко вскочил, не сумев украдкой смахнуть со щек блестящие влажные полосы.

— Капитан?..

— Ничего. Лежите.

И Петерсен проследовал дальше еще более хмурый и сам не понимая, что ему взбрело в голову. Молодую немку он застал уже за столом. Она часто поворачивалась к капитану, и ее звонкий голосок не умолкал ни на минуту.

Однако Петерсен делал вид, что ее болтовня адресуется не к ему. Шутрингера тоже не было, и Катя поневоле вынуждена была обращаться исключительно к Эвйену.

Ее беспокоила стоянка в Ставангере.

— Как вы думаете, полиция нас не очень долго задержит? Мне почему-то кажется, что, если судно хорошенько обыскать, этот человек будет, в конце концов, пойман. Напомните, пожалуйста, его фамилию. Эриксен? Наверное, она не настоящая.

Капитан чувствовал, что Эвйену несколько неловко, особенно в присутствии его, Петерсена, постоянного гостя четы Эвйенов в Киркинесе. Управляющий рудниками предпочел бы, чтобы разговор стал общим.

В пяти милях от порта «Полярная лилия» приняла на борт лоцмана, подвалившего к пароходу на маленьком катере. Море здесь усеяно подводными камнями, к тому же туман сильно сгустился, и чуть ли не весь экипаж пришлось ставить впередсмотрящими.

Матросы столпились на баке, возбужденными голосами передавая на мостик свои наблюдения.

В темноте «Полярная лилия» казалась светящимся облаком, но, увы, с мостика не просматривалась даже корма!

Не переставая, ревел гудок, и моряки пытались на слух определить направление, откуда периодически доносился похожий на отдаленный стон ответный вопль другого гудка.

Пассажиры в салоне прильнули к иллюминаторам. Увидели, как судно взяли в кольцо какие-то белесые круги. Потом совсем рядом отчетливо, как при галлюцинации, зазвучали голоса.

Пассажирам казалось, что до берега еще много миль — они ведь не разглядели даже маячного огня. А пароход был в десяти метрах от причала, и матросы уже бросали швартовы.

Моросило. В ложбинах до сих пор лежал рыхлый снег.

Когда опустили трап, человек двадцать докеров устремились к заранее открытым трюмам и с места в карьер приступили к разгрузке. Полицейский чиновник в мундире откозырял Петерсену и справился:

— Пассажиров много?

Города, расположенного на горном склоне, было не видно, если не считать одной, круто спускающейся к морю улицы, где фонари освещали редкие деревянные домики с зелеными или цвета темной охры фасадами.

— Немедленно вызовите вашего начальника, — потребовал капитан. — На борту совершено преступление.

Шел второй час ночи. В Норвегии порядки строгие: все кафе были закрыты, нигде ни одного прохожего. Мелькали только тени грузчиков, застрапливавших и вытаскивавших ящики из обоих трюмов.

Несколько секунд ошарашенный полицейский пребывал в растерянности. Наконец сообразил, что делать, и застучал в ставни ближайшей гостиницы: там был телефон.

Со стороны причала туман был как бы разодран двигавшимися взад-вперед фигурами, и в разрывах его можно было различить людей и предметы.

Зато рейд был затянут непроницаемым беловатым облаком, ледяное дыхание которого то и дело достигало палубы. Воды под черным бортом судна — и той было не видно.

Вот у этого борта вдруг что-то и произошло. Несмотря на скрип лебедок и стук ящиков о плиты причала, все расслышали всплеск, словно в воду упало что-то тяжелое.

Петерсен, направлявшийся к полицейскому, перемахнул через бочонки и бросился к правому коридору. У входа в него он столкнулся с Вринсом. Голландец, задыхаясь, пролепетал:

— Там!.. Скорей!.. Я видел, как он прыгнул…

— Кто?

— Человек в сером… Эриксен…

Полицейский ничего не понимал. Капитан перегнулся через поручни, но ничего не увидел и не услышал.

— Вы не ошиблись?

— Что-то в самом деле плюхнулось в эту жижу, — подтвердил один из грузчиков, работающий метрах в шести от капитана. — Но что?

— Я разглядел только, что он в сером, — повторял третий помощник.

— Лодку! Живо!

Спускать шлюпку было некогда. Петерсен сбежал по трапу и отвязал баркас, причаленный у каменных ступеней спуска к воде.

Полицейский мчался за ним. Грузчики у трюмов прервали работу; стюард в белой куртке, заметной даже в темноте, перегнулся через фальшборт.

Заплескали весла. Капитан крикнул:

— Фонарь!

Кто-то спустил с палубы фонарь на тросике, но и с фонарем разглядеть в разрывах тумана удалось одно — черную поверхность лениво колыхавшейся воды.

Неужели беглец успел добраться вплавь до одного из спусков с причала?

Капитан яростно орудовал веслами, хотя гребки делал мелкие. Полицейский в меховой шапке с кокардой, наклонясь вперед, старательно обшаривал мрак глазами.

Контуры «Полярной лилии» вырисовывались во тьме с феерической театральностью: яркие пятна, большие затененные промежутки между ними. В одном из световых кругов Петерсен различил наклоненную голову Вринса и за его спиной светлый силуэт Кати Шторм, рука которой лежала на плече молодого человека.

— Пошли назад! — проворчал он.

— Ничего не слыхать, правда? Наверняка он разом пошел ко дну.

— Вот именно — наверняка.

Полицейский не без растерянности посмотрел на капитана; он не понимал ни его раздраженного тона, ни слишком поспешных и противоречивых решений, ни порывистых жестов.

Начальник полиции примчался на машине, еле успев натянуть поверх пижамы черные брюки и шубу. Это был худой мужчина с аристократической внешностью, двигавшийся и говоривший так, словно он не на палубе, а в гостиной.

— Мне сообщили, что совершено преступление…

Петерсен увел его к себе в каюту, предупредив полицейского в мундире:

— Мне думается, вам лучше никого не выпускать с судна.

Тон у него был безапелляционный, прямо-таки приказной.

— Присаживайтесь, господин начальник. Попробую как можно короче ввести вас в курс дела. По расписанию мы отваливаем в два тридцать. Сейчас уже больше двух, а в двадцати пяти норвежских портах население ждет нас к определенному сроку. У меня на борту почта, продовольствие, машины, газеты… И еще, к несчастью, убитый.

Чем спокойней Петерсен становился с виду, тем сильней клокотало в нем возбуждение. Он не метался, не жестикулировал, но в голосе его слышалось глухое бешенство. Расхаживая по каюте перед сидящим начальником полиции, он изложил события, последовавшие за отплытием из Гамбурга, не забыв вкратце пересказать статью из французской газеты, по-прежнему лежавшей на столике.

Два раза он останавливался и выбегал на палубу присмотреть за разгрузкой и поторопить людей.

— Что вы собираетесь предпринять? — поинтересовался он наконец, плюхнувшись на койку и подперев голову рукой.

Норвежское побережье представляет собой горную цепь, лишь на юге прорезанную немногочисленными шоссе. Севернее Тронхейма их уже нет, железных дорог — подавно.

Все коммуникации, почтовая связь и снабжение продовольствием обеспечиваются исключительно каботажными судами, вроде «Полярной лилии».

На севере, к примеру, источников питания всего три: треска, тюленье мясо, оленина.

Стоит судам не прийти, как население окажется отрезанным от мира: сзади — непроходимые горы, спереди — волны Атлантики.

Вот почему судоходные компании получают казенную дотацию и как бы состоят на государственной службе.

Вид у начальника полиции был озабоченный.

— Вы говорите, этот Эриксен бросился в воду?

— Я сказал, что какой-то предмет упал в воду, а мой третий помощник видел фигуру в сером.

— Это одно и то же.

— Если хотите…

— У остальных документы в порядке?

— Паспорта, как обычно, проверяла немецкая полиция в Гамбурге.

— Я проверю их снова. Выход вижу один — созвониться с Осло. Со столицей свяжусь минут через двадцать. За это время врач осмотрит труп, а мой специалист сфотографирует каюту и попытается снять отпечатки пальцев. Мы проведем паспортный контроль. Кроме того, обыщем пароход сверху донизу. Для вас это составит опоздание на час, которое вы легко наверстаете. Если убийца — Эриксен, а мне кажется, есть все основания это предполагать, и если не обнаружится никаких улик против остальных пассажиров, я не имею права их задерживать.

И начальник полиции поднялся со вздохом, которым дал понять, как трудно осуществить все эти решения, кажущиеся такими простыми.

Сойдя с парохода, он еще раз напомнил полицейскому:

— Никого не выпускать!

Докеры выгружали последние ящики, а стюард глазел на них: он не знал, куда себя деть, и предпочитал мерзнуть на палубе, лишь бы не бродить в одиночестве по обезлюдевшему судну.

Автомобиль тронулся и, надсадно урча, полез в гору. А меньше чем через четверть часа полдюжины агентов в форме заполонили «Полярную лилию»: одни спустились в носовой трюм, другие — в кормовой и обшарили все закоулки, светя себе карманными фонариками.

Шутрингер в пиджаке и жокейском кепи расхаживал гимнастическим шагом по палубе: он ревниво пекся о своей физической форме.

Белл Эвйен выглядел раздосадованным; он старался оказаться поближе к капитану — видимо, хотел его расспросить.

Когда Петерсен направился на корму, где было чуточку посветлее, позади зачехленного запасного штурвала раздался шепот и сразу за ним — поцелуй.

Капитан молча сделал еще несколько шагов, различил в темноте две обнявшиеся фигуры и молочное пятно — два лица, прильнувшие губами друг к другу.

Вглядываться в них ему не понадобилось: новенькие нашивки Вринса поблескивали достаточно ярко. А на плече у него белела на фоне темной тужурки обнаженная рука Кати.

4. Два билета

Когда пассажиров и офицеров собрали в салоне, начальник полиции с изящной непринужденностью произнес короткую речь:

— Сударыня, господа, вы в курсе трагического происшествия, которым объясняется мое появление на судне. До сих пор все дает нам основания полагать, что преступника среди вас нет — он прыгнул за борт сразу по приходе в Ставангер. Правда, нам предстоит выполнить некоторые формальности, но прошу верить, что я постараюсь по возможности облегчить их для вас. Благоволите не расценивать их как признак недоверия: они продиктованы исключительно желанием позволить «Полярной лилии» продолжать рейс. Пусть каждый вернется к себе в каюту и приготовится к визиту, который будет ему нанесен.

Другой полицейский в чине комиссара, обратившись к команде с несколькими фразами покороче, уже обыскивал койки, мешки и чемоданы матросов.

Лебедки остановились. Судно было готово отвалить — оставалось лишь получить разрешение полиции.

В каюте № 24 два эксперта зафиксировали положение тела и сделали серию снимков. Затем труп положили на носилки, спустили их на берег, и они исчезли в тумане.

Трудно было проявить больше такта и разрядить атмосферу деликатнее, чем это удалось начальнику полиции. Однако даже после его речи, нет, именно после нее, лица у всех, от Эвйена до второго помощника, приняли одинаково натянутое выражение.

В конце концов, раз никто не арестован, значит, под подозрением остается каждый.

И каждый следил за собой, силясь выглядеть как можно естественнее. Особенно неловко чувствовал себя, видимо, Петерсен: начальник полиции пригласил его обойти с ним каюты. Капитан потребовал начать с его собственной, сам, подавая пример, открыл чемодан, вытащил ящик маленького бюро, даже приподнял матрас.

— Ну что вы, что вы! — запротестовал начальник.

Следующую каюту занимал Эвйен, который ожидал обыска, стоя в ногах койки. Держался он, как путешественник во время таможенного досмотра. Заранее снял чемоданы с багажной сетки и отпер замки. Несколько раз пытался улыбнуться, особенно когда показывал разную неожиданную мелочь.

— Это кларнет для моего старшего — ему двенадцать… Это рабочая корзинка для моей младшей — ей семь… А это новые грампластинки — я запасаюсь ими ежегодно… Книги… Это? Жена, знаете ли, дала поручение: привезти постельную клеенку для нашего малыша.

— Достаточно, достаточно! — запротестовал начальник полиции.

Но Эвйен выложил еще три костюма, смокинг, тонкое белье со своей меткой, счета от «Савоя» в Лондоне и «Мажестика» в Берлине.

— Благодарю вас. Не будете ли так любезны предъявить свой паспорт инспектору, дежурящему наверху. Вы же понимаете: простая формальность… Вы сами, естественно, никого не подозреваете?

— Нет, никого! — суховато отозвался Эвйен.

Следующая каюта была свободна. Затем шла та, где лежал багаж Эрнста Эриксена, исчезнувшего пассажира.

— Вещи я изымаю, — объявил начальник полиции. — Распорядитесь спустить их на пристань… Посмотрим! Вещевой мешок, старый костюм. Две сорочки.

Багаж был скудный. Одежда хорошего покроя, но поношенная. Запасных носков и тех нет.

— Пойдем дальше.

Катя Шторм последовала примеру Белла Эвйена. Она заранее выложила вещи на койку и, так как начальник полиции постеснялся перерывать руками ее платья и белье, сама проделала это, хотя и дрожащими руками.

Петерсен остался в дверях. Он чувствовал себя униженным и почему-то слегка встревоженным. Однако именно он приметил на полу маленький сиреневый бумажный веер, поднял его и вполголоса прочел:

— «Кристаль-палас», Гамбург.

— Моя последняя ночь на суше! — рассмеялась Катя. — Заехала на час в «Кристаль»: захотелось потанцевать.

— Вы были там одна? — поинтересовался начальник полиции.

— Разумеется, одна.

Туалетов у ней десятка полтора, один другого элегантней и ослепительней. А такое белье бывает только у светских красавиц. Несессер из чеканного серебра. Любой предмет, даже самая пустяковая безделушка, — подлинное произведение искусства.

На всем марки магазинов с авеню Оперы, улицы Мира[5], а также лондонских и берлинских торговых домов.

Контрастировал с этой роскошью лишь короткий зонтик, купленный в Брюсселе, самое большее франков за сто. Катя опять рассмеялась и с наигранной веселостью пояснила:

— В Бельгии я попала под дождь и зашла в первую попавшуюся лавку.

— Вы обычно живете в Париже?

— В Париже, Берлине, Ницце.

— С художником Максом Файнштайном знакомы?

— Нет. Он мой соотечественник? И, конечно, еврей?

— Когда вы прибыли в Гамбург?

— В четверг вечером. Рассчитывала, что в пятницу будет пароход, идущий в Норвегию.

— Приехали из Парижа?

— Не прямо оттуда. Неделю провела в Брюсселе, два дня в Амстердаме.

Она старалась сохранять непринужденный вид, смотрела собеседнику в глаза. Но в подобных случаях опасно судить о человеке по манере держаться: невиновный, чувствуя себя на подозрении, нередко теряется сильней, чем преступник.

В каюте пахло духами, пол был усеян окурками. На столике стояла наполовину пустая бутылка ликера.

— Благодарю, мадам.

— Мадемуазель, — поправила она.

— Долго рассчитываете пробыть в Норвегии?

— Несколько недель. Хочу посмотреть Лапландию.

Петерсен собрался было вмешаться и спросить: «Сколько у вас с собой денег?» — но покраснел от одной мысли об этом.

Последний визит — к Арнольду Шутрингеру — оказался самым кратким. Багажа мало. Одежда удобная, но недорогая. Почти новые туалетные принадлежности — такие продаются в любом универмаге. Словом, человек обстоятельно подготовился к поездке.

Спокойный, тяжеловесный, он, чуть нахмурясь, смотрел, как расхаживает по каюте начальник полиции, но сам ни во что не вмешивался и на вопросы не напрашивался. Ответил на них в самых кратких словах.

— Итак, документы у всех пассажиров в порядке.

Никаких улик ни против кого нет. Убийца, как уверяет мой инспектор, орудовал в перчатках, поэтому снимать отпечатки пальцев бесполезно. Агенты, обыскивавшие трюм, ничего не обнаружили, и есть основания полагать, что этот Эриксен бросился за борт в надежде добраться вплавь до причала. Вы доверяете своему третьему помощнику? Ведь это он видел, как пассажир прыгнул в воду, не так ли?

Петерсен уклонился от ответа. Шел уже четвертый час. Формальности выполнены, а толку никакого.

— Я свяжусь с немецкой полицией, прикажу начать поиски на рейде и в городе.

Напускной самоуверенностью начальник полиции маскировал беспокойство, которое внушала ему эта история.

— Повторяю, я не вправе задерживать судно до окончания следствия. И даже если бы должен был оставить кого-нибудь в распоряжении правосудия, у меня не было бы оснований предпочесть одного другому и мне пришлось бы арестовать весь экипаж и всех пассажиров.

Капитан молчал. Мрачный и непроницаемый, он ждал, лишь иногда, приличия ради, утвердительно кивая.

В тумане запорхали мелкие снежные хлопья. Двери на пароходе без конца распахивались и захлопывались, повсюду гуляли сквозняки.

— На всякий случай я отправляю с вами своего инспектора. Это отчасти снимет ответственность и с меня, и с вас.

Без четверти четыре Петерсен еще расхаживал с начальником полиции вдоль кают, хотя команда уже приготовлялась к отплытию. Два лоцмана, которые будут сменять друг друга на мостике во время плавания вдоль норвежского побережья, поднялись на палубу. Одежда на них была меховая, сапоги на деревянной подошве, рундучки из потемневшего от времени дерева вскинуты на плечо.

На причале до сих пор торчало несколько зевак. Один из инспекторов на машине начальника полиции поехал за теплой одеждой. Его и ждали.

Говорить капитану с начальником полиции было больше не о чем, и они без особого интереса обменивались ничего не значащими фразами.

— Ваша пассажирка, должно быть, пользуется успехом. Еще бы! Одна среди стольких мужчин! К тому же она… как бы это сказать?., очень пикантна. Прелюбопытная особа!

Старший помощник, не менее мрачный, чем капитан, занял свой пост на мостике и стоял, опершись о поручни и вглядываясь в туман. Белл Эвйен после визита полиции остался у себя в каюте, Шутрингер тоже. А вот Катя перебралась в салон — ее было видно сквозь иллюминатор. Держа между пальцами нефритовый мундштук, она раскладывала на столе пасьянс.

Наконец послышалось тарахтенье автомобиля. Он затормозил, прочертив две черные полосы на снегу, слой которого стал уже довольно толстым.

Инспектор поднялся на судно. Петерсен пожал руку начальнику полиции.

— Счастливого плавания! — попрощался тот, и лицо капитана посуровело.

Трехкратный рев гудка. Отрывистые команды, топот бегущих ног. Швартов, плюхнувшийся в бурун за кормой «Полярной лилии».

— Скажите стюарду, пусть отведет вам каюту, — бросил Петерсен инспектору, человеку лет тридцати, вежливому, неприметному, похожему скорее на служащего, чем на детектива.

И зашагал взад-вперед по палубе, не зная, куда себя деть. Два раза брался за ручку дверей салона. Потом чуть было не направился к офицерским каютам с тайной мыслью проверить, лег ли Вринс.

Но тут молодой человек, не заметив капитана, внезапно появился в двух шагах от него, прильнул лицом к иллюминатору и вошел в салон.

Петерсен в жизни ни за кем не шпионил. Тем не менее он, не задумываясь, в свой черед заглянул в иллюминатор и увидел Катю Шторм. Она подняла голову и заговорила с третьим помощником.

Капитан различал движения губ, но слов не слышал — море шумело все громче.

Вринс, сидя рядом с девушкой, почти прижавшись к ней, говорил с таким жаром, словно о чем-то умолял.

Голландец так волновался, что на него было страшно смотреть: в голову невольно приходил вопрос: как он может так долго выдерживать такое нервное напряжение?

Каждая черточка его лица лихорадочно подергивалась. Он дрожал всем телом. Ни секунды не сидел спокойно, все время жестикулировал; глаза его непрерывно перебегали с предмета на предмет.

В довершение всего он, видимо, подхватил насморк, потому что во время разговора, длившегося минут десять, отчаянно сморкался.

Катя Шторм несомненно смотрела на него другими глазами, нежели капитан. В самый разгар его тирады она вдруг зажала ему ладонью рот, наклонилась и ласково, как старшая сестра, поцеловала в глаза.

Она смеялась — смеялась обезоруживающим смехом, в котором слышалось что-то невысказанное: ирония, желание, нежность, может быть, капелька испуга.

Потом она поднялась, Вринс двинулся за нею, и Петерсен увидел, как оба они направились к пассажирским каютам. Вниз он не спустился, но все-таки расслышал, как хлопнула дверь. Шагов после этого не последовало.

Третий помощник остался у пассажирки.

Стюард прямо-таки валился от усталости. Однако заглянул в салон проверить, все ли в порядке, расставить по местам стулья, потушить лампы.

Он застал там капитана. Нагнувшись чуть ли не до полу около места, где сидела Катя, Петерсен поднимал два кусочка розового картона, выпавшие из кармана у Вринса, когда тот доставал носовой платок.

— Знаете, капитан, я рад, что его увезли. Я думал, что заболею от одной мысли, что он рядом. Вы заметили, рот у него остался открыт?

Петерсен не слушал — он рассматривал розовые квадратики, оказавшиеся билетами в «Кристаль». Потом вздохнул и положил их в бумажник.

— Останетесь здесь? — удивился стюард.

— Нет. Можешь гасить и ложиться спать.

— Как вы считаете, этот Эриксен в самом деле прыгнул за борт? А вдруг он все еще на судне?..

Стюард не дождался ответа. Капитан, пожав плечами, уже вышел на прогулочную палубу и кинул взгляд на мостик, где различил папиросу старпома и широкие плечи лоцмана, лицо которого почти исчезало под меховой шапкой.

В тумане мерцал еле заметный белый огонек — рыбацкий баркас, разумеется. «Полярная лилия» прошла так близко, что на ней расслышали спокойные голоса двух рыбаков, сидевших на носу.

Петерсен впервые в жизни был так недоволен собой, так растерян, хотя и не мог бы сказать — почему. Это напоминало смутные кошмары, которые бывают по ночам при несварении желудка. Ничего страшного не происходит. Никакой опасности нет. Но самые ничтожные предметы, которые видишь во сне, приобретают какой-то отталкивающий облик. Одеяло становится чудовищно тяжелым. Вокруг некий враждебный мир, хотя этого не сознаешь, и тебя томит неясное желание проснуться, но это не удается.

«Полярная лилия» стала другой. И все на ней, вплоть до полицейского, кстати, очень вежливого и сдержанного, угнетало капитана.

Волна стала высокой. Началась килевая качка. Судно вышло из фьордов и набирало нормальный ход, два раза в минуту подавая обязательный сигнал гудком. Время от времени туман прочерчивало белое крыло чайки.

Неожиданно Петерсен сделал полуоборот, пригнулся и распахнул железную дверцу, ведущую в машинное отделение. Под трапом, в резком свете ламп без колпаков, он увидел старшего механика — тот регулировал давление масла. Под циферблатом машинного телеграфа спал машинист в синей робе.

Петерсен спустился вниз. Стармех вместо приветствия проворчал:

— Кончились, наконец, эти истории? Наверху опять спокойно?

— Да, кончились.

Капитан пробрался вдоль машины, брызгавшей на него капельками масла, распахнул другую, еще более низкую дверцу, и в глаза ему сверкнул красный огонь топок.

Обнаженный до пояса кочегар, кидавший в топку уголь, даже не обернулся, лишь поднес черную руку к черному лицу.

Петерсен двинулся дальше. Теперь ему приходилось сгибаться вдвое. Уголь сыпался у него под ногами. По лицу струился пот.

Наконец он очутился в яме, где на угле сидел чумазый до неузнаваемости человек и, жуя ломоть хлеба с маслом, ждал приближения капитана.

Это был Петер Крулль. Сквозь слой угольной пыли, покрывавшей лицо, пробивались золотистые волоски бороды. Белки глаз посверкивали еще ироничнее, чем всегда.

Он не встал, не поздоровался и, не переставая жевать, с набитым ртом, почти нечленораздельно полюбопытствовал:

— Ну, нашелся ваш пресловутый Эриксен?

И беззвучно, словно про себя, рассмеялся. Потом наклонился в сторону топок, посмотрел, не время ли подавать уголь.

— Ты его знаешь?

— Спрашиваете!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что, если угодно, я вам хоть сейчас такого Эриксена сделаю. И еще как похожего!

Крулль доел хлеб, последний кусок которого был так же черен, как его руки, подобрал в углу пустой мешок, бросил туда десяток брикетов и объявил:

— Нате!

— Это еще что?

— Это Эриксен. Тот самый, что давеча бросился в воду… Я заметил, что из ямы исчез один мешок. Когда пришли в Ставангер, я сменился и вышел на палубу подышать воздухом. Вдруг вижу: у фальшборта стоит мой мешок. Качни — и он за бортом.

— Кто его столкнул?

— Осторожно! Кочегар внизу требует угля… К тому же, больше я ничего не знаю.

Он наклонился, всадил лопату в кучу угля и равномерными сильными движениями принялся его перебрасывать.

Капитан пристально посмотрел на Крулля, открыл рот, собираясь что-то сказать, но угрюмо промолчал и, проделав в обратном направлении весь пройденный путь, вдохнул наконец ледяной воздух морского простора.

В темноте, у него над головой, лоцман и старший помощник, не заходя в рубку, передавали друг другу кисет с табаком и спички.

5. Корнелиус Вринс

— Позовите Вринса.

— Он на вахте.

— Не важно! Раз лоцман на мостике…

Сразу после отхода из Бергена, где трехчасовая остановка целиком ушла на беготню, хлопоты, формальности и рукопожатия, Петерсен с озабоченным видом заперся у себя в каюте.

В правлении компании, которой принадлежала «Полярная лилия», капитана успокоили:

— Полно! Вы-то при чем тут? Кроме того, коль скоро на борту представитель полиции…

Но человек, сказавший это, был администратором, а не капитаном. Он просто не понимал таких вещей.

Кстати, это был тот самый директор, что подписал рекомендательное письмо Вринсу, о котором дал теперь Петерсену дополнительные сведения.

— Лично я с ним не знаком, но мой друг, возглавляющий мореходное училище в Делфзейле, написал мне о нем на шести страницах. Отзывается о Вринсе, как о парне исключительного трудолюбия и честности. Отец его вроде бы заместитель начальника метеослужбы на Яве. В десять лет по слабости здоровья мальчишка должен был уехать с Востока и провел юность в голландских пансионах. Семейной жизни практически не знал. За девять лет всего два раза ездил на каникулы к своим. Два года назад мать его умерла на Яве, и, естественно, он не сумел повидать ее перед смертью. С тех пор он стал работать еще упорней, и по воскресеньям в Делфзейле его приходилось выманивать на берег хитростью или выгонять с учебного корабля в приказном порядке…

«Полярная лилия» начинала вторую половину рейса. От Гамбурга до Бергена — это еще юг, усеянный большими городами. А вот теперь, особенно после завтрашнего захода в Тронхейм, судно будет останавливаться лишь у свайных причалов перед поселками, представляющими собой кучку деревянных домишек.

Уже сейчас склоны фьордов справа от парохода были совершенно белы. Над самой водой летели гаги, иногда в волны ныряли морские ласточки.

Для начала капитан сделал ежедневную запись в вахтенном журнале. Затем положил локти на бюро красного дерева и начал чертить на чистом листе бумаги нечто неопределенное.

Мало-помалу из его каллиграфических забав родилась своего рода схема: жирная точка, затем тонкое — одним движением пера — тире и новая точка; потом опять тире, опять точка… Точка… Тире…

А в целом — не правильная геометрическая фигура, ломаная линия с черной точкой на каждом углу.

Первая точка олицетворяла советника полиции фон Штернберга, убитого у себя в каюте. Дальше шел Эрнст Эриксен, вопреки всему существующий во плоти либо где-то в Ставангерском порту, либо в каком-либо закоулке «Полярной лилии». Затем Петер Крулль…

Тире удлинилось, утончилось и стало точкой — Катей Шторм, рядом с которой Петерсен пометил Вринса.

Все? Капитан колебался, потом медленно двинул рукой, и с его пера соскользнуло шестое жирное пятнышко — Арнольд Шутрингер.

А почему бы и нет?

Бессознательно капитан придал фигуре форму многоугольника, но без одной, последней стороны.

Петерсен сердито перечеркнул рисунок, встал и раскурил трубку. Вот тут-то он и позвонил стюарду, приказав разыскать третьего помощника.

Пожалуй, больше всего Петерсена раздражало чувство, что между этими шестью пятнышками, этими шестью людьми, есть некая общность, есть точки соприкосновения, может быть, даже соучастия, а он бессилен в этом разобраться.

В Бергене, поглощенный всяческими формальностями, Петерсен не успел даже обнять жену и малышей, отчего пришел в еще более мрачное настроение.

— Войдите! — неожиданно рявкнул он, садясь на место.

Это был Вринс, явившийся прямо с мостика в полной форме, с плечами, припорошенными инеем.

— Вы и впредь собираетесь стоять вахты в таком вот виде?

И капитан ткнул пальцем в золоченую пуговицу на голубом, украшенном нашивками, реглане, который, как и тужурка, был слишком легок для здешних широт.

— Капитан, я…

Нет, это невозможно! Вринс задохнулся от обиды. Да и что тут можно сказать? Нет у него ничего другого. Всего две недели назад он был простым воспитанником и носил форму училища… Он едва успел съездить в Гронинген и заказать себе одежду, которой его теперь попрекают.

— Садитесь, господин Вринс.

Петерсен был тем более зол, что сам не знал, зачем вызвал молодого человека. Взгляд его упал на листок, где две из шести точек располагались совсем рядом друг с другом, но то, что он затем сказал, не имело никакого отношения к рисунку:

— Вы весьма меня обяжете, если, заступая на вахту, будете брать взаймы теплое пальто у одного из ваших коллег или лоцманов, ясно?

— Ясно, господин капитан.

— Я вам уже сказал: просто капитан! Я также просил вас сесть.

Почему его подмывает сгрести мальчишку за плечи и хорошенько встряхнуть?

Глядя на подтянутого, узкоплечего голландца, особенно на его побелевшее лицо с лихорадочно блестящими глазами и заострившимся носом, которое потрясало, может быть, еще глубже, чем вид трупа Штернберга, Петерсен невольно бесился.

— Прежде всего, должен вернуть вам вот это…

Он протянул третьему помощнику розовые билеты в «Кристаль», и Вринс, не совладав с собой, привскочил на стуле.

— Разумеется, на берегу вы вольны развлекаться как вам вздумается. Предпочитаю, однако, чтобы вы занимались этим не в обществе наших пассажирок.

Петерсен чувствовал, что он не прав. Он никогда не делал подобных замечаний подчиненным. Напротив! Летом, когда «Полярная лилия» принимала на борт до сотни туристов, каждый рейс сопровождался приключениями, о которых потом, стоя на вахте, офицеры со смехом рассказывали друг другу.

— Кто вам сказал?..

— Что вы были в «Кристале» с фрейлейн Шторм? А вы это отрицаете?

Вринс поднялся. Он побледнел еще больше, хотя, казалось, это уже невозможно. Губы у него были сухие, бескровные.

Он стоял, вытянувшись, негодуя и мучительно силясь сохранить хладнокровие.

— Жду, что вы скажете дальше, — произнес он сдавленным голосом.

— Вы знали эту особу до своего прибытия на пароход в Гамбурге?

Третьему помощнику едва исполнилось девятнадцать. Петерсен был вдвое шире и тяжелей его. И все-таки, раззадорясь, как молодой петух, голландец выпалил:

— Есть вопросы, на которые джентльмен не отвечает.

Капитан побагровел, в свой черед поднялся и чуть было не влепил мальчишке пощечину.

— А с каких это пор джентльмены лгут? — жестко отпарировал он. — С каких пор джентльмен клянется, да еще в присутствии полиции, что видел, как человек бросился за борт, хотя это вовсе не человек, а мешок с углем?

Капитан почти тут же раскаялся в своей вспышке — так страшно исказилось лицо Вринса. Молодой человек раскрыл рот, не в силах ни заговорить, ни вздохнуть. Зрачки его с отчаянием и тревогой впились в Петерсена. Побелевшие пальцы беспомощно задвигались.

— Я… я…

— Ну-с? Вы в самом деле видели, как Эриксен прыгнул в воду?

На лбу третьего помощника заблестели капли пота, кадык судорожно заходил вверх и вниз.

— Мне нечего сказать.

А ведь он вот-вот разрыдается!.. Капитан был уверен в этом, настолько уверен, что его подмывало хлопнуть щенка по плечу, крикнуть ему:

«Перестаньте себя изводить, дуралей! И не воображайте, что какая-нибудь там Катя Шторм стоит этого».

Но Петерсен промолчал, о чем вскоре и пожалел. Он взглянул на свой незаконченный многоугольник и еще раз мысленно сблизил точки, означавшие влюбленных.

Он был слишком взбешен, а гнев — плохой советчик.

— Вот, значит, кого в Делфзейлском училище считают парнем исключительной честности! — пробурчал он достаточно внятно, чтобы его расслышали.

И тут Вринс со слезами на ресницах чуть ли не простонал надломленным голосом:

— Разве в Норвегии честность состоит в том, чтобы предавать женщину?

Он больше не владел собой. Был готов на все. Дышал прерывисто и шумно.

Капитан на секунду потерял дар речи.

— Даже если эта женщина — вульгарная…

— Замолчите! Запрещаю вам…

И Петерсен замолчал. Кончилось! Ярость его внезапно улеглась. Он понял, насколько смешна эта сцена и омерзителен подобный разговор.

Эдак он, чего доброго, кончит дракой с перевозбужденным подростком, губы которого пляшут в конвульсивной дрожи!

Омерзительно! И, как всегда бывает в таких случаях, начинаются намеки, обидные для другой нации!

Воцарилась тишина. Капитан мерил шагами три погонных метра своей каюты.

— Чем могу еще служить? — с трудом выдавил Вринс.

Петерсен опять промолчал, лишь взял на ходу листок с многоугольником и скомкал его.

— Один уже мертв, — тихо вымолвил он.

В сущности, это был способ извиниться, не принося извинений. Вринс истолковал реплику по-другому:

— Значит, вы обвиняете меня…

— По-французски читаете?

— Немного.

— Тогда взгляните.

Петерсен протянул помощнику газету, найденную под подушкой у Штернберга, сел за бюро и, чтобы не мешать Вринсу, сделал вид, что углубился в вахтенный журнал.

Он был не слишком доволен собой. Все получилось на редкость нескладно.

Прежде всего, зачем он начал с Вринса, а не с других?

Конечно, от билетов в «Кристаль» и веера Кати Шторм никуда не уйдешь. Не забыл Петерсен и то, в каком виде молодой человек вернулся на «Полярную лилию» в десять утра.

Кроме того, не случайно же немка еще в первый вечер послала за третьим помощником и битых два часа гуляла с ним по палубе.

И, наконец, ночь в Ставангере: двое влюбленных в одной каюте.

Ну и что? Разве Катя Шторм совершила хоть малейший поступок, позволяющий заподозрить ее? Французская газета пишет не о ней, более того, вообще не упоминает никакой женщины. Да женщина и не могла бы заколоть Штернберга с такой силой и так зверски.

Петерсен покраснел: он вспомнил, как в день отплытия, когда пассажирка поднималась по трапу в салон, сам любовался ею.

Что, если он попросту ревнует к своему третьему помощнику? И бесится, видя, как тот без всяких усилий помешал капитану свести интрижку?

«Неправда! — мысленно одернул себя Петерсен. — Я чувствую: за этим что-то кроется».

Но понять, что именно, — он не мог. И, грызя себя за это, испытывал унижение, неуверенность.

— Что скажете, Вринс?

На этот раз он отказался от иронического «господин Вринс». Статью молодой человек уже пробежал, но газету все еще держал в руке, машинально продолжая читать дальше.

Лицо у него потускнело, фигура утратила подтянутость.

— Зачем вы показали это мне? — обеспокоенно проговорил он. — Какое отношение…

— Сейчас скажу. Судя по всему, советник фон Штернберг появился на «Полярной лилии» в поисках убийцы Мари Барон и, вероятно, его сообщников. Не забывайте: на улице Деламбр были и женщины.

Вринс решительно человек контрастов. Его поведение опять резко изменилось.

— Это все? — с ледяным спокойствием осведомился он.

И все-таки глаза у него потерянные.

— Вам этого мало?.. Человек убил девушку. Он у нас на борту…

— И вы предполагаете, это я?

Вринс произнес эти слова с бледной улыбкой, куда более горькой, чем рыдание. Терпение Петерсена иссякло.

— Ступайте! — буркнул он. — Идите достаивать вахту. Надеюсь, свежий воздух пойдет вам на пользу.

Капитану хотелось, чтобы Вринс не подчинился. Он следил за ним краем глаза. Но молодой человек повернулся кругом и вышел.

Оставшись один, Петерсен поднял листок, где поставил точки и тире, разгладил его, потом опять скомкал и швырнул в мусорную корзину.

Вечером, за едой, Катя Шторм дважды попросила у капитана прикурить и все время заговаривала с ним о пейзажах, которыми любовалась в пути.

Йеннингс, полицейский из Ставангера, сам попросил кормить его отдельно, так что в конце стола по-прежнему сидела все та же горсточка людей, за спиной которых, робко улыбаясь, мелькал блондин-стюард в белой куртке.

На месте хозяина сидел капитан, справа от него Катя Шторм, рядом с нею — Эвйен, напротив нее — Шутрингер.

Когда девушка молчала, за едой подчас вообще не возникало разговоров. Потом оставалось лишь одно: доплестись до салона, где — это уже стало традицией — кофе разливала немка. Стюард только подавал кофейник и чашки.

— А когда начнутся настоящие морозы?

Ответил на вопрос Эвйен:

— В такое время года особенно холодно не бывает: минус двенадцать на широте Лофотен, семнадцать-восемнадцать — в Ледовитом океане.

Петерсен с досадой отметил, что на Эвйена тоже действует общество Кати. Это было тем более необычно, что ему случалось за целый рейс не обменяться ни словом с соседями, которые недоуменно поглядывали на этого холодного господина с размеренными движениями и серыми, как море, глазами, способного проводить долгие часы на палубе или в салоне, не шевелясь и уставясь в одну точку.

«Неужели все до одного начнут увиваться за нею?» — думал капитан, поглядывая на Шутрингера.

Но бритоголовый немец, который последние два дня выходил к столу в свитере, продолжал есть с основательностью, граничащей с обжорством.

Среди копченостей, подаваемых каждый вечер, был язык — без сомнения, любимое блюдо немца: он каждый раз отрезал себе чуть ли не десять кусков да еще намазывал маслом. К тому же куски он отмахивал такой толщины, что стюард то и дело с беспокойством поглядывал на капитана, словно предупреждая: «Этак нам до конца рейса не дотянуть!»

Когда Петерсен поднялся, Катя спросила:

— Есть новости насчет пассажира, который прыгнул за борт в Ставангере? Бергенская полиция, должно быть, в курсе…

Капитан посмотрел ей в глаза и, наверное, смотрел слишком долго: он заметил, что Эвйен отвернулся. Значит, прочел в его взгляде подозрение.

Катя, однако, и бровью не повела. В зубах девушки торчал ее чуть ли не тридцатисантиметровый мундштук. Она, в самом деле, была ослепительна!

Как объяснить чувственность, которую излучало все ее существо и атмосфера которой окружала ее? И главное, как примирить это с детским выражением лица?

А ведь Катя действительно казалась ребенком. Но уже испорченным ребенком. Вернее: невинным, но уже испорченным.

Оба эти взаимоисключающих слова были равно применимы к ней и притом не поочередно, а одновременно.

Если на нее смотрели, она никогда не отводила глаза. Вместе с тем в них никогда не читался вызов. И тем не менее…

Даже управляющий Киркенесскими рудниками Эвйен, человек с Крайнего Севера, чье лицо от долгого пребывания под холодным солнцем утратило всякие краски, — и тот порой в ее присутствии так багровел, что старался отворачиваться от капитана.

В чем бы она ни была — в черном или розовом, в шерстяном свитере или в шелке, — формы ее всегда отчетливо угадывались, и окружающие, казалось, ощущали аромат и тепло ее тела.

Петерсен ненавидел ее и поддавался ее обаянию.

— Вы боитесь этого пассажира? — спросил он.

— Но это же убийца, верно? Значит…

— Вы были бы рады узнать, что он утонул?

— Скорее — что его нет на борту.

Даже страх приобретал у нее чувственную окраску — от него плечи ее начинали трепетать.

— Так вот…

Петерсен колебался. Посмотрел на Шутрингера, по всей видимости не одобрявшего этот разговор: из-за него задерживался кофе, потом на Эвйена и, наконец, на Катю, не сводившую влажных глаз с собеседника.

— Мы не можем доказать, что убийцы на пароходе нет.

— Вы просто хотите напугать меня, правда?

— Может быть.

— Да объясните же, капитан! Коль скоро видели, как он бросился в воду…

Петерсен почувствовал, что в нем вскипает мелкая недостойная злоба: он внезапно представил себе, как пассажирка входит с Вринсом в свою каюту. И, глядя на ее плечи, он не в силах был отогнать образ третьего помощника: Ставангер, темный ют, мальчишка, спрятавший лицо у нее на груди.

— Не бойтесь! Его, несомненно, арестуют, прежде чем он успеет совершить новое убийство.

Эвйен уже выказывал нетерпение. Шутрингер, чтобы не тратить время зря, опять принялся за консервированные абрикосы и поедал их с той же основательностью, с какой брался за любое дело.

— Мне страшно с вами, капитан! — отозвалась девушка, и шея у нее мелко задрожала, — Злой вы сегодня какой-то.

Капитан встал, пропустил пассажиров вперед, задержался как всегда в коридоре и набил трубку.

Тут к нему подошел стюард и нерешительно спросил:

— Вы правду сейчас сказали? Убийца на…

— Да нет же, нет!

— Так я и думал. Иначе…

— Что иначе?

— Я ушел бы в Тронхейме с парохода. Стоит мне подумать, что…

Петерсен заглянул к себе в каюту, опять вышел, встретил полицейского: направляясь в свой черед в ресторан, инспектор любезно и почтительно поздоровался с ним.

Поднимался ветер. Это чувствовалось по движению судна. Волны все злее били в форштевень, особенно с левого борта.

Отправиться в салон, заглянуть в каюту к Вринсу, который уже сдал вахту, или еще несколько минут подышать воздухом на мостике?

За последние трое суток капитан столько хмурился, столько ломал себе голову, что виски у него трещали от тупой неутихающей боли.

Петерсену был виден Йеннингс: за едой инспектор просматривал купленные в Тронхейме иллюстрированные журналы. Капитан поймал себя на том, что подставляет на место чернильных точек имена и фамилии:

«Вринс… Катя… Шутрингер… Питер Крулль… Белл Эвйен…»

Да, теперь и Белл Эвйен, которого он знает целых восемь лет!

Послышался звонок. Стюард, пробегая мимо, бросил:

— Меня требуют в салон.

Спускаясь обратно, он удивленно и почтительно доложил:

— Полдюжины шампанского. Барышня распорядилась.

Наверху появилась Катя.

— Поднимитесь на минутку, капитан! — крикнула она. — И не отнекиваться! Я вспомнила, что сегодня мой день рождения. Его надо отпраздновать: я ведь очень суеверна. Пригласим всех. Ваших офицеров — тоже.

Петерсен медленно поднялся по трапу. И все время мысленно представлял себе черные точки, то сближая их между собой, то отодвигая друг от друга.

На этот раз Белл Эвйен и Шутрингер сидели в салоне за одним столом, обмениваясь для первого знакомства банальными фразами.

— Я всегда была убеждена: не повеселишься в день рождения — весь год будет неудачный, — оживленно и радостно болтала Катя Шторм. — Дайте прикурить, капитан… Нет, не от трубки… А уж сегодня мы повеселимся, верно? Надеюсь, ночью штормить не будет?

— Пригласите сюда обоих свободных от вахты помощников, — приказал Петерсен стюарду, появившемуся с полдюжиной шампанского и бокалами.

Одиноко сидя в столовой, где его никто не обслуживал, инспектор время от времени вставал и шел за блюдом, стоявшим слишком далеко от него.

Как и Шутрингер, он первым делом налег на язык, но, отличаясь более утонченным вкусом, поливал каждый кусок сливовым компотом.

Когда стюард вернулся и пустился в извинения, полицейский с набитым ртом и благодушной улыбкой отозвался:

— Ничего, я сам все взял. А почему это наверху так расшумелись?

6. День рождения Кати

Второй помощник, не догадываясь, зачем его зовут, пришел в повседневной одежде, поношенной, засаленной куртке из грубой шерсти, и показался в салоне в тот самый момент, когда Катя пустила бокалы по кругу. Получив свой, он повернулся к капитану, словно спрашивая у него совета, и заметил, что вид у Петерсена не менее растерянный, чем у него самого.

От смущения он чуть было не выпил слишком рано. К счастью, девушка, повернувшись к двери, объявила:

— Недостает еще одного.

Наконец подоспел Вринс и на секунду задержался на пороге, опешив под устремленными на него взглядами.

— Зайдите выпить за мое здоровье, дорогой.

Праздничной атмосферу назвать было пока нельзя — не хватало тепла и подъема. Суетилась, шутила, улыбалась одна немка, и оставалось только удивляться, как ей удается не падать духом, видя, что ее оживление не встречает отклика.

— По-русски! Залпом! — крикнула она, поднося бокал к губам.

Девушка слегка запрокинула голову, до капли выпила искристое вино, попросила Эвйена:

— Будьте добры, откройте еще бутылку.

Потом Вринса:

— Принесите из моей каюты патефон и пластинки, дорогой.

Капитан и Шутрингер сидели, но остальные стояли, и второй помощник ждал, казалось, лишь случая уйти.

Эвйен по просьбе Кати услужливо, хотя и не без смущения, помогал ей: раскупоривал бутылки, подливал в бокалы.

— Здесь ужасно холодно, капитан. Не работают радиаторы?

Петерсен наклонился над батареей, упрятанной в декоративный шкафчик, и до конца отвернул кран, из которого вырвалась струйка пара. С этой минуты шипение его, заглушаемое, правда, шумом, уже не умолкало.

— Ваш бокал, капитан! Это не кофе — смело можете пить.

Вернулся Вринс с патефоном и двумя коробками пластинок и водрузил все это на стол.

— Прекрасно! Вы просто душечка! А теперь поставьте нам танго… Танцуете танго, капитан?

— Я не танцую.

— Вообще?

— Вообще. Так что извините.

— А вы, господин Эвйен?

— Очень плохо.

— Неважно. Потанцуем?.. Нет, сначала выпейте. А вы, дорогой, наполните бокалы.

Последние слова адресовались Вринсу, пустившему патефон. Атмосфера начала оттаивать. Полилось танго, мелодию которого подчеркивал голос тенора-немца.

— Да вы превосходно танцуете! Почему вы уверяли…

Конец фразы заглушила музыка. Гибкая Катя уткнулась лицом в грудь Эвйена; тот был гораздо выше девушки, вынужден был наклониться к ней и делал это чуточку чопорно и принужденно.

Чтобы пробраться за бокалом к столу, Вринсу пришлось пройти вплотную мимо капитана.

— Виноват, — пробормотал он, отводя глаза.

Шутрингер, не шевелясь, сидел на банкетке и смотрел в одну точку через очки, из-за которых глаза его казались огромными. Катя хохотала — кавалер шепнул ей, видимо, что-то смешное.

Возбуждена она была чрезвычайно. Но Петерсен, не перестававший наблюдать за нею, дал бы голову на отсечение, что это — искусственное возбуждение.

— Как! Никто не пьет? — возмутилась она, когда танец кончился.

Жестом, выдающим скрытое нетерпение, она выхватила у покрасневшего Вринса бутылку, которую тому никак не удавалось открыть, и сорвала с нее латунную проволоку.

— Поставьте другую пластинку… Что вы делаете?

В других обстоятельствах Петерсен не удержался бы от улыбки. С той минуты, как Вринс появился в салоне, Катя только и делала, что гоняла его взад и вперед. Он повиновался, но с явной неохотой.

— Да нет же! Не этот старый хлам. В розовой коробке есть прекрасный блюз.

И, подойдя ко второму помощнику, который не знал, куда себя деть, она кокетливо предложила:

— Потанцуем?

Когда и в какой момент проскочила искра? Во всяком случае, далеко не сразу. Стюард, вызванный звонком Кати, принес еще полдюжины шампанского.

— Почему никто не пьет? — огорчалась она. — У меня день рождения! Хочу, чтобы все веселились!

На это она не жалела усилий. Пригласила Арнольда Шутрингера, который танцевал так же прилежно и старательно, как делал утреннюю гимнастику, и ни разу не открыл рот.

Вдруг с ноги у нее слетела атласная туфелька.

— Подайте, дорогой, — бросила она, и Вринсу пришлось опуститься на колено.

Она смеялась, хотя втайне ей, вероятно, хотелось расплакаться. Пила больше, чем другие, потому что поминутно подходила к кому-нибудь с двумя бокалами в руках:

— Прозит!.. Ну, за компанию!

После каждого бокала лицо ее розовело все больше, глаза блестели все ярче.

— Можно мне, наконец, уйти и лечь? — тихо спросил через час второй помощник.

Капитан знаком велел ему остаться. Радиаторы начали греть чересчур сильно. В воздухе плыл густой папиросный дым. Когда девушка в очередной раз раскрыла портсигар, он оказался пуст. Эвйен протянул ей свой, но она отказалась:

— У вас слишком крепкие. Вринс принесет мне пачку из моей каюты. Хорошо, дорогой?

Это были очень дорогие папиросы с розовыми гильзами, но она швырнула их прямо на стол, заставленный бутылками и бокалами. Патефон не умолкал. Белл Эвйен несколько раз завязывал разговор с Шутрингером, однако услыхал настолько лаконичные ответы, что прекратил дальнейшие попытки.

Бритоголовый молодой немец делал одно — пил. Он опрокидывал бокал за бокалом, как за столом поглощал куски языка. Лицо его лоснилось, выражая блаженное довольство.

Петерсен тоже пил, потому что не пить было просто невозможно.

Катя протягивала ему один бокал за другим.

Сколько их он уже опрокинул? Капитан затруднился бы это сказать. Обычно он соблюдал трезвость. Летом, когда туристы устраивали вечеринки такого же рода, он ссылался на судовые правила, запрещающие команде и офицерам употреблять спиртные напитки.

Сегодня, однако, Петерсен делал это не без удовольствия. Может быть, хмель помогал ему острее ощущать то странное, невысказанное, смутное, что носилось в воздухе. В салоне гремел патефон, а черная громада «Полярной лилии», подгоняемая мощным винтом, прокладывала себе дорогу среди валов, и лоцмана наверху едва не валило с ног шквальным ветром.

Так случалось и раньше. Контраст забавлял туристов. Женщины приходили в восторг, слыша, как заключительные аккорды джаза сменяет хриплый крик чайки.

Теперь этого контраста как не бывало. Внешний мир словно перестал существовать. О нем никто не думал. Никто не прижимался лбом к иллюминаторам, любуясь снежной стеной фьордов.

Все происходило в самом салоне. Но что собственно происходит — сказать никто бы не мог.

Молодая красивая женщина заливалась хохотом, запрокинув голову, с каждой минутой хмелея все больше и пытаясь заставить других последовать ее примеру.

А Петерсен разгадывал взаимосвязь событий. Шесть черных точек на листе бумаги, соединенных нерешительными тире…

Связь с мертвым Штернбергом, связь с Мари Барон, чей нагой труп обнаружен в мастерской на улице Деламбр, связь с убийцей…

Ни разу ему не удалось встретить взгляд Вринса, которому было явно не по себе в навязанной ему роли.

— Чего вы ждете? Почему не открываете следующую бутылку?

Вот уж кому тоже хочется заплакать! Катя не могла этого не заметить, хотя выпила порядочно. Она неожиданно поцеловала его в щеку и тихо бросила:

— Ты такой смешной и милый! Потанцуем. Я так хочу.

Петерсен пересчитал пустые бутылки. Их было восемь. А пили они вшестером!

Пьян никто не был. Но Эвйен уже следил за порхавшей Катей чересчур красноречивым взглядом. Шутрингер, напротив, клевал носом. Выпьет еще два-три бокала и обязательно захрапит.

Нервы не сдали только у Кати, и все держалось благодаря ей. Она это чувствовала. Поминутно отпускала новую шутку. Или заливалась смехом. Или дурачилась.

— Вы скучаете! — тем не менее вздыхала она. — А мне так хочется, чтобы всем было весело. Это не любезно с вашей стороны, капитан. Потанцуйте же со мной!

Она почти что внушала жалость — такой умоляющий был у нее голос. И в глазах ее порой читался страх — страх перед тишиной, которая обрушится на нее, как только она уймется.

Петерсен неуклюже танцевал с ней под взглядом Вринса, одиноко стоявшего в углу.

— Почему вы такой серьезный?

— Но…

— Вы все серьезные. А я не могу так жить… Пойдемте выпьем. Да, да! Я так хочу.

Она потащила его к столу, служившему им буфетной.

— Иди сюда, дорогой, — позвала она Вринса. — Да иди же! Не хочу я, чтобы вы все были вот такие. Это просто невыносимо!

На этот раз она переборщила. Выпила три бокала подряд, провела рукой по лицу.

— Дайте мне папиросу. Нет, не такую… Здесь где-то валяются мои… Вринс!

Она нетерпеливо топнула ногой.

— Неужели некому завести патефон?

В первый раз за все пребывание в салоне она села, взглянула на Шутрингера и пожала плечами: этого расшевелить не легче, чем глыбу камня.

— Садитесь сюда, капитан… А ты вот здесь, дорогой.

Петерсена она хотела усадить справа от себя, Вринса слева. Молодой человек заколебался. Тут она взорвалась:

— Да что с вами со всеми? Можно подумать, мы на похоронах. Налейте мне выпить. Да, да, я так хочу. Пить буду одна. Тем хуже!

— Успокойтесь! — неловко вмешался капитан.

— С какой стати мне успокаиваться? Разве у вас не пароход, а собор? Пусть дадут музыку.

Теперь это была совсем другая женщина. Напряжение, которое обычно лишь угадывалось в ней, вырвалось наружу. Она сошла с рельсов и уже не могла ни остановиться, ни взять себя в руки.

Вринс наклонился и прошептал ей на ухо несколько слов, видимо, призывая к благоразумию.

— Отстань! Я хочу пить. Это мое дело, понятно?

Дело шло к нервному срыву. Капитан чувствовал это, боясь и радуясь одновременно.

Неужели благодаря этой душной, как в теплице, атмосфере он наконец что-нибудь выяснит? Пожалуй, он уже сейчас лучше понимает рассказ привратницы с улицы Деламбр, мысленно представляя себе и мастерскую, и бывших в ней похожих на Катю женщин.

— Дайте прикурить.

Катя посмотрела на три еще непочатые бутылки. Шутрингер раскуривал толстую черную, едко пахнущую сигару. Эвйен старался держаться как можно непринужденней.

Вдруг она вскочила, одним махом сбросила бутылки на пол и побежала к дверям. На пороге задержалась, обернулась, заметила, что за нею спешит Вринс.

— Нет! Не надо… — прерывистым голосом пролепетала она.

И так стремительно понеслась по трапу, что едва не грохнулась.

Молодой человек поколебался и тоже выскочил из салона.

Петерсен посмотрел на остальных. Все совершенно растерялись. Второй помощник выдавил:

— Мне можно пойти и лечь?

Эвйен мрачно расхаживал взад и вперед. Капитан подошел к двери и на пороге чуть не столкнулся со стюардом.

Петерсен потащил его за собой на прогулочную палубу, где их сразу осыпали хлопья снега, кружившиеся под ветром, — надвигался шквал.

— Где она?

— В каюте. Что случилось? Она пробежала мимо меня вся в слезах.

— А Вринс?

— Она заперлась перед самым его носом. Он объясняется с нею через дверь. Что говорит — я не расслышал. Она что, пьяна?.. Один вопрос, капитан: шампанское занести на ее счет?

— Разумеется. Иди.

В темноте Петерсен различил чью-то фигуру. Вернее, сначала различил лишь красную точку папиросы.

Он быстро шагнул вперед, но лишь подойдя вплотную к неизвестному, узнал Петера Крулля.

— А ты что тут делаешь?

Угольщик неторопливо вынул самокрутку изо рта.

— Как видите, дышу свежим воздухом.

— Отдыхаешь?

— Нет. Просто дал крону напарнику, чтобы он подменил меня. Это мое право. Раз кочегару хватает угля…

Крулль не пытался ни оправдать свое пребывание здесь, ни даже прикинуться простачком. Напротив! Его глаза посверкивали еще ироничнее, чем всегда.

— А дамочка-то нервная! — добавил он, пока капитан сообразил, как ему поступить.

— Ты подсматривал через иллюминатор?

— Да, все время.

Петер сплюнул за борт и, несмотря на ветер, свернул себе новую папироску.

— Ты что, встречал ее раньше?

— Почему обязательно ее? Вообще женщин такой породы. Была у меня одна…

— В каком-нибудь гамбургском притоне? — съязвил капитан, чтобы поставить наглеца на место.

— Нет, в Берлине, в западной части. На Якобштрассе бывали? Тихая такая улица, большие современные виллы, вокруг них сады…

Крулль порылся в карманах, ища спички.

— Что же ты там делал?

— Путного мало. Записался в адвокатуру стажером, но в суд и носу не казал. Держал большую машину — знаете, двухтактную, одну из первых моделей.

И все время этот иронический взгляд, эта подчеркнутая невозмутимость, сбивающая Петерсена с толку!

— А женщина?

— Была моей подружкой. Разводка. Сперва была за Брекманом, рурским стальным магнатом. Теперь, кажется, живет в Египте — вышла за английского то ли консула, то ли посла.

Капитан заглянул через ближайший иллюминатор и увидел, что Эвйен выходит из салона, а Шутрингер, все такой же сонный, допивает оставшихся два полных бокала.

Слова Крулля смутили Петерсена своей несуразностью. Добропорядочный норвежец из средних слоев, он предпочитал не замечать двусмысленных ситуаций, неизбежно возникающих порой в этом мире.

«Почем знать, не лжет ли он?» — успокоил себя капитан.

Тем не менее, украдкой поглядывая на угольщика, он вспоминал первое впечатление, произведенное на него Круллем, и отдавал себе отчет, что в любом случае этот человек не всегда был портовой крысой.

Инстинктивно он перешел на «вы».

— Зачем вы поднялись на мостик?

— Чтобы посмотреть.

— На кого?

— На них.

Пароход шел мимо заснеженного утеса, огибая красный буй, предупреждающий: «Подводный камень!» У подножия утеса на несколько секунд мелькнул деревянный домик.

Там, за десяток километров от ближайшего селения, жили люди. А ведь туда нет даже дороги. Голая отвесная скала и клочок земли под нею, где могут прокормиться разве что несколько коз или овец.

Шутрингер в салоне встал, устало потянулся, заметил, что в бокале Петерсена еще оставалась золотистая жидкость, и допил ее.

— Вроде бы пустяки…

Капитан чуть не подскочил от неожиданности, услышав голос Крулля, — такая звучала в нем тоска.

— Что «вроде бы пустяки»?

— Шампанское! Оно у вас не из лучших, но все-таки шампанское. Ладно, вам этого не понять. Пойду-ка сменю напарника, а то он с меня еще крону потребует. А вам добрый совет, капитан: не лезьте вы в это.

Крулль пошел прочь. Петерсен готов был позвать его обратно, но счел это ниже своего достоинства и выждал, пока угольщик скрылся. Проходя мимо салона, капитан заметил, что там никого нет.

Коридор внизу тоже был пуст, если не считать стюарда: он сидел на своем месте, дежуря до полуночи.

— Вринс?

— Понял, что она не откроет, и ушел.

— Остальные?

— У себя в каютах. Господин Эвйен потребовал бутылку минеральной воды.

Петерсен на мгновение остановился и с досадой почувствовал, что в ногах нет обычной твердости, хоть он и не пьян.

— Угольщик тут не шатался?

— Какой угольщик?

— Не важно. Все в порядке. Кофе мне, как всегда, к половине шестого.

Петерсену показалось, что из каюты Кати Шторм доносится шум, но в присутствии стюарда он не решился пойти и послушать у двери.

Еще через минуту он уже раздевался и вдруг поймал себя на том, что вслух пробурчал:

— Что он хотел сказать?

Капитану не давала покоя фраза Петера Крулля: «А вам добрый совет, капитан: не лезьте вы в это».

Ночью ему приснилось, будто Катя, оказавшаяся женой английского консула, пригласила его танцевать в салоне первого класса трехтрубного пакетбота.

Она неожиданно, при всех, целовала его в губы, а тем временем метрдотель, как две капли воды похожий на Петера Крулля, расхаживал по салону, словно торговец арахисом, и выкрикивал:

— А ну, кому налить? Это же шампанское!

7. День краж

Среда, начавшаяся двухчасовой стоянкой, прошла настолько спокойно, что это не могло не показаться неестественным.

С самого отплытия из Гамбурга Петерсен спал слишком мало, к этому прибавилось вчерашнее шампанское, и он чувствовал себя вялым как физически, так и душевно.

Когда стюард, поднявшись на мостик, доложил, что Катя Шторм больна и останется в каюте, капитан лишь пожал плечами и чаще задымил трубкой.

Вринса он не видел все утро. Правда, на палубе, где мело мелким, как песок, снегом, который словно забивался во все поры, вообще не было ни души.

Пароход приближался к Полярному кругу. Дома на склонах попадались все реже. Трижды за этот день «Полярная лилия» заходила в поселки из десятка домов, где люди в меховых шапках увозили на санях выгруженные с судна ящики и бочонки.

В третьем по счету порту слой снега достигал почти шестидесяти сантиметров, и мальчишки носились на лыжах и коньках.

Небо было серое, море — тоже. Свет исходил, казалось, лишь от ярко-белых гор, вдоль изрезанной линии которых двигалось судно.

К завтраку вышли всего трое: капитан, Эвйен, Шутрингер. Эвйен, приличия ради, произнес несколько фраз, и разговор заглох.

Выходя из-за стола, Петерсен обменялся рукопожатием с неприметным полицейским, который старался как можно меньше показываться на людях.

— Если так будет дальше, ничего больше не случится, и рейс пройдет превосходно! — порадовался Йеннингс. — Убежден, что убийца покоится в Ставангерском порту на глубине в несколько сажень.

Капитан предпочел не возражать.

— Что она делает? — спросил он стюардессу, выходившую с подносами из каюты Кати.

— Лежит на койке лицом к переборке. Почти не ела. Разговаривать не хочет.

Около трех часов, подремав часок, Петерсен поднялся на мостик, где вахту нес Вринс. Молодой человек щелкнул каблуками, но капитан лишь поднес руку к фуражке и обратился к лоцману, вместе с которым плавал уже раз сто, если не больше:

— Как по-вашему, не стоит задраить люки?

До сих пор «Полярная лилия» шла под прикрытием почти непрерывной цепи островов и скал. Эта цепь возобновляется у Лофотен, но к вечеру пароход окажется в открытых водах, а ветер, безусловно, начнет крепчать.

— Не повредит, — отозвался колосс, закутанный в мех и обутый в огромные сапоги на деревянной подошве.

Вринс, по обычаю, стоял в углу мостика, в центре — лоцман, время от времени жестом указывающий ему курс; его рука в оленьей варежке казалась чудовищно распухшей.

Капитан окинул обоих сравнивающим взглядом и снова пожал плечами. Заговорить с молодым человеком он не решался, понимая, как неловко сейчас Вринсу: тот и глаза-то поднять на него боится.

Однако голландец неожиданно шагнул вперед и негромко заговорил:

— Хочу заверить, капитан…

Петерсен ждал, глядя через плечо на третьего помощника.

— …что сразу же по возвращении я, разумеется, подам в отставку.

Вместо ответа он услышал только неразборчивое ворчание. Петерсен спустился по трапу и на ходу заглянул в салон, где Белл Эвйен разложил деловые бумаги.

Конец дня прошел уныло. Обед отличался от завтрака только тем, что «Полярная лилия» оказалась наконец в открытых водах, началась бортовая качка, и тарелки с рюмками заскользили по столу. Эвйен держался молодцом, хотя улыбался все-таки несколько натянуто.

Вдруг Арнольд Шутрингер, уже с минуту стискивающий зубы, рывком поднялся с места и большими неуклюжими шагами устремился с двери.

— Она в самом деле больна? — осведомился Эвйен.

Петерсен ответил уклончивым жестом.

— Странная девушка! Я еще вчера подумал, что это добром не кончится.

Капитан напряженно прислушивался к ударам волн о корпус, а когда масса воды обрушилась на бак, отшвырнул салфетку и выскочил на мостик, сорвав на бегу с вешалки свою кожанку.

Наверху он увидел две фигуры, вцепившиеся в поручни. В вихре мелких снежинок были уже различимы огни крошечного порта, куда судну предстояло зайти. Петерсен на секунду всмотрелся в бескровный профиль Вринса и заметил, что челюсти голландцу свело так же, как Шутрингеру.

— Больны? — ворчливым тоном спросил он.

— Нет!

Молодой человек выкрикнул это, весь напрягшись. Чувствовалось, что он дрожит с головы до ног в своей слишком легкой одежде.

— Наденьте-ка.

Петерсен швырнул ему свое пальто, обменялся несколькими словами с лоцманом и отправился спать. Петера Крулля он за весь день не видел ни разу.

А Катя?.. Он представил себе ее: лежит, скорчившись на койке, мучится от морской болезни, но упрямо никого не хочет позвать.

Самым лучшим временем в четверг оказались для Петерсена утренние часы, когда он стоял на вахте рядом с лоцманом.

«Полярная лилия» миновала Буде и пробиралась через Лофотены, уже много часов пробивая себе путь сквозь снежную бурю.

За несколько минут видимость упала до нуля, открыть глаза стало невозможно. Ледяная пыль забивалась в мельчайшие швы одежды и обуви.

Капитан с лоцманом топтались на месте, пытаясь согреться и передавая друг другу кисет или зажигалку. Термометр показывал двенадцать градусов ниже нуля; изредка, когда появлялся просвет и показывалось бледное солнце, позволявшее заметить два-три шквальных облачка на горизонте, глазам представали белоснежные горы — ни пятнышка, ни домика, ни травинки, ни души.

Необъятный простор. Очертания некоторых вершин можно различить больше чем за тридцать миль.

Время от времени почти вплотную к «Полярной лилии» проходил рыбачий баркас длиной восемь-десять метров, с обледенелыми вантами и заваленной снегом палубой, на которой, перегнувшись через поручни, ловили треску два человека, казавшиеся бесформенными под четырьмя-пятью слоями одежды.

Воздух леденил легкие. Несмотря на это, Петерсен с жадностью дышал чистым кислородом, словно тот возвращал его к жизни, отгоняя кошмарные образы: голую девушку в постели на улице Деламбр, Штернберга с исколотой грудью и скомканной простыней на лице.

Капитан с неподдельным безразличием взглянул на ставангерского полицейского: не зная, чем заняться, инспектор прислонился к переборке, защищавшей его от ветра, и любовался пейзажем.

Вдруг Петерсен вздрогнул: позади него кто-то кашлянул. Нахмурясь, он спросил внезапно появившегося у него за спиной Шутрингера.

— Что вам угодно?

Под трапом висело объявление, запрещавшее пассажирам подниматься без надобности на мостик.

— Поговорить с вами с глазу на глаз, капитан.

Шутрингер никогда еще не произносил столько слов зараз. Вид у него был надутый, но решительный. Он снял свое жокейское кепи, и на морозе его голый череп производил совершенно ошеломляющее впечатление.

— Накройте голову! Итак, в чем дело?

Немец указал на лоцмана.

— Можете говорить при нем.

— Меня обокрали!

— Что такое?

— Вчера вечером или сегодня утром кто-то забрался ко мне в каюту и украл две тысячи марок, а также несколько сот крон, лежавшие у меня в чемодане. Страшно огорчен, что доставляю вам новые хлопоты, но я во что бы то ни стало должен разыскать деньги: это все, что я захватил с собой в поездку.

Лоцман с любопытством разглядывал пассажира.

— Вы уверены, что деньги пропали? — спросил Петерсен, мрачнея.

— Абсолютно. Из осторожности я положил их не в бумажник, а в простой синий конверт и сунул под белье.

— Что вы делали утром?

— В восемь принял душ. Таким образом, моя каюта оставалась пустой. Потом сходил в ресторан и погулял по юту. Когда же я…

Капитан повернулся к лоцману:

— Обойдетесь пока без меня?

И первым спустился по трапу. Проходя мимо ресторана, наткнулся на стюарда.

— Не видели, никто не входил сегодня утром в двадцать вторую?

Стюард вскинулся, как чертик в коробочке с пружинкой, и пролепетал:

— В двадцать вторую тоже? Господин Эвйен как раз спрашивал, не входил ли кто к нему.

Эвйен, каюта которого была открыта, вышел на порог: он услышал разговор.

— Капитан, не заглянете ли ко мне на минутку?

Он нервничал, но сохранял самообладание. Только вот руки, ухоженные, с длинными пальцами, слегка дрожали.

— У вас что-нибудь украли?

Эвйен подозрительно взглянул на Шутрингера.

— Зайдите все-таки на минутку.

И закрыл за собой дверь.

— Вы знаете, я езжу на юг всего раз в год. Оттуда привожу наличные, необходимые для эксплуатации рудников в течение полугодия: банка у нас в Киркинесе нет. Еще вчера вечером в этом саквояже из свиной кожи было пятьдесят тысяч крон кредитками и несколько золотых монет — у меня привычка дарить их жене.

— Исчезли?

— Саквояж пуст. Я только что это обнаружил. Работал в салоне, и мне понадобился документ, также лежавший в саквояже… Саквояж вытащили из-под остальных вещей, замок взломали.

В коридоре нетерпеливо расхаживал Шутрингер.

— Будьте добры покамест никому не рассказывать о случившемся.

— Что вы намерены предпринять? Не кажется ли вам…

Не дослушав, Петерсен вышел и попросил немца тоже хранить молчание.

— Необходимо во что бы то ни стало… — повторил тот. — Вы же понимаете, у меня больше ни гроша и…

Капитан нашел Йеннингса на том же месте палубы, а полицейский, заметив его, изобразил на лице любезную улыбку.

— Добрый день, капитан. Какие красивые места! Южане даже не подозревают, что…

— Следуйте за мной.

Петерсен втащил инспектора к себе в каюту и с силой захлопнул дверь.

— На борту совершены две кражи. В каюте четырнадцать, соседней с этой, похищено пятьдесят тысяч крон; в двадцать второй — приблизительно две тысячи марок.

— Быть не может! — вскричал ошеломленный инспектор. — Здесь, на борту?

— Да, вчера вечером или сегодня утром. Я хочу, чтобы вы, не теряя времени, предприняли вот что: во-первых, тщательно обыскали каюту Кати Шторм…

— Вы считаете…

— …и, если возникнет необходимость, поручили стюардессе обыскать ее лично. Во-вторых, осмотрели каюту моего третьего помощника. Наконец, если все это ничего не даст, занялись неким Петером Круллем, работающим в угольной яме.

— Мне думается, было бы разумней начать поиски именно в этом…

— А я предпочитаю, если у вас нет возражений, чтобы вы начали с немки. Она у себя.

— Что ей сказать?

— Что пропали кое-какие вещи и вы обязаны обыскать весь пароход.

— Вы пойдете со мной?

Петерсен колебался, но тут же, еле сдерживаясь, принял решение.

— Да, пойду.

На трапе он встретил Эвйена.

— Будьте добры, пройдите вместе с господином Шутрингером в салон и ждите там результатов.

И приказал стюарду:

— Впредь до новых распоряжений в коридор никого не пускать.

Внешне капитан был спокоен, но внутри весь кипел. Сам постучался к Кате, однако ответ услышал не сразу.

— Кто там?

— Капитан. Неотложное дело.

— Я собиралась сегодня полежать.

— Я вынужден войти, сударыня. Прошу нас извинить.

Как это принято на судах, каюты «Полярной лилии» изнутри не запирались. Петерсен повернул ручку и сделал инспектору знак войти.

От крепкого запаха табака и духов у вошедших запершило в горле. Дым был так густ, что они не сразу увидели девушку, растянувшуюся в пижаме на койке.

Волосы у нее были растрепаны, кожа влажная, лицо усталое, верхняя пуговица пижамы расстегнута. Она инстинктивно отодвинулась к переборке, пытаясь натянуть на себя простыню, на которой лежала, но не смогла ее вытащить.

— На борту совершена крупная кража и…

— И вы подозреваете меня в…

— Я никого не подозреваю. Но, как инспектор полиции, обязан обыскать весь пароход.

Она вызывающе и зло расхохоталась и спрыгнула с койки, не думая больше, приличный ли у нее вид.

— Ну что ж, ищите. Вот не предполагала, что у норвежцев принято…

Уже второй раз в разговоре затрагивают национальность. Вринс тоже бросил что-то очень похожее и с такой же оскорбительной интонацией.

— Мне выйти? Хотите порыться в моей постели?

Лихорадочными движениями она сорвала простыни и одеяло, смахнула на пол немецкий роман, который, видимо, только что начала читать.

Петерсена поразило, насколько изменилось ее поведение. До сих пор, если не считать вечера, когда она была пьяна, Катя сохраняла самообладание, никогда не терялась и не давала повода в чем-нибудь ее заподозрить.

А теперь она неумело маскирует негодованием подлинную панику. Язвит, мечется, еле удерживается от брани. Снимая чемодан с сетки, уронила его, и вещи разлетелись по каюте.

— Мое белье. Полагаю, вас оно тоже интересует?

Она была не одета, не напудрена, не накрашена, кожа у нее блестела от пота, и это, естественно, усугубляло ее замешательство.

— Что вам еще угодно посмотреть? Кстати, почему бы мне не спрятать деньги под пижамой? Снять ее?

Она расстегнулась.

— Убедились теперь, капитан? Минутку! Вы забыли мою шляпную картонку.

Инспектор, покрасневший до ушей, лишь неуклюже отмахивался.

Однако Петерсен, стоявший в дверях, оставался мрачен и невозмутим. Он вспомнил фразу Крулля: «Не лезьте вы в это».

Он, кажется, начинал понимать его. Разве Катя Шторм не столь же чужда и непонятна для него, как лапландка из Финмарка, несущая детей на спине через тундру?

Госпожа Петерсен была старшей дочерью протестантского пастора. Капитан ухаживал за нею целый год. Их свидания происходили в саду при деревянной, выкрашенной в зеленый цвет церкви, и влюбленные вечно были окружены младшими детьми, самому маленькому из которых было всего шесть лет.

Она играла на органе. Петерсен аккомпанировал на скрипке. И в нем не оставалось даже воспоминаний о портах, где он побывал, и грубых сценах, очевидцем которых нередко становился, не пытаясь вдуматься в происходящее.

У его второго помощника была невеста, у старшего механика — восемь детей.

Летом, когда пароход заполняли туристы, в салоне гремел патефон и по всем углам шел флирт, ему тоже случалось проводить ночь в чужой каюте.

Но уже наутро все забывалось. Он старался изгладить из памяти чужое лицо. И привозил своим малышам лапландские игрушки из Тромсё.

Приключения такого рода научили его одному: бывают чрезмерно нервные, пожалуй, даже опасные женщины, которые не способны спокойно жить в удобных, уютных коттеджах. Кое-кто из них так смущал его, что ему не терпелось прервать свидание и вернуться к себе на мостик.

Катя наверняка из той же породы. И Петерсен упорно вглядывался в нее, не сомневаясь: в конце концов он разберется.

Все в каюте его шокировало — и запах, и расстегнутая пижама. Подметил он и другие детали: бутылку зеленого шартреза, скомканные окурки, белье, какое его жене и не снилось.

На мгновение он представил себе здесь Вринса в ту ночь, когда парочка укрылась в каюте.

— Ничего! — сконфуженно пробормотал полицейский.

— Неужели кончено? Значит, я не воровка? А матрас вспороть вы не считаете нужным?

Горло у нее перехватило так, что казалось, ей легче разрыдаться, чем выдавить членораздельное слово. Выпрямившись, уперев руки в бока, она не двинулась с места, пока мужчины не вышли.

И лишь когда дверь вновь захлопнулась от яростного толчка изнутри, Петерсен вспомнил, что забыл извиниться.

— К Вринсу!

— Вы ее подозреваете? — спросил инспектор.

Его замешательство, красные уши, бегающие глаза ясно доказывали, что он тоже растерян, что этот визит, в известном смысле, выбил и его из колеи.

Это было словно вылазка в другой мир, в область неизведанных волнений и чувств.

Кто-то из матросов надраивал медные ручки и накладки на дверях офицерских кают.

— Третий помощник у себя?

— Нет, я его не видел.

Петерсен толкнул дверь. Первым, что бросилось ему в глаза, была висевшая над койкой большая черно-белая фотография Делфзейлского учебного корабля, ют которого заполняла толпа воспитанников в парадной форме и светлых перчатках; самые юные лихо вскарабкались даже на реи.

На столе норвежский справочник «Огни и знаки», еще раскрытый на главе о буях и сигналах.

— Обыскивать? — вздохнул полицейский.

Спутник его устало пожал плечами:

— Действуйте!

В чемодане лежали белье с большими красными метками, выданное еще в училище, и другая фотография, снятая на выпускном балу: бумажные гирлянды, хлопушки, конфетти, молодые крепкие голландки вперемежку с молодыми людьми в форменных тужурках.

Вринс в гофрированном бумажном колпаке держался в стороне, словно стесняясь своего смешного наряда; вспышка магния заставила его зажмуриться.

Йеннингс вытащил из саквояжа три словаря, достал батистовый носовой платочек, от которого пахло духами Кати, и увидел под тетрадью толстую пачку кредиток.

Петерсен заметил ее одновременно с инспектором. Оба переглянулись.

— Пересчитайте! — выдавил капитан внезапно охрипшим голосом.

Целых две минуты слышалось только шуршанье почти квадратных билетов по тысяче крон.

— Сорок.

— Точно?

— Пересчитал дважды.

Раздались шаги. В дверном проеме выросла фигура Вринса.

Вид у него был такой же обиженный, как на фотографии с выпускного бала. Он взглянул на капитана, потом на Йеннингса и, наконец, увидел деньги.

Преобразился он с ошеломляющей быстротой. Его и так уже усталое лицо заострилось, плечи поникли, как у больного.

Он не сказал ни слова. Опустил руки и, не отводя глаз от сорока тысяч крон, словно окаменел.

8. Содержимое Катиной сумочки

Не дожидаясь вопросов, Вринс рухнул на край койки, загроможденной открытым чемоданом.

— Будьте добры объяснить, откуда у вас эти деньги, — потребовал капитан голосом, в котором, незаметно для самого Петерсена, звучало нечто похожее на нежность.

Молодой человек беспомощно пожал плечами. Его невидящий взгляд не отрывался от линолеума.

— Я не крал.

— Выходит, кто-то попросил вас спрятать деньги у себя?

— Я знать не знал, что они там. Сегодня в семь утра их еще не было.

Вринс говорил монотонно, даже не пытаясь убедить собеседников. Вытянуть из него удалось одно:

— Я не крал. Ничего не знаю.

Не успели капитан с Йеннингсом выйти, как за дверью раздались душераздирающие рыдания, настоящий вопль отчаяния. Взволнованный инспектор растерянно взглянул на Петерсена.

— Вы считаете, он…

— Ничего я не считаю! — неожиданно запальчиво оборвал его спутник.

— Не хватает десяти тысяч крон.

— И кроме того, двух тысяч марок Шутрингера.

Капитан ускорил шаг. В коридоре еще звучал гонг, и Белл Эвйен усаживался на свое место в столовой.

Шутрингер, как раз входивший в нее, первым заметил пачку в руках Петерсена.

— Мои деньги! — вскрикнул он, делая несколько быстрых шагов вперед.

— Их у меня нет. Пока что мы разыскали только сорок тысяч крон, принадлежащих господину Эвйену.

— Сорок? — переспросил тот, считая кредитки.

— Надеюсь, инспектор Йеннингс скоро вернет владельцам и остальное.

— Кому могло прийти в голову…

— Прошу больше ни о чем меня не спрашивать.

— Извините, — с упрямым видом вмешался Шутрингер. — Меня несомненно обокрал тот, кто обокрал и этого господина. Следовательно, я вправе знать…

— Стюард, подавайте! Фрекен Шторм не выходила?

— Не видел.

— Не звонила?

— Нет, капитан.

— Не спрячете ли эти деньги в свой сейф до конца рейса? — попросил Белл Эвйен, которого сильно затрудняла толстая пачка.

Немец в очках заворчал:

— Мне следовало сделать то же сразу по прибытии на пароход… Веселенькая история получится в Киркинесе, если…

Дальше Петерсен слушать не стал. Он не вернулся к себе в каюту, открыл несгораемый ящик, и тут два раза прогудел гудок. Капитан схватил кожанку, на ходу бросив стюарду:

— Завтрак мне подадите позже.

Это был Свольвер, куда в феврале на ловлю трески стягиваются со всей Норвегии тысячи три-четыре рыбачьих баркасов, построенных из ели.

Лес мачт. Острый запах смолы. Городок, насчитывающий обычно не больше двух тысяч жителей, забит санями, кишит людьми в мехах и зюйдвестках. Повсюду осыпающиеся кучи уже засоленной трески, которую перекидывают лопатами.

В центре порта — черный сейнер, окруженный тучей неугомонных баркасов. Прямо с них на него перегружают рыбу, которая в тот же вечер, без выгрузки на сушу, пойдет в Олесунн.

Петерсен пожимал руки, выслушивая новости и цифры, а инспектор, стараясь держаться как можно незаметней, дежурил у трапа.

Накануне погибло три баркаса — унесло в Мальштрем[6]. Зато меньше чем за месяц выловлено сорок пять миллионов штук трески.

Капитан слушал вполуха. Взгляд его скользил по знакомому пейзажу и знакомым лицам: деревянные домики, выкрашенные в блеклые по преимуществу тона; крутые заснеженные улицы; мальчишки, ловко проскальзывающие на лыжах между санями, ящиками, бочонками.

У того же причала, где пришвартовалась «Полярная лилия», стояло несколько пароходиков тонн по пятьдесят — сто водоизмещением; на каждом была аспидная доска с названием поселка Лофотенов, который обслуживается судном. Со всех пароходиков Петерсена окликали, и он силился сохранить на губах улыбку.

Он видел Эвйена и немца, сидевших друг против друга в ресторане. На краю свайного причала стоял лапландец в пестром наряде и четырехугольной шапке и, казалось, восторженно созерцал царившее вокруг оживление, а вдали, за проливом, угадывались белые горы, с которых он сюда спустился.

Все было ярко, весело, всюду кипела жизнь, но без суетливости, с той нордической степенностью, которая неизменно восхищала Петерсена.

Стараясь вжиться в эту успокоительную атмосферу, он представлял себе, как еще потная после теплой постели, полуодетая Катя стоит в своей пропахшей духами каюте. И тут у него внезапно мелькнула одна мысль.

Вдоль «Полярной лилии» шел баркас, в котором два человека, по колено в треске, точными движениями отрубали рыбинам головы, вырывали печень, бросали в чан, рассекали тушки пополам, а хребты и внутренности выбрасывали за борт.

Петерсен взглядом следил за ними, но воспринимал их вряд ли четче, чем зрители — театральный задник; зато он мысленно видел перед собой каждую линию Катиной фигуры.

«У нее в каюте не было денег!»

Он перебрал в уме все движения Йеннингса. Припомнил тонкое белье, в особенности черные шелковые рубашки, поразившие его.

Но денег там не было! Бумажника — тоже!

Он восстановил в памяти детали первого обыска в туманном Ставангере. Нет ни намека на кредитки!

Инспектор стоял, привалясь спиной к трапу, по которому гуськом двигались грузчики.

Затем Петерсен увидел Крулля. Тот все еще не побрился, лицо его заросло рыжей щетиной. Капитану показалось, что угольщик наблюдает за ним, и он отвернулся.

— Первый колокол! — приказал он второму помощнику за десять минут до отхода.

— Скажите, капитан, правда ли то, что рассказывают? Вринс?..

— Ничего не знаю.

— А на вахту он выйдет?

— Не выйдет — ты заменишь.

Временами по небу как бы пролетало облако золотой пыли, освещало паруса, сверкающую корму, черепичную колоколенку и тут же сменялось серыми, отяжелевшими от снега тучами.

Лапландец, поколебавшись, поднялся на «Полярную лилию» и взял билет третьего класса до Хаммерфеста. Но в каюту пройти отказался и уселся на кабестан, где три часа спустя Петерсен увидел его в той же позе.

— Второй колокол!

Грузовые стрелы подобрали по-походному, люки пустеющих трюмов задраили.

Несмотря на густой запах рыбы, висевший над портом и городом, капитан все еще ощущал аромат Катиной каюты.

— Вринс на мостике?

Да, третий помощник стоял на вахте. Поднимешь голову — и вот он наверху, в углу мостика, застывший, немыслимо напряженный. Не человек — африканский идол!

Все, должно быть, кружилось у него перед глазами, звуки смешивались в сплошную какофонию; тем не менее по знаку лоцмана он подошел к трубе и трижды потянул ручку пронзительно взревевшего гудка.

За кормой кипела вода. Баркасы разбегались, как перепутанные овцы. Перед носом метались чайки.

— Будете завтракать, капитан?

Это блондин стюард в белой куртке. Как всегда робко улыбается.

— Попозже.

Петерсен никак не мог оторвать глаз от порта.

Судно прошло мимо фабрики — всего лет десять назад здесь перерабатывали китовое мясо, а теперь производят только рыбий жир.

Затем «Полярная лилия» круто легла на другой галс, и перед ней открылось бледно-зеленое море, окаймленное сверкавшими на солнце снежными горами.

Это был апофеоз, и насладиться им следовало безотлагательно: золотой свет уже слабел, и над водой как завеса раскидывалась пепельно-серая туча.

Через три минуты горы стали всего лишь бледными айсбергами.

Петерсен молча прошел мимо полицейского и, встретив в коридоре Эвйена, задержавшегося после завтрака, сделал вид, что ему нужно зайти к себе в каюту.

Как только путь оказался свободен, он снова вышел, постоял секунду у двери Кати Шторм, нервно щелкнул пальцами и, не постучавшись, открыл каюту.

После его утреннего визита там ничего не изменилось, все так же было жарко и пахло духами. Простыня свисала до полу, и окурок прожег в ней круглую коричневую дырочку.

Ни слова, ни жеста. Немка в пижаме, босая, непричесанная, сидела на койке спиной к переборке и глядела на незваного гостя глазами, которые словно помутнели от расплывшейся на ресницах туши.

Капитан закрыл дверь и, споткнувшись о чемодан, перешагнул через него.

— Я пришел задать вам один вопрос, — сказал он.

Она слушала с полным безразличием. Возбуждение, владевшее ею утром, улеглось. Былые нервозность и кокетство исчезли, в уголках губ пролегли горькие складки.

Петерсен старался говорить ласково. Более того, ему хотелось дать ей понять, что его появление здесь без инспектора полиции продиктовано совсем не враждебностью.

В нем происходило нечто противоположное тому, что он испытывал совсем недавно. Он все еще был во власти открывшейся перед ним картины оживленного порта, и образ девушки лишь накладывался на это воспоминание.

— Скажите, сколько денег было у вас с собой при отходе из Гамбурга?

Она улыбнулась безнадежно и в то же время саркастически. Но этот сарказм был обращен не на собеседника, а на себя самое, вернее на судьбу.

— Эти деньги должны быть при вас, — поспешно добавил Петерсен. — Вы не могли их истратить на пароходе: расчеты производятся после рейса.

— Значит, со мной их не произведут.

Она не сдвинулась с места, только подняла руку. Ее сумочка из крокодиловой кожи с маркой одного из лучших галантерейных магазинов Лондона лежала в багажной сетке над головой.

Катя потянула за ручку, и сумочка упала на койку.

— Возьмите и сосчитайте. Только сперва передайте мне мои папиросы.

Капитан не шевельнулся. Тогда пассажирка сама раскрыла сумочку, протянула Петерсену, щелкнула зажигалкой из чеканного золота.

— Это все, что у меня есть. Как! Вы не решаетесь?

Она прищурилась: папиросный дым ел ей глаза. Достала из сумочки носовой платок — точно такой же, какой нашли в чемодане Вринса, резную металлическую коробочку с губной помадой, пудрой, тушью для ресниц и вытряхнула на койку тонкую пачечку кредиток.

— Считайте… Десять марок. Пятьдесят бельгийских франков. Три французские бумажки по десять франков… Да, забыла! Два с половиной голландских флорина.

Она смахнула на пол пустую сумочку, еще теснее прижалась к переборке и повторила:

— Это все.

Если в голосе ее и слышалось возбуждение, то приглушенное. Лицо у нее стало совсем обыкновенным и мало чем отличалось от лиц, знакомых Петерсену.

Однажды его шестнадцатилетняя соседка, с которой он гулял в горах, споткнулась о корень ели и вывихнула себе ногу. Она была кокетлива. Еще за минуту до падения подшучивала над ним. Она не заплакала. Даже продолжала улыбаться. Но лицо у нее стало жалкое, растерянное, пошло пятнами, губы беспомощно задрожали.

Сейчас Катя чем-то напоминала капитану эту молодую норвежку; в свою очередь, девушка безусловно почувствовала, что он смотрит на нее новыми глазами: недаром она так неожиданно и незаметно запахнула пижаму.

— Так вот, мне нечем рассчитаться даже за шампанское, которым я вас угощала. У меня было ровно на билет — шестьсот марок, если я не ошибаюсь. Все, что оставалось сверх этого, я спустила в последнюю ночь в Гамбурге.

— С Вринсом в «Кристале»?

Разговаривать Петерсену было бы удобней сидя. Но сесть он мог только на край койки, то есть слишком близко к девушке. Пол был загроможден вещами, и, чтобы не наступить на них, Петерсену пришлось стоять, широко расставив ноги.

— Что вы собирались делать в Киркинесе?

Она не ответила, лишь с сожалением поглядела на него и пожала плечами.

— Оставьте меня! Что вам за прок от этих разговоров? Передайте мне лучше сумочку.

Она достала из нее зеркальце и с иронией оглядела себя. Схватила губную помаду, но тут же отшвырнула.

— Есть у вас родные?

— Какое это имеет значение? В Киркинесе вы просто сдадите меня в полицию за неоплаченное шампанское и вино, которое я пила за столом. А стюард не получит чаевых.

Заплачь она, рви на себе волосы — и тогда Петерсен не почувствовал бы в ней большего отчаяния, большей подавленности.

— Вы завтракали? — спросил он только затем, чтобы не молчать.

— Нет.

Ногти на ногах — она касалась ими капитана — были такие же розовые и ухоженные, как на руках.

— Вам известно, что часть похищенных денег найдена в каюте третьего помощника?

— У Вринса?

Наконец-то вскинулась и она. Не глядя, отшвырнула папиросу.

— Что вы сказали? Это невозможно! Неужели вам не понятно, что этого не может быть?

Девушка попробовала приподняться, но в слишком тесной каюте ей некуда было поставить ноги и пришлось встать коленями на койку.

— Послушайте, капитан. Даю вам слово, что…

Тут руки ее опустились, она смолкла, устало понурилась, и Петерсен заметил, что кожа у нее на лбу покраснела: простудный прыщик.

— Уходите! Вы не поверите мне, даже если я… И все-таки это нужно как-то уладить.

— Вы были на улице Деламбр в Париже?

Она не вздрогнула, словно ждала этого вопроса. Лишь опять пожала плечами и повторила:

— Уходите.

Потом неожиданно спохватилась:

— Где Вринс?

— Стоит вахту на мостике.

— Оставьте меня. Я должна…

Она встала на чемодан. Сняла с вешалки платье.

— Вам, кажется, угодно оставаться здесь?

Катя приняла решение — это чувствовалось. Она неожиданно сбросила с себя пижамную куртку и натянула платье.

Не найдя повода, которым он мог бы объяснить свой уход, Петерсен молча отступил. В ресторане прибор его еще стоял на столе, у дверей ждал стюард.

— Завтракать будете, капитан?

Однако Петерсен поднялся в салон, где Эвйен беспокойно расхаживал взад-вперед, а Шутрингер опять играл в шахматы сам с собой, что не помешало ему поднять голову и осведомиться:

— Нашлись мои две тысячи марок?

— Пока что нет.

— Не понимаю одного: куда делись десять тысяч крон и золотые монеты, — начал Белл Эвйен, видимо долго размышлявший об этом. — Вору незачем было делить деньги на две неравные части. Это имело бы смысл только в случае, если бы мы куда-нибудь заходили.

— Вор принял все меры предосторожности! — проворчал Шутрингер. Он сделал ход черным слоном, подпер подбородок рукой и обдумывал положение. — И теперь, когда у него есть…

Петерсен увидел тень, мелькнувшую за иллюминаторами, и, хотя не узнал проходящего, у него сложилось твердое убеждение, что это Петер Крулль.

— Каково мнение инспектора? — продолжал Эвйен. — Вы не находите, капитан, что наш полицейский — человек неглупый? Он напоминает мне… Как бы это сказать?..

— Обыкновенного полицейского, — снова вставил немец в очках.

И, проведя языком по губам — так они пересохли у него от напряжения, — он передвинул ладью на три клетки и пробормотал себе под нос:

— Шах и мат!

Спускался вечер. Теперь только горы излучали свет, да и тот был какой-то неестественный. Серые тона постепенно темнели, и волны, сливавшиеся на горизонте с небом, были совсем уж чернильного цвета.

Когда капитан вышел и направился к трапу на мостик, оттуда спускался Крулль с прилипшим к губе окурком. Встреча с капитаном явно не привела его в восторг.

— Зачем лазил наверх?

— Подышать — я сейчас свободен.

— Ты что, читать не умеешь?

И Петерсен указал на объявление, запрещающее посторонним вход на мостик.

— Это первый пароход, где…

— С кем говорил?

— Ни с кем. Все молчат, как треска.

У капитана появилось неприятное ощущение, что собеседник старается прочесть его мысли. Это было ему тем более неприятно, что в них сейчас царил сумбур.

— Убирайся! — процедил он и пошел вверх по трапу.

Лоцман, стоявший у компаса, указал Петерсену рукой на запад и объявил:

— Ночью похолодает. Если так пойдет и дальше, в Киркинесской бухте придется пробиваться сквозь лед, как в середине зимы.

На ветру лицо Вринса совсем побелело. Крылья мостика с двух сторон забраны стеклами, чтобы служить укрытием вахтенному, но молодой человек оставался на не защищенной ничем середине, хотя жестоко мерз в своем тонком реглане. Он не повернул головы, услышав лоцмана. Губы у него посинели, руки без перчаток вцепились в поручни.

— Что я приказал? — рявкнул Петерсен.

Вринс остолбенело взглянул на него, напрягая память:

— Я приказал вам, заступая на вахту, брать теплое пальто у кого-нибудь из коллег. И перчатки!

— Есть, капитан.

Вринс не шелохнулся.

— Сколько оборотов?

— Сто десять.

— Сколько сажень под килем?

— Восемьдесят.

Этого мальчишку со впалой, слегка вздымающейся грудью и синевой под глазами хотелось отхлестать по физиономии или оставить без сладкого — столько немыслимо ребяческого было в том, с каким отчаянным усилием воли он стискивал челюсти, чтобы выглядеть как можно более лихо в новенькой форме с золотыми, еще не потускневшими нашивками.

9. Племянник Штернберга

Сумерки наступали быстрей, чем обычно. Было всего три часа дня, а уже пришлось включить свет.

— Пусть задраивают люки — так спокойней, — распорядился капитан.

Он все еще стоял на мостике, украдкой наблюдая за Вринсом, когда увидел инспектора Йеннингса с листком бумаги в руке. Вид у полицейского был взволнованный.

— Простите. Нам нужно поговорить — не здесь, конечно. Судовой экспедитор только сейчас вручил мне телеграмму, хотя валялась она у него с часу дня.

Вринс, который, несомненно, услышал полицейского, не обернулся и не вздрогнул. Капитан зашел в штурманскую рубку и углубился в чтение.

«СТАВАНГЕР ПОЛИЦИЯ ИНСПЕКТОРУ ЙЕННИНГСУ БОРТУ «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ»

ПАРИЖСКАЯ СЮРТЕ[7] УВЕДОМЛЯЕТ УБИЙЦА МАРИ БАРОН УСТАНОВЛЕН ЗПТ РУДОЛЬФ ЗИЛЬБЕРМАН ИНЖЕНЕР ДЮССЕЛЬДОРФА ПЛЕМЯННИК СОВЕТНИКА ШТЕРНБЕРГА ТЧК СВЯЗЬ ОБОИМИ ПРЕСТУПЛЕНИЯМИ НЕСОМНЕННА ТЧК ВЕРОЯТНО ЗИЛЬБЕРМАН ЧУЖИМ ИМЕНЕМ ОТБЫЛ «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ» ГАМБУРГА ТЧК ПОИСКИ РЕЙДЕ СТАВАНГЕРА БЕЗРЕЗУЛЬТАТНЫ ТЧК УСИЛЬТЕ НАБЛЮДЕНИЕ СУДНОМ ЗПТ ДЕЛО ПОЛУЧИЛО БОЛЬШУЮ ОГЛАСКУ ГЕРМАНИИ»

— Что вы на это скажете?

Телеграмма совершенно сбила Йеннингса с толку.

— Вы полагаете, убийца до сих пор прячется в трюме?

Петерсен перечитал сообщение и выглянул из рубки: «Полярную лилию» неожиданно качнуло так сильно, что он забеспокоился.

— Нет, здесь Эриксена нет. Во-первых, пароход дважды обыскали, причем один раз силами бергенской полиции и со всей возможной тщательностью. Во-вторых, трюмы почти разгружены и не могут больше служить убежищем. В-третьих, Эриксена видели на борту только Катя Шторм и Вринс.

— А вы сами?

— За два часа до отхода я со спины видел человека в сером пальто, и третий помощник сказал мне, что это Эриксен. Но у того было достаточно времени покинуть «Полярную лилию».

— Зачем? Проезд он оплатил, багаж его был на борту…

— Вот именно — зачем? И таких «зачем» немало.

— Докуда он взял билет?

— До Ставангера.

Капитан снова подошел к двери и хмуро спросил лоцмана:

— Люки задраены?

Тот указал ему на горизонте подозрительно светлое серо-аквамариновое пятнышко.

— Но вы ведь проверили их паспорта, — продолжал Петерсен, вернувшись назад.

Инспектор тоже забеспокоился — нет, он, конечно, не предвидел шторм, но усиливающаяся качка рождала в нем смутную тревогу.

— Вопрос о паспортах лучше не поднимать, — возразил он. — Отличить фальшивый от подлинного почти невозможно. Во всех больших городах, особенно портовых, вроде Гамбурга, существуют лавочки, где вас снабдят любыми удостоверениями личности, подчас даже подлинными: их либо крадут у владельцев, либо при помощи тайных связей добывают в официальных учреждениях.

— Значит, Зильберманом…

— Может оказаться кто угодно: Эриксен, Вринс, Эвйен, Шутрингер, Петер Крулль.

— Эвйена исключите: я знаю его восемь лет.

— Остаются четверо.

— Долой Эриксена: даю голову на отсечение, его никогда не существовало.

— Для чего тогда Катя Шторм и ваш третий помощник упорно пытаются внушить, что он здесь, на пароходе?

— А для чего мешок из-под угля? — в тон ему подхватил Петерсен. — А кража? А почему в саквояже Вринса, который мог бы приискать хоть сотню тайников понадежней, найдено только сорок тысяч?

Первый вал взметнулся над форштевнем и разбился о бак. Тем не менее инспектор попытался изобразить улыбку.

— Надеюсь, это не шторм?

— Еще нет.

— Что же вы посоветуете делать?

— Не взглянуть ли вам на пожитки Петера Крулля?

— Это в самом низу?

— Да. Его койка слева от машинного отделения. Старший механик вас проводит.

Температура падала с такой удручающей быстротой, что, выйдя из рубки, капитан дважды обмотал шарфом шею.

Перегнувшись через поручни, он разглядел четырех матросов, забиравших люки под брезент. Но было уже поздно. Пароход обогнул какой-то островок, и ветер внезапно навалился на него прямо с траверза. «Полярная лилия» сильно рыскнула, и, сломав крепежные рымы, тяжелый комнатный ледник, который не успели дополнительно принайтовать, покатился по палубе на левый борт.

Одного из матросов чуть не задавило. На мгновение все опешили, а тут судно легло на правый борт, и махина размером два на два метра, сделанная из тяжелых дубовых досок да еще выложенная изнутри свинцом, угрожающе поползла в обратном направлении.

Петерсен кубарем скатился с мостика, схватил трос и вместе с четырьмя матросами бросился в погоню за ледником. Когда им уже почти удалось остановить его, он вдруг вырвался, налетел на ванту, перевалился через борт и исчез в волнах.

Авария прошла бы незамеченной, если бы с носа не донесся отчаянный вопль.

Лопнув от удара, ванта щелкнула, как бич, хлестнула лапландца, все еще сидевшего на кабестане, и сломала ему лопатку.

Несчастный не заметил аварии и, не понимая, что случилось, совершенно обезумел.

— В каюту его! Живо!.. Позовите Эвйена.

— В Киркенесе нет врача, и Беллу Эвйену частенько случалось оказывать первую помощь пострадавшим рабочим.

Судно шло по узкому проливу между двумя островами. Волна была низкая, но в нескольких кабельтовых простиралось открытое море, где вздымались головокружительно высокие валы.

К Петерсену бежал старший помощник, проснувшийся от грохота на палубе.

— Займитесь раненым… Я на мостик.

Вринс не шелохнулся. Прижавшись спиной к крашенной эмалью штурманской рубке, он смотрел вперед. Фуражку с него сдуло, белокурые волосы упали на лоб.

Он щурился, чтобы его не слепила ледяная пыль, которую нес с собой ветер.

— Что же это творится? — проворчал капитан, глядя на компас.

Снова одно к одному, как в Гамбурге! Сперва ледник, потом лапландец.

Мало того! Лампочка подсветки компасной картушки вдруг начала меркнуть. Нить ее стала красноватой, потом коричневой и, наконец, потухла.

Петерсен посмотрел вниз и убедился, что такая же история со всеми лампами. Ореол света, обычно окружавший пароход, исчез.

— Малый ход! Шестьдесят оборотов, пока не выяснится…

Выяснилось скоро. В рубку влетел старший помощник.

— Аккумуляторы сели. Видимо, где-то закоротило.

— А динамо?

— Стармех уже там, но говорит — неисправны.

Петерсен спустился в салон, где стюард зажег обе подвесные масляные лампы.

В темном углу одиноко сидела Катя. Она обхватила голову руками и не поднимала глаз.

— Где лапландец? — спросил капитан у стюарда.

— В первой каюте на правом борту. С ним господин Эвйен.

Петерсен отправился туда и еще метров за двадцать услышал вопли.

Эвйен, закатав рукава, умелыми, как у хирурга, движениями длинных белых пальцев ощупывал плечо пострадавшего.

— Что-нибудь серьезное?

— Перелом лопатки. Могу сделать только одно — шинировать спину с помощью доски. Придется отправить в больницу. Когда будем в Тромсё?

— К полуночи.

— У вас нет морфия?

Петерсен вздрогнул, не сразу сообразил — почему, подозрительно взглянув на Эвйена и обозлился на себя за то, что невольно сопоставил его с убийцей Мари Барон.

Никогда еще атмосфера на пароходе не была такой тревожной. Масляные лампы тускло освещали коридоры. В каютах горели только свечи.

Голый по пояс лапландец, пестрая одежда которого валялась на полу, истошно вопил, являя собой тем более удручающее зрелище, что при каждом крене беднягу швыряло на переборку и лицо его искажалось от боли.

Порядка ради капитану следовало бы дойти до машинного отделения и разобраться, что с динамо. Но его не оставляла мысль о том, что на мостике лишь Вринс и лоцман. Думал он сейчас обо всем сразу.

«Только бы Йеннингс не сорвался с трапа и не угодил под мотыли…»

Где Шутрингер? Он что-то его не приметил.

На своем ли посту Крулль?

Надо же! Все это в минуту, когда дело начало проясняться или уж когда, на худой конец, он добыл первые конкретные факты!

Второй помощник вызвал его на мостик.

— Мы не удержимся на шестидесяти оборотах. Нас сносит.

— Иду.

Петерсен так и не позавтракал. Проходя мимо своей каюты, он прихватил с собой сапоги на деревянной подошве, потому что предчувствовал: непогода — надолго.

— Где Шутрингер? — окликнул он спешившего мимо стюарда.

— Только что стоял с кем-то на палубе.

— С кем? С угольщиком?

— Может быть. Я не обратил внимания.

Тем хуже! Нельзя одновременно заниматься и своим пароходом, и убийцей.

— Держать восемьдесят оборотов! Нет, сто! — скомандовал он. — Где мы сейчас?

— Вот-вот Ледингенский маяк увидим.

Ветер стал настолько сильным, что Петерсен по примеру Вринса и лоцмана привалился спиной к рубке.

При каждом крене всех троих отрывало от стенки и, качнув, через секунду снова швыряло на крашеное железо.

«Рудольф Зильберман. Убийца Мари Барон. Племянник и убийца советника фон Штернберга…»

Капитан в двадцатый, наверно, раз украдкой взглянул на Вринса. Этот ведь тоже мог быть Зидьберманом: никто в Гамбурге раньше его не видел.

Молодой человек спешит из Делфзейла, чтобы занять пост третьего помощника «Полярной лилии». Доехать до места назначения ему не дают. Зильберман выдает себя за него и является на пароход.

— Нет! — неожиданно проворчал капитан себе под нос, вспомнив фотографию учебного корабля.

И, однако, из всех, кто может оказаться Зильберманом, Вринс внушает наибольшие подозрения!

Во-первых, он любовник Кати. А Катю ведь тоже можно заподозрить в том, что она участница трагической оргии на улице Деламбр.

И зачем они вдвоем придумали мифического Эриксена? Сперва он у них разгуливал по «Полярной лилии», затем в Ставангере исчез — в виде мешка с углем.

У Кати ни гроша, а на борту кража! И основная часть украденного найдена у ее любовника!

— Огонь, капитан.

— Четверть румба вправо… Китовый мыс лучше обойти мористей.

Петерсен силился поймать нить своих мыслей и злился на себя, что не может сосредоточиться.

Все трое буравили глазами тьму, высматривая в ней буи.

Идти приходилось почти наугад. Вдоль побережья, от которого «Полярная лилия» не удалялась больше чем на две мили, тянется цепь островков и подводных камней, разделенных узкими проливами, где, кипя, сталкиваются противоположные течения.

Задача состояла в том, чтобы вовремя заметить мигание зеленых, красных, белых буев.

Три человека порою по полчаса не разжимали губ. Потом кто-нибудь указывал рукой в пространство, остальные сразу же обнаруживали слабый свет, и тогда, наконец, произносилось название:

— Стокмаркнес… Суртлан…

«Если Вринс — это Зильберман…» — вновь принимался за свое Петерсен, хмурил лоб, перечеркнутый глубокими морщинами, и восстанавливал в памяти события, пытаясь объяснить их с новой позиции.

Несмотря на подозрение, его нисколько не раздражало общество молодого человека, хотя из-за качки Вринс порой прижимался плечом к капитану.

«Если это Петер Крулль…

Но зачем тогда Крулль раскрыл трюк с мешком из-под угольных брикетов?.. А вдруг он соврал? Вдруг некий Эриксен или тот, кто выдал себя за него, действительно прыгнул в Ставангере за борт?

Тела его не нашли, но это в портах обычное дело. Трупы зацепляются под водой за старый трос или якорь; иногда отлив уносит их в открытое море».

— Капитан!

Оторванный от раздумий Петерсен вздрогнул и увидел стюарда. Тот осторожно пробирался по палубе, напуганный скачками судна и особенно зрелищем белых от пены волн, которые, словно ожив, неслись с сумасшедшей скоростью вдоль бортов «Полярной лилии».

— Инспектор…

— Где он?

— У себя в каюте. Заболел. Хочет немедленно говорить с вами.

Капитан проверил курс, посмотрел на лоцмана, Вринса и рулевого, казавшегося бледной тенью в полумраке застекленной рубки. Потом спустился по трапу, отметив про себя, что Катя по-прежнему сидит на том же месте в углу салона и что стекло одной из ламп уже закоптилось.

Нет, это невыносимо! И атмосфера какая-то кошмарная, и вид у всех какой-то необычный, настороженный!

Что она там делает? Плачет? Потешается над всем и вся? Или у нее тоже морская болезнь?

Никогда еще на «Полярной лилии» не было так мрачно и тревожно. Даже комнатный ледник и тот давеча прыгал по палубе с подлинным коварством!

В девяноста девяти случаях из ста лопнувшая ванта никого не задевает. И надо же было, чтобы, несмотря на холод, ветер и брызги, которые, едва коснувшись палубы, тут же превращаются в лед, лапландец уселся именно на кабестан!

А ведь бедняге ничего не втолкуешь — он по-норвежски ни в зуб ногой. Знай себе бросает вокруг злобные взгляды, словно тут его нарочно искалечили.

Нет, все началось еще в Гамбурге, когда лопнул трос, Вринс вернулся вдребезги пьяным, и «Полярная лилия» чуть не пустила моторку ко дну.

«Ну что теперь?»

Петерсен распахнул дверь в каюту инспектора и застал его согнутым над картонным бачком, который выдается пассажирам на случай морской болезни.

От свечи остался лишь огарок сантиметра в три, не больше. Он освещал искаженное лицо, слезящиеся глаза, скривившийся рот.

— Ох, когда же меня наконец вырвет!.. Ужасный, наверно, шторм?

— Покамест ничего особенного.

— Вы считаете, что…

— Вы меня звали?

— Да. Погодите минутку — никак не устроиться. Ложусь — еще хуже. Неужели от этого нет никакого лекарства? Минутку, капитан… Я спустился вниз. Чуть не убился на этих ваших железных лестницах. Обыскал вещевой мешок Крулля. И вот что нашел… — Йеннингс указал на несколько золотых монет, лежавших на столе рядом с мокрым полотенцем. — Господин Эвйен их опознал. Это его монеты.

— Крулль вас видел?

— Его не было: кажется, вышел на палубу подышать. В Тромсё надо проследить, чтобы он не удрал. Не знаю, буду ли в состоянии… Видите!

На секунду он, разинув рот, опять склонился над бачком; грудь его несколько раз конвульсивно дернулась.

— Вот видите… Не могу. И голова кружится… Что это?

Инспектор насторожился и привстал. На палубе что-то загрохотало.

— Волна.

Петерсен тоже встревожился: он понимал, что эта волна задела мостик.

— Лежите.

— Нет… Я…

Петерсен решил повременить с возвращением наверх и торопливо добрался до машинного отделения, где стармех все еще возился с динамо.

— Наладили?

— Пока не придем в порт, ничего не получится.

— Крулль на месте?

Стармех повернулся к топке и повторил вопрос. Кочегар на минуту высунул черное лицо из приоткрытой железной дверцы и разразился проклятьями.

Крулль вот уже два часа болтается невесть где, а тут только успевай давление сдерживать! Второму угольщику в одиночку не сдюжить. Кочегар требовал еще одного человека, хоть какого, лишь бы уголь перекидывал.

— Он не у себя в койке?

— Нигде его нет.

— Сейчас пришлю одного из матросов.

В машинном отделении было не менее жутко, чем наверху: при масляных лампах людям приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы не угодить под мотыли.

Выходя на палубу, изнервничавшийся Петерсен витиевато выругался, словно от грубой брани ему могло стать легче.

Он перехватил пробегавшего мимо матроса.

— Марш в угольную яму — там помочь надо.

— Но мне же…

— Живо!

Сейчас не до споров. Наклонившись, капитан различил во мраке красный буй — подводные камни Рисутюхамма. А тут еще появился Белл Эвйен. Он тоже едва стоял на ногах. Кончик носа у него был желтоватый и блестел — верный признак морской болезни.

— На минутку, капитан. Небольшое происшествие. Как я вам уже говорил, пострадавшему пришлось ввести морфий: боль была невыносимая. Стюард принес мне аптечку, которую я оставил в каюте…

— Отравился?

Петерсен был готов к чему угодно, даже к самым немыслимым неприятностям. Уж раз пошло одно к одному…

— Нет. Там была коробка с шестью ампулами морфия. Так вот, она исчезла. Не нашел я и шприца.

— Кто входил в каюту?

— Это знает только лапландец. А он не понимает, что ему толкуют. Внушил себе, что его хотят убить, и забивается в угол койки, как только к нему подойдешь.

— Стюард ничего не видел?

— Говорит, был на мостике.

— Ладно.

Петерсен тяжело поднялся по трапу и добрался до лоцмана с Вринсом насквозь промокший: на полпути его со спины накрыла волна.

Он молча втиснулся между обоими и привалился спиной к переборке, с какой-то странной иронией проводив глазами волну, набежавшую с борта и такую высокую, что она порвала найтовы одной из шлюпок под трубой.

К полуночи капитан совсем закоченел, рот его зло кривился, но он упорно оставался на месте, высматривая буи.

Не курил он уже три часа — для этого пришлось бы вытащить руки из карманов, распахнуть пальто, зайти в рулевую рубку, чтобы чиркнуть спичкой.

С вант свисали форменные сталактиты, а на грузовой стреле и баке от постоянно накатывающихся волн образовался целый айсберг, круглый, голубоватый, сверкающий и похожий на чудовищную медузу.

10. Тромсё

— Вринс!

Голландец неторопливо повернулся, хотя оклик капитана после многочасового молчания явился для него полной неожиданностью.

— Петера Крулля нигде нет. Наверно, сбежал в Свольвере?

Петерсен испытующе посмотрел в лицо молодому человеку, и ему тут же стало стыдно — так оно осунулось от усталости, тревоги и, особенно, печали, хотя в нем, может быть, впервые появилось нечто зрелое, подлинно мужское.

Капитан собирался вырвать у него неожиданное признание, какую-нибудь фразу, которая выдала бы его, но сразу сообразил: это не к месту и не ко времени.

Справа от Петерсена закутанный в шубу лоцман вытягивал шею, вглядываясь в темноту: они сегодня видели столько сигнальных огней, что будет чудо, если буи не станут мерещиться там, где их нет.

Рулевой в своей рубке — и тот был на пределе: он судорожно вцепился в медное колесо и не отрывал глаз от компаса. Каждые десять секунд «Полярную лилию» встряхивало так, что трещали все шпангоуты, и людям приходилось напрягаться, чтобы устоять на ногах.

Три волны, одна за другой, взлетели до самого верха красной с белым трубы, и третья, сорвав спасательную шлюпку, которая держалась теперь лишь на шлюпталях, унесла ее в кипящую бездну.

— Капитан!

Лоцман явно напрягал все свое внимание.

— Разбираете, что нам сигналят?

И он указал на мигающие огни, которые Петерсен разглядел не сразу.

— Как! Уже Тромсё? — удивился он.

— Да, Тромсё. Но ручаюсь: нам приказывают не заходить в порт. Разве не видите?.. Минутку — опять начали. Три белых… Один красный… Один белый…

— Два белых! — глухим голосом поправил Вринс.

— А потом?.. Ну, видите?

Капитан шагнул вперед, обеими руками схватился за поручни и все же пошатнулся под водопадом ударивших в лицо брызг.

— Стоп машина! — скомандовал он. — Не уверен, но…

Световые сигналы с берега непрерывно повторяли одно и то же.

— Надо ответить… Пари держу, наши сигнальные фонари не готовы.

Петерсен тут же пожалел о своих словах. Вринс был уже в рулевой рубке и сам зажигал фонари.

— Посигнальте: «вас понял», — бросил капитан и, обращаясь к подошедшему лоцману, пояснил: — Передают, чтобы мы оставались на внешнем рейде. В порт не войти: затонувший нынче вечером траулер загородил фарватер.

Он взялся за ручку машинного телеграфа:

— Средний вперед!

И снова ни огонька. Потом из тьмы выступило расплывчатое пятно света, и гудок «Полярной лилии» трижды издал долгий рев.

Тромсё лежало слева, за поясом скал, прохода между которыми еле-еле хватало для судна среднего тоннажа. На молах вокруг затонувшего траулера несомненно велись работы — оттуда доносился скрип подъемного крана. Течение сносило пароход на подводные камни. Пришлось маневрировать: двигаться вперед, останавливаться, давать задний ход, снова останавливаться; несмотря на это, «Полярную лилию» по-прежнему сносило, и всякий раз стоило больших трудов вернуть ее на курс.

Прибежал второй помощник.

— К нам идет катер с почтой, — объявил ему Петерсен. — Готовьте штормтрап. Лапландца спускать как можно осторожнее.

Он был даже доволен новым происшествием: в Тромсё его все знали, местный агент компании был не дурак выпить, и капитану пришлось бы со многими здороваться и разговаривать, чего ему сейчас никак не хотелось.

Во мраке затарахтел мотор катера, но лишь спустя несколько минут его белый сигнальный фонарь скользнул под бортом «Полярной лилии», от кормы к носу. Началась серия нудных маневров: «Вперед!.. Стоп!.. Задний ход!.. Малый вперед!..»

Раз десять катер оказывался в нескольких сантиметрах от трапа, раз десять его отбрасывало волной.

Наконец его удалось пришвартовать. На палубу вынырнули двое в дождевиках. Петерсен встретил их, пожал руки.

— Что там у вас случилось?

— Новенький траулер с отличным дизелем, в первый раз шедший на лов трески к югу от Шпицбергена. Лоцмана, ясное дело, не взяли, на борту никто здешние воды не знает. Немцы полагаются только на свои карты. Это их не спасло: пошли ко дну прямо на фарватере.

— Кто-нибудь погиб?

— Юнга лет пятнадцати: при толчке свалился в воду. Наши спорят, не взорвать ли траулер динамитом.

Экспедитор принес мешки с почтой. Три матроса со всеми предосторожностями вынесли лапландца на палубу. Бедняга, которому невозможно было что-нибудь объяснить, исступленно отбивался, издавая нечеловеческие вопли.

— Этого в больницу. И немедленно…

Спустить лапландца на катер оказалось еще трудней. Он так вырывался из рук, что в конце концов свалился с двухметровой высоты, стукнулся головой о планширь и потерял сознание.

— А знаете, ваших бортовых огней в кабельтове — и то не видно.

— Знаю, — пробурчал Петерсен.

— Будьте осторожны! Из Киркенеса идут два английских рудовоза. Должны быть здесь еще ночью.

— Ладно.

Капитану не терпелось поскорее все закончить: «Полярная лилия» находилась в опасной близости от города, огни которого уже проступали сквозь ледяной туман.

Опять налетел снеговой заряд; снежная крупа крошечными иглами колола кожу, проникала в обувь и под одежду.

Петерсен ни на секунду не переставал наблюдать за суетой у катера. Как только отдали швартовы, он пересчитал людей на суденышке и дал сигнал отправления.

Маневром руководил с мостика Вринс, и капитан внимательно прислушивался: он испытывал известное беспокойство. Но винт стучал без перебоев. Едва катер отвалил, пароход повернул на полрумба вправо, и телеграф передал в машину: «Восемьдесят оборотов!» Потом — «Сто двадцать!»

А ведь мальчишка наверху бледен сейчас как мел, пальцы его стискивают ручку телеграфа, глаза сверлят темноту, где видны только беловатые гребни ближайших волн.

Петерсен не сразу поднялся наверх — сперва зашел в ресторан, где на одной из банкеток растянулся землисто-серый стюард.

— Что? Нехорошо?

— Вы знаете, я всегда так: слабую качку выдерживаю, но такую!..

— Кого-нибудь видел?

— Позвонил господин Эвйен: потребовал минеральной воды.

— Худо?

— Есть малость. Но все-таки держится. Собирался лечь.

— Как остальные?

— Не знаю. Инспектор только что пытался выйти, но тут же вернулся. Раскис почище, чем я.

Стекло на лампе разлетелось, фитиль едва тлел. Капитан посмотрел на тускло освещенный коридор и неожиданно направился к каюте Арнольда Шутрингера. Собрался было постучать, но пожал плечами и распахнул дверь.

Немец, сняв очки, без которых глаза у него приобретали нормальные размеры, сидел на краю койки; лоб у него был в испарине.

Капитан с первого взгляда понял, что пассажиру пришлось прибегнуть к бачку из промасленного картона — тот еще стоял посреди каюты.

— В котором часу будем в Тромсё? Что за маневр сейчас выполняли?

— Тромсё мы прошли.

— Что вы сказали?

Немец рывком вскочил на ноги, и лицо его сделалось почти угрожающим — так он был возмущен.

— Прошли Тромсё? Без захода?

Свеча еле теплилась. Тем не менее Петерсен разглядел на шишковатом лбу Шутрингера капли пота.

— Вчера вечером на фарватере затонул траулер.

— Ну и что?

— Почту доставили нам прямо на борт. Груз сдадим на обратном пути.

Шутрингер впервые утратил хладнокровие; было видно, что он разъярен.

— Интересно, имеет ли компания право… — заворчал он.

— Вы хотели сойти в Тромсё?

— Нет, просто дать телеграмму.

— Почему же не предупредили заранее? С почты прислали бы кого-нибудь. Вы, видимо, собирались затребовать из Германии перевод?

Молодой человек промолчал.

— В таком случае могу заверить, что ваши деньги вскоре будут найдены. Мы уже разыскали золотые монеты в матрасе угольщика Крулля. Сам он скрывается где-то на судне.

— Благодарю! — сухо бросил Шутрингер и потянулся к дверной ручке с явным намерением закрыть каюту.

Петерсен шел, опустив голову и вздрагивая всякий раз, когда пароход бросало особенно сильно. Будь у него свободные люди, он приказал бы любой ценой найти Петера Крулля: в нем сидела уверенность, что после отхода из Свольвера угольщик все еще оставался на борту.

Он медленно поднялся по трапу в салон и различил в темноте чье-то лицо.

— Капитан!

Голос был Катин — и пока что неуверенный. Петерсен молча стоял на пороге.

— Послушайте, мне надо видеть Вринса. Хотя бы на минуту. Он на мостике?

Капитан по-прежнему не отвечал.

— Умоляю вас! — настаивала девушка. — Клянусь, он не виноват! Все это должно наконец разъясниться. Мы что, ушли из Тромсё?

— Мы в него и не заходили.

Она вскочила и бросилась к нему. Эффектное зрелище! Черное платье сливается с темнотой, лицо искажено непривычным освещением.

Петерсен заметил, что прыщ на лбу пассажирки побагровел, пересохшие губы потрескались. Да у нее жар!

— Нет, это невозможно! Отвечайте же, почему без захода? Когда следующая стоянка?

— Завтра вечером в Хаммерфесте.

Катя вцепилась в него, и он почувствовал, что ее бьет дрожь.

— Но тогда…

Девушка провела рукой по лбу, болезненно поморщилась и умоляюще простонала:

— Кто остался на борту?

— Все, кто был. Вернее, исчез только один — некий Петер Крулль.

Петерсен не сводил с нее глаз. Ноги у него подрагивали от нетерпения: с минуты на минуту его могут вызвать наверх. Место капитана — на мостике. Разглядят ли Вринс с лоцманом Шервёйский буй, один из тех, что видны хуже всего?

В то же время он сознавал всю исключительность момента. Собеседница на пределе. Страх и шторм сломили в ней всю волю к сопротивлению.

Но не дай ему бог произнести хоть одно неосторожное слово! Она еще способна напрячься, обрести былое присутствие духа.

С Петерсена капала вода — на нем было мокро все: и кожанка, и большие сапоги, в которых ноги его казались живыми колоннами.

— Я могу передать Вринсу ваше поручение. Из-за найденных у него денег он фактически под арестом. А в Хаммерфесте будет передан…

— Нет! Нет! — вне себя крикнула Катя. — Замолчите! Дайте мне сказать! Вернее…

Она озиралась вокруг, словно ища, за что ухватиться.

— Во-первых, его привлекут к ответственности за кражу. Во-вторых, он обязан будет доказать, что не имеет ничего общего с неким Рудольфом Зильберманом.

Девушка отступила на шаг и неприязненно посмотрела ему в глаза.

— Вы о ком?

— Об убийце Мари Барон, убийце и племяннике советника фон Штернберга. О Рудольфе Зильбермане, инженере из Дюссельдорфа, едущем на «Полярной лилии» под чужим именем.

Катя села. И — странно! — стала так спокойна, что капитан даже испугался.

Она сидела в двух метрах от него, опершись локтем на стол, где еще стояла пустая бутылка, и, опустив голову на руку, смотрела себе под ноги.

— Что вам еще известно?

Она отбросила упавшие на лицо волосы, машинально поискала рукой сумочку, чтобы достать папиросу. Но сумочка, видимо, осталась в каюте.

В этот момент пароход так качнуло, что Катя упала бы вместе со стулом, если бы не успела уцепиться за стол. Петерсену и тому пришлось схватиться за дверной наличник.

Заревел гудок. Капитану не терпелось вернуться на мостик. Перед глазами у него неотступно стоял черный океан, в котором он должен разглядеть Шервейский буй.

«Еще минуту», — мысленно дал он себе срок и продолжал:

— Зильберман в сопровождении какой-то женщины бежал в Гамбург, где сел на «Полярную лилию», совершив буквально чудеса, чтобы сбить полицию со следа. Придумал даже мифического пассажира.

Девушка нервно рассмеялась.

— Ну, дальше!

— От самого Гамбурга он ловчит, стараясь все запутать. Его спутница постоянно ему помогает. Он убил Штернберга. А теперь, чувствуя, что его обложили со всех сторон, попытается, вероятно…

— Перестаньте!

От недавнего спокойствия Кати ничего не осталось. Она раздирала ногтями голубоватый носовой платочек.

— Дайте мне поговорить с Вринсом, капитан. А еще лучше… Нет, бесполезно. Теперь все бесполезно.

— Зильберман ваш любовник, так ведь?

— Перестаньте! И уходите.

— Отвечайте.

— Да нет же! Ничего вы не поняли. Идите.

— Кто же он?

Девушка была так издергана, что малейшее прикосновение — и она подскочила бы на стуле. Ее потрескавшиеся губы судорожно подергивались.

— Зачем все это? Слишком поздно.

— Вы можете предотвратить новое преступление!

— Умоляю, оставьте меня. Пощадите! Клянусь вам, не могу… Скажите Вринсу… И поверьте: он не виноват ни в чем, в краже — тем более. Скажите ему, что… — она подбирала слова, затравленно озираясь, — что все кончено и он может…

— Что?

— Ничего. Ничего я не знаю. Разве вы не видите, что я на пределе, что у меня… Уходите! Тем хуже!..

И, повалившись пластом на банкетку, Катя обхватила голову руками и неудержимо разрыдалась.

Гудок ревел с необъяснимой настойчивостью.

Глядя на фигурку Кати в черном, на ее белокурые волосы, Петерсен все еще колебался. Задерживаться он больше не мог, он охотно оставил бы здесь кого-нибудь вместо себя, например Эвйена, — пассажирка не на шутку его тревожила.

Однако спускаться в каюты было уже некогда.

Он поднялся на мостик, и по пути его дважды накрывало волной. У рулевой рубки Вринс, не дожидаясь вопросов, задыхающимся голосом выдавил:

— Слышите? Вон там…

Голландец указал рукой в пространство:

— Шум машины… Явно один из рудовозов… Дважды ответил, потом замолчал…

Пальцы его вцепились в ручку гудка. Оба судна тонули в таком вихре снега, что если бы на них и обнаружили встречные огни, все равно было бы слишком поздно.

— Шестьдесят оборотов! Сорок! — скомандовал Петерсен.

Даже лоцман, ходивший на этой линии тридцать лет, и тот больше не скрывал беспокойства.

— Эти англичане плюют на все правила… Да где же они, наконец!

Если бы не шторм, англичане услышали бы его слова, потому что в ту же секунду меньше чем в тридцати метрах от судна проскользнул красный огонь. С «Полярной лилии» различили туз пик на белой трубе и ярко освещенный ют.

Не обращая внимания на воду, струившуюся по одежде, Вринс с вымученной улыбкой отер лоб мокрым платком, словно пот досаждал ему больше, чем ледяные брызги.

Петерсен, стоявший вплотную к нему, не столько расслышал, сколько угадал подавленный всхлип. Этот звук затронул лучшее, что было в капитане, — его морскую душу, и он все понял.

Мальчишка в первом рейсе! И больше четверти часа провел один на мостике, напрягая нервы и высматривая во мраке это чудовище — рудовоз, идущий двадцать узлов!

Красный огонь пронесся мимо, как метеор.

Сейчас у Вринса ноги словно ватные. И его задним числом колотит от страха — это-то Петерсен знал наверняка.

Тихий всхлип…

Молодой человек сунул платок в карман, прислонился к штурманской рубке и опять уставился в темноту, высматривая сигнальные огни.

— Вринс…

Капитан тут же пожалел, что окликнул голландца: он представил себе недоверчиво повернутое к нему лицо, издерганное, бледное от усталости.

Ему так хочется сказать парню что-нибудь ласковое. Нет, успокоительное.

Он, Петерсен, еще не все разгадал. Но уже смутно представляет себе, какую роль сыграл его третий помощник.

— Слушаю, капитан, — хрипло отозвался тот.

— Гудок каждые тридцать секунд! Нас предупреждали о двух рудовозах; значит, остался еще один, — устало закончил Петерсен.

В таких материях он чересчур неловок, и это сдерживает его.

Легко ли, да еще в теперешних обстоятельствах, взять и сказать мальчику:

«А знаете, я вам верю».

Особенно, когда чувствуешь, что вот-вот добавишь:

«Извините, что я был так суров, но…»

Нет, в море, когда пальто на тебе набухло, а ноги застыли, гораздо проще выдавить:

— Гудок каждые тридцать секунд!

Гудок ревел так, что чуть не лопались барабанные перепонки.

11. Ночь в Гамбурге

Было восемь утра, и в первом сером свете уже проступали белые очертания гор, когда шторм начал утихать. Ветер заметно слабел, хотя волна была еще высокая и Атлантика покрыта длинными полосами белой пены.

«Полярная лилия» легла наконец на другой галс, вошла в защищенный скалами пролив, и, хотя ванты еще гудели от ветра, наступил, казалось, полный штиль.

Нервы, мускулы, кости — все было словно измолото. У трех мужчин на мостике покалывало глаза, тупо ныло в затылке, ломило поясницу.

Первым делом капитан вытащил из кармана трубку, вытряхнул из нее кристаллики снега, набил табаком.

— Второй помощник выспался, сейчас он нас сменит, — подбодрил Петерсен Вринса, который, решив держаться до конца, напрягал последние силы, чтобы не свалиться от усталости.

— Есть, капитан.

Петерсен посмотрел на компас, счетчик оборотов, оглядел выплывший из мрака совершенно обледенелый пароход.

— Капитан… — начал Вринс, отводя глаза в сторону.

Он безусловно чувствовал, что взгляд у Петерсена сердечный, ободряющий, и словно стеснялся этого.

— Правда, что Крулль сбежал с парохода в Свольвере?

— Не думаю. Он прячется где-то на борту. Сейчас я прикажу его разыскать.

И, внезапно положив коллеге руку на плечо, капитан спросил:

— Он ее любовник? Муж?

Вринс опустил голову, потом поднял и с беспокойством посмотрел на Петерсена.

— Брат, — тихо вымолвил он наконец. — Она — девушка.

— Пошли!

Капитан потащил его вниз по трапу, распахнул салон, и обоим мужчинам предстала картина, от которой им сделалось неловко.

Одна из масляных ламп все еще горела, желтым пятном выделяясь в серой утренней полумгле. Бутылка с минеральной водой упала и разбилась. А на одной из банкеток спала Катя. Если бы не чуть слышное дыхание, ее можно было бы принять за мертвую.

В лице, посуровевшем от усталости, не осталось и намека на прежнюю веселость. Волосы прилипли к влажным вискам. Правая рука свесилась на пол.

Даже во сне ее черты выражали страдание и тревогу. Губы сложились в горькую гримасу — обычный признак морской болезни.

Вринс отвернулся. Петерсену пришлось увести помощника к себе в каюту, где шторм тоже похозяйничал, в частности опрокинул бутылку чернил и те разлились по линолеуму.

Капитан позвонил.

— Садитесь.

Он чувствовал, что голландец еще пытается сопротивляться, но попытки эти становились все слабей, и когда Вринс опустился на койку, у него вырвался усталый вздох.

В дверь постучался стюард. Он натягивал на ходу свежую куртку, и шевелюра его хранила следы мокрого гребешка.

— Передайте старшему помощнику: любой ценой взять Крулля.

Когда дверь закрылась, капитан бросил Вринсу:

— Это конец, верно? Он сообразил, что его обложили. Думаю, он хотел сбежать с «Полярной лилии» в Тромсё, но нас выручил случай: стоянку пришлось отменить. Его сестра это поняла.

Петерсен протянул кисет, молодой человек непроизвольно отозвался:

— У меня нет трубки. Курю только папиросы.

Из иллюминаторов струился холодный свет, в котором лицо голландца выглядело еще более измученным.

— Теперь можете говорить все, Вринс. Я знаю, вы не убивали и уж подавно не крали денег у Эвйена и Шутрингера. Однако при создавшемся положении я сразу же по приходе в порт буду вынужден передать вас полиции. Убийца держался до конца, но все-таки проиграл. Его приведут с минуты на минуту.

Петерсен сел напротив молодого человека, из трубки его поплыла тонкая струйка дыма.

— Вы познакомились с ней в Гамбурге? Раньше не встречались?

— Скажите, ее тоже арестуют? Разве попытка спасти брата — преступление?

У обоих перед глазами неотступно стояла новая Катя, лишенная всякой кокетливости, более того, женственности и буквально раздавленная случившимся.

— Я люблю ее! — объявил Вринс и заморгал ресницами.

— Все произошло в «Кристале»?

— Нет. Я только что сошел с поезда. Было уже темно. Порта я не знаю, поэтому отправился в гостиницу. Катю увидел не сразу. Ночной портье оказался голландцем, стал меня расспрашивать — сперва, чтобы заполнить на меня карточку, потом из любопытства. Мы разговорились. Я сказал, что должен явиться на корабль, куда назначен третьим помощником. Только под конец я заметил, что она сидит в холле и слушает. Она попросила прикурить… — Вринс смолк и безнадежно махнул рукой. — Вам не понять…

На этот раз капитан улыбнулся с нескрываемой нежностью.

— Вы познакомились, ушли вдвоем?

— Она — не такая, как все. Не знаю, как вам объяснить…

Петерсену и не нужны были объяснения. Мальчик вырывается из училища и разом попадает в кильватер такой женщины! Как тут не потерять голову!

— О чем она вас попросила?

— Сначала уступить мое место ее брату. Он явится на пароход под моим именем. Призналась, что с ним в Париже стряслась беда. Он пристрастился к наркотикам… Остальное вы знаете… Во время одного из сборищ погибла девушка. Он бежал: сперва в Брюссель, где друг снабдил его деньгами; затем в Гамбург. Но я не мог — вы же понимаете. В общем, ушел, чтобы не видеть ее больше, не поддаться соблазну…

— Тогда она отправилась на «Полярную лилию» как пассажирка?

— Да. Брата ее я не видел, хотя предполагал, что он на судне. Когда исчез Эриксен, я понял, что это его работа.

— Сама объяснила?

— Она призналась мне, что это хитрость, придуманная им на случай, если в последнюю минуту на него поступит материал из Парижа, — тогда с помощью своей уловки он подведет под подозрение несуществующее лицо. Утром один его приятель, надев серое пальто, взял до Ставангера билет на имя Эриксена, оставил в каюте кое-какой багаж и скрылся.

— А Штернберг?

Вринс стиснул голову руками.

— Не знаю. Она тоже не поверила, что советника убил ее брат. Уговорила меня устроить так, чтобы все решили, что Эриксен бросился в воду. Понимаете — зачем? Чтобы следствие не успели начать на борту… Мешок угольными брикетами набил я: я ведь тоже хотел бежать вместе с нею… Я вам не говорил, что они направлялись в Киркинес с одной целью — уйти в Финляндию?

Больше из Вринса не надо было вытягивать ответы: у него самого появилась потребность выговориться.

— Тогда я еще не знал, что мне делать. Клянусь, капитан, вам меня не понять. Бывали минуты, когда я думал, что готов вас убить: я предчувствовал, что в конце концов вы догадаетесь.

— Она вам не сказала, какое имя взял себе ее брат?

— Нет. Но не из недоверия — скорее из деликатности. Я стал следить за всеми — Эвйеном, Шутрингером, особенно Петером Круллем — я часто видел, как он шатается по палубе. Я знал: деньги кончились и у сестры, и у брата. А когда произошла кража, сообразил… Я предвидел, что до Киркинеса им не дотянуть. План у обоих был схожий. Катя призналась, что брат в одиночку попытается удрать в Свольвере или Тромсё. Для этого нужно, чтобы заподозрили другого/ Например, меня. — Вринс занервничал и поднялся. — Я должен видеть ее, капитан. Катя не виновата, клянусь в этом памятью матери. Она только пыталась спасти брата, верно? Например, когда устроила свой день рождения. Это была неправда. Катя встревожилась, потому что выяснила: в самоубийство, может быть, в существование Эриксена больше не верят. Она придумала отвлекающий маневр, но он не имел успеха. Это было ужасно.

— Ваша мать умерла, Вринс?

— Да, на Яве.

— И вы единственный ребенок. У вашего отца нет никого, кроме вас. Я видел его фотографию среди ваших вещей…

Не закончив фразу, Петерсен подтолкнул помощника к двери.

— Не лучше ли вам пойти поспать, пока мы покончим со всем этим?

— Нет, не хочу.

— Тогда дайте слово, что будете мужчиной. Вы же носите форму! Сегодня ночью…

— Что сегодня ночью?

— Я был доволен вами. Вы сделали честь своему училищу.

У Вринса невольно мелькнула слабая улыбка, которую он попытался спрятать, повернув голову.

— Теперь нужно и впредь держаться так же. Идемте.

На мгновение Петерсену показалось, что под дверью кто-то подслушивает. Но, распахнув ее, он увидел только Шутрингера, расхаживающего взад-вперед по дальнему концу коридора, причем увидел его со спины: немец упорно смотрел в другую сторону. Когда капитан с Вринсом вышли на палубу, раздался крик:

— Вон в той шлюпке! В той!

Мимо бежал старший помощник. Все глаза следили за ним. Он взлетел на мостик, обогнул трубу.

Из четырех спасательных шлюпок осталось только три. Едва старпом остановился, брезент на одной из них приподнялся, и из-под него вылез угольщик.

— Ваша взяла, — вздохнул он.

Петерсен посмотрел на напрягшееся лицо Вринса. Старпом, чуть стесняясь, приказал:

— Спускайтесь! Руки из карманов!

Тем, кто стоял внизу, почудилось, что Крулль беззвучно усмехается.

— Мы еще не в Хаммерфесте? — поинтересовался он.

Никто не ответил. Из какой-то двери робко высунулась голова стюарда.

— Инспектор поднялся?

— Только что вышел из каюты. Попросил пить.

Тут же действительно вышел Йеннингс и первым делом ликующе объявил:

— Меня вырвало, капитан!

Он весь сиял, хотя был еще несколько бледен. Потом заметил Крулля, спускавшегося по трапу в сопровождении второго помощника и одного из матросов.

— Его взяли? Что же нам…

Инспектор не осмелился договорить:

«Что же нам с ним делать?»

Но взглянул на Петерсена с некоторой растерянностью.

Улыбался только Крулль. Все остальные испытывали лишь одно — болезненную усталость.

Глаза у всех были красные, губы бескровные, никто не успел побриться.

Когда Крулля вели мимо салона, дверь отворилась, и на пороге возникла Катя Шторм в помятом платье.

Свет падал не с неба, а от сверкающей снежной горы, почти впритирку к которой шла «Полярная лилия». И свет этот был мертвенный, гнетущий.

Катя, остолбенев, посмотрела на Крулля, нашла глазами Вринса и отвернулась.

— В салон! — поколебавшись, бросил Петерсен.

Угольщика вталкивать не пришлось — он вошел сам, пригладил рукой растрепанные волосы, пощупал бороду, отросшую уже сантиметра на четыре.

— Примите вахту.

Второй помощник кивнул, направился к мостику и исчез, а капитан, впустив в салон инспектора и Вринса, захлопнул за ними дверь.

На мгновение воцарилось замешательство. Петерсен смотрел на Йеннингса, Йеннингс на Петерсена. Кто первый возьмет слово?

Катя отошла в глубь помещения. Затем неожиданно уткнулась лицом в иллюминатор.

— Я арестую вас, Рудольф Зильберман, — объявил полицейский, хотя голосу его не хватало уверенности, тем более что с губ задержанного не сходила улыбка.

В ту же секунду у девушки вырвался подавленный вопль. Вринс кинулся к другому иллюминатору и крикнул:

— Капитан!

В салоне услышали, как по прогулочной палубе бежит матрос.

Петерсен мало что увидел. Он скорее угадал, чем отчетливо различил силуэт человека, перемахнувшего через борт и скрывшегося в волнах.

Он распахнул дверь, наклонился и заметил трижды приподнявшуюся над водой бритую голову, причем в третий раз — уже почти за кормой.

— Стоп машина! — крикнул он вахтенному. — Задний ход!

Второй помощник не понял, знаком попросил повторить, поднес руки к ушам.

— Откуда-то раздался голос Крулля:

— Да бросьте вы его!

— Стоп машина!

Пароход остановился так резко, что нос задрался кверху. Но, обшарив с помощью бинокля волны, поднятые «Полярной лилией», моряки не обнаружили ничего, кроме изжелта-белых бурунов.

Все совершилось с такой быстротой, что каждый в отдельности успел увидеть лишь малую долю случившегося.

Люди в тягостном оцепенении смотрели друг на друга. В салон вошел Эвйен, свежевыбритый, с идеальной складкой на серых брюках, в начищенных до блеска ботинках.

— Что произошло? Почему остановка?

Опершись на поручни мостика, вахтенный ждал команды.

— Вперед! — крикнул наконец Петерсен. — Полный вперед!

Катя не лишилась чувств. Она лишь впилась обезумевшими глазами в плещущие волны, которые опять побежали вдоль бортов парохода.

— Уведите ее, Вринс. Только без глупостей, ладно?

Петерсен сопроводил свой приказ таким взглядом, что молодой человек попробовал сказать что-то признательное, но не нашел слов и просто посмотрел, но выражение его глаз было не менее красноречиво.

Капитан снял, вернее, сорвал с себя кожанку: несмотря на семнадцать градусов ниже нуля, он был весь в поту.

— Входите, Эвйен. И закройте дверь.

В салоне, где до сих пор горела масляная лампа, их было всего четверо. Первым заговорил Крулль.

— Поняли теперь? — спросил он с оттенком раздражения в голосе.

— Зильберман? — наивно удивился Йеннингс.

— Вы что, не видели, как он спрыгнул в воду? Осточертело мне это. Вот и вся правда.

— Молчать! — приказал Петерсен и с решительным видом, четко выговаривая слова, начал:

— Вы говорили, что были адвокатом…

— Да, когда-то. Можете проверить это по моему уголовному делу… Я наделал глупостей, но согласитесь — за святого себя не выдаю. Мошенничество, кокаин. Потом катился вниз, пока не пошел ко дну. Тюрьма в Кельне и Мангейме. Опустившись на известную глубину, уже не выплывешь — не стоит даже пробовать. Точно так же, как вам не стоит пытаться понять… Короче, я не Зильберман, а Крулль и нанялся на «Полярную лилию» потому, что остался без пфеннига в кармане. Никакой тайны за этим нет. Только попав на пароход, нет, только после убийства советника, я сообразил: происходит кое-что интересное. Я случайно подобрал французскую газету и прочел об истории с наркотиками. Пока вы ломали себе голову, я сразу обо всем догадался: кто сам балуется «снежком», тот не ошибется. Вы никогда не вглядывались в лицо Шутрингера? Не замечали легкого тика, вот здесь? Напрасно он брил голову, придумывал себе личину, носил очки, в которых ничего не видел. — Крулль указал на свою челюсть и чуть заметно задвигал ею. — Это подергивание — безошибочный симптом. А так как я три недели в глаза кокаина не видел, мне пришлось деликатно потрясти Шутрингера. У него было двенадцать пакетиков по одному грамму. Я оставил ему два. Вы, кажется, до сих пор не поняли? Да к тому же не умеете допрашивать. С каждым надо говорить на его языке, черт возьми! С наркоманом говорят о наркотиках… Могу вам поручиться: стоило мне намекнуть Шутрингеру на Мари Барон, он сразу стал шелковым. Вы присутствовали на его занятиях гимнастикой и прочем. Так вот, одно это уже доказало мне, что парень темнит. Кто пристрастился к марафету, у того таких привычек не бывает. Шутрингер насиловал себя: притворялся прямой противоположностью тому, чем был на самом деле. Обычная уловка человека, выдающего себя за другого. Мало-помалу я раскусил его. Во-первых, он брат дамочки. Правда, она еще не так отравлена, как он, но в конце концов… Во-вторых, убив дядю, он обезумел от страха. Вот именно обезумел. Готов на все, лишь бы выпутаться.

Крулля не перебивали. Присутствующим было неловко, особенно Эвйену, чей утонченный облик разительно контрастировал с внешностью босяка.

— Он воспользовался вашим молоденьким помощником, чтобы отвести от себя подозрения. А также для трюка с мешком из-под угля. Смею вас заверить, этот Зильберман был неглупый парень. Один недостаток: слишком еще дорожил своим социальным лицом. Отплыви он в Южную Америку в качестве кочегара или эмигранта — и дело было бы в шляпе. Но для этого нужен период ученичества, долгое скольжение по наклонной плоскости. Выходить на улицу без воротничка — и то надо привыкнуть. Возьмем, к примеру, фокус с приятелем, который покупает билет и тут же исчезает. Это же находка! Допустите, что дядя Штернберг ничего бы не заподозрил и не сел на пароход. Допустите даже, что в Ставангере или Бергене узнали, что на «Полярной лилии» прячется некий Зильберман… Подозрение немедленно пало бы на Эриксена и остальных пассажиров оставили бы в покое. Парень, способный изобрести такой ход, — и тем не менее… Нервы, разумеется! Странная смесь хладнокровия и трусости! Так вот, в Париже, после смерти девчонки, он не оставил никаких следов. Рассчитал, что полиции понадобится известный срок, чтобы выйти на его друга Файнштайна. Зильберман, видимо, задержался в Брюсселе: у него не было денег. Он раздобыл их столько, чтобы хватило до Гамбурга, где ему предстояло вытряхнуть дядюшку. Но все это отняло время. Достать, например, паспорта, когда ты на мели, — и то… С минуты на минуту из Парижа могла прийти телеграмма, а тут потеряна целая неделя! Это выбило его из колеи, и, увидев, что его дядя садится на «Полярную лилию», он свалял дурака. По-моему, Штернберг, прочтя газету и во всем разобравшись, явился на пароход, чтобы вытащить племянника из переплета, а заодно принять меры, чтобы скандал не повредил ему самому. Нервы! А может быть, и зелье. В таких случаях всегда принимаешь усиленные дозы. Морфий я вытянул у него по-мирному. Я же видел: у парня сдают нервы. Сильнее всего он перепугался, узнав, что трюк с мешком разгадан. Ему опять нужны были деньги. Он их украл и оказался достаточно ловок, чтобы изобразить себя ограбленным, хотя у него не было больше ни кроны. Он хотел во что бы то ни стало добраться до Киркинеса, а покамест любой ценой отвести от себя подозрения. Рассчитывал он, главным образом, на мальчишку, втюрившегося в его сестру. В Свольвере он увидел телеграмму на имя инспектора. И тут страх превратился в панику. Он сам пришел ко мне, решив в Тромсё удрать и предоставить Кате выпутываться, как она сумеет. Но для этого необходимо, чтобы ему дали сойти с парохода. Вы не очень-то верили в виновность вашего помощника — это было заметно. Значит, Зильберманом могли счесть только Шутрингера или меня. Он предложил мне тысячу крон, если я на сутки оттяну подозрения на себя. Вот оно! Чем я рисковал? Небольшим сроком? Я отсидел двадцать месяцев, и ничего со мной не стало, разве что в угольную яму угодил. Я согласился. Спрятал золотые в койку, а сам забрался в одну из шлюпок. Остановись «Полярная лилия» в Тромсё, все сошло бы гладко. Меня бы вы, конечно, взяли, но в конце концов убедились бы, что я не Зильберман. А он с припрятанными деньгами сумел бы найти способ добраться до материка и подыскать себе местечко поспокойней: из Тромсё[8] в Нарвик каждый день есть пароход. Когда я услышал, что стоянки не будет, меня подмывало вылезти на палубу, но потом я решил дать ему последний шанс.

— Неслыханно! — процедил сквозь зубы Эвйен, который со все возрастающим любопытством разглядывал стоящий перед ним редкостный экземпляр людской породы.

— А что тут неслыханного? — отпарировал Крулль. — Верно, для таких, как вы, у кого есть жена, дети и нет пороков, это неслыханно. Но дайте мне два месяца, и вы у меня за одну понюшку черту на рога полезете. Зильберману не повезло. Он потерял меру: морфий — не для девчонок. Дальше им уже руководил страх. А страх способен толкнуть человека на что угодно.

Крулль повернулся к иллюминатору, пожал плечами и закончил:

— Теперь он успокоился. А мне идти перекидывать уголь?

12. Эльза Зильберман

Обстановка весь день была гнетущая. Одного пейзажа и то было довольно, чтобы довести до неврастении. «Полярная лилия» шла узкими проливами, выраставшими один из другого, как ходы в кротовой норе. Небо было такое низкое, что казалось герметической крышкой, опустившейся на головы людям.

Белые горы. Серая или черная — в зависимости от освещения — вода. Изредка вдали — одинокий дом на сваях да еловый баркас на якоре в бухточке.

Иронически откланявшись, Петер Крулль вернулся на свой пост.

Около десяти утра трое мужчин: Петерсен, Йеннингс и Эвйен — заняли места в ресторане под испуганным взглядом стюарда.

Инспектор случайно сел там, где раньше сидел Шутрингер, и двое остальных несколько раз отводили глаза в сторону.

— Сумасшедший! — внезапно взорвался Эвйен. — Не понимаю, как он выдерживал такую дозу.

Все пять ампул морфия, похищенные в каюте лапландца, были обнаружены у Шутрингера и оказались пусты.

Перед тем, как прыгнуть за борт, он, видимо, проглотил их содержимое, потому что шприц так и не отыскался.

— Как вы поступите с его сестрой? — спросил управляющий у инспектора.

— Не знаю. Придется телеграфировать начальству. Налицо два преступления: то, что произошло на улице Деламбр, — дело французской полиции; а вот убийство Штернберга в международных водах на борту норвежского судна касается только нас. Соучастие Кати в обоих практически не доказано.

Петерсен молчал и ел с аппетитом, поражавшим стюарда.

Конец дня не ознаменовался никакими происшествиями. Эвйен занял прежнее место в салоне, разложил папки, сделал пометки. Встретив капитана, напомнил:

— В Киркинесе вы, как всегда, обедаете у нас. Моя жена будет в восторге… А знаете, инспектор-то оказался даже сообразительней, чем я предполагал. Он нашел в башмаке Крулля четыре тысячи крон. Этот субъект назвал нам лишь пятую часть полученной суммы.

И все-таки, особенно с трех до семи вечера, когда, избавившись от морской болезни, инспектор беспробудно спал, на пароходе наблюдалось некоторое оживление.

Несколько раз Вринс выходил из каюты Кати, где заперся с самого утра, и стучался к капитану.

На третий раз Петерсен спросил:

— Вы, надеюсь, не просите больше отставки?

Молодой человек молча покачал головой.

— В таком случае могу выдать вам авансом жалованье за первые три месяца. Ваш оклад — четыреста крон, трехмесячный составит тысячу двести.

— Но это же полностью…

— Идите!

В шесть Петерсен вызвал стюарда.

— Как там инспектор?

— Все еще спит. Просил разбудить по приходе в Хаммерфест. По-моему, пора.

— Сначала принесите мне обед в каюту. Пока не пришвартуемся, Йеннингсу нечего делать.

Судно опять шло во тьме. Но волны почти не было. Подойти к причалу удалось на редкость плавно, без единого толчка.

Не успели завести швартовы на кнехты, как Петерсен выглянул в коридор, вернулся в каюту и налег на еду — не то чтобы со зверским аппетитом, но с какой-то неестественной основательностью.

Он даже велел подать вина, чего с ним никогда не бывало, и что вынудило стюарда потерять без малого четверть часа на поиски ключа от шкафа, где хранилось спиртное.

В конце концов ключ нашелся в кармане у самого капитана. Тот извинился и тут же спросил:

— А фруктов у нас нет?

Докеры выгружали товары, тащили новые.

Наконец Петерсен вытащил из кармана часы:

— Разве Йеннингс не просил его разбудить?

— Да, да. Иду.

Города было не видно, если не считать редких домиков, занесенных снегом до середины окон.

Капитан все еще обедал. Сквозь полуоткрытую дверь он увидел Вринса, вернувшегося в палубы, и на него пахнуло ледяным воздухом.

В ту же секунду появился Йеннингс, еще заспанный и еле ворочающий языком.

— Не выдержал! — вздохнул он. — Я, кажется, мог бы двое суток подряд проспать. Где мы?

— В Хаммерфесте.

— Давно?

— Добрых двадцать минут.

— На берег никто не сходил?

— Не знаю. Я так проголодался, что велел подать обед в каюту.

Инспектор вышел. Слышно было, как он снует туда и сюда. Через минуту он возвратился.

— Знаете, девушки, Кати Шторм, нигде не видно.

— Серьезно?

— Я беспокоюсь. Она ведь тоже способна броситься в воду. Дам-ка я телеграмму в Ставангер.

Десять часов? Одиннадцать?

Когда стоишь на мостике, а температура восемнадцать — двадцать градусов ниже нуля, течение времени как-то перестает ощущаться.

Они стояли втроем, прислонясь к ходовой рубке: Петерсен посередине; справа лоцман, чудовищно толстый в меховой шубе; слева неподвижный, слишком напряженный Вринс.

Случайность? Как бы то ни стало, в момент, когда «Полярная лилия» в очередной раз тяжело перевалилась с боку на бок, рука третьего помощника нащупала руку капитана и нерешительно пожала ее.

— Уехала? — спросил Петерсен сквозь шарф.

— Нашла лапландца с санями и двумя оленями. Но ведь впереди такие горы!..

Голос Вринса звучал глухо от подавленной тоски и тревоги.

— Она не пыталась?.. — начал было капитан.

— Она запретила мне сопровождать ее.

Молчание длилось не то минут пятнадцать, не то целый час. Глаза искали огни буев. Чей-то голос произнес:

— Хоннингсвог.

Первый порт на Ледовитом океане.

Когда лоцман зашел в рулевую рубку — на ветру не прикуришь, — Вринс скороговоркой выпалил:

— Знаете, она мне все сказала. У них кончились деньги. Телеграфировать отцу в Берлин они не решились. Вынуждены были остановиться в Брюсселе — там у них друг. В Гамбурге безуспешно стучались во все двери. Потом, отчаявшись, Зильберман пошел к Штернбергу, своему дяде, и наплел какую-то вымышленную историю. Это его и погубило: вскоре советник получил французские газеты. А у него пятнадцатилетняя дочь. Катя, вернее, Эльза — это ее настоящее имя — обожает свою кузину.

Бортовые огни озаряли их своими зелеными и красными лучами — динамо наконец заработали.

Лоцман чиркнул спичкой, и пламя осветило его склоненную голову в меховой шапке.

— Эльза Зильберман, — повторил Вринс и пояснил: — Родители ее матери живут в Финляндии. Она попробует…

Он вытащил папиросу из золотого, знакомого Петерсену портсигара.

— С девятьюстами крон… Вы же понимаете! Даже если они живы, им о ней ничего не известно. Ее отец женился вторым браком на актрисе.

Они стояли плечом к плечу у скользкой холодной рубки. Тяжело ступая, вернулся лоцман и проворчал:

— А гудок?

На этот раз сам капитан поднял руку и потянул за ручку, возвещая о прибытии «Полярной лилии» в Хоннингсвог, где к причалу уже стягивались сани, груженные треской.

В зеленом свете вырисовывался профиль Вринса с оттопыренной губой.

И тут в голове Петерсена веером развернулась вереница образов: стройные ноги в черных шелковых чулках, которыми он любовался однажды вечером; увеличенный фотопортрет его жены на переборке в каюте и маленький любительский снимок — его ребятишки в белом; выпуск в Делфзейле и светлые перчатки воспитанников, самые юные из которых взобрались на реи; господин Вринс-отец в колониальном костюме за столом в стиле Людовика XVI.

— Такие, как Катя, не про нас, старина! — пробормотал он.

Но он так и не нашел слов, чтобы выразить ими новый наплыв образов: Шутрингер, делающий гимнастику на палубе; окровавленный труп Штернберга; все тот же Шутрингер, крадущий ампулы, глотающий морфий, вздрагивая от малейшего шороха, и с безумными глазами прыгающий за борт; или, наконец, Петер Крулль, который когда-то владел особняком на Якобштрассе, а теперь восемь часов кряду лопатит черный уголь в черной яме.

«Ладно! Зато одним мужчиной стало больше».

И капитан отвернулся, чтобы не видеть ни грустной, чуть вымученной улыбки Вринса, ни его глаз, устремленных к белым, как больничная палата, горам, где тряские сани километр за километром приближались, должно быть, к границе с Финляндией.

СЕМЕЙСТВО ПИТАР

Роман

1

Под рубрикой «Хроника портовой жизни» газета «Журналь де Руан» сообщала:

«Ушли в плавание: «Гром небесный», капитан — Ланнек, порт назначения — Гамбург, груз — 500 тонн генерального…»

Из лоцмейстерской Руана позвонили в Вилькье:

— Через два часа подойдет «Гром небесный». Осадка три с половиной. Передайте боцману привет от кузена из Пемполя — его судно только что пришло…

— Алло! Мы предупреждали вас, что на подходе «Пикардия», но она отдала якоря в Ла-Вакри…

— Как погода? Уже штормит?

— Скоро начнет. Спокойной ночи!

Матильда Ланнек в третий раз поднесла руку ко рту и положила на край тарелки зеленоватый комочек — непрожеванные стручки фасоли.

Ланнек сделал вид, что ничего не заметил и не расслышал вздоха, прокомментировавшего жест, но не удержался и подмигнул Матиасу, своему старшему механику, — за весь ужин тот не проронил ни слова.

За столом в кают-компании их было четверо: Эмиль Ланнек с женой, Матиас и Поль, радист со стеклянным протезом на месте одного глаза, оказавшийся не более разговорчивым, чем его сосед.

Муанар, старший помощник, нес вахту на мостике; второго помощника пришлось отправить впередсмотрящим на бак — так плотна была завеса дождя.

— Здесь нужны лампы посильнее, — категорически объявила Матильда, когда подали говяжье рагу.

Кают-компания действительно была освещена скуповато — глаза свободно различали в лампочках желтоватые нити накала.

Ланнек посмотрел на старшего механика, тот почесал в затылке:

— На судне нет других ламп.

— Не забудь купить в Гамбурге.

— Боюсь, проводка не выдержит.

Ланнек замолчала и нахмурилась, силясь разобраться в своих впечатлениях. Уж не разыгрывают ли ее? Кажется, нет, но что-то похожее носится в воздухе.

У мужа сегодня странное настроение. Матильда редко видела его таким игривым, вернее, таким уступчивым в житейских мелочах.

Когда, например, она поднесла к свету свой стакан с отчетливыми отпечатками пальцев на нем, Ланнек крикнул:

— Кампуа!

Оклик относился к буфетчику — того на судне звали Фекампуа[9], сокращенно — Кампуа.

— С сегодняшнего дня будешь вытирать стаканы, ясно?

Однако капитан произнес эти слова с такой кротостью, сдобренной иронией, что выговор сильно смахивал на комплимент.

Радиатор дышал жаром. Время от времени старший механик прислушивался к работе машины, от содроганий которой вибрировали переборки.

Заслышав скрип штуртросов, Ланнек поднимал голову и объявлял:

— Огибаем Эртанвиль.

Или:

— Проходим маяк в Мель…

Между тем видеть он ничего не мог: залитые дождем иллюминаторы были зашторены, а воздух настолько насыщен влагой, что по эмалевой краске переборок, как пот, скатывались капли воды.

Ради г-жи Ланнек кривой радист и старший механик нацепили воротнички и галстуки; Ланнек не смог пойти на такую уступку. Его грубый синий китель был расстегнут, рубашка облегала живот, круглый, как у всякого любителя поесть. Сидел он, опираясь локтями о стол, хлебая суп, наклонялся над тарелкой.

В кают-компании привычно пахло кухней, машинным маслом, мужским жильем: каюты всех четырех офицеров выходили прямо в салон.

— Вернусь минут через пять, — объявил Ланнек, встав из-за стола и на ходу снимая с вешалки дождевик.

Показался Вилькье. Судно сбавило скорость — предстояла смена лоцмана. Выходя, Ланнек натянул плащ, но когда он добрался до мостика, с него уже текло ручьями.

В полутьме, рядом с рулевым, застыл старший помощник Муанар. Лоцман, в свой черед, застегивал дождевик.

— Глоток кальвадоса?

Ланнек прошел в штурманскую, налил две стопки, вернулся.

— Кто нас примет?

— Толстяк Перо.

— Он еще не на пенсии?

Сены, по течению которой спускалось судно, было не видно: за стеной мелких стрел дождя снова только дождь, сырость и лишь кое-где в этой мокрети огоньки, затуманенные, как заплаканные глаза.

— Ваше здоровье! Еще по одной?..

В темноте к борту подвалил катер. Лоцман спустился по штормтрапу, и другая фигура в сверкающем от дождя плаще перешагнула через фальшборт, затем поднялась на мостик.

— В проливе штормит? — осведомился Ланнек у нового лоцмана, которому предстояло вывести судно в море.

— Высокая волна.

Капитан не спешил возвратиться в кают-компанию.

Ему куда больше по себе здесь, за мокрыми стеклами рубки, где, словно ночник, светится лишь нактоузная лампа.

Ему нравилось, что рядом с ним — это угадывалось и в темноте — застыл рулевой. Муанар, как всегда, прильнул лбом к стеклу, а лоцман, набивая трубку, негромко бросает:

— Лево руля! Осторожней: тут где-то рыбачий баркас…

Ланнек подошел к Муанару и вздохнул:

— Знаешь, внизу-то не блеск!

Муанар, разумеется, отмолчался: он всегда молчит.

По-прежнему смотрит вперед, но это еще не значит, что он не расслышал.

— Никто не видел моей зажигалки?

Ланнек вернулся в штурманскую, где стояли узкий диван и столик, заваленный картами, включил свет, разыскал зажигалку и нашарил рукой кусок бумаги в клеточку, который ему пришлось поднести к самой лампочке.

— Муанар! — окликнул он.

— Да?

— Ты был в штурманской?

— Нет.

— При тебе в нее никто не входил?

— Никто.

Ланнек что-то проворчал, сунул бумажку в карман и спустился в кают-компанию.

— Шла бы ты спать, — сказал он жене. — Мне пора на вахту.

Механик уже ушел к машине, радист из вежливости немного задержался. Скатерть сменили, и стол был теперь покрыт зеленым бильярдным сукном: считалось, что это превращает кают-компанию в салон.

— Волнение сильное? — поинтересовалась Матильда, оставшись наедине с мужем.

— Не слишком. Но в Ла-Манше нам достанется.

— Ты говоришь так, словно тебя это радует.

— Меня? С какой стати?

— Сознайся, тебя же бесит, что я еду с вами.

— Полно тебе!

Отпирался Ланнек не очень убедительно. Он отворил одну из кают, вошел, поцеловал жену в лоб.

— Если что-нибудь понадобится, позвони.

— И явится этот парень с грязными руками?

— Я скажу, чтобы он их вымыл.

— Я лишь с трудом заставила себя есть.

— Ясно.

— Что ясно?

— Да ничего.

Или все. С чего ей взбрело отправиться с ним в рейс?

За два года брака Матильде давно пора бы привыкнуть к мужниным отлучкам: он ведь еще ходит в плавание.

И вот на тебе! Теперь, когда у него собственный пароход, когда он стал не только капитаном, но и судовладельцем, она потребовала, чтобы ее взяли в рейс.

— Спокойной ночи!

— Тебе тоже.

Оставшись один, Ланнек поскреб небритые щеки и нацедил стакан воды. Голова у него трещала. Вчера он засиделся кое с кем в руанском «Кафе де Пари», обмывая новое судно, вернее, переход его к новому владельцу.

Это был старый английский сухогруз, именовавшийся прежде «Гусирисом» и спущенный на воду лет шестьдесят назад.

«Как мне его окрестить? — задавал себе Ланнек вопрос, совершив купчую. — Гром небесный, я хочу придумать ему имя понеобычней!»

Гром небесный — это было его любимое бранное присловье.

«Назови его «Гром небесный».

Был вечер, все подвыпили.

«Заметано!» — грохнул Ланнек кулаком по столу.

«Слабо! Пороху не хватит».

«Нет, не слабо! Хочешь, залежимся?»

Пороху у Ланнека хватило, несмотря на слезы жены и тещи.

«По-моему, в данном случае я тоже не лишена права голоса», — протестовала старуха.

Увы, стократ увы, не лишена! Ланнек и Муанар сложились и приобрели судно на пару, но наличных у них не хватило. Банк, ссужая им недостающую сумму, потребовал поручителя — лицо, чья платежеспособность не возбуждает сомнений.

А у тещи Ланнека, вдовы Питар, было два жилых дома в Кане и дача в Рива-Белла.

Ее поручительство удовлетворило банк, но на этом основании она теперь считает себя совладелицей «Грома небесного».

Почем знать, не она ли подучила дочку обосноваться на судне, чтобы приглядывать за компаньонами?

Ланнек, так и не сняв дождевик, прополаскивал себе рот, когда вошел второй помощник, молодой парижанин с усиками. Звали его г-н Жиль.

— Проясняется?

— Не очень… Хочу приготовить себе постель.

Еще одно осложнение! Матильда потребовала себе отдельную каюту. Пришлось все поставить вверх дном: ей отдать каюту Муанара, Муанара перевести на место г-на Жиля, а того — на диванчик в кают-компании.

Г-н Жиль принес матрац, белье и стал устраиваться на ночь.

— Ладно! Пойду наверх, — вздохнул Ланнек.

«Гром небесный» — хорошее судно. Вчера все единодушно признали, что таких больше не строят: сейчас слишком экономят на материалах. Даже его не по-современному тонкая труба и та нравилась Ланнеку: оригинально!

У трапа он встретил Кампуа и подмигнул ему, но тут же спохватился, обернулся и подозвал парня:

— Запомни: теперь будешь мыть руки почаще.

Челюсти у Ланнека, мужчины невысокого роста, широкие, как у всех бретонцев, глаза маленькие, лукавые.

Выйдя на палубу, он на минутку оперся о фальшборт и узнал Курвальский маяк. Впереди «Грома небесного» по Сене спускался огромный танкер; наверху, на мостике, Муанар потянул за сигнальную рукоятку — раздался долгий свисток, затем два коротких.

Они обходили танкер с левого борта.

— Кто же это мог написать? — пробурчал Ланнек, комкая в кармане клочок бумаги в клеточку.

Он мысленно перебрал вчерашних приятелей. Приятели? Ну, не совсем. Скорее люди, с которыми он не прочь выпить: Бернгейм, брокер, устроивший ему этот фрахт, помощник капитана порта, один владелец буксира, таможенный агент…

«Гром небесный! Можно ведь начать и со старой посудины. А кончить целым флотом, как Фабр или Вормс».

Ланнека подогревала не столько выпивка, сколько вся обстановка — ярко освещенное кафе, общество коллег, стук блюдечек, сообщническая улыбка официанта. Он чувствовал себя всемогущим. Его было слышно во всех концах зала, и чем дольше он разглагольствовал, тем больше воодушевлялся.

«Посудите сами! Отец у меня был простой рыбак — ловил треску. Сам я ушел в море, едва мне стукнуло пятнадцать, а теперь…»

Ланнек пожал плечами. Всегда как-то неловко вспоминать о том, что болтаешь в такие минуты. От дождя, хлеставшего по лицу, ему полегчало. Прежде чем вскарабкаться на мостик, он заглянул в машинное отделение, увидел глубоко под собой отличные, бесшумно работавшие двигатели, вдохнул доносящийся снизу приятный запах разогретой смазки. Матиас, старший механик, что-то втолковывал вахтенному машинисту.

— Жмете?

— Жмем!

Неужели у кого-нибудь хватит смелости испортить его машину? Ланнек добрался до самого верха и встал рядом с лоцманом — тому осталось вести судно от силы четверть часа.

— Глоток кальвадоса?

Это ритуал, который соблюдают по привычке, не задумываясь. Как и в первый раз, Ланнек нацедил две стопки. Муанар бросил на него вопросительный взгляд, означавший: «Мне можно вниз?»

Отличный парень этот Муанар — держится, как положено старшему помощнику, словно он и не совладелец судна!

— Подожди еще минутку.

Сена становилась шире. Несмотря на завесу дождя, над Гавром — это угадывалось — нависало зарево, и у банок, где ловятся шпроты, все чаще попадались рыбачьи баркасы.

— Что говорят в Руане, с тех пор как я стал судовладельцем?

— Что вам везет! — простодушно ответил лоцман и собственноручно довернул штурвал на две спицы.

— Завидуют?

— Завистников всюду хватает.

— Кто, например?

— Я, знаете, чужими разговорами не интересуюсь…

— Повторим?

Стопки звякнули. Лоцман засвистел, вызывая катер, который снимет его с судна.

— Кажется, с вами ваша жена? Совсем как на некоторых английских судах. Может, так оно и лучше…

Поглядывая на редкие огни за пеленой дождя, они думали совсем о другом.

— Это за мной. Дайте на минутку задний ход.

Муанар перевел ручку машинного телеграфа. «Гром небесный» замедлил движение, в темноте послышались голоса, затем легкий удар о борт.

— До скорого! — попрощался лоцман и потянул руку.

— До скорого!

Еще несколько минут ушло на маневры. Наконец «Гром небесный» вырвался на простор, и Ланнек скомандовал:

— Полный вперед!

Подумать только, он выходит в море на собственном судне! Ланнек подмигнул маяку в Эв, по которому столько раз определялся, и настроение у него опять стало почти таким же приподнятым, как накануне вечером.

— Жорж! — Он редко называл Муанара по имени. — Какая-то сволочь решила меня разыграть. — С этими словами Ланнек протянул старшему помощнику бумажку, найденную в штурманской. — На, прочти.

Над картами снова вспыхнула тусклая лампочка. Ланнек проверил, не уклонились ли они от курса, нет ли впереди других судов, кроме трансатлантического лайнера, сиявшего вдалеке целым созвездием огней.

— Что скажешь? Дурак надеется нас запугать, верно?

Муанар вертел в руках бумажку с несколькими фразами, набросанными химическим карандашом:

«Не воображай, что ты всех умнее. Один человек, который знает что говорит, предупреждает тебя: «Гром небесный» не придет в порт. Имею честь кланяться. Не забудь передать привет Матильде».

— Он знает мою жену, — заметил Ланнек, первоначально проглядевший эту подробность.

А ведь Матильда живет не в Руане, а в Кане, где ее мать отвела молодоженам квартиру в одном из своих домов.

— Розыгрыш, правда?

— Как знать! — вздохнул Муанар, с виду не слишком взволнованный.

— Что они могут нам сделать? Испортить машину?

Ланнека затопила внезапная нежность к своему старому пароходу, которому — он это чувствовал — что-то угрожает. Он говорил о различных частях судна так, словно это живое существо.

— Руль? Случись с ним что-нибудь, мы бы заметили.

А корпус у нас надежный.

Вдруг он чуть не подскочил на месте, но тут же расхохотался, потому что на секунду струсил, услышав в двух шагах от себя, на крышке переднего трюма, непривычный звук — настолько непривычный, что Ланнек не сразу сообразил, в чем дело.

Это было мычание коровы!

— Совсем из головы вылетело…

Они везли с собой, прямо на палубе, двух крупных нормандских коров, сдать которых предстояло в Гамбурге. Кто-то из матросов приладил над животными тент, но по их черным с белым бокам все равно уже катились струйки воды.

А сейчас они еще и мычат — вероятно, море пугает их своей загадочностью.

— Розыгрыш или нет, как по-твоему?

Теперь, когда река осталась позади, судно привычно закачалось на волнах, с шумом разбивавшихся о форштевень.

— Держу пари, моя жена сейчас вскочит с койки.

Ланнек не ошибся. Внизу Матильда, в ночной рубашке, приотворила дверь, посмотрела, нет ли кого-нибудь в темной кают-компании, и наконец заметила светлое пятно — г-на Жиля, вытянувшегося под простыней на диванчике.

Г-н Жиль уже спал и в ответ лишь со вздохом повернулся на другой бок.

— Эмиль! — вполголоса окликнула Матильда.

Она прислушалась, но никто не отозвался. Молодая женщина вернулась в каюту и еще целый час лежала без сна. Свет она не выключила. Обшарила глазами эмаль переборок и обнаружила во многих местах грязные подтеки.

«Придется все как следует вымыть…».

Коврик с красными разводами, лежавший на полу, тоже был засаленный, весь в пятнах неизвестного происхождения. А тут еще воздух в каюте — к нему Матильде никак не привыкнуть. Очевидно, переборки не герметичны и сквозь щели сюда проникает запах горелого масла и угля.

— Тебе не трудно еще чуть-чуть постоять на вахте? — спросил Ланнек Муанара.

То, что он собирался сделать, было ему вовсе не по душе, но удержаться он не мог. Для начала направился в машинное отделение, где застал только одного из машинистов — Матиас ушел спать.

— Не заметил ничего ненормального?

— Нет, капитан. Только вот масло, что мы взяли в Руане, оказалось жидковато. Будет перерасход.

Ланнек глянул на поршни, на динамо и спустился в топку. Там, на куче угля, сидели два кочегара.

— Порядок?

— Порядок, капитан.

Из вентиляционной трубы вырывалась струя ледяного воздуха пополам с дождевыми каплями, и Ланнеку после адской жары сразу стало зябко.

Он чуть не повернул обратно, но потом все же втиснулся в узкий лаз и очутился в длинном железном туннеле гребного вала.

Здесь было совершенно сухо. Вал вращался вовсю.

Сальники не протекали.

До того как вернуться на мостик, Ланнек приоткрыл кают-компанию, разглядел во мраке спящего г-на Жиля и заметил полоску света под дверью жены.

Он мог бы завернуть к ней, поцеловать ее на ночь, но предпочел уйти.

— Розыгрыш? — повторил он.

Улыбнулся коровам, взиравшим на него испуганными глазами, отряхнул дождевик и возвратился к Муанару.

— Розыгрыш? — еще раз бросил он, адресуясь к старшему помощнику.

— Ну, я вниз.

— Спокойной ночи! Постарайся не будить Матильду.

Она, кажется, уснула, хотя свет горит.

Ланнек набил трубку, обвел глазами горизонт. На траверзе вырастал Эвский маяк, а вдали уже можно было различить яркие вспышки Антиферского.

Потом будет Фекан, за ним Сен-Валери, Дьеп, Булонь… Склянки пробили полночь, по мостику бесшумно скользнула чья-то фигура, встала на место рулевого, и тот, уходя, пробормотал сонным голосом:

— Норд-тень-ост.

— Норд-тень-ост, — тем же тоном повторил вновь пришедший.

Попыхивая трубкой и спиной ощущая присутствие бесстрастного рулевого, Ланнек прильнул лбом к мокрому стеклу.

О палубу что-то плюхнулось: одна из коров, смирившись, укладывалась спать.

2

Около одиннадцати утра показался Данджнесс, первый мыс на английском берегу. Дождь отмыл небо до синевы, и, с тех пор как рассвело, пароход шел в виду белых скал Нормандии.

Ланнек, который лег только в шесть, вновь показался на палубе в домашних туфлях на босу ногу, со спущенными подтяжками, небритый, с осоловелыми от сна глазами.

Кампуа не понадобилось ни будить капитана, ни докладывать ему, где они сейчас. Ланнек взглянул на английский берег, потом на французский, зевнул и жестом показал: «Лево руля!»

«Гром небесный» входил в воды, где Кольбар, Баллок, Риден, Вергуайе и другие банки, невидимые на поверхности, перегораживают большую часть Па-де-Кале.

Вахту стоял г-н Жиль, подтянутый и элегантный, несмотря на ранний час.

— Что тут был за шум? — осведомился Ланнек, склоняясь над картой.

— Не знаю. Я ничего не слыхал.

— Кампуа! Где мой кофе, гром небесный?

Было свежо. Чтобы согреться, Ланнек расхаживал взад-вперед, не спуская глаз с бурунов, вскипавших там, где начиналась первая банка. Муанар еще спал. Один из машинистов приладил на палубе тиски и со скрипом опиливал какую-то металлическую деталь.

— Коров обиходили?

Палуба оставалась мокрой, как все, к чему ни прикасалась рука, и хотя небо прояснилось, впечатление было такое, словно сам воздух еще не успел просохнуть.

— Кто-нибудь встретился?

— Два немца и несколько английских угольщиков.

Ланнек терял терпение. Феканец еще ни разу так не копался, подавая кофе, и, когда он все-таки появился, физиономия его выглядела еще более уныло, чем обычно.

Это был тощий парень неопределенного возраста и, можно сказать, безликий, вечно слонявшийся с таким покорным видом, словно его уже не удивляют удары судьбы и он даже не пытается их избежать: коль скоро человека бьют, значит, это в порядке вещей.

— Где ты был?

— На камбузе, капитан.

Ланнек машинально взглянул на покрасневшие руки буфетчика — тот явно оттирал их щеткой.

— Что за шум я слышал тут под утро?

— Не знаю.

— Моя жена встала?

Феканец утвердительно кивнул, и взгляд его оказался столь красноречив, что Ланнек невольно улыбнулся. Он прихлебывал кофе маленькими глотками, не отрывая глаз от горизонта.

— В котором часу она тебя позвала?

— В восемь. Велела подать кофе с молоком.

Чувствуя, что Кампуа недоговаривает, Ланнек не отставал:

— А потом?

— Потом потребовала нагреть воды.

Г-н Жиль, не подавая виду, что все слышит, и поглядывая в сторону, тоже улыбнулся.

— Дальше.

— Сказала, чтобы я принес кипятку и дегтярного мыла.

— Дегтярного мыла?

— Да. И еще тряпок. Заставила вымыть переборки в каюте.

Каждую фразу приходилось из него вытягивать.

— Это все?

Кампуа не ответил. Он стоял с отсутствующим и несчастным лицом, выжидая, когда капитан вернет порожнюю чашку. Г-н Жиль не зря уверял, что парень выглядит точь-в-точь как хворый семинарист.

— Что еще произошло?

На этот раз молчание затянулось: Кампуа не решался открыть рот.

— Это было ночью… — выдавил он наконец.

Кампуа выполнял на корабле довольно многообразные обязанности — буфетчика, стюарда, помощника кока. Был он не сладкоежка и вообще отличался плохим аппетитом, поэтому ему поручили сторожить камбуз, где он и спал.

— Да говори же, черт тебя побери!

— Призрак забрал окорок, — выпалил Кампуа, словно подгоняемый своими же словами.

— Призрак? Что ты несешь?

Разговор прервался: по трапу на палубу, с настороженно-неприступным видом, словно вступая во враждебный мир, поднялась Матильда Ланнек.

— Я заглянула к тебе в каюту, но ты уже ушел, — сказала она мужу. — Булонь миновали?

— Еще нет. Это вон там, где четыре радиомачты.

Погоди минутку, дай мне разобраться с призраком…

— С призраком?

— Отвечай, Кампуа, и не прикидывайся дурачком.

Какой призрак?

— Который с «Гусириса». Еще когда судно называлось так, на нем уже был призрак. Английский призрак.

— Ишь ты! И кто же тебе о нем рассказывал?

Кампуа боязливо осмотрелся по сторонам и пробормотал:

— Все… Боцман…

Боцман как раз оказался на палубе — доил коров.

— Эй, ты! Поднимись-ка сюда! — приказал Ланнек.

Брови он хмурил, но его маленькие глазки смеялись.

Время от времени он поглядывал на жену и г-на Жиля.

— Выходит, у нас на борту призрак и ты его видел?

— Да. Ночью на камбузе.

— Он, конечно, был в белом саване?

Кампуа кивнул. Боцман поднялся на мостик и, ожидая, пока очередь дойдет до него, притворялся, будто думает о чем-то своем.

— Он говорил по-английски, — уточнил Кампуа.

— И утащил окорок. Так?

— Самый большой.

— Английские призраки любят ветчину, — задумчиво констатировал Ланнек. — Можешь отправляться вниз, Кампуа. Я разберусь сам.

Он сделал паузу, проверил курс, набил первую трубку, поднял воротник кителя, прикрывая расстегнутую рубашку.

— Боцман!

— Слушаю, капитан.

— Передай призраку, пусть сегодня же ночью положит окорок на место.

— Но…

— И добавь: если не положит, я высажу его в Гамбурге и ни гроша ему не заплачу.

— Клянусь вам…

— А теперь марш доить коров.

Все в том же благодушном настроении Ланнек повернулся к жене и оглядел ее с ног до головы.

Матильда Ланнек была недурна собой: мягкие волнистые каштановые волосы, лицо не правильное, но пышущее свежестью, фигурка дышит очарованием молодости. Вот только рисунок рта, пожалуй, несколько жестковат. Этим она напоминает мать и всех Питаров, чьи фотографии довелось видеть Ланнеку — Выспалась?.. Можете сменяться. Жиль.

— По правде говоря, я совсем не спала.

За спиной они, как всегда, ощущали присутствие рулевого, но тот застыл гак неподвижно, что его можно было не принимать в расчет.

— Свыкнешься, — беззаботно отозвался Ланнек. — На первых порах всегда чувствуешь себя выбитым из колеи.

— Я никогда не свыкнусь с грязью. Переменюсь не я, а порядки на судне. Нынче утром..

— Знаю.

— Что ты знаешь?

— Ты мобилизовала Кампуа на мытье стен в каюте.

Правда, картофель из-за этого не будет готов вовремя.

— Разве я не имею права распоряжаться слугой?

Ланнеку показалось, что, несмотря на всю бесстрастность рулевого, по губам у него скользнула улыбка.

— Разумеется, имеешь, дорогая! Я же тебе говорил…

— Ты не побрился?

— Я только что поднялся на палубу, а спал всего четыре часа.

Ланнек провел всю ночь один на один с безликим рулевым, не сходя с места и не спуская глаз с бесконечной вереницы повисших во мраке сигнальных огней. Лицо его постепенно мрачнело: поднимался зюйд-вест. Ветер пока еще очень слабый, но в любую минуту может нагнать волну на банки.

— Что это за история с призраком?

Вместо ответа Ланнек указал жене на боцмана, который, покраснев от натуги, упрямо тянул за соски одну из коров. Боцман был ниже и коренастей, чем капитан, а приплюснутый нос делал его похожим на чудище с эпинальских[10] лубочных картинок.

— Чем он занимается на судне?

— Возглавляет экипаж, при необходимости несет вахту Он и есть призрак.

— Не понимаю.

— Эта скотина знает, что Кампуа суеверен, как деревенская старуха. Вот он и наплел парню, будто на судне всегда был призрак, а сегодня ночью воспользовался случаем, забрался на камбуз и увел окорок. Кампуа даже пикнуть не посмел.

— Но он же вор!

— Он — боцман, и притом отличный.

— Надеюсь, ты выставишь его за дверь?

Слово «дверь», равно как негодование Матильды, заставили Ланнека вторично улыбнуться.

— Сегодня ночью он принесет окорок обратно.

— И все?

— Все.

— Значит, ты позволяешь себя обкрадывать?

— Да нет же! Ведь окорок-то вернут.

— Украдут что-нибудь другое.

Ланнек ласково потрепал жену по плечу.

— Иди! Этого тебе не понять.

— Куда я пойду?

— В кают-компанию, к себе — куда хочешь.

Оставшись один, Ланнек налил стопку кальвадоса — он ежедневно пропускал одну после кофе — и машинально перечитал найденную накануне записку — Шутник проклятый!

Бриз уже обогнал «Гром небесный», и море, еще недавно спокойное, вспенилось барашками, а зеленый его оттенок стал каким-то противно-сероватым.

— Право руля! — скомандовал Ланнек. — Мы как раз на траверзе Вергуайе.

Он неторопливо покуривал, делая маленькие затяжки.

Опять зашел в штурманскую, взял там вязаный шерстяной шарф и тыльной стороной руки вытер мокрый нос.

Ланнек испытывал безотчетное желание расхаживать взад и вперед, размахивать руками и — что бывало с ним редко — с кем-нибудь потолковать.

— За Дувром погода совсем испортится, — сказал он рулевому, но тот промолчал: ему не полагается разговаривать.

Ланнек выпил вторую стопку кальвадоса, перегнулся через поручни и посмотрел на коров: боцман наконец оставил их в покое.

Воздух был по-прежнему прозрачен Контуры нормандских скал постепенно стушевывались, зато на горизонте завиднелись заводские трубы и портовые краны Булони. То здесь, то там медленно бороздили море черные коротышки траулеры.

— Шутник!

Ланнек больше не думал о записке. Он почти обрел свою обычную беззаботность, потому что, в общем, был человек легкий, особенно по утрам. Благодаря течению «Гром небесный» все время делал восемь и больше узлов — приличный ход для судна, которому шестьдесят лет.

И все-таки, вопреки обыкновению, Ланнеку не стоялось на месте. Он расхаживал, вытряхивал пепел из трубки, набивал новую, сплевывал в воду. В нем образовалась какая-то пустота, шевелилось что-то очень сложное, чего он не мог определить, — не то страх, не то предчувствие.

Нет, не то! Ему малость не по себе — вот и все.

А может, просто есть захотелось.

Ланнек распорядился принести кусок колбасы и сжевал ее, не переставая курить.

Он, конечно, не прав, но удержаться было не в его силах. Он испытывал потребность быть веселым. А когда он вошел в кают-компанию, вид жены сразу настроил его на насмешливый лад.

Солнце, скупо пробивавшееся через иллюминатор, окружало Матильду как бы ореолом. Стол был накрыт на шестерых, но она сидела одна и дулась, поставив локти на скатерть и подперев подбородок руками.

— Колокол давно прозвонил, — объявила Матильда.

— Нет, только в первый раз. Вот послушай: это второй.

Г-н Жиль стоял на вахте, теперь к столу вышел Муанар, поклонившийся молча и с такой серьезностью, что капитан опять расхохотался.

— Отлично! Разрешаю тебе даже поцеловать ей руку.

Он перехватил недобрый взгляд жены и для приличия повернулся к кривому радисту, который уткнулся в тарелку.

«Втюрился! — сообразил Ланнек. — Никаких сомнений! Наш Поль влюбился в мою жену — вот и краснеет, как девчонка»

Механик — тот наицеремоннейшим образом расправлял свою салфетку.

— Ну-с, дети мои, по-моему, у всех нас волчий аппетит!

Ланнек говорил и говорил — лишь бы не молчать: он был доволен, и ему хотелось, чтобы все вокруг тоже были довольны.

— A мне есть не хочется, — отчеканила Матильда.

Муж ее на секунду нахмурился, чуть было не ответил, но сдержался и набил себе рот хлебом.

Кампуа никогда еще не был таким мрачным Чувствовалось, что г-жа Ланнек внушает ему панический страх, который делал парня особенно неуклюжим. Когда он, уронив вилку, поднял ее и положил на стол, Матильда процедила, — Другую!

— Что? — не понял Кампуа.

— Тебе говорят, чтобы ты уронил другую вилку, идиот! — заорал Ланнек.

Ему просто взбрело на ум пошутить, но шутка рассмешила только его самого. Матильда повернулась и окинула мужа суровым взглядом.

— Послушай, детка…

Ланнек сознавал, что увязает все глубже, что дело принимает дурной оборот, но остановиться уже не мог.

— Перестань муштровать нашего Кампуа, или он пожалуется своему призраку! Выше носы, черт побери!

Жизнь прекрасна!..

Когда Ланнек вот так воодушевлялся, его уже было не унять.

— Какие прогнозы, Поль? — обратился он к радисту — Над Ирландией низкое давление. В Северном море высокая волна.

— Что я говорил? Все идет на лад.

— Ты находишь?

— Раз нет ничего плохого, значит, все хорошо.

Ланнека бросило в жар: он не представлял себе, как выпутается. Остальные ели молча. Матильда вся подобралась, в любую минуту готовая взорваться.

— Понимаешь, детка, лучше сразу договориться обо всем. Вот попривыкнешь к морю и…

— Будь любезен, помолчи. Ты глуп!

— Благодарю.

— Не за что.

Радист прятал глаза, Муанар приличия ради ел вдвое больше обычного.

— Кампуа! Поди-ка сюда.

Ланнек еще не знал, что он сделает, но молчать дольше стало невтерпеж.

— Покажи руки!.. В Гамбурге возьмешь у меня пятьдесят сантимов, купишь пилочку для ногтей.

Матильда резко поднялась, ушла к себе в каюту и захлопнула за собой дверь.

— Ну вот — вздохнул Ланнек.

Он был взбешен и в то же время испытывал облегчение. Он любил жену, ему не хотелось ее огорчать, но видеть ее в кают-компании вот такою, настоящей Питар!..

Да, она настоящая Питар — все делает на свой лад: садится, накладывает себе горчицу, режет мясо, смотрит с отсутствующим видом в пространство.

— Мне что-то расхотелось есть, — проворчал Ланнек, отодвинув тарелку и набивая трубку. — Что скажешь, Жорж?

Зная, что жена подслушивает за дверью, он умышленно повысил голос. Муанар лишь пожал плечами.

— Разве я что-нибудь сказал? У меня хорошее настроение, я шучу, а она…

Ланнек встал и, тяжело ступая, словно для того, чтобы продемонстрировать свою силу, вышел на палубу.

Если уже сейчас ему отравляют радость обладания собственным кораблем…

Небо затягивалось тучами, приобретая тот же серый оттенок, что и море; в полумиле от судна прошел пакетбот линии Дьеп — Ньюхейвен, палубу которого запрудили пассажиры. Обычно в это время Ланнек ложился часа на два отдохнуть. Тем не менее он выждал, пока офицеры кончат есть и покинут кают-компанию.

Когда он вернулся туда, Кампуа убирал со стола, и Ланнек, встав у иллюминатора, молча забарабанил пальцами по стеклу. Буфетчик понял и так заторопился, что разбил стакан.

— Шутник, — буркнул Ланнек.

Каюта его находилась справа, но он в нее не вошел.

Дождался, когда наконец уберется феканец, запер — чего никогда не бывало — кают-компанию на ключ и подошел к жениной двери.

— Матильда!

Ни слова в ответ. Однако она не спала: в каюте слышался шорох.

— Открой. Надо поговорить.

— Слушаю.

— Нет, не так. Открой на минутку.

Ланнек уже почти улыбался: верхняя губа у него изогнулась от игривых мыслей. А ведь верно! Они еще ни разу не поцеловались на борту собственного судна.

— Открой, Матильда!

Он старался говорить как можно ласковее. Пригнулся, услышал за дверью приближающиеся шаги.

— Хватит злиться! Я объясню тебе…

Ланнек больше не вспоминал об их пустячной размолвке в полдень. С этим покончено! Он готов заключить жену в объятия.

— Открой скорее!

Защелка отодвинулась. Дверь приоткрылась, Матильда выглянула, но лицо ее осталось все таким же суровым.

— Что случилось? — осведомилась она.

Ланнек почувствовал, как улыбка застывает у него на губах, но все-таки потянулся к двери.

— Да перестань же злиться! — промямлил он. — Уверяю тебя, я…

Дверь захлопнулась, защелка встала на место, и раздались два шлепка — обувь сбросили на пол. Ланнек занес кулак. Было мгновение, когда он чуть не грохнул в дверь, но затем рука поднялась еще выше и наткнулась на переносной фонарь, который держали в кают-компании на случай, если откажет электричество. Абажур у него был зеленый.

Ланнек ухватился за днище, секунду поколебался, потом пожал плечами и рванул изо всех сил. Жест пришлось повторить: фонарь был закреплен надежно.

Кают-компания наполнилась грохотом. За дверьми кто-то заметался. Это, конечно, Кампуа. Наверняка ломает себе голову: уж не стряслось ли что-нибудь с судном?

Ланнек ушел к себе, захлопнул дверь и, не раздеваясь, бросился на койку.

Несколько минут он пролежал, даже не прислушиваясь к тому, что происходит за переборкой. А когда все поуспокоилось, различил голос жены и понял, что Матильда с феканцем наводит порядок или просто подсчитывает убытки.

3

Он проспал два часа, а в пять уже сидел в кают-компании под переносным фонарем без абажура — его успели водворить на место. Молча — так уж было заведено — феканец поставил перед Ланнеком на зеленое сукно стола чашку с кофе.

Подобно тому как факиры приводят себя в гипнотическое состояние, созерцая хрустальный шар, Ланнек обладал способностью служанок и домохозяек отвлекаться от действительности за чашкой кофе с молоком.

Чашка была огромная, из фаянса, толщиной чуть ли не в сантиметр. Сгущенку Ланнек подливал сам из продырявленной в двух местах банки.

В эту минуту он еще качался на полпути между сном и явью: зевал, расправлял затекшие члены. И аромат горячей сладкой жидкости лишь постоянно вытеснял другой запах, тоже занимавший определенное место в монотонном течении дней, — запах только что покинутой койки. Ланнек никогда не осмелился бы признаться, что, ложась вздремнуть после обеда, он втягивает воздух ноздрями с тем же наслаждением, что и лошадь, вернувшаяся в родную конюшню. А когда он проводил несколько дней на берегу, ему было не по себе в любой другой постели — даже в постели собственной жены.

— Кампуа!

Ланнек не повысил голос: он знал, что феканец где-то поблизости.

— Ветер переменился?

Даже подремывая за чашкой кофе с молоком, он мысленно следил за ходом судна. Точно так же, отдыхая, он сквозь сон отметил, что часа в четыре бриз ослаб и уступил место дождю, время от времени принимавшемуся хлестать по иллюминаторам каюты.

Теперь он слышал, как волны бьют о корпус парохода, и удары их подсказывали ему, что подул встречный ветер.

— Норд-вест, — подтвердил Кампуа.

Только что стемнело. Две электрические лампочки, сочтенные Матильдой слишком тусклыми, освещали кают-компанию, где в чашке дымился кофе, за которым, упершись локтями в стол, Ланнек оцепенело просиживал десять минут, отведенные на то, чтобы стряхнуть сон.

Когда идешь через Фламандские банки, норд-вест означает, что погода будет скверная, может быть и туман вдобавок. Ну, об этом еще хватит времени поразмыслить.

На зеленом покрывале валялась газета — в нее что-то заворачивали, и Ланнек машинально, не собираясь читать, пододвинул ее к себе. Газета, оказавшаяся маленьким провинциальным листком из департамента Нижней Сены, была раскрыта на колонке с объявлениями:

«Пивная-ресторан Шандивера.

Самое современное и веселое заведение в городе.

Каждый день играет оркестр».

Ланнек посмотрел на дверь жениной каюты, потом на иллюминатор, дочиста обмытый дождем, лившим все сильней.

Кан… Пивная Шандивера… Дождь… Матильда… Их помолвка…

Дождь, непрерывный дождь, особенно по вечерам…

В такой вот дождливый вечер Ланнек и забрел к Шандиверу. Он командовал тогда пароходом, разгружавшимся в Кане.

По еле освещенному тротуару скользили тени, но в громадной пивной было тепло, царило возбуждение, звучали смех, обрывки разговоров, музыка, стук бильярдных шаров и бокалов. Пахло пивом, кофе, страсбургскими сосисками.

По правде сказать, Ланнек просто искал себе подружку, когда заметил Матильду, сидевшую рядом с матерью. Он даже помнит, как медленно, словно стараясь растянуть удовольствие, они ели пирожные.

С чего ему взбрело в голову бросать на девушку красноречивые взгляды? Она улыбнулась. Потом рассмеялась. Мать ничего не поняла, но на всякий случай обшарила глазами соседние столики.

«Выйдите к туалетам», — твердил взор Ланнека.

Он был в парадной капитанской форме, чисто выбрит.

В конце концов девушка поднялась, направилась к туалетам, и он нагнал ее.

«Нельзя ли увидеться с вами без посторонних?»

Она прыснула со смеху, хотя и не без нервозности, — так ее поразила подобная смелость.

«Почему вы не отвечаете?»

«Но я же вас не знаю».

«Зато я все про вас узнаю. Узнаю, где вы живете.

И буду ждать у подъезда».

Ланнек сам не верил тому, что мелет, и все же от нечего делать так увлекся игрой, что пошел вслед за ними до дома на улице Сен-Пьер, где они занимали квартиру над обувным магазином.

— Кампуа!

Феканец выскочил из коридора, в уголке которого прятался, как паук.

— Моя жена спит?

— Не знаю.

Ланнек отхлебнул кофе и раскурил свеженабитую трубку. Он разомлел от воспоминаний, хотя вспоминались ему разные глупости: как вечерами он подолгу ожидал на безлюдной улице, пока Матильда не выбегала из дому, чтобы сообщить, что ей сегодня не выбраться, или бросала записку из окна прямо в грязь, а он подбирал.

Ланнек допил кофе, со вздохом поднялся, снял с вешалки дождевик, обмотал шею синим шерстяным шарфом. В последний раз перед уходом взглянул на каюту жены, и тут дверь отворилась.

— Эмиль! — окликнула Матильда.

— Да?

— Хочу предупредить: если ты не устроишь так, чтобы мы с тобой ели вдвоем, ноги моей не будет в кают-компании.

— Но…

— Остальным придется обедать отдельно.

С этими словами она захлопнула дверь, а Ланнек медленно поднялся по трапу на палубу и нахмурился: волна становилась все выше. Мимо в темноте пробежали два человека; одного из них, боцмана, капитан успел перехватить.

— В чем дело?

— Привязываем коров. Одна чуть не сломала себе ногу.

Спору нет, «Гром небесный» — хорошее судно. Но, как у всех английских судов старой постройки, корпус у него длинный и узкий, поэтому чертовски валкий.

Ланнек выбрался на мостик и различил два силуэта: поближе к нему — Жорж Муанар, позади — г-н Жиль.

В таких случаях он не здоровался, а бурчал нечто невнятное. Затем отыскивал глазами ближайший маяк, бросал взгляд на компас и, если нужно, на карту.

— Южный Форленд? — спросил он на этот раз, указывая на маячный огонь, мигавший сквозь пелену дождя.

Задавая этот вопрос, Ланнек учитывал, что ветер дует встречный: при попутном они ушли бы гораздо дальше.

— По-моему, Дувр, — с озабоченным видом отозвался Муанар.

Если это Дувр, значит, они два часа, так сказать, топтались на месте.

— Ты не уверен, что это Дувр?

— Погляди сам: два огня.

Старший помощник и г-н Жиль вот уже четверть часа наблюдали за двумя световыми точками, то вспыхивавшими, то угасавшими там, где полагалось быть только одной.

— Но это же бортовой огонь!

— Да, но которая из двух?

Втроем они минут десять всматривались в море, пока наконец одна из точек не отделилась от другой настолько, что всякие сомнения отпали.

— Право на борт! — скомандовал Ланнек. И вовремя!

Хотя судно шло вполветра, его разом закачало, как в настоящий шторм, и брызги водопадом обрушились на коров. На секунду Ланнек вспомнил о жене, запершейся в каюте. Она, конечно, лежит и с замиранием сердца ожидает каждого нового крена.

— Что там впереди?

— Вроде бы рыбачий баркас. Эта братия вечно забывает зажечь сигнальный фонарь.

— Слушай, Муанар, мне надо кое-что тебе сказать.

Понимаешь, моя жена… — Ланнек сплюнул и выбил трубку. — Словом, Матильда хочет питаться отдельно, вместе со Мной. Если тебя это не задевает, вы все будете есть после нас.

— Мне все равно.

Муанар лгал. Ему, как и капитану, было далеко не все равно. История получилась настолько неслыханная, что им обоим было стыдно за свое судно.

— Я, видишь ли, не думаю, чтобы она поехала с нами еще раз…

— Это ее право.

Муанар всегда такой. Принимает все как есть, не пытаясь ничего изменить, в отличие от Ланнека, — тот ощетинивается из-за любого пустяка.

— Видимость ухудшается!

Дождь превратился в изморось, а та постепенно сменилась туманом, в ореоле которого свет маяка расплылся и как бы начал удаляться.

— Жиль, включите сирену.

Все трое были совершенно спокойны, разве что чуть больше взвинчены, чем обычно: ночь предстоит бессонная — придется высматривать в тумане маячные огни и глохнуть от воя сирены.

На мостик заглянул радист. Молча потоптался минуту-другую и, словно невзначай, обронил:

— Дальше еще хуже. Около Эймедена какое-то судно уже запрашивает курс по радио.

Ланнек косо посмотрел на него. Почему? Вроде бы все нормально. В такое время года всегда штормит, и он десятки раз совершал этот рейс в гораздо худших условиях — при нулевой видимости, с минуты на минуту готовый услышать грохот толчеи на банках.

Он звонком вызвал Кампуа и крикнул ему с высоты мостика:

— Будешь подавать еду сперва нам с женой, потом — офицерам.

Так прошло два часа.

— Отдохнуть не хочешь? — опросил Ланнек Муанара.

Он заранее знал, что тот откажется. Высматривать маяки в таком паскудном тумане всегда легче вдвоем, чем в одиночку, а уж втроем — подавно. Ровно через полчаса после Южного Форленда Ланнек определился по карте. Когда он, закончив прокладку, вышел из штурманской, Муанар встретил его вопросительным взглядом.

— Еле-еле три узла! — объявил капитан.

Против них было все — не только ветер, но и приливные течения. «Гром небесный» рыскал так, что приходилось непрерывно перекладывать руль с борта на борт.

— Моей жене сейчас невесело!

Ланнек говорил так в отместку Матильде, но не испытывал злорадства, вернее, никакого удовольствия при мысли, что ее мучит морская болезнь.

Когда прозвонили к обед он повернулся и бросил Муанару:

— Вернусь через десять минут. Если что-нибудь стрясется…

Ему хотелось плакать от бешенства при виде такого пренебрежения ко всем морским традициям, да еще в первом же рейсе его собственного судна. Поэтому он старался ступать как можно тяжелее, придал лицу максимально суровое выражение, а войдя в кают-компанию, сперва отряхнул дождевик и лишь потом повесил его на крючок.

— Моя жена не…

Ланнек не успел закончить фразу: Матильда вышла из каюты и уселась на свое место так же непринужденно, как она сделала бы в их столовой в Кане. На ней было изящное платье из черного шелка, она тщательно причесалась, напудрилась, подкрасила губы.

— Ты не страдаешь морской болезнью?

— Тебя это огорчает?

Он вытащил салфетку из кольца и молча расправил ее. Кампуа подал суп. Ланнек, униженный и взбешенный, окончательно растерялся. Ему казалось, что все на судне смеются над ним, осуждающе следят за каждым его шагом.

Подумать только! Его вынудили предупредить старшего механика, радиста — словом, всех, что мадам угодно кушать один на один с супругом!

Матильда, чуточку бледная, все-таки ела, хотя волнение стало настолько сильным, что по краям стола пришлось установить штормовые планки, чтобы тарелки не соскальзывали от качки.

— И ты не испытываешь ни малейшего недомогания?

— Я же ответила: нет!

Ланнеку показалось, что в синих зрачках Кампуа сверкнул насмешливый огонек, и он разозлился еще больше.

— Так на флоте не делается, — проворчал он, шумно дохлебывая суп и отодвигая тарелку.

— Тем больше оснований начать так делать.

Нет, это было сильнее его: у Ланнека создалось впечатление чего-то ненормального, почти неприличного. Он чувствовал себя смешным, сидя один на один с женой, в то время как его офицерам, особенно Муанару, придется обедать после них, как слугам!

На его взгляд, это подрывало весь установленный порядок корабельной службы.

— И с чего тебе взбрело идти с нами в рейс?

Он ничего не добавил, но на языке у него вертелось:

«Твоя маменька решила присмотреть за своими денежками, так ведь?»

Мамашу Питар, как он именовал вдову, Ланнек не выносил: заодно — всех теток и кузин Питар.

— Чего ты этим добилась?

— А чего, по-твоему, добился ты, оставляя меня на берегу?

Матильда произнесла эти слова в тот момент, когда Кампуа подавал овощи. Ланнек, дождавшись, пока буфетчик выйдет, отложил вилку и в упор взглянул на жену:

— На что ты намекаешь?

— Думаешь, Марсель не воспользовался твоими отлучками?

Матильда даже не подняла глаза на мужа: она и без того знала, что он побагровел. В списке людей, ненавистных Ланнеку, первое место занимали все-таки не мамаша и тетки Питар, а человек, от одного имени которого у капитана закипала кровь.

Марсель!.. И началось это почти сразу. Уже во время их первой встречи на улице в Кане Матильда не преминула осведомиться:

«Вы знаете Марселя?»

Она произнесла его имя так, словно это Иисус Христос или Наполеон и все на свете обязаны знать, кто такой Марсель!

«Какого Марселя?»

«Скрипача».

«Что еще за скрипач?»

«Тот, что играет у Шандивера».

Позже Ланнек вдосталь насмотрелся на этого парня: после помолвки ему пришлось чуть не каждый вечер таскаться с мамашей Питар к Шандиверу и слушать там музыку.

Матильда всегда выбирала столик у самой эстрады.

Щеки у нее розовели. Она шептала Ланнеку:

«Погляди только, как он неистовствует!»

Больше всего, однако, неистовствовал жених, видя, что она неотрывно пялит глаза на этого болезненного молодого человека с вьющейся шевелюрой, а тот, орудуя смычком, томно посматривает на нее.

«Если твой Марсель не перестанет паясничать, я ему рожу расквашу!»

«Какой ты злой! Что ему остается делать, если он влюблен в меня?»

Самое обидное состояние в том, что Марсель точно так же поглядывал на каждую девчонку, завернувшую к Шандиверу.

И теперь в открытом море, на корабле, где хозяин он, Ланнек, она смеет вспоминать какого-то Марселя!

— Повтори, что ты сказала! — с расстановкой процедил он.

— Думаешь, Марсель не воспользовался…

— Для чего воспользовался?

— Для того чтобы ухаживать за мной.

— Это все?

— Женщина, которая целыми неделями живет без мужа…

— Это все?

— Почему все? Разве ты постишься, когда заходишь в Антверпен, Гамбург или еще куда-нибудь, а потом я нахожу у тебя в карманах фотографии девок?

— Не об этом речь. Я говорю с тобой о Марселе.

Ланнек бесился все сильнее еще потому, что знал:

Кампуа, как обычно, стоит в коридоре и все слышит.

— Марсель приходил и утешал меня. Ты ведь об этом спрашиваешь, не так ли? И ты еще упрекаешь меня, зачем я пошла с вами в рейс!

— Ты смеешь утверждать, что…

— Да!

— Что вы с ним?..

— Да, да! Если тебе так интересно, могу уточнить: это у нас с ним было еще до нашего с тобой знакомства.

Теперь ты дово…

Она не договорила. Ланнек вскочил и своей здоровенной пятерней так припечатал ей по щеке, что Матильда стукнулась головой о спинку дивана.

Он отдавал себе отчет, что нанес удар, что жене больно, а Кампуа в ужасе, но прошел по коридору, не заметив парня, буквально вдавившегося в переборку, и выбрался на палубу.

— Кампуа! Мой дождевик и зюйдвестку.

От дождя Ланнеку стало легче. Он шумно перевел дух.

Несколько раз пригладил волосы, натянул дождевик и поднялся на мостик.

— Проясняется наконец? — громыхнул он.

Сирена умолкла, потому что видимость несколько улучшилась. По левому борту можно было уже различить несколько прибрежных маяков, по правому — огни Вальда, около Кале.

С четверть часа капитан молча расхаживал между Муанаром и г-ном Жилем. Наконец колокол позвал офицеров к обеду.

— Можете отправляться оба.

Ланнек вновь остался наедине с рулевым, застывшим у штурвала. Чтобы заглушить свое лихорадочное возбуждение, дважды определился, хотя это было излишне: он достаточно хорошо знал здешние воды. Затем приказал изменить курс чуть влево — в таком положении относительно волн его судно сильнее качает.

Может быть, хоть теперь морская болезнь проберет Матильду!

Когда полчаса спустя офицеры вернулись на мостик, они застали капитана в обычной позе — он стоял, прильнув лбом к затуманенному стеклу.

— Предстоят неприятности, Муанар.

И, встретив удивленный взгляд старшего помощника, пояснил:

— Нет, я не про судно. Я про свою жену.

К одиннадцати ветер еще больше посвежел, и «Гром небесный» с тяжелым грохотом стал взрезать одну волну за другой. Машинам пришлось дать малый ход. Судно было недогружено, поэтому на каждой волне винт обнажался и работал вхолостую.

Туман, правда, рассеялся; но зато всюду была вода — на палубе, на лицах, на дождевиках, в табаке Ланнека, в его трубке, которая то и дело гасла.

Муанар ушел спать — в полночь ему на вахту. Г-н Жиль от нечего делать слонялся между мостиком и радиорубкой, всякий раз принося свежие новости.

— Поль говорит вон с тем судном, что виднеется по правому борту. Это голландец. Идет домой с Черного моря. У Поля на нем приятель третьим помощником…

В тесной радиорубке гудело динамо, и кривой радист неподвижно восседал за аппаратурой — на голове наушники, рука на ключе.

— Булонский порт запрашивает все суда, не встречался ли им рыбачий баркас. Должен был вернуться еще в полдень. Где сейчас — неизвестно…

Уж не тот ли это баркас без огней, который они заметили под вечер?

Ланнек налил себе кальвадоса, угостил второго помощника. Несколько секунд они простояли со стопками в руках, и Ланнеку показалось, что молодой человек смотрит на него не без любопытства.

— Что ты на меня уставился?

— Я? И не думал!

— Ну да, я рогат. Что в этом особенного?

Ланнек швырнул пустую стопку за борт, облокотился о поручни и внезапно нахмурился: он начисто забыл об истории с призраком, а теперь, у него на глазах, с бака на камбуз шествовал человек, закутанный в простыню.

Человек поднял голову, заметил капитана и хитро посмотрел на него, словно говоря: «Видите, я же выполняю приказание!»

Это был боцман, тащивший окорок на место.

Ланнек взглянул на маяк в Кале и опять перегнулся через поручни. Интересно, как отреагирует феканец.

Неожиданно с камбуза долетел вой, настолько жуткий, что одна из коров, порвав путы, вскочила на ноги.

На палубе вновь появилась белая фигура, только на этот раз под простыней уже не угадывался силуэт человека, а билось нечто бесформенное, отчаянно пытаясь выскочить из своего савана.

— Сходите узнайте, что там такое, — приказал капитан г-ну Жилю.

Железо палубы звенело под копытами удирающей коровы, за которой гнался один из матросов.

Только рулевой как вкопанный стоял у штурвала, время от времени вопросительно поглядывая на капитана.

— Пусть вызовут Муанара: у него ключи от Аптечки, — раздался внизу голос Жиля.

Ланнек больше ничего не видел. Белая фигура исчезла в недрах корабля. До капитана доносились только шаги, хлопанье дверей и монотонные завывания, которыми сменились первые вопли.

Капитан терял терпение: свой пост он оставить не может, а с рапортом никто не идет.

Вдруг он вздрогнул. Рядом с ним выросла мрачная фигура. Это был феканец. Никогда еще лицо его не напоминало так сильно трагическую маску.

— Ты что тут делаешь?

— Пришел проситься под арест.

— Что? Ты убил боцмана?

Буфетчик покачал головой, изо всех сил стиснув сплетенные пальцы.

— Признавайся живо, что ты натворил.

— Я думал, призрак придет опять… — начал нормандец, сглатывая слюну после каждого слова. Сейчас он больше походил на деревенского дурачка, чем на нормального человека.

— И выстрелил в него?

— У меня не было пистолета.

— Ну? Да отвечай же, гром небесный!

— Я поставил на дверь котел с кипятком… Если мне полагается тюрьма — сажайте.

Глаза его сверкали. Быть может, парень даже счастлив, что с него свалилась непомерная тяжесть, — теперь он больше не верит в привидения.

— Иди спать.

— Меня посадят?

— Иди спать.

Боцман по-прежнему стонал, но уже с перерывами, — очевидно. Муанар оказывает ему первую помощь: старший помощник как-никак сдал экзамен на санитара.

— Жиль! — заорал капитан.

Парижанин не заставил себя ждать. Вид у него был полутрагический-полунасмешливый.

— Ну что?

— Голова у боцмана — форменный помидор: на него выплеснулся целый чан. К счастью, это был уже не кипяток — за несколько минут вода поостыла. Но Кампуа выбрал самую большую медную посудину, и боцману раскроило лоб.

— Рана глубокая?

— Муанар всерьез предупредил: не перестанет орать и вырываться, придется снять всю кожу с черепа. После этого бедняга стих, но глаза у него все равно безумные…

— Капитан! — раздался несмелый окрик.

Ланнек обернулся. Рулевой, по-прежнему не отрываясь от штурвала, робко указал подбородком на два огня — зеленый и красный, вспыхнувшие в нескольких кабельтовых, прямо по курсу.

— Лево на борт!

А еще через несколько секунд так близко, что в курительной первого класса почти отчетливо различались фигуры пассажиров, мимо «Грома небесного» пронесся английский пакетбот Индийской линии.

4

Ланнек подходил к Муанару, притворяясь, что думает о чем-то другом, но пряча глаза. Покашливал, набивал трубку или поглядывал на море, словно высматривая ориентиры, и вдруг выпалил:

— Вот что, Жорж, не будем себе портить кровь.

В Гамбурге я от нее отделаюсь.

Чаще всего происходило это на мостике, но стоило Ланнеку увидеть старшего механика за проверкой одной из лебедок, как он засовывал руки в карманы, напускал на себя озабоченный вид или, напротив, беспечный и, уступая непреодолимой потребности поговорить, спускался на палубу.

— И здорово же, наверное, она мучается от морской болезни, старина!

Море оставалось таким же суровым: погода пасмурная и холодная, штиль тут же сменялся ветром и дождем.

Когда «Гром небесный» проходил мимо банок, а они здесь разбросаны повсюду, толчея так встряхивала судно, что все швы скрипели.

Коровы вот уже двое суток не вставали с места и ничего не ели; челюстями они, правда, еще двигали, но не для того, чтобы жевать, а лишь давая выход струйкам липкой слюны.

Боцман, чья забинтованная голова напоминала размерами водолазный шлем, давал им черный кофе, перечное семя, но безуспешно: животные поглядывали на него тусклыми, безнадежными глазами.

— Слушай, Жорж, как бы ты поступил на моем месте?

Ланнек молчал час-другой, затем его прорывало. Он заговорил о жене даже с боцманом, весело бросив:

— И достанется же моей зануде при шквале!

Ему не отвечали, отводили глаза, бормотали что-нибудь невнятное.

Муанар имел жену и троих детей, старший из которых сдал в этом году экзамен на степень бакалавра. Старший механик был вдовец, а у боцмана жена содержала бакалейную лавочку где-то в Нормандии.

Ланнек не пускался в подобные разговоры только с одним человеком — кривым радистом, и тот со своей стороны держался подчеркнуто официально, словно находил поведение капитана отвратительным.

А ведь Ланнек не делал жене ничего худого! Он только не ел вместе с нею — ей подавали отдельно, за полчаса до остальных. Все время она проводила в каюте, поэтому муж не видел ее уже два дня — с самой пощечины.

По его мнению, он вообще слишком беспокоился о ней. Спускаясь в кают-компанию, бросал взгляд на стол и по тарелкам определял, ела Матильда или нет.

— Она не больна? — осведомился он у Кампуа.

— Кто его знает. Если и больна, все равно, по-моему, не скажет — очень гордая.

Точь-в-точь мамаша Питар, черт побери! И бывают же такие бабы — с виду ничего особенного, а уж характерец! Впрочем, какой там характер! Просто ослиное упрямство.

Ланнек вернулся к прежним привычкам. В море он не брился, умывался наскоро и полдня расхаживал с непристегнутыми подтяжками. Питался он теперь опять вместе с остальными офицерами и, помня, что Матильде слышен каждый звук в кают-компании, держался развязно и шумно.

— Ну, ребята, выше нос! Скоро Гамбург. А я знаю там кое-какие злачные места и одну шикарную блондиночку…

Произнося свою тираду, он свирепо поглядывал на запертую каюту, потом на сотрапезников, прятавших улыбки.

— Составишь компанию, Муанар?

Муанар отделывался неопределенным жестом: все знали, что он никогда не сходит на берег. Старшему помощнику взбрело в голову изучить идеи Эйнштейна, он накупил кучу книг по теории относительности и с головой зарылся в них.

— Ничего ты в этом не поймешь! — подтрунивал Ланнек.

Вероятно, он был прав, но Муанар твердо решил кое-что понять.

Ланнек шумно ел, затем опять вперился в дверь каюты и неожиданно выпаливал:

— Понимаете, женщины — это годится только сами знаете для чего. Во всем остальном цена им не больше, чем старому ящику, болтающемуся на волнах.

Он стоял вахту вдвое больше, чем ему полагалось.

Отсылал Муанара спать или заниматься математикой, часами не покидал мостика, и рулевой слышал, как капитан разговаривает сам с собой.

— Ну и ну! Опять шквал! — вздыхал Ланнек, посматривая на небо.

Он думал о Матильде. Сидит, наверное, бледная у себя в каюте, и, как ни крепится, ее все равно рвет. Правда, минуту спустя он уже расспрашивал феканца:

— Не заболела?

— Не звала.

Слишком уж она гордая! Да, слишком: даже если соврала, ни за что не сознается.

Борьба со встречным ветром отняла не один день, но «Гром небесный» вошел наконец в устье Эльбы в поднял сигнал для вызова лоцмана из Куксхафена.

Было утро. Оно не успело окончательно стереть с неба тьму и по берегам еще горели цепочки фонарей Моросил мелкий холодный дождь. К борту подвалила моторка, лоцман в зеленой форме поднялся на палубу, взошел на мостик и по-военному вскинул руку в приветствии.

Между буями, обозначающими фарватер до самого Гамбурга, несколькими колоннами, словно муравьи, ползли суда; насыщенный копотью воздух был пронизан гулом дизелей и уханьем машин.

— Поднеси стаканчик фрицу! — приказал Ланнек и спустился к себе в каюту.

Таков был ритуал. Когда судно входило в порт и лоцман поднимался на палубу, Ланнек уступал свое место Муанару и тщательно приводил себя в порядок, как делают рабочие воскресным утром. По каюте мгновенно разносились ароматы мыла, одеколона, крема для бритья, а Кампуа заранее выкладывал на койке крахмальную рубашку, тугой стоячий воротничок, пристежные манжеты и самый новый костюм капитана — штатскую тройку с брюками в серую полоску.

Одеваясь, Ланнек бормотал себе под нос обрывки фраз, а завершив туалет — обувшись в ботинки со скрипом, припудрив лицо после бритья и набриолинив волосы, уселся в кают-компании и придвинул к себе письменный прибор.

«Возвращайся домой и передай от меня привет Марселю», — написал Ланнек сначала.

Потом пристально посмотрел на дверь жены и в иллюминатор, за стеклом которого виднелись заводские трубы, скомкал листок, взял новый.

«Возвращайся домой…»

Он еле удержался, чтобы не вскочить, — так ему хотелось позвать жену и сказать ей… Что сказать?

«Возвращайся домой…»

Этого достаточно. Ланнек вложил записку в конверт, вынул две тысячи франков из стального сейфа, где хранилась судовая касса, и позвал Кампуа.

— Передашь моей жене.

— Когда мне в тюрьму?

Парень опять за свое! Навязчивая идея, да и только.

— Вернемся во Францию — увидим. Подай мне пальто и перчатки.

Когда Ланнек, готовый к выходу в город, появился на мостике, «Гром небесный» шел уже мимо Альтонских доков, и к нему, стрекоча мотором, подваливал катер, который почти в ту же секунду стукнулся о борт. Лысый человечек с трудом вскарабкался на палубу, наклонился и принял из рук матроса кожаную папку.

Лоцман неподвижно стоял у штурвала, положив на него левую руку, а в правой держа стопку кальвадоса — он неторопливо согревал напиток. Машины работали малым ходом. Вокруг «Грома небесного» маневрировали другие суда — одни двигались сами, иных тащили буксиры, а между ними густо, как автомобили на столичных улицах, кишели сотни шлюпок, катеров, шаланд.

В глубине безлюдной пристани еще виднелся освещенный трамвай, наверняка грузовой, а за ним — тысячи темных домов.

Лысый толстячок был морской агент, ведущий дела с Бернгеймом в Руане. Первым делом он обратился по-немецки к лоцману и указал ему номер причала, у которого следует ошвартоваться.

— Вагоны готовы, разгрузимся через час, — бросил он Ланнеку. — Я ждал вас еще вчера.

Они зашли в рубку, где капитан предложил агенту выпить и предъявил судовые документы.

— Пассажиров нет?

— Только моя жена.

Один, второй, третий катер поочередно подваливал к пароходу, который маневрировал, пробираясь на отведенное ему место. На мостик поднялись чины портовой полиции, таможенники и два шипчандлера, уже успевшие выяснить у боцмана, что из съестного надо доставить.

Ланнек благоухал. Ботинки его поскрипывали. Он вытащил традиционную коробку сигар, но, поддерживая разговор, все время прикидывал, прочла ли уже Матильда его записку.

Главное, он не желает ее видеть! Пусть даже не пробует с ним объясняться! Впрочем, он этого не допустит — сейчас же отбудет на берег.

— Слушай, Муанар, я отправился в консульство, в агентство — словом, по делам. Может быть, задержусь до ночи. Если моя жена соберется уезжать…

Муанар в упор посмотрел на него.

— Главное, ты ей не мешай. Кстати, скажи боцману — пусть сходит к врачу, сменит перевязку.

Едва швартовщики в шлюпке приняли концы, Ланнек спустился в нее — так ему не терпелось оказаться на берегу. Шлюпка была грязная, вся замасленная. Чтобы не испачкаться, Ланнек остался стоять, а карабкаясь по железному трапу на причал, все время боялся выпачкаться.

Город еще не ожил, но все краны уже работали, и Ланнеку приходилось то смотреть под ноги, чтобы не растянуться на рельсах или не угодить в лужу, то задирать голову, чтобы не стукнуться о плывущий в воздухе ковш.

Сдвинув на затылок светло-серую шляпу, он пробирался между вагонами и платформами. По запаху сообразил, что рядом разгружается судно дальнего плавания, пришедшее с Востока: от ящиков, сложенных штабелями вдоль пирса, тянуло корицей.

Дорогу Ланнек знал. Это был единственный маршрут, знакомый ему в большинстве приморских городов: управление порта, таможня, консульство.

Как и морской агент, капитан держал под мышкой папку, только побогаче — из красивой желтой кожи.

В управлении порта Ланнеку пришлось подождать, пока ему заверят судовой журнал, и он лишь в девять утра вышел за решетку, которая в любой стране отделяет мир моря от мира суши.

Знал он еще одно — номер нужного трамвая. Через несколько минут трамвай подкатил, Ланнек вскочил на площадку и сошел на тихой улочке с мокрой мостовой, как раз напротив французского консульства.

Когда в кают-компании Ланнек разглагольствовал о злачных местах, он врал, чтобы позлить жену. Веселый квартал Гамбурга он видел раз или два, но издали, и никогда там не бывал.

Не знал он и названий улиц. Помнил только ориентиры: Парижский вокзал. Берлинский вокзал, Большой театр, церковь святого Николая.

Иногда его заносило в сторону, но через несколько минут он спохватывался и, никого не расспрашивая, сам отыскивал дорогу.

В половине одиннадцатого, выйдя из консульства, он поел сосисок и картофельного салата в пивной, куда заглядывал при каждом заходе в Гамбург. Хозяин узнал его.

— По-прежнему ходите на «Ажене»?

— Нет. Теперь у меня собственное судно — «Гром небесный».

— А-а!..

Ланнек не был голоден. Тем не менее отведал сосисок: завтракать ими в этот час при каждом новом рейсе стало у него традицией. Затем взял такси и отправился к морскому агенту — он не знал, где у того контора.

У всех морских агентов одинаковые конторы: та же перегородка, та же маленькая гостиная позади, та же бутылка виски. Ланнек опять оказался лицом к лицу с толстеньким лысым человечком.

— Ну?

— Через час разгрузим. Нашлись свободная бригада и кран, я и послал их к вам. Что касается госпожи Ланнек, — вскинул голову агент, — я переговорил насчет нее в полиции. Ее вызвали туда для проверки паспорта.

— Он в порядке.

— Да. Госпожа Ланнек предъявила его, но заверила, что на берег не съедет. Что до вашего боцмана, он сейчас на приеме у врача-француза.

У всех морских агентов есть удобные кресла, где можно развалиться с сигарой в зубах и, потягивая спиртное, потолковать о делах.

— Кстати, у меня к вам предложение. Вы не спешите назад, во Францию?

— Не суть важно. Продолжайте.

— Груз крупногабаритный — железнодорожное оборудование для Исландии. Без малого тысяча тонн! Очень срочно Мы подумывали об одном моторном паруснике, но капитан отказался — корпус-то деревянный.

— Минутку! Что вам сказала моя жена?

— Не мне, а в полиции. Она заявила, что у нее нет причин съезжать на берег… Так как насчет фрахта? Вам предлагают…

Ланнек одним духом допил виски, и взгляд его, скользнув по настенной карте, как бы охватил разом необъятный простор штормового океана, разделяющий Исландию и Гамбург. Он мог заранее указать точки, где в это время года валы вздымаются на восемь — десять метров, словно водяные стены.

— Поскольку фрахт срочный, за несколькими лишними пфеннигами за тонну не постоят…

Ланнек поднялся и сам налил себе новую порцию.

— Беру! — отчеканил он.

Скверный фрахт! Погрузишь эти толстые стальные махины не так, как положено, — и при малейшей качке корпус у тебя продырявлен. Рейс тоже не из приятных, особенно в ноябре, да еще при таком узком судне, как «Гром небесный».

Тем хуже!

— Когда грузимся?

— Сегодня пополудни. Договор привезу вам прямо на судно. С погрузкой управимся завтра к вечеру…

Ланнек выпил кружку в пивной около вокзала и наконец вновь очутился в привычной атмосфере порта. Ботинки у него были в грязи, серая шляпа промокла. Когда он поднялся на палубу, краны заканчивали разгрузку и боцман, вернувшийся от доктора, вручал Муанару справку об освидетельствовании.

Первым делом Ланнек спустился в кают-компанию.

— Кампуа!

В дверь просунулась встревоженная мрачная физиономия.

— Что она сказала? — прошептал капитан, указывая на запертую дверь.

Кампуа вынул из-под зеленого сукна, покрывавшего стол, засунутый туда желтый конверт.

«Я не уеду. Судно не только твое, но и мое».

Вот и весь ответ. Разъяренный Ланнек забарабанил кулаками в дверь.

— Матильда! Матильда! Нужно поговорить.

Шорох в каюте, приотворенная дверь, бледное, но спокойное лицо.

— Мы идем с грузом в Исландию.

— Ну и что?

— Тебе нельзя с нами.

— Там видно будет.

— Да что же это такое, гром небесный!..

Дверь захлопнулась, и Ланнеку осталось одно — идти разыскивать Муанара.

— Жорж, старина, нам предлагают потрясающий фрахт: железнодорожные вагоны в разобранном виде для Рейкьявика. Что скажешь?

— А твоя жена?

— Ты думаешь, я откажусь от выгодной сделки из-за какой-то Питар?.. — Ланнек грохнул кулаком по штурманскому столику и подвел итог:

— Берем груз, гром небесный! И тем хуже для нее! Если судами начнут командовать бабы…

Еще через полчаса, у себя в каюте, он обтер тряпкой перепачканные ботинки, тщательно вычистил щеткой низ брюк.

— Жиль! — окликнул он второго помощника: тот как раз заглянул в кают-компанию. — Как вы насчет проветриться?

— Если не возражаете…

И они вдвоем отправились в город, оставив Муанара руководить погрузкой.

— Я знаю один ресторанчик — вон там.

Тем не менее они заблудились и лишь через полчаса добрались до ресторана, где пообедали за столиком, стоявшим у самого окна.

Однажды, тому уже лет шесть, Ланнек познакомился здесь с какой-то брюнеточкой, крепенькой, как орешек, которую повел в кино. Поэтому он и сейчас оглядел обедавших женщин, но одни уже были с кавалерами, другие просто не обратили внимания на двух французов.

— Ну что? Поль влюбился? Конечно, влюбился. Не старайтесь меня разубедить. Он, Марсель, — мне-то что?

Ланнек был крайне возбужден. Громко разглагольствовал, заказал одну за другой три бутылки рейнвейна.

В три часа дня они прогуливались под сводами Центрального вокзала между двумя рядами магазинчиков, где всегда особенно густая толпа.

— Что скажешь вон об этой? Одна беда: она без подруги.

Им нужно было по спутнице на каждого, и они раз пять-шесть увязывались за девицами, шедшими вдвоем, но отставали, заметив, что те не выказывают к ним никакого интереса.

А ведь именно здесь в прошлом году…

— Дальше, до самого Рейкьявика, будет не до развлечений. И я знаю кое-кого, кто здорово прихворнет в пути.

Скажи на милость, ты понимаешь, чего она добивается?

Опрокинув несколько рюмок, Ланнек стал называть г-на Жиля на «ты». Второй помощник раскраснелся, глаза у него заблестели.

— Не знаю.

— Я тоже, гром небесный! И хоть бы еще призналась, что наврала! Да нет, она не врала. Я знаком с этим Марселем и должен был сразу же заподозрить неладное…

Внимание!

Две проходившие мимо женщины остановились у очередной витрины. Моряки встали позади них, заулыбались и получили в ответ улыбку.

Ланнек знал по-немецки десятка два слов, не больше, зато свободно говорил по-английски.

Обе пары, одна за другой, следовали от витрины к витрине и в конце концов забрели в кино.

У одной из незнакомок, высокой, хорошо сложенной особы, лицо было кроткое, усмешка хоть ироническая, но снисходительная. Ее выбрал Ланнек. Вторая, поменьше ростом и похудощавей, с маленькими острыми грудками, ни минуты не сидела спокойно и все время тормошила смущенно улыбавшегося г-на Жиля.

Они снова выпили в баре при кино. Затем пропустили по аперитиву в большом кафе, где, как у Шандивера, играла музыка.

Ланнек был уже навеселе. Разговаривая, путал французский с английским и немногими немецкими словами из своего скудного лексикона, а его подружка, которую звали Анной, отвечала ему по-английски.

Немки потащили мужчин ужинать в квартал Санкт-Пауль, в кабачок, служивший также дансингом, и г-н Жиль с приятельницей провели чуть ли не половину времени на танцплощадке.

— Это правда, что у тебя свое судно? Большое?

— Большое.

— А почему ты не в морской форме?

Теперь они пили немецкое шампанское, и Ланнек во всеуслышание объяснял, в чем разница между этим вином и доподлинным, французским.

К полуночи компания перепилась. Г-н Жиль тихонько уговаривал свою партнершу по имени Эльза удрать с ним незаметно от остальных. Та не соглашалась бросить сестру — она уверяла, что они с Анной сестры.

— Все на борт! — громовым голосом скомандовал Ланнек. — Я вам покажу, что такое настоящее шампанское!

Затея чуть не сорвалась: женщин перепугал вид доков, которые предстояло пересечь. Из-за грязи и луж г-н Жиль понес Эльзу на руках и едва не растянулся вместе с нею.

— Эй, на «Громе небесном»! — заорал Ланнек, подойдя к доске, служившей сходнями.

Из темноты вынырнул Кампуа и замахал фонарем.

— Спустись и переведи дам!

Женщины успокоились только на палубе, и особенно в кают-компании, когда мужчины сняли с них пальто.

— Шампанского! — распорядился Ланнек. — И банку икры — где-то у нас завалялась одна.

Он свирепо поглядывал на запертую каюту.

— Иди сюда, цыпочка!

Ланнек говорил по-французски, забывая, что Анна ничего не понимает. Влепил ей несколько смачных поцелуев — в щеку, в шею, куда попало, думая о том, что позеленевшая Матильда все сейчас слышит у себя за дверью.

— Три бутылки! Нет, четыре! — гаркнул он Кампуа, сновавшему взад и вперед с таким видом, будто он и есть виновник происходящего.

Ланнеку отчаянно хотелось спать, но он, стиснув челюсти, пялился на Анну со злобной решимостью доказать себе, что его влечет к ней.

— Главное, не стесняйтесь. Жиль! Мы у себя, старина…

Маленькие глазки Ланнека смеялись, суровели, смеялись снова, и у него возникало желание трахнуть кулаком о дверь.

— У себя, гром небесный!

5

Будить его не требовалось: в шесть утра, а летом — в пять или даже в четыре Эмиль Ланнек при любых обстоятельствах был уже на ногах. В этот раз, открыв глаза, он увидел, что свет в каюте не выключен, а сам он лежит как был — в носках и брюках в полоску.

За время, ушедшее на подъем и посещение умывальника, где он первым делом ополоснул себе лицо, перед мысленным взором Ланнека ожило несколько таких картин, что он воздержался от дальнейших воспоминаний.

Кроткая Анна, чьи поцелуи как-то странно тают на губах, а вырез сорочки ласкает ему грудь; г-н Жиль, который, спотыкаясь, тащит вторую немку в угол кают-компании…

Ланнек энергично почистил зубы, прополоскал эликсиром рот и, чтобы отбить вкус перегара, раскурил первую трубку.

В шарантских[11] шлепанцах на босу ногу, в сползающих с бедер брюках и грубом рабочем кителе, расстегнутом на груди, он отворил дверь и вышел в кают-компанию. Она была погружена во тьму, и, задержавшись на минуту, Ланнек услышал дыхание спящих, различил во мраке чье-то лицо, женскую ногу без туфли.

Пожав плечами, он прошел через помещение и отправился на камбуз, где Кампуа сосредоточенно процеживал кофе. Обнаружил на столе пустые бутылки из-под шампанского, грязные бокалы и хмуро глянул на буфетчика:

— Налей мне кофе.

Ланнек выпил чашку наспех — одна нога на камбузе, другая на палубе. Было очень холодно. На пристани виднелись те же грузовые трамваи, что накануне, а когда воздух посветлел, капитан, угадав в сумерках силуэты торопливо шагавших людей, представил себе их покрасневшие носы и руки, зябко засунутые в карманы.

— Разве погрузка не началась? — осведомился он у феканца, заметив, как зияют открытые трюмы.

— Задержка какая-то. Грузить начнут только утром.

С бака на камбуз за утренней порцией кофе тянулись матросы, еще осоловевшие ото сна. Внизу послышался шум, и через секунду, застегивая на ходу китель, появился Муанар. Как всегда, протянул капитану руку, воздержался от намеков на события минувшей ночи и просто доложил:

— В семь нам надо быть у двадцать седьмого причала. Вчера возникли осложнения, но агент сообщил мне, что все улажено.

— Отлично!.. Изготовить судно к отходу! — скомандовал Ланнек.

Он спустился в кают-компанию, куда уже проник свет, грязный, как полупустые бокалы, загромождавшие стол.

Г-н Жиль — он постелил себе на диванчике — спал с открытым ртом, свесив руку до пола; женщина, устроившаяся совсем уж неудобно, медленно приоткрывала глаза.

— Подъем! — загремел Ланнек, тормоша спящих.

Говорить по-немецки он больше не пытался. Забыл даже, что гостьи понимают по-английски. Маленькие глазки его посуровели, и сейчас, в рабочей одежде, он казался таким грубым, что немки с трудом узнавали в нем вчерашнего кавалера.

Анне хотелось поспать еще. Эльза стонала и требовала воды. Ланнек сам налил ей стакан, силой поставил обеих на ноги, сгреб в охапку и швырнул им одежду.

Сидя на диванчике, г-н Жиль ошалело глазел на происходящее, как все молодые люди, очухивался он не сразу.

Платья немок были измяты, шелковые чулки перекрутились штопором, у Анны сломалась защипка на подвязке. Кожа, особенно на бедрах, казалась при скудном освещении мертвенно-бледной.

Ланнек заглянул к себе в каюту, вынес оттуда две стофранковые бумажки и сунул по одной Анне и Эльзе.

Те возразили, что хотят получить марками, но он, не обращая внимания на протесты, вытолкнул обеих на трап.

Он прислушивался к звукам на палубе — там уже выбирали швартовы. Меньше чем через шесть минут после того, как они открыли глаза, обе девицы, еще потные от сна, вновь очутились на холодной предутренней пристани, а судно начало разворачиваться на якоре.

Ланнек поднялся на мостик и стал рядом с Муанаром, чтобы лично руководить маневром, но время от времени невольно поглядывал на две фигурки, которые все никак не решались уйти и казались отсюда, сверху, такими жалкими, что капитан подтолкнул сотоварища локтем и слегка улыбнулся.

Он не дал себе труда припомнить подробности ночных похождений и один раз даже засомневался, в самом ли деле был любовником Анны.

— Да где же этот двадцать седьмой причал?

Нет! У него дело не зашло так далеко. А вот что касается г-на Жиля…

— Малый вперед!

Передвижение судна в переполненном порту — нелегкое дело, и Ланнек, стиснув зубами мундштук трубки, из кожи лез, чтобы не ударить в грязь лицом и за минимальное время осуществить маневр с первой же попытки, но все-таки изрядно перепугал старшего помощника.

Двадцать седьмой причал отыскался быстро — он был завален вагонными тележками, осями и колесами, и места около него оказалось в обрез: еще до «Грома небесного» там ошвартовались два клипера с Балтики, маленькие суда водоизмещением от силы тонн в четыреста.

— Тут что-то неладно! — проворчал Ланнек и склонился над переговорной трубкой.

— Малый назад!

Он это чуял. Недаром на причале, сбившись в кучку, стоят человек пять и наблюдают за маневрами «Грома небесного»; недаром морской агент отделился от остальных, подбежал к самой воде и, сложив ладони рупором, что-то невнятно кричит.

— А все-таки попробуем?

Судя по желтым деревянным башмакам, двое из стоявших были шкиперы с парусников, и вся группа держалась с заговорщическим видом, который и насторожил Ланнека.

— Сейчас увидишь! — взорвался он.

И нагнал на них страху. Подал судно вперед так, что чуть не ободрал обшивку на одном клипере, неожиданно дал задний ход, с разгона вышел бортом к причалу и остановил «Гром небесный» в ту секунду, когда корма его вот-вот могла расплющить бушприт второго парусника.

На берегу действительно задумали что-то неладное: недаром никто даже не пошевелился, чтобы принять швартовы, пока наконец это не решился сделать морской агент. А еще через минуту он с перекошенным лицом взлетел на палубу и, жестикулируя, объяснил на скверном французском языке, что исландский фрахт начисто отпадает.

С набрякшими веками и сузившимися зрачками Ланнек слушал не перебивая и лишь поглядывая на конкурентов, которые, по-прежнему сгрудившись на пирсе, словно бросали ему вызов.

А произошло вот что: заказывая железнодорожное оборудование, исландцы оговорили в контракте, что при минимальном сроке и той же цене предпочтение должно быть отдано кораблю, плавающему под датским флагом, поскольку Исландия все-таки принадлежит Дании.

Вчера вечером консул этой страны выяснил, что ближайший пароход уходит из Копенгагена в Рейкьявик через пять дней и пробудет в рейсе не больше шести. Парусники брались доставить груз в Копенгаген к указанному сроку…

— Подождите меня минут пять, — бросил Ланнек агенту.

Трудности всегда шли ему на пользу. За пять минут он успел если уж не побриться, так хоть переодеться: теперь на нем был не костюм коммивояжера или банковского служащего, как вчера, а китель из толстой синей ткани и фуражка.

Пробило десять, капитан не давал знать о себе Муанару, и бригада, поставленная на погрузку, Топталась для согрева на месте, а шкипера парусников расхаживали по пирсу, злобно поглядывая на французский пароход.

В половине одиннадцатого из подкатившего такси выскочили Ланнек и маленький агент, возбужденный сверх всякой меры.

— Грузиться! — гаркнул капитан прямо с причала.

Кончено! Он выиграл партию, объездил весь Гамбург, побывал у трех консулов, дозвонился в Копенгаген — и все это, мусоля до сих пор огромную сигару, которой его где-то угостили.

По сигналу Ланнека тут же заскрипели краны, и первая вагонная секция вместе с колесами поплыла над причалом к трюму.

Сам он, напротив, не торопился: поднялся на мостик, странно посмотрел на Муанара и, прежде чем заговорить, налил себе выпить; потом откашлялся, набил трубку, потрогал разные предметы — лишь бы оттянуть объяснение.

— Кстати, Жорж…

Когда голос у Ланнека становился таким вот смиренным, а взгляд уклончивым, это означало, что он допустил если уж не глупость, то неосторожность.

— Знаешь, чем я их взял?

Всякий раз, когда новая стальная махина занимала свое место в трюме, судно вздрагивало и железные листы обшивки, казалось, отрывались от корпуса.

— Четыре дня ходу до Копенгагена да шесть в океане — это составляло для них десять дней плюс стоимость перевалки. А я гарантировал в договоре десять дней плюс неустойку за каждый лишний.

И Ланнек словно придавил презрительным взглядом маленькие клипера.

— Хлебнем лиха! — буркнул он, втиснувшись в штурманскую и развертывая на столике карту Северной Атлантики.

Проложив grosso modo[12] курсы, промерил каждый, произвел подсчеты на клочке бумаги.

— Примерно тысяча восемьсот миль. Мы делаем восемь узлов. Времени в запасе — на один шторм, на два уже не хватит. А сейчас я снова смотаюсь в город.

По-моему, для такого крупногабаритного груза нужны тросы ненадежней, чем наши.

Через два часа он вернулся в кабине грузовичка, на котором привезли стальной трос и новые талрепы.

Дождя не было, но погода оставалась холодной, и крыши резко вырисовывались в белом, словно ледяном воздухе.

За все утро Ланнек ни разу не спросил о жене. Однако в перерывах между очередными разъездами по городу спускался в кают-компанию и проводил там несколько минут, словно ожидая чего-то. В третий раз, часов около пяти, он застал там Матильду. Она сидела у стола, покрытого зеленым сукном, и писала письмо. Но прежде чем Ланнек успел раскрыть рот, она поднялась, взяла ручку, бумагу и скрылась у себя в каюте, не удостоив мужа даже взглядом.

— Матильда! — робко окликнул Ланнек.

Она не ответила, и он лишь неловко пожал плечами, злясь на нее и на себя.

Вместе они пробыли только несколько секунд, но ему показалось, что она похудела. Бледная, под глазами круги, горький изгиб рта…

Он помнил о пощечине. Да нет, какая там пощечина!

Его здоровенная пятерня припечаталась со всей силой, и болезненный звук удара до сих пор стоит у него в ушах. Каково женщине получить такую оплеуху, чувствовать себя беззащитной, ждать, может быть, новых затрещин!

Ланнек подошел к столу со смутной надеждой прочесть хоть слово. Кому писала жена? Матери? Марселю?

— Матильда!

Он говорил тихо: не надо, чтобы Кампуа слышал.

— Отстань! — отрезал голос за дверью.

Ланнек сбросил китель и спустился в трюм: он должен лично проверить, как крепится оборудование. К северу от Шотландии волны нередко достигают высоты в десять метров. Сорвется в такую минуту какая-нибудь штуковина с места, запляшет по трюму — и конец!

Чтобы в трюме было светлее, включили переносные электролампы. Ланнек, засучив рукава, перешагивал через оси, натягивал талрепы, поднимал колеса То и дело отталкивал матросов, которые, как ему казалось, управляются слишком медленно, и сам выполнял за них работу, раздувая грудь и напрягая мускулы.

Это не мешало ему думать о своем. Неожиданно он заорал:

— Радиста ко мне!

И вскоре увидел мягкие волосы и единственный глаз Поля, склонившегося над трюмом.

— Спустись сюда! — приказал капитан.

Спускаться пришлось по трапу, а Ланглуа был неуклюж. Человек вялый и сентиментальный, он ухитрялся пораниться даже на самой простой работе.

Стоя на дне трюма под огромным крановым крюком, проплывавшим у него над головой, Ланнек посмотрел радисту в глаза.

— Пойдешь к моей жене… — И, заметив, что собеседник краснеет, добавил:

— Не валяй дурака. Она прекрасно знает, что небезразлична тебе. Не забывай: я стал рогат еще до тебя…

— Она не отопрет, — промямлил Ланглуа.

— Ты уже пробовал?

Ланнек не сомневался, что попал в цель. Радист, безусловно, торчал у дверей ее каюты — не с дурными намерениями, нет, а просто желая утешить молодую женщину.

— Она не открыла?

— Она плакала. Я спросил через дверь, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Вот и начни сначала. Настаивай. А когда окажешься с ней лицом к лицу, скажи от себя, что ей нельзя с нами в рейс. Ты же ходил в Исландию?

— Да, на траулере.

— Значит, представляешь себе, что это такое. Нам и без нее достанется.

— А если она не согласится?

Ланнек пожал плечами и направился к пачке рельсов, которую кран опускал в трюм. Но не прошло и трех минут после ухода Ланглуа, как капитан поднял голову, вскарабкался наверх, перебежал палубу и наклонился над трапом кают-компании.

Подоспел он вовремя, потому что услышал, как открывалась и захлопнулась дверь каюты.

Итак, радиста впустили!

— Где боцман? — осведомился Ланнек у проходившего рядом феканца.

— Снова пошел на перевязку. Один докер дал ему адрес знахаря, вот он к нему и отправился. С полчаса уже будет.

Ланнек говорил только для того, чтобы не молчать.

От нетерпения у него в самом деле расходились нервы.

Он спрашивал себя, о чем они там, внизу, могут так долго беседовать.

— Сколько бутылок выпито ночью?

— Считая шартрез, полдюжины. А знаете, эти дамы недавно опять заходили. Просились на палубу, но я поклялся, что вас нет.

Ланнек пожал плечами и прикинул на глаз, сколько времени займет погрузка оставшегося оборудования. Если докеры согласятся работать сверхурочно, «Гром небесный» до ночи выйдет в море.

А ему, Ланнеку, нужно еще заглянуть в управление порта и карантинную инспекцию.

Радист не возвращался. Неужели Матильда решилась на полную откровенность? Ланнек походил взад-вперед по палубе, разыскал Муанара.

— Когда прилив?

— Лоцман говорит, что, если мы отойдем в девять, отлив еще будет работать на нас. В противном случае — ждать до утра.

— Ты не мог бы заменить меня по части формальностей?

Ланнек разыскал бригадира докеров и посулил ему щедрые чаевые, если погрузку закончат в срок.

Будь у него сейчас вдесятеро больше работы, он был бы только рад. Он бесился. Не находил себе места.

Вернулся на судно и наконец увидел Поля Ланглуа, который вынырнул на палубу и силился теперь скрыть свое смущение.

— Что она сказала?

Бедный радист залился краской, его единственный глаз смотрел куда угодно, только не на собеседника, а руки теребили край кителя.

— Она не уедет.

— Объяснила хоть почему?

— Ничего не объяснила.

— Нет, это ни в какие ворота не лезет! Ты предупредил, что нас потреплет?

— Я сказал даже, что «Гром небесный» может не вернуться, — вздохнул радист.

— Не надо преувеличивать. А что она?

— Ничего.

Ланнек топнул ногой о железо палубы.

— Но не двадцать же минут вам понадобилось, чтобы обменяться двумя фразами!

— Клянусь вам…

— Она рассказала тебе, какое я чудовище?

— Нет. Она не говорила о вас.

— О ком же тогда?

— Ни о ком. О судне. Попросила меня раздобыть ей карту и расписать наш маршрут по дням.

— Дальше!

— Я обещал при условии, что вы разрешите.

— Это все?

Ланглуа побагровел еще гуще. Ланнек чувствовал, что радист проникается ненавистью к своему капитану, но ему было уже все равно.

— Что у тебя в кармане?

— Письмо.

— Кому?

— Я дал слово отнести его на почту, никому не показывая.

— Пошел ты знаешь куда! — рявкнул Ланнек и удалился.

Он был на пределе еще и потому, что днем не вздремнул, как обычно, а ночью спал едва три часа. Вновь спустились сумерки. Дуговые лампы, освещавшие пирс, оставляли большую часть его в полной темноте. На палубе стоял непрерывный шум, от которого в конце концов начинало звенеть в ушах.

— Идти мне в управление порта? — спросил Муанар, спускаясь по сходням в парадном кителе, с желтой папкой под мышкой.

— Разумеется.

— Я задержу на вечер лоцмана?

— Хоть черта, если нужно!

Ланнеку было бы легче, будь у его жены десять, двадцать, пятьдесят любовников! Он предпочел бы прослыть самым рогатым из всех капитанов торгового флота! Его выводило из себя только одно, с чем он не мог примириться, что лишало его воли к борьбе: он не понимал, что происходит.

Какого черта она упрямится?

Без причины женщина ничего не сделает. A целыми неделями сидеть взаперти в каюте грузового парохода — нет, это не жизнь для такой, как Матильда.

Ланнек несколько раз принимался расспрашивать феканца, и тот наконец сознался, что ее тошнило.

На что она надеется? В Кане она по крайней мере могла бы опять спутаться с этим чахоточным ублюдком Марселем…

Ланнек расхаживал по палубе, наклоняясь то над носовым трюмом, то над кормовым. Встретил и остановил старшего механика Матиаса:

— Вы-то хоть что-нибудь понимаете?

— В чем?

— Моя жена остается. Ее никак не заставить съехать на берег.

— Может быть, ревнует? — отважился механик.

— Как же! Ревнует, а сама наставляет мне рога?

С течением времени Ланнек научился произносить это слово не без тайного удовлетворения.

Тут как раз вернулся от знахаря боцман, и капитан жестом подозвал его:

— Что тебе сказали?

— Дали мазь и научили заговору.

— Заговору?

— Да. Чтобы я повторял его, когда буду натираться.

И это человек, нарядившийся призраком, чтобы утащить окорок с камбуза! Почем знать, не боится ли он сам привидений и дьявола?

— Чего она от меня хочет?.. Эй, вы, там, в трюме, полегче! Пайол не покалечьте?

Он не чувствовал холода, который к ночи асе сильнее пощипывал кожу. И вдруг рукой, засунутой в карман грубого бушлата, нащупал клочок бумаги.

Зачем перечитывать? Это же та самая сволочная анонимка, которую он нашел на штурманском столике, отплывая из Руана.

«Не воображай, что ты всех умнее…»

Тем не менее «Гром небесный» дошел-таки до места назначения! Ланнек саркастически ухмыльнулся, но ухмылка тут же исчезла. Быть может, мерзавец имел в виду порт приписки, то есть Руан?

Он сжал кулаки. Неужели он стал таким же суеверным, как фекаиец или боцман?

— Шутник!

Конечно, шутник. Кто еще подсунет такое? Недоброжелатель? Но у него нет врагов. Завистник? Но ему завидуют, черт возьми, каждый капитан, всякий, с кем он служил и кто не сумел обзавестись собственным судном.

А компании ввиду кризиса увольняют одного за другим…

Это не основание для того, чтобы…

— Чего она добивается?

И глазки Ланнека окончательно превратились в узкие щелочки. Что если упорство Матильды связано с запиской?

Мысленно он перебирал имена и лица. Представил себе мамашу Питар, старую скрягу, которая сидит себе на своем насесте над обувным магазином и управляет оттуда двумя доходными домами; Марселя, прижавшего скрипку к щеке и бросающего искоса томные взгляды на сентиментальных канских барышень; Матильду, с которой за два года брака не прожил вместе и трех недель. Не потому ли она всегда смотрела на него не без опаски, как на чужого человека?

Но от этого до…

Бригадир докеров подошел к капитану, притронулся к фуражке и на языке, приблизительно напоминавшем французский, осведомился:

— Француски коняк нет?

Он улыбнулся всей почерневшей от пыли физиономией, и Ланнек хлопнул его по плечу:

— Пошли, фриц! Пропустим по стопочке старого кальвадоса…

«Гром небесный» отвалил в начале десятого. Оба клипера все еще стояли у причала в ожидании фрахта, и не успел французский пароход отойти на полкабельтова, как палубу его застучали камни, болты и разные железки, никого, впрочем, не задевшие.

Спать Ланнек лег только в четвертом часу утра, на траверзе Куксхафенского маяка, когда лоцман покинул судно.

6

За три дня после отхода из Гамбурга жизнь на «Громе небесном» сильно изменилась. Идя из Руана на Эльбу, он следовал от маяка к маяку, как трамвай от остановки к остановке, поэтому никто всерьез не почувствовал, что находится в плавании.

Теперь каждый поневоле выбирал себе определенное место на разное время суток, вырабатывал определенные привычки и повадки, и все это было тем более ощутимо, что торчать на палубе стало немыслимо и приходилось искать уголок, куда можно забиться.

За три столетия до Рождества Христова фокейский мореплаватель, первым достигший этих широт, рассказывал: «Нет там ни моря, ни воздуха — одна только слизь, студенистая, как медуза, смесь моря и воздуха, в которой все слипается».

Хотя дождя не было, струйки воды зигзагами бороздили пароходную трубу, которая черным пятном вырисовывалась на обесцвеченном небе. На вечно мокрую палубу с самого утра ложились сумерки; переборки потели как изнутри, так и снаружи; капли влаги скатывались по ступенькам трапа и проникали в кают-компанию.

Вокруг корабля раскинулась холодная беловатая пустыня, в глубине которой изредка угадывались черные контуры траулера, словно парившего в этом бескрайнем просторе без горизонта. По ночам невидимые суда оглашали океан долгим воем сирен. И нигде ни одного цветного пятна, кроме красного венчика над трубой и желтых дождевиков на матросах, время от времени появлявшихся на палубе. Люди надели зимние сапоги с деревянными подошвами, прорезиненные рукавицы, свитера и шарфы.

У Ланнека саднило горло: то ли перекурил, то ли сказывалась гамбургская оргия. Всюду ему было не по себе; и он десять раз на дню с ворчанием обходил свой пароход, словно упрямо искал места поудобней.

Вот в это утро, часов около десяти, он не мог придумать, как убить время. В открытом море им с Муанаром становилось куда легче: вахту помимо них и г-на Жиля стояли боцман и даже радист.

Вытряхнув пепел из трубки за борт, Ланнек спустился в кают-компанию, заранее злясь на то, что там увидит.

Повесил дождевик, подошел, волоча ноги, к диванчику около двери, уселся и откашлялся.

За столом сидела Матильда. У нее появилась привычка устраиваться в кают-компании и приносить с собой работу — шитье или вышивание, поэтому в зеленом сукне, усеянном теперь обрывками ниток и шелковыми обрезками, постоянно торчали забытые иголки.

Горело электричество, потому что читать без него было невозможно даже днем, и на другом конце стола Муанар, склонившись с карандашом над своими книгами по математике, покрывал бумагу уравнениями и формулами.

Картина была самая обычная: надо же Муанару куда-нибудь приткнуться, когда он не на вахте. И все-таки Ланнек внутренне весь ощетинился, словно его глазам представилось нечто неприличное!

Встречаясь вот так, как сегодня, они с женой делали вид, будто не замечают друг друга, и не обменивались ни словом.

В этот раз Матильда не шила; разложив перед собой игральные карты, она задумчиво смотрела на них, а ее муж, знавший назубок судовое хозяйство, спрашивал себя, откуда взялась колода.

Что ему делать? Сидеть, поглядывая то на жену за одним концом стола, то на Муанара — за другим, он просто не в силах.

Чем он, кстати, занимался в прежних рейсах, когда с ними не было Матильды? Пожалуй, и не ответишь.

Во всяком случае, он ни разу за двадцать лет не скучал на море.

Теперь ему не хватает привычной атмосферы. Он не чувствует себя как дома. Его судно перестало быть настоящим судном. В этом все дело!

Ланнек вздохнул, поднялся, натянул дождевик и заглянул на камбуз, где феканец ваксил обувь.

— Это ты дал карты моей жене?

Кампуа сделал отрицательный жест.

— Она у тебя их не просила?

— Я сказал, что у боцмана, наверное, есть.

Ланнек опять шагнул в медузоподобную слизь, пересек палубу и взобрался на мостик, где боцман расхаживал взад и вперед, чтобы согреться. Подсветка нактоуза, перед которым стоял рулевой с покрасневшим носом, тоже была включена.

«Теперь она еще и гадать начала!» — сердито подумал Ланнек.

Он никогда не видел, чтобы его жена гадала на картах, и новая ее выдумка бесила его.

Боцман разбинтовал голову и являл собой занятное зрелище — кожа натянута и лоснится так, что ее приходится присыпать тальком. Ланнек молча разглядывал его минут десять, не меньше, — в последние дни капитан часто впадал в такое состояние. Казалось, он вторично открывает для себя мир, ищет в людях и предметах новое содержание.

— Послушай, боцман, это ты дал моей жене колоду карт?

— Она сама попросила.

Почему Ланнеку внезапно пришло в голову, что боцман про себя посмеивается над ним? Лицо у нормандца неподвижное, на губах ни намека на улыбку.

— Ты тоже умеешь гадать на картах?

— Не очень. А вот мою жену знает весь квартал Сен-Пьер.

— Квартал Сен-Пьер в Кане? — нахмурился Ланнек. — Я думал, у тебя бакалейная лавка в Гавре.

— Что вы! Мы всегда жили в Кане, и мадам Питар вот уже много лет — клиентка моей жены, а мадмуазель Матильду, виноват, вашу супругу, я знавал еще девочкой с косичками.

— И где же твоя лавка?

— Между мясной и табачным магазинчиком, шестой дом от мадам Питар. Вы часто проходили мимо нас.

Ваша теща тоже заходит к нам погадать.

Ланнек, несомненно, ошибся. И все-таки он отчетливо чувствовал, что во взгляде боцмана сквозит злобная ирония. Это просто смешно! Тем не менее он круто повернулся спиной к собеседнику и уставился на море, вернее, на мутно-белую вату, через которую под равномерные вздохи машины прокладывал себе дорогу «Гром небесный».

О Кане Ланнек обычно думал не в это время: для воспоминаний он отводил послеобеденные часы. Когда примерно в четыре пополудни включались все лампочки, которые в сыром воздухе тут же окружил влажный ореол, на капитана неожиданно веяло городом. Он представлял себе улицу Сен-Пьер, трамвай, проходящий по ней почти вплотную к тротуару, запотевшие стекла магазинов, черные платья окрестных крестьянок, которые тащатся от одной витрины к другой, волоча за собой ребятишек.

Думал он и о Питарах, думал с сожалением и угрызениями совести одновременно.

Зачем он вошел в эту семью? Только потому, что однажды вечером заглянул к Шандиверу и улыбнулся девушке, которая ела пирожные и слушала музыку?

И вот он обзавелся тещей, шурином, женой шурина и калекой-племянником, нога у которого заключена в аппарат из кожи и стали: с его помощью ее надеются выпрямить.

Да, у Матильды оказался братец, архитектор Оскар Питар. Г-жа Питар отдала ему лучшую квартиру в своем доме.

«Твоему брату надо принимать клиентов. Справедливость требует, чтобы жилье у него было лучше, чем у тебя».

Что касается клиентов, их не находилось или почти не находилось. На самом деле все обстояло иначе: мамаша Питар тайком подкидывала сыну на жизнь, что не мешало ей относиться к нему с болезненной восторженностью.

И зачем только боцман напомнил об этих мрачных марионетках? Ланнек вновь видел себя в квартире Питаров, где по воскресеньям собиралась вся семейка, слышал собственные слова, сказанные просто так, от нечего делать:

«Когда мы заходили в Голландию, к протестантам…»

«Голландия — страна не протестантская, — перебивает Оскар Питар. — Это…»

«Вы там бывали?»

«Зачем мне там бывать? Я и так знаю».

«Ну конечно, Эмиль, Оскару виднее, — вмешивается г-жа Питар. — Вы вечно спорите с ним, а он — человек ученый».

Экая чушь! И тут еще Матильда:

«Раз Оскар говорит…»

На борту корабля такие мысли лучше не пережевывать. Они отравляли Ланнеку существование. У него появлялось такое чувство, словно он не в море, не у себя.

А теперь вдобавок ко всему Матильда сидит лицом к лицу с Муанаром и гадает на картах.

Этого за женой он тоже не знал. С тех пор как боцман рассказал ему про свою лавку, Ланнек то и дело представлял ее себе во всех подробностях: узкая, плохо освещенная витрина, справа и слева магазинчики покрупнее.

Торгуют в ней чем придется: овощами, копченой рыбой, сельдью в рассоле, бакалеей, даже вином — нормандцы, делая покупки, не прочь пропустить стаканчик прямо у прилавка.

Позади лавки непременно должна быть жарко натопленная комнатка, где боцманша подрабатывает гаданием на картах и кофейной гуще. Туда захаживают и старуха Питар, и худосочная жена Оскара, которую семейство дружно попрекает тем, что она произвела на свет больного ребенка.

Можно не сомневаться: Матильда тоже была в числе клиенток.

Кто вбил ей в голову, что она должна обосноваться на корабле? Когда Матильда заговорила с мужем о своих планах, Ланнек не подумал о последствиях. Напротив, был даже польщен — решил, что это она из любви к нему.

К тому же он предположил, что долго так не протянется — с нее хватит одного рейса.

Теперь он был куда менее доверчив. Перебрал все возможные объяснения — одно другого невероятней, и раза два подозрительно оглянулся на боцмана, который по-прежнему топтался на месте, чтобы согреться.

На штирборте послышался шум. Ланнек наклонился и увидел, как один из матросов выбирает линь с крючком на акулу; метрах в ста от судна его невидимая пока что добыча неистово вспенивает воду.

— Эй, ребята, сюда! — вопил матрос, не в силах управиться в одиночку.

Никто не отзывался, и Ланнек, кубарем скатившись по трапу, бросился на помощь. Какое все-таки облегчение вцепиться обеими руками в режущий ладони линь и ворчливо бросить:

— Беги тащи гарпун!

Ланнек сгорбился от натуги — так упорно сопротивлялась гигантская рыба. В последние дни матросы частенько забрасывали в воду линь, наживленный куриными перьями, и время от времени акулы попадались на приманку.

На шум прибежал феканец, и они вдвоем принялись выбирать линь, а матрос встал сбоку, высоко подняв гарпун.

Работа была адова, и обоим сразу стало жарко — вспотела спина, забилось сердце. Ланнек ни о чем больше не думал. Он стиснул зубы и равномерно подтягивал к себе линь, глубоко врезавшийся в ладони.

— Ха!.. Кампуа, не отставай!

Вода кипела все ближе, и, когда от кормы до акулы осталось не больше трех метров, матрос, вскочив на фальшборт, метнул гарпун, который глубоко вошел в тело хищника и теперь торчал над волнами, как древко знамени.

— Давай! Тяни!

Еще несколько минут отчаянных усилий, и трое мужчин с блаженной улыбкой расслабили мышцы: на палубу, широко разевая пасть и словно все еще пытаясь во что-то вцепиться зубами, грохнулась двухметровая акула с кровоточащим боком.

Не создавалось ли иногда впечатления, что Ланнек похож на человека, которого выставили из собственного дома? Он снова прошел мимо боцмана, достаивавшего вахту. Выпил в штурманской стопку кальвадоса, взглянул на карту и от нечего делать отправился к радисту.

Подходя к дверям, он услышал стук пишущей машинки. У Поля Ланглуа была портативка, и он перепечатывал на ней свою писанину.

Муанар изучал теорию Эйнштейна, радист сочинял приключенческие рассказы для детских журнальчиков.

Ланнек распахнул дверь:

— Работаешь?

Он обращался к Полю то на «вы», то на «ты» — смотря по настроению. Сегодня «ты» означало, что у капитана появилась безотчетная потребность в общении.

Ланнек опустился в кресло, прямо перед рацией.

— Что же ты строчишь?

Ему показалось, что собеседник смутился, и, увидев на столе отпечатанный листок, он пододвинул бумагу к себе.

«Полиция считает, что ей удалось наконец напасть на след убийц из Вильфранша. Дело, видимо, идет о…»

Ланнек сообразил, что это запись последних известий, принятых Ланглуа по радио.

«Из Рима сообщают, что летчики…»

Он набил трубку, обшаривая каюту глазами.

— Последние известия ты тоже теперь отстукиваешь!

Обычно Ланглуа ограничивался тем, что излагал события дня за столом, а перехватив что-нибудь сенсационное, устно докладывал капитану.

Листки, кстати сказать, были отпечатаны очень тщательно.

— Это для моей жены?

Ланнек угадал. Сделал вид, что смеется, но на самом деле окончательно взбесился.

— Давно ты основал собственную службу информации?

— После Гамбурга. Я думал, что смогу…

— Черт побери!

Рядом с листками лежал блокнот, куда Лангдуа записывал принятое со слуха. Для приличия Ланнек заглянул и туда.

«Сан-Паол-де-Луанда. — Немецкий грузовоз… «Город Дюссельдорф», загоревшийся в тридцати милях от берега Африки, всю ночь подавал сигналы бедствия. Пожар начался в трюме, груженном немытой австралийской шерстью. К четырем часам утра вся команда, за исключением двух матросов, о которых ничего не известно, нашла себе прибежище на баке, и радист передал, что долго ему не продержаться: дым густеет, и шкалы уже не видно.

После этого «Город Дюссельдорф» окончательно замолк.

Ближайшее судно — пароход компании Дельмас «Ажен» все еще находится в десяти — двенадцати милях от места катастрофы».

Лицо Ланнека осталось бесстрастным. Он знал эти берега по ту сторону экватора, сам ходил на «Ажене» и отлично представлял себе, что творится сейчас там, под небом, подернутым пеленой зноя.

— А это сообщение почему не отпечатал?

— Так, пожалуй, будет лучше, — промямлил Лангдуа, который держался все более робко, словно у него день ото дня появлялось все больше к тому оснований.

— Отпечатай.

— Вы считаете?..

— Кому я сказал — отпечатать? И снесешь моей жене вместе с остальным.

В голосе Ланнека зазвучала ярость. Хозяин он здесь или нет?

— Впредь печатайте все, что представляет интерес, и первым читать буду я.

Ланнек с размаху захлопнул дверь и несколько минут одиноко стоял на шлюпочной палубе.

Что если «Трем небесный» тоже загорится? Впрочем, там, где они сейчас находятся, это не так опасно, как в пустынной Южной Атлантике. В сорока с небольшим милях слева — шотландский берег, справа — недалеко до Норвегии. Не видно, правда, ничего — ни суши, ни судов, но вокруг шныряют другие пароходы, особенно траулеры. Они вышли на лов сельди и по первому зову подоспеют на помощь.

Ланнек улыбнулся: он вообразил, как перетрусит Матильда, прочитав сообщение.

Поделом ей! Сидела бы себе в Кане да слушала каждый вечер скрипку этого болвана Марселя!

Вот отчего он бесится — оттого, что именно болваны, провинциальные подонки вроде Марселя или Оскара Питара, смеют разрушать его счастье!

Да, счастье, потому что он никогда не был так счастлив, как в день отплытия из Руана. «Гром небесный» казался ему тогда самым лучшим судном на свете, даром что труба у него узкая, как печной дымоход, и несовременная, как кринолин.

Ну что ж, он защищал кринолин. Доказывал каждому, кто соглашался слушать, что в наше время разучились строить такие надежные и удобоуправляемые суда.

Да, он был счастлив! А когда Ланнек бывал счастлив, он любого мог убедить в чем угодно: энтузиазм делал его красноречивым.

Густой, как слизь, туман не нагонял на него ни тоски, ни даже просто меланхолии. Напротив! Он неоднократно ходил здесь до самого Архангельска и ни разу не скучал в плавании. Но тогда он чувствовал, что находится на своем судне. Твердо стоял на ногах. Курил трубку, рассеянно поглядывал вперед. Затем пропускал стопочку, читал объявления в газете трехнедельной давности, ложился на часок подремать, болтал с кем попало. Дни летели так быстро, что, прибывая в порт назначения, он удивлялся. Как! Уже?

А теперь Матильда сидит в кают-компании и гадает на картах! И чтобы попасть к себе, он должен пройти через эту самую кают-компанию под презрительным взглядом жены.

А она действительно напускает на себя презрительный вид. Увы, Ланнек притащил на судно не только ее, н и улицу Сен-Пьер, обувной магазин, ученого шурина с калекой-сыном — словом, всех Питаров и все, что связано с ними, вплоть до боцманши и кофейной гущи.

Эти образы постоянно стоят у него перед глазами.

К тому же он чувствует, что над ним смеются, что за ним следят, как бы он не расточил достояние Питаров.

Вот где зарыта собака! На его несчастье, ему потребовалась подпись поручителя под купчей.

— Черт побери! — внезапно выругался Ланнек.

Ему вспомнилась еще она деталь, на которую он вовремя не обратил внимания. Правда, тогда он покупал судно и был как в лихорадке. Мотался между Руаном и Англией, вел переговоры с прежними владельцами, с обществом «Веритас»[13].

«У Оскара есть одно очень верное соображение, — втолковывала мамаша Питар. — Если с тобой что-нибудь стрясется, мы не обязаны терпеть ущерб к выгоде твоего компаньона. Почем знать?..»

Ланнеку пришлось застраховать свою жизнь: пройти медицинское освидетельствование, уплатить пять тысяч франков за полис.

«К тому же у тебя родственники в Бретани. Будет несправедливо, если в случае несчастья…»

И Ланнек подписал у нотариуса другую бумагу, согласно которой в случае его смерти все имущество супругов переходит к жене.

— Шутник! — проворчал он.

Это слово вырывалось у Ланнека по любому поводу.

Теперь оно напоминало ему о подлой писульке, найденной на штурманском столике, и он непроизвольно сунул руки в карманы.

Ланнек не рассердился бы, если бы у него украли деньги. Не сказал же он ни слова боцману, когда тот спер окорок! Его выводит из себя только одно, он не потерпит только одного — чтобы у него отнимали радость. А за радость командовать собственным судном он бился Слишком долго.

— В чем дело? — буркнул Ланнек, увидев подходившего радиста.

— Один из траулеров просит нас взять на милю мористей — иначе мы порвем ему трал.

— Слышишь, боцман?

— Четверть румба на бакборт! — скомандовал рулевому боцман, сохранивший верность лексикону парусного флота.

— Передал моей жене последние известия?

Поль Ланглуа кивнул.

Не вынимая рук из карманов и трубку изо рта, Ланнек позволил себе удовольствие спуститься в кают-компанию, где застал жену и Муанара склоненными над картой.

Это была генеральная карта Южной Атлантики. Муанар карандашом показывал Матильде место, где с минуты на минуту должен был пойти ко дну охваченный пламенем сухогруз.

Ланнек хмыкнул достаточно громко, чтобы его услышали, и Матильда, подняв голову, окинула его тем холодным взглядом, каким встречают непрошеного гостя. Стол был завален картами и книгами по математике.

Феканец, стоя в коридоре, ждал, когда можно будет накрывать.

Ланнек прошел к себе в каюту, со вздохом облегчения сбросил дождевик, скинул сапоги, растер занывшие от тепла ноги и надел шлепанцы.

От резкой смены температур кровь бросилась ему в голову. Он взглянул на фотографию Матильды, висевшую над койкой, — она все два года сопровождала его в рейсах.

Ланнек пожал плечами, и в памяти его опять воскресла бакалейная лавочка на улице Сен-Пьер. Он представил себе, как туда с важным видом, но стараясь проскочить незамеченной, направляется г-жа Питар, — ей и погадать хочется, и собственного достоинства не уронить.

Кто, кстати, нанял боцмана? Ланнек начисто об этом забыл: последние недели были слишком суматошными.

Кажется, пополнением команды занимался Муанар.

Света Ланнек не включил, и в каюте царила серая полумгла, мутная, как вода, застоявшаяся в банке. Ланнек сидел на койке, посасывал потухшую трубку, и перед его глазами вереницей тянулись силуэты, разрозненные и все-таки связанные между собой чем-то, что ему никак не удавалось уловить.

Вот г-жа Питар с ее припевом: «Когда Оскар получит возможность приняться за что-нибудь большое…»

Вот мальчуган, бедный четырехлетний малыш с ногой, затянутой в кожу и сверкающую сталь, со слишком крупной для хилого тельца головой…

И сватья, купившая себе меховое манто — предмет зависти Матильды…

И боцман, наряжавшийся призраком…

И…

Ланнек встал, потянулся, поглядел на себя в зеркало и вполголоса выругался:

— Экое сволочное свинство!

7

Воздух был так неподвижен, плотен и сер, что в нем отчетливо различались крупинки света и темные точки, которые хотелось, как песок, пересыпать вперемешку из ладони в ладонь.

Дождевик Ланнека висел на крючке у двери, выкрашенной эмалью, и с него на линолеум время от времени скатывались капли воды.

Часы капитан повесил на гвоздь, так чтобы они были перед глазами. Чуть-чуть приоткрывая веки, он видел циферблат и стрелки маленькой серебряной машинки и слышал ее торопливое постукивание.

Постукиванию вторило более медленное и могучее подрагивание — вибрации двигателей на полном ходу.

И на все эти ощущения накладывалась качка — то плавный неторопливый крен, то лихорадочные толчки.

Ночью под рев ветра «Гром небесный» миновал Шетландские проходы и теперь то взлетал на гребень шестисемиметровых валов, то так стремительно низвергался вниз, что груз в трюмах звякал, как гвозди в жестяной коробке.

Ланнек блаженствовал, отдыхая после шестнадцати часов, проведенных на мостике. От ветра и холода у него в конце концов сделался легкий, даже приятный жар, и в полусне он порой проводил языком по растрескавшимся губам.

От радиатора на койку волной накатывалось тепло, оба иллюминатора запотели.

Хорошо! Все хорошо: и это гудение органа, эта мелодия, привольная, как просторы Атлантики, и это разнеживающее чувство физического блаженства…

Иногда Ланнек начинал думать — бессвязно, образами, и, без сомнения, именно контраст тепла и холода навел его на воспоминание о Хоннингсвоге, маленьком норвежском городке, затерянном в Ледовитом океане по ту сторону Нордкапа.

Ланнек улыбнулся, не открывая глаз. Ему стало еще жарче. Он вновь припомнил, как сходил на берег с парохода, который направлялся с грузом угля в Архангельск: обстоятельства вынудили их сделать промежуточную стоянку.

Зима была в самом разгаре: судно уже четверо суток шло во мраке полярной ночи и теперь внезапно очутилось у деревянного пирса, залитого светом мощных ламп.

В окнах заснеженных домиков, разбросанных по склону горы, тоже сверкали лампочки.

Это было феерично, как северный сочельник, как рождественский вертеп.

Дети, закутанные в меха, с головокружительной скоростью скатывались на лыжах с обрывистого берега и резко тормозили перед черным кораблем. Во все стороны катили сани, запряженные маленькими, словно игрушечными, лошадками.

Ланнек, сунув руки в карманы, брел по улице как во сне. Справа заметил парикмахерскую — она тоже выглядела игрушечной. Носы у прохожих были красные, замерзшие. Снег под ногами поскрипывал, как неразношенные ботинки.

Вдалеке, где огни мелькали все реже, Ланнек расслышал музыку и вскоре очутился перед невысоким домом, в котором, казалось, было теплее, чем в остальных. Вошел, и его разом обволокло пение скрипок: из граммофонной трубы вырывался «Голубой Дунай».

Пахло сластями, спиртным и чаем. Мужчина в шубе разговаривал за столом с пышноволосой девицей. Та слушала и улыбалась.

Ланнека окружили другие девушки, венгерки. Коверкая французские слова, налили ему выпить.

У одной из них он пробыл довольно долго, и вывела она его из дому вроде бы черным ходом…

В Исландии он…

Воспоминание оказалось более жгучим, чем предыдущее, контраст между черным и белым — более отчетливым. В центре картины — заводская труба…

Ланнек насторожился. Он явственно ощутил, как в монотонное тиканье часов и гуденье машины вплелся какой-то странный ритмичный звук. Капитан нахмурился, но глаз не открыл. Расслабленный, весь в поту, он не спал, а скорее дремал под простынями.

Шум раздался не в каюте. И не на палубе…

Ланнеку понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что рядом, в кают-компании, кто-то говорит шепотом. Вернее, вполголоса. И говорит безостановочно, словно произносит нудную речь.

Это Матильда! Она опять все ему испортила. Он забыл о Хоннингсвоге. Напряг слух. Даже приподнял с подушки голову в надежде разобрать слова.

С кем это она рассуждает? И о чем? Ее мамаша — та умеет целыми часами плакаться без устали. Если надо, вспомнит о своей свадьбе, первых родах, смерти мужа, неприятностях с жильцами…

Ланнек тяжело повернулся на другой бок, силясь снова впасть в забытье. Но в ушах у него уже стоял этот шепот, монотонный, как голоса, доносящиеся из-за монастырской ограды во время вечерни.

Муанар на вахте. Ланглуа сидит в наушниках у рации.

С феканцем Матильда в откровения не пустится.

Ланнек снова повернулся и приподнялся на локте.

Несколько раз думал, что разберет слова — настолько отчетлив был звук, но все тут же сливалось в монотонное жужжанье.

День мерк. В зернистом воздухе черных песчинок стало больше, чем светлых. Ланнек рывком вскочил с койки, подтянул брюки, всунул ноги в шлепанцы, валявшиеся на коврике.

Он действительно устал. Под глазами у него висели мешки, и первые затяжки из трубки не доставили ему обычного удовольствия. Надевая китель, он прижался ухом к переборке, но безуспешно: голос звучал громче, но отчетливее не стал.

Дверь Ланнек распахнул с размаху. Свет в кают-компании не горел, и в атмосфере чувствовалось что-то двусмысленное. Матильда, облокотясь о стол, сидела в углу диванчика; боцман стоял, привалившись спиной к переборке.

— Убирайся! — приказал Ланнек.

Он даже подтолкнул замешкавшегося нормандца и запер за ним дверь, ведущую в коридор. Затем, догадавшись, что жена попытается уйти к себе, подошел к ее каюте, повернул ключ и сунул в карман.

За целых пять дней Ланнек не обменялся с Матильдой ни еловом и теперь поддался желанию объясниться начистоту. Не раздумывая, шагнул вперед, сел напротив жены и ворчливо бросил:

— Что ты ему плела?

Выпить свой ежедневный кофе с молоком Ланнек не успел, поэтому под ложечкой у него сосало, во рту было противно. Он встал и щелкнул выключателем — он хочет видеть лицо жены.

С него хватит! Радист, Муанар, теперь боцман — со всеми у нее секреты.

— Хныкала, так ведь! Плакалась, что вышла за скота?..

Маленькие глазки Ланнека различили следы морской болезни на лице Матильды: она побледнела, около ноздрей зажелтели морщинки.

Глаз она, однако, не отвела. Сохраняла спокойствие, выжидала, уверенная в себе, и, судя по виду, готовилась не защищаться, но обвинять, — Что бы ты ни воображала, хозяин на судне я, понятно? И мне не нравится, когда ты откровенничаешь с моими подчиненными.

Ланнек опять сел. В мозгу его все еще тянулась вереница хоннингсвогских воспоминаний, но они рассеивались быстро, как рассветный туман.

— Почему не отвечаешь?

— Мне нечего сказать.

Она заговорила! Заговорила в первый раз за, столько дней, что Ланнек с трудом узнал ее голое.

— Вот как! Тебе нечего сказать? И ты, конечно, считаешь себя жертвой?

Матильда посмотрела на запертую дверь и вздохнула.

— Вот именно! Ты — узница. А я на это отвечу: тебе придется объясниться. С меня довольно! Сыт по горло.

Ланнек долго сдерживался и сорвался сегодня из-за пустяка: монотонный речитатив за переборкой помешал ему лениво дремать.

Смущало его лишь одно — взгляд, которым жена смотрела на него. Она, разумеется, осталась невозмутимой: у нее был вид человека, которому не в чем себя упрекнуть.

Правда, в глазах Матильды читался испуг, но испуг чисто физический. Она словно боялась, что на нее обрушатся новые удары. Следила за каждым движением мужа. Когда ей показалось, что он порывается вскочить, она подняла руки, как будто защищаясь от пощечин.

— За этим дело не станет, — буркнул Лаинек, глядя в сторону. — А пока мы должны объясниться. Скажешь ты наконец, почему так упорно не желаешь сойти на берег?

Матильда не шелохнулась, не разжала губ.

— В Руане ты сбила меня с толку. Я-то, дурак, думал, что это доказательство твоей привязанности. Заметь: я заранее знал, что жить на пароходе — не женское дело.

Но я надеялся, что ты сама скоро поймешь.

Матильда не отводила глаз, и Ланнек напрасно силился узнать в этой напрягшейся женщине с окаменелым лицом ту девушку, в которую был влюблен и которую столько раз сжимал вечерами в объятиях из безлюдных канских улицах, в подъездах и в тени портовых строений.

— Отвечай!

— Нечего мне отвечать.

— Зачем ты поехала со мной?

— Сам знаешь.

— Что?

Ланнек опять вскочил, заложил руки за спину, заходил по кают-компании.

— Объясни. Слышишь?

— Не прикидывайся дурачком.

А вот это голос ее матери, голос Питаров; чью уверенность в себе ничто не может поколебать, — они ведь смотрят на мир с высоты двух доходных домов!

— Не хочешь ли ты сказать, что тебе надоел твой Марсель?

Матильда не моргнула глазом. Она по-прежнему сидела в углу, н ее шерстяная кофточка красным пятном выделялась на темном фоне.

— Марсель никогда не обращался со мной грубо!

— Но ведь он на тебе и не женился, черт побери!

— Мама не позволила.

— Ого! Ты, кажется, стала разговорчивей. Этак, пожалуй, и признаешься, что тебе нужно да пароходе.

— Стоит ли?

В такие минуты Ланнек отличался хладнокровием совершенно особого рода. Он чувствовал, как в нем закипает бешенство. Сознавал, что оно вырвется наружу, во не раньше, чем он сам захочет. Пока что он сдержался и только сжимал кулаки за спиной да искоса поглядывал на жену.

— Слушай, Матильда, не доводи меня…

— Я начинаю привыкать к побоям…

Он сделал глубокий вздох и как вкопанный остановился посреди кают-компании.

— Я спрашиваю: почему ты здесь? Послушай меня, Бога ради, пока не дошло до беды…

Вид у него стал почти безумный. Матильда струхнула, сжалась в комок и повторила:

— Ты сам знаешь.

— Что я знаю? Если один из нас сходит с ума, то пора решить — кто.

— Не я.

— Отвечай!

— Ты настаиваешь?

— На коленях тебя умолять, что ли? Я готов и на это.

Не могу больше!

— Что ты собирался сделать с «Громом небесным»?

И тут разом прошло все — и возбуждение, и ярость.

Ланнек обмяк, как тряпка, и застыл на месте, по-детски широко раскрыв глаза.

— Не понимаю.

— Полно!

Он медленно подошел к ней.

— Объясни, на что ты намекаешь.

Она отшатнулась. Он поймал ее за руку, стиснул запястье.

— Сознайся, Эмиль! — Матильда недобро улыбнулась. Она разыгрывала снисходительность. — Сознайся наконец, что я угадала.

— В чем сознаться?

Он заглядывал жене в глаза, почти прижимаясь лицом к ее лицу.

— Ты же так быстро нашел груз для Исландии! Случайность, не правда ли? Ты сам не ожидал?

Эта потаскуха еще издевается! И с каким видом собственного превосходства!

— Да, я нашел фрахт. Ну и что?

— Ты, конечно, ни о чем заранее не договаривался?

— Нет.

— Врешь!

Ланнек тряхнул Матильду, но тут же отпустил.

— Видишь ли, мы всего-навсего Питары, и мой отец торговал обувью, но это еще не значит, что нас следует считать дураками. Мы были предупреждены. Я знала, что ты намерен сделать с судном.

— Что?

— Продать в Америке или где-нибудь еще и удрать к одной из своих любовниц. А Исландия — это уже полпути.

Ланнек сел и энергично потер себе лоб. Наступила долгая пауза: ему надо было собраться с мыслями.

— Минутку, — остановил он привставшую жену. — Ты была любовницей Марселя… Ты по-прежнему так утверждаешь?

— Утверждаю.

— Отлично! Тебе рассказывают или вбивают в голову, что я решил продать пароход и осесть за границей. Ты тут же бросаешь любовника и уходишь со мной в рейс…

— Ну и что?

— А ничего! Все, как и следовало ожидать. По закону ты — моя наследница. К тому же твоя мать скрепила своей подписью векселя на двести тысяч франков…

Ланнек был до удивления спокоен, и Матильде стало страшно.

— Кому я сказал — сиди! Мы еще не кончили. И не бойся. Я тебя даже бить не стану.

Глаза у него сделались совсем как щелочки, взгляд неподвижный.

— Я хочу знать одно — кто рассказал тебе эту басню.

— Исключено.

— И все-таки ты скажешь. До сих пор я, вероятно, выглядел дурачком, но предупреждаю…

— Отдай ключ от каюты.

— Кто рассказал тебе эту басню? Сознайся, твоя маменька?

— Моя мать ничем не хуже твоей, тем более что ей не нужно посылать шестьсот франков ежемесячно.

Ланнек бровью не повел. Медленно встал, подошел к каюте, отпер дверь.

Теперь продолжения разговора хотел уже не он, а Матильда. Словно не понимая, что означает жест мужа, она осталась на месте. И Ланнек даже не злился на нее.

Она — Питар, урожденная Питар, вот и все. Он просто сделал ошибку.

— Иди ложись.

В дверь постучались.

— Капитан! — раздался голос в коридоре, — В чем дело?

— Радиограмма, — нерешительно ответил Ланглуа.

Ланнек повернул ключ, увидел взволнованное лицо радиста и взял протянутую бумажку.

«SOS терпим бедствие широта 60°42′ долгота…»

Разрядка пришла настолько неожиданно, что Ланнеку разом стало легко. Жены он больше не видел — в одно мгновение Матильда перестала для него существовать.

Зато взглянул на компас, укрепленный на потолке кают-компании, чтобы и отсюда можно было следить за курсом. Затем опять уставился в радиограмму.

— «Франсуаза»? Что за судно?

— Траулер из Фекана. На борту двадцать восемь человек.

— Подробности передали?

— С чем-то столкнулись. Кажется, с полузатонувшим кораблем.

Ланнек медленно, почти по складам дочитал:

«Долгота западная 5°30′ от Гринвича…»

— Иди принимай дальше! — приказал он Ланглуа.

— Извините. Что происходит? — вмешалась Матильда.

Ланглуа на секунду замешкался, не зная, то ли остаться и ответить, то ли выполнять приказ капитана.

— Марш! — рявкнул Ланнек.

Потом повернулся к жене. Лицо его приняло жесткое, но решительное и почти умиротворенное выражение.

— Что происходит? Да то, что двадцать восемь человек, не имеющих касательства к Питарам, тем не менее погибают.

И Ланнек, в свою очередь, направился к выходу, не забыв снять с вешалки дождевик и зюйдвестку. Натянул он их, правда уже выскочив в слизистую мглу, которая обволакивала палубу. Из-за качки ему пришлось идти боком. Когда он поднялся на мостик, руки и лицо у него были мокрыми.

Он сперва не заметил поглощенного темнотой Муанара, но при слабом свете нактоузной лампы разглядел лицо рулевого. Матрос, стиснув зубы, напряженно всматривался вперед. Но океан до самого горизонта был пустынен — ничего, кроме беловатых, накатывающихся друг на друга валов.

Из тьмы вынырнула чья-то фигура.

— Ну что? — раздался голос Муанара.

— Идем туда.

— Расстояние тридцать две мили. Может быть, другие пароходы успели…

Идти на помощь и выручку терпящим крушение — обязанность судна, находящегося ближе всего к месту катастрофы.

— Это не та «Франсуаза», что принадлежит Жаллю?

— Она. Жаллю сам и командует.

В штурманской Ланнек для начала осушил целый стакан спиртного, потом, вооружившись карандашом и транспортиром, проложил курс до гибнущего траулера.

— Десять градусов влево! — крикнул он в отворенную дверь.

Что имела в виду его жена? Что это за басня насчет продажи судна в Америке?

Ланнек с невозмутимым видом вернулся к рулевому и Муанару. Лицо у старшего помощника было серьезное, и заговорить он решился не сразу.

— У нас осталось всего четверо суток.

Верно. Это оговорено в контракте. «Гром небесный» должен быть в Рейкьявике до истечения четырех дней, иначе фрахтователь получит неустойку за каждые просроченные сутки.

— Я знал Жаллю, когда он служил капитаном у Борда, — отозвался Ланнек. — Даже ходил с ним старшим помощником.

Тогда они были моложе. У них не было ни своих судов, ни жен!

Ланнек зигзагами добрался до радиорубки, и, когда вошел в нее, с него потоками лилась вода.

— Что нового?

Ланглуа знаками призвал капитана к молчанию. Он сидел в наушниках, записывал, крутил ручки, работал ключом.

— Что именно с ними? Где они?

Опять молчание. Наконец Ланглуа, не прерывая приема, нацарапал на клочке бумаги:

«Франсуаза» потеряла руль. Передает, что высота волны до восьми метров, видимость нулевая. Первыми ей ответили мы…»

Новый бросок на мостик.

— Самый полный вперед! — скомандовал Ланнек.

До гибнущего траулера оставалось четыре часа ходу.

Идти было трудно: ветер все время разворачивал судно лагом к волне. Ланнек опять заперся с Ланглуа. Радист наспех записывал:

«Судно неуправляемо. Боцман исчез: видимо, смыло…»

На «Громе небесном» вибрировал каждый лист металла: из машины выжимали все, что можно было выжать.

— Ты предупредил, что мы на подходе?

Ланглуа хмуро кивнул и опять принялся крутить ручки.

— Ну что?

Молчание. Оба замерли, и только палец Ланглуа по-прежнему не отрывался от ключа.

— Больше ничего?

Радист не ответил. В аппарате посверкивали голубоватые искорки.

— Все время вызываю, — бросил Поль. — И ведь вышел на их волну.

— Молчат?

— Погодите…

Ланглуа принялся записывать. Но это оказалась радиограмма с другого парохода, более удаленного от места катастрофы. Капитан извещал «Гром небесный», что следует прежним курсом.

— «Франсуаза» не отвечает?

— Знаете, что там произошло? — закричал радист: он не снял наушников и не слышал собственного голоса. — Я догадался: мне знакомы суда этого типа. У них смыло радиорубку — она расположена позади трубы.

За стеклами иллюминатора — сплошная темень: небо еще чернее, чем море.

— Не прекращай приема. Радируй, что мы на подходе.

Ланнек вернулся на мостик, ослепнув от мрака, на стену которого он наткнулся за дверью радиорубки.

— Замолчали! — чуть слышно бросил он Муанару.

Затем повернул голову: он заметил во мгле светлое пятно и узнал жену, забившуюся в угол, — так легче сопротивляться качке.

8

Уже четверть часа Ланнек, не шевелясь, вглядывался в море, где волнение становилось все сильнее. Мостик утопал во тьме, если, как всегда, не считать нактоуза, слабенькая лампочка которого еле-еле освещала руки рулевого. Грохот волн заглушал все звуки, и, пожалуй, лишь шестым чувством можно было угадать, что рядом есть люди.

Ближе всего к Ланнеку находился боцман — он курил трубку, и дым ее иногда долетал до капитана; чуть подальше стоял высокий сухощавый г-н Жиль.

Муанар в штурманской рассчитывал кратчайший курс к «Франсуазе».

Судно качало так, что оно то одним, то другим бортом черпало воду, и порой на стекла рубки обрушивались целые водопады пены. Неожиданно Ланнеку почудилось, что его зовут. Он насторожился, но прошло еще несколько секунд, прежде чем из темноты выступила фигура радиста.

— Капитан! Идите сюда…

Ланглуа выскочил на палубу, не успев натянуть дождевик, и теперь смешно втягивал голову в плечи под шквалами ледяных брызг.

Когда Ланнек поравнялся с ним, радист пояснил:

— Вы ведь знаете по-немецки? Вот уже минут пять со мной говорит пароход «Зетойфель», а я ничего не понимаю!..

В ярко освещенной рубке было тепло, и Ланнек, усевшись перед рацией и надевая наушники, уголком глаза заметил Матильду, устроившуюся в единственном здесь кресле позади аппаратов. Он почти не обратил на нее внимания: слегка искривил губы в иронической усмешке, и только. Нашла себе безопасное местечко? Что ж, пусть отсиживается.

— Ничего не слышу, — проворчал он, поворачиваясь к Ланглуа.

— Подождите. Они повторяют радиограмму каждые три-четыре минуты. Начинают примерно так; «Wir konnen nicht…»[4].

Они замерли. Теперь, когда дверь захлопнулась, всюду: и в рубке, и в бескрайнем море, заключенном в наушниках, — воцарилась тишина. Ланнек невозмутимо глядел в пространство, и никто не решился бы сказать, о чем он думает. Ланглуа, чье место занял капитан, стоя, подкручивал какую-то ручку Вдруг Матильда с радистом, хотя и были без наушников, услыхали отчетливый щелчок и увидели, что глаза. у Ланнека стали внимательными. Радио заговорило. Откуда-то донесся человеческий голос. Капитан морщил лоб и хмурил брови, силясь разобрать слова, а рука его автоматически записывала:

«Мы в пяти-шести милях от «Франсуазы», но у нас все сети в море, а волнение усиливается. С места двинуться не можем. Только что нашу корму задела полузатонувшая шлюпка. Полагаем, что людей на ней нет».

Говоривший несколько раз подряд повторил текст.

Голос у него был хриплый, тон лающий, словно этот неизвестный моряк с «Зетойфеля» охвачен слепой яростью.

Ланнек поднялся, уступив место Ланглуа, который первым делом удостоверился, что его никто не вызывает на других волнах.

— Незадолго до этого я поймал английский пароход, передававший морзянкой, но я еще не успел найти его позывные в справочнике.

Не снимая наушников, радист придвинул к себе толстый растрепанный том и лихорадочно начал листать.

— Вот он. Это «Глинн». Полторы тысячи тонн.

— Где он?

— Вызываю.

Раздалось потрескивание, полетели искры. Ланнек стоял прислонившись к двери и стараясь не смотреть на жену: он представлял себе, какое у нее измученное лицо.

Ланглуа искал в эфире английский пароход, находившийся где-то неподалеку Радист начал записывать, вернее, заполнять строки точками и тире.

— Мне ответило норвежское судно «Флюнербур», капитан Расмуссен. Сейчас оно в нескольких милях от Фарерских островов. Делает шесть узлов и будет на месте часов через десять, не раньше.

И Ланглуа возобновил попытки выйти на связь с «Глинном», а Ланнек выбрался на палубу и, борясь со шквалом, направился к мостику.

Было уже не разобрать, чем залито судно — дождем или волнами. Чем ближе «Гром небесный» подходил к Папа-банке, одной из коварнейших отмелей в Северной Атлантике, тем сильнее бушевал океан. Даже Ланнеку пришлось ухватиться за поручни.

Когда он взобрался на мостик, Муанар, уже вернувшийся на свое место, молча повернулся навстречу.

— Считая нас, в здешних водах с полдюжины судов, — сообщил капитан. — Ближайшее — немецкий траулер, но он стоит на сетях.

И Ланнек, и старший помощник отлично понимали, что это означает. Сети — а стоят они добрый миллион — держат судно, словно якорь, и чтобы их выбрать, понадобятся долгие часы.

— Немцы утверждают, что мимо них пронесло пустую шлюпку. Сейчас Поль пробует связаться с другим, английским пароходом.

Ланнек отер лицо руками, схватил бутылку кальвадоса, глотнул из горлышка, дал хлебнуть Муанару и боцману.

— Мы опоздаем, — объявил Муанар.

Такая уж была у него натура: он делал все что полагается, делал честно, даже педантично, но без подъема и как будто не веря в успех.

Вокруг по-прежнему ничего, на горизонте — ни огонька. Ланнек жестом приказал периодически включать сирену. Но долго на одном месте не выдержал и, глянув на компас, возвратился к Ланглуа, который вздрогнул при виде капитана: радист занят был разговором с Матильдой.

— Ну, что «Глинн»?

— Больше не отвечает.

— Ты уверен, что он находится поблизости?

— Совершенно уверен.

— «Франсуаза» по-прежнему молчит?

Еще через минуту Ланнек снова встал рядом с Муанаром и вполголоса бросил:

— «Глинн» испарился.

Они поняли друг друга с полуслова. Англичанин, не желая терять время на поиски траулера, решил просто-напросто не отвечать: он всегда может сослаться на неисправность рации.

— А твоя жена?

— Что моя жена?

— Ничего.

Разумеется, Матильде плохо. Она прямо позеленела от страха. Что еще можно сказать? Пожалуй, Ланнеку было бы легче, найди она пристанище не у Ланглуа в рубке, а в другом месте. Слишком уж мучительно, входя туда, всякий раз заставать жену в плетеном кресле и ощущать на себе ее подозрительный взгляд.

Ланнек догадался. Смутное, но упорное подозрение — вот что читал он в глазах Матильды, вот что не давало покоя с самого Гамбурга, нет, с самого Руана.

Он наклонился и разглядел на баке кучку матросов, всматривавшихся во мрак.

— Ребятам на «Франсуазе» не удалось поставить фальшивый руль, — констатировал он.

Впрочем, в такую непогоду поставить фальшивый руль, который позволил бы держаться носом к волне, — задача почти невыполнимая.

— Давно он приобрел судно?

— Четыре года назад. Совершил купчую, когда я в последний раз ездил в Фекан.

У Жаллю было не то пять, не то шесть детей. Ланнек прекрасно помнил, сколько шуточек отпускалось на этот счет. Помнил он и другое: именно ради своих малышей Жаллю пытался выхлопотать себе место лоцмана или капитана порта. Но ему, человеку без связей, пришлось слишком долго ждать, и вот…

— Ты ничего не видишь?

Оба долго всматривались в ту точку горизонта, где Ланнеку почудился огонек, но капитан, видимо, ошибся.

— Видеть-то я ничего не вижу, зато кое-что слышу, — буркнул Муанар.

Они услышали это одновременно. В трюме лопнула крепление, и теперь при каждом крене что-то железное перекатывалось с борта на борт.

— Боцман! Возьми людей и спустись в трюм.

— Можно мне еще глоток?

Боцману тоже невесело.

— Поправку на дрейф рассчитал? — осведомился капитан у Муанара. — Восемь градусов как минимум…

— Ничего мы не найдем.

— Дальше что?

Неужели Муанар усомнился: надо ли спасать «Франсуазу»?

— Ничего. Я так, к слову.

Рулевой, не отрывая глаз от компаса, непрерывно работал штурвалом, чтобы не давать волнам, к которым «Гром небесный» шел лагом, сбить судно с курса.

Ходу оставалось еще часа два, если не больше, и Ланнек, застыв в углу ходовой рубки, прижался лбом к стеклу. Вдруг он почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит, раздраженно обернулся и увидел феканца с дымящейся чашкой в руках.

— Мадам не видели?

— Да пошла она к черту, понял?

Все заняты только ею, даже это животное Кампуа! Без всяких просьб он уже тащит ей чашку бульона!

— Она у Ланглуа, — помолчав, поправился Ланнек.

Он представил себе Фекан, два белых утеса, казино на дамбе, и тут же мысль его перескочила на Рива-Белла, где у тещи дача.

И как только он выдержал там свой медовый месяц?

Щеголял в белых шерстяных брюках, рубашке с вырезом, веревочных сандалиях и каждое утро, вкупе со всей семейкой, восседал на пляже подле зонтика с красными разводами!

Он даже выучил плавать жену Оскара, женщину с дряблой грудью и костлявыми бедрами.

— Муанар!

Старший помощник, невидимый в темноте, шагнул к капитану.

— Спустись посмотри, что они там копаются.

Ланглуа вслушивался в шум, доносящийся из трюма, и на душе у него было неспокойно. Видимо, штуковина сорвалась не маленькая, и принайтовить ее надо любой ценой.

Такие вещи ему не внове. Еще когда он ходил вторым помощником, у них на Балтике стронулись с места бочки с вином и, как безумные, заплясали по палубе, гоняясь за матросами. Те с воплями бросились, кто куда… Одному раздробило ногу…

— Жиль, загляни к Ланглуа. Впрочем, нет, оставайся здесь. Я сам схожу.

Ланнек рывками распахнул дверь и отыскал глазами жену. Матильда, все так же сидя в кресле, наклонилась над ветром — ее рвало; радист не отрывался от аппарата.

— Что нового?

— Феканская портовая рация запрашивает подробности. Жена Жаллю извещена и прибежала на станцию.

Сейчас сидит у приемника.

— А «Глийн»?

— Не подает признаков жизни.

— Норвежец?

— Просил известить его в случае успеха — тогда од ляжет на прежний курс.

Точками и тире был исписан уже весь блокнот. Ланнек взглянул на жену, которая сотрясалась в икоте и, видимо, не замечала его. На столе, рядом с инструментами Ланглуа, остывала нетронутая чашка бульона.

— Продолжай давать наши координаты. На всякий случай… Передатчик у них накрылся, но, может быть, цел приемник.

Оставалось только ждать. Вернувшись на мостик, Ланнек занялся единственным возможным сейчас делом — стал всматриваться вперед. Потом услышал, как захлопнулась крышка трюма, и через минуту Муанар вернулся на свое место.

— Милу размозжило палец. Я уложил, ста у себя в каюте.

— Милу? Кто это?

— Наш матрос. Такой высокий, худой, заика. Три вагонные оси сорвались с места. Мы закрепили, как могли…

Кто наплел Матильде, что он намерен перепродать судно в Америке и остаться там? Хоть смейся, хоть плачь! И все-таки Ланнек чувствовал: жена говорила искренне. Кто-то действительно придумал эту небылицу, Но с какой целью?

— Ты ничего не видишь?

Ланнеку показалось, что он различил зеленый огонь.

Еще четверть часа они пребывали в сомнении, потом сигнал внезапно стад отчетливо виден, и капитан ринулся в радиорубку.

— Запроси судно, что впереди по курсу. Кто они такие?

Потрескивание. Искры. Матильда с закрытыми глазами в кресле.

— Отвечают?

— Пока нет.

Матильда приподняла веки и посмотрела на Ланнека, но лицо ее не выразило ничего, кроме беспредельной усталости.

Еще секунда, и, сжалившись над женой, Ланнек отвес бы ее в каюту, но тут заговорило радио.

— Это немец. Послушайте?

«Зетойфель» заметил их. Прежним, озлобленным тоном радист пролаял в микрофон, чтобы «Гром небесный» взял мили на полторы мористей, иначе он порвет им сети.

Зеленый сигнал, потом белый — вот и все, что удалось разглядеть французам: черный корпус немецкого траулера даже не угадывался во мраке.

— Всех наверх! — приказал Ланнек Муанару. — Сто франков тому, кто первым заметит «Франсуазу».

Он набил трубку, хлебнул спиртного, удостоверился, что рулевой у штурвала не дремлет.

«Гром небесный» находился сейчас в самом сердце Папа-банки и в любой момент мог наскочить на тонущую «Франсуазу». Мороз крепчал. Сапоги Ланнека промокли, горло болело все сильней.

О еде никто не думал, зато к бутылке кальвадоса все прикладывались так усердно, что Кампуа вынужден был сбегать за новой.

Время от времени в приемнике слышалось потрескивание, и Ланнек представлял себе радио в Фекане: жена Жаллю в углу, рядом с ней наверняка ее первенец, паренек лет шестнадцати. От станции рукой подать до кафе Леона, куда сходятся ловцы сельди и трески, чтобы посидеть в тепле, вдыхая аромат свежего кофе.

Сейчас в заведении без конца хлопает дверь: каждому хочется услышать новости. Собравшиеся все до одного знают Папа-банку и ее буруны, почти все знакомы с Лавнеком, — им, несомненно, уже сообщили, что он в тамошних водах.

На «Громе небесном» царило молчание. Повсюду торчали неподвижные фигуры матросов, все глаза буравившие мглу — авось в ней удастся разглядеть более темной или — более светлое пятно.

— Сирену! — скомандовал Ланнек.

Не то ли это? После первых же гудков морякам почудилось, что они слышат ответный зов, хотя никто не решился бы сказать, из какой точки пространства доносится звук.

— Ищите северней, — лаял в микрофон радист «Зетойфеля».

Ланнек искал повсюду — северней и южней, западней и восточней, едва не зацепив сети немецкого парохода, к которому невзначай подошел слишком близко. «Франсуаза» была где-то неподалеку. Иногда французам казалось, что они отчетливо слышат ее сирену. «Гром небесный» устремлялся то туда, то сюда, но встречал лишь пустоту и немедленно разворачивался.

— Дай ракету!

Муанар выполнил команду, но с опаской; он не забыл, как такая же ракета взорвалась в руках одного из его офицеров. Вспышка получилась тусклая — воздух был слишком влажен, но через несколько секунд с левого борта была замечена ответная вспышка.

Машина сбавила обороты. Ланнек самолично встал к штурвалу и, заметив у себя за спиной Матильду, рявкнул:

— А ты марш к себе и ложись!

Он не проверил, подчинилась ли она его распоряжению. Стиснув трубку зубами, напрягшись и наклонив голову, он во все глаза смотрел вперед.

— Сирену!

Сирена издала долгий вой, словно заранее возвещавший победу. На этот раз ей ответило не эхо, а другой пароход.

— Слышишь, Муанар?

— Еще четверть румба влево! — срываясь на фальцет, прокричал Муанар: грохот мешал им слышать самих себя.

И вдруг из мглы выступила черная масса, возникшая так близко, что избежать столкновения удалось лишь крутым поворотом штурвала. «Гром небесный» прошел меньше чем в кабельтове от «Франсуазы». Был момент, когда волны сблизили суда настолько, что еще немного — и они сцепились бы бортами.

— Людей разглядел?

— Нет. Траулер почти завалился на бек.

— Спустим шлюпку?

Молчание. Каждый ясно понимал, чем чревато это глубокой ночью при волне в семь-восемь метров. Ланнек и сам тут же отказался от своего замысла.

— Посемафорь им фонарями. Передай, что мы обойдем их справа и попытаемся подать буксир.

Несмотря ни на что, он ухитрился набить и раскурить трубку, взглянуть на жену и распорядиться:

— Отправляйся спать, гром небесный!

Матильда не пошевелилась. Она стояла, прижавшись к переборке, глухая ко всему, как лунатик.

— Готов буксир? — окликнул Ланнек палубную команду.

— Есть буксир!

Ланнек развернул судно лагом к волне — так круто, что вода захлестнула борт. Но еще кошмарней оказалось другое: всем почудилось, будто в грохоте волн они различали крики людей. И каждый знал, что это вполне возможно: в море человеческий голос разносился далеко.

Каждый представлял себе, как гипнотизируют сейчас огни «Грома небесного» экипаж «Франсуазы».

— Товсь!

Ланнек так стиснул челюсти, что зубы его отпечатались на черенке трубки. Он должен пройти мимо «Франсуазы» почти вплотную, впритирку. Значит, штурвал надо держать изо всех сил: в любой момент течение может бросить «Гром небесный» на траулер.

«Франсуаза» все явственней выступала из мрака.

Было отчетливо видно, что крен у нее страшный. На носу уже можно было различить головы и фигуры людей. Один из матросов заметил, что у траулера нет трубы.

— Подать конец!

— Подать конец! — подхватил Муанар.

— Подать конец! — эхом отозвался г-н Жиль.

Снова молчание. Конец не долетел до палубы траулера. Придется все начинать сначала.

Ланнек повторил маневр — раз, другой, третий. Впечатление было такое, что траулер все круче заваливается на левый бок. Узкая «Франсуаза» отчаянно рыскала на гребнях волн.

— Подать конец!

Хотя простор гудел от грохота шторма, каждый человек на «Громе небесном» расслышал глубокий вздох. Да и как его было не расслышать, если он вырвался из каждой груди? Легость[15] ударилась обо что-то твердое.

— Полный назад! — гаркнул Ланнек.

Теперь голоса на «Франсуазе» перестали казаться слуховым обманом. Они стали совершенно отчетливыми.

Можно было даже разобрать отдельные слова и команды.

— Выбрали они трос?

Ланнек еще раз обернулся и окинул ненавидящим взглядом по-прежнему неподвижную Матильду.

— Малый вперед!

Стальной буксир натянулся, но не прошел «Гром небесный» и ста метров, как трос лопнул со щелчком, похожим на выстрел.

Остаток ночи не поддается описанию. Все попытки пришлось отложить до рассвета. Сигнальными фонарями «Франсуазе» просемафорили:

«Продержитесь несколько часов?»

«Попытаемся».

«Шлюпку теряли?»

«Спустили на воду с шестью матросами»

«Похоже, опрокинулась. Ее видели пустой. Что с радистом?»

«Смыт вместе с трубой и рубкой».

«Течь сильная?»

«Не очень. Постарайтесь предупредить мою жену в Фекане».

«Она уже на портовой рации».

Передача каждого слова с помощью фонарей отнимала несколько минут, не говоря уж об ошибках, неизбежных при переводе с языка световых сигналов.

В рубке у Ланглуа Ланнек диктовал:

— «Гром небесный» рации Феканского порта. Находимся рядом с «Франсуазой». Надеемся спасти ее на рассвете…

— Все люди целы? — осведомился Ланглуа, не отрываясь от ключа.

— Идиот! Конечно нет.

— Что еще передать?

— Ничего.

Вслед за г-жой Жаллю в порт, несомненно, сбежались другие жительницы Фекана и сейчас донимают тамошнего радиста расспросами.

Скоро они узнают правду!

На «Громе небесном» никто не смыкал глаз: довольно одной волны, чтобы команда «Франсуазы» уже оказалась лицом к лицу со смертью.

— Уйдешь ты наконец к себе? — взорвался Ланнек, вплотную подступая к жене.

Он не собирался распускать нюни, но все-таки не мог подавить в себе жалость — такой беспомощной и обмякшей выглядела Матильда. Он читал у нее в глазах нечто вроде восхищения и готовности капитулировать.

— Кампуа! Иди уложи мою жену.

На малом ходу качка стала настолько сильной, что устоять на ногах можно было только с большим трудом, и около двух часов ночи в трюм снова пришлось направить пять человек: на этот раз с места сорвались вагонные колеса.

Время от времени Ланнек вытаскивал из кармана часы. Светать начало в половине восьмого, «Гром небесный» то удалялся от «Франсуазы», то приближался к ней.

Оба судна даже обменивались несколькими словами по семафору:

«Держитесь?»

«Люди непрерывно сменяются у помп. Топки на всякий случай погашены…»

Чтобы не разорвались котлы, если вода хлынет в машинное отделение!

Иногда кочегары «Грома небесного» выскальзывали на палубу и жадно хватали ртом воздух вперемешку с водяной пылью.

Раз десять на очередных разворотах с «Грома небесного» замечали «Зетойфель», и всякий раз Ланглуа вызывал в рубку капитана, потому что немецкий радист все тем же лающим фельдфебельским тоном настойчиво запрашивал обстановку и требовал не повредить им сети.

9

О наступлении дня на «Громе небесном» возвестил обычный сигнал — раздача черного кофе, который матросам налили в жестяные кружки; Кампуа, теперь уже сам смахивавший на призрак, подал его в чашках только офицерам.

— Достань бутыль с ромом и выдай по чарке, — распорядился Ланнек, хмуро посмотрев на бледнеющее небо.

Стало еще холодней. Холод был сырой, пронизывающий. Глаза у всех покраснели от усталости. Непогода не унималась, скорее напротив, и чем ясней вырисовывалась «Франсуаза» в утренних сумерках, тем сильнее мрачнели лица.

Гибнущий траулер являл собой жуткое зрелище. Лишившись трубы и рубки, он утратил облик судна, да и по существу уже перестал быть им.

Набегающий вал, к которому он не мог стать носом, подхватывал его на гребень, относил на сто — двести морских саженей и низвергал в такую бездну, что судно на долгие секунды исчезало из виду.

— …скажешь? — негромко буркнул Ланнек, зная, что Муанар рядом.

— Нда! — только и ответил старший помощник.

Оба они, как, впрочем, и вся команда, думали об одном и том же. Ланнек опять сменил рулевого у штурвала и вел «Гром небесный» так, чтобы пройти впритирку к останкам «Франсуазы», а потом уж решить, что можно предпринять.

Матросы еще держали в руках кружки с кофе, в воздухе пахло подогретым ромом, но посуда исчезла, как по волшебству, едва с «Грома небесного» разглядели людей на траулере.

«Франсуаза» накренилась так, что стоять на палубе было немыслимо. Матросы, числом около дюжины, лежали и полусидели, цепляясь за фальшборт и брашпиль.

На всех были спасательные жилеты, придававшие людям какой-то чудовищный облик, и такой же чудовищной казалась их неподвижность. Волны перехлестывали через борт, разбивались о плечи и головы, но моряки не шевелились и только впивались глазами в медленно надвигавшийся пароход.

Они провели так всю ночь и теперь, несомненно, отдавали себе отчет, что спасти их будет непросто. Наступил момент, когда «Гром небесный» и «Франсуазу» разделяло не больше пятидесяти метров. Стало уже достаточно светло, чтобы можно было разглядеть искаженные лица тех, кому, быть может, не суждено покинуть обломки траулера. Ланнек, насупив брови, прикидывал, какой маневр выгодней всего предпринять, как вдруг увидел поднявшуюся во весь рост фигуру на траулере.

Сам он ничего не расслышал в грохоте океана, но всем остальным показалось, что до них донесся пронзительный вопль.

Высокий худой рыжий парень, так внезапно вскочивший на ноги, оказался юнгой: потеряв голову от ужаса, он бросился в воду и теперь изо всех сил плыл к пароходу.

Продержался он на плаву меньше минуты, и все-таки лицо его навсегда запечатлелось в памяти у каждого.

Никому до самой смерти не забыть этого широко раскрытого рта, этих безумных глаз и волос, разметавшихся по ветру.

Люди, оставшиеся на «Франсуазе», подползли к фальшборту посмотреть, что станет с мальчиком.

Попутная волна подхватила его и несла так долго, что у многих забрезжила надежда: сейчас парнишку прибьет к пароходу. Бедняга отчаянно работал руками. Никогда еще человек не выглядел столь маленьким и беспомощным.

Вот он вынырнул в десяти, нет, в пяти метрах от «Грома небесного». В воду полетели три спасательных круга, один из которых шлепнулся совсем рядом с мальчиком.

Но тот не успел схватиться за круг. Волна прошла стороной. Несчастного пронесло вдоль кормы, отшвырнуло в сторону, а Ланнек лишь бессильно сжимал руками штурвал.

Юнге ничем уже не помочь! Шлюпку не спустишь — тут же опрокинется.

— Вот, тот, длинный, у цоколя трубы, что закрыл лицо руками, — это его отец, — забубнил где-то рядом феканец. — Он уже потерял одного у Ньюфаундленда, два года будет.

Ланнек обернулся и рядом с Кампуа увидел Матильду, которая, выпрямившись, неподвижно смотрела в пространство. Он не знал, откуда она взялась. Не представлял себе, где она провела последние часы. Вид у нее был, как у всех, помятый; верхнюю губу безобразил простудный прыщ.

— Эмиль! — окликнула она.

Ланнек даже ухом не повел. Он в очередной раз огибал станки траулера, лихорадочно обдумывая маневр.

— Эмиль!

Матильду трясло. Ее каштановые волосы мокрыми космами свисали на щеки.

— Послушай, Эмиль, надо уходить. Мне страшно.

Ланнек вздрогнул. Он никогда не слыхал, чтобы два эти слова произносились таким тоном. Они подействовали на него, как если бы были сказаны не его женой, а чьим-то таинственным нечеловеческим голосом.

— Замолчи!

— Мы должны уйти!

Муанар, стоявший в нескольких шагах от них, повернулся к ним спиной. Кампуа отошел подальше.

— Слышишь, Эмиль? Я не хочу умирать!

А тем временем Ланнек наблюдал, как все больше кренится сносимое судно без трубы.

— Заткнись! — взвыл он, топнув ногой.

Неужели и он позволит себе поддаться панике? У него нет больше сил ощущать за спиной присутствие жены.

— Убирайся!

И тут стало еще хуже. Как юнга, который прыгнул со страху в воду, Матильда потеряла всякий контроль над собой и бросилась к штурвалу, пытаясь положить его на другой борт и вопя:

— Я требую, чтобы мы ушли! Я хочу назад, во Францию, слышишь? Корабль мой! Ты знаешь, что мы погибаем!..

— Муанар! — позвал Ланнек голосом, которому силился придать твердость.

Муанар смотрел на обоих и молчал.

— Избавь меня от этой бабы! Запри ее куда-нибудь!

Но старший помощник не шевелился, а полуобезумевшая Матильда надсаживалась:

— Убийцы! Да, да, все вы — убийцы! Вы знаете, что мы погибнем, и нарочно идете на это!

Матросы насторожились на палубе.

— Я хочу, чтобы мы ушли! Хочу! Вы не имеете права…

Видя, что Муанар неподвижен, Ланнек выпустил из рук штурвал и сгреб жену за плечи.

— Замолчи! Марш за мной!

— Я требую, чтобы мы ушли!

— Хорошо. Сейчас мы уйдем. Только замолчи, Бога ради!

Он подталкивал ее. Она отбивалась, царапала ему лицо и руки. Он не знал, куда ее деть, потом втолкнул в штурманскую и запер дверь на защелку.

Весь бледный, Ланнек вернулся к штурвалу, за который на время его отсутствия встал Муанар.

— Только этого не хватало! — громыхнул он, разыскивая глазами тонущий траулер. И добавил, обращаясь к старшему помощнику:

— Что будем делать?

Чтобы покончить с этой пыткой, Ланнек был даже готов спустить на воду шлюпку, но это означало почти верную смерть для тех, кто окажется в ней.

Можно было, конечно, и дальше ходить вокруг «Франсуазы», выжидая, пока океан поутихнет, но в такое время года здесь штормит по целым неделям, а то и дольше.

Оставалось одно — вторично завести буксир, у которого, как и ночью, есть все шансы лопнуть.

На мостике появился подавленный Ланглуа, тусклый от усталости взгляд, плечи обвисли, — вздохнул:

— Фекан вызывает каждые десять минут. Не знаю, что отвечать…

Там тоже наступил день. Леон открыл свое заведение, в кофеварке булькает вода, и промокшие рыбаки в тяжелых сапогах один за другим входят в кафе.

— Готовь бросательный конец! — приказал Ланнек Муанару. — Предупреди их семафором.

— Ты слышишь?..

— Да! Опять…

Ланнек слышал шум уже добрых пять минут В трюме снова что-то сорвалось с места, но теперь было уже не до этого. С наступлением дня начал крепчать ветер, и океан забелел от пены.

Радист, прикидываясь, будто ничего не понимает, с дурацким видом искал Матильду взглядом и наконец обнаружил ее в штурманской. Прижавшись к стеклу лбом, она, судя по движениям губ, вопила:

— Убийцы!

Ланнек почувствовал нечто вроде угрызений совести.

Нет, пора кончать. Он и сам уже не уверен, какое решение примет через минуту.

Если в часы дремоты у него почти всегда наслаивались друг на друга два пласта мыслей: один — относящийся ко сну, другой — к яви, то теперь он непроизвольно жил как бы в двух разных планах.

Глаза его не отрывались от «Франсуазы», и судном своим он управлял с несокрушимым хладнокровием.

А в другом уголке его мозга гвоздил вопрос: «Кто мог ей это сказать?»

В конце концов во всем виноват тот неизвестный, который наплел Матильде, будто муж намерен перепродать корабль и не возвращаться во Францию.

Разумеется, это чушь! Такое Ланнеку и в голову не приходило. Но ведь жена не сама выдумала…

Кто? Не шутник ли, предсказавший ему, что «Гром небесный» не придет в порт?

Ланнек поочередно брал на подозрение всех окружающих: Муанара, г-на Жиля, радиста, боцмана, даже Кампуа.

Не забыл ни мамашу Питар, ни Оскара, который…

— Есть! — крикнул снизу Муанар.

Маневр Ланнек осуществил с точностью, так сказать, до сантиметра. Широко расставив короткие ноги, вцепившись руками в штурвал, он не шевелился, и только взгляд его стал еще напряженней.

— Малый ход! — скомандовал он в переговорную трубу.

«Гром небесный» подошел к «Франсуазе» так близко, как ни разу еще не подходил. У каждого, кто был на палубе, стеснилось дыхание и защемило в груди.

Один порыв ветра, и толчея бросит суда друг на друга.

Все, что происходило на траулере, было видно теперь до мельчайших подробностей.

— Их пятнадцать, — подсчитал Кампуа. — А должно быть двадцать восемь.

Пятнадцать человек, ожидающих, что им бросят трос, и, возможно, уже потерявших надежду! Они тоже дрожали — им-то горячий кофе утром не выдали, и Ланнек заметил, как один из них жадно глотал спиртное прямо из горлышка.

— Пошел!

Конец, как кнут, прочертил в воздухе кривую и шлепнулся на палубу траулера. Рыбаки чуть ли не ползком приняли его, выбрали и закрепили потравленный трос.

— Господи, благослови! — прошептал Ланнек.

Он не был ни религиозен, ни суеверен, а просто соблюдал старинный морской обычай. Потом обернулся, проверил, нормально ли вытравливается буксир, и увидел в иллюминаторе прильнувшую к стеклу жену.

Она заходилась в крике, одна-одинешенька в штурманской, откуда наружу не вырывался ни один звук.

— Малый вперед! — бросил Ланнек в переговорную трубу.

Матиас, должно быть, почернел у себя внизу от копоти и угольной пыли: он безвыходно провел всю ночь во чреве парохода. Лишь время от времени посылал кого-нибудь из своих справиться, как дела.

На мостике в очередной раз возник радист:

— Опять немец…

Ланнек не шелохнулся: больше времени терять нельзя.

Он прикидывал в уме курс и скорость: надо избежать резких рывков, иначе буксир снова лопнет. Словно в насмешку, на горизонте, до которого из-за тумана было, казалось, рукой подать, прошел в ту минуту пакетбот, направлявшийся в Исландию. На нем, вероятно, даже не представляли себе, какая игра со смертью идет неподалеку.

— Самый малый, — крикнул Ланнек в переговорную трубу.

За кормой «Грома небесного» траулер, лишенный руля, рыскал так же беспомощно, как кувыркается в воздухе бумажный змеи, потерявший хвост.

Муанар, вновь поднявшийся на мостик, устремил на Ланнека вопросительный взгляд.

— Нет, — мотнул головой капитан.

Исключено! Стоит буксиру натянуться, как он опять лопнет.

— Как же быть?

— Не знаю.

Это какой-то кошмар! Видеть на палубе траулера пятнадцать человек и сознавать, что они, может быть, обречены, что у них не остается ни малейшей надежды, если «Гром небесный» уйдет!..

— Боцман смотрит на них в подзорную Трубу и уверяет, что они хлещут подряд все, что у них еще осталось из выпивки.

— Тем лучше!

В то же мгновение буксир лопнул, и у Ланнека от ярости брызнули из глаз слезы. Он бросил штурвал и отошел в сторону.

— Капитан, Фекан в эфире.

— Да, да… Ответь им что-нибудь. Скажи, что все хорошо, или наоборот, плохо.

В десять утра не стало светлее, чем было в восемь. Все та же изморось — медузоподобная слизь, как назвал ее древний мореплаватель, — обволакивала вязкой влагой людей и предметы.

Иногда кто-нибудь из моряков «Франсуазы» принимался семафорить руками, но на «Громе небесном» даже не пытались понять, что он передает.

— Они все там перепились, — изрек боцман.

Он и сам, впрочем, выдул в одиночку целую бутылку рома.

Теперь тревога охватила и команду «Грома небесного»: матросы настороженно прислушивались к грохоту в трюме.

— Спуститься? — спросил Муанар, указывав на крышку переднего трюма.

— Не стоит!

Что ж, рисковать человеческими жизнями в этом аду, где катались вырвавшиеся на волю рельсы и оси, действительно не стоило.

— Послушай, Муанар… — начал Ланнек и тут же поправился:

— Слушай, Жорж, старина. Ты сам капитан. Судно не только мое, но и твое. Ты останешься за меня…

Муанар уставился прямо в помутившиеся глаза Ланнека.

— Я возьму шлюпку, одного добровольца, и посмотрим…

Муанар мотнул головой.

— А если мне так угодно?

— Невозможно. Я этого не допущу. Лучше уж прикажу скрутить тебя по рукам и ногам.

— Выходит, торчи здесь целую неделю? Да у нас и угля-то не хватит.

Вместо ответа Муанар посмотрел в сторону Исландии. С точки зрения разума он, конечно, прав. Сделать больше ничего нельзя. Если только «Франсуаза» продержится, подойдут другие суда, дождутся затишья и снимут с нее людей. Если только!..

— Твоя жена изорвала все занавески.

Матильда, как запертая собака, набрасывалась на все, что попадалось ей под руку в штурманской. Разодрав на куски полинявшие шелковые занавески, погнула транспортир, грохнула об пол бутылку кальвадоса.

Потом бросилась на диван и затряслась от рыданий.

— Я не могу… — выдавил Ланнек.

Раздавшийся в тот же миг вопль заставил его обернуться. Видя, что «Гром небесный» проходит почти вплотную к «Франсуазе», один из рыбаков прыгнул с траулера в воду и поплыл, как рыжий юнга утром, но только гораздо энергичнее работая руками.

— Круги!

За борт полетело пять, нет, шесть кругов на линях.

Весь экипаж, как по команде, перегнулся через фальшборт, и на этот раз произошло чудо: рыбак с перекошенным от ужаса лицом поймал один из кругов и, не надеясь на свои силы, привязался к нему.

— Поднимай! Легче!

Несмотря на все предосторожности, рыбак дважды ударился о борт — один раз головой, другой — плечом — и, очутившись на палубе, потерял сознание.

Спасенный оказался отцом погибшего мальчика.

Череп у него был узкий, волосы коротко подстрижены, лицо заросло недельной щетиной, тоже рыжей.

Из полураскрытого рта несло перегаром. Лоб кровоточил.

Рыбаки, оставшиеся на «Франсуазе», замахали руками, словно спрашивая, как обстоят дела. Ланнек просемафорил в ответ: «Жив!» — и тут же горько пожалел об этом.

На траулере началось форменное столпотворение.

В воду, истово перекрестившись, прыгнул второй рыбак.

— Право на борт! — крикнул Ланнек рулевому.

За вторым последовал третий. На «Громе небесном» во все глаза следили за обоими, чтобы не потерять их из виду в сумятице набегавших валов.

— Круги!

Матросы на «Громе небесном» метались от борта к борту, но выловить того из двух, кто перекрестился, так и не удалось: по словам Кампуа, его затянуло под киль.

Третий схватился за круг, и тут лихорадочное возбуждение, царившее на останках «Франсуазы», превратилось в массовое помешательство. Обитатели этого плавучего сумасшедшего дома вскакивали на ноги, размахивали руками, выкрикивая слова, которых никто не слышал, и один за другим прыгали в кипящие волны.

— Стоп машина! — скомандовал Ланнек в переговорную трубу.

Помочь одновременно всем, чьи тела зачернели на гребнях волн, то прибивавших их к пароходу, то относивших в сторону, было просто немыслимо: на это не хватало ни кругов, ни людей.

— Право на борт! Еще правей! Еще, гром небесный!

— Судно не слушается руля…

Пароход потерял маневренность. Чтобы вернуть ее, надо было дать ход и отойти от тонущих.

— Есть один! — издал победный клич кто-то из матросов, втаскивая спасенного на борт.

На мокрой палубе царила сумятица и неразбериха и лишь один Ланнек видел, что обезлюдевший остов «Франсуазы» несет прямо на «Гром небесный».

— Внимание, Матиас! Как только скомандую — дашь ход…

Матиас мог быть только внизу. Такая уж у него должность — молчать и оставаться невидимым, но вовремя исполнять любую команду.

По палубе, сталкиваясь друг с другом и выкрикивая слова, терявшиеся в грохоте шторма, ошалело метались люди.

А на воде колыхались черные тела рыбаков. Еще один, словно подхваченный течением, проплыл мимо парохода и затерялся в тумане. То рядом, то где-то дальше раздавались выкрики, которым вторили вопли утопающих.

Внезапно зазвенело разбитое стекло. Ланнек повернул голову и увидел жену: она протиснулась сквозь иллюминатор штурманской и, как безумная, ринулась на корму.

— Матильда!

Она не оборачивалась. Может быть, у нее и вправду помутился разум? Она словно спасалась от опасности, очертя голову и позабыв обо всем на свете.

— Держите ее!

Но ловить Матильду было некому: вся команда, перегнувшись через фальшборт, вытаскивала из воды утопающих.

Ланнека пронзило острое предчувствие беды. В ушах у него загудело: «Убийцы!»

Бросить пост он не мог. Сейчас от него зависело все.

Он один направлял судно, потерявшее ход и сносимое все ближе к обломкам «Франсуазы».

— Самый малый вперед! — бросил он в переговорную трубу.

Этого как раз хватит, чтобы отвернуть в сторону и избежать столкновения с траулером.

Ланнек потерял Матильду из виду. Он наклонился, поискал ее глазами и успел увидеть, как она вскарабкалась на фальшборт и бросилась воду.

— Моя жена!.. Скорее!..

Где-то распахнулась дверь. По палубе пробежал человек, ринулся за борт, и Ланнек вновь крикнул:

— Стоп машина!

Пока матросы поднимали круги, в которые вцепились двое одуревших от страха рыбаков, Ланглуа прыгнул в море вслед за Матильдой.

Ланнек не плакал. Он лишь водил осатанелым взглядом по сторонам и ценой сверхчеловеческих усилий принуждал себя оставаться на посту.

— Самый малый вперед! — опять скомандовал он.

Еще секунда, и тонущий траулер протаранил бы «Гром небесный».

Словно в насмешку, в отдалении раздался чей-то голос. Выбегая, радист не захлопнул дверь радиорубки, и теперь Ланнек расслышал, как немец прежним лающим тоном запрашивает обстановку.

— Стоп! Задний ход! Стоп!

Взгляд капитана различал на корме более плотную группу людей, бегущего Муанара…

— Жорж! Жорж! — позвал Ланнек. — Подмени же меня!

На ходу он машинально — три, четыре, пять, семь — пересчитал спасенных рыбаков, пластом лежащих на палубе. Один, правда, уже сидел, глотая водку, которую вливал ему в рот Кампуа.

Ланнек споткнулся о чью-то руку, потом о ногу. Стоя на коленях и держась за грудь, Поль Ланглуа переводил дух, а рядом с ним неподвижно вытянулась Матильда, и вода вперемешку со слюной стекала с его полураскрытых губ.

10

— Слышишь колокола? — внезапно проронил Ланнек, когда им оставалось еще с милю до молов Рейкьявика.

Он сказал это так тихо и неожиданно, что Жаллю вздрогнул и чересчур поспешно повернулся к старому товарищу. Оба они превратились в комок нервов, и от каждого можно было ожидать чего угодно.

Да нет, ерунда! Ланнек, широко расставив ноги, следил за фарватерными буями, отдавая приказания рулевому, и заговорил о колоколах лишь потому, что в воздухе действительно разлился благовест.

Вот уже два часа пароход шел по спокойным водам фьорда, а вокруг занимался день, такой яркий и вместе с тем мертвенный, что каждому казалось, будто он смотрит на мир сквозь плохое стекло. Еще ночью моряки различали во мгле белые гребни гор, но тогда они не заметили, что белизна эта не сплошная, а лоскутная. Снег, лежавший на вершинах и склонах, нигде не покрывал весь базальт целиком, и хаотическое чередование черных и белых пятен, не смягченное никакими полутонами, производило отчаянно удручающее впечатление.

— Какой сегодня день? — задал Ланнек новый вопрос, разглядывая порт в бинокль.

Он видел лишь безлюдные причалы. Улицы, окаймленные рядами домов с острыми крышами, тоже были пустынны. Зато на двух-трех нет, пяти колокольнях перекликались колокола.

— Вроде бы воскресенье, — вздохнул Жаллю.

Он был на голову выше Ланнека и носил длинные, цвета хмеля усы а lа Верцингеториг[16]. Одет он был сейчас как попало: г-н Жиль одолжил ему свои вещи, которые, хоть и налезли на него, но их никак не удавалось застегнуть. Они с Ланнеком были на мостике совсем одни: рулевой в счет не шел — это же просто живая машина.

— Так и кажется, будто входишь на кладбище, — продолжал Ланнек тем же кротким голосом, никак не вязавшимся с его внешностью.

Жаллю вздрогнул. За последние два дня обоим капитанам, равно как и матросам, уже не раз случалось вот так вздрагивать по пустякам: что-нибудь треснет, скользнет рядом чья-то тень.

— У нас в Сен-Мало тоже есть такой колокол: как заметят суда на подходе, так и звонят… Вижу на улицах людей в черном — точь-в-точь родственники, надевшие траур.

Он пожал плечами, раскурил трубку, посмотрел маленькими глазками на Жаллю, и тому внезапно почудилось, что эти глазки видят далеко и зорко.

Как только он ухитрился понять столько разных вещей за столь короткое время? Чем больше часов отделяло Ланнека от недавних событий, тем страшнее ему становилось: он убеждался, что пережил и видел все, словно успел одновременно быть всюду.

Никогда, например, он не забудет, как Жаллю сидел на палубе, привалившись спиной к фальшборту и окруженный своими матросами; и с него, и с них ручьями стекала вода; он был без фуражки, волосы его прилипли ко лбу, усы обвисли, щеки заросли недельной щетиной. Навсегда запомнит Ланнек и то, как Жаллю изменился до неузнаваемости, внезапно приподнялся на руках, глянул на «Франсуазу» и затрясся от рыданий. Он рыдал, содрогаясь всем телом, судорожно подергивая головой, и плач его звучал так жутко, что на мгновение отвлек общее внимание от Матильды.

Ланнек тоже видел это… Нет, все! Сам того не желая, он видел все. А ведь он сидел на корточках в ногах у жены. Изо рта ее по-прежнему текла вода, порой даже пузырилась, и это вселяло надежду. Корсаж на Матильде разорвали, и ее обнаженные груди белели под хмурыми взорами толпы мужчин.

«Да опустите вы ей голову пониже!» — посоветовал кто-то.

Она, вероятно, была уже мертва, но матросы упорно силились привести ее в чувство, а муж не сводил с, нее синих невидящих глаз. Грубые руки трясли и растирали тело. Наконец Ланнек не выдержал.

«Оставьте ее в покое!» — рявкнул он, подошел поближе, нагнулся и поднял труп на руки, Он сам отнес Матильду в каюту, стукаясь из-за качки о переборки. В набитой людьми кают-компании клубился пар: там раздевали спасенных и подогревали для них ром. Еще Ланнеку запомнился маленький совершенно голый толстячок, который лязгал зубами и жался к радиатору.

Все кончилось. Остов «Франсуазы», одиноко вздымаясь на волнах, уплывал вдаль, и Ланглуа сообщил координаты полузатонувшего траулера всем портовым и судовым рациям.

— Понимаешь, Жаллю, это все равно что вкатить младенцу стакан спирту… Чего ты хочешь? Когда я пятнадцати лет впервые уходил в море, на молу собрались все наши женщины, в том числе моя мать. Я увидел их в ту самую минуту, когда пароход начало покачивать, и меня так потянуло прыгнуть в воду, что двое парней с трудом удержали — очень уж я отчаянно отбивался…

Жаллю отмалчивался вежливо, качал головой, но у него тоже была своя навязчивая идея. Вот уже двое суток они с Ланнеком раз десять на день ходили друг за другом по пятам и, сойдясь, произносили одни и те же фразы.

— Твой юнга прыгнул первый. Из-за него-то у моей жены и отказали нервы, как лопаются слишком натянутые ванты. Нет, я не говорю, что она рехнулась, но вела она себя, как будто так и было… И еще одно.

Если как следует вникнуть, похоже, что она тронулась еще в первые дни, когда брякнула мне насчет Марселя.

Им не хотелось, чтобы другие слышали их излияния.

Они сторонились даже Муанара: он-то ведь остался прежним — невозмутимый, молчаливый…

— Она была из Питаров и создана, чтобы жить, как все Питары, в канской квартирке над обувным магазином. А ей вбили в голову всякую чушь. Вот увидишь, я докопаюсь, чья это работа.

Целых два дня и две ночи, пока «Гром небесный» мотало из стороны в сторону, часть спасенных безвыходно находилась в кают-компании, где стоял тошнотворный запах казармы. Иные настолько отупели от пережитого, что за все время не сказали почти ни слова и только ели да пили, словно хотели взять этим реванш у смерти, которую видели слишком близко.

— Лучше бы и мне погибнуть! — вздыхал иногда Жаллю, заметив на палубе кого-нибудь из своих людей.»

Тут же наступал черед Ланнека молча слушать и кивать головой. Словом, каждый из двоих мучился собственной болью.

— Как думаешь, что скажут в Фекане?

И вот было воскресенье, колокола звонили к заутрене, а «Гром небесный» вползал в рейкьявикский порт. Г-н Жиль занял свой пост на баке. Муанар поднялся на палубу в толстом штатском пальто и грустными глазами смотрел на грустный пейзаж.

— Верь не верь, Жаллю, а у меня не выходит из головы, что она начинала меня любить. Одна беда: она была из Питаров. Понимаешь, что это значит?..

Ланнек смолк и указал на автомобильчик, который подъехал со стороны города и остановился на пристани:

— К нам.

В эту минуту пароход обогнул мол, и глазам моряков открылась гавань, где стояли сейчас только английский грузовоз да большой пакетбот.

— Дошел-таки! — Указал на него пальцем Ланнек.

Он не возмущался. Напротив, пожал плечами: ему это безразлично. Но когда судно, отдав якорь, начало осаживать задним ходом, все-таки не удержался и воскликнул:

— Неужели в этой проклятой стране нет ни одной живой души?

Зрелище действительно впечатляло. Безлюдно было все: и пристань, и улицы, видневшиеся за портом. Нигде никаких признаков жизни, кроме автомобильчика, стоявшего прямо на железнодорожном пути, хотя седоки так и не вылезли из него. Некому ни указать «Грому небесному» место швартовки, ни принять швартовы.

И всюду тот же контраст белого с черным, который моряки наблюдали за последние сутки. Окрашены — одни нежно-зеленым, другие розовым — только дома, но — странное дело! — в здешнем, слишком резком свете даже эти цвета казались унылыми.

В ту минуту, когда один из матросов изготовился к прыжку на пристань с риском сломать себе ногу, из машины вышел наконец респектабельный господин в шубе с каракулевым воротником, выдровой шапке и галошах.

Стараясь не испачкать перчатки, он осторожно принял швартовы, накинул огон[17] на кнехт и выжидательно остановился.

Ланнек не переоделся и остался как был: без подтяжек, без воротничка, в незастегнутом кителе, пальто нараспашку и самой грязной своей фуражке. Перед выходом в город налил себе и Жаллю по полному стакану кальвадоса.

— За наше невезение! — невесело пошутил он.

Едва сходни опустились, как из машины выскочил второй мужчина в шубе, с кожаной папкой под мышкой и заторопился к «Грому небесному».

— Господин Элсбьерн, директор Электрической компании, которая…

Господин Элсбьерн, первый и более высокий из посетителей, произнес свою тираду по-английски на мостике, где Ланнек принял его, не предложив даже сесть.

— Я вынужден был захватить с собой судебного исполнителя, чтобы официально засвидетельствовать опоздание на двое суток, которое…

— Свидетельствуйте все, что вам угодно, — отрезал Ланнек, не дав себе даже труда перейти на английский, потом отошел в сторону и облокотился на поручни.

Город, однако, не совсем вымер. Из деревянного дома на пристани высыпали люди в зеленоватых мундирах и непривычно высоких фуражках.

«Таможенники или полиция», — догадался Ланнек, равнодушно спустился к себе в каюту за документами и вернулся одновременно с появлением полицейских, поздоровавшихся так же натянуто, как директор Электрической компании.

— Не знаете, где можно достать свинцовый гроб?

— Свинсовигроп? — переспросил тот из прибывших, у кого было больше всего нашивок.

Ланнек не знал, как будет «гроб» по-английски; он достал словарь, отчеркнул нужное слово ногтем, и полицейские подозрительно уставились на него.

— Завтра, — объяснили ему. — Сегодня воскресенье.

Закрыто. Все закрыто.

Из кают-компании высыпали рыбаки с «Франсуазы» в обносках не по росту, которые нашли им на «Громе небесном». Ланнек раскурил трубку, а полицейские приступили к формальностям.

— Ваше свидетельство на перевозку пассажиров?

— Мое — что?

Ланнеку указали на несоответствие списочного и наличного состава команды. У него хватило смелости вспылить. Терпения объясняться — тоже. Эти люди вместе с судебным приставом и директором Электрической компании обнюхивают его судно, как крысы! И Ланнек неожиданно для себя бросил полицейскому офицеру:

— Свидетельства на перевозку трупов у меня тоже нет!

Оробелый, стушевавшийся Муанар попытался тем не менее уладить дело миром и начал что-то втолковывать властям, указывая на капитана.

— Оставь ты их, Жорж! На кой они нам черт?

В конце концов Ланнек все-таки переоделся: ему предстояло сходить в управление портом, на таможню и домой к полицейскому начальнику, ведавшему регистрацией иностранцев.

— Ты со мной, Жаллю?

Он шагу не мог теперь ступить без товарища, и тот отправился с ним, невзирая на свой слишком узкий костюм.

На пристани, где земля была черная, под ногами похрустывала лишь тонкая корочка льда; зато в городе мостовые были вызывающе белыми и звонкими, как каменная кладка, позади которой — пустота.

Вдвоем они увидели, как из пяти протестантских церквей разного толка повалил народ, но не задержались хотя бы для того, чтобы полюбоваться немногими женщинами в национальных головных уборах, напоминающих римские шлемы.

Для обоих это было только скопище черных фигур на слишком белых улицах, и, покончив с формальностями, французы сразу отправились на поиски кафе.

Разгрузка начнется только завтра. Завтра, все завтра — даже разрешение спасенным сойти на берег.

Кафе были закрыты. Владельцы не давали себе труда отвечать неурочным посетителям. Люди на улицах оборачивались и с откровенным любопытством рассматривали их.

— Хочешь пари, что горожане скопом повалят к пароходу?

Ланнек не ошибся. Девушки, парами выходившие из церквей, важно фланирующие молодые люди, господа в шубах, целые семьи — словом, весь город, узнав о гибели «Франсуазы», неторопливо, как церковная процессия, потянулась к порту.

— Понимаешь, Жаллю, раз она из Питаров, я обязан вернуть ее Питарам. И все-таки…

Ланнек не закончил мысль, тем более что она была не очень отчетливой. Он просто смутно чувствовал, бессознательно ощущал, что, продлись рейс еще несколько дней, Матильда, пожалуй, стала бы настоящей Ланнек.

— Она не знала меня, старина! Прожила два года в браке, но осталась чужой. А тут какая-то сволочь напела ей…

На площади, застроенной новенькими домами, красовалась гостиница под названием «Текла». Ланнек вошел, толкнул дверь, справа заметил бар и бутылки.

— Эй, дайте-ка нам выпить!

Официант во фраке заколебался, вполголоса поговорил с кем-то, пребывавшим в служебном помещении за стеной, и наконец подошел взять заказ.

— Мне бы только узнать, кто написал записку!.. Я тебе рассказывал… Почти наверняка один из наших.

Они были похожи на старух, заговоривших на излюбленную тему и забывших обо всем на свете. Пили акевит — местную картофельную водку, морщась после каждой рюмки и торопливо закусывая копченой рыбешкой, которую им подали к спиртному.

Они засиделись до полудня, и Жаллю было заикнулся:

— Надо сходить к консулу — пусть отправит нас на родину.

Ланнек был еще не пьян, но голос у него уже стал чересчур громким, жесты — безапелляционными.

— Нет, Жалю, так ты со мной не поступишь! Вместе мы выпутались, вместе и вернемся в Фекан. Я сам объясню каждому, что…

Он не забыл о свинцовом гробе и велел позвать хозяина, а тот в свою очередь позвал клиента, устроившегося в соседнем зале и оказавшегося столяром.

— Может быть, завтра утром…, Обедать на пароход не пошли. Им во что бы то ни стало захотелось китовины: Ланнек пробовал ее лет десять назад в одном из портов. Хозяин послал на поиски, и за еду моряки сели лишь в два часа дня, когда бутылка акевита окончательно опустела.

— Главное, не забудьте про свинцовый гроб! — напомнил Ланнек и повернулся к Жаллю. — Знаешь, что меня больше всего потрясло? Ее грудь, на которую все пялились. Повторяю, Жаллю, я подловлю тварь, которая все это устроила…

Когда на следующее утро Ланнек пришел в себя, разгрузка уже началась, и в кают-компании, где по-прежнему пахло казармой, морской агент добрых полчаса ожидал капитана.

Все морские агенты похожи друг на друга. Все на один Манер произносят французские слова, угощают сигарой, раскладывают бумаги на столе.

Ланнек, так и не успев привести себя в порядок, подписал нужные документы, вместо завтрака раскурил трубку и ворчливо осведомился:

— Нет ли у вас груза для Франции?

— Груза нет. Но если интересуетесь выгодным дельцем, вот оно: возьмите восемьсот тонн вяленой рыбы — здесь она обойдется гроши, а…

— Жаллю! Муанар!

Время от времени Ланнек поглядывал на дверь, за которой лежало на койке тело его жены.

— Послушайте-ка этого чудака! Кажется, здесь можно заработать на рыбе, если… Тут его позвали на палубу: привезли гроб. Ланнек запамятовал, что заказал его, но столяр из гостиницы «Текла» поговорил с коллегой-гробовщиком, а тот проявил расторопность.

Матросы взирали с палубы на вощеный сосновый ящик, а грузчики, доставившие его, не знали, что с ним делать.

— Свинцом изнутри обили? — крикнул Ланнек и шепотом бросил Кампуа:

— Принеси выпить.

— Кофе с молоком?

— Рому, идиот!

В ту минуту, когда гроб собирались поднять на судно, подоспели таможенники, и все застопорилось.

Ланнек, не переодеваясь, побежал в финансовое управление и долго спорил на всех языках, добиваясь справки на вывоз гроба.

Этим не кончилось. Пришлось побывать и в карантинной инспекции, где ему выдали разрешение на перевозку трупа.

Люди на улицах оборачивались при появлении француза, и Ланнек вновь отправился искать пристанища в гостиницу «Текла», где пропустил немало рюмок акевита. Но ему не хватало собеседника: в этот раз Жаллю остался на судне. Правда, официант во фраке владел французским и сам начал разговор:

— Отель «Клэридж» в Париже знаете? Я прослужил там около двух лет в середине двадцатых годов.

— А в Кане ты бывал?

— Нет.

В таком случае продолжать не стоит! «Клэридж» Ланнека не интересовал. Вот если бы исландец побывал в Кане, он поговорил бы с ним о Шандивере, об улице Сен-Пьер, о своем шурине, известном архитекторе.

На улице капитан столкнулся с морским агентом.

— Как мои товарищи насчет рыбы?

— Говорят, пусть сам решит.

— Сколько?

— Если подпишете три переводных векселя на пятьдесят тысяч франков каждый и возьмете на себя страховку…

— Зайдем пропустим по стаканчику.

Ланнек вернулся с агентом в «Геклу», едва успев из нее выйти. Он уже облюбовал этот уголок. Присмотрелся к бару, где чахли под стеклом пирожные с мертвенно-белым кремом. Обжил столик у окна с занавесками в красную клеточку, которые он отодвинул, усаживаясь.

— Наличных при сделке не потребуют?

— Нет, только поручительство вашего банка. Можете снестись с ним по телеграфу.

— Треску погрузят быстро?

— В три дня. Завтра Петров день, никто не работает.

Погрузку придется прервать. Зато послезавтра поставим вторую бригаду…

Так Ланнек пополам с Муанаром закупил на сто пятьдесят тысяч трески и камбалы. Он жил словно в сумерках; они были вокруг, они были в душе. Стоило ему взглянуть на дверь жениной каюты, как он бледнел и его подмывало выпить.

— Жаллю, старина, клянусь тебе: ноги моей в этой проклятой стране больше не будет!

Жаллю поговорил с консулом, который тоже был морской агент, и тот заявил, что треска, проданная его коллегой, — нестоящий товар.

Рыбаки с «Франсуазы», до сих пор не получившие разрешения сойти на берег, слонялись по палубе. У всех все валилось из рук. Кое-кто смазывал йодом раны, полученные при подъеме на борт и до сих не зажившие: их растравляли холод и соленая вода. У одного пошли чирьи, и он, не слишком стесняясь, возился с ними в кают-компании.

— Новый нарывает! — говорил он, разглядывая болячку с помощью осколка зеркала и ощупывая припухлость.

Матильду положили в свинцовый гроб, который, в соответствии с правилами, пришлось опустить в трюм. Ланнек по-прежнему хватал Жаллю за пуговицу:

— Я не подаю вида, но думаю, понимаешь? Как останусь один, так целыми часами и думаю. И кое-что выясняется…

К сожалению, догадки Ланнека утрачивали всякий смысл, как только он пытался передать их словами.

Связь между людьми и событиями оказывалась слишком неопределенной, слишком расплывчатой. А вот когда он одиноко лежал у себя в каюте, все было так ясно, что казалось, может уложиться в несколько слов.

— Ты не знаешь мамашу Питар! Попробуй себе представить, что это за штучка. Она владеет двумя доходными домами, понятно? И дачей в Рива-Белла — сама не живет, но сдает. А еще у нее есть сын, которого она считает умнее всех на свете. В сущности, именно из-за него старуха ненавидит женщин, каждую женщину. По-моему, дочь она тоже ненавидела…

Опять не то! Жаллю, естественно, перестал что-нибудь понимать.

— Предположим…

Нет, ни за что не передать! Но капитан чувствовал, что случившееся — это в конечном счете борьба между Питарами и Ланнеками, между квартирой над обувным магазином в Кане и судами, которые идут по всем морям земли из порта в порт.

— Кто наплел моей жене, будто я собираюсь перепродать «Гром небесный»? Разве у меня такая репутация?

Нет! Значит…

А ведь есть еще подброшенная записка! Вот с чем надо разобраться!

— Предположим, старина, я пошел бы ко дну вместе с пароходом и Матильдой. Кто мне наследует? Старуха Питар. А тогда Оскар получает возможность строить рабочие городки, на которых рассчитывает обогатиться и прославиться. Это его заветная мечта! Похоже, дома для рабочих — дело доходное: бедные люди платят исправно. Понимаешь?

На свежем воздухе палубы Ланнек и сам переставал понимать. Мысли его прерывались, становились бессвязными.

Но в полусне…

— Вот увидишь, Жаллю!.. Я не знаком с твоей женой, но ручаюсь…

Из подъехавшей машины вылезал консул.

11

— Представляешь себе, Жаллю?

«Гром небесный» шел к Нормандии вдоль южных берегов Англии, защищавших судно от северного ветра. На один пасмурный день приходилось два погожих, и пароходов навстречу попадалось как никогда много.

По феканской портовой рации г-жа Жаллю известила мужа, что у их младшей дочери корь, но тот и бровью не повел.

Он подумает об этом позже, на подходе к французскому берегу, когда в корабельную жизнь вновь ворвутся треволнения жизни на суше. Но и тогда, разумеется, заботить его будет не столько дочка, сколько женщины, которые встретят его на молу и, может быть, встретят кулаками.

Такое бывало. Два года тому назад капитану Лазиреку выбила зонтиком глаз женщина, требовавшая, чтобы он вернул ей сына.

Счастье еще, что отец юнги тоже возвращался на «Громе небесном»! Вместе с остальными спасенными он просиживал целые дни в кают-компании, превращенной в лазарет, и дулся в карты.

— Не больно-то он убивается, — вздыхал Жаллю.

Ланнек, разумеется, не слушал. Ланнек начинал понимать! Можно даже сказать, что он понял все, после того как судно посетил консул Франции в этом поганом Рейкьявике.

Разве он явился не затем, чтобы осведомиться, свободен ли боцман от обязательств перед нанимателем и можно ли ему вернуться на родину регулярным пассажирским рейсом через Копенгаген?

— Еще чего? — взорвался Ланнек. — Он не сойдет с парохода! Он сам просил вас вмешаться?

— Нет. Он хотел купить билет на пакетбот, и компания поручила мне навести справки.

— Вот вы их и навели. Он останется на «Громе небесном»…

Еще одна деталь, которую Ланнек почти угадал!

Он давно косо посматривал на боцмана, особенно с тех пор, как узнал, что его жена гадает Питарам на картах.

— До свиданья, господин консул!

Ланнек, словно невзначай, заглянул к боцману в тесную каморку, которую тот выгородил себе у входа в кубрик. Нормандец торопливо запихивал пожитки в мешок.

— Скажи-ка, боцман…

И, резко оттолкнув его, Ланнек вывернул содержимое мешка на пол.

Там оказалось, ни много ни мало, двадцать банок лангустов из офицерского довольствия.

— Зачем они тебе понадобились? Что ты собирался выкинуть в Копенгагене?

— Я болен…

— Я тоже болен. Все больны.

Без дальнейших околичностей Ланнек перерыл груду вещей и обнаружил в ней одну из своих рубашек — тех, что хранил для выхода на берег.

— Это, конечно, тебе на перевязки?

Он не улыбался. Боцману тоже было не до смеха.

— Подожди-ка, приятель. Сейчас мы найдем кое-что поинтересней. А вот и оно!

И Ланнек с торжеством вытащил на свет бутылочку фиолетовых чернил, одну из тех бутылочек с горлышком вбок, которые запечатывают серым сургучом и продают по десять су в деревенских бакалейных лавочках.

— Ну и что такого?

— Что ты писал ими?

Теперь Ланнек обрел уверенность. Улик было достаточно. Он подступил к боцману, схватил его за горло.

— Говори, гадина, это ты подбросил записку в штурманскую? Это все ты натворил?

Их наверняка слышали в кубрике, где на подвесных койках дремало с полдюжины матросов, но Ланнеку все было безразлично.

— Выкладывай! Что тебя заставило?

Он отпустил боцмана, и тот, испуганно выпучив глаза, принялся растирать себе шею.

— А ну, сознавайся, да живо, не то станет жарко!

Я сегодня шутить не расположен.

— Я же не знал…

— Чего ты не знал?

— Что все так кончится.

— Объясни!

— Моя жена…

— Что — твоя жена?

— Она не советовала мадам Питар покупать пароход.

До чего же это в духе Питаров! Судно покупает он, он сам! Из восьмисот тысяч недостает только двухсот, банки предоставляют ему кредит, от мамаши Питар требуется одно — поручиться в уплате, и она именует такую операцию «покупкой судна»!

— Надо вам сказать, моя жена ненавидит море.

Ей хотелось, чтобы я сидел дома и развозил на велосипеде…

Разговор происходил в момент, когда погрузка заканчивалась и таможенники уже явились на борт для последних формальностей. Утро было еще более морозное, чем в последние дни. Радио обещало высокую волну в открытом море.

— Ну?

— Она нагадала на кофейной гуще, что мадам Питар не должна делать эту глупость. Потом та пришла опять и объявила, что бумаги подписаны.

— Дальше.

— Жена не оставила свою затею и предсказала кораблекрушение…

И все это в каморке за бакалейной лавочкой на улице Сен-Пьер, да еще, конечно, в перерывах между звонками, возвещающими о появлении покупательниц!

— Ты точно знаешь, что моей теще предсказали кораблекрушение?

— Пусть Бог не даст соврать!

— И та все-таки отправила дочь?

— По-моему, мадмуазель Питар, виноват, мадам Ланнек, сама порывалась уехать, — промямлил боцман.

— Выходит, ее просто не остановили?

— Выходит, так.

И боцман сделал уклончивый жест — что он-то мог?

Хотя Ланнек был полупьян, как все последние три дня с утра до вечера, он полностью сохранял обычное хладнокровие и особенно проницательность, которая, словно в часы полусна, даже обострилась.

— Значит, старуха Питар рассчитывала на катастрофу?

— Она даже расспрашивала меня, выдержит ли непогоду такое старое судно.

— Что ты ответил?

— Что будет видно. Корпус, понятное дело, проржавел и…

— Погоди! Давай по порядку.

Ланнек старался не потерять нить своих мыслей.

— Итак, твоя жена нагадала… Ладно!.. Мамаша Питар тем не менее отпускает дочь, но…

Фразу Ланнек договорил про себя:

«… но заставляет меня подписать завещание на того из супругов, кто переживет другого, и застраховать свою жизнь на…»

— Заткнись! — рявкнул он.

Боцман только-только открыл рот.

— Зачем ты нанялся на судно?

— Чтобы не развозить заказы на велосипеде. Я двадцать восемь лет проплавал на парусниках да десять на пароходах.

Ланнек даже не улыбнулся.

— Но ты же подсунул мне записку…

На этот раз боцман побагровел.

— Она для чего?

— Чтобы вы были настороже.

— Не понимаю.

— Судя по кофейной гуще…

— Что? Ты веришь в такой вздор?

— Почем знать? — вздохнул боцман.

— Улавливаешь, старина Жаллю, давний мой товарищ? Его жена торгует предсказаниями, а он все-таки склонен им верить. Сперва он наряжается призраком, чтобы стянуть окорок, а потом, в Гамбурге, идет к знахарю за мазью и заговором от ожогов. Нет, тут вся штука в мамаше Питар…

Но ведь это такое, о чем вслух не скажешь. Такое, о чем она боялась даже подумать, но что все-таки сделала, успокаивая себя тем, что от судьбы все равно не уйдешь.

Зачем ей дочь, ставшая женой капитана? Да еще Ланнека! Этот субъект при каждом наезде домой хочет казаться умней ее сына, настоящего Питара, ученого человека!

«Раз тебе так не терпится ехать с мужем, тем хуже для тебя. Впрочем, ты, пожалуй, права. Теперь, когда судно и наша подпись у него в кармане, он вполне способен не вернуться…»

Существует, конечно, математическая истина. Определяясь по звездам, Ланнек не сомневался, что расчет верен. Но на этот раз был еще больше убежден в своей правоте.

«Принял ли он хотя бы меры предосторожности? Ты уверен, что в случае беды его мать не потребует продать судно и выделить ей долю?»

Есть ведь еще одно действующее лицо — мать Ланнека, старушка в бретонском чепце. У нее лачужка в Пемполе, и она ежемесячно получает от сына шестьсот франков.

Питары бесятся. Шестьсот франков, которые…

Вот и разъяснилась история со страховым полисом!

— Послушай, боцман, морду бить я тебе воздержусь, но…

Боцман — тоже моряк, проплававший тридцать восемь лет, а жена заставляет его развозить овощи на велосипеде. Он сейчас такой жалкий! Стоит опустив голову.

— Но неужели ты веришь в эту чушь?

Боцман молча указал на подкову, вывалившуюся из его мешка.

— Я хотел вас предупредить…

Он все еще привирает. Больше всего ему хотелось припугнуть капитана, как припугнул он феканца, и отыграться на нем за собственную трусость.

— Сволочь ты, сволочь! — укоризненно бросил ему Ланнек и вышел из этой берлоги, где все поставил вверх дном.

Он даже не съездил ему по роже.

— Понимаешь, — объяснил Ланнек Жаллю, — в его положение тоже можно войти, если, конечно, тебя на это хватит. Но нельзя…

Ланнек покраснел и без всякой нужды подал рулевому команду — только бы что-нибудь сказать.

— И все же не случись это так быстро…

Особенно остро вспоминались ему глаза и голос Матильды, когда она, стоя у него за спиной, молила:

«Эмиль! Послушай! Мне страшно».

К несчастью, она была из Питаров, и он не послушал.

А ведь несмотря на всех Марселей от Шандивера и братца-архитектора..

— Я скажу тебе одну вещь, Жаллю, но только молчи.

Это наша с тобой тайна до гробовой доски, ладно? Так вот, теперь я люблю эту… эту…

— Что — эту?

Ланнек вновь видел ее рот, откуда, как у заправского моряка, нашедшего смерть в волнах, вытекала вода; видел ее грудь, которую упрямо тискали мужчины — не потому, что это женская грудь, а чтобы опять пробудить в ней жизнь.

— Я, наверно, не стоил ее, Жаллю, а эта стерва, ее мамаша…

Когда пришло время засыпать свежую могилу на канском кладбище, выяснилось, что Ланнек исчез, и г-жа Питар во избежание беспорядка вышла вперед, недрогнувшей рукой взяла заступ, потом передала его сыну.

— Поминки будут скромные — дома, в семейном кругу, — велела она передать немногочисленным родственникам и друзьям, а прочих оставила у кладбищенских ворот ждать автобуса.

С багровым лицом — воротничок оказался слишком высоким и жестким — Ланнек одиноко занял у Шандивера столик, за которым впервые увидел Матильду.

По чистой случайности оркестр играл «Голубой Дунай», как в Хоннингсвоге, где были такие миленькие венгерки.

Неожиданно взгляд скрипача упал на моряка в трауре, и в музыкальной фразе возникла пауза, которую исполнитель наверстал, ускорив темп…

Марсель сдрейфил! Его обезумевшие глаза взывали о помощи. И ее подал ему Ланнек, мимикой показав: «Не бойся!»

Капитан был бледен. Глаза у него покраснели. Котелок, купленный по случаю похорон, сидел плохо.

Но он покачивал головой, словно повторяя: «Не бойся! Я тебя не трону».

Зачем ему трогать такого слизняка?

БЕЗБИЛЕТНЫЙ ПАССАЖИР

Роман

I

Итальянское судно, пришедшее из Сан-Франциско, стояло у пирса перед зданием таможни. Его освещали огромные, подвешенные к проводам электрические лампы, излучавшие ослепительно яркий свет. Издали это зрелище напоминало съемочную площадку кино: беспорядочно снующие тени; свистки, приводящие в движение подъемные краны и блоки; краски, расплывающиеся в зареве прожекторов; красно-зеленый флаг, кажущийся почти бесцветным на белом фоне.

На черном бархате ясного, без единого облачка, безлунного неба сверкали звезды.

Вода отливала такой же торжественной чернотой и, мерно вздымаясь, опадала возле свай пирса. В ее глади отражались и те неравномерно рассеянные звезды, что были зажжены людьми.

Среди желтовато-белых огней выделялись зеленые — позиционные — и две ровные гирлянды круглых световых пятен — иллюминаторы двух пассажирских судов. На верхушках их мачт сияли маленькие, но яркие звездочки.

На поверхности воды тоже дрожали светлячки — там были невидимые катера и лодки, откуда изредка доносились голоса.

И, наконец, еще две звездочки — ведь всякий свет в ночи становится звездой — поблескивали на деревянном помосте мола, там, где в кромешной тьме прохаживались двое мужчин.

Они не были знакомы друг с другом, и лишь чисто внешне их объединяли красноватые огоньки сигарет, вспыхивавшие ярче при каждой затяжке.

Внизу, у подножья свай, покачивался на воде катер. В нем сидел матрос.

Город Панама-Сити раскинулся в отдалении, за доками и окружавшей их темнотой. Было тихо, лишь изредка тишину разрезал громкий гудок проходившей машины, и от ее фар по небу полоской скользила розоватая прозрачная дымка.

Двое мужчин вышагивали взад и вперед по молу. Через равные промежутки времени красные огоньки сигарет сближались. Оба, видимо, ждали каких-то вестей из города; обоих будто невидимая нить связывала с замершим на воде катером, к которому они поочередно наклонялись.

Наступил час ночи. Ближние огни на рейде — по крайней мере, один из мужчин это знал — принадлежали судну «Арамис», которое ночью прошло через канал, чтобы затем продолжить плавание в водах Тихого океана. Корабль был неразличим во тьме, и казалось, невозможно было определить его размеры. Но, если судить по скромному числу светившихся иллюминаторов, то это был вовсе не океанский лайнер, а скорее небольшое товарно-пассажирское судно.

— Вам надо на «Арамис»?

Один из мужчин остановился в ту минуту, когда огоньки сигарет поровнялись друг с другом. Его голос прозвучал искренним дружелюбием.

Второй выдержал паузу, видимо, пытаясь разглядеть лицо собеседника, и потому какое-то время медля с ответом.

— Возможно… — наконец бросил он небрежным тоном.

Все еще не разглядев друг друга, они теперь уже кое-что знали один о другом. У первого был легкий, едва заметный английский акцент, как у англичан, которые долгие годы прожили в Париже или Лазурном Берегу. Некоторая сдержанность придавала ему изысканности.

— Майор Оуэн… — представился он. — Я тоже ищу капитана.

Он понял, что собеседник пытается его рассмотреть. Тот говорил растягивая слова, глуховатым голосом, с некоторым вызовом, как человек, всегда готовый дать отпор. Вместо того, чтобы в свою очередь представиться, он повернулся и снова принялся расхаживать по молу.

Походка его выдавала волнение. Уже в который раз он всмотрелся в сторону города и опять, как и по выходе из такси, доставившего его к молу, нагнулся к катеру.

— Ты уверен, что не имеешь права отвезти меня на корабль?

— Да, мсье.

— А сам я тоже не имею права подплыть к нему на какой-нибудь лодке?

— Если найдете ее…

Капитан задерживался на берегу, должно быть, в портовой конторе. А может, он отлучился в город, чтобы пропустить стаканчик с друзьями?

Спрашивавший двинулся к причалу, откуда доносились голоса. Он шел очень осторожно, словно ощупывая тьму, прежде чем шагнуть в нее, иногда останавливался, прислушиваясь.

— И куда торопится! — вздохнул матрос, снова растягиваясь в рубке.

Несмотря на ночное время, было очень жарко. На борту лайнера, которому предстояло выйти в канал, светилось больше всего иллюминаторов. Там танцевали. Всплески музыки сквозь грохот портовых кранов долетали иногда до самого берега.

Танцевали также во всех кабаре в Панама-Сити, танцевали и на другом конце канала, в Колоне.

На борту «Арамиса» некоторые пассажиры уже улеглись спать, открытые двери кают были завешены портьерами, вздувавшимися от потоков воздуха, посылаемых вентиляторами. Другие в ожидании, когда поднимут якорь, играли в карты.

Воду рассекли удары весел. Наверное, мужчина, который так спешил, разыскал лодку и она в темноте отплыла к «Арамису».

Спустя несколько мгновений послышались торопливые шаги; на молу появился силуэт капитана — в белом, с портфелем под мышкой.

— Мы отходим, майор Оуэн.

Он огляделся и склонился над катером.

— А где же второй?

— Он нанял лодку.

Они один за другим спустились по железному трапу. Матрос багром оттолкнул катер. Зафырчал мотор. И по мере того как на черном бархате воды прочерчивалась белая полоса света, «Арамис» становился реальностью. Сначала он выглядел самым что ни есть примитивным пароходиком — точно игрушечный кораблик с одной-единственной трубой, как на детских рисунках.

Потом стала проступать белая паутина мачт и вантов, и наконец возникли люди, облокотившиеся на поручни.

Чемоданы, громоздившиеся на катере, были подняты на борт с помощью талей. Наверху, возле трапа майора Оуэна ждал помощник капитана.

— Вам удалось подобрать для меня хорошую каюту?

— У вас будет самая лучшая — номер один. Потрудитесь следовать за мной…

Им предстояло познакомиться друг с другом — их совместное плавание только начиналось. Другие пассажиры уже все перезнакомились — они вместе отплыли из Марселя три недели назад.

Когда отплывали, там стояла зима — февраль с холодными дождями, и целых четыре дня маленький пароход с трудом прокладывал себе дорогу среди серой мути. Выходя подышать на палубу, пассажиры надевали пальто и засовывали руки поглубже в карманы.

Офицеры, команда, опытные пассажиры знали, когда именно это должно закончиться. Это произошло, как и должно было произойти, примерно на широте Азорских островов. Утром пятого дня плавания пассажиры проснулись среди безмолвия, казавшегося почти нереальным: волны, утихнув, уже не бились с монотонным шумом о корпус корабля, машины не стучали, а переборки не скрипели от качки.

Можно было подумать, что кораблик замер в пространстве среди тишины и безмолвия. С палубы открывалась необозримая чуть светловатая синь, в которой сливались и морская, и небесная лазурь.

Некоторые пассажиры, вооружившись биноклями, различали зеленые холмы островов. А два дня спустя на палубе замелькали белые пятна полотняных костюмов.

Вскоре стало известно имя худого озабоченного человека, занявшего каюту рядом с салоном первого класса: мсье Фрер, инспектор колоний, направлявшийся осматривать французские владения в Тихом океане.

Вошли в привычку партии в бридж между супругами Жюстен и Лусто, так же, как и аперитивы перед обедом и ужином. Все знали по имени капитана, знали привычки всех членов команды.

На стоянке в Пуэнт-а-Питре все пассажиры отправились в дансинг, даже миссионер из второго класса.

Когда вошли в Кристобаль, оказалось, что «Арамис» опередило шведское судно и повсюду — на улице, в барах, на базаре и в кабаре — им встречались шведы.

Затем «Арамис» пересек канал. Изредка один из играющих выходил, поднимался на палубу, вглядывался в темноту и, вернувшись, объявлял: «Третий шлюз… Четвертый… Пятый…»

Почти все пассажиры уже не раз плавали по этому маршруту, а потому даже не выходили на палубу взглянуть на гигантские шлюзы.

— Долго мы простоим в Панаме?

— Чаще всего здесь оставляют болтаться на рейде… Если только не нужно будет взять на борт какой-нибудь груз… Но, похоже, капитан на это не рассчитывает…

Бросили якорь на рейде.

И все-таки на корабль взяли двух новых пассажиров. Кто-то сообщил об этом в кают-компании, которая представляла собой небольшое помещение, где стояло всего шесть игорных столов с несколькими креслами и было подобие окошка со ставнями — оно служило баром.

— Кто они, мсье Жанблан?

Размеры судна не позволяли содержать многочисленный обслуживающий персонал, и потому мсье Жанблан одновременно исполнял обязанности помощника капитана и метрдотеля.

— Английский майор — некто Филипп Оуэн и второй — француз, который давно живет в Панаме.

— Спорим, что каюту номер один отдали англичанину.

Все пассажиры претендовали на эту каюту, потому что она находилась напротив трапа, под углом к левому борту, на теневой стороне.

Мсье Жанблан извинялся:

— Только после Панамы, мсье Жюстен… У нас инструкция — по мере возможности держать ее свободной, на случай, если вдруг в Панаме сядет какая-нибудь важная персона.

Но разве мсье Жюстен, вот уже двадцать лет служивший управляющим в колониях и в восьмой раз следовавший по этому маршруту до конечного пункта Порт-Вила, что на островах Новые Гебриды, не был важной персоной? Если бы не присутствие на судне инспектора колоний, мсье Жюстен мог бы разделять трапезу с самим капитаном.

Мадам Жюстен пошла удостовериться, действительно ли пресловутую каюту отвели англичанину.

— Мужчина средних лет, — объявила она, возвратясь. — Выглядит очень прилично.

Двери в каюту были распахнуты, чемоданы лежали на красном ковре. Второму пассажиру отвели каюту номер шесть, справа от лестницы, — одну из двух кают, не выходивших на нос, где даже днем было прохладно.

— Нумеа?

— Таити…

— А англичанин?

— Таити…

Тем лучше. После Таити Жюстенам и некоторым другим пассажирам предстоит еще одиннадцать дней плавания, а каюта номер один освободится. К тому времени на борту оставалось обычно не более десятка пассажиров, и для них начиналась замечательная жизнь.

Бармен знал вкусы каждого. Требовалось только подать ему знак.

Послышался лязг якоря.

— Последнюю партию?

Они играли, пока снявшийся с якоря корабль слегка раскачивался прежде чем взять нужный курс. Француз вошел в кают-компанию и тотчас же направился к бару.

— Двойной коньяк.

Вместо приветствия он коснулся виска кончиками пальцев и теперь, потягивая коньяк, наблюдал за играющими. Дважды он выходил на палубу удостовериться, что «Арамис» отчаливает от берега. Дважды просил наполнить свою рюмку. Но, наблюдая за игрой, не обмолвился ни словом.

Что касается майора Оуэна, то видели, как он прошел по палубе мимо кают-компании. Промелькнула его слегка раздавшаяся фигура, отмеченная какой-то особой элегантностью, в наглухо застегнутом белом шелковом костюме. Серебристые волосы обрамляли загорелое лицо.

Совсем как в школе, когда вдруг посреди учебного года в классе появляются новички, обе стороны искоса наблюдали друг за другом, стараясь сохранять независимый вид, особенно новенькие, которые понимали, что их оценивают со всей строгостью.

— А где американец, мсье Жанблан?

— Он спит…

Речь шла еще об одном новом пассажире, правда, с большим стажем, чем двое последних. Хотя не скажешь, что американец сел на корабль — его туда погрузили как тюк, поскольку он был так пьян, что едва держался на ногах. Его почти внесли в каюту номер пять, за трапом, такую же, как у француза.

С тех пор он так и не появлялся. Мсье Жанблан уже несколько раз заглядывал к нему в каюту, но заставал его спящим.

Капитан находился наверху, возле неподвижно застывшего рулевого. На шлюпочной палубе была открыта дверь в рубку радиста, а сам он, сняв пиджак, колдовал над своими аппаратами.

Ниже уровня кают первого класса, на носовой палубе, несмотря на неурочное время, несколько пассажиров второго класса дышали свежим воздухом, расхаживая мелкими шагами, как на прогулке в сквере. Ведь они размещались в шести-восьмиместных каютах, где стояла страшная духота.

«Арамис» покинул Марсель двадцать два дня назад и через восемнадцать дней должен был достичь Таити, а затем, еще через одиннадцать дней — конечного пункта: Новых Гебрид. Там он должен будет развернуться и в шестидесятый раз пуститься в обратный путь, поскольку он совершал именно шестидесятый рейс.

Каждый рейс в первом классе плыли один или несколько управляющих из колоний, а во втором — жандармы, учителя, один или два миссионера. Каждый раз на судне находился один англичанин или американец, пассажир или пассажирка, вызывающие всеобщее любопытство и дающие пищу для пересудов. Всякий раз каюта номер один становилась яблоком раздора и вызывала если не ссоры, то, по меньшей мере, кривотолки.

Мсье Жанблан, пользующийся всеобщим расположением, прекрасно знал, что примерно через неделю, когда оскудеют запасы продовольствия и их нельзя будет пополнить, поскольку не будет больше заходов в порты, пассажиры начнут жаловаться на плохое питание.

Сколько пассажиров, точнее, пассажирок, прекрасно ладящих между собой сегодня, в конце концов настолько возненавидят друг друга, что набрать четырех партнеров для партии в бридж нельзя будет без труда.

Мало-помалу пароход входил в свой привычный ритм движения. Игроки о чем-то переговаривались, осушая последние на сегодня стаканчики, а бармен зевал, дожидаясь, когда можно будет отправиться спать.

На палубе майор Оуэн и француз из Панамы, прохаживаясь, не однажды сталкивались лицом к лицу и разглядывали друг друга, но так и не перемолвились ни словом.

Может быть, каждый из них уже догадался, что представляет собой другой? У обоих был проницательный взгляд, свойственный тем немногим, кто умеет хорошо разбираться в людях.

На переборке, справа от трапа, находился щит, на котором мсье Жанблан вывешивал списки пассажиров.

И вот наконец двое мужчин с разных сторон подошли к щиту, едва метрдотель удалился.

Ни один из них не посторонился, и они стояли рядом. Англичанин надел очки в черепаховой оправе.

«Альфред Мужен, Панама…»

Его спутник тем временем читал:

«Майор Филипп Оуэн, Лондон».

Когда они вновь взглянули друг на друга, губы Мужена изогнулись в чуть заметной улыбке, в которой не было даже капли благожелательности.

— Неужели? — словно спрашивал он с иронией.

А майору потребовалось бросить всего лишь один взгляд на бумагу, чтобы узнать очень многое о человеке из Панамы.

На борту находился высокопоставленный чиновник, прибытия которого с волнением ожидали на всех архипелагах, принадлежащих Франции, ибо он ехал проверять финансовые отчеты и от его рапорта зависели сотни судеб.

В первом классе плыли управляющий из колоний и крупный торговец из Нумеа, две дамы — молодая и старая, которые, казалось, путешествовали, чтобы развлечься; во втором — учитель, две учительницы, священник, три жандарма и один датчанин, ехавший попытать счастья на островах.

Кроме того, были члены команды. Радист из рубки, расположенной на верхней палубе, отыскивал в море дружественные суда и коллег-радистов, с которыми обменивался сообщениями. В первой половине плавания он даже ухитрился таким манером играть в шахматы со своим приятелем с корабля, идущего тем же курсом, только на 50 миль южнее.

И наконец были еще два пассажира — англичанин и француз.

Было ясно, что назавтра, согласно традиции, на кормовой палубе соорудят импровизированный бассейн из брезента и реек, три на три метра, куда накачают воду прямо из моря, и все пассажиры будут приходить сюда поплескаться.

Затем через пять дней издалека, по левому борту, появятся Галапагосские острова. Будут летающие рыбы, переход через экватор.

А на карте, вывешенной рядом с кают-компанией первого класса, ежедневно в полдень будут появляться цифры: 235… 241… 260 миль.

И, наконец, невидимый, но всегда свирепствующий неподалеку тайфун:

— Мы идем буквально за ним по пятам…

Вот уже двадцать пять лет «Арамис» неизменно шел по пятам тайфуна.

Белый фонарь на верхушке мачты — словно ярчайшая звезда; два других, зеленый, и красный, — потусклее; гаснущие один за другим иллюминаторы, похожие на рыжеватые луны; миллионы звезд на высоком небе, оставшийся позади берег, где перекрещивались лучи маяков, от которых вскоре должны были остаться лишь слабые отблески…

Внизу обнаженные негры, севшие на Мартинике, сновали перед красными зевами топок и могли увидеть черноту неба лишь через зарешеченный люк.

Главный механик, лежа на койке, слушал радио: голос доносился прямо из Парижа, там уже было десять часов утра.

Женщины во сне шевелили губами, мужчины храпели, портьеры на дверях кают вздымались. Альфред Мужен раздевался в каюте, улыбаясь своему отражению в зеркале.

Майор Оуэн остался один на палубе. Он привык плавать на кораблях и каждый раз, поднявшись по трапу, совершал обход своих временных владений: медленно, методично, как бы обживаясь на новом месте.

Перегнувшись через бортовое ограждение, он увидел палубу второго класса, где не было никого, кроме обнявшейся в темноте парочки. Назавтра он непременно узнает их среди пассажиров, во всяком случае, женщину, — по ярко-рыжей копне волос.

Он поднялся выше, на шлюпочную палубу. В слабом свете, идущем из каюты вахтенного, он угадал руки рулевого, неподвижно лежащие на штурвале, иллюминаторы капитанской каюты не горели.

Только один радист в наушниках по-прежнему сидел в своей рубке, дверь была приоткрыта, а прерывистый звук азбуки Морзе напоминал стрекот сверчков.

Офицер увидел проходившего Оуэна и пожелал ему доброй ночи. Англичанин еще немного побродил в одиночестве, потом разыскал в темноте шезлонг, расположился в нем и зажег сигару.

Гул мотора, легкий плеск волн, мягкий шелест со стороны форштевня, стрекотание аппарата Морзе — только эти звуки были слышны под звездами, среди которых медленно и плавно раскачивалась более яркая звезда на верхушке мачты.

Затем, оставив дверь открытой, улегся спать радист — погас и этот светящийся прямоугольник.

Должно быть, прошли минуты, а может быть, и часы, но текли они так незаметно, что майор даже не отдавал себе отчет, который сейчас час. На сигаре вырос столбик белого пепла. Еще сотни других кораблей бороздили в ночи океан, перевозя на борту людей, стремящихся куда-то на зов судьбы.

Иногда Оуэн закрывал глаза, потом слегка приоткрывал их, когда его веки немного приподнимались, он казался еще неподвижнее, с сигарой во рту, на которой держался длинный столбик пепла.

Вдруг что-то пошевелилось справа от него, метрах в трех, потом еще раз, но так незаметно и неожиданно, что он даже не сразу сообразил: это приподнимался чехол на одной из шлюпок. На палубе их было закреплено шесть, не считая большого вельбота. Каждая была накрыта чехлом из грубой серой парусины, образующим подобие палатки.

Один из этих чехлов шевелился, приподнимался и, если бы не мелькнувшие в щели человеческие руки, можно было бы подумать, что там прячется какое-то животное.

Оуэн сидел неподвижно, а чехол по-прежнему шевелился, щель достигала уже нескольких десятков сантиметров. Казалось, можно было различить чье-то лицо, чьи-то тревожные глаза…

Наверное, незнакомец понял, что его сейчас могут обнаружить, и чехол замер. Затем он приподнялся снова, но не сразу, а долгие минуты спустя, и стал опускаться, чтобы занять прежнее положение.

В шлюпке кто-то сидел и испугался, увидев майора. Поскольку майору тоже случалось пугаться, он не хотел внушать страх другому и затаил дыхание. Его погасшая сигара приобрела горьковатый привкус. Ему хотелось почесать ногу, но он боялся шевельнуться.

Интересно, шелохнется ли чехол еще раз?

Что можно сделать, чтобы успокоить человека, который там прячется?

Дверь в рубку радиста была по-прежнему открыта. Шуметь не следовало.

Майор долго сидел неподвижно, устремив глаза в одну точку. Потом очень осторожно принялся насвистывать. Ему казалось, что человеку будет легче, если тот услышит этот свист. Он выбрал простую приятную мелодию, потом встал, подошел к лодке, осторожно прислонился к ней и пробормотал быстро и тихо:

— Не бойтесь!

Секунда на размышление. Понимал ли незнакомец по-французски? Он повторил то же самое по-английски, потом по-испански, вновь стал насвистывать и со спокойным, уверенным видом начал спускаться по трапу.

Итак, кроме положенного груза, «Арамис» вез на своем борту к Южным морям неизвестного пассажира. Бар и кают-компания были закрыты, а на трапах и в коридорах горели лишь две ночные лампочки. В черных дверных проемах кают все так же под скрежет вентиляторов надувались пузырями портьеры.

Только в каюте у Альфреда Мужена еще горел свет, и по доносившимся оттуда звукам можно было заключить, что он перекладывает содержимое чемодана.

Он отодвинул занавеску, чтобы посмотреть, кто идет, и узнал англичанина.

— Доброй ночи… — произнес тот.

А в ответ получил тяжелый взгляд и наконец ироническое:

— Доброй ночи…

Интересно, там, на носу, влюбленные по-прежнему обнимались? А человек из шлюпки — осмелился ли он наконец поднять чехол, чтобы вдохнуть свежего воздуха?

Наполовину раздевшись, Оуэн взглянул на себя в зеркало, пощупал дряблые красноватые мешки, которыми были отмечены светлые, как у ребенка, глаза, а затем стал мыться перед сном.

Погасив свет, улегся наконец и Альфред Мужен, а в соседней каюте какая-то женщина бормотала во сне что-то неразборчивое.

II

В первое же утро после выхода из Панамы произошел небольшой инцидент. Случилось это около десяти часов утра.

В шесть утра Оуэна разбудили матросы, драившие палубу под иллюминатором его каюты. Утренняя свежесть и свет заставили его подняться с постели. Почти бесшумно, с легким гулом, который скоро становится привычным, как плеск воды о корпус корабля, «Арамис», подобно насекомому, упорно ползущему вперед, шел своим курсом среди бескрайней сине-золотой глади, как огромная раковина, пронизанная перламутровой радужной свежестью. На полубаке матросы тоже мыли палубу, а возле мачты тощий длинный миссионер с рыжей окладистой бородой, одетый в шорты, пользуясь тем, что пассажиры еще спали, занимался гимнастикой, дабы придать гибкость своему телу.

Оуэн улегся снова и еще несколько раз засыпал и просыпался; по правде говоря он и не спал, а только слегка дремал, и в этой полудреме смешались сон и явь. Ему казалось, что он видит откуда-то сверху черно-белый пароходик, прокладывающий себе путь среди безмолвия океана. От этого видения на него повеяло покоем. Впервые в жизни он плыл на таком маленьком непрезентабельном пароходике, где все пассажиры жили как бы одной семьей.

Часов в восемь за переборкой его непосредственные соседки — дамы Мансель, тетка и племянница — начали ссору. Слов он не различал, но явно слышал, что молодая особа повышала голос и бранила тетку.

Одна из них, должно быть, еще лежала в постели, другая, видимо, ходила по каюте. Она и вызвала стюарда, наверное, чтобы заказать завтрак.

Раздавались и другие звонки, по палубе ходили взад и вперед, но куда именно направлялись пассажиры, англичанин понять не мог. Поэтому он снова поднялся и пошел к двери.

Именно теперь он смог оценить все преимущества своего положения: только каюта номер один и служебное помещение мсье Фрера имели отдельные ванные комнаты. Остальные пассажиры первого класса были вынуждены по очереди совершать свой туалет в помещении возле каюты Альфреда Мужена, под лестницей. Мужчины фланировали в пижамах, с растрепанными волосами — смотрели по сторонам, курили, топчась в ожидании на палубе. Проходили и женщины в пеньюарах. Мадам Жюстен — смуглая и черноволосая пятидесятилетняя дама с маленькой головкой, узкоплечая и широкая в бедрах, была в восточном кимоно из желтого шелка с вышитым на спине солнцем невероятных размеров. Она, наверное, купила его в Колоне на базаре или у китайцев.

— Пожалуйста, пожалуйста… Я не спешу… Мне еще надо выгладить платье…

Каждая приводила себя в порядок, спрятав под косынкой бигуди.

В девять часов на носу палубы второго класса мужчины затеяли игру в пале[18].

Слышался голос мсье Лусто, торговца из Нумеа:

— Знаете, Жюстен, они сейчас ставят бассейн… Кажется, часам к одиннадцати можно будет окунуться.

Оуэн вызвал стюарда и заказал яичницу с беконом. Около часа он дотошно, как заправская кокетка, занимался своим туалетом. И к десяти часам, когда, собственно, случилось вышеупомянутое происшествие, Оуэн был безукоризнен — щеки так гладко выбриты, что кожа казалась нежной, как у женщины, волосы блестели, да и сам он, в белом полотняном костюме безупречного покроя, выглядел очень подтянуто.

Все началось с долгого звонка. Кто-то в одной из кают непрерывно яростно звонил, и стюард, прибежавший снизу, из кухни, постучал в дверь американца и вошел в каюту.

Выслушав поток нечленораздельной брани, он направился к мсье Жюстену, находившемуся на лестнице.

Затем последовала небольшая пауза. Стюард — маленький, постоянно улыбающийся вьетнамец по имени Ли — вернулся с подносом, постучав, зашел в каюту и закрыл за собой дверь; несколько мгновений спустя раздался грохот бьющегося стекла и стюард выскочил оттуда, вытирая свою куртку.

Именно тогда Филипп Оуэн вместе с несколькими другими пассажирами показался на палубе. Мадам Жюстен тоже была здесь, по-прежнему в кимоно. Подошел и Альфред Мужен. За ним постепенно собрались все остальные.

Мсье Жанблан предпочел бы замять происшествие, но вьетнамец, не смущаясь присутствием пассажиров, высоким голосом рассказывал о случившемся.

Он отнес американцу — того звали Уилтон С. Уиггинс — черный кофе и любезно наклонился над его постелью, чтобы передать ему чашку.

Американец, рассвирепев при виде кофе, резким движением оттолкнул поднос, а затем, схватив фарфоровый кофейник и чашку, со всего размаху швырнул их в стюарда. Чашка, разбившись о руку вьетнамца, поранила ему указательный палец.

Альфред Мужен слушал, нахмурившись. Затем медленно, спокойно, как человек, привыкший к ссорам, направился к приоткрытой двери со словами:

— Я научу этого дикаря хорошим манерам.

Мсье Жанблан попытался вмешаться:

— Оставьте, мсье Мужен… Пусть лучше этим займется капитан.

Инцидент тотчас же принял своеобразную окраску: пьяница был американцем, тем самым, дело приобретало политический характер.

— Эти люди считают, что им все дозволено…

— Мсье Мужен, прошу вас…

— Я набью ему морду!

Испуганные женщины волновались больше всех.

— Смотрите! Вот как раз и капитан!

И вправду, заслышав шум, капитан Магр спустился по трапу.

— Что случилось, Жанблан?

— Номер пятый позвонил и потребовал бутылку виски… По моему распоряжению ему принесли кофе и тогда…

Капитан зашел в каюту и закрыл за собой дверь. В глубине души большинство собравшихся надеялись услышать очередной грохот, но из каюты раздавались лишь голоса. Капитан вышел, поискал кого-то глазами и, увидев майора Оуэна, отозвал его в сторону.

— Могу я попросить вас поговорить с ним? Я не понимаю его английский, а он — мой.

Таким образом Филипп Оуэн с первого же дня появления на борту «Арамиса» начал играть на корабле полуофициальную роль.

Когда он, в свою очередь, вышел из каюты, то заметил иронический взгляд Альфреда Мужена, курившего на палубе. Оуэн поднялся прямо на верхнюю палубу, где открылась одна из дверей.

— Войдите! — позвал капитан, приглашая его в свою небольшую каюту.

Убранство ее оказалось весьма затейливым: на стенах акварели, написанные самим капитаном в свободное время. Поскольку перед ним открывались лишь морские пейзажи, он методично перерисовывал почтовые открытки: цветы, цыганок, снежные равнины, закат солнца в горах.

— Сигару?

— Спасибо… Я полагаю, что самое разумное — отнести ему бутылку виски, как он требует… Он все объяснил мне спокойным тоном, когда увидел, что я его понимаю… Он — влиятельный промышленник из Нового Орлеана… Такое с ним случается примерно раз в год…

Оуэн говорил с легкой, доброжелательной улыбкой, составлявшей главное его очарование. Жестикулировал он сдержанно, но нарочито красиво — руки у него были очень белые, слегка пухлые, изысканной формы.

— Вы, наверное, ходили в Малайзию, капитан? Тогда вы знаете, что аборигены называют «амок». Спокойный, невозмутимый доселе человек вдруг входит в транс, хватает кинжал, выскакивает из дома, мчится куда-то, устремив глаза в одну точку, с пеной на губах и убивает всех и вся, кто попадается ему на пути… Так вот, Уилтон С. Уиггинс тоже подвержен своего рода «амоку», только менее опасному. Я знал таких, как он, и все они были американцами.

Он небрежно поигрывал сигарой, от которой поднималась тонкая голубоватая струйка дыма. В то же время он внимательно изучал капитана и уже составил о нем свое мнение. Наверняка славный малый, мечтающий управлять не таким неприметным пароходиком, как «Арамис», а шикарным океанским лайнером. Капитан, видимо, был из тех, кто внимательно контролирует свои движения и поступки, изредка смотрится в зеркало, чтобы удостовериться, что соответствует тому образу, который сам для себя создал. Должно быть, он восхищается непринужденностью Оуэна и, наверное, оставшись один, тотчас же попытается скопировать его манеры.

— Французы это называют «выпустить пар»… Обычно человек уезжает из дома, начинает пить, садится на любое судно и пьет там десять, двадцать дней — с утра до вечера и с вечера до утра. Потом внезапно приходит в себя, испытывает острое желание вернуться домой, к семье с ее налаженным бытом. Доставьте ему то, что он требует, и я удивлюсь, если он вообще выйдет из каюты.

В итоге капитан вызвал стюарда и велел ему отнести пассажиру заказанную бутылку виски.

Затем мужчины еще немного поговорили. Капитан Магр, смущаясь, продемонстрировал свои акварели, а также фотографию дочери, учившейся пению в Бордо.

— Вы впервые будете на Таити, майор Оуэн? Долго собираетесь там пробыть? Желаю вам не разочароваться… Обычно ожидают чего-то совсем другого… Как раз природа там уникальная и климат превосходный. А вот люди, их жизнь, взаимоотношения… В общем, увидите!

Он добавил, слегка уничижительно в адрес пассажиров:

— Уже здесь, на борту, можно представить себе, что там вас ждет.

Это означало:

«Мы поняли друг друга, не так ли? Мы с вами принадлежим к иному кругу. Эти мелкие чиновники, коммерсанты, разумеется, люди неплохие, но им недостает настоящего воспитания».

Они поговорили о тех местах, где оба бывали. Вернее, говорил капитан — о Генуе, Неаполе, Порт-Саиде, Коломбо, Сайгоне…

— Когда захочется, поднимайтесь ко мне, запросто, без церемоний. Если вы любите коньяк, у меня еще есть в запасе две-три бутылки прямо из подвалов… Ведь моя жена родом из Шаранты, этот департамент славится коньяками…

За обедом майор оказался за столиком капитана вместе с инспектором по колониям, мсье Фрером. И весь обед он чувствовал на себе тяжелый ироничный взгляд Альфреда Мужена. Тот обедал в обществе второго помощника, а свободное место, вероятно, отводилось американцу, который так до сих пор и не вышел из своей каюты.

Когда в четыре часа Оуэн заглянул в кают-компанию, супруги Жюстен и Лусто играли в бридж. Он машинально наблюдал за партией, и мадам Лусто вежливо ему предложила:

— Не хотите ли сесть вместо меня, майор? Мне будет только приятно. Я так плохо играю! Мой муж все время делает мне страшные глаза… Я бы лучше посидела в кресле и повязала.

И так как он, поблагодарив, отказался, она спросила:

— Вы не играете в бридж?

Он поколебался и ответил с той же полуулыбкой в уголках губ:

— Нет, совсем немного… Вы очень любезны…

Почему Альфреду Мужену, тоже наблюдавшему за партией, вдруг захотелось беззвучно рассмеяться?

Жизнь шла своим чередом. Кто-то из пассажиров часов в пять решил поплескаться в бассейне на корме, откуда раздавались веселые крики. Потом пришло время аперитива. Мужчины переоделись в пиджаки, повязали галстуки, так как смокингов здесь не носили.

После обеда у себя в каюте Оуэн написал короткое письмо.

Не бойтесь, я только хочу помочь вам. Если вам что-нибудь нужно, этой ночью я подойду к шлюпке. Вам останется лишь приподнять чехол, когда я кашляну. Вы сможете поговорить со мной или передать записку. Осторожно, дверь в рубку радиста всегда открыта.

Он успел обойти весь корабль, с носа до кормы, узнал рыжеволосую девушку, ту, что видел ночью, — сейчас она плавала в бассейне. Довольно упитанная, с молочно-белой кожей, усеянной веснушками, она без конца улыбалась красными пухлыми губами, обнажая в улыбке по любому поводу ослепительные зубы, а ее внушительная грудь тем временем, казалось, наполнялась жизненной силой.

Радист же был блондин, совсем мальчишка, лет двадцати двух. Он редко отлучался из своей рубки — только чтобы размяться, мерил палубу крупными шагами, выбирая время, когда пассажиры обедали или ужинали.

Вечером снова сели за бридж, и Альфред Мужен занял место мадам Лусто. Мсье Фрер, устроившись в углу, проверял финансовые документы и делал пометки.

Около полуночи Оуэну показалось, что на палубе никого нет, но тут же он заметил в нескольких шагах от себя Альфреда Мужена, облокотившегося на поручни. Чтобы избавиться от его общества, майор вернулся в каюту. Только около часу ночи ему удалось подойти к шлюпке и сунуть туда записку, карандаш и блокнот. Сначала он было решил передать еще и пачку сигарет, но понял, что, закурив, безбилетный пассажир мог себя этим выдать.

В эту ночь больше ничего не произошло. Правда, радист, как обычно, выходил подышать свежим воздухом.

Следующий день был похож на предыдущий, и так изо дня в день. Для тех, кто вышел из Марселя, так продолжалось с начала плавания. Сами того не замечая, пассажиры механически повторяли одни и те же действия в одно и то же время.

Например, за несколько минут до одиннадцати всегда можно было встретить мсье Жюстена: он прогуливался по палубе, время от времени поглядывая на лестницу, и непременно раз или два заходил в кают-компанию. Альфред Мужен вел себя так же. И майор Оуэн тоже взял за привычку находиться где-то неподалеку, в ожидании, когда откроется бар. Наконец появлялся бармен Боб, здоровался по очереди с каждым и, зайдя в свою клетушку, сразу же открывал буфет.

Мсье Жюстен неизменно брал перно, и его черные усики весь день попахивали анисом. Пикон[19] для Альфреда Мужена, тот выпивал четыре-пять рюмок перед обедом. Виски — для Оуэна.

— Без льда, не так ли? — всегда спрашивал Боб.

Все перешептывались, особенно женщины, глядя, какое количество бутылок приносили в каюту американцу.

— Он почти голодает… С трудом поднимается… Вчера за весь день съел только маринованную селедку…

Пассажиры все время наблюдали друг за другом.

По сто раз в день Оуэн чувствовал на себе взгляд Альфреда, но человек из Панамы глаз не отводил.

— Очень не люблю таких пассажиров на борту, — признался капитан. Завидев англичанина, он поспешил открыть дверь своей каюты. — Между Марселем и Панамой такие случаются часто. Иногда они садятся вместе с женщинами. Некоторые совершают круизы ежегодно, чтобы подлечить в Виши печень. Однако вести себя подобным образом на этом участке линии Тихого океана не всякий отважится. Что им делать на островах, где их тотчас же обнаружат? Кстати, такие люди не опасны для окружающих.

Мсье Оуэн ответил ему неотразимой улыбкой.

— Их довольно много в Панаме и в Колоне, добрых два десятка, и среди них не менее пяти беглых каторжников. Они составляют нечто вроде мафии, как говорят американцы, ворочают крупными делами. Они богаты, живут размеренной жизнью. Знаете, если вам доведется еще раз проехать через Панаму, я покажу вам кафе, где вы сможете увидеть их ежедневно, когда они играют в белот[20].

Время от времени они начинают выяснять отношения, а потом одного, который брал себе куски пожирнее или не подчинялся правилам, находят с ножом в спине или с простреленной головой.

Кстати, непонятно, каким способом этот Альфред Мужен оказался на борту… Я навел справки в нашем агентстве в Панаме… Еще утром в день отплытия у него не было места… Видимо, он не был точно уверен, что поедет, или просто не хотел, чтобы об этом узнали.

Вы понимаете, что я имею в виду? В последнюю минуту он позвонил по телефону и справился, сможет ли подняться на корабль, как только судно подойдет к рейду.

— Я его видел, — сказал мсье Оуэн… — Он очень нервничал…

— Допустим, он с кем-то плохо обошелся и тот поклялся с ним расквитаться… Он знает, что во Франции или где-то в другом месте его в конце концов обнаружат. И наоборот, на островах, куда суда приходят не чаще, чем раз в полтора месяца, у него есть время осмотреться… Любопытно было бы узнать, что лежит в его зеленом чемоданчике, который с трудом несли двое…

Оуэн поставил свой шезлонг напротив лодки. Только когда радист погасил свет, он кашлянул, устремив взгляд туда, где той ночью приподнимался чехол. Ему пришлось несколько минут подождать, он снова кашлянул три-четыре раза, пока не услышал легкий шум, свидетельствующий о том, что в лодке находится живое существо.

Очень тихо, пожевывая сигару, он прошептал:

— Вы написали мне записку?

— Нет…

— Вам что-нибудь нужно? У вас есть что пить?

— Нет…

— Хотите вина?

— Воды…

— Сейчас?

— Если можно…

— Еда у вас есть?

— Да…

— Хотите, чтобы я вам что-нибудь принес?

— Фруктов…

Оуэн едва шевельнул губами, не выпуская из виду рубку радиста.

— Я буду каждый день приносить вам еду и питье…

— Ладно…

— Может быть, хотите, чтобы я принес вам подушку?

— Это слишком опасно…

Но именно потому, что было опасно, майора это забавляло.

— Может быть, завтра…

— Если можно…

— Ждите меня… Я приду…

Он спустился в свою каюту, чтобы взять графин со свежей водой; но потом подумал, что назавтра стюард заметит исчезновение графина и пойдет его искать в общую ванну. На столике у кровати лежали фрукты. Ему случалось съедать их ночью, и он положил в карман яблоко и два банана.

— Осторожно… Я передаю вам графин… Приподнимите чехол…

Он надеялся, что увидит лицо незнакомца, но мелькнуло лишь светлое пятно — рука.

— Вы выпьете сразу?

— Лучше оставьте на день…

— Вот фрукты… Завтра принесу вам какой-нибудь еды… Вы плывете на Таити?

Этот вопрос остался без ответа.

— Вы сели в Кристобале?

Ответа также не последовало. В общем, это было и так ясно, не мог же человек прятаться в спасательной шлюпке с самого Марселя, иначе говоря, в течение двадцати двух дней.

— Вы ничего не хотите мне сказать?

— Нет… Спасибо…

Глухой голос, такие иногда слышишь во сне…

— Вам тут не слишком плохо?

— Нормально…

Назавтра майора взволновала одна мысль. Точнее, она пришла; ему в голову ночью, и он с трудом смог заснуть. Когда наутро стюард принес Оуэну яичницу с беконом, тот спросил:

— А у вас не бывает учебной тревоги?

На борту всех кораблей, как правило, на второй день дается сигнал тревоги и каждый пассажир должен занять указанное ему место возле шлюпок, а их вынимают из гнезд и спускают на несколько метров вниз к поверхности воды, чтобы удостовериться, что все механизмы работают исправно.

— Чаще всего проводим их в Атлантике, здесь — редко. Ведь в Панаме сели всего два или три пассажира, игра не стоит свеч.

Оуэн продолжал расхаживать по кораблю, завязывал разговоры, особенно с пассажирами второго класса, которые уже его хорошо знали.

Любопытный тип был этот миссионер… Вот уже два года он жил на атолле Паумоту, где оказался единственным белым. Провизию ему доставляли раз в год на шхуне. Сейчас он возвращался из своего первого отпуска во Францию. Отважиться на такое путешествие его вынудила смерть отца, оставившего в его пользу запутанное завещание.

Что же касается рыжеволосой красотки, то объектом ее нежных чувств и непрерывных ласковых взглядов был тот самый худосочный и сутулый парень.

На пятый день объявили, что вдали, по левому борту, показалась земля. Все бросились на палубу, хотя на горизонте виднелась лишь узкая темная полоска — острова Галапагос.

С графинами происходило нечто таинственное. Дважды Оуэн уносил графины из общей туалетной комнаты. Оба раза он забывал попросить безбилетного пассажира вернуть предыдущий. И недоумевающий Ли выслеживал вора.

К тому же он, наверное, решил, что у майора Оуэна завелись странные причуды. По утрам вместо яичницы с беконом тот просил принести ему нарезанную ветчину, да побольше, и крутые яйца. А когда Ли приходил за подносом, скорлупы не было.

Вечером англичанин требовал сэндвичи. Их подавали в баре, где сразу же и съедали. Он же забирал сэндвичи в каюту — на ночь, как он говорил, и фрукты, в основном яблоки, и побольше.

Безбилетный пассажир любил яблоки.

Все происходило по заведенному порядку. Оуэн ждал, пока все улягутся. Часто ему приходилось ждать, потому что у Альфреда Мужена была просто мания курить до поздней ночи, облокотившись о поручни.

Оуэн складывал еду в карманы, кое-как прятал графин под полой пиджака. Из-за этого все чуть было не открылось, когда на шестой вечер он столкнулся на трапе с капитаном.

— Еще не легли?

— Хочу подышать свежим воздухом наверху.

И он так стремительно зашагал прочь, что слегка расплескал воду по ступенькам. Поэтому назавтра он взял с собой в каюту бутылку виски и стакан. Все решили, что ночью он пьет в одиночестве на верхней палубе.

Незнакомец не становился разговорчивее. На все вопросы он отвечал, как правило, односложно.

— Вы уже бывали на Таити?

— Нет.

— Вы продумали, как вы выйдете на сушу?

— Нет…

— Вы француз?

— Да…

— Это уже легче. Правда, ненамного. Я тут беседовал с капитаном…

Особенно досаждал радист. Можно было подумать, что он спит не больше часа в сутки. Внезапно он просыпался, зажигал свет, садился в пижаме перед своими приборами. Оуэн подозревал, что таким образом тот подслушивает какие-то разговоры, не предназначенные для его ушей. Он не вступал ни в какие контакты на корабле, кроме чисто профессиональных, с другими членами экипажа. В конечном счете, он жил на корабле своей отдельной жизнью, связанной с радиоволнами, беседуя бог знает о чем с другими радистами, затерянными, как и он, в пространстве.

— Если вас обнаружат на борту даже во время высадки, вас не выпустят отсюда, пока вы не докажете, что располагаете достаточной суммой для жизни на Таити.

— У меня нет денег.

Оуэн улыбнулся. Как будто состоятельный человек согласился бы прожить, пусть всего три дня, скрючившись под чехлом спасательной шлюпки на солнцепеке Южных морей.

Часто в течение дня он вспоминал о незнакомце. Днем во время жары корабль казался вымершим. Кроме кочегаров у топки, вахтенного офицера и рулевого, все лежали на своих койках под вентиляторами.

Привлекательная рыжеволосая девица по меньшей мере два часа плескалась в крошечном бассейне, где она лежала на спине, выпятив огромные груди.

Из-за этого тоже едва не возник конфликт, так как в определенные часы бассейн был отведен пассажирам первого класса, остальные могли им пользоваться в неудобное время — рано утром или под вечер.

Рыжеволосая явно переусердствовала, купаясь, когда ей заблагорассудится. Мадам Жюстен сделала язвительное замечание мсье Жанблану, и тот пообещал, что примет меры.

— Похоже, — объяснял Оуэн чехлу, ведь он видел перед собой только чехол, — похоже, что таитянским властям надоели так называемые «банановые» туристы.

Он испугался, что обидел собеседника.

— Простите… Но лучше, чтобы вы знали об этом… Они называют так тех, кто приезжает к ним без денег, чтобы жить, как живут туземцы, — в хижине на берегу моря и питаться фруктами и рыбой… Большинство из них через несколько месяцев заболевает, а расходы несет администрация… Вам нужно выйти незаметно, сразу же уехать из Папеэте [21] в глубь острова… А уж там…

Чтобы сойти на берег, каждый пассажир должен был предъявить сумму в десять тысяч франков — стоимость обратного проезда, в случае необходимости. Впрочем, у Оуэна — и это его весьма забавляло — тоже не было таких денег. Еще утром он пересчитал содержимое бумажника. У него оставалась купюра из белой шелковистой бумаги, тоненькой, как луковичная шелуха, в пять фунтов стерлингов, восемь десятидолларовых билетов — длинных, узких, плотных и гладких, как французские деньги, и немного панамской мелочи.

Для него это не имело такого значения. Он покажет паспорт, покажется сам, и ему не станут задавать вопросы. Ведь он уже стал чуть ли не лучшим другом капитана — тот теперь разыскивал его каждый день, чтобы угостить аперитивом.

— Лучше всего оставаться на борту еще несколько часов по прибытии. Обычно корабль приходит часа в два дня и уходит только на следующее утро. Я сойду на берег. Наведу справки. Вернусь под предлогом, что должен забрать багаж, и все расскажу вам.

— Спасибо…

Его немного обескураживала не столько неразговорчивость незнакомца, сколько полное равнодушие, которое ощущалось в этом человеке. Иногда казалось, что присутствие Оуэна тяготит его.

— Не удивляйтесь, если услышите днем, как кто-то постукивает пальцем по чехлу… Знайте, что это я… Прошу вас ответить мне таким же способом… Тогда я пойму, что все в порядке.

Ему пришла мысль, что пассажир может задохнуться в своем укрытии, похожем на гробницу.

Он попытался войти в контакт раз, другой… Вскоре после полудня, когда радист обедал, а шлюпочная палуба, залитая лучами палящего солнца, была пуста, Оуэн вышел из каюты капитана и постучал пальцем по чехлу.

Ответ последовал не сразу, и Оуэн испугался. Он повторил еще раз и наконец услышал какой-то звук, словно царапали по полотну.

— До вечера… — произнес он вполголоса.

Он взял за привычку делать так каждый день, даже по несколько раз в день, и пассажир отвечал послушно, но как бы нехотя.

— Вы действительно не хотите вина?

— Спасибо…

— Ничего спиртного?

— Спасибо…

В те дни, когда на десерт давали сухие пирожные, он клал их в карман для своего подопечного.

— Вас разыскивают?

— Нет…

— Вы ничем не провинились перед законом?

— Нет…

— Можете сказать мне без опаски.

— Нет…

— Значит, вы путешествуете таким образом только потому, что у вас нет денег?

— Да…

— Вы знаете кого-то на Таити?

Молчание.

На тринадцатый день, когда море стало беспокойным и серым из-за свирепствовавшего близ побережья тайфуна, Оуэн, выйдя от капитана после аперитива, не получил ответа.

Три, четыре раза Оуэн побарабанил по чехлу. Заговорить он не осмеливался.

— Вы здесь?

Тишина. Он снова и снова задавал этот вопрос, и в его голосе звучало волнение. Потом ему пришлось замолчать и отойти в сторону, когда появился радист.

Он повторил попытку в два часа, сразу после обеда. Радист сидел у себя в каюте, но Оуэн принял независимый вид.

Никакого ответа.

Правда, в четыре часа, когда Оуэн уже подумывал, не поставить ли ему в известность капитана, попросив сохранить тайну, под чехлом что-то зашевелилось. Он не посмел заговорить из-за присутствия матроса, который надраивал неподалеку медные поручни.

И только в час ночи, когда в вантах гулял ветер, он смог подойти к своему посту.

— Вы здесь?

— Да…

— Почему вы не ответили днем?

Молчание.

— Я звал вас три раза.

— Я спал.

Обе дамы Мансель, тетя и племянница, страдали от морской болезни и больше не играли часами в рами[22] в углу кают-компании. Они жили на Таити уже очень давно в доме, одиноко стоящем на берегу лагуны, и могли вести себя так же замкнуто, как и на борту, где они вообще ни с кем не разговаривали.

Заденет ли их тайфун? Или пройдет мимо? Вместо того чтобы идти прямо по курсу, корабль описал дугу. По радио сообщали, что на одном из Маркизских островов прошел ураган и имеются многочисленные жертвы. В центре урагана оказалась шхуна, и поскольку на ней не было радиопередатчика, то никаких сведений о ней не поступало.

И все-таки на борту играли в бридж. Аперитивы, кофе, коньяк… Море постепенно успокаивалось. Дни летели быстро, потому что походили один на другой.

…Графин с водой, фрукты, куски ветчины, крутые яйца и сэндвичи, не считая сухих пирожных.

Два часа ночи. Шестнадцатый день.

Пальцы Оуэна на чехле. Тишина. Опять пальцы. Голос майора.

Никто не отвечает. Взволнованный Оуэн снова окликает таинственного пассажира, невольно повышая голос.

Оуэну пришлось отойти, заслышав чьи-то шаги, через полчаса он вернулся с припасами, оттягивавшими его карманы.

— Вы здесь?

Молчание. По-прежнему молчание. В три часа ночи снова молчание. Подобное молчание нельзя объяснить даже самым глубоким сном.

Тогда он стал развязывать узлы, чтобы приподнять чехол, и вернулся к себе в каюту за фонарем.

Когда он направил луч света в образовавшееся отверстие и прильнул к нему, то увидел лишь два пустых графина, куски хлеба, грязную подушку и смятые простыни…

Многие, как Альфред Мужен, уже складывали чемоданы. Вдали показался участок суши — атолл, передовой остров из архипелага Товарищества.

Капитан не упоминал в разговоре ни о чем необычном, и из этого можно было заключить, что безбилетный пассажир не обнаружен.

Оуэн вглядывался в членов команды, в пассажиров, но ничего подозрительного не замечал, и на следующую ночь, когда он снова, на всякий случай, постучал по чехлу, ему снова ответили.

— Где вы были прошлой ночью?

Молчание.

— Вас здесь не было?

Молчание.

— Еще кто-нибудь, кроме меня, знает о вашем присутствии?

По-прежнему молчание.

— Я вам надоел?

— Нет…

— Вы мне не верите?

— Почему же…

— Вы не передумали высадиться на Таити?

— Нет…

— Вы согласны, чтобы я вам помог?

— Если хотите…

— Мы приходим туда послезавтра.

— Да…

— Вы останетесь на своем месте, пока я не приду за вами или скажу, что делать.

— Хорошо…

Это обескураживало. У него сложилось впечатление, что его помощь принимали со все меньшим и меньшим энтузиазмом.

Похоже, что Мужен поглядывал на него с большей иронией, чем прежде.

Ему все чаще приходило это в голову, и он начинал подозревать всех на свете, даже капитана.

В предпоследний день чемоданы, поднятые из трюмов, выстроились на палубе. Начали обсуждать, какие нужно дать чаевые.

В этот день два раза из четырех человек из лодки не ответил. Можно ли предположить, что он прогуливался по кораблю, оставаясь незамеченным?

Ночь. Шезлонг. Сигара.

— Вы здесь?

В половине второго в лодке пусто. В пять утра, когда Оуэн поднялся на палубу, его собеседник ответил привычным шорохом.

— Вы снова уходили?

Молчание.

— Как хотите, если вам моя помощь не нужна, скажите прямо.

— Я этого не говорил.

Одна из самых длинных фраз.

— Завтра я сойду на берег одним из первых и вернусь через несколько часов, потому что специально оставлю на корабле чемоданы.

— Да…

— Вам ничего не нужно?

— Нет…

— Вы здоровы?

— Да… Спасибо…

Он лег спать в плохом настроении. В каюте Мужена горел свет. И все-таки Оуэн заснул, и его разбудила суматоха — они прибывали. Издали появилась сахарная голова — срединная гора Таити.

Все высыпали на палубу, а те, кто плыл дальше, в Нумеа или до Новых Гебрид, — супруги Жюстен и Лусто, — обменивались понимающими улыбками.

Еще совсем недолго, и весь корабль будет в их распоряжении.

III

Когда Оуэн первым устремился вниз по трапу, можно было подумать, что это ради него одного собралась пестрая толпа, заполнившая все пространство между складами и причалом, над которым возвышался корабль с поднятым к небу носом, что именно в честь Оуэна на мачтах развеваются белые флаги и гремят блестящие медью фанфары.

В действительности час назад к «Арамису» подплыла лодка с губернатором, и теперь тот беседовал в капитанской каюте с мсье Фрером, инспектором колоний.

Оуэна первым пригласили в кают-компанию для прохождения необходимых полицейских и медицинских формальностей. Он не воспользовался этой честью и не стал стоять возле дверей, где толпились другие пассажиры в надежде пройти побыстрее. Напротив, Оуэн скромно держался в стороне, слегка улыбаясь своей неотразимой улыбкой, которая произвела такое впечатление и на капитана, и на мадам Жюстен, и на стюарда-вьетнамца. При этом его лицо и губы оставались неподвижными, только слегка поблескивали зрачки. Но каждый, видевший эту улыбку, считал, что она адресована именно ему и что лично с ним Оуэн хочет вступить в контакт.

Казалось, Оуэн говорил:

— Видите, я знаю вам цену… И в сущности, несмотря на ваши недостатки, вы стоите большего, чем вам кажется… Да, да… именно так… И потому я испытываю к вам огромную симпатию…

Правда, своими слегка слащавыми манерами он напоминал угодливого священнослужителя. Когда он обращался с просьбой к Ли, к бармену или к метрдотелю, то делал это с таким обаянием, что все они были готовы вылезти вон из кожи, лишь бы угодить ему, причем каждый считал, что не они, а он оказывает им любезность.

У него за спиной прощались пассажиры, пожимали друг другу руки, торопились, деловито собирая чемоданы.

Один Оуэн — в бежевом костюме, в панаме, с сигарой в зубах — спускался по трапу с пустыми руками, словно именно его встречала ликующая толпа.

Все было очень красиво, очень ярко. Все белые мужчины, имевшие хоть какое-то отношение к администрации острова, собрались на берегу в полотняных костюмах приветствовать мсье Фрера. На многих туземных девушках и женщинах были яркие хлопчатобумажные платья. Преобладали красные тона, казавшиеся ослепительными на солнце. Некоторые из женщин водрузили на голову венки из белых цветов, источавших сладковатый аромат жасмина.

Дул легкий ветерок, он колыхал полотнища флагов и ласкал кожу. На набережной выстроилось два десятка машин с открытым верхом, ярко украшенных или увитых цветами. Сновали носильщики, шоферы в белых фуражках, широко улыбающиеся маори.

— Такси, мсье?

— Отель «Голубая лагуна»?

— Отель «Пасифик»?

Он отстранял их своими холеными руками, словно благословляя, и, улыбаясь, медленно пробирался сквозь толпу с видом человека, наслаждавшегося жизнью.

Миновав склады, он вышел на небольшую площадь, где находились три или четыре лавочки: парикмахера, торговца сувенирами, антиквара…

Вдоль лагуны, отделенной от океана невидимой полоской подводных коралловых рифов, тянулся широкий пирс из утрамбованной красноватой земли. Темно-зеленая листва, синее небо, красноватая почва, ослепительно алое платье проезжавшей на велосипеде девчонки, белоснежные колониальные костюмы — все вместе напоминало фейерверк из солнечных брызг.

Оуэн уже не походил на пассажира, сошедшего на берег. Точь-в-точь как в Панаме, едва поднявшись на борт судна, он стал обживать свое новое пристанище, так и теперь он решил поскорее освоиться в здешних местах. У него еще будет время совершить далекие прогулки по берегу лагуны, а пока он предпочел свернуть налево и оказался на другой площади, где сбились в кучу деревянные домишки и магазинчики — в большинстве своем принадлежавшие китайцам, главным торговцам на таитянском рынке.

Авторемонтная мастерская. Бензоколонка. А это, наверное, главная улица, протянувшаяся параллельно набережной. На соединяющей их улочке вывеска — «Английский бар».

Вероятно, в любом городе мира инстинкт безошибочно привел бы его в точно такое же место. Он толкнул решетчатую дверь, не доходившую до земли, и очутился в прохладном, приятно пахнущем полумраке. На высокой блестящей стойке играли отблески света, бутылки со знакомыми наклейками выстроились на полках в нишах. Там же стояли непременные для всех баров флажки разных стран. Мурлыкавший на одном из табуретов рыжий кот казался единственным живым существом, но когда Оуэн забарабанил по стойке кончиками пальцев, откуда-то появился бармен.

— Виски… без льда.

Он рассеянно посмотрел на человечка, одетого в полотняные штаны и светло-голубую рубашку, тот взял бутылку и спросил:

— «Уайт Лебел», как всегда, сэр?

Оуэн, привыкший к подобным встречам, не вздрогнул и даже не удивился. Он внимательнее оглядел бармена, своей худобой и бесцветными жидкими волосами напоминавшего больную птицу.

— Вы не узнаете меня, сэр? — спросил тот и, подмигнув, добавил: — Мак-Лин, жокей… Уже целая вечность… Верно? — И опять подмигнул: — Мы встречались с вами десять лет назад в Ницце. Там я служил в «Пикрэц»… Помните? У вас тогда были какие-то неприятности…

Странное дело: как только бармен назвал себя, майор, подобно актеру, возвращающемуся за кулисы, сбросил маску. Улыбка исчезла с его лица. А само лицо внезапно словно отяжелело.

Теперь в зеркалах между разноцветными бутылками отражался шестидесятилетний мужчина, усталый, озабоченный, возможно, даже чем-то взволнованный.

— Я помню, Мак…

— А адмирала?.. Адмирала помните?.. Он проводил почти все время у нас в баре… Здорово закладывал. Вы тоже неплохо пили, но вам до него далеко… По утрам у него так дрожали руки, что он иной раз ронял и разбивал первый стакан…

Он машинально взглянул на белые руки майора.

— Я ему говорил, что все это плохо кончится, но он не желал ничего слушать, каждый стакан у него был последним, из одного ночного бара он шел в другой, и приходилось вести его в отель и просить, чтобы его уложили в кровать…

О чем он подумал? Он сказал:

— В один прекрасный день эти господа посадили его на корабль…

Затем внезапно добавил:

— Вы здесь проездом или собираетесь задержаться?

— Еще не решил.

— Здесь вам особенно нечего делать, сэр. Я бы даже сказал, что в настоящий момент это просто опасно…

Майор сделал знак налить ему второй стакан.

— Тут произошел скандал, получивший большую огласку, думаю, именно потому нам срочно прислали инспектора по колониям… В один прекрасный день три года назад на берег сходит — как вы сегодня — элегантный молодой человек с хорошими манерами и карманами, полными денег… Он останавливается в «Голубой лагуне», в первый же вечер приходит сюда, заводит знакомства с местной знатью… Знаете, здесь, в Папеэте, как и всюду… Есть тут одна компания — одни и те же, — они любят развлечься, заходят ко мне выпить аперитив, потом в «Яхт-клуб», наконец, в «Лафайет» или в «Моану»… Вы скоро все это сами увидите… Молодой человек всех их просто очаровал. Его звали Массон. Жорж Массон. Весельчак, остроумный, приятное обхождение…

Прошло полгода, и он стал ну буквально первым человеком в Папеэте… Ни одной вечеринки без него не обходилось, даже у губернатора! Вот, кстати, кому здесь все осточертело, и кто будет втирать очки инспектору по колониям… И тут умирает секретарь суда. Ищут нового. Найти не могут. Тогда спрашивают у Массона так, в шутку:

— У вас случайно нет юридического образования?

— Конечно, как у всех, — отвечает он.

— Скажите тогда, старина… не могли бы вы оказать нам услугу. Мы вас назначим секретарем суда… Не волнуйтесь… Работу будет выполнять местный писарь… Но по закону эту должность полагается занимать человеку с юридическим образованием, а тут никого нет под рукой… Вам придется только подписывать бумажки…

Это происходило прямо здесь, в баре… Массон сидел на том же табурете, где вы сейчас сидите… По правде сказать, он отбивался, не хотел, придумывал все новые и новые возражения… Но в конце концов его уломали и через несколько дней назначили секретарем суда…

Два года он исполнял свои обязанности… Но вот однажды пришел корабль из Франции. Массон вместе с другими стоял на берегу. Какой-то парижский журналист, совершавший кругосветное плавание, сошел на берег и бросился к нему.

— Пижон, — так он его назвал, — ты что здесь делаешь?

И, слово за слово, выяснилось, что Массон вовсе не Массон, а Жорж Пижон, приговоренный заочно окружным судом департамента Сены к трем годам тюрьмы за мошенничество, подлог и использование поддельных документов…

Представляете, неплохой секретарь суда! Оказалось, что все это очень серьезно, потому что документы, которые он подписал, по закону не имеют юридической силы и недействительны… Нужно было заново пересматривать дела за два года… Поэтому его не арестовали. Возможно, вы его встретите, хотя он избегает показываться на глаза. Некоторые продолжают ходить к нему — развлечься. Ждут, когда инспектор по колониям во всем разберется. Из-за этой истории, мне кажется, вам здесь будет не слишком удобно… Теперь опасаются всех и вся, всех буквально подозревают…

— Скажите, Мак, вы, наверное, знаете многих на острове?

— Да.

— Вы не знакомы с неким Ренэ Марешалем?

И на лице майора, пока он ждал ответа, отразилось волнение.

— Постойте… А он не из Папеэте?.. Я что-то слышал об этой истории… Есть такие белые, они селятся в окрестностях, милях в тридцати отсюда, и практически здесь не появляются… Марешаль…

Он открыл дверь у себя за спиной и что-то спросил у лоснящегося от жира аборигена, дремавшего на стуле.

— Я так и думал… Он обосновался на полуострове Таиарапу… Если хотите увидеться именно с ним, вам придется немного подождать. Он уехал три недели назад на шхуне, которая время от времени снабжает продовольствием жителей островов и атоллов.

— А когда эта шхуна вернется?..

— Недели через две или через месяц… Все зависит от встречного ветра…

— И другой возможности увидеться раньше с Марешалем нет?

— Никакой, сэр…

Машинально он налил ему стакан виски.

— «Голубая лагуна» — это лучший отель?

— Как вам сказать… Очень дорогой… Там живут только англичане и американцы… Во всяком случае тогда будет нужна машина… Это за городом… Каждый номер — небольшой отдельный домик на берегу лагуны, весь в зелени… Отель «Пасифик» — не такой новый, он в самом центре города, недалеко от губернаторского дворца… Там останавливаются французы, главным образом, чиновники… Хорошая кухня…

Бывший жокей встряхнул шейкер и, слегка наклонившись вперед, спросил вполголоса:

— Вы при деньгах, сэр?

Майор Оуэн лишь отрицательно покачал головой.

— Вам действительно нужно дождаться этого Марешаля?

Утвердительный кивок.

— Это будет непросто, если не сказать опасно… Простите, что я вам это говорю… Здесь все на виду, понимаете?.. Они быстро все разнюхают… Вы их скоро увидите… Правда, не всех, потому что в день прихода корабля они обычно пьют аперитив и ужинают на борту…

— Кстати о корабле, скажите-ка, Мак… Трудно вывести на берег безбилетного пассажира?

Бармен вытаращил глаза.

— Безбилетный? На борту парохода, который восемнадцать дней не заходил в порты?

Он присвистнул, выражая восхищение.

— Кто-то из членов команды прячет его у себя в каюте?

— Нет…

— Где же тогда?

— Он провел все плавание в спасательной шлюпке.

Новое, более выразительное посвистывание.

— Вероятно, у него на то весьма веские причины, сэр… Вы его знаете?

— Нет…

— Не пойму, сэр…

— Как-то ночью я услышал шорох в шлюпке и принес ему еду и питье.

— Он что-то отмочил?

— Не знаю.

— Его ищут?

— Говорит, что нет…

— Молодой?.. Старый?..

— Не знаю…

— Сойти-то на берег несложно… Послушайте, сегодня вечером, как всегда, будет ужин на борту. Там соберутся все, включая комиссара полиции и двух инспекторов… Они здорово напьются и дадут жару… Я вам пошлю своего слугу Кекелу, он выведет вашего человека… Но, как только он сойдет на берег, ему лучше всего на несколько дней уехать из Папеэте… Пусть переждет где-нибудь в окрестностях, там никто не обратит на него внимания… А позже, если даже его обнаружат и он ни в чем не будет замешан, вполне возможно, все и обойдется…

Он отошел поговорить с мальчиком-аборигеном и вернулся довольный.

— Кекела говорит, что будет вас ждать у корабля в восемь часов. Вам останется только показать ему своего подопечного, а дальше он все уладит сам…

Майор достал бумажник, но Мак сделал протестующий жест.

— Не сегодня, сэр… Не в первый день…

И застенчиво добавил:

— Мне предоставляется достаточно возможностей возместить убытки…

* * *

На улице к майору Оуэну сразу же вернулась улыбка, сияние голубых глаз, величавая размеренность движений. Он вспомнил, как мадам Жюстен шепнула мужу, думая, что англичанин не слышит:

— Интересно, как ему удается не потеть… Ты заметил, у него на костюме ни морщинки!

«Во-первых, мадам, его костюмы, даже полотняные, прекрасного покроя и дают полную свободу движений. Во-вторых, уже давно, очень давно, еще в юности один человек научил его ходить так, чтобы при этом не вызывать даже легкого движения воздуха».

Мадам Жюстен; была тут как тут с мужем и четой Лусто. Они стояли перед витриной с хлопчатобумажными вещами, и женщины обсуждали цены, сравнивая их с французскими.

— Что вы скажете о стране, майор? Вам нравится?

Он улыбнулся.

— Надеюсь, вы не собираетесь останавливаться в «Голубой лагуне», где только американская кухня… А в отеле «Пасифик», у наших друзей Руа, о вас позаботятся… Хотите, муж представит вас хозяину?.. Мы будем там через час… Правда, Шарль?

Оуэн прогуливался. Он заметил в такси с опущенным верхом среди груды чемоданов дородную рыжую девицу и ее хилого поклонника. Чуть дальше из табачной лавки вышел миссионер и тоже приветствовал майора.

Земля повсюду была того же темно-красного, какого-то торжественного оттенка, как на набережной. Местные женщины в разноцветных платьях казались яркими пятнами на этом фоне. Почти вся молодежь передвигалась на велосипедах, открывая загорелые упругие икры, на которых легко поигрывали мускулы.

Повсюду властвовал особый аромат, придавая какое-то волшебство этой непринужденной прогулке. Оуэн долго пытался понять, откуда он исходит.

Это был сладковатый сильный запах с легкой примесью пряностей. Повсюду цветы — они росли в садах и вокруг домов, стояли на столах в полумраке комнат, были воткнуты в женских волосах и даже заложены за ухо шоферов такси.

Если бы сейчас его спросили, на что похож Таити, он бы ответил:

— Чудесный послеполуденный отдых на берегу моря…

Свет, краски, шорохи — все напоминало послеполуденные грезы… Солнце слегка размывало контуры, придавая округлость всем очертаниям, воздух казался таким густым от солнечных лучей, что даже сигналы клаксонов звучали приглушенно. Под прозрачным небосводом был слышен лишь монотонный гул и среди этого гула — сильные певучие голоса туземцев.

Другие острова, едва различимые в безбрежье океана, лениво разметали вокруг невзрачные атоллы, поросшие кокосовыми пальмами, которые раскачивались на ветру, как веера. А Ренэ Марешаль скользил на белой шхуне по водной глади между островами.

Две недели или месяц, сказал Мак-Лин… Девушка предложила Оуэну цветы, он воткнул цветок в петлицу, вдыхая его сладковатый запах.

В автомобилях проезжали белые в рубашках без пиджаков, а полицейские в шортах напоминали опереточных персонажей.

— Машину, мсье?

Он проходил мимо гаража. Негр в белой фуражке, улыбаясь, окликнул его, и майор улыбнулся ему в ответ.

— Если вы здесь останетесь, лучше взять напрокат машину, чем ездить на такси… Смотрите, какая шикарная машина…

И он показал на длинную, блестящую красавицу с сиденьями из красной кожи.

— Вы берете ее, а платите перед отъездом. Возьмите машину, не пожалеете. Мсье англичанин?

Он принялся коверкать английский.

— Ты остановился в «Голубой лагуне»? В «Пасифик»?

— Наверное, остановлюсь в «Пасифик».

— Хорошо. Отлично… Это далеко… В самом конце улицы… Жарко… Возьми машину, господин…

Разве это не великолепно? Таити — остров, и, разумеется, разъезжая на машине, легко остаться незамеченным.

— Попробуй… Я приду к тебе завтра или через несколько дней в отель… Если будешь доволен, оставишь машину за собой…

Несмотря на свои шестьдесят, Оуэн с детским вожделением смотрел на эту мощную машину. Второй большой ребенок — маори, наблюдавший за его реакцией, почувствовал его нетерпение и открыл дверцу.

— Попробуй…

Что сказал ему Мак, который разбирался в этих делах? Что это будет трудно, очень трудно. Он сел в машину, машинально завел мотор.

— Я зайду к тебе… Ни о чем не беспокойся… — крикнул ему механик, когда он отъезжал.

Две недели или месяц придется ждать Марешаля, у которого, наверное, нет денег. Возможно, Марешаль уже все знает.

Он нахмурил брови, вспомнив Альфреда Мужена. Кто знает, а вдруг он ошибся на его счет, а может быть, и капитан Магр тоже ошибся…

— По-моему, — несколько раз повторил ему капитан, любитель акварелей, — он сыграл с ними гнусную шутку, не знаю, какую именно. То ли с друзьями, то ли с членами банды… Возможно, он неверно поделил деньги или выдал кого-то полиции… Как правило, такие люди заодно с полицией… И тогда, сочтя, что климат Панамы для него вреден, он приехал обосноваться на Таити…

А если Мужен тоже предпринял это путешествие только для того, чтобы повидать Марешаля? Похоже, у него есть деньги. Он из тех, у кого всегда водятся большие деньги. А вдруг ему удастся нанять катер и отправиться навстречу Марешалю?

Автомобиль скользил по улице, составленной из утопающих в густой зелени ярко раскрашенных деревянных домиков. Где-то слева проглядывали казенные кирпичные постройки — казармы. Возможно, это была и не казарма, но во всяком случае, что-то официальное.

Дальше — белокаменный дом, словно перенесенный сюда с берегов Луары, на огромной кованой железной вывеске золотыми буквами значилось: «Отель Пасифик».

Поодаль находился сад с беседками, где были расставлены столы, накрытые белыми скатертями.

Оуэн остановил машину, ее мотор производил не больше шума, чем жужжание насекомого… Подняв голову, он увидел лицо Альфреда в окне второго этажа. Мужен осмотрел машину и самого майора со своей обычной саркастической улыбкой.

Пол вестибюля был выложен плитками, повсюду стояли зеленые растения в фаянсовых горшочках. За стойкой, выкрашенной в белый цвет, висел щиток с ключами, как в провинциальной гостинице. Справа под навесом, лицом к саду, несколько человек пили аперитив; мсье Жюстен быстро поднялся и подошел к майору, распространяя вокруг аромат перно.

— Я только что говорил о вас с хозяином. Идемте, я вас представлю… Мы знакомы уже двадцать лет, со времен моего первого путешествия. Не правда ли, мсье Руа?

Мсье Руа, приземистый лысый толстяк в поварской одежде, отложил на стул белый высокий колпак. Рядом сидела дама в платье из черного шелка, под стать ему пухленькая и маленькая.

— Майор Оуэн… Мадам Руа… Вот уже пятьдесят лет, как они живут здесь, вернее, она, — гостиницу основал ее отец, а она практически здесь родилась… Точнее, ее привезли из Франции в колыбели. Руа приехал через несколько лет, ему было пятнадцать, и начинал…

— Можете рассказать…

— …поваренком… Видите, он этого не стыдится… Они поженились, и он продолжил дело родителей жены… У вас есть хорошая комната для майора, мадам Руа?

— Номер три, рядом с мсье, который только что поселился… Если хотите посмотреть…

— Он не торопится… Сначала выпьете с нами стаканчик виски, майор? Моя очередь угощать…

Они повторили несколько раз. Поскольку женщины говорили хором, мсье Жюстен наклонился к майору.

— Вы вечером заняты? А я думал, вы идете на вечеринку к губернатору. Мне придется пойти туда ненадолго по долгу службы… Но к десяти вечера я освобожусь. Если вы согласитесь разделить с нами компанию, мы можем вместе с мсье Лусто зайти потом в «Лафайет» и в «Моану»… Разумеется, в чисто мужском обществе… Хотите? Это довольно далеко. На берегу лагуны. В самом Папеэте не поощряются ночные заведения… Впрочем, так даже лучше… Свободнее себя чувствуешь…

Забавный тип — изнурен лихорадкой, больная печень от неумеренного потребления перно, и все же он собирается вновь занять свой пост в Порт-Вила, где климат — хуже не сыщешь, местные жители — самые уродливые и коварные; а здесь вместе с женой он непременно будет вести себя как мелкий буржуа из французской провинции. Чувствуется, что Таити для него — желанный отдых в пути, разрядка, как для некоторых иностранцев в Париже посещение «Мулен Руж» или «Фоли Бержер».

Глаза у него блестели, он облизывал губы:

— Увидите! Я вас представлю…

Он не уточнял, кому именно. Можно было догадаться. Он заговорщически улыбался толстому грузному Лусто, похожему на разбогатевшего ремесленника, которому удалось открыть собственное дело. У всех этих людей были тугие бумажники, счета в банке, солидные сбережения. Лусто был весьма состоятельным человеком. Он развалился в кресле, всем своим видом показывая, что нажил свое богатство сам, своими собственными руками и теперь, на пороге старости, имеет право показать, что доволен собой.

Майору нужно было продержаться две недели или даже месяц. У дверей его ждала машина, а когда он оплатит свои счета в корабельном баре, у него едва-едва останется денег на неделю.

И все же он улыбался. Он будет действовать так, как это необходимо, хотя Мак и заявил ему, что это будет трудно, а может быть, даже опасно.

Ему уже шестьдесят. Так или иначе он старше их всех.

— Не хотите ли поужинать с нами?

Он не мог решиться. В течение восемнадцати дней на борту судна он выслушивал их разговоры, наизусть выучил их шуточки. Как хороший актер он мог бы сыграть роль каждого из них. Но сегодня вечером у него на это не хватит мужества.

— Мне нужно вернуться на судно за багажом.

— За ним можно послать… Правда, мсье Руа?

— Я обещал капитану зайти попрощаться.

— Тогда другое дело… Значит, встретимся здесь около десяти?

— Но не наверняка…

Он понимал, что ведет себя, как мальчишка, но не мог удержаться, чтобы не проехать на новой машине мимо «Английского бара». Он остановился, впрочем, не добившись желаемого эффекта.

Мак смотрел на него через окно.

— Ах вот как, вы взяли ее напрокат у Матайа… Он назвал вам цену?

— Пока нет…

— Это будет стоить тысячу франков в месяц.

Быстро темнело, как всегда в тропиках. В баре сидело трое или четверо посетителей, они разговаривали, наблюдая за вошедшим.

— Через четверть часа, если вы будете готовы, сэр… Кекела будет ждать вас там…

Опять виски. Оно не возбуждало, а наоборот, успокаивало. Только к концу дня белки его глаз вокруг синих зрачков становились какими-то мутными; но даже если его движения делались более осторожными, слегка неуверенными, язык слушался его всегда.

— Удачи, сэр…

Машина скользила в темноте. «Арамис», стоящий у причала, казался больше, чем в Панаме. Из иллюминаторов доносилась приглушенная музыка. Аборигены на борту играли на гавайской гитаре и пели. Кекела уже ждал его в тени у трапа. Он тронул майора за рукав, предупреждая о своем присутствии.

— Иди, подожди на шлюпочной палубе.

Проходя мимо ресторана, он обнаружил, что там идет банкет. Все, кто не был приглашен к губернатору, собрались здесь, водрузив на головы венки из тропической зелени; они пили шампанское и потому говорили чересчур громкими голосами. Женщины хохотали, а какая-то пара демонстрировала в углу таитянский танец.

Он прошел мимо своей каюты, даже не заглянув в нее, поднялся на пустынную шлюпочную палубу. Кекела снова тронул его за рукав.

Тогда он подошел к шлюпке и приподнял чехол.

— Это я. Не бойтесь…

Он подождал несколько секунд, и вдруг догадался, что сейчас произойдет.

Он развязал какие-то узлы, приподнял чехол, откинул его и при тусклом свете смог разглядеть, что лодка пуста.

На дне — в куче — графин, апельсиновая кожура, огрызки яблок, смятая простыня и корабельная подушка.

— Ну что, сэр? — спросил паренек.

Он пожал плечами. Ничего! Зачем он ввязался в это дело. Может быть, он только мешал? Ему стало обидно. Он почувствовал себя оскорбленным. Он нагнулся над лодкой и поднял какой-то предмет, на свету он разглядел, что это был женский гребень.

Почему, сделав эту находку, он тотчас же повернулся к рубке радиста? Впервые после Панамы дверь была заперта и из-под нее совсем не пробивался свет.

— Я тебе еще нужен, сэр?

В этом обращении на «ты», принятом среди всех маори, было что-то уважительное.

— Можешь идти, Кекела…

— Что передать хозяину?

— Ничего… Я его увижу…

Оставшись один, он подошел к рубке радиста и попытался открыть дверь. Затем поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть в иллюминатор. Лунный свет заливал приборы и часть пола.

Он спустился и столкнулся с Ли.

— Скажите-ка, Ли… Радист в ресторане?

— Нет, мсье… Мне кажется, его нет на корабле.

— Это его первый рейс на этой линии?

— Да, мсье… По-моему, это вообще его первое плавание.

— Он сошел на берег с другими членами команды?

— Нет, мсье… Остальные здесь.

— Я бы хотел поговорить с мсье Жанбланом.

— Да, мсье…

Жанблан, как всегда корректный, вышел из ресторана, слегка раскрасневшись, явно навеселе.

— Почему вы не хотите выпить с нами рюмочку, господин майор. Мы чертовски веселимся, увидите сами…

— Я пришел за багажом.

— Еще есть время… Раньше десяти утра мы не отплывем. Идемте. Все дамы и господа из Папеэте здесь. Аптекарь рассказывает анекдоты…

— Вы не знаете, где сейчас радист?

Метрдотелю, казалось, пришла в голову неожиданная мысль.

— Постойте! — крикнул он с комической гримасой. — Я вообще его не видел. Он не ужинал на борту. Ха, ха! Если бы это не было его первое плавание, можно было бы подумать, что у него здесь есть подружка… Между нами, сэр, на Таити…

И он подмигнул майору почти так же, как мсье Жюстен.

— Вы правда отказываетесь от бокальчика шампанского? Хотя мы скоро увидимся в «Моане» или в «Лафайет»… Вы сказали, багаж? Хо, хо… Мне нужно найти кого-то, чтобы снести ваш багаж. В такое время это не так-то просто…

Он был не похож на себя. Назавтра он вновь обретет свои сдержанные манеры и будет с почтением приветствовать пассажиров. Но сегодня — его день, его ночь. Одним словом, большая стоянка.

Он спрятал чаевые, скромно потупив глаза.

— Честно говоря, господин майор, не стоило… — и продолжал: — До встречи, не так ли? А через пять недель, когда мы вернемся… Кто знает? Может быть, вы поплывете назад с нами?

Чемоданы погрузили в машину. Оуэн остановился у «Английского бара». По иронической улыбке Мака можно было подумать, что тот предвидел подобный ход событий.

— Испарился, значит?

— Это была женщина…

— Я подозревал…

— Почему?

— Потому что у мужчины не хватило бы терпения.

— Уверен, что ее вез радист…

— Вы его видели? Он на борту?

— Его там нет, и я все думаю, где бы его найти…

— Здесь немного мест, где он может находиться… Прежде всего у меня… Потом у вас в отеле… Вы были «У Мариуса»?

— Это что такое?

— Марсельский ресторанчик на набережной… У них есть несколько номеров… Там всегда шумно, подают буайбес, туда приходят красивые туземки и почти все называют друг друга на «ты». Если в полночь вы не найдете его ни в одном из этих заведений и если его нет ни в «Моане», ни в «Лафайет», если он не вернулся на корабль, значит он отправился провожать девушку… Это я смогу точно вам сказать завтра, когда Кекела расспросит друзей-шоферов… Хотите, я приготовлю вам сэндвич…

Оуэн довольствовался виски и чуть позже остановил машину «У Мариуса». Это оказалось продолговатое помещение, справа — бар, несколько столиков, накрытых скатертями в винных пятнах. Он узнал матросов с «Арамиса», они ужинали в обществе местных девушек. Здесь тоже играли на гавайской гитаре, а на головах у мужчин и женщин красовались венки из цветов.

За стойкой находился невысокий темноволосый мужчина.

— Ужин?

— Виски…

Невысокий темноволосый мужчина смотрел на него слегка свысока — Оуэн совершенно не подходил под категорию его клиентов. Но и радиста, во всяком случае, здесь не оказалось.

Четверть часа спустя майор наконец ужинал за одним из столиков в саду отеля «Пасифик». За другим столиком в одиночестве завершал свою трапезу Альфред. Мадам Жюстен и мадам Лусто раскачивались в креслах-качалках на террасе в обществе мадам Руа, а мужчины, по всей видимости, отправились засвидетельствовать почтение губернатору.

Знал ли Мужен, зачем здесь находится Оуэн? Они все больше и больше походили на заклятых врагов. А может быть, эта неприязнь неминуемо должна была возникнуть между такими людьми, как Альфред и майор Оуэн? Оба находились вне общества, но на разных общественных ступенях. Один — с площади Бастилии или с площади Терн, а возможно, с бульвара Севастополь — сознательно культивировал в себе резкий тон и вульгарные манеры. Другой, выходец из Оксфорда, лучше себя чувствовал в особняке на Лазурном берегу, в Каире или Стамбуле, чем в этом убогом ресторане в самом центре Океании, где тем не менее веяло неистребимым духом французской провинции.

Первый решительно заявлял: «Я твердый орешек».

А второй, джентльмен до кончиков ногтей, выслушивал излияния капитана Магра и мадам Жюстен, и именно ему местные власти разрешили первому сойти на берег.

И все-таки почему же казалось, что удача — на стороне Альфреда? Дегустируя изысканный обед, как и подобает светскому человеку, с неизменной улыбкой на устах, Оуэн все время пытался разрешить эту загадку, найти какое-то уязвимое место.

Если у него нет денег, он сможет достать их вечером, как только захочет.

Марешаль в отъезде, но он непременно вернется…

Он несколько раз вытирал пот со лба и затылка и в конце концов стал избегать взглядов своего противника. Он напоминал человека, который внезапно по реакции окружающих понимает, что с его костюмом что-то не в порядке и начинает ломать голову — что же именно, не осмеливаясь взглянуть в зеркало.

— Смотрите… Вот они идут…

Мужчины возвращались. Жены о чем-то их спрашивали. Те сообщали официальные новости. Подошли к столику Оуэна.

— Обязательно идемте с нами… К тому же вы нас подвезете…

Теперь от них пахло губернаторскими сигарами и коньяком. Им не терпелось отправить женщин обратно на корабль и броситься в «Лафайет» и «Моану», рассказы о которой майор слышал еще в Панаме.

Наконец все трое оказались в машине. Радист так и не появился на борту.

— Поезжайте прямо, потом свернете налево… В сезон дождей тут просто не проехать… Иногда уровень воды больше полуметра… Но в это время года…

Деревья по обе стороны дороги, темная зелень, десять, двадцать километров, пока в темноте не замерцали первые огоньки, наводя на мысль о загородных ресторанах.

Это и впрямь оказался загородный ресторанчик, стоявший на берегу лагуны среди кокосовых пальм, шелестевших на ветру, — без стен, без опор, залитых электрическим светом.

Все уже собрались здесь, а те, кого еще не было, не замедлят явиться, кроме миссионера из второго класса и мсье Фрера, который по долгу службы задержался в этот вечер в гостиной губернатора. Здесь, сбросив с себя чопорность, сидели все пассажиры, все те, кто недавно ужинал в Папеэте на борту корабля — и мсье Жанблан, и даже стюард Ли — в компании матросов.

То и дело выскакивали пробки из шампанского. Музыканты с обнаженными бронзовыми торсами, в венках из цветов, с гирляндами из цветов и раковин безостановочно играли на гитарах, танцевали женщины в коротких туниках красного цвета, обрисовывавших их сладострастные формы.

Пахло цветами и разгоряченной плотью, особенно женской.

— Если нам удастся увидеть Тэа… — говорил мсье Жюстен с особенным трепетом.

Тэа была здесь, и он пошел поцеловать ее, пригласил за их столик, куда скоро подошли другие девушки.

Иногда парочки отлучались и исчезали на побережье, поросшем кокосовыми пальмами. Луна ничуть не мешала — никто не бросал нескромных взоров, никто не думал прятаться.

Здесь был и врач, тот, что утром на «Арамисе» заставил майора показывать язык в кают-компании. Мужчины развязывали галстуки, расстегивали вороты рубашек. Танцы становились все более исступленными. Каждый обнимал обнаженную плоть — смуглую, гладкую, лоснящуюся плоть маори; женщины смеялись, увлекая партнеров в пляс.

Все смешалось. Где-то к трем часам ночи майор Оуэн обнаружил исчезновение своих спутников. Зато он имел удовольствие беседовать с пьяным врачом, который подробно рассказал ему про каждую из присутствующих здесь туземок.

Радист так и не появился.

— «Моана»?

— В четырех километрах отсюда… Можем взять такси…

— Я на машине…

— От Матайа, я угадал?

Они знали все обо всех. Все было заранее расписано, как по сценарию.

— Поехали… Там вы найдете своих друзей… Здесь все всегда встречаются… А если вы не найдете их сегодня вечером, то застанете утром в одном из номеров «У Мариуса»…

«Моана» была меньше, но куда оглушительнее — сюда попадали, пройдя через «Лафайет». Женщины опустили свои туники под груди. Стюард с «Арамиса» — высокий, очень бледный блондин — сидел в углу, ему было плохо.

— Вы не видели радиста с судна?

Его не видели нигде. Оуэн уже подружился с врачом, выпившим столько же, сколько он сам.

— Половина этих красоток больна сифилисом… — говорил врач, блаженно улыбаясь. — Мне это известно лучше, чем кому-либо, я тут содержу больницу и лечу их… Через несколько дней добрая часть тех, кто веселится здесь, обнаружит, что их кое-чем наградили… Это, конечно, не столь важно, но, согласитесь, весьма забавно… Смотрите, вот эта малютка со вздернутым носиком из Мореа… Чистокровная маори… Кстати, этот тип встречается реже, чем думают… Здесь столько перемешано кровей после высадки Бугенвиля[23] и его проклятых матросов! Американцы хотели увезти ее в Голливуд, сниматься в каком-то фильме… Ее зовут Паото… Потребовалась медицинская справка. Ей не дали. Понимаете почему? Смотрите, сейчас ваш приятель с ней танцует…

Мсье Лусто!

Запах цветов, виски, шампанского, запах сжимаемых в объятиях женщин, смуглых благоухающих тел, звуки гавайской гитары и луна, как в театре, нависшая над кокосовыми пальмами, окаймляющими лагуну.

Смотрите-ка! Альфред тоже был здесь, как и все, но не в окружении женщин, не с попутчиками по кораблю, не в компании местных гуляк. Он невозмутимо сидел в углу с хозяином заведения, таким же суровым с виду, как и он сам, большеносым, со впалыми щеками, тот вводил Альфреда в курс дела, просвещая таким же образом, как только что местный врач — майора.

Который был час? Очень поздно. Такси отъезжали одно за другим.

— Нет, нет, я настаиваю, я непременно отвезу вас, разве только вам кажется, что я пьян, и вы боитесь…

Доктор выразил возмущение…

— Я еду с вами…

Машина слегка повиливала вдоль дороги, а двое мужчин тем временем говорили без умолку среди ночи, и крылья автомобиля задевали кустарник, усыпанный цветами с пьянящим ароматом.

— Увидите, майор! Сюда приезжают на шесть недель, на три месяца, потом в один прекрасный день понимают, что уехать уже не могут… А знаете почему? Потому что становятся абсолютно безвольными, и тут уж ничего не поделаешь… Вы, наверное, мне не верите… Но я-то знаю, вы станете нашим… примкнете, например, к «Колониальному клубу»… Только не к «Яхт-клубу»… Здесь две фракции, но для людей нашего уровня приемлема лишь первая… Честное слово, мне было бы обидно увидеть вас в «Яхт-клубе»…

Яхт-клуб… Яхт-клуб…

Эти слова, непонятно почему, преследовали его во сне, и было уже совсем светло, когда он услышал, как открылась и закрылась дверь соседней комнаты — вернулся Альфред Мужен.

IV

Ему приснился странный сон. Будто он в Лондоне на площади Пикадилли и стоит на тротуаре, как раз напротив магазина Адамса, где продают чемоданы. Непонятно почему, но ему необходимо срочно пересечь площадь по направлению к Реджент-стрит, а путь ему преграждают проезжающие мимо автобусы. Нет ни такси, ни машин, одни огромные двухэтажные автобусы, которые движутся по всем полосам, не оставляя ни малейшего зазора. Все пассажиры в автобусах — и на первом, и на втором этаже — смотрят прямо на него. Странно, у мужчин усы по моде начала века, у женщин — забавные плоские шляпки, водруженные на высокие прически.

Все это напоминает картину или цветную гравюру. Он делает энергичные знаки полисмену, стоящему на середине площади, чтобы тот хоть на миг приостановил поток автобусов.

И полисмен видит его. Но, как и у пассажиров автобусов, его лицо выражает строгое осуждение.

И тогда, ошеломленный, он вдруг понимает: одни и те же люди, одни и те же автобусы проплывают перед ним раз за разом. Поэтому-то их так много и их ряды кажутся такими тесными: они движутся по кругу, объезжая площадь Пикадилли. Пассажиры по-прежнему бросают на Оуэна разгневанные взгляды, а тот ощупывает себя, недоумевая, что неприличного в нем они находят, и наконец понимает: он — без ботинок, в одних шелковых носках, уродливых, фиолетового цвета, каких в жизни не носил.

И только бреясь перед увеличивающим зеркалом, подвешенном на оконном шпингалете, он вспомнил, что вчера в «Лафайет» видел такие фиолетовые носки на одном из корабельных коков.

Было одиннадцать утра, и над одноэтажными домиками среди ослепительной зелени он различал трубы и верхние палубы «Арамиса», все еще стоящего у причала. Правда, ему казалось, что уже давно, во сне, он слышал вой сирены, извещавшей об отплытии корабля. Сирена еще раз позвала замешкавшихся пассажиров, а Филипп Оуэн в это время выходил из отеля, не зная, что предпочесть — завтрак или стакан виски. В конце концов он позавтракал в одиночестве среди зелени.

— Корабль должен был отойти в десять?

— Да, мсье.

— Вы не знаете, почему он опаздывает?

— Нет, мсье.

Он раскурил первую сигару и вышел к машине, стоявшей у тротуара. Несколько минут спустя, он повернул влево, остановился напротив «Английского бара» и с гордостью завсегдатая толкнул решетчатую дверь.

Попав с яркого света в темноту, он сперва различил лишь расплывчатые светлые пятна. Уже давно его зрение начало постепенно ухудшаться, но он не хотел себе в этом признаваться и при чтении не пользовался очками.

Какой-то человек в белоснежной рубашке сидел, облокотившись на стойку, а по другую сторону виднелась небольшая голова бывшего жокея — маленький, седой, узколицый, он издали напоминал подростка. Только вблизи с удивлением замечали, что лицо его испещрено тонкой сеткой морщин, как у старых клоунов или актеров.

— Good morning, сэр.

Подойдя, к бару, майор разглядел клиента, с которым оживленно беседовал Мак, и был неприятно поражен, узнав Альфреда Мужена.

Разумеется, тот обладал таким же безошибочным чутьем на подобные заведения, как и майор. Но поскольку Мужен явился в отель под утро и с тех пор из его комнаты не доносилось ни звука, Оуэн решил, что сосед еще спит.

Француз бесцеремонно облокотился на стойку напротив Мак-Лина, с которым, как было видно, они уже близко сошлись, и это возмутило майора и даже вызвало у него какое-то странное чувство, похожее на ревность.

Мак смотрел то на одного, то на другого, ожидая, что они обменяются приветствием или рукопожатием. Наверное, он знал, что они плыли на одном корабле.

— Хороший денек, сэр… — произнес он по-английски, протягивая майору виски.

Оуэн нахмурился и не ответил. Он так и сидел, нахохлившись, пока Мужен оставался в баре. Человек из Панамы наконец решил уйти.

— Вы разве не знакомы? — спросил Мак.

— Знакомы…

— Он мне сказал, что вы плыли на одном корабле…

— Но не вместе…

— Вы знаете новость?

То ли из-за своей худобы, то ли из-за множества морщин или из-за красноватых век, даже когда Мак-Лин улыбался или подмигивал, казалось, что он вот-вот расплачется.

— Слышите? Они снова его зовут.

— Кого?

— Радиста. Он так и не возвращался на борт. Его не было на посту, когда поднимали якорь. Все обыскали. Отложили отплытие. Теперь решили идти без него, потому что второй помощник умеет обращаться с приборами. Они надеются, что он появится через четыре недели, когда «Арамис» придет обратно…

Мак смотрел на Оуэна с заговорщическим видом, и майор понимал, что он этим хочет сказать.

Конечно же, пассажирка из шлюпки обвела его вокруг пальца. Во время плавания он только мешал и его терпели, боясь, как бы он ее не выдал… Должно быть, оба они — женщина и радист — потешались над ним, он-то слышал из рубки, как Оуэн крутится на палубе, барабанит по чехлу и говорит шепотом.

— Клиент, который сейчас был здесь, в курсе?

— Да, сэр… Пока корабль в порту, искать радиста бесполезно, но едва «Арамис» выйдет в море, мы узнаем, где он скрывается.

— Откуда?

— Слушайте внимательно… Скорее всего их нет в городе… А если они здесь, то остановились у кого-то из местных жителей, а не в одном из трех отелей… Я думаю, они взяли такси и поехали в другое место, в Туапуна, Пунауйа, Марао, а может, и дальше… Деревни здесь расположены вокруг острова каждые шесть-семь миль… Шофер такси — маори. Он вернулся в город и будет молчать, пока корабль стоит в порту… А потом проболтается приятелям… Понимаете, сэр?

— Вы рассказали это французу?

— Да, в общих чертах, сэр… А что, нельзя было?

— Его это интересовало?

— По-моему, да.

— Как только корабль отойдет, я смогу получить какие-то сведения?

— Я пошлю Кекелу, чтобы он расспросил приятелей…

Заходили новые посетители, у каждого было свое, раз и навсегда отведенное ему место, и Мак тотчас же устремлялся им навстречу. Судя по разговору соседей Оуэна, один из них был адвокат, другой — торговец антиквариатом, его лавку майор видел, когда сошел с корабля. Оба с интересом разглядывали Оуэна.

Появились новые лица — их майор уже встречал накануне в «Лафайет» или «Моане». Каждый, войдя, бросал любопытный взгляд на майора.

Так или иначе, он неизбежно должен будет войти в их круг. Это вопрос дней, часов, вопрос случая. Наверное, они уже навели о нем справки?

— Скажите, Мак, вы не знаете, куда отправился тот тип, что был здесь? — спросил он по-английски.

— Не знаю, сэр, он спросил меня, где можно найти такси.

Оуэн чувствовал себя очень усталым, каким-то размякшим… Он не желал признаваться в том, что это просто старость, но увы, такова была истина. С некоторых пор это с ним случалось часто, и тогда требовалось несколько стаканов виски, чтобы придти в форму.

Рядом говорили:

— Значит, они уходят без радиста? А известно, кто его захороводил?

— Это не местная… Я только что с корабля… Около часа назад матрос, мывший верхнюю палубу, обнаружил, что в одной из спасательных шлюпок кто-то находился во время плавания… Там нашли остатки пищи, пустые бутылки и женский гребень… Эта шлюпка — как раз напротив рубки радиста, поэтому… Он совсем юнец… Двадцать два года… Это его первое плавание… Члены команды его плохо знают, он ведь почти не выходил из каюты…

Ночью впускал к себе женщину. А Оуэн тем временем напрасно дожидался возле шлюпки… Англичанин не испытывал ревности, просто ему было досадно… Главным образом, он злился на самого себя. Уже много раз после отъезда из Канн у него возникало ощущение, что он суетится напрасно. Точнее, это напоминало его сон. Он не чувствовал себя уверенно. Что-то разладилось в нем самом.

До Панамы он плыл на американском лайнере. Он специально выбрал этот корабль, так как обычно легко зарабатывал в таких условиях как минимум сотни, а то и несколько тысяч долларов. Но уже во второй вечер в баре он столкнулся с сирийцем — более сильным игроком, чем он сам.

Все игроки были убеждены, что сириец мошенничает — он так подходил для этой роли, так невозмутимо и вызывающе поглядывал на партнеров, словно говоря: «Вам кажется, я жульничаю? Ну что ж… Докажите…»

И действительно, теперь играли только для того, чтобы схватить его за руку, ставили все больше и больше. Оуэна призывали в свидетели.

— Как вы считаете, нужно снять колоду? А может быть, он прячет королей и тузы в рукаве?

Сириец играл, как фокусник, с закатанными рукавами рубашки и через неделю отхватил больше двух тысяч долларов, в то время как Оуэн едва наскреб нужную сумму, чтобы оплатить счета в баре.

— Деньгами я займусь и потом… Это никогда не поздно…

Но в Колоне, где ему предстояло провести неделю, был только один первоклассный отель — английский, пребывание в котором стоило дороже, чем в любой столице мира. Был мертвый сезон, и кроме пожилых дам, играющих в бридж, других партнеров он себе не нашел.

В общем, с самого начала у него создалось впечатление, что все идет не так, как должно идти… Правда, в одном из ночных клубов, где буквально на глазах сменялись клиенты, причем те, что появлялись, были уже другой национальности, он встретил танцовщицу, знакомую прежде с матерью Марешаля. Она знала только, что у той есть сын, но о том, что с ним стало, понятия не имела.

— По-моему, он работает в Панаме.

В Панаме Оуэн остановился в «Отеле де Пари», и большинство встретившихся ему постояльцев были люди в духе Альфреда. Там он снова навел справки в ночных заведениях. Он знал их все наперечет, и теперь они вызывали у него лишь отвращение. Кажется, мамаша Марешаля была певичкой в подобном заведении. Но не под фамилией Марешаль, а как Арлетт Марес.

— Такая высокая блондинка? Пела душещипательные песни? А разве она сейчас не в Чили?..

Нет. Он знал, что она умерла.

— Правильно. У нее был сын… Постойте… Он служил во Французской пароходной компании…

Так он нашел следы Ренэ Марешаля.

— Он у нас не задержался, максимум полгода… Замкнутый парень, довольно мрачный, ужасно вспыльчивый — ему то и дело мерещилось, что над ним смеются или хотят унизить…

— А вы не знаете, где он?

— Сначала он уехал в Эквадор… Сопровождал в качестве секретаря крупного плантатора какао…

— Вернулся оттуда?

— Я не слышал о нем уже давно… Если разыскать его подружку, можно будет узнать поподробнее… Когда он жил здесь, то завел себе подружку — старше себя, она частенько встречала его после работы… Хорошенькая, чуть пухленькая блондинка со светлой кожей.

Подружку он так и не отыскал, но случайно разговорился с барменом:

— Марешаль? Он работал у меня несколько дней перед тем, как сесть на корабль на Таити… Больше года назад… Он все время был на мели, и ему это порядком надоело…

— Вы не знаете, он вернулся?

— Вам это могут сказать на «Фрэнч Лайн»…

— Я уже там был…

— Наверное, они не догадались просмотреть списки пассажиров?

Бармен оказался прав. В списках значилось имя Марешаля — тринадцать месяцев назад он плыл на борту того же «Арамиса» в каюте второго класса. Но никаких сведений о его возвращении не нашлось.

— Он мог поплыть дальше, в Австралию, или вернуться в Сан-Франциско на борту английского судна. Оно ходит раз в шесть недель из Фриско в Сидней с остановкой в Папеэте…

У Оуэна уже не оставалось времени продолжать розыски, так как он узнал, что «Арамис» на следующий день приходит в Панаму, и он заказал себе билет.

— Кого я вижу? Добрый день, майор…

Веселый, слегка хриплый голос. Оуэн его сразу же узнал — вчерашний врач шел ему навстречу, протягивая руку, еще какие-то люди здоровались с ним.

— Вы не знакомы… Перно, Мак… Позвольте вам представить майора… Майора… Уэнса?

— Оуэн…

— Да, да, майор Оуэн, потрясающий малый.

Он представил остальных: адвокат, антиквар, аптекарь, еще несколько человек, чьи профессии он не уточнял. Доктор, которого звали Бенедикт, в полдень выглядел так же неряшливо, как и в три часа ночи — расстегнутая рубаха открывала грудь, поросшую рыжими волосами, мокрые от пота, прилипшие к вискам пряди, плохо выбритые щеки. У него был большой живот, и казалось, что брюки вот-вот сползут ему на бедра.

— Я предсказал майору, что если он задержится здесь хотя бы на месяц, то вообще не уедет отсюда… А вы как считаете? Кстати, у нас пополнение — еще один радист. Несколько месяцев назад третий помощник капитана с английского судна остался на берегу, через несколько дней его разыскали — он обосновался на полуострове…

Бенедикт оживился, лицо его раскраснелось, глаза, слегка навыкате, увлажнились. Он производил впечатление весельчака, но, вглядевшись повнимательнее, можно было понять, что его оживление — напускное. Иногда, например, когда Оуэн смотрел на него в упор, доктор, словно испытывая неловкость, отводил глаза.

Оуэн и доктор чем-то походили друг на друга: одного возраста, одинакового сложения. У обоих — загорелые лица и светлые глаза.

А может быть, если бы Оуэн перестал себя контролировать, он бы превратился в такого же доктора?

«Да, это Оуэн, проживший год на Таити», — подумал он с горечью.

— Сейчас я вам расскажу что-то занятное… Вы видели инспектора по колониям?.. На первый взгляд не скажешь, что он шутник, верно?.. Мне, например, он напоминает Дон-Кихота… Высокий, сумрачный… Однако наш горячо любимый губернатор пытается сейчас повторить то же, что ему удалось провернуть два года назад в министерстве колоний… Вместо того чтобы поселить инспектора во Дворце правительства, он устроил его в красивой вилле. Вы все ее знаете… Да, да, напротив того заведения, где живут дамы… А Коломбани, начальнику канцелярии, вменили в обязанность исполнять малейшие прихоти господина инспектора.

Для них эти подробности имели какой-то особый смысл, недоступный Оуэну и вызывавший у них приступы смеха.

— Мы вам объясним, майор… Вы пока не в курсе… Еще немного, и вы станете своим на Таити…

Ему пришлось несколько раз выпить с ними. Затем он отправился обедать к себе в отель. Альфред Мужен еще не вернулся, и он поднялся отдохнуть у себя в номере.

Он задремал, и его не покидали неприятные ощущения, напоминавшие о ночном сне. Сейчас это уже походило не на сон, а скорее на недомогание.

Сначала он испытал какое-то новое для себя чувство — смутную тоску при мысли о том, что находится так далеко от дома, это он-то, путешествовавший всю свою жизнь, изъездивший все континенты… Таити расположен не дальше от Лондона, чем Бомбей, Калькутта, Шанхай, но однако ему казалось, что теперь он никогда больше не увидит Трафальгар-сквер.

Он был на острове всего сутки, но уже пресытился всем, что его окружало. Темная зелень с вкрапленными в нее огромными яркими цветами, красноватая почва, вода лагуны цвета опала, запахи, звуки — все это обволакивало его, как густая, теплая масса, в которой он увязал.

Он вспоминал слова доктора, обрывки фраз, взгляды. Особенно взгляды. Ведь Бенедикт не был таким простаком, каким хотел казаться. Порою его взгляд становился проницательным — взгляд врача, ставящего диагноз.

Наверное, он уже вынес приговор и майору.

«Созрел ли он?» — спрашивал его взгляд.

Он видел многих других, сошедших на берег, — тоже в безупречных костюмах, тоже с уверенной поступью, — а что стало с этими людьми? Их постигла та же участь, что и самого доктора.

Но к Оуэну это не имело отношения. Ему было нечего делать на Таити. Он здесь проездом. Точнее, ему предстояло выполнить небольшое дело. Все уже было бы позади, не приди Ренэ Марешалю идиотская мысль прогуляться на шхуне по архипелагу.

А потом Лондон. Навсегда. Он соскучился по Лондону, разумеется, по площади Пикадилли, по Трафальгар-сквер, по двухэтажным автобусам, по ресторанчикам в Сохо, по клубам с мягкими кожаными креслами, куда можно погрузиться и просидеть так по многу часов подряд, читая «Таймс», с сигарой в зубах, со стаканом виски на расстоянии вытянутой руки.

Лондон и изредка Лазурный берег, когда желтый туман становится слишком плотным.

Он машинально прислушивался к шуму отеля, города… Через несколько дней каждый из этих звуков будет ему понятен. Для чего? Ему это было не нужно.

Допустим, он ждет Ренэ Марешаля. Впрочем, как бы то ни было, никаких кораблей нет, и иначе действовать он не может. Они сели бы на борт «Арамиса», когда тот придет с Новых Гебридских островов с очередной порцией чиновников, жандармов, учителей и миссионеров.

В дверь постучали. Он вздрогнул. Ему показалось, что он вернулся откуда-то издалека. А может быть, он действительно спал?

— Что такое?

— Вас к телефону…

Разумеется, в номерах телефонов не было. Ему пришлось одеться, причесаться. Ему показали, где стоит телефон — возле щитка с ключами на стойке.

— Алло… Это вы, сэр?

Голос Мак-Лина.

— Вас по-прежнему интересует радист?

— А в чем дело?

— Я знаю, где он… С молодой особой… Оказалось, что это молодая, хорошенькая женщина… Если вы днем зайдете ко мне, я расскажу вам подробности.

Он поднялся к себе в номер, чтобы завершить туалет, и снова испытал то же неприятное ощущение — когда знаешь, что совершаешь промах, но не можешь ничего изменить.

Позднее он остановил машину напротив «Английского бара». Кругом затишье. В баре — ни души, только старый жокей сидел на стуле позади стойки, где он дремал вот так часами и откуда выскакивал при виде клиентов, как чертик из коробочки.

— Я вам говорил, сэр… Здесь новости разносятся быстро… Во всяком случае, среди местных жителей… Вы тоже научитесь узнавать их…

Он тоже? Это походило на заговор. Все были уверены, что он проведет остаток своих дней на Таити.

— Они осведомлены, куда, например, мы ходим… Кстати, не только из любопытства… Это для них развлечение: наблюдать за нами, а потом сплетничать между собой на наш счет… Я мог бы рассказать вам, как вы провели эту ночь… Знаю также, что Матайа приходил в отель в ваше отсутствие… Он не хотел наносить вам визит, просто решил собрать кое-какие сведения о вас… Теперь он спокоен, и вы встретитесь с ним только перед отъездом, если будете уезжать…

— Еще виски, сэр?

Себе он налил стакан мятной наливки.

— Как я и думал, наши беглецы взяли такси. Вы, наверное, разминулись с ними, потому что они сошли с корабля вчера примерно в восемь часов, когда вы поднимались на борт.

Они попросили шофера отвезти их как можно дальше и подыскать им комнату.

У шофера есть сестра, Мамма Руа, она живет на полуострове… Туда на хорошей скорости можно добраться не меньше, чем за два часа…

У сестры полдюжины детей. Муж работает в управлении мостов и дорог. У них хижина в глубине сада, и изредка они ее сдают… Как-то года два назад у них несколько месяцев жил на пансионе один писатель.

Шофер вернулся только сегодня утром и ничего не сказал… Недавно я отправил Кекелу за новостями… Поскольку корабль уже ушел, шофер развязал язык… Вы поедете туда, сэр?

Неужели Оуэн производил впечатление человека, который так интересуется историей безбилетной пассажирки и радиста?

— Могу дать вам Кекелу в провожатые…

Самое удивительное, что он, не раздумывая, согласился.

— Ты поедешь с этим господином, Кекела… Кажется, ты тоже дальний родственник Мамма Руа, верно? Они все здесь родственники… Советую заправиться, потому что по дороге негде…

Парень, широко улыбаясь, уселся рядом с ним. Машина выехала из города. Дорога то тянулась вдоль лагуны, окаймленной кокосовыми пальмами, то углублялась в заросли. Мелькали хижины, изредка попадались светлые пятна — коровы на выгоне.

В воздухе и освещении по-прежнему таилось что-то удивительное, ни разу доселе не встречавшееся майору, все окружающие предметы, казалось, были взяты в драгоценную оправу.

Шли женщины с загорелыми ногами, по двое или по трое, босиком, одетые в хлопчатобумажные платья. У некоторых они были красные, у других — в синий или зеленый горошек.

Иногда дорогу пересекал ручей и исчезал в лагуне. Женщины задерживались, чтобы освежиться, и садились прямо в платьях в блестящую на солнце воду. Они смеялись, завидев машину. Все они смеялись одинаково — певучим грудным смехом.

Деревня. Деревянная церковь, белая с красной кровлей и тонким шпилем, взметнувшимся в небо. Школа, тоже деревянная, на сваях, как и большинство домов на острове, в открытых окнах видны два десятка детских лиц.

Они пересекли восемь или десять деревень и, когда подъехали к лагуне, увидели пироги, медленно отходившие от берега. На корме стоял голый мужчина с гарпуном в руке, готовый погрузить его в воду.

— Ты не находишь, господин, что это самая красивая страна на свете?

И Оуэну захотелось ответить ему, что он ненавидит эту страну именно за то, что она становится ему все ближе и ближе.

Милях в двадцати от Папеэте изредка стали попадаться более внушительные дома, некоторые — точь-в-точь английские коттеджи, и Кекела взял на себя роль гида.

— Здесь живет крупный французский хирург. Он переехал сюда четыре года назад с женой и дочерью. Здесь — очень богатая американка, одинокая старая дама, у нее самая красивая яхта в гавани.

Были и другие: английский лорд, бывший бельгийский промышленник, — все они обрели здесь уединение.

— Они часто общаются между собой?

Кекела засмеялся.

— Никогда. Они ненавидят друг друга. Некоторые из них бывают в Папеэте не чаще, чем раз в полгода.

Поодаль, в том месте, где река впадала в лагуну, стоял скромный дом, и, не считая непременной веранды, в нем, должно быть, было две комнаты.

— Дамы Мансель, они вернулись вместе с тобой на «Арамисе».

Кажется, они добрались до конца острова. Машина огибала высокие скалы, откуда водопадом струились ручьи, перед ними открылся песчаный берег, по которому можно было попасть на полуостров.

— Теперь недалеко… Поезжай помедленнее…

Заросли зелени, за ней красивый дом. Еще не тот, который им нужен.

— Осторожно, господин.

Им навстречу неслась машина, и Оуэн едва успел посторониться. Он не видел машины, она вылетела из-за поворота несколько секунд назад. Он успел разглядеть Альфреда Мужена, но не за рулем, а рядом с водителем — тоже белым.

— Это хозяин «Моаны»?

— Да, сэр. Господин Оскар… Ты видел женщину?

Действительно, между ними сидела молодая женщина, лицо которой Оуэн не разглядел, ее белокурые волосы сияли на солнце.

— Ты ее знаешь?

— Нет, господин… Она не с острова…

— Ты думаешь, это она?

Маори понял, что имел в виду Оуэн.

— Наверняка. Раз господин Оскар не поленился…

Они проехали не больше полукилометра, когда показался нужный им дом. Он тоже утопал в такой густой зелени, что буквально пришлось искать проход.

— Иди за мной, господин…

Под верандой стояла швейная машина и фонограф. Толстая женщина-туземка вышла из дома, ослепительно улыбаясь, и быстро заговорила с Кекелой. Они не переставая смеялись и напоминали подростков, рассказывающих друг другу забавные истории. На земле копошились голые дети.

— Выпьешь пунша, господин?

— Мамма Руа думает, что ты, наверное, хочешь пить. Она почти не говорит по-французски, но все понимает. Знаешь, за всю свою жизнь она только два раза ездила в Папеэте.

Женщина, не переставая улыбаться, утвердительно кивала. Потом она вытерла подолом платья ратиновую обивку кресла и знаком велела гостю сесть.

— Радист еще здесь?

— Подожди, господин… Не нужно спешить, иначе она все перепутает.

Она вытирала стаканы, выжимала лимоны, наливала ром. Она без умолку говорила, издавая гортанные звуки, а платье обтягивало ее огромные ляжки.

Кекела внимательно слушал, не торопясь переводить. Он сидел здесь, словно приехал по собственным делам, — жизнерадостный, готовый выслушать занятную историю, потягивая в тени пунш, который охладили ледяной водой из глиняного кувшина.

— Все очень запутано, господин… Уже этой ночью они ссорились… Слышно было, как они кричали… Кажется, молодой человек плакал. Дважды он выходил из комнаты и бродил по саду. Один раз он вышел на дорогу и вернулся только через полчаса… Когда он вернулся, дверь была заперта… Он постучал… Говорили шепотом… Умолял… Снова начал плакать…

Женщина слушала перевод, рассеянно улыбаясь, скрестив руки на животе.

— Наконец его впустили… Но спали они порознь… Он спал на полу на циновке… Потом утром, когда загомонили дрозды, — ты не слышал? — они снова принялись ссориться.

Дверь была приоткрыта, женщина причесывалась перед зеркалом, почти голая… Кажется, она очень красивая… Она пришла к моей кузине попросить у нее набедренную повязку, кузина засмеялась и дала ей, женщина повязалась ею и пошла купаться.

Мужчина сначала оставался дома, потому что сердился… Потом пошел к ней на берег лагуны. Он кричал, чтобы она вернулась, а она заплыла очень далеко.

Оуэн прикрыл глаза, в руке он держал стакан, сигара в углу рта почти потухла. Он слушал этот бесхитростный, путаный рассказ, и он казался ему красноречивее любого подробнейшего отчета.

Радист, он видел его, был высоким застенчивым парнем, как говорят, хорошо воспитанным. Майор мог бы побиться об заклад, что он из семьи скромного достатка и даже что его воспитывала только мать-вдова, окружая его мелочной опекой.

Хороший ученик, один из тех, кто, не имея ярко выраженных склонностей, наделен завидным трудолюбием и добивается пусть не первого, но второго или третьего места в классе.

В карты он наверняка не играет. По вечерам он учился при свете лампы. Он делал успехи в математике. Занятия в университете были ему не по карману, и он выбрал профессию, открывавшую перед ним широкие горизонты.

Легко представить себе, как в маленькой мещанской квартирке мать и сын праздновали получение новеньких нашивок. На столе — пирог, возможно, бутылка шампанского или некрепкого вина. И наверное, она поехала с ним в Марсель проводить его в первое плавание.

Были ли у него женщины? Трудно сказать. Если и были, то проститутки, к которым наверняка он испытывал отвращение.

«Арамис»… Солнце, взошедшее над безбрежной сине-золотой гладью у Азорских островов… Мартиника и ее креолы, неистовство на балу Дуду, а утром ярко расцвеченный рынок… Колон… Панама…

В какой момент он обнаружил пассажирку?.. До Оуэна?.. После?

Тайна их существования там, наверху, на шлюпочной палубе…

Ухищрения, чтобы ее не обнаружили… Перешептыванье… Женщина иногда приходила размяться к нему в каюту… А он, Оуэн, должно быть, казался им каким-то пугалом…

Какую они выдержали борьбу этой ночью в таитянской хижине, затерянной среди зелени!

Наверное, он не хотел оставаться здесь? О чем он ее умолял? Чего ждал от нее?

Они спали порознь. Она, не стыдясь, совершала перед ним туалет, купалась в лагуне, пока он звал ее с берега.

— Когда днем он увидел пароход, разразилась новая сцена, — рассказывал Кекела. — Они почти не ели. Женщина легла, а он нервно расхаживал вокруг дома… Час назад подъехала машина — господин Оскар и второй, которого ты знаешь… Они захотели поговорить с женщиной… Сначала казалось, что молодой человек не пустит их — ляжет поперек двери… Они насмешливо поглядели на него… Вошли внутрь. Им было неважно, что она спит.

Они долго говорили с ней, и, слушая их, она встала, надела платье, снова причесалась.

Господин Оскар вышел поговорить с радистом. Они пошли вдвоем по дороге, а те остались в доме.

Молодой человек опустил голову… Не знаю, что ему говорил господин Оскар… Думаю, он не слишком старался его утешить, понимаете?

Он хотел увезти женщину, но без спутника… Он должен был запугать его, наверное, сказал ему, что если он вернется в Папеэте, его поймают и посадят в тюрьму… Потому что он не имел права оставлять судно…

Женщину посадили в машину… Ты ее видел… А его оставили здесь.

Кекела смеялся. Толстуха смеялась. Для них эта история была все равно что кино — для европейца. Забавный, ничего не значащий эпизод. Им были неведомы душевные терзания.

— Где он сейчас?

— Заперся в комнате. Лежит на кровати одетый, уткнувшись в подушку. Видно через окно. Он плачет и изредка говорит сам с собой.

— Я хотел бы увидеться с ним.

— Мамма Руа не против. Но я не знаю, откроет ли он дверь.

На него смотрели с любопытством. Теперь должна была произойти еще одна сцена, и им не терпелось узнать — а вдруг она будет забавнее предыдущих?

Оуэн опорожнил стакан, для солидности зажег потухшую сигару и спустился по ступенькам, отделявшим веранду от сада. Они смотрели, как он идет. Он прошел к хижине, отодвигая длинные листья банановых деревьев, и постучал в застекленную дверь. Мужчина уже не лежал, он был на ногах. Наверное, он знал о появлении Оуэна. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга сквозь стекло, потом дверь распахнулась.

— Это вы! — произнес радист с ненавистью. Затем продолжил с горькой усмешкой:

— Слишком поздно, ее уже здесь нет…

Может быть, он вообразил, что Оуэн влюбился в незнакомку? По наивности первого чувства он не мог представить, как это можно — не любить его идеал?

— Да, если вы из полиции, я готов следовать за вами… Мне это безразлично, вы слышите? Мне все безразлично…

Начал он иронически, а последние слова выкрикнул с отчаянием, и губы его дрожали.

Не выходя из себя, очень спокойно Оуэн спросил:

— Мужчины, которые приходили, знакомы с ней.

Парень, с трудом удерживаясь от рыданий, буквально заорал:

— Откуда я знаю? Я даже не предполагал, что со мной произойдет… Там, на борту, я верил…

Нет. Он не хотел сдаваться. Он резко остановился, с недоверием посмотрел на Оуэна:

— Что вам нужно?.. Зачем вы здесь?

— Я мог бы помочь вам…

— Зачем?

Он был прав — зачем?

— Корабль ушел, моя карьера кончена… Впрочем, мне на… на карьеру!

Как все застенчивые люди, привыкшие выбирать выражения, он специально употребил грубое слово — яростно выкрикнул его.

— Разве нельзя оставить меня в покое?

И чуть не добавил: «Мне хочется спать».

Оуэн угадал эти готовые сорваться у него с губ слова. Но молодой человек не произнес бы их ни за что на свете. Однако так оно и было — он валился с ног. Сколько часов удалось ему поспать после Панамы? У него было землистое лицо, воспаленные веки.

— Почему они заставили вас остаться здесь?

— Откуда я знаю?.. Наверное, чтобы я был подальше от нее… Тот, худой, увел меня на дорогу и рассказывал байки — будто меня ищут в Папеэте, что посадят в тюрьму до прихода «Арамиса», что…

И он остановился перед англичанином.

— А вам, вам-то что нужно. Признайтесь, не я, она вас интересует… У вас деньги… Вы считаете, что с деньгами можно все получить… Сознайтесь!

— Я пришел помочь вам… — осторожно произнес Оуэн.

В ответ саркастический, горький смех.

— Может быть, вы мне ее вернете?

— А почему бы и нет?

— Вы ее знаете?

— Нет…

— Вы ее не знали, когда сели на корабль?

— Нет.

— Выходит, она солгала?

— А что она вам рассказала?

— Неважно… Она солгала… Она все время лгала мне… И все же…

«И все же я люблю ее», — мысленно продолжил Оуэн.

— Если вы можете выслушать меня минуту спокойно, думаю, все уладится. Я не спрашиваю у вас, что она рассказывала…

— Так будет лучше…

Он еще ершился, но был уже почти укрощен…

— По той или иной причине эти господа не желают видеть вас в Папеэте…

Он уцепился за эти слова, таившие для него слабую надежду.

— Маловероятно, чтобы вами занялась полиция.

— Вы считаете?

— У нее есть с кем сводить счеты… К тому же все в Папеэте знают, где вы прячетесь, и нетрудно взять вас здесь…

— Он мне сказал…

— Кто?

— Худой… Сказал, что полиция не интересуется тем, что происходит в окрестностях, и пока я здесь…

Вдруг его осенило:

— Вы правы, они меня боятся. Не знаю почему, но чувствую боятся. Они не хотят, чтобы я был рядом с Лоттой.

Наконец он произнес имя. Отныне незнакомка, по крайней мере, имела имя.

— Я поеду туда… Увижу ее, даже если они ее прячут… Они не имеют права держать ее под замком. Я тоже кое-что знаю… Вы отвезете меня?

— Вы уверены, что не были с ней знакомы до того, как ушли в плавание, и что вы в нее не влюблены?

Седая голова Оуэна, его спокойная манера держаться, должно быть, слегка успокоили юношу.

— Впрочем, я вас не боюсь…

— Вы правы…

— Не смейтесь надо мной… Возможно, я смешон, но… но…

Не находя нужных слов или не смея их произнести из застенчивости, он огляделся и заключил:

— Я даже не взял с собой чемодан…

V

— Он хочет пригласить вас пообедать в «Колониальный клуб», — объявил Мак-Лин, который одинаково бесстрастным голосом мог произнести и такую малозначащую фразу, и новость о происшедшей катастрофе. — Вчера он искал вас весь вечер…

Речь шла о докторе, который утром уже звонил Оуэну. По телефону его голос звучал более хрипло и даже слегка грубовато.

— Алло, майор, отдаете мне на откуп свой вечер? Пообедаем вместе, само собой. Да нет же, нет же! Я заеду за вами, когда прикажете, в ваш «Английский бар», кажется, вы уже стали там своим человеком… Да, кстати, вы любите потроха по-нормандски? Да? Отлично… До вечера…

— Я не думаю, что он будет вести себя с вами, как с другими, сэр… Обычно, уж если доктор к кому-то прилип, так потом долго не отстанет, будто от этого человека зависит вся его жизнь… Когда я был мальчишкой, я тоже легко привязывался к людям… Какой-нибудь паренек сразу же становился моим другом на всю жизнь… Я очень гордился тем, что мы ходим вместе, и на других переставал обращать внимание. Только все это было ненадолго. Когда я понимал, что мой новый друг — такой же, как и все, я начинал презирать его, причем именно потому, что прежде так высоко его вознес…

— У доктора Бенедикта было много таких друзей?

— Почти с каждого корабля, сэр… Всякий раз, когда кто-то более или менее интересный сходил на берег… Понимаете, он их ненавидит…

— Кого ненавидит?

— Местных… Впрочем, если хотите знать, они все друг друга ненавидят… Сначала я не понимал почему… Люди везде ненавидят друг друга, но не так яростно… Знаете, сэр, думаю из-за того, что в конце концов все тут становятся похожи и понимают это… Вот, скажем, здесь в баре они пьют аперитивы и переглядываются… Каждый говорит себе: «Наверное, я такой же… Может быть, чуть лучше…»

Потому-то они завидуют новичкам, тем, кто приезжает, у кого еще сохранились внутренние силы. Есть тут одно словцо, которое они произносят довольно редко: «оканальиться»… Как говорится, игра слов… Потому что раньше всех аборигенов с островов называли «канаки». Так вот, они уже оканальились, понимаете?

Входило ли в понятие «оканальиться» — три или четыре раза на день толкать решетчатую дверь «Английского бара», выждав минуту, чтобы послушать, что творится внутри? Эта пауза стала почти привычной. Оуэну нравилась атмосфера маленького бара, где дремал рыжий кот, а жокей с заспанными глазами выскакивал из-за стойки и можно было спокойно поболтать вдвоем.

Часто, стоя за дверью, он слышал голоса, и тогда майор шел пройтись, пока не уйдут посетители.

— Что касается обеда, угостит он вас на славу! Там стряпает Мариэтт… Наверное, потроха…

— Да, он спросил по телефону, люблю ли я потроха…

— Он их обожает… Они ему обходятся даром, как, впрочем, и спиртное, которое он хлещет с утра до вечера… С другими он ведет себя по-хамски… Из-за этого многие стараются держаться от него подальше… Он может объявить им вот так, прямо в лоб, даже в баре: «Вы, старина, подохнете через полгода… От вас уже идет запах тления… Честное слово, от вас так и несет смертью… Вы гниете заживо…»

Странный вечер! В «Колониальном клубе» почти никого не было. Мрачное, грязное помещение, окнами на лагуну. Еще несколько лет назад в Папеэте не было другого места для общения, и все приходили сюда. Неужели из-за доктора недовольные основали «Яхт-клуб»? Так утверждал Мак-Лин.

— Эта Мариэтт с мужем высадились здесь в один прекрасный день, и никто даже не знал, откуда они взялись и чем собираются заняться. Кажется, он плавал парикмахером на судах из Сан-Франциско и был замешан в каких-то грязных делишках… Они сначала жили «У Мариуса», и доктор ходил туда и все вынюхивал, совсем как пес, который обнюхивает новую сучку, появившуюся в квартале…

Она не красивая, увидите сами, довольно вульгарная особа… С таким прокуренным голосом, точно вышла из бог весть какого заведения… И все-таки уже человек шесть или семь крутилось вокруг нее… И кстати, заметьте, мужчины, которые имеют здесь любых красивых девушек… Они очень быстро разобрались, что муж им — не помеха…

Губернатор тоже не прошел мимо Мариэтт, он нанял ее мужа главным садовником… Не знаю, догадывается ли муж… хотя это не имеет значения…

Потом она им всем порядком надоела, и остался один доктор, и эта связь тянется и по сей день… Он устроил ее в «Колониальный клуб», кажется, он скоро там останется единственным членом, а она заправляет везде — и в баре, и на кухне… Там на столиках разбросаны женское белье и дешевые романы…

В этот вечер доктор был в свежем полотняном костюме. В расстегнутом вороте слегка подкрахмаленной рубашки виднелась толстая красная шея. Он даже побывал у парикмахера и до сих пор благоухал цветочным лосьоном. Он слегка переигрывал, изображая хозяина дома, — заходил за стойку, сам подавал аперитивы.

— Понимаете, сегодня готовит сама Мариэтт. Не знаю, если вы гурман…

Два или три раза он исчезал, затем появлялся, потирая руки.

— Думаю, вы останетесь довольны… Когда вы поживете здесь несколько месяцев, тогда узнаете цену маленьким радостям…

Почему Оуэну вдруг показалось, что его собеседник — падший ангел, который стремится увлечь его в преисподнюю? Это выглядело весьма карикатурно, в манере Эпиналя. Они были ровесники. Во многом похожи. Интересно, не стало ли доктору обидно, когда, разглядев Оуэна вблизи, он отметил, что тот выглядит моложе, что у него ясные глаза, почти нет мешков под глазами и не такая дряблая кожа?

Появилась Мариэтт. На кухне она повязала волосы косынкой, и когда сняла ее, волосы разметались вокруг лица. Она была в комнатных туфлях, платье, надетое на голое тело, подчеркивало ее формы. Она выглядела слегка расплывшейся, с тяжелой грудью, складками жира на талии. Платье так плотно обтягивало живот, что было видно даже углубление пупка.

Бенедикт специально говорил ей «ты». Каждый раз, когда он проходил мимо нее или она оказывалась поблизости, он фамильярно хлопал ее по заду.

И все же ему нельзя было отказать в здравомыслии. Он объяснял:

— Увидите вечером, сколько народу набьется в «Моану». Все уважаемые господа явятся в полном составе. Вчера еще не все были в курсе. Теперь, когда известно, что появилась «новенькая», она уже может рассчитывать на два десятка поклонников. Даже если уродина. А она, кажется, хороша собой… Вы ее видели?

— Мельком…

— Если учесть, что у нее — особый случай, что она вовсе не заурядная пассажирка и провела все плавание в спасательной шлюпке и что из-за нее сошел на берег офицер из команды… Я, кстати, видел этого парня…

Он засмеялся, стараясь придать своему смеху оттенок циничности.

— Ну да, я ходил взглянуть на него, как и все… И вы станете таким, майор… У нас мало развлечений… Сегодня солидные люди вроде меня не поленились зайти к Мариусу, взглянуть на радиста… Некоторые уверены, что он в ближайшие дни покончит с собой. Другие считают, что он убьет женщину… Всем интересно, есть ли у него револьвер… Как вам потроха? Иди, выпей с нами, Мариэтт… Да, конечно, в таком виде… Не идти же переодеваться… Не так ли, майор?

Он ел, пил, говорил без умолку.

— Понимаете, это настоящая драма. Я говорю о Лотте и ее офицере. Вы видели, сколько народу собралось на берегу, когда пришел корабль? И так — каждый раз… Потому что глядя на пассажиров, спускающихся по трапу, каждый думает: «А вдруг произойдет что-нибудь интересное?» И всякий раз — что-то новое… Это чувствуешь сразу. Иногда вновь прибывшие живут здесь неделями, месяцами, не привлекая внимания, и только позже разыгрывается драма.

Вот когда вы сошли на берег, я сразу же вас заметил… Там, на краю острова, живет один английский лорд — он немного похож на вас, только худее и старше… У нас здесь много англичан. Они-то и привлекают к себе самый большой интерес, потому что как никто стараются сохранить респектабельность, а потому держатся дольше всех…

Чуть позже в машине он сказал:

— А как вам Мариэтт? Вам будут говорить, что она мне изменяет, и это правда… Иногда она в таком настроении, что к ней лучше не подходить… Я пытался с ней расстаться… Три недели не появлялся в «Клубе»… Кстати, о Лотте…

Даже те, кто еще не видел ее, называли Лоттой.

— Наверное, Мак говорил вам о ней. Она танцевала в ночном заведении в Колоне… Похоже, Альфред Мужен ее знает… Хотя о том, что она на борту, кажется, не догадывался. Вы часто видели его на шлюпочной палубе?

— Вообще-то ни разу.

— Странная история… По правде говоря, все, кто приезжают сюда, — люди незаурядные… Даже чиновники… Потому что другим и в голову не придет обосноваться на Таити… Когда я вижу нового человека, кто бы он ни был, я говорю себе: «У него где-то есть слабое место», и я его ищу.

— Нашли мое слабое место?

— Возможно… Скажу вам точнее через несколько дней… Что касается Лотты, она остановилась в «Моане»… Не знаю, выпустит ли он ее танцевать сегодня, но уж показать публике не преминет… Оскар — ловкач, он своего не упустит… Второй, Альфред из Панамы, поселился сегодня в домике возле «Моаны», тоже принадлежащем Оскару… Они — не разлей вода… Будут вариться в одном котле… Все перемешается… Радист вскоре явится, будет бродить вокруг да около…

Наступила пауза. Был слышен только шум машины, затем раздался вздох.

— Это мерзко… Вы не считаете, что все это мерзко, майор?

И трудно было понять, говорит он серьезно или в шутку.

— Ну что, я был прав?

Хотя на рейде по-прежнему не было кораблей, в «Моане» собралось больше посетителей, чем в первый вечер. Все столики были заняты, и они с трудом нашли свободные места в углу.

— Смотрите… вот она…

Действительно, возле бара за столиком сидели двое мужчин и женщина, которая притягивала к себе все взгляды. Мужчины были Альфред и владелец заведения Оскар. Между ними сидела женщина, на которую в других обстоятельствах никто не обратил бы внимания даже здесь, если бы не приключение на корабле.

Она слегка улыбалась, чувствуя себя в центре внимания. Словно кинозвезда перед толпой поклонников, она приняла небрежный вид, курила, затягиваясь и выпуская небольшие колечки дыма, изредка наклоняясь к своим спутникам, что-то говоря им вполголоса.

Почти тотчас же Альфред Мужен заметил доктора и Оуэна и тронул Лотту за руку.

— Смотри-ка, — должно быть произнес Альфред, — вот и он. Тот, с седыми волосами.

Да, это он — тот человек, который каждую ночь приносил ей воду, еду и фрукты, тот, кто барабанил по чехлу, словно стучался в дверь, и которого оставили в дураках.

Она с любопытством разглядывала Оуэна, о чем-то расспрашивала соседа, улыбалась.

— Они говорят о вас, майор.

— Знаю.

Она была уже далеко не молоденькой. Не меньше двадцати шести, а то и все тридцать. Блондинка, крашеная. Как и у местных женщин, на ней был лишь кусок ткани в крупные белые цветы, закрепленный над грудью и плотно облегавший бедра.

— Теперь посмотрите на середину зала… Левее… Да, да, на большой стол, где уже стоят бутылки с шампанским.

Майор узнал мсье Фрера, по-прежнему худого и мрачного, как Дон-Кихот в цивильном платье. По обе стороны от него сидели две девушки-маори. Кроме них — еще несколько белых, один из них, молодой человек, особенно суетился, стараясь изобразить тамаду.

— Это Коломбани, начальник канцелярии губернатора… Я вам это предсказывал, они даром времени не теряли… А Фрер-то хорош высокопоставленный чиновник, уж во Франции, по крайней мере, на людях, наверное, держит себя безупречно… Они сейчас, с позволения сказать, покажут ему красивую жизнь. Дня через два он забудет о делах, ради которых приехал сюда. А скоро, после четвертой или пятой бутылки шампанского, перейдет на «ты» с Коломбани и, одному богу известно, где проведет эту ночь…

Оуэн уже привык к треньканью гитар, к луне, повисшей над кокосовыми пальмами, откуда разливался на лагуну серебристый мерцающий свет.

Бенедикт поднял руку, прищелкнул пальцами, затем жестами попытался привлечь чье-то внимание, и тогда Оскар встал с места и подошел к их столику.

— Добрый вечер, доктор.

— Познакомься с моим другом — майор Оуэн… Ну что, Оскар, доволен? Выиграл, старый греховодник?

— Что вы хотите сказать?

— Под каким соусом будешь подавать Лотту публике?

Он засмеялся своей шутке, которую Оуэн, например, не понял…

— Она будет танцевать?

— Не сегодня… Она еще не отошла…

— Представишь нам ее?

— Когда угодно, доктор, хоть сейчас…

Он в свою очередь повернулся к столику, где сидела молодая женщина, и знаком попросил ее подойти.

— Доктор Бенедикт и его друг…

— Счастлива познакомиться, доктор.

— Не согласитесь выпить с нами рюмку?

— Охотно…

Она привыкла к такому обращению в ночных заведениях Колона, где, закончив выступление, должна была принимать приглашения клиентов… Оставшись в одиночестве, Альфред Мужен изобразил в адрес англичанина самую ироническую улыбку, на которую был способен.

Доктор заказал шампанского. Хозяин отошел.

— Вы не узнаете моего друга Оуэна?

— Я бы вряд ли узнала его, но мне уже сказали, кто это.

И повернулась к майору:

— Благодарю вас за то, что вы для меня сделали… Наверное, вы на меня сердитесь, правда? Уверяю вас, я не виновата. Сперва мне было очень приятно, когда вы приходили… Я взяла с собой еды, но забыла про питье… У меня была колбаса, ветчина, печенье… Только соленое… А вы догадались, что я женщина?

Она держалась абсолютно непринужденно и изредка делала приветственные знаки Мужену и Оскару. Она поглядывала на публику, все больше чувствуя себя в центре внимания.

— Из-за этого я боялась много говорить… Мне казалось, что вы не оставите меня в покое, постараетесь воспользоваться ситуацией… Я не знала, сколько вам лет… Так получилось с Жаком, то есть, я хочу сказать, с радистом… Наверное, он заметил, как вы крутитесь возле шлюпки. Может быть, услышал ваш голос. Тогда во вторую ночь он тоже явился… Правда, он не был таким деликатным, как вы… Сразу же завелся, сказал, что мне нельзя оставаться, что я могу заболеть, что, в конце концов, меня найдут… Хороший мальчик, но такой молодой! Я предчувствовала, как все повернется… Но с другой стороны, в чем-то только он мог мне помочь…

Оуэн уже думал об этом, но из деликатности не касался этой темы. Она же не стеснялась, к чему ложная стыдливость?

— Существуют определенные потребности, понимаете? Я согласилась пойти в туалет к нему в каюту. Когда я увидела, что там есть душ, я не смогла удержаться и воспользовалась им…

Это вошло в привычку… Я ходила туда каждую ночь… Он видел меня голую… Я не думала, что это произведет на него такое впечатление. Он точно взбесился, я даже испугалась…

Он стал меня умолять поспать несколько часов в его кровати, пока он будет на дежурстве, а сам смотрел, как я сплю.

Заметьте, что он ко мне даже не прикоснулся… Это я в конце концов сжалилась над ним. Я даже представить не могла, какие будут последствия…

— Значит, вы хотели сбежать от родителей?

— Еще чего! Да они уже целую вечность обо мне и думать забыли… Родители, скажете тоже!

Он был влюблен, это точно! Настаивал, чтобы я поехала с ним дальше. Хотел поместить меня у себя и сам убирать, чтобы меня не обнаружил стюард.

Как он вас ненавидел! Он был уверен, что вы знаете, что я — женщина, и что влюблены в меня. Пришлось мне позволить ему проводить меня на берег…

— И он не захотел расставаться…

— Он сам не знал, чего хочет. Иногда мне казалось, что он пьян, так он бывал возбужден… Послушать его, так жизнь обрела для него смысл, только когда он меня встретил… Он всегда был несчастлив… Никто не понимал его… И тому подобная муть… Да все мужчины говорят одно и то же, даже серьезные с виду, но только под утро, когда перепьют шампанского.

Он без конца твердил: «Я не вернусь обратно в пустыню».

Бедный мальчик! Будь я его матерью… Ведь в конечном счете виновата мать, держала его всю жизнь на коротком поводке…

А там, на окраине острова, он на полном серьезе предложил мне умереть вместе… Это правда, что он сейчас немного образумился?

Оуэн и доктор переглянулись.

— Вы больше его не видели с тех пор? Он сюда не показывался?

— Во всяком случае, мне об этом не говорили… Вам кажется, мне что-то угрожает?

Бенедикт, которому в некоторой степени была присуща склонность к садизму, сделал вид, что раздумывает:

— Как знать? Такие парни, сами понимаете, способны на все…

— Но я-то ему ничего не сделала… Проявила доброту. И все. Я даже не пыталась его обнадежить…

— А что вы говорили ему о своих планах на Таити?

И тут она резко изменилась. До сих пор она выглядела такой откровенной, естественной, а тут насторожилась и повернулась к Оуэну:

— Не знаю… Это не имеет значения.

— Вы были знакомы с Муженом до того, как сели на корабль?

— Нет…

— А он вас не знал?

— Он знал мою мать… Видел, как я танцевала… Знал, кто я такая…

— Он займется вами?

— Я достаточно взрослая, чтобы самой заниматься своими делами.

— Оскар берет вас к себе?

— Послушайте, вы, лекарь, вы чрезмерно любопытны…

Глядя на ироническую улыбку Альфреда, можно было подумать, что он слышал весь разговор. Но ведь все перекрывали музыка, голоса, шум… Наверное, он просто угадывал то, что она говорила.

Оуэн, до этой минуты не принимавший непосредственного участия в разговоре, вмешался, правда, ни к кому не обращаясь…

— Вы не слишком разочарованы?

— Чем?

— Что никого не нашли?

Там, поодаль, увидев, что Оуэн вступил в разговор, Альфред едва заметно нахмурил брови.

— Не понимаю…

— Не повезло, что его как раз сейчас нет на месте.

Она тоже посмотрела в сторону Мужена, словно спрашивая у него совета, затем, решившись, резко поднялась.

— Не знаю, о чем вы говорите, — раздраженно произнесла она.

Затем вернулась за столик, где ее ждали два новых друга. Она не торопилась начать разговор, Мужен не стал ни о чем ее расспрашивать, — а доктор изредка бросал удивленные взгляды на англичанина.

— Спорим, что через несколько минут они выйдут из-за стола, — прошептал он.

Так и случилось. Первым поднялся Мужен — как партнер, приглашающий даму на танец. Они и в самом деле начали танцевать и тут же о чем-то заговорили вполголоса. Правда, беседовали они, только когда майор не видел их лиц.

— Можно подумать, что они вас боятся… — проговорил заинтересованный доктор.

— Надеюсь…

— Вы знаете, зачем она приехала в Папеэте?

— Возможно…

— А!

И тогда этот шестидесятилетний толстяк заерзал на стуле, как любопытный школьник.

— Во всяком случае, Мужен в курсе…

— Возможно…

— Вы думаете, они приехали с одинаковой целью?

Оуэн не ответил. Всякий раз, когда пара проплывала мимо него, он выдерживал взгляд Альфреда. Тот больше не улыбался.

Доктор по-прежнему говорил отрывочными фразами, надеясь добиться откровенности собеседника, но его усилия были напрасны.

— Теперь я вот думаю, останетесь ли вы здесь так долго, как я рассчитывал?

— Почему?

— Потому что вы тоже, как я вижу, приехали сюда по конкретному делу… Признайтесь, вы ведь хотите уехать на «Арамисе», когда он вернется?

— Да, я надеялся…

— А теперь?

— Не знаю…

Внезапно здесь, под звуки гавайских гитар, ощущая запахи разгоряченных тел таитянок, он вдруг понял, что терпит поражение.

Господи, до чего же одиноким почувствовал он себя! Каким старым! Он смотрел на доктора и почти верил в то, что сейчас он уже опустился до его уровня.

Сколько лет Мужену? Наверное, сорок. Не больше. У него упругая кожа, резкие черты лица, твердый взгляд. Такого не остановишь, если уж он решил достичь своей цели!

Они встретились на темном причале в Панаме. Они казались друг другу маленькими красными точками — огоньками сигарет.

Оуэн обратился к нему просто как человек к человеку и нарвался на грубость.

Именно с этого момента они стали врагами. И начали следить друг за другом.

Правда, тогда еще они не были соперниками. Они довольствовались враждебными взглядами, особенно Мужен — более агрессивный по натуре.

Доктор признался, что, глядя на пассажира, спускающегося по трапу, он всегда думает: «А где его слабое место?»

Иначе говоря, он ищет какую-то слабую струнку, из-за которой этот человек оказался в самом центре Тихого океана. Пружины человеческого поведения его не интересовали.

«Что он затевает?»

Этот вопрос он задавал себе, глядя на Оуэна. Потому что место Оуэна было не на борту маленького парохода, полного чиновников, жандармов, учителей и миссионеров, а где-нибудь в особняке на Ривьере или в одной из столиц Европы.

Теперь он все понял. Англичанин обнаружил Лотту в спасательной шлюпке, кормил ее, волновался о том, как она сойдет на берег, но в конце концов досталась она французу.

А у него, интересно, она просила о помощи? Маловероятно. Он просто навязал ей сотрудничество, а такие женщины, как она, не умеют отказывать мужчинам типа Альфреда…

— Вы какой-то грустный, майор.

— Простите… Я был далеко…

Он не лгал. В Лондоне. А может быть, где-то в другом месте… Вдали от всего… Он устал… Теперь он недоумевал: зачем ему потребовалось это долгое путешествие… За столиком Лотты говорили о нем… Доктор заказал еще одну бутылку, подозвал молоденькую таитянку, одетую специально для танцев — с голой грудью, в юбке из пальмовых листьев, закрепленных на талии.

— Ты все еще живешь «У Мариуса»?

— Да…

— А чем занимается радист?

— В первый вечер Мариус его напоил… Он, наверное, не привык пить, потому что тут же надрался… Начал рыдать, рассказывать, какой он несчастный… Потом ему стало плохо, и пришлось его уложить…

— А днем?

— Он часами сидит в своей комнате. Иногда выходит… Гуляет один по набережной… Без шапки… Жаль… Красивый парень…

— А ты не пыталась?

— Еще нет…

Когда девушка отошла смеясь, доктор шепнул майору на ухо:

— К этой можете пойти, если душе будет угодно… Ее зовут Фаатулиа… Она здорова…

За столом мсье Фрера становилось все шумнее. Забавное зрелище являл собой этот высокий немолодой мужчина с каштановой бородкой, мало-помалу терявший свою респектабельность… Чувствовалось, что он не привык к подобному времяпрепровождению, и он явно разошелся, позволял себе непристойности. Многие уже поглядывали на него.

К нему подталкивали девушек, сажали их к нему на колени, и от прикосновения их голых теплых тел мсье Фрер приходил в явное возбуждение.

С улицы вбежал мальчик-туземец, бросился к столику, где сидел хозяин, что-то сказал ему вполголоса. Следом за ним вошел белый, приехавший на такси, на мгновение он остановился на пороге, ослепленный ярким светом, оглушенный грохотом.

Это был радист с «Арамиса» — в мундире, потому что все его вещи остались на борту.

Лотта не пошевелилась. Сперва она хотела встать, но Мужен положил ей руку на колено, призывая ее не двигаться. Хозяин непринужденно пошел вперед, на середину зала.

Молодой человек явно чувствовал себя неловко под взглядами посетителей. Сначала он не заметил ту, ради которой приехал, к нему подошел официант и усадил за столик на другом конце зала.

Можно было догадаться, о чем они говорят. Официант спросил, что принести, радист ответил, что ему безразлично. Еще один пораженный «амоком». Должно быть, он ничего не замечал вокруг, ничего, когда внезапно увидел перед собой силуэт Лотты.

Тогда он побледнел.

— Я уверен, — шептал доктор, — что Оскар позвонил своему приятелю Мариусу, чтобы тот забрал револьвер, если он у него есть.

Оуэн вытирал лоб. В отличие от молодого человека, он видел все, отмечал мельчайшие детали с почти болезненной обостренностью.

Здесь находилось десятка три белых, непонятно зачем приехавших из Европы, — тридцать человек, для которых ежедневным, еженощным развлечением было пить и прижиматься к смуглой плоти этих девушек-маори, которые, казалось, принадлежали другому миру.

Когда-то давно к этому острову, где жили, как в земном раю, мужчины и женщины с венками на головах, причалил корабль.

Теперь мужчины превратились в официантов или шоферов, девушки — самые красивые — переходили, смеясь, из рук одного белого мужчины в руки другого белого.

В лунном свете «Моана», окруженная кокосовыми пальмами, раскачивающимися на ветру, напоминала театральную декорацию, но это было явью, и тот, кто только что вошел сюда, глядя неподвижным растерянным взглядом, испытывал такие страдания, словно пробил его последний час.

Все это выглядело нелепо. Нелепо — то, что эти люди собрались здесь, что Лотта, танцевавшая в Колоне для пассажиров, сидела теперь здесь под защитой этой мрази, положившей ей на колено свою крепкую руку.

Нелепо то, что для сына бедной французской вдовы, которая ждала его в своей чистой, уютной квартирке, целью жизни стала эта совсем некрасивая танцовщица, отдавшаяся ему всего один раз — по-дружески, в благодарность за его гостеприимство.

Мсье Фрер опьянел. Наверное, у него есть жена, дети. Правительство направило его в эту далекую страну, чтобы он обнаружил ошибки у ее администрации, а он вместо этого позволил напоить себя под раскаты гомерического хохота. Пусть женщины, сидящие за его столом, заставят его еще выпить, пусть позволят себе какие-то вольности, и, если им заблагорассудится, заставят его ползать на четвереньках, как щенка.

— Какая гнусность…

Оуэн подскочил и взглянул на доктора. Он почувствовал, что тот думает примерно то же самое. Но доктор не боролся. Напротив. Он легко скатывался вниз. Чем быстрее, тем лучше.

Оставаясь при этом с ясной головой, яростно глядя на окружающих и не переставая повторять с горькой иронией:

— Какая гнусность…

Лотта, по совету спутника, старалась не смотреть на радиста. Тот по-прежнему сидел в своем углу напряженный, как струна. Он пил, машинально зажег сигарету, дрожавшую у него в руке.

Какой тайной была она окутана в его глазах? Он встал. Сильные пальцы Мужена по-прежнему удерживали женщину на месте.

Он не пошел к ней, а стал пробираться к выходу, забыв заплатить по счету, а хозяин издали подал знак официанту не трогать его.

То, что он уходил, было облегчением. Лотта тоже закурила, выпуская дым прямо перед собой.

— Ничего не произошло… — сказал Оуэн.

— Подождите… Еще не все…

Доктор оказался прав. Парочки, как и в предыдущую ночь, выходили из зала, чтобы уединиться на пляже. Сам инспектор колоний, пошатываясь, отправился туда. Силуэты удалялись. Никто больше не улыбался через силу. Такси отъезжали. Другие подкатывали к «Моане». Шофер в белой фуражке вошел, озираясь. Оскар заметил его, и оба о чем-то тихо заговорили.

Потом Оскар подошел к своему другу Альфреду и что-то шепнул ему на ухо, а Лотта, услышав, заволновалась.

Радист не сел в ждавшее его такси, и шофер беспокоился.

Стали искать вокруг здания, стоявшего на сваях. Тревожили парочки.

— Вы не видели радиста?

— Он недавно проходил здесь…

Его нашли на пляже. Он двигался в сторону небольшого мыса, видневшегося на горизонте.

Танцы продолжались. Гавайские гитары по-прежнему пели под луной.

— Это будет третий, — вздохнул доктор, откусывая кончик сигары.

— Что третий?

— Вы не замечали, что есть места, которые как бы провоцируют на те или иные поступки? Большинство посетителей испытывает потребность пойти полежать вдвоем на пляже… Другие идут дальше, но в одиночестве…

— Вы хотите сказать?

— Увидите… Увидите…

И он увидел. Только зоркие глаза туземца смогли разглядеть вдали, в лунном свете маленькую движущуюся точку. Какой-то человек отчаянно плыл от берега, словно стремясь спастись бегством, словно тысячи миль океана не отделяли остров от суши.

Вдогонку устремились пироги, и у каждой на корме стоял человек.

Но они опоздали: в воде уже никого не было.

Альфред Мужен, сидя в своем углу, подал знак бармену принести Лотте что-нибудь покрепче.

VI

Оуэн еще лежал в постели. Окна, выходившие в сад, были открыты; венецианские шторы преграждали доступ свету; и воздух, проникая через них, словно расщеплялся на тысячу струек, растекавшихся по комнате. Дрозды еще не замолчали — каждый день на рассвете они поднимали оглушительный шум. Сколько их было? Два или сто? На лужайках, которые непрерывно поливали дождевальными установками, они предавались бесконечным бурным выяснениям отношений.

В первые дни Оуэн просыпался от их криков. Теперь он тоже слышал их, но в полусне, этот гомон уже составлял часть утреннего шума, ставшего привычным звуковым фоном.

Мсье Руа в поварской одежде и белом колпаке занял позицию на пороге отеля. Туземцы, спешившие на рынок с товаром — фруктами, овощами, рыбой, — проходили мимо него, и он останавливал их, обращаясь на местном наречии. Они отвечали сильными красивыми грудными голосами, прерывая свою речь взрывами смеха. Мадам Руа сновала по дому, следила за уборкой, изредка открывая огромный нормандский шкаф, стоящий на лестничной площадке, рядом с дверью номера Оуэна, чтобы достать оттуда простыни, наволочки и полотенца.

Кто-то подъехал на машине. И хотя говорили на языке маори, Оуэну показалось, что речь шла о нем.

— Жермен, — позвал Руа жену, — майор уже встал?

Мадам Руа, по цепочке, обратилась к горничной:

— Нелли, майор уже звонил?

— Да, мадам, я отнесла ему завтрак еще полчаса назад.

Так и было, но он пока не вставал. Заподозрив, что пришли к нему, он надел в ванной халат, почистил зубы и тщательно причесался. В дверь постучали.

— Войдите…

Это был Матайа, владелец гаража, о котором он и думать забыл. Он улыбался во весь рот и теребил в смуглых пальцах белую фуражку.

— Ты еще доволен машиной, господин?

— Очень доволен…

— Я принес тебе листок…

Он вытащил из кармана вчетверо сложенный лист бумаги и протянул майору. Наверное, кто-то помог ему написать: часть слов была зачеркнута, какие-то буквы добавлены. Это был счет на 1000 франков на имя «господина майора Оуэна» за пользование машиной в течение месяца.

А ведь Мак-Лин говорил, что майор увидит владельца гаража только перед отъездом… Оуэн взглянул на туземца и почувствовал, что тот смущен.

— Ты хочешь, чтобы я заплатил? — спросил он.

И вместо того чтобы ответить, что это не к спеху, тот утвердительно кивнул головой. Майор достал из бумажника банкноты и протянул туземцу.

— Ты не сердишься, господин?

Да нет же. Правда, этот вполне заурядный эпизод испортил ему настроение на весь день. Бреясь в комнате, где воздух был еще по-утреннему свежим, он невольно подумал о том, что улыбка владельца гаража выглядела не такой искренней и радостной, как в первый день.

А почему, выходя, Матайа долго разговаривал с мсье Руа? Только что, открыв бумажник, майор обнаружил, что его финансы были уже почти на нуле. Он жил в отеле «Пасифик» больше недели. Интересно, здесь тоже, как в большинстве отелей Европы, просят оплачивать счета раз в неделю?

Проходя через холл, он с некоторой опаской взглянул на свою ячейку для почты, но в ней ничего не было.

Сотни раз он попадал в трудные положения, но при этом не терял самообладания. Во всяком случае то, что касалось денег, ни в коей мере не вызывало у него чувства неловкости или стыда.

Но почему он старается не встретиться глазами с мадам Руа? Она поздоровалась с ним как всегда приветливо, но ему показалось, что в ее взгляде таится немой вопрос.

Машина, как и все машины на Таити, ночью стояла на улице. Сиденья уже нагрелись. Машина скользила по красноватой дороге и, словно по своей воле, свернула налево и остановилась перед «Английским баром».

Кекела мыл пол. Бывший жокей, сидя за стойкой, полностью скрывавшей его от посетителей, читал газету. Газеты приходили на Таити раз в пять недель — но сразу огромным свертком, — и их читали как роман с продолжением, начиная с самых старых номеров.

— Прекрасный денек, сэр… — неизменно говорил Мак-Лин, хотя на Таити, за исключением сезона дождей, длившегося два месяца, все дни были одинаково солнечными.

— Прекрасный денек, Мак… Мне утром нанесли визит…

И хотя лицо жокея оставалось непроницаемым, Оуэну показалось, что он уже знал о случившемся. Наверное, ему первому становилось известно о том, что происходит на острове.

— Матайа, владелец гаража, пришел требовать у меня деньги…

— Вы ему заплатили, сэр?

— А куда денешься?

— Верно, так лучше…

— А вы сказали, что он появится только накануне отъезда…

— Обычно так и бывает, сэр…

— Что это значит?

Мак тоже был растерян. Уже накануне он держался с Оуэном суше, чем обычно.

— Наверное, кто-то напугал его, сэр…

— Вам что-то известно?

— Матайа часто возит девушек в «Моану» на своей машине. Может быть, там кто-то рассказал ему про вас?

— Альфред Мужен?

— Я точно не знаю, сэр, но кто-то явно хочет вам навредить… Когда речь идет об отношениях между белыми, я осведомлен хуже… Между нами говоря, сэр, у вас есть деньги?

— Очень мало, Мак…

— Хватит, чтобы дождаться следующего корабля?

Он отрицательно покачал головой, и Мак вздохнул.

— Будет очень трудно, сэр… Я бы на вашем месте поторопился, пока еще не слишком поздно… Я точно ничего не знаю… Но вот ваш приятель, доктор… Вы бросили его одного в «Моане». Он обиделся на вас… И прежде чем уйти, два или три раза спрашивал у меня, знаю ли я о вашем прошлом…

— Мне не хочется ходить туда каждый вечер…

— Я вас понимаю… Доктор пошел туда один… Позавчера, кажется? На следующий день после того, как погиб радист… Вчера вы ничего не заметили… Но я видел, что доктор разглядывает вас буквально в упор… Он приходил пропустить стаканчик днем, когда здесь никого не было, и задавал вопросы…

— Какие вопросы?

— Довольно неопределенные… Давно ли я вас знаю? Правда ли, что вы были майором? Где я встречал вас раньше? «Вы считаете, что он богатый?» — был его последний вопрос. Я ему ответил: чтобы жить так, как привыкли жить вы, должна быть рента… Это, конечно, не страшно, но достаточно показательно. Понимаете?

— Понимаю…

Все это не просто тревожило Оуэна, но было ему крайне неприятно. Между ним и доктором Бенедиктом установилась своего рода близость. Их отношения нельзя было назвать дружескими… Он внимательно изучал доктора. Немного жалел его, и его забавляло, что доктор, в свою очередь, следит за его малейшими реакциями.

— Поверьте мне, сэр… Лучше принять меры… Мсье Вейль предлагал вчера представить вас в «Яхт-клубе»…

Он понял. Ему было унизительно, что бывший жокей вот так диктует ему линию поведения. Он выпил две порции виски — больше, чем обычно по утрам. Жорж Вейль, адвокат и холостяк лет тридцати, не больше, пришел в полдень выпить аперитив.

— Ну что, майор, пойдем вечером в клуб сыграть партию в бридж? Вы увидите, у нас не так грязно, как в «Колониальном клубе»… Здесь меньше чиновников, в основном — коммерсанты, это люди, которые делают или сделали что-то существенное… Многие женаты, у них красивые жены… Вы не рыбак?

Нет, он не рыбачил.

— У нас есть заядлые рыболовы. У них специальные моторные лодки… Да, кстати, вы плыли с одним американцем, неким Уиггинсом…

Оуэн совершенно забыл о пассажире, не просыхавшем все восемнадцать дней плавания.

— Занятный малый… Утром поймал на удочку двухметровую акулу. Он взял напрокат катер у одного моего приятеля… На месяц… Каждое утро до восхода солнца выходит в море, голый до пояса… С ним туземец, которого ему посоветовали нанять… Он стал почти таким же черным, как этот туземец. Научился пользоваться гарпуном, ныряет в воду…

Странно. Человек, вызвавший столько пересудов на борту, заслуживший своим поведением негодование или жалость, здесь, на суше, проявил себя гораздо достойнее. Он жил в одном из домиков «Голубой лагуны». В Папеэте не появлялся. Наверное, со дня приезда на Таити ему не понадобилось надевать костюм. Он проводил время в море, ловил рыбу, плавал.

— Он пьет? — спросил майор.

— Минеральную воду… Больше ничего… Если ради развлечения вы захотите порыбачить…

Нет, он не был любителем лодок, рыболовных снастей, гарпунов, не в его вкусе было появляться, голым до пояса и загорать до черноты. Он чувствовал себя хорошо лишь в прекрасно сшитых костюмах, когда он мог идти, высоко подняв голову и широко улыбаясь.

— Я зайду за вами вечером, в девять? А может быть, раньше, чтобы поужинать?

— В девять…

Днем он встретил доктора.

— Что делаем вечером, майор?

Он не осмелился сознаться, что идет в «Яхт-клуб», куда завсегдатай «Колониального клуба» не имел права показываться.

— Наверное, лягу спать.

— Съездим ненадолго в «Моану»?

— Не сегодня…

— Вы знаете, что Лотта оказалась на высоте? Она собиралась выступать позавчера. Но из-за случая с радистом решила начать выступления только на следующий день после похорон.

Тело нашли на берегу, как раз напротив «Голубой лагуны».

— Похоже, что Мужен стал ее менеджером… Ходит за ней по пятам… Между вами что-то произошло?

— Между кем?

— Вами и Муженом.

— Ничего особенного… Мы с ним даже ни разу словом не перекинулись…

— А!

И доктор, которого так и подмывало что-то сказать, предпочел промолчать.

Мак-Лин был прав. Нужно действовать быстро. Самое страшное, что он чувствовал себя не в форме.

Во Франции, в Италии, в Египте, в Лондоне — он был на своем месте. В интерьерах особняков, где бы они ни находились — на Елисейских полях или на набережной Круазет в Каннах, он чувствовал себя, как рыба в воде. Владельцы гостиниц, портье, бармены хорошо знали его и обращались к нему с уважительной фамильярностью — как это принято со старыми клиентами.

Даже те, кто подозревал об его истинной деятельности, не подавали виду, поскольку знали, что ничем не рискуют… В казино крупье улыбались ему, словно желая успеха. Иногда, правда, один из них отводил его в сторону.

— Этот стол не для вас, майор…

Значит там сидели люди, которые не позволяют безнаказанно обыгрывать себя, или же важные персоны, в которых был заинтересован владелец казино… Он не настаивал. Между светскими людьми такие вещи происходят корректно. И если ему доводилось проигрывать, ему охотно ссужали в кассе несколько луидоров.

Высокопоставленные лица ежегодно встречали его и приглашали к себе. Разумеется, не как друга дома, а когда устраивали прием. Он забавлял их. Он был веселым, остроумным собеседником с неизменной иронической улыбкой на холеном розовом лице.

К нему обращались с небольшими просьбами, поскольку он знал всех и мог познакомить людей, когда возникала в этом необходимость.

Однако последнее время уже в Европе он чувствовал, что выбился из сил. Нет, он не ощущал усталости. Сердце работало нормально, печень была почти в норме. Сам он пребывал в хорошем тонусе, не страдал отсутствием аппетита.

И все-таки он ощущал что-то вроде приближения старости. Он, всю свою жизнь стремившийся к одиночеству, теперь почти тяготился им. Он засиживался в барах до закрытия, шел в любую компанию и возвращался к себе только когда уже некуда было деться.

Теперь случалось, что он с завистью поглядывал на парочки. Он оборачивался им вслед, не потому что они были влюблены, а потому что их было двое.

Он также засматривался на детей, подростков, девушек…

Хватит! Не стоит об этом думать. Он вернулся к себе в отель. Нужно следить за походкой, улыбкой. Здесь за ним тоже наблюдали.

Бесспорно одно — этим враждебным отношением к себе он обязан Альфреду Мужену. Почему? А впрочем, к чему вопросы? Мужен ненавидит его, это очевидно, ненавидит, потому что они такие разные…

Разве мадам Руа не была с ним менее приветлива, чем раньше?

«Опасно, — повторял он. — И если я начну волноваться…»

Неужели он способен обращать внимание на то, как держит себя хозяйка крохотной гостиницы на Таити?

Ему было необходимо почувствовать себя совершенно раскованным. «Действуйте быстрее», — советовал Мак-Лин, а он, бестия, знал толк в подобных делах.

И обедая в уголке сада, он неожиданно улыбнулся — вспомнил бывшего жокея.

«Не так он глуп, этот пройдоха, — подумал он. — Боится, как бы я не стрельнул у него немного денег. А ему не хочется мне отказывать. Хотя откажет наверняка. Потому-то он и советовал действовать побыстрее».

Он провалялся в постели почти весь день. Спал мало, скорее находился в полусне — за закрытыми веками в золотом свете проплывали неясные образы.

Его неотступно преследовало ощущение, что судьба оказалась несправедливой к нему. Он никогда не требовал от жизни многого. Что необходимо? Чтобы его окружала неизменная, радующая взор обстановка — антураж роскошных отелей, по сути ставших для него домом. Вкусные запахи утреннего завтрака — на балконе, почти всегда с видом на море или на Елисейские поля. Долгий тщательный утренний туалет, как у хорошенькой женщины. Ванна, ледяной душ, жесткая волосяная рукавица для массажа, гостиничный парикмахер, приходивший причесывать его в номер…

Лифт в прохладный холл, улыбки персонала, сигара, которую он раскуривал, прекрасно чувствуя себя свежевыбритым, в костюме отличного покроя; прогулка в лечебных целях перед первым стаканом виски в баре, где все его знают.

У него не было своей машины. Он водил только взятые напрокат. Ему и не хотелось заводить свою. Затем обед в хорошем ресторане, куда его почти всегда приглашали, коньяк и сигара. Потом послеполуденный отдых.

Окружавшие его люди — соседи по этажу, те, с кем он обедал или играл по вечерам, воротили миллионами франков, фунтов стерлингов или долларов, жили на широкую ногу, но он им не завидовал, он был доволен своей судьбой, вполне удовлетворен существованием, которое он создал себе в тени этих людей.

Ему всегда радовались, как радовался он сам, встретив того или иного бармена или метрдотеля.

— Уже в Каннах, майор?.. В этом году здесь восхитительно…

Зачем он отправился на Таити? И почему Ренэ Марешалю именно сейчас потребовалось проехаться вдоль архипелага на шхуне?

А ведь все могло пройти безо всяких осложнений. Будь судьба к нему чуть более благосклонной, и он уже отошел бы от дел, заботясь лишь о том, чтобы достойно провести остаток своих дней.

Он тщательно оделся, перекусил в саду, где насекомые вились вокруг фонарей. Ему захотелось выпить шартреза, и он не стал отказывать себе в удовольствии. Неужели мадам Руа и в самом деле опасается за свои доходы?

В девять он встретился с Жоржем Вейлем в «Английском баре», и Мак-Лин одобряюще улыбнулся ему.

«Яхт-клуб» представлял собой неказистое сооружение на сваях. Там уже находилось человек двадцать, они пили кофе или потягивали ликер, и Вейль представил майора нескольким столикам.

— Майор Оуэн…

Большинство лиц он уже видел раньше, но почти все женщины были незнакомы — они не ходили в «Моану» и в бары. Некоторые из них были молодые и хорошенькие.

— Что будете пить, майор?

И все-таки обстановка выглядела бедной. Бедной не в прямом смысле слова, но какой-то любительской, что ли. Конечно, эти люди, затерянные на одном из островов Тихого океана, хотели создать себе иллюзию роскошной жизни. И хотя здесь не царило такое запустение, как в «Колониальном клубе», обстановка все же казалась достаточно убогой, и майору почудилось, что он иронически взирает на самого себя, очутившегося в подобных декорациях.

Тем хуже. Мак ему ясно сказал: нужно торопиться. И потягивая старый коньяк, он привычным профессиональным взглядом смерил всех присутствующих. Он улыбался светской улыбкой.

— У нас тут очень сильные игроки в бридж, — с гордостью сообщил Вейль.

Он не стал спрашивать, какие у них ставки.

— Если хотите, организуем партию…

Он кивнул, по-прежнему улыбаясь. Принесли карты. У него спросили:

— Сколько вы ставите, майор?

— Как и вы…

Известно ли им то, о чем злословит на его счет Мужен. Наверное, известно. Ему показалось, что эти господа переглянулись между собой.

И тогда ему пришла в голову мысль: а вдруг приглашение адвоката — ловушка?

— По пять сантимов?

— Как угодно…

Его красивые руки лежали на столе, не касаясь карт. Если даже эти люди играют только в бридж, он сумеет, лишь бы чуть-чуть повезло, пополнить свои финансы. Ему часто случалось вот так, в межсезонье, заработать на свои нужды только с помощью бриджа. И кстати, без жульничества, в бридж это почти невозможно.

Один роббер он проиграл и подумал, нет ли смысла проиграть всю партию? И все же он выиграл — не разочаровывать же партнера, который начинал нервничать.

Он почти не шевелился — с сигарой в уголке рта, в ореоле дыма — и, казалось, почти не дотрагивался до карт. Говорил он мало, вежливо выслушивая комментарии, не возмущался, когда зрители, толпившиеся у него за спиной, заглядывали в карты.

— Вы отлично играете, майор.

— Игрок международного класса! — расщедрился Вейль.

— Просто стараюсь защищаться.

К двенадцати ночи он выиграл три партии и одну проиграл. Он словно брезговал дотрагиваться до тысячи с небольшим франков, лежавших перед ним на столе.

— Прошу прощения, — прошептал он.

— Вы шутите?

Почти все семейные разошлись. Остались с десяток молодых людей и бельгийский промышленник лет пятидесяти, следивший за игрой и выказывавший явное нетерпение.

— Может быть, развлечемся, сыграем в покер?

Он ждал этого… Так и должно было случиться. Нужно оставаться невозмутимым, не проявлять радости. Несмотря на очевидное радушие, с которым его принимали, он все же подозревал западню…

«Нужно действовать побыстрее, сэр».

— Если это доставит вам удовольствие, господа…

— По высшей ставке?

— Надеюсь, вы играете не слишком по-крупному?.. Нынешние рантье, даже английские, не очень-то в форме…

Он произнес это с улыбкой, как бы в оправдание:

— Удвоение ставки — один луидор. Видите, мы играем как добропорядочные отцы семейств…

Он подумал о мадам Руа, которая, волнуясь за свои деньги, совсем недавно смотрела на него в упор, об Альфреде Мужене, который, наверное, говорил с ней, о докторе, который еще днем беседовал с ним как всегда приветливо. Как он должен поступить?

Он сидел здесь подобно цирковому жонглеру или акробату, готовящемуся исполнить свой трюк. Он был уверен в своих силах, в своей ловкости, в своей выдержке. Еще ни разу за всю свою карьеру он не допустил ошибки.

От него одного сейчас зависело, выиграет ли он за час-другой несколько тысяч франков, чтобы безбедно жить дальше. Он мог бы выиграть и больше, ведь его партнеры сами, по своей воле будут просить увеличить ставки.

Он все еще колебался, боясь западни. Его беспокоило одно предчувствие.

Возле игроков сидело несколько зрителей, и Оуэну показалось, что он узнал одного из них: кажется, это был комиссар полиции, изучавший его паспорт в таитянском порту.

«А вдруг он следит за мной?»

Он проиграл одну партию, две: три дамы против королевской тройки… Фулл против каре валетов.

— Виски, — заказал он бармену-туземцу.

И очередная сигара.

«Как можно быстрее».

И он сделал это, потому что здесь сидел комиссар полиции, и он ощущал опасность. Он сделал это, потому что чувствовал себя усталым, потому что усомнился в своих силах, потому что ему было необходимо…

Он поклялся в первый день соблюдать осторожность, больше проигрывать, чем выигрывать, и уж, во всяком случае, выигрывать умеренно.

Он касался карт, как жонглер — своих шаров, которые словно сами повинуются его рукам. И карты повиновались ему.

— Три короля, — объявил его партнер.

Он небрежно открывал четырех дам.

Один из игроков, проигравший полторы тысячи франков, пошел подписать чек в кассе, чтобы продолжать партию. Растерянный Вейль вышел из игры, уступив свое место другому.

«Они подозревают меня… Следят за мной… Комиссар не сводит глаз с моих рук… Значит, я должен выиграть».

В этот вечер он играл так, словно на карту была поставлена его жизнь, и он понимал это. Завтра, послезавтра усилиями Мужена вокруг него образуется пустота. Пусть мадам Руа предъявляет ему счет — но если бы он не смог заплатить, он стал бы всеобщим посмешищем. Что ему тогда оставалось бы? Уехать в глубь острова и стать «банановым туристом»?

Не в шестьдесят же лет!

Прав был Мак-Лин. Нужно выигрывать побыстрее и — как можно больше. Перед ним уже лежали восемь или десять тысяч франков.

— Единственная возможность для нас отыграться, майор, если вы согласитесь увеличить ставки…

Он предполагал, что так произойдет, но сделал вид, что колеблется.

— Видите ли, господа, а вдруг вы не отыграетесь и тогда обвините меня в том, что я злоупотребил вашим гостеприимством… Я старый, очень старый игрок в покер… В Оксфорде — нам это было запрещено и потому нравилось еще больше — мне удавалось содержать танцовщицу на то, что я выигрывал в покер.

После этих слов они стали настаивать еще сильнее. Двое вышли из игры, поскольку больше не было денег. Сам комиссар занял место одного из них, и за несколько минут проиграл 3000 франков.

— Разумеется, я готов играть закатав рукава, — сострил Оуэн.

Он так и сделал, словно в шутку, и снова выиграл.

— Я предупреждал… Уже прошло три часа… Только если вы настаиваете…

Да, он их приложил, черт возьми! Так и должно было случиться! Он выиграл 32 тысячи франков: вполне достаточно, чтобы прожить до возвращения «Арамиса» и купить обратный билет.

— Позвольте угостить вас…

Он заказал шампанского. Он вызывал скорее восхищение, чем негодование. В углу Вейль шепотом спрашивал комиссара:

— Вам не кажется, что он жульничал?

— Могу поклясться… Я все время наблюдал за ним.

И Оуэн, угадав эти слова, улыбался, уверенный в себе, как в свои лучшие дни.

— Я не предлагаю реванш, это было бы некрасиво с моей стороны… Карты так хорошо меня знают, что отказываются изменять мне…

У Мака было уже темно, когда он проезжал мимо, и он почувствовал, что по-детски разочарован. Ему бы хотелось объявить бывшему жокею, заказав последнее виски:

— Дело сделано!

Он снова был один. Чтобы увидеть людей, нужно ехать в «Моану».

Зачем?

Ему хотелось еще выпить, но напрасно объезжал он безлюдные улицы Папеэте в поисках открытого бара. В отеле сидел только ночной портье.

— Можешь дать мне виски?

— Нет, мсье… Ключ от бара у хозяйки…

Спал он беспокойно, и ему снился Мужен. Сон был неотчетливый. Холодное, злое лицо человека из Панамы, точно стена, все время возникало перед ним, и он тщетно пытался миновать его.

Когда он проснулся от криков дроздов, первой его мыслью было: «А может быть, договориться с ним?»

Теперь, имея карманные деньги, он обрел былую уверенность. Наверное, не только из-за ненависти, которую испытывают друг к другу люди разных социальных слоев, Мужен упорно ставил ему палки в колеса.

Он стал покровительствовать Лотте. Лотта знала Марешаля. Не просто так, ради удовольствия, она совершила путешествие на Таити в спасательной шлюпке.

А почему бы не договориться по-дружески?

В одиннадцать часов он, толкнул решетчатую дверь бара. Вопреки ожиданию Мак-Лин был так же мрачен, как и накануне.

— Прекрасный денек, сэр…

— Особенно прекрасный, Мак, потому что по вашему совету я действовал быстро…

— Может быть, чересчур быстро, сэр…

— Что вы хотите сказать?

— Здесь не выигрывают по тридцать тысяч франков и больше за вечер. Об этом только и разговор сегодня… Комиссар послал в Париж телеграмму…

Виски майора приобрело привкус картона.

— Доктор заходил рано утром…

— Что он сказал?

— Сначала возмущался, что вы пошли в «Яхт-клуб»… Он сказал: «Даже не осмелился мне признаться… Заявил, что идет спать…» Он ревнует, понимаете? Я знаю не все. Мужену не обязательно появляться в городе, чтобы видеть всех, кого нужно, поскольку эти господа собираются в «Моане». Комиссар там был.

— Когда?

— Вчера днем… По поводу радиста. Кажется, они говорили только о нем…

Наверняка речь шла и об Оуэне, иначе зачем комиссар пришел вечером в «Яхт-клуб»?

— Я знаю от телеграфиста, что он отправил телеграмму в Париж, в полицию. У вас никогда не было с ней недоразумений?

Ему только показалось? Или Мак-Лин уже переметнулся на их сторону?

— Никогда, Мак…

— Тогда все в порядке… Если завтра будет пароход, я вам скажу.

— Понял… Только я не уеду…

— Вы по-прежнему не слушаетесь чужих советов?

Подумать только, теперь все зависело от случайности! Оуэна ни разу не «засекли» в игорных залах, как это бывает с профессионалами, которым потом запрещают появляться в казино и клубах.

Его ни разу не ловили с поличным.

Ни разу? Всего один раз. Больше двадцати лет назад. Одно из самых неприятных воспоминаний его жизни.

В тот раз он сам был виноват, он рискнул появиться в чужой среде — в маленьком казино на атлантическом побережье Франции, в Фура.

Ему нужно было проехать до Руайана, всего сотню километров, и там он попал бы к своим. Ему показалось забавным потягаться с буржуа из Ля Рошель, в основном рыботорговцами с пухлыми бумажниками.

Его поймала женщина лет пятидесяти, торговка рыбой. Она проводила в казино ночи напролет и буквально схватила его за руку.

— Мсье мошенничает… — заявила она в торжественной тишине. Там же был инспектор полиции. Они остались наедине.

— Я считал, что вы осмотрительнее, майор Оуэн. Вы ставите меня в затруднительное положение.

И впрямь ему удалось тогда все уладить? Теперь, через двадцать лет, он не был в этом уверен. Он возместил ущерб, пригласил инспектора назавтра и ушел с ощущением, что они поняли друг друга.

— Ужасно, если заведут дело, правда?

Он заплатил прилично. С тех пор ничего не слышал об этой истории; случай ни разу не сводил его с этим инспектором.

Означало ли это, что тот не подал рапорт? Крохотный листок бумаги на улице Соссэ — и завтра комиссар в Таити получит утвердительный ответ.

— Не знаю, что посоветовать, сэр… Тем более что я не в курсе, зачем вы здесь…

Так! Мак-Лин предавал его, это было ясно. Он старался красиво это обставить, был огорчен. Но прежде всего он — коммерсант и, как все владельцы баров, наверное, имел обязательства перед полицией?

— Здесь все, как на ладони, я вам уже говорил, все друг друга знают…

В этот момент доктор толкнул дверь бара. Оуэн не обернулся, но увидел в зеркале между бутылками его отражение. Бенедикт поколебался и, думая, что его не заметили, закрыл дверь и ушел.

— Еще виски, сэр?

Он выпил два стакана, один за другим, потому что решил пойти помериться силами с Альфредом Муженом.

И он ни в коем случае не должен был отправиться туда с ощущением, что проиграет.

VII

Здесь не было ни дворика, ни сада, ни изгороди. Вокруг — ровные, гладкие стволы кокосовых пальм, а метрах в пятидесяти — лагуна и пироги, лежавшие на песчаном берегу.

Поднявшись на веранду, Оуэн покашлял, чтобы его присутствие заметили, и тотчас увидел за стеклом силуэт голого мужчины, брившегося перед зеркалом. Мужчина — с кисточкой в руке, на щеках мыльная пена — подошел к окну взглянуть на посетителя. Он крикнул, обернувшись к двери в другую комнату:

— Лотта!.. Тут кто-то пришел.

С веранды дверь вела прямо в гостиную, в глубине которой находилась другая дверь — в кухню. Оттуда показалась Лотта — голые ноги в шлепанцах, махровый халат с чужого плеча. Волосы распущены. В руке она держала сковородку.

— Войдите! — в свою очередь крикнула она.

Стоило переступить порог, тотчас же пропадало ощущение, что находишься на Таити, что деревья вокруг — кокосовые пальмы, а в водах лагуны скользят радужные блики; в доме пахло кофе, яичницей, и эти запахи вытесняли сильные, слегка пряные местные ароматы.

Было одиннадцать утра, наверное, майор застал бы эту парочку в том же виде и в Панаме, и в Марселе, и в Париже. Эта вульгарная простота была всюду, где бы ни находился Мужен, и он еще нарочито подчеркивал ее, не только потому, что это было проявлением его вкусов, но и потому, что он как бы защищался ею от всех превратностей судьбы.

Гостиная была совершенно безликой. Всюду царила эта убогая простота: круглый стол, стулья с плетеными сиденьями, некоторые — со сломанными перекладинами, на стенах — дешевые аляповатые картинки.

Не обращая внимания на посетителя, которого он, конечно, видел через приоткрытую дверь, и на то, что Оуэн тоже видел его, Альфред крикнул Лотте:

— Ты предложила ему сесть?

— Садитесь, майор.

Она была неумыта, ненакрашена. Кожа у нее на носу блестела. Она недоверчиво и сердито поглядывала на Оуэна.

На Мужене были только короткие шорты цвета хаки. В раздетом виде он оказался крепким, коренастым, чуть кряжистым. Тело было на удивление белокожим и густо заросшим волосами. На левой руке — сине-красная татуировка: якорь, буквы, цифры. Он брился не механической, а опасной бритвой, которой изредка проводил по кожаному ремню.

Вытерев лицо, он вышел в комнату взглянуть на гостя и разыграл удивление:

— Если бы меня предупредили, что вы посетите меня, я постарался бы встретить вас более достойно.

Он насмехался над ним, стараясь не подавать виду, но в голосе сквозила враждебность.

— Неси завтрак, Лотта… Майор позволит мне поесть в его присутствии…

— Разумеется…

Он не стал одеваться и остался голым до пояса, один шрам украшал его грудь справа, другой был на предплечье.

— Надеюсь, вы позавтракали, майор Оуэн?

И добавил, смеясь:

— А вы и вправду — майор?

И Оуэн, обещавший себе сдерживаться, ответил:

— Мне присвоили это звание в восемнадцатом году…

Альфред пальцем нащупал шрам на волосатой груди.

— А я был простым матросом, и меня наградили вот этим… А второй, на руке — совсем другая история… Вы, наверное, служили в штабе?

— Я служил в вашей стране, в таком месте, где рвется достаточно шрапнелей, чтобы в один день заработать сразу три осколка…

Они замолчали. Лотта входила и выходила в слишком большом для нее халате, подвязанном на бедрах. Она налила кофе Мужену и себе, но не ела и продолжала все так же стоять.

— Позволите? — спросил майор, доставая из кармана сигару.

Альфред ел, пил, не собираясь помогать гостю начать разговор. Лотта чувствовала себя более неловко и для приличия наводила в комнате порядок.

— Вы ненавидите меня, мсье Мужен, — мягко произнес наконец англичанин.

— А вы заметили? — наигранно удивился Альфред.

— Вы все для этого сделали, правда?

— Возможно. Я не обратил внимания. Наверное, это сильнее меня.

Он откровенно утрировал просторечный акцент, вульгарность позы. Он закончил завтрак: локти положил на стол и ковырял в зубах вилкой.

— Есть породы собак, — заявил он, — которые не выносят друг друга.

Затем он замолчал и исподлобья посмотрел на майора.

— Я расскажу вам одну историю, чтобы вы поняли. Это случилось давно, мне тогда было восемнадцать… Вот вы, наверное, в восемнадцать лет учились в колледже или в университете? А я болтался в барах в районе Порт Сен-Дени и Порт Сен-Мартен. Я был самой что ни на есть шпаной, как говорят у вас, но строил из себя прожженного малого. Это был мой идеал — и я лихо сдвигал набекрень фуражку. Не знаю, чем занималась ваша мать, майор. Моя — продавала газеты на улице Гренель… Так вот, я подхожу к своей истории… Как-то раз, когда я сидел с дружками возле стойки, в бистро зашел мужчина и начал меня рассматривать. Господин в вашем духе… С этого дня я научился за версту узнавать вашу породу… Через некоторое время он подозвал официанта и что-то сказал ему шепотом… Тот подошел ко мне…

— Послушай, Фред, этот господин хочет поговорить с тобой.

Мне — все нипочем, и я пошел узнать, что ему надо.

— Говорят, «мусье» хочет со мной побеседовать?

Он как ни в чем не бывало сделал мне знак садиться.

— Хотите заработать тысячу франков за полчаса?

Я, естественно, не возражал, и мы взяли такси. По дороге он меня ввел в курс дела. Такси остановилось на углу Елисейских полей и авеню Георга пятого… Там есть кафе «Фуке», где бывают люди вашего круга, а не такие, как я… Он сел на террасе. Помню, у него была трость с золотым набалдашником. Следуя его инструкции, я вошел в нужный дом, как раз напротив. Лифтер подозрительно на меня покосился. На пятом этаже лакей хотел спустить меня с лестницы.

— У меня поручение к мсье Жаковичу, — сказал я. — Личное… Передайте ему насчет мсье Жозефа… И я показал письмо, которое мне дали. Лакей исчез. Повсюду ковры, дорогая мебель. Я долго ждал, потом меня отвели в большой кабинет, окнами на улицу, и при моем появлении маленький лысый человек отослал машинистку. Я дал ему письмо. Он покрутил его в руках, не решаясь распечатать, покраснел, побледнел, стал кашлять и внимательно посмотрел на меня.

— Где человек, который дал вам это письмо?

— Это вас не касается…

— Тысяча франков, если скажете…

— Продолжать нет смысла…

(Видите, в то время я был еще порядочным.)

— А если я позвоню в полицию?

— Мне уже давно хочется взглянуть на стену Сантэ[24] с другой стороны.

Наконец он открыл сейф в стене и достал оттуда банкноты, которые с сожалением пересчитал. Я не успел пересчитать их вместе с ним, но по толщине конверта заключил, что их было там не меньше сотни.

Я вышел. Мой господин ждал меня на террасе кафе, через улицу… Я мог бы спуститься в метро, находившееся в нескольких метрах… Но, как честный человек, я перешел улицу и, как было условлено, положил конверт на столик, а он дал мне купюру в тысячу франков.

Не успел я пройти и пятисот метров, как двое полицейских в штатском ставят мне подножку и одевают наручники.

Вот и все, майор… Этого господина я больше не видел. Его не тронули… Он побоялся сам пойти к этому Жаковичу, чтобы шантажировать его, и послал меня… Я и заработал шесть месяцев отсидки. Это был господин в вашем духе… Поэтому теперь я издалека чую вашу породу…

Он закончил завтрак. Зажег сигарету, встал, взял в шкафу бутылку перно.

— Может, все же выпьете рюмочку? Думаю, вы пришли не за тем, чтобы предлагать мне купюру в тысячу франков?

Он расхаживал по комнате, довольный собой. Изредка подмигивал Лотте.

— Не люблю людей, которые посылают других драться вместо себя, майор. Поэтому я на дух не переношу генералов и адмиралов… А ведь вы в своем роде тоже адмирал… Скажем, адмирал в отставке… У нас такие имеются, как только уйдут со службы, начинают заниматься бизнесом… Их ставят президентами административных советов, потому что их звание хорошо смотрится на деловых бумагах и проспектах… Вы, правда, не хотите выпить?

Оуэн ответил напрямик:

— Я не люблю перно.

Он улыбался, потому что был совершенно хладнокровен.

— Лотта! Сбегай в «Моану» за бутылкой виски…

«Моана» находилась в сотне метров от домика, и было видно, как Лотта идет туда между деревьями.

— Когда вы решите выложить, зачем пришли… — произнес Мужен, — заметьте, я не спешу… Не я разыскал вас…

— Но это вы начали действовать против меня…

— Вы так считаете?

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю… Я предпочел сам придти к вам, чтобы узнать — почему вы мне вредите.

— По-моему, я уже все объяснил…

— Вы считаете, этого достаточно?

— Послушайте, майор… Подлецы бывают разные… Некоторые становятся подлецами, потому что так сложилась их жизнь… Они играют в открытую, идут к цели напрямик, не боясь риска… Другие похожи на вас, майор, только не такие респектабельные… Эти подлецы строят из себя светских людей, довольствуются мелкими пакостями и при случае не постесняются заложить приятеля… Вам уже случалось убить человека, майор?

— Нет, не случалось…

— И думаю, не случится, потому что за это нужно отвечать… А вот я хлопнул одного за несколько часов до того, как встретил вас… Да, да, как раз перед тем, как я имел честь познакомиться с вами на пристани в Панаме. Поэтому-то я больше, чем вы, торопился подняться на борт «Арамиса»… Нет, не из-за полиции… Эта история к ней отношения не имеет… В Панаме, как и в других местах, бывают такие дела, куда полиции лучше не соваться… Она считает, что мы уже достаточно взрослые, чтобы самим сводить счеты… Открой бутылку, Лотта… Дай майору стакан… И мне тоже.

Он взял стул, уселся задом наперед, повернувшись к гостю, и стал выпускать дым прямо ему в лицо.

— Скажем так, был там один тип, который стал меня раздражать, и я его тоже раздражал… Выигрывает тот, кто быстрее действует, а я в подобных случаях пока еще выходил победителем… И все-таки нужно было дать его дружкам время на размышление… На несколько недель, а может быть, даже месяцев панамский климат стал мне противопоказан. Что с тобой, Лотта?

Она смотрела на него со смесью ужаса и удивления.

— Не делай такое лицо! Это давно должно было случиться. Речь идет о большом Жюле… Ну конечно, ты его знаешь… Некоторые называли его Рябой… Что касается майора, то он будет везде повторять мои слова, что все это не имеет большого значения… Вот разница между нами, майор… Вы уже здесь почти полчаса, а так до сих пор и не выложили, зачем пришли… Сознайтесь, что вам чертовски не по себе…

И Оуэн спокойно ответил, доставая сигарету:

— Не понимаю, почему я мешаю вам своим присутствием?

— А вам кажется, что вы мне мешаете?

— Если бы не мешал, вы не стали бы распускать обо мне сплетни…

— Так уж и сплетни?

Оуэн пожал плечами.

— Понимаете, мсье Мужен, мой принцип — лучше не драться, если можно все уладить по-мирному…

— Что уладить?.. Как уладить?.. Купюру в тысячу франков и шесть месяцев отсидки маленькому Фреду, а сто тысяч франков и глубокое почтение порядочных людей господину с террасы кафе «Фуке»?

Он смотрел на англичанина с враждебной иронией, и его верхняя губа слегка приподнималась, как у собаки, готовой кусаться.

— И все же я готов выслушать ваше предложение… Слушай тоже, Лотта! Думаю, это будет интересно…

— Допустим, я попрошу вас оставить меня в покое на три недели, максимум — на месяц.

— А может, на две недели? Согласитесь, что вам хватит двух недель…

Последняя фраза была ключом к тайне. В самом деле через две недели должна была вернуться шхуна с Марешалем на борту. Его имя ни один из мужчин пока не произнес.

— Хорошо, пусть будет две недели…

— И вы предлагаете за это?

— Вы только что назвали цифру сто тысяч франков.

— Ну что ж, соотношение соблюдено, — обрадовался Мужен. — Вы на высоте, майор! Вполне достойны своего предшественника из кафе «Фуке», который дал мне тысячу франков за сто тысяч… Вы же предлагаете сто тысяч… За сколько миллионов? Что я говорю, за сколько сотен миллионов?

— До них еще далеко…

— И вправду, от вас они дальше, чем от меня. Как вам не пришло в голову, майор, что если бы вы мне действительно мешали, я не ограничился бы тем, что рассказал кое-кому то, что знаю или о чем догадываюсь… Из вашего прошлого?.. Это просто детская шалость… Я не люблю таких, как вы, я уже вам объяснил почему… Мне нравится сбивать с них спесь… Если бы я хоть чуточку вас боялся, будьте уверены, с вами уже произошла бы какая-нибудь неприятность…

— Не понимаю, на что вы надеетесь?

— Ну что ж, я скажу вам, чтобы доказать, что ничуть вас не опасаюсь… Хватит играть в кошки-мышки… Иди сюда, Лотта!

Лотта подошла с сигаретой в зубах, грязные тарелки по-прежнему стояли на столе.

— Расскажи этому господину, зачем ты села на «Арамис».

Она не осмеливалась, недоумевая — действительно ли он хочет, чтобы она заговорила, или это продолжение игры…

— Подожди… Отвечай на мои вопросы… Что ты делала в Панаме?

— Танцевала в кабаре… В Панаме, в Колоне, в других городах…

— С каких пор?

— С семнадцати лет…

— Кто привез тебя в Америку?

— Один тип, он меня потом бросил…

— Какой тип? Вроде меня?

— Богатый… Он путешествовал, чтобы развлечься… Познакомился с одной испанкой и бросил меня…

— Где ты познакомилась с Арлетт?

— В «Мулен Руж» в Колоне.

— Вы начинаете понимать, майор? Речь идет об Арлетт Марешаль, известной в кабаре Центральной и Южной Америки под именем Арлетт Марес… Представьте себе, я тоже ее знал… Она, видимо, была очень хороша в молодости… Я уже застал великолепные развалины… Но она была совершенно безвольной… И страшно любвеобильной… Нет, не порочной, а любвеобильной… Ей всегда нужно было кого-нибудь любить, и каждый раз — до беспамятства… Ради мужчины она могла пожертвовать чем угодно, поехать за ним на край света… Она становилась его рабой, служанкой… Бедная Арлетт! Расскажи, Лотта, как она кончила…

— Ей было все труднее и труднее находить контракты… Она очень растолстела и потеряла голос… Много пила… В конце она напивалась уже каждый день, иногда с раннего утра… Однажды ночью ее увезли в больницу, и через три дня она умерла…

— Сколько лет назад?

— Два года…

И поскольку Оуэн машинально схватился за бутылку виски, он сказал:

— Пейте, пейте… Вам, наверное, нужно будет выпить… За тебя, Лотта! Расскажи нам о Ренэ.

— Это сын Арлетт.

— Мальчишкой он все детство таскался из города в город, из одного ночного кабака в другой… — уточнил Альфред.

— Когда я познакомилась с ним, он работал в одной конторе…

— Пароходной компании «Фрэнч Лайн», — вздохнул майор.

— Браво! Видите, вы уже начинаете соображать… Еще одно усилие — и вы нам все расскажете… За тебя, Лотта!

— Он стал за мной ухаживать…

— Можешь говорить с майором по-простому…

— Стал моим любовником…

— Ну, продолжай…

— Он любил меня… Его ужасало, как я живу… Собственная жизнь ему тоже не нравилась… Ему было стыдно…

— Слышите, майор? Мальчику было стыдно… Стыдно за мать, понимаете? Стыдно встречать на каждом шагу тех, кто с ней спал… И вот он полюбил женщину из того же теста… Дальше, Лотта!

— Что я должна сказать?

— Правду…

— Он сам не знал, чего хочет… Иногда ходил мрачнее тучи, а иногда становился ужасно веселым… Сначала он предлагал, чтобы мы вдвоем поехали в Европу. «Там, — убеждал он, — меня, нас никто не знает. Я легко найду работу. Я знаю три языка. Купим домик, у нас будут дети…»

— Слышите, майор? Домик… дети… хорошая работа… от звонка до звонка… Согласитесь — славный мальчуган, вам такие должны нравиться… Твое здоровье, Лотта…

— Я не хотела…

— Почему?

— Потому что об этом только мечтают, в жизни так не бывает… Трудно начинать заново в моем возрасте…

— Ты боялась, что тебе это надоест…

Она покраснела.

— Нет, конечно, но…

— Ты боялась, что тебе это надоест!

— Он разозлился на меня… Много раз уходил, заявляя, что это навсегда, потом появлялся снова — через несколько дней или недель… Говорил мне в сердцах: «Не знаю, что я в тебе нашел, но без тебя не могу…» Мы часто ссорились… Он ревновал… По вечерам ждал меня у дверей кабаре… Один раз, когда я думала, что он на работе, я вышла с мужчиной, и он пошел за нами следом… После этого он сразу уехал…

— На Таити, майор… На Таити, где мы сейчас находимся… А его здесь нет, потому что он отправился погулять по островам. Кстати, заметьте, он живет здесь больше года, а у него, говорят, не было ни единой связи… Живет один, как дикарь, на полуострове. Часто бывает в деревне у одного туземца, который мастерит пироги и в то же время пастор какой-то протестантской секты… Они проводят вместе целые дни… В Папеэте Ренэ Марешаль почти не бывает…

— Я больше не нужна? Мне можно пойти умыться? — спросила Лотта.

— Минуточку… Скажи сначала господину, где ты живешь.

— В «Моане»…

— Мелочь, майор, но мне хочется ее подчеркнуть… Посмотрите на эту комнату… Да, да! Что вы видите? Разостланная кровать и одежда, брошенная где попало… Заметьте, что кровать на одного, а вещи — мои… Поищите хоть один предмет женского туалета… Я не так глуп, понимаете? Меня зовут не Ренэ Марешаль, и уже давно я не делал глупостей из-за женщин… Лотта моя приятельница, не больше… Она готовит мне по утрам завтрак — и это все… Иногда я даю ей советы… Представьте себе, а вдруг, когда Рэне Марешаль причалит на своей шхуне, она встретит его на берегу? Расскажет ему, что совершила путешествие в спасательной шлюпке только для того, чтобы увидеть его?.. И предпочла, чтобы дурак радист покончил с собой, но не пошла с ним…

Он смеялся своим недобрым смехом.

— Совсем ни к чему, согласитесь, чтобы Марешалю тут же рассказали о Джо Хилле… Спорим, вы тоже с ним знакомы?

— Да, я его знал…

— Правда, забавно?.. С одной стороны — вы. Приехали из Европы, знали Джо Хилла… С другой — Лотта и я, мы знали Арлетт. А Лотта была любовницей Марешаля… В общем, два лагеря. Как в порядочных семьях: родители мужа и родители жены… В некоторых семьях, где произошел мезальянс, с одной стороны — светские люди, а с другой — простые буржуа, которых нельзя принимать в приличном обществе… Ваше здоровье, майор!

— Ренэ Марешаль знает, кто его отец? — спокойно спросил Оуэн.

— Ответь, Лотта…

— Он говорил со мной на эту тему всего один раз, в Колоне, когда мы жили вместе… Пришел с газетой… Там была фотография на первой странице… «Внимательно посмотри на этого человека», — сказал он мне. Сухопарый маленький человечек с блестящими глазами и взлохмаченной шевелюрой. «Я ненавижу его больше всего на свете». Он захохотал. Я боялась, когда он так смеялся. «Моя мать ничего не рассказывала тебе о моем происхождении?» — «Нет…» — «Так вот, этот тип — мой отец…»

Я посмотрела подпись под фотографией: Джоаким Хилман, а проще — Джо Хилл, английский киномагнат…

«Значит, ты богатый?» — «Как я могу быть богатым, если он ни разу даже не вспомнил обо мне».

Когда позже я хотела вернуться к этому разговору, он велел мне замолчать.

Месяц назад в кабаре, где я выступала, я случайно увидела на столе английскую газету. В Панаме бывает столько англичан и американцев, что я немного научилась говорить по-английски…

Альфред перебил ее:

— Дай мой бумажник…

Она сходила за ним в другую комнату. Он достал из бумажника аккуратно вырезанную из газеты заметку.

«Сына Арлетт Марешаль просят срочно обратиться в адвокатскую контору Хэг, Хэг и Добсон, 14, Флит-стрит, Лондон».

Полагаю, майор, что у вас в бумажнике такая же заметка? Кстати, Джо Хилл даже не знал, как зовут его сына. Лотта навела справки и выяснила, что киномагнат умер четыре месяца назад, и все поняла. Будь она поумнее, то обратилась бы за советом и поддержкой к такому человеку, как я.

— Мне это не пришло в голову, — стала оправдываться она.

— Тогда ей не нужно было бы путешествовать в шлюпке, а этот бедняга радист был бы сейчас живехонек. Теперь, майор, я мог бы сказать: «Ваша очередь…» Но я знаю, что вы немногословны. К тому же бывают минуты, когда трудно не то что говорить, а даже проглотить слюну, верно? Так значит, сколько вы пришли мне предложить?.. Кажется, речь шла о ста тысячах франков?

Он резко поднялся и громко захохотал.

— Итак, благородная часть семейства попыталась купить простолюдинов… Право первородства и чечевичная похлебка. Увы! Нам нечего продать вам, дорогой мсье… Нам никто не нужен… Вы, вероятно, были другом Джо Хилла?

— Я знал его раньше по Монпарнасу.

— Верно, он ведь тоже вышел оттуда… Кажется, его отец был мелким бакалейщиком в Амстердаме?

— В те времена, когда он бывал в кафе «Купол», он работал ассистентом режиссера…

— А вы уже были джентльменом?

Оуэн чуть не ответил: «Мой отец служил офицером в Индии».

Но ведь собеседник вполне мог возразить ему: «Тем хуже для него».

Альфред спросил по-прежнему насмешливо:

— Вы часто общались?

— Я встречался с ним много раз, когда он стал Джо Хиллом. Он уже не занимался режиссурой, потому что собирался создать в Англии сеть кинотеатров и таким образом практически взял под свой контроль кинопромышленность.

— Он забыл, что у него есть сын?

— Может быть, он просто не был в этом уверен…

— Он вспомнил о нем только на смертном одре… Ну ладно, майор! Мне-то кажется, что этот сын сейчас на нашей стороне… Согласитесь, что это справедливо… Я прекрасно понимаю ваше замешательство… Вы оттуда… Вы знали Джоакима… Вы в некоторой степени были осведомлены о его делишках… Мне кажется, что такое состояние, как у него, праведным путем не сколотишь… Неважно… Вы господин из благородных, светский человек… А где-то там, в Америке или на островах, живет один юнец, который даже не подозревает, что он чертовски богат… Понимает ли он по-английски? Прилично ли выглядит? Уходят ваши последние деньги… Но это неважно, ведь вы сорвете верный куш. Именно вы сообщите молодому человеку, что теперь он — один из самых богатых наследников в Европе… Вы возьмете его под свое крылышко, отвезете к господам Хэгу, Хэгу и Добсону… Только сначала заглянете с ним к вашему портному, к сапожнику и дадите ему несколько уроков хороших манер, чтобы сделать из него светского человека.

Опоздали, майор! Есть тут одна зацепка, как мы говорим. Танцовщица из грошового кабака знала Арлетт Марешаль, и в нее влюбился Ренэ Марешаль и, наверное, любит ее до сих пор… Она тоже вбила себе в голову, что отвезет его в Лондон, а может быть, до этого, кто знает, станет мадам Марешаль?

Я не буду играть с вами в покер, потому что мои руки привыкли к другой работе, потяжелее… Мы играем в другую игру. Теперь ваша очередь выкладывать козыри, майор… Слушаю вас…

Он был так доволен собой, что не сдержался и победно посмотрел на Лотту.

— Все будет зависеть от Ренэ Марешаля, не правда ли? — спокойно спросил майор.

Тот сразу же взглянул на него с некоторым беспокойством.

— Это означает, что вы не теряете надежды?..

— Мы узнаем это через две недели, мсье Мужен.

— Разумеется, при условии, что я вам позволю встретиться с ним.

— Конечно, если я умру раньше, вопрос будет стоять иначе…

— Вы можете также оказаться в тюрьме…

— Это вторая возможность, но сомневаюсь, чтобы она осуществилась…

— Знаете, майор, не стойте у меня на дороге…

— А мне показалось, что это вы стоите на моем пути…

— Существуют и другие возможности, по крайней мере, еще одна, о которой вы не подумали.

— Слушаю вас.

— Разрешите не открывать вам эту карту… Я уже говорил в начале, мы — разной породы. Я — из тех, кто идет на любой риск… За тысячу франков, которые у меня отобрали, я получил шесть месяцев тюрьмы. Раньше я рисковал покрупнее, даже головой, за суммы немногим больше… А вы мне предлагаете отказаться от миллионов фунтов стерлингов Джо Хилла… Поговорим серьезно, майор!.. Подумайте… Будьте благоразумны… Не стоит упрямиться… Я советую вам по-дружески…

— Похоже, вы уже считаете деньги Марешаля своими.

И вдруг Мужен зло посмотрел на него. До сих пор он хорохорился. Теперь же в его взгляде не было ни тени издевки или фанфаронства.

— Ну и что дальше? — отрубил он.

Оуэн испугался, по-настоящему испугался, не за себя, за Марешаля, которого никогда раньше не видел и который еще ни о чем не подозревал. Лотта тоже вздрогнула и боязливо посмотрела на спутника.

— Поверьте мне, майор… Лучше побыстрее выходите из игры… Это не для вас… Выпейте стаканчик, вам ведь нужно для бодрости накачиваться виски утром и вечером, и проваливайте… Дай мне чистую рубашку, Лотта.

Он вошел в комнату, не закрыв дверь. Оуэн продолжал сидеть и, несмотря на последние фразы, произнесенные весьма пренебрежительно, он налил себе еще виски. Затем раздавил ногой сигару и спокойно зажег новую.

Альфред надел белую рубашку, взял со стула брюки. Лотта что-то шепотом говорила ему, а он пожимал плечами.

Оуэн разобрал:

— Да не бойся ты его, черт возьми.

Наконец майор поднялся, и так как в комнате никого не было, ему пришлось подойти к двери, чтобы попрощаться.

— До свидания, мадемуазель… До свидания, мсье Мужен…

— Мне нечего добавить, майор…

— Мне — тем более.

Он вышел на свежий воздух, в тепло, где солнечные лучи пробивались сквозь листья пальм и гудели мухи. Сиденья машины обжигали.

Он не замечал, куда ехал, машинально свернул направо, оказался на главной улице и остановился перед «Английским баром».

Время аперитива уже прошло. Мак-Лин обедал за стойкой, поставив тарелку на колени.

— Виски, сэр?

Бывший жокей не задавал ему вопросов, но смотрел внимательно.

— Ничего нового, Мак?

— Ничего особенного, сэр… Эти господа много говорят о деньгах, которые вы выиграли этой ночью… Уже образовалось два лагеря: те, кто за вас, и те, кто против…

— Доктор?

— Доктор по-прежнему, сердится на то, что вы ходили в «Яхт-клуб». Он молчит, вас не защищает… Мне кажется, вам лучше ничего не предпринимать.

Он снова начал есть, искоса поглядывая на майора.

— Я слышал о другом, но это не точно…

— Я слушаю…

— Говорят, что Мужен куда-то уезжает…

— Корабль будет только через три недели.

— Он ищет способ… Не сам, через Оскара… Там в порту есть шхуна, принадлежащая одному торговцу, он каждый год объезжает на ней острова… Я-то считал, что на этой шхуне далеко не уплывешь… Но, наверное, можно, раз хозяин «Моаны» предложил нанять ее на несколько недель… Называют очень высокую цену…

Мак-Лин с явной неохотой теперь вмешивался в подобные истории, они начинали его пугать.

— Не знаю, что за этим стоит, сэр… Полагаю, что вы разберетесь…

Оуэн пока не разобрался, но помнил тяжелый взгляд Альфреда, внезапно обращенный на него, когда он произносил по слогам: «Существуют и другие возможности, по крайней мере, еще одна, о которой вы не подумали…»

— Скажи-ка мне, Мак… Из Папеэте можно проследить движение «Астролябии»?

— Почти день за днем, сэр… Сначала она движется по точному маршруту, объезжая острова архипелага… К тому же радиостанция Папеэте связана с небольшими станциями на разных островах…

— Спасибо, Мак…

— Что-то не в порядке, сэр?

Не слушая, он осушил стакан, вздохнул, раздумывая, выпить ли еще, и вышел, пожав плечами. Если бы Оуэн был беговой лошадью, Мак бы на него не поставил.

VIII

«Нет, мсье Альфред… Я прекрасно понимаю, что на первый взгляд как будто правы вы… Но положа руку на сердце, я должен вам сказать…»

Он был один у себя в комнате. Лежал на кровати, а вокруг в лучах солнца плавала теплая пыль. Наступил час полуденного отдыха. Лицо майора сегодня выглядело более красным, чем обычно. Когда он пришел на обед, мадам Руа внимательно оглядела его и тут же заметила, что он почти ничего не ест.

Да, вот скажем, мадам Руа… Действительно ли она изменила свое отношение к нему или Оуэну это просто показалось?

Большинство старых клиентов, друзья называли ее: «Добрейшая мадам Руа…»

Майор не строил иллюзий на ее счет. На своем веку он повидал немало женщин ее возраста, таких же пухленьких и улыбчивых, тоже содержащих гостиницы, чьи мужья также заправляли на кухне, но он прекрасно знал, что если с хорошими клиентами такие женщины были сама любезность, то едва их деньгам что-то угрожало, в их голосе тотчас же появлялись металлические нотки…

Она пристально посмотрела на Оуэна. Сказала ему:

— Вы должны следить за собой.

Теперь ему показалось, что ее тон не соответствовал совету, точнее, что в ее голосе в любую минуту могут зазвучать эти самые металлические нотки…

В общем, она выжидала, боясь проявить излишнюю любезность, но и не осмеливаясь принять сторону недоброжелателей.

«Нет, мадам Руа…»

Мысли у него путались. Голова была тяжелой, полной солнечной пыли, как и вся комната. Он дышал медленно, глубоко, так дышат во сне; иногда он похрапывал, но все равно его сознание ни на миг не отключалось. Он все время помнил, где находится. Он очень четко ориентировался в пространстве, прислушивался к звукам, доносившимся из сада, с улицы, к далекому шуму города.

В какую-то минуту он обнаружил, что дышит в унисон этим звукам. Потому что город тоже дышал. Этот теплый, плотный воздух, облекавший красную землю, деревья, дома, обтекавший прохожих, создавая нечто наподобие нимба над их головами, трепетал не только от звуков и света, но медленно и лениво колыхался сам по себе. Когда Оуэну случалось дремать после обеда на борту «Арамиса» или на другом корабле, он тоже чувствовал дыхание океана, старался слиться с его ритмом.

«На первый взгляд правы вы, мсье Мужен, но на самом деле вы допустили много ошибок. Ваша первая ошибка — грубость…»

Ему до сих пор было не по себе. Он ненавидел грубость во всех ее проявлениях, а Мужен вел себя с ним грубо, разумеется, на словах — но разве это не худшая из грубостей?

«Вы заметили, что я не пытаюсь возразить вам… Из этого вы заключили, что вы сильнее и хитрее меня, что правда на вашей стороне… Нет, мсье Альфред».

Это становилось просто наваждением, навязчивой идеей, которая зрела помимо его воли.

«Прежде всего, я совсем не похож на Джо Хилла… Мы заказывали костюмы у одного портного, останавливались в тех же отелях, ходили в одни и те же казино, для вас эти места недоступны, вы только с завистью поглядываете на них издали, и потому вам кажется, что все, кто там бывают, принадлежат к одной породе… Я прекрасно понимаю вас, мсье Альфред… Сегодня утром я, как ни странно, едва не поверил вам, и потому мне было стыдно… Вам хотелось выставить меня на посмешище перед этой девчонкой, которая с таким безразличием смотрела на меня. Господи, с каким безразличием! Словно перед ней было большое насекомое. Может быть, иногда в ее взгляде проскальзывала тень любопытства… Так умеют смотреть только женщины, а некоторые глупцы еще уверяют, что именно женщинам свойственно сострадание!.. Видите, мсье Альфред…»

Под окнами проехал велосипед, потом еще несколько — наверное, девушки-туземки в светлых платьях. И над всем этим — синий купол Папеэте, неясный звуковой фон, шум неспешной жизни, и Оуэн ощущал, как эта жизнь постепенно проникает в его плоть.

На втором этаже заведения Мариуса красивые девушки-маори из «Моаны» и «Лафайет» спали в своих убогих комнатках: все двери нараспашку, рука — на голом животе, и изредка одна из них начинала чесаться или стонать во сне или что-то бормотать, не просыпаясь.

Весь город отдыхал. За кисейными занавесками в кроватях лежали люди, на пороге прикорнули полуголые дети, сморенные сном.

«Да, вы прожженный тип, мсье Альфред, крепкий орешек… Вы часто с удовольствием это повторяете… Вы горды собой… Вы готовы глотку перегрызть тому, кто посмел бы назвать вас размазней или слюнтяем…

Ну, а вот я — размазня… Все твердое, крепкое причиняет мне боль… Даже соприкосновение с металлом… Я, скажем, не смог бы пользоваться с такой небрежностью, как вы сегодня утром, опасной бритвой… Я испытываю почти физическую боль при виде молотка, я из тех, кто ударяет себе по пальцам, когда нужно вбить гвоздь… Я такой с детства… Я боялся упасть, потому что тротуары ужасно твердые… Когда двое приятелей тузили друг друга, каждый удар кулаком отзывался в моем теле…

Многие смеялись надо мной, дразнили девчонкой… У меня была нежная кожа и тонкие черты лица, как у девочки…

Видите ли, если я говорю, что вы допустили ошибку, значит, так оно и есть. Вы причинили мне сильную боль, наверное, сами того не зная, потому что это в вашем характере, а может быть, еще и потому, что в глубине души вы вынуждены от меня защищаться…

А если я признаюсь, что едва не поверил вам, что почти стыдился самого себя, возвращаясь в Папеэте, что у меня пропал аппетит и я почти ничего не ел?»

Во дворе под окном чистили овощи, и он слышал, как картофелины, одна за другой, падают в эмалированное ведро. С него тек пот. Подушка была влажной. Он с удовольствием ощущал запах собственного тела. Еще мальчишкой он потихоньку нюхал свою кожу, особенно в жаркие дни.

«А почему бы мне тоже не рассказать вам одну историю? Вы упомянули о своей матери, о том, что она продавала газеты… Моя газет не продавала… Ее отец был богатым человеком, то что мы называем «фермер-джентльмен»… Вы видели таких на английских гравюрах, особенно на тех, где изображена охота, — в красном сюртуке и маленькой бархатной фуражке. Это было во времена моего деда Лендбэри, баронета… Его называли «сэр». Вы сразу же возненавидите его, правда?.. Говорят, я похож на него, он тоже был мягкосердечным и слегка рыхлым, как я, а в лице у него сохранилось что-то детское… Он любил лошадей и собак, мог достойно и компетентно председательствовать на сельскохозяйственном конкурсе, прочитал несколько романов Вальтера Скотта и ежедневно уделял несколько минут чтению Библии. Вам не понять, мсье Альфред… Не обижайтесь… Это был славный человек, вполне достойный, — в полном смысле этого слова, — и он надлежащим образом воспитал своих семерых дочерей…

Его жена умерла, рожая ему восьмую, а ему тогда было всего 36 лет. Он был моложе, чем я теперь. Он всегда останется моложе меня, потому что умер в 50…

Я дал вам высказаться, не так ли? Теперь дайте договорить мне… Так вот, представьте, овдовев, он вбил себе в голову, что должен стать членом парламента… И ради этого стал встречаться с политическими деятелями… Те ввели его в финансовые круги… Тогда он забыл о лошадях, собаках и дочерях… Часто ездил в Лондон, и, поскольку его расходы увеличились, он рискнул попытать счастья, когда новые друзья научили его, что можно получить много денег, играя на бирже. Да, он для этого как раз созрел… Вы называете таких лопухами, мсье Альфред…

Через пять лет мой дед так и не стал членом парламента, но лишился большей части своего состояния… Остальное у него тоже забрали… В дело все сгодится… Ему оставили лишь дочерей, и когда он вдруг понял, что довел их до нищеты, он умер, хотя это ничего не меняло…

Моя мать практически выросла в благотворительных заведениях и с радостью вышла замуж за скромного офицера индийской армии… Я не застал своего деда Лендбэри, но мне столько о нем рассказывали, что я вижу его, как живого, так же ясно, как, скажем, вас… И его замок в графстве Сарри, куда меня возили… И всех моих бедных тетушек — шестерых дочерей, оставшихся старыми девами…

Из-за сэра Лендбэри, мсье Альфред, я, честно говоря, вырос не таким, как мои товарищи… Например, в Оксфорде я жил бок о бок с внуком одного из тех, кто разорил мою семью… Он меня и научил играть в карты и, если потребуется, подстегивать удачу…

Нет, я вовсе не бунтарь и не прожженный тип… Вам хотелось дать мне понять, что я трус, уверяю вас, вы ошибаетесь…

Что я мог сделать, скажите?»

На лестнице раздались шаги. В дверь постучали. Ему не хотелось отвечать. Это пришел слуга-туземец.

— Тебя к телефону, господин.

Он быстро оделся, провел гребнем по волосам, увидел в зеркале свое опухшее лицо, мутные глаза…

— Алло!

Что он мог еще делать в этой жизни? Стать мелким служащим на Флит-стрит?

— Это вы, майор? Это Жорж Вейль… Придете вечером в «Яхт-клуб»? Да нет же… Мы на вас рассчитываем… Вы должны дать нам отыграться…

Что это, проявление симпатии или ловушка?

— Если вы настаиваете… Я очень устал…

— В девять в баре? Если я туда не загляну, идите прямо в клуб, вы теперь знаете дорогу…

В гостиничном баре было пусто. Через приоткрытую дверь он увидел, что бармен сидит на кухне. Ему нравилось попадать таким образом за кулисы отелей в неурочный час. Бармен дремал.

— Виски…

Было уже слишком поздно, чтобы снова ложиться. Тогда он приступил к ежедневному ритуалу: поднялся в номер, принял душ, оделся, не прерывая разговор с невидимым Муженом.

«…Вы слышали о Жорже Вейле, которого друзья называют Тиоти… Это он разыскал меня… Да и раньше меня тоже всегда находили другие… Очень богатые люди испытывали потребность, чтобы их окружало много народу… Меня приглашали на уик-энды, на лето… Один приятель, владелец яхты, умолял меня сопровождать его в плаванье… Говорят, я был остроумным собеседником, мсье Альфред. Именно таким образом, как близкий друг богачей, которые проводят зиму на юге, я попал на Лазурный берег…

В противоположность вам, я не возненавидел их за то, что они богаты… Но я и не восхищался ими, потому что знал, как приобретают богатство… Я не испытывал никакого почтения к деньгам… Но мне их часто не хватало, почти всегда. Хотя я имел стол и крышу над головой, оставались мои собственные нужды… И тогда я начал сам зарабатывать на то, чего мне недоставало, вы знаете, каким образом… Я вносил в это занятие известную долю изящества… Это гораздо труднее, чем вам кажется… Это требует ежедневной тренировки, такта, живости суждений… Без шуток, это превратилось для меня в своего рода игру…

Теперь вы поняли, что я не являюсь и никогда не был человеком из породы Джоакима?

Я был свободен… Принимал жизнь такой, как она есть… Спокойно переходил из особняка на Елисейских полях в дешевый отель в Латинском квартале…

Мать умерла… Вскоре погиб отец, упав с лошади в Симле.

Кроме своего гардероба, мне не о чем было заботиться.

Я тихо старел, год за годом, не замечая к тому же, что одинок…»

Он спустился, сел за руль машины. Наступило время «Английского бара», когда Мак-Лин появлялся за стойкой, как чертик из коробочки.

А может быть, он уже надоел бывшему жокею? Или тот опасался, что Оуэн навлечет на него неприятности?

«Нет, мсье Альфред…»

Нужно свести счеты всерьез. Все сказанное утром врезалось ему в память. Пора с этим кончать.

«Когда я познакомился с Джоакимом, я жил так себе, серединка наполовинку… Не в особняке, но и не в дешевых меблированных комнатах… Хороший отель на Монпарнасе. Тогда бедным был Джоаким.

Вы его не знали, мсье Альфред, и вы неправильно его себе представляете… Маленького роста, очень худой, подвижный, как ртуть, с огненно-рыжими взлохмаченными волосами… Дьявол да и только! Бармен из «Купола» так и называл его — «Дьявол»… Он никогда не садился, чтобы выпить аперитив… Проглатывал его, стоя, при этом расплачиваясь с барменом, тут же вскакивал в такси или влезал в телефонную будку… Это был расцвет кино, и Джоаким, бросивший родительский кров, как впрочем он бросил бы любое место, где его пытались бы удержать, бегал со студии на студию, помогал режиссерам и монтажерам, даже сам снимался… Мне доводилось давать ему взаймы… Неважно… На Монпарнасе деньги не имеют большой цены…

Часто вместо обеда он перехватывал рогалик и чашку кофе с молоком, но в ту пору у него уже завелась подружка — совсем девочка, белокурая, пухленькая, с большими наивными глазами: двадцатилетняя Арлетт Марешаль. Она терпеливо ждала его часами на террасе кафе… Когда он появлялся, она повисала у него на руке… Отважно слушала серьезные разговоры, которые совсем не понимала».

— Виски, сэр?

Бледный жокей возник за стойкой с грустной механической улыбкой на губах.

— Виски…

«Даже не знаю, жили ли они вместе… Думаю, да… Наверное, в меблированных комнатах. В то время Джоаким стал каким-то возбужденным, напускал на себя таинственный вид…

— В один прекрасный день, — охотно вещал он с наглой самоуверенностью, — все продюсеры будут умолять меня сотрудничать, а режиссеры…

Он выстаивал часами, чтобы попасть на прием к банкирам, к деловым людям… Он не замечал своей бедности, не тяготился ею… У него не было особых потребностей, его не волновали ни мягкая постель, ни хорошая сигара, ни вкусный обед… Ему вечно не хватало времени… Должно быть, у него не было времени и на ласки для Арлетт.

Однажды он исчез из поля зрения. Одни утверждали, что он уехал в Голливуд, другие — что, отчаявшись из-за неудач, решил продолжить дело отца. Я точно не помню… Но когда я встретил Арлетт через несколько недель, а может быть, и месяцев, она шла с каким-то арабом и талия у нее заметно округлилась…

Кажется, она действительно поехала за ним в Египет и уже гораздо позже осела в Центральной Америке…

Вы по-прежнему считаете, что Джо Хилл и я — одной породы? Не в большей степени, чем если бы я сказал, что он — сродни вам… Он бы никогда не стал брать за горло… Он не умел ненавидеть, завидовать… То, что мы называем удовольствием, ему было чуждо… Позже он жил в роскоши. Имел особняк в Гайд-парке, но чаще находился в «Савойе», где снимал на год номер-квартиру… У него всегда стоял накрытый стол для гостей, он заказывал в Гаване сигары со своими инициалами, имел собственный самолет и пилота…

Все это было ему не нужно, не отвечало его вкусам… Это являлось лишь символом, символом его власти, понимаете? Я не удивился бы, узнай, что он терпеть не мог сигары…

Он тоже был крепкий орешек, но иной породы, чем вы, мсье Альфред… Вы любите задираться, потому что у самого крепкая шкура… Он-то был непримиримым и к себе, и к другим… Несгибаемым… Иначе бы он не смог достичь цели… А он ее достиг… К концу жизни почти все кинозалы Соединенного Королевства принадлежали ему… Кроме того, кинотеатры в Канаде, в Индии… Ставить фильмы он не хотел. Слава его не манила. Он мог бы стать первоклассным режиссером, но ему больше нравилось обходиться с продюсерами и режиссерами, как со слугами… А вы еще утверждали, что я похож на него… Наверное, он знал, что у него ребенок от Арлетт. Наверняка знал, раз упомянул его в завещании… Это его не волновало… Он не мог взвалить на себя заботы о женщине и ребенке, когда все поставил на карту… В этом проявилась его несгибаемость…

Вы, наверное, не знаете, как он умер, потому что не читаете английские газеты… К тому же в газетах — не вся правда…

Несколько лет назад, когда он уже был баснословно богат, он встретил девушку из самой что ни на есть простой семьи… Про таких говорят — славные люди, потому что больше сказать нечего. Отец — кассир в банке или что-то в этом роде. Он женился на ней, потому что только так мог ее добиться, и очень скоро понял, что она тоже хочет сниматься в кино.

Ирония судьбы, не правда ли? Он, запускавший конвейер звезд и презиравший их, был вынужден делать звезду из собственной жены!

Видимо, он по-настоящему ее любил, раз пошел на это… Вы знаете ее имя, его знают все… Теперь она живет в Голливуде. Но перед этим, удовлетворив свое тщеславие, она спокойно объявила Джоакиму, что не любит его, что любит другого, и потребовала развода… Она и трех лет с ним не прожила… Для человека, располагавшего всеми существующими средствами, этого времени оказалось достаточно, чтобы сделать звезду…

Он пытался удержать ее. Месяцами ходил за ней по пятам, говорят, даже стоял на коленях перед ее дверью и рыдал…

Через положенный срок она вышла замуж за актера, которого любила.

А он, осмеянный всеми, еще снимал ее в фильмах своих компаний, чтобы удержать в Англии, сохранить зыбкую связь между ними…

Во время съемок он смотрел на нее, прячась среди декораций… Он был уже болен, потому что жил на износ… Пошаливало сердце…

Как-то вечером он сидел в ночном ресторане один: она должна была придти туда с мужем. Она вернулась из длительного путешествия, и он уже много недель не видел ее…

Когда она вошла, с ним случился сердечный приступ, он рухнул на пол возле ведерка с шампанским…

Он задыхался, а она прошла мимо, не остановившись. Он видел ее вечерние туфли в нескольких сантиметрах от своего лица…

Официанты, метрдотели бросились к нему… Вызывали «скорую помощь». Он умер в больнице на следующее утро…

Согласитесь, мсье Альфред, ни вы, ни я не принадлежим к этой породе людей.

Как вы говорили? Ах, да, что я представляю семейство со стороны отца…

А вы — со стороны матери, со стороны Арлетт, разумеется.

Это неверно, абсолютно неверно».

— Еще виски, Мак.

Он выпил очень много за последние сутки. Что правда, то правда — он много пил всю жизнь. Поэтому бросать сейчас уже не имело смысла. Ведь алкоголик, бросающий пить, — конченый человек…

— Есть новости о шхуне, сэр? Кажется, они договорились…

— Когда они отплывают?

— Не сразу. Им еще придется несколько дней заниматься ремонтом.

Забавно. Теперь ему даже было смешно, как смотрят на него окружающие… Все они, и Мак в том числе, одновременно испытывали к нему симпатию и недоверие. Можно было подумать, что он представляет для них загадку…

— Знаешь, Мак, мне звонил адвокат Вейль… Приглашает вечером в клуб.

— Поступайте, как считаете нужным.

— А ты бы как поступил?

— Я никогда не играл в карты, сэр… Правда, все мои неприятности начались из-за лошади, которой я дал допинг, потому что мне посулили крупную сумму… Я делал это и раньше, между нами говоря, но на сей раз, не знаю почему, колебался… Вспыхнул жуткий скандал, мне навсегда запретили участвовать в скачках…

— Тебе здесь плохо?

— Я не жалуюсь, сэр. Но даже здесь нужно суметь удержаться…

— Ты никогда не пьешь?

— Никогда, сэр… Мне приходится так много наливать…

Появился доктор, поколебавшись, подошел к бару и, повернувшись к Оуэну, приветствовал его, правда, без особой сердечности.

— Здравствуйте, майор.

Оуэну захотелось продолжить свой монолог для него.

«Нет, доктор… Вы неверно судите обо мне… Впрочем, из всех, кто мне встретился здесь, именно вы больше всех на меня похожи и должны лучше других понимать меня…

Прежде всего, вы пьете… Самое забавное, что Мак-Лин, который весь день подает нам спиртное, нас же за это и презирает. Тоже пуританин в своем роде… Он, наверное, жульничает, но не в игре, в чем-то другом… Если содержишь бар, без махинаций не обойтись… Правда, собственные комбинации кажутся ему пустяком, нас же он судит по всей строгости — вас и меня… С детства в его памяти сохранился образ врача, весьма отличный от того, что являете собой вы… Что же касается меня, то, наверное, он задает себе вопрос: достоин ли я еще звания джентльмена…

А знаете, когда я начал пить? Трудно сказать… Точную дату не вспомнишь…

Как я уже говорил мсье Альфреду, стареть я начал незаметно. Не знаю, как стареют другие… Для тех, у кого есть семья, профессия, честолюбие, это происходит иначе, чем для одиноких, как вы и я, для которых все дни похожи один на другой…

Как-то утром, бреясь… Ужасно, что приходится четверть часа глядеться в зеркало… Сперва я заметил, что лицо у меня как-то обрюзгло, стало одутловатым… Иногда май breakfast[25] имел неприятный привкус… Вы будете смеяться, я стал очищать желудок, принимал порошки, пилюли.

Конечно, дело было не в этом… Эти необъяснимые перемены заключались не во мне самом, а где-то вне меня… Словно я перемещался в какой-то зыбкой, непрочной среде, понимаете?

Мужен до этого еще не дошел. Не знаю, произойдет ли с ним подобное. Может быть, он раньше сломает себе шею? Утром он сказал мне ужасную вещь… Не помню точные слова… Даже не совсем понимаю, что он хотел этим сказать… Он упомянул о других возможностях.

Я сейчас вспомню… Сначала я должен свести счеты с ним, с собой…

Представьте себе, что во время нашего разговора были минуты, когда мне становилось стыдно… В конце концов он сумел сделать так, что я возненавидел самого себя…

В общем, я стал пить, чтобы увереннее себя чувствовать. Тогда окружающее постепенно теряет свою реальность…

Что ж, доктор, скажем прямо — мы пьем от одиночества, а в определенном возрасте это трудно переносить… Поэтому, когда я прочел заметку в «Таймс»… Ах, вы не в курсе… Неважно…»

Он продолжал свой внутренний монолог, рассеянно прислушиваясь к разговору, который вели вполголоса доктор и Мак-Лин.

Вероятно, Бенедикт тоже приходил к бывшему жокею, чтобы получить новую информацию.

— Вы не знаете, Мак, сколько заплатил Оскар за шхуну?

— Говорят, двадцать пять тысяч наличными за месяц.

— А неизвестно, что он собирается предпринять?

Мак взглянул на майора и промолчал.

— Некоторые утверждают, что это связано с «Астролябией»… Он справлялся о некоем Ренэ Марешале, который находится там, на борту…

Еще один неопределенный жест. Казалось, бармен хотел сказать Оуэну: «Видите, я не болтаю лишнего».

Тогда доктор повернулся к англичанину. Любопытство взяло верх над обидой.

— Скажите, майор, говорят, что сегодня утром вы ездили к этому мерзавцу Мужену?

— Абсолютно верно, доктор.

— О вас ходит много слухов. Когда приезжаешь на такой остров, как наш, нужно быть к этому готовым… Все интересуются, что вы здесь собираетесь делать, и предполагают самое невероятное… Видите, я говорю с вами начистоту… Мне-то все равно, что вы предпочтете — «Яхт-клуб» или «Колониальный клуб», компанию Тиоти и его дружков или мою…

— Знаю…

— Наверное, есть причины, верно? Вы все-таки ездили на полуостров и привезли, назад радиста… Признайтесь, что вам известно больше, чем вы говорите, о Ренэ Марешале…

Оуэн ответил, не раздумывая:

— Это так, доктор.

— Заметьте, я вас ни о чем не спрашиваю… В конце концов все станет известно. Когда люди начинают суетиться, они мне напоминают микробов… Почти неощутимое вначале, возбуждение перерастает затем в настоящий хаос… Знаете, как в медицине: кожа вспухает, натягивается, лоснится, и внезапно нарыв прорывается… Я увижу, как прорвется нарыв, майор… И я подозреваю, что вся эта сумятица возникла из-за Ренэ Марешаля… Кстати, я могу доказать, что не обижен на вас…

Неужели ему тоже недоставало общества майора и он счел, что два дня, проведенные в одиночестве, — слишком дорогая цена за обиду?

— Многие не знают об одном нюансе… На борту «Астролябии» — пятнадцать пассажиров… Как обычно, два или три жандарма, один миссионер… На маленьких островах архипелага только эти люди и пользуются авторитетом… Кроме них, туземцы с Маркизских островов и с Паумоту, приезжавшие посмотреть Папеэте, для них это крупный город — светоч разума, а теперь они возвращаются к себе… А еще с ними находится одна женщина-маори, она никуда не едет…

Одна туземка, приходившая утром ко мне на прием, сказала, что на самом деле эта женщина сопровождает Марешаля.

— Вы уверены?

— Почти…

— Вы знаете, где она живет?

— Это дочь пастора-методиста из Таиарапу… Помимо основной деятельности, которая не приносит ему большого дохода, он строит пироги… Он делает самые легкие и самые быстроходные пироги из особой породы деревьев… Ежегодно 14 июля они выигрывают все заплывы… Хижина Марешаля всего в трехстах метрах от дома пастора, и, по-моему, в последнее время Марешаль ходил в церковь на службы…

Я вас ни о чем не спрашиваю, майор, но сам рассказал все, что мне известно. Ну а если вечером вы надумаете поужинать со мной в «Колониальном клубе»…

Тем хуже для Вейля и его друзей. Забавно — Мак напряженно ждал, что ответит майор.

— Я пойду с вами, доктор. С большим удовольствием, поверьте мне…

— Я уже почти на вас не сержусь. Виски?

— Виски…

Он должен позвонить Вейлю. Он сделал это после ухода доктора. Мак слушал так же внимательно — узколицый, с грустными глазами.

«Ну конечно, мсье Мужен… Ну конечно, мсье Альфред… Я тут сделал одно умозаключение, раньше мне это в голову не приходило, но минуту назад, когда я снял трубку и встретился взглядом с Мак-Лином, я подумал об этом… Если у таких, как я, одиноких людей входит в привычку пить, то бармены как бы становятся членами их семьи, а бары заменяют дом… Наверное, поэтому английские бары — одинаковые во всем мире, даже в мелочах… Для того чтобы мне подобные чувствовали там себя, как дома…»

— Алло, Вейль?

Он попросил прощения, долго объяснял причины отказа, пообещал придти в «Яхт-клуб» на следующий вечер.

— Мне очень неловко, но когда мы с вами говорили, я только что проснулся и потому забыл о данном обещании…

— Доктор?

— Господи, ну конечно, он…

— Приятного времяпрепровождения, майор… До завтра, если угодно…

Теперь обиделся этот. Уже взрослые или даже пожилые люди, а ведут себя не по возрасту, обидчивы, как дети или как совсем юные девицы.

— Разозлился? — лаконично спросил Мак.

— Да уж пожалуй…

— Поедете туда?

Майор понял, что он имеет в виду полуостров и семью пастора.

— Он говорит по-французски, по-английски?

— По-французски свободно и немного по-английски… Он долго жил в Европе. Здесь он — влиятельный человек, власти с ним считаются, потому что он пользуется большим авторитетом среди местного населения… Он — внучатый племянник королевы Помаре. Мне кажется, что лучше идти к нему одному, без моего слуги. Тамасен не любит бары и туземцев, которые там работают. Вы увидите церковь с красной крышей и серебристым шпилем, это в двух-трех милях от дома Мамма Руа, куда вы ездили за радистом…

Машина, красная земля. Она кажется еще ярче в лучах заходящего солнца. Ароматы, изливающиеся из садов, гроздья цветов, деревья, венки на девичьих головах.

«Я уже ответил вам отрицательно, мсье Альфред, и теперь, надеюсь, вы поняли… Я не ошибся на ваш счет. Согласитесь, я никогда не относился к вам враждебно. Я не питаю к вам неприязни. Не презираю вас… Вы — крепкий орешек, видите, я даже не говорю о том, что вы злой и неумолимый, такое встречается иногда среди зверей. Вы идете прямо к цели, стиснув зубы, готовый к бою. Как Джоаким, который спокойно бросил женщину и ребенка, потому что считал, что иначе не добьется цели, так и вы, не моргнув глазом, убиваете человека.

Я всего лишь старая размазня, и мне еще нужно кое-что вам сказать. Вы тоже намекали на это. Ментор, помните? Вы произнесли слово «Ментор», точно не зная, что оно означает… А надо было бы употребить кличку: «Медор»…

Да, я чувствую себя усталым, порой у меня не хватало сил продолжить ежедневную игру… Я начинал думать о будущем, когда у меня так будут дрожать руки, что я не смогу держать карты…

И вот, когда я прочел объявление в «Таймс», я вспомнил об Арлетт. Я понял, что произошло. Джоаким был слишком горд, чтобы оставить свое состояние, свою власть деловым людям, таким, как он сам, тем, кто не так преуспел… Он вспомнил о женщине и о сыне, который, кажется, у него был… Нет, это нельзя назвать угрызениями совести. Я в этом уверен. В своем завещании он не требует предпринимать активные поиски. Он просто написал:

«Если в течение года со дня моей смерти сын Арлетт Марешаль явится к моим адвокатам, удостоверив свою личность, он становится моим единственным наследником, за вычетом налогов на наследство».

В противном случае все отходит государству и учреждается несколько фондов, носящих имя Джо Хилла.

Оставалось всего четыре месяца. Никто не стал поднимать на ноги все службы, чтобы разыскать молодого человека, которого очень многим было невыгодно вводить в курс дел, приносящих им немалую прибыль…

«Вам ясно, мсье Альфред? Заботливо отвезти его в Лондон, слегка обтесать, давать советы, помогать в меру возможности… Роль старой, умной собаки… Потому-то я и говорю: Медор».

Он пошел переодеться. Он всегда переодевался к ужину. Тщательно привел себя в порядок, даже чтобы провести вечер в компании неряшливого доктора.

В десять вечера они пили на террасе «Колониального клуба» лицом к подернутой рябью лагуне, они начинали говорить чуть бессвязно, повторять одни и те же фразы, когда майор перебил собеседника.

— Он намекал на другую возможность, я только сейчас, понял, что он имел в виду. Не волнуйтесь, доктор… Я не пьян… Эти слова поразили меня. Особенно то, как зло он посмотрел мне в глаза, произнося их… Представьте себе, что Марешаль разлюбил Лотту. Представьте себе, что он откажется иметь дело с таким типом, как Мужен… Другая возможность? Подставной Марешаль, черт возьми! Кто в Лондоне знает настоящего? Если господам Хэгу, Хэгу и Добсону представить кого-то вместо Марешаля, но с настоящими документами, как они тогда поступят? Найти молодого человека, отвечающего предлагаемым условиям, совсем не трудно. А он будет делать то, что от него потребуют… Послушайте, доктор, я действительно начинаю бояться… Нельзя предсказать, что может произойти.

Он с опаской вглядывался в темноту сада.

— Закажите выпить, ладно? Пусть принесут бутылку и больше нас не беспокоят.

И он начал говорить. Говорил и пил. Доктор проводил его до отеля. Потом он проводил доктора — у того не было машины. В конце концов в два часа ночи муж официантки Мариэтт сам сел за руль и доставил Оуэна до дверей отеля.

IX

Странный день. Его все время преследовало ощущение, что он барахтается в чем-то вязком и теплом, как муха в патоке. Нужно было хорошенько порыться в памяти, чтобы припомнить, когда еще у него была такая же сухость во рту. Хотя что они делали накануне? Ничего. Сидели в темноте на террасе, бесконечно говорили об одном и том же, как два старика, какие, они и есть в действительности.

У Оуэна осталось неприятное чувство, что он рассказывал о том, о чем следовало бы промолчать…

Он не помнил подробностей, но ему стало жалко себя и доктора, потому что оба одиноки, оба имеют пристрастие к спиртному и другие слабости. Наверное, он говорил об одиночестве, о том, что они оба никому не нужны…

Он одевался неторопливо, с достоинством. Из-за этой проклятой сухости во рту он держался с большим достоинством, чем обычно, поскольку приходилось рассчитывать каждое движение.

— Он убьет меня? А дальше что? На что я еще могу надеяться?

Действительно ли он произнес вчера эти слова? Наверное, произнес, потому что конец фразы застрял у него в памяти. Это он сказал в ответ на какую-то реплику доктора, не менее пьяного, чем он сам. Доктора тоже мучили навязчивые мысли.

— Если бы люди не считали, что они хитрее других, а по-хорошему пришли бы ко мне и сказали: «Доктор…»

Люди относились к нему скептически из-за его безалаберной жизни, из-за того, что он даже не пытался хотя бы слегка лицемерить…

— Я «оканальиваюсь»… Я уже «оканальился»… А дальше что? Именно поэтому мне все ясно… Все, что происходит с ними, уже было со мной, понимаете? Они приезжают сюда, полагая, что их убогие истории — в новинку. Представьте себе священника, отягощенного всеми смертными грехами. Ничего себе, исповедник! А врач, переболевший всеми болезнями!

Должно быть, они проявили снисходительность друг к другу при свете луны — оба седые, с брюшком, с багровыми лицами, — а Мариэтт в нетерпении ходила вокруг их столика, потому что ей хотелось спать…

— Эта тоже не понимает. Считает меня старым развратником… Как будто через мои руки не проходило по два десятка девушек на день покрасивее, чем она… Вы, майор (позже он стал обращаться к нему на «ты»), когда я вас увидел, то сразу же понял — вы будете нашим… Кажется, я вам уже это говорил… Будете, хотите вы того или нет! А вот Мужен — никогда. Проживи он здесь хоть двадцать лет, он все равно останется чужаком… Опасайтесь его, майор… Между вами теперь борьба не на жизнь, а на смерть…

Оуэн предпочел бы не вспоминать об этом. Они оба выглядели смешно. Наверное, доктору бессознательно нравилось запугивать майора.

— Если бы сейчас кто-то из темноты всадил бы вам пулю в лоб, я бы не удивился… За сколько он убивал в Панаме? Он же сказал вам — за ерунду… А теперь речь идет даже не о миллионах, о миллиардах… Можно считать, что вас уже нет в живых… Не будь я старой размазней, я бы заставил вас замолчать! Даже знать историю про вашего Джоакима и его завещание — и то опасно.

Он посоветовал ему поменьше гулять, не уходить с оживленных улиц.

Напоследок их разговор стал настолько бессвязным, что Оуэну было противно даже вспоминать… Однако, когда он спустился в холл, намереваясь отправиться на полуостров, он все-таки подумал о том, что было бы лучше взять кого-нибудь в сопровождающие. Он себя оправдывал тем, что устал, у него раскалывалась голова и он боялся вести машину в таком состоянии.

Не мог же он просить доктора поехать с ним, после того как тот перечислил ему все опасности, которые его подстерегают! Мак-Лин предупреждал, что присутствие слуги из бара может повредить ему в глазах пастора.

Он не стал есть, выпил крепкого кофе в саду, пронизанном светом, подошел к мсье Руа, выделявшемуся светлым пятном на темном фоне зелени. Может быть, мсье Руа все еще сердится на него за то, что он пьет не в гостиничном баре?

— Вы, случайно, никого не знаете, кто согласился бы поехать со мной на полуостров? Лучше кто-то, кто умеет водить…

Хозяин поразмыслил, пошел посоветоваться с женой, затем крикнул в сторону кухни:

— Тетуа!

Это был один из рассыльных, высокий, неизменно улыбчивый туземец. Тетуа очень хотелось поехать. Потом он что-то вспомнил, вернулся и спросил, не может ли он прихватить с собой еще одного человека?

— Это его подружка, — объяснил мсье Руа. — Работает через два дома отсюда. Она родом из последней перед полуостровом деревни. Для нее — удачная возможность навестить родственников.

На том и порешили. Тетуа поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться. Сходили предупредить девушку, потом ее нужно будет подождать возле дома, где она работает.

Мсье Руа посоветовал майору прихватить с собой еду и сам, насильно, поставил в машину небольшую корзинку. Перед отъездом Оуэн выпил в баре стаканчик, потому что виски — лучшее лекарство от виски…

Наконец они тронулись в путь: англичанин сзади, парочка впереди, для них это была чудесная прогулка. Через четверть часа они уже радостно смеялись по любому поводу. Смеялись, глядя друг на друга, обнажая в улыбке ослепительно белые зубы. Смеялись, проезжая мимо какого-нибудь дома, мимо выходивших из школы детей. Их постоянный смех сливался со звуками, долетавшими извне, как пенье птиц — с журчаньем ручейка.

Оуэн дремал, прикрыв глаза, и по мере того как они удалялись от города, он все больше проникался окружающей атмосферой. Изредка он оборачивался, чтобы убедиться, что за ними никто не едет. Через час ему захотелось пить, но он напрасно хлопал себя по карманам — забыл положить фляжку с коньяком.

Им навстречу попалась одна из черных повозок на высоких колесах, запряженных чахлой клячей; на таких повозках китайцы торгуют в розницу по деревням. Два китайца, сидевшие на этой повозке, были одеты во все черное и прятались от солнца под огромным черным зонтиком — издали они напоминали трудолюбивых насекомых.

Тетуа и его подружка смеялись. Их смех звучал непрерывно, как шум мотора. Когда на дороге появлялся прохожий, Тетуа делал вид, что собирается его задавить. Он выкрикивал свои шутки навстречу домам, деревьям.

Они проехали мимо дома, где жили две женщины с корабля. Как их фамилия? Мансель. Тетка и племянница. Он увидел их на ослепительно белом песчаном берегу. Вернее, догадался, что это они, потому что женщины находились далеко; тетка, по всей вероятности, голая, лежала, растянувшись на животе. Племянница сидела, обнажив грудь. Даже издали было видно, что груди у нее большие и отвислые, на коленях — гитара.

Оуэну все больше хотелось пить. Он мог бы вскрыть кокосовый орех — они росли вдоль всей дороги, и молоко в них всегда свежее, даже на солнце. Но разве Оуэну пристало пить кокосовое молоко?

Наконец машина остановилась неподалеку от песчаной полоски, соединявшей остров с полуостровом. Молодая туземка спрыгнула на землю. В дверях дома показалась низенькая толстуха, у ее ног — черный поросенок, заменявший сторожевого пса. Увидев дочь, приехавшую на красивой машине, женщина тоже начала смеяться. Они смеялись от всей души, и смех клокотал у них глубоко в горле.

— Можно чего-нибудь выпить? — спросил Оуэн у Тетуа.

— Ты хочешь пить? Пойдем со мной, господин…

И он с гордостью повел его в дом, хозяином которого уже себя чувствовал. Он открыл шкаф, достал оттуда стаканы, бутылку рома, принес зеленые лимоны. Он не переставая что-то говорил на местном наречии. Он был красив: в белом костюме, белоснежной рубахе, фиолетовом галстуке, ботинках из тонкой кожи и в белой кепке. Он ловко манипулировал стаканами, бутылкой, солнечными лучами, самим Оуэном, двумя женщинами, восторженно глядевшими на него, и даже черным поросенком, которого шутливо отпихивал ногой, чтобы тот похрюкал.

— Твое здоровье, майор.

Он чокнулся, приготовил еще два пунша, а женщины восхищенно смотрели, как мужчины пьют.

— Сколько я должен?

— Главное, господин, не вздумай заговорить о деньгах, ты их обидишь…

Когда Тетуа снова сел за руль, теперь уже без подружки, он изредка оборачивался, чтобы улыбнуться или подмигнуть Оуэну.

Они проехали дом, где скрывался радист. Затем показалась церковь, своими белыми стенами, красной кровлей и тонким шпилем она походила на игрушечную. Или можно было подумать, что старательный ребенок нарисовал ее на голубой странице неба, а у подножья стен положили ярко-красные цветы.

— Здесь, господин…

Деревня — несколько сбившихся в кучу домиков, на улочках розовые и черные поросята, палисадники, живые изгороди, кусты и цветы, визжащая ребятня…

Оуэн вышел из машины, обогнул церковь, а малыши, в большинстве своем нагишом, следовали за ним на некотором расстоянии. Тетуа остался возле машины, он стоял в величественной и гордой позе, положив руку на крышу.

У пологого спуска плескалось море. На песке были разложены деревянные бруски, незаконченные пироги. На этой деревенской верфи работал мужчина в белых брюках и широкополой соломенной шляпе, лента которой была отделана ракушками.

Он казался очень высоким. Его плотное, чуть полноватое тело создавало ощущение мощи. Склонившись над пирогой, он затачивал нос стамеской, и белые стружки вились вокруг него, блестящие, как снег. Он спокойно, без удивления посмотрел на Оуэна.

— Здравствуй, — произнес он.

— Здравствуйте! — ответил майор. — Вы пастор?

— Я. Ты пришел ко мне?

Если он жил в Европе, то должен был знать, что французы называют друг друга на «ты», только когда знакомы достаточно близко. Но вернувшись на родину, он снова перенял это обращение, звучащее в устах туземцев так просто и благородно.

Это не было ни наивностью, ни неведением, как у африканских негров. Это было нарочито и означало, что чужеземца встречают здесь как друга, приглашая войти в семью.

Слышал ли пастор об Оуэне? Вероятно, нет. Он смотрел на него ясно и доверчиво. Его дом находился тут же, возле церкви — красивый дом, тоже белый с красной крышей, просторной верандой, окруженной зарослями зелени.

— Хочешь отойти в тень?

Сам он — загорелый, мускулистый — работал весь день под палящим солнцем, а его глаза уже привыкли к мерцанию воды.

Он вел гостя за собой. Внутри дом походил на европейские дома — вощеная мебель, вышитые салфетки на столах и буфете.

— Вы, кажется, знаете Ренэ Марешаля?..

Если можно употребить слово «недоверчивость», то именно тень недоверчивости промелькнула в глазах маори.

— Я его хорошо знаю, — ответил он. — Ты его родственник? Ты ведь приехал недавно, правда? Наверное, с последним пароходом…

Как майор почувствовал эту недоверчивость? Она была явной. Даже для белого, как доктор.

— Я не родственник, но специально приехал из Европы, чтобы повидать его…

Было слышно, как в соседней комнате суетились невидимые женщины.

По-французски он говорил правильно. У него даже не было явного акцента… Обаяние его речи придавал голос — глубокий, сильный, идущий из глубин существа, как смех женщин. Легко представить себе его проповеди, наверное, они походят на гимн…

— Мне сказали, что он вернется не раньше, чем через три недели или две…

— Через две… Ты хочешь пить?

Он набрал воды из каменной цистерны, она была чистой, словно из источника. Стакан запотел. Пастор не добавил ни рома, ни виски. Сам он пил с удовольствием, даже с наслаждением.

— Ты хорошо знаешь Ренэ Марешаля?

— Я ни разу его не видел…

— Ты знаешь его семью?

— Я знал его отца…

— А Ренэ отца не знал…

— Да, я слышал об этом.

— Его мать умерла.

— Знаю.

— Ренэ не всегда был счастлив, но здесь он обрел счастье… Ты видел его дом?

— Нет…

— Если хочешь, я тебе покажу… Он построил его своими руками… Он ловит рыбу гарпуном не хуже, чем мой сын…

Через окно он указал на пирогу, качавшуюся на волнах. На корме с гарпуном в руке стоял мужчина, готовый преследовать свою добычу даже в зарослях кораллов.

— Это мой сын… У меня еще четыре дочери.

Этот человек был обезоруживающе открыт. Неужели с ним можно было хитрить?

— Мне говорили, что одна из твоих дочерей — на шхуне вместе с Марешалем…

— Это верно… Правду не нужно скрывать… Ренэ знает только Таити… А я родился на Маркизских островах, но приехал сюда еще ребенком. Мараэ, моя дочь, ни разу не бывала на Маркизских островах. А ты там бывал? Ты должен туда поехать… Это очень красиво. Природа более дикая, чем здесь… Скалистое побережье, как в Бретани, и чудесные деревья. Я строю свои пироги из деревьев, растущих на Маркизских островах… Когда они поженились…

Оуэн вздрогнул, нахмурился, не уверенный, что правильно понял.

— …я посоветовал им совершить поездку по островам на «Астролябии».

— Ренэ Марешаль женился на вашей дочери?

— Да… За два дня до отъезда… Я их обвенчал…

— Ренэ методист?

— Стал им.

Речь текла просто. Образы были простыми, как картинки в детской книжке — яркие, солнечные.

— Видишь ли, я не знаю, чего хочет от него семья, но я уверен, что здесь Ренэ счастлив.

— Его отец умер.

— Для Ренэ он всегда был мертв.

— Он завещал ему значительное состояние… Он был одним из самых богатых людей в Европе…

— Ренэ никогда не был богатым. Не думаю, что он хотел бы им стать…

В его голосе послышалось легкое беспокойство.

— Идем со мной…

Он шел впереди, достал из кармана ключ и открыл дверь своего храма. Скамьи из светлого дерева были вытесаны его руками. Кафедра, едва возвышавшаяся над скамьями, во время служб, должно быть, создавала ощущение какой-то патриархальности.

— Здесь я обвенчал Ренэ и Мараэ… Посмотри…

Он достал старую книгу и бережно перелистал страницы. Последняя запись была сделана о Марешале. Здесь было имя его матери, дата рождения, место, где он родился: Париж, XIV округ…

Монпарнас! Маленькая Арлетт, которую майор видел в «Куполе» с большим животом…

— Подожди…

Из того же шкафа он извлек ларец, обитый внутри синим бархатом, там лежал серебряный кубок, темный от патины, на котором с трудом можно было разобрать выгравированные буквы.

Однако он прочел одно слово: Стивенсон. Он удивленно посмотрел на пастора, тот улыбался.

— Это наше сокровище, — сказал он. — Роберт-Льюис Стивенсон. Ты о нем знаешь, не так ли? Он был англичанин и написал много книг… Однажды он приехал сюда на пароходе, это было давно, еще до моего рождения… Он жил на полуострове… В те времена здесь уже был пастор, тоже англичанин… Но он подарил этот кубок на память жителям… Здесь написано:

Роберт-Льюис Стивенсон своим друзьям-маори на долгую память…

Он продолжил путешествие. Остался на островах… Не захотел уехать оттуда и там и умер. Я думаю, что Ренэ тоже захочет жить и умереть здесь.

От волнения пальцы его слегка дрожали и металл запотел. Он вытер его носовым платком и положил кубок обратно в ларец.

— Есть и другие… Они приезжают, уезжают…

Он запер шкаф, положил туда книгу, вышел из церкви и на мгновенье застыл на пороге, глядя на свой дом, свою верфь, на море, где ловил рыбу его сын.

Оуэн шел за ним как во сне. Он пытался вспомнить, когда еще ему случалось ощутить нечто подобное. Он увидел монастырь с колоннами, длинными тенистыми коридорами, камнями, отшлифованными столетиями и ногами многих поколений монахов, косые лучи солнца, пронизывающие аллею, где пели птицы.

Это было в Муассаке. Он попал туда случайно ранним утром. Он вошел в аббатство, оказавшись единственным посетителем, и присел на монастырский камень; ему показалось, что время обтекает его, как вода, и что лучше не двигаться, остаться здесь навсегда.

— Хочешь посмотреть его дом?

Они увидели, что дети обступили машину, а шофер хохочет вместе с ними.

— Сначала он снимал хижину, как все, кто приезжает сюда. Он часто приходил, бродил неподалеку, смотрел, как я работаю. Он почти не говорил… Он стеснялся… Однажды предложил помочь мне. Он поранил палец. Я привел его к нам в дом, жена сделала перевязку, она умеет…

У него была легкая походка, а тело вблизи казалось еще более мощным, от него исходила какая-то спокойная, неколебимая мощь…

— Вы ему помогали?

— Немного… В основном мой сын.

И слово «сын» в его устах обретало особое значение. Разумеется, он любил дочерей, но о сыне, на которого изредка поглядывал, повернувшись к синеве лагуны, он говорил иначе, другим голосом.

— Сколько ему лет?

— Пятнадцать… Он почти не уступает мне по силе. Ренэ тоже стал сильным.

Они шли друг за другом по узкой тропинке, петлявшей среди густых зарослей, источавших удивительный аромат, а под ногами у них то и дело сновали ящерицы.

— Не бойся… Здесь на острове опасные звери не водятся…

Внезапно они оказались перед домом. Вода почти достигала его стен. Дом был выкрашен охрой, а крыша была не красной, а зеленой, точно выгоревшей на солнце. Пастор толкнул незапертую дверь. Внутри покрытые лаком стены наводили на мысль о каюте корабля.

Все было просто и великолепно. Огромное окно выходило прямо на море. Мебель была простой, тоже покрытой лаком. В каждой детали чувствовался мастер. В углу были аккуратно составлены гарпуны всех размеров, на полках — удочки, приспособления, которые майор видел впервые.

Над камином — фотография. Он подошел и узнал Арлетт, Арлетт в молодости, наверное, в Париже: свежее, чуть усталое личико, открытый и в то же время испуганный взгляд…

— Это его мать.

— Знаю…

— Ты был с ней знаком?

— Очень давно…

— Она была несчастлива…

Наверное, Марешаль ему все рассказал.

— Когда они вернутся, они будут жить здесь вдвоем… Дом достаточно большой, пока не появятся дети…

Он нахмурился.

— Если только Ренэ не захочет поехать с тобой в Европу. Ведь ты приехал за ним, так?

Майор не посмел отрицать. Он не смог бы солгать Тамасену.

— Он поступит так, как сочтет нужным… Такова будет воля божья…

Майор первый раз почувствовал, что перед ним — священник.

— Неужели ты считаешь, что эти деньги когда-нибудь смогут создать ему такую жизнь, как здесь?

Оуэну было почти стыдно, что он так взволнован. Еще секунда, и его глаза увлажнились бы… А может быть, это из-за сухости в горле? Это он-то, старый пьяница! А вчера их было двое — два старых пьяницы, умничающих под луной.

— Ты поговоришь с ним. Скажешь все, что собирался ему сказать.

Здесь ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить вульгарную физиономию Мужена, вспомнить его слова, его угрожающий взгляд. Все это казалось таким далеким…

Неужели человек, приехавший из Панамы, и в самом деле нанял шхуну, чтобы плыть навстречу Марешалю? Неужели девушка, которую, как ему казалось, он любил в горячке жизни в Колоне, бросится ему на шею, чтобы сказать ему:

— Я тебя люблю…

Это казалось невозможным. Даже Лондон с миллионами крохотных черных существ, копошащихся среди каменных глыб, Лондон с господами Хэгом, Хэгом и Добсоном, ждущими в своей мрачной конторе неизвестно существующего ли сына Арлетт Марешаль, тоже утратил свою реальность.

Может быть, как и в Муассаке, Оуэну захочется присесть на камень и остаться здесь навсегда?

Нет. Его мучила жажда. Его всегда мучит жажда. Он уже подумывал о прохладном «Английском баре», о заговорщическом взгляде Мак-Лина, наливающего ему двойное виски.

Он был всего лишь старой развалиной, насквозь пропитанной алкоголем, как доктор, и поэтому на глаза у него наворачивались слезы.

Они вышли из дома, и пастор размял в пальцах листья ароматного растения, вьющегося по стене.

— Ваниль, — объявил он. — Ваниль с островов самая пахучая в мире… Иди сюда!

Он снова пригласил его войти в дом. Шофер где-то отыскал гитару и играл, окруженный кольцом ребятишек.

Зачем заходить в дом? Оуэну было нечего сказать. Несмотря на все свое достоинство, ему казалось, что ему не место среди них, он ощущал себя страшным грешником.

Пожимая сильную руку Тамасена, он прошептал:

— Я сделаю все зависящее от меня, чтобы…

Чтобы что? Чтобы Марешаль остался на Таити? Чтобы они удержали своего Ренэ?

Он чувствовал необходимость опять окунуться в реальность, снова увидеть все в истинном свете, а не в виде наивных картинок, изображающих земной рай.

— Возвращайся, когда захочешь… Ты всегда будешь дорогим гостем…

Он поселил в них тревогу. Когда машина отъехала, он обернулся и увидел, что пастор, слегка ссутулившись, вернулся на свою верфь и стал собирать инструменты.

Он вовсе не ощутил неловкости, когда, заехав за подружкой, Тетуа, подмигнув, предложил ему выпить. Тетуа его знал. У туземцев при виде белых срабатывает интуиция, и они сразу же определяют их достоинства и недостатки.

Он выпил. А почему бы и нет? Разве это он жил по соседству с церковью, ловил рыбу гарпуном и обвенчался с дочерью пастора?

Смех на переднем сиденье возобновился. Неожиданно машина остановилась там, где водопад, срываясь с утеса, образовывал чистое холодное озеро справа от дороги.

— Подождешь пять минут, господин?

Парочка выскочила из машины. Тетуа снял свой роскошный белый костюм и остался смуглый и гладкий, как бронзовое изваяние, в трусах, выделявшихся белым пятном на его темном теле. Девушка с той же непосредственностью сняла через голову платье в красную полоску. У нее были уже налитые груди, на бедрах — узкие трусики.

Они кинулись к воде, как молодые животные, погрузились в нее, взбивая вокруг пену, и принялись гоняться друг за другом.

«Нет, мсье Альфред…»

Что с ним? Неужели он опять будет произносить свои бесконечные монологи?

«Я совсем не такой, каким вы злобно пытались меня представить… Я старая развалина… Я прекрасно это понимаю… Но видите ли…»

Молодые люди, не обсохнув, натянули одежду, и машина рванулась вперед. Снова проехали мимо дома Мансель, дамы уже не принимали солнечные ванны — их не было видно на пляже…

«Честно говоря, доктор…»

Чего он ждет? А что произойдет, если, как это с некоторым садизмом предсказал Бенедикт с пьяных глаз, Альфреду удастся избавиться от Оуэна?

Утром шхуна еще стояла в порту. Мак-Лин сказал, что она сможет выйти в море не раньше, чем через несколько дней. Так ли это?

Теперь он испугался, что, когда вернется, шхуны уже не будет. Мужен ничего не знал о женитьбе Ренэ. Он еще верил в лоттины чары.

Нет! Он слишком хитер, чтобы полагаться на это средство. Подставной Марешаль — куда удобнее, чем настоящий! И чтобы сделать возможным появление этого лже-Марешаля, нужно убрать настоящего…

— Быстрее, Тетуа…

Тетуа, изнемогая от смеха, с радостью жал на газ. Это была игра. Для них все превращалось в игру… Машина подъезжала к городу. Над крышами возвышались две мачты шхуны.

— К почте!

— К почте? — удивился Тетуа.

— Да. Нет, сперва остановись на минутку возле бара.

Он толкнул решетчатую дверь. Наверное, на лице у него появилось какое-то новое выражение, потому что Мак-Лин смотрел на него с изумлением. Было три часа дня, мертвое время, когда майор обычно отдыхал. Он ничего не ел, даже не открыл корзинку мсье Руа…

— Двойное виски.

Это была его судьба. И он любовно оглядывал бар, и в его взгляде промелькнул оттенок иронии.

— Вы ездили туда, сэр?

— Ездил, Мак.

— Ну и…

Ничего. Ему нечего было сказать. Это касалось его одного.

— Мужен дважды приходил утром, это не в его привычках… Мне показалось, что он искал вас…

— А!

— Он нанял кучу людей на ремонт шхуны. Один понимающий человек сказал, что они смогут выйти в море уже сегодня ночью…

— Не думаю, что они выйдут в море.

— Есть новости, сэр?

— Побыстрее, Мак. Еще двойное виски. Если придет доктор, передайте ему, что я вернусь через полчаса.

На почту! Должно быть, он разбудил служащего, дремавшего за окошком.

— Я хотел бы послать телеграмму в Лондон.

— Вот бланки…

Он много раз писал, зачеркивал и наконец аккуратно переписал текст набело.

— Это будет дорого стоить, мсье.

— Неважно… Пожалуйста, распишитесь, что телеграмма принята, вот здесь, на черновике.

— Как хотите.

— В Папеэте есть английский консул?

— Вице-консул, господин Дженкинс… Ему принадлежат магазины напротив порта.

Там продавалось все на свете: бакалея, вино, сельскохозяйственные машины, запасные части для автомобилей и лодок, мужская и женская одежда.

— Мсье Дженкинс…

— Он только что вышел. По личному делу? Подождите минутку.

У дверей магазина мужчина в белом костюме садился в машину.

— Мсье Дженкинс! Мсье Дженкинс! С вами хотят поговорить…

Уютный, прохладный кабинет, где жужжали три больших вентилятора, сдувая со стола бумаги.

Майор говорил около десяти минут. Его собеседник, не скрывая удивления, медленно переписывал текст телеграммы.

— Я все понял, майор. Я сделаю то, что вы просите. Отправлю телеграмму сегодня же…

Он проводил Оуэна до самых дверей магазина.

— А вам совсем не страшно?

Оуэн едва заметно пожал плечами.

— И все-таки будьте осторожнее.

В баре доктор еще не появлялся. Наверное, отсыпался после вчерашних возлияний. Молоденькая туземка исчезла. Тетуа с гордым видом сидел за рулем.

— Мне нужно как можно быстрее увидеть Мужена, Мак.

— Может быть, я ошибаюсь… Но, по-моему, он в городе. Скорее всего вы найдете его на борту шхуны.

«Нет, мсье Альфред…»

Он едва заметно улыбнулся. Пора кончать с этой песней! Какое теперь имеет значение то, что думает о нем Мужен?

Он сел рядом с водителем. Ему даже захотелось посмеяться вместе с ним, как только что беспечно хохотала девушка в полосатом платье. А почему бы и нет? Разве он не сыграл с ними со всеми отменную шутку? А значит, и с Муженом!

— Послушайте, майор! Это скоро кончится… Лишь бы Мужен оказался на борту…

Он был там. Майор увидел его еще с пристани — рядом с мсье Оскаром и другими белыми. Солнце нещадно палило. Почти голые туземцы то и дело взбегали по трапу, неся на голове тяжелый груз. Трап вибрировал. Это напоминало танец.

Он тоже вступил на трап, и люди на борту с удивлением смотрели, как он поднимался.

Когда он перешагнул через поручни, Мужен не пошевелился, не сводя с него тяжелого взгляда, как тогда, когда он произносил свои угрозы.

— Мне кажется, вам бессмысленно ехать, Мужен, — произнес он с ходу.

Пауза. Они по-прежнему смотрели на него, и ему показалось, что он стоит один — против всех.

— Вы хотите, чтобы я говорил при этих людях?

Почти машинально Альфред двинулся на нос шхуны мимо груды снастей и парусов. Он остановился под одной из мачт, и майор взглянул наверх, откуда доносился шум. Там наверху двое матросов прикрепляли парус, и он подумал, что рискует получить удар по голове.

— Я только что послал в Лондон телеграмму, содержание которой должно быть вам небезынтересно, возможно, от этого даже изменятся ваши планы…

Ему не было страшно, хотя он сознавал, что рискует. Поблизости находились только туземцы, снующие на берег и обратно, да друзья Мужена, следившие за ними издалека. Больше — ни души. Он рисковал получить удар, а ударов он боялся…

Не спеша Оуэн достал телеграмму из бумажника и протянул ее Мужену.

Хэгу, Хэгу и Добсону, адвокатская контора, 14, Флит-стрит, Лондон.

«Ренэ Марешаль сын Арлетт Марешаль и Джоакима Хилмана настоящее время Таити Точка Венчался 12 февраля методистской церкви Таиарапу с дочерью пастора Точка Текст телеграфно подтвердит консул Папеэте Точка Майор Оуэн Точка».

Глаза майора излучали смех, как глаза туземцев. Мужен дважды перечитал текст и медленно поднял глаза на Оуэна.

— Вы это сделали? — глухо произнес он.

Оуэн приготовился к удару, даже закрыл глаза.

«Нет, мсье Альфред!» — хотелось закричать ему во все горло.

Черновик телеграммы медленно упал на палубу, и Оуэн наклонился, чтобы его поднять. Тогда Мужен поддал бумагу ногой и она отлетела далеко в сторону, едва задев руку англичанина.

Мужен еще раз пристально посмотрел ему в глаза. Потом удалился к своим спутникам, делая вид, что ему нет дела до майора.

Это было все. Оуэн вернулся к машине. Когда он садился, белые на шхуне о чем-то горячо спорили.

— В бар…

Перед тем как толкнуть дверь, Оуэн немного выждал, как актер перед выходом на сцену, с такой же наигранной улыбкой. Вся разница заключалась в том, что он играл эту комедию сам для себя. Медленно, осторожно он коснулся наконец двери так же бережно, как пастор Таиарапу утром открывал дверь своего храма.

А может быть, это и был теперь его храм?

— Приветствую вас, доктор.

Тот нахмурился, думая, что майор уже пьян.

— Вы были правы… Полагаю, что вы можете записать меня в постоянные члены «Колониального клуба».

Мак-Лин и Бенедикт еще не понимали, что произошло. Машинально бывший жокей наполнил ему стакан.

— Только при условии, что вы не будете так ревниво к этому относиться и время от времени будете позволять мне пополнять финансы в «Яхт-клубе»… Не волнуйтесь… Я не стану чересчур усердствовать… Здесь на жизнь много не понадобится…

Он улыбался. У него были большие глаза, крупное лицо. Он увидел свое отражение в зеркале между бутылками, и ему стало неловко, что он так взволнован.

— Мне тоже хочется «оканальиться», доктор…

Разве он мог поступить иначе?

Шхуна никуда не ушла. «Астролябия» вернулась в порт двенадцать дней спустя, и Мужен с Лоттой находились среди толпы встречающих.

На берег сошел высокий худой загорелый парень, голый до пояса, в сопровождении пухленькой туземки: ее лицо и пылкое, здоровое тело излучали радость.

Пастор двинулся им навстречу. Они обменялись несколькими фразами на причале чуть в стороне от толпы. Ренэ Марешаль неуклюже и настороженно подошел к Оуэну, на которого ему указали.

— Мсье? — сказал он вопросительно.

— Это я дал телеграмму на место вашей последней стоянки. Джоаким Хилман оставил вам все свое состояние…

— Благодарю вас, — ответил парень сдержанно. — Я полагаю, что не обязан наследовать ему?

— Разумеется…

— Вы возвращаетесь в Европу?

— Я остаюсь на Таити…

Вот и все. Марешаль даже не заметил Лотту в толпе. Он с женой и пастор сели в такси и уехали на полуостров.

«Арамис» подошел к берегу через несколько дней. Губернатор проводил на борт мсье Фрера, инспектора по колониям, поддерживая его под локоть.

По таитянскому обычаю друзья уезжающих дарят им на прощанье цветочные гирлянды, которые обязательно нужно повесить себе на шею.

Похудевший и загоревший мсье Фрер, который к тому же постриг себе бородку клинышком, с гирляндой на шее походил на Дон-Кихота в брыжах.

Стюард Ли слегка испугался, увидев, что на борт поднимается американец. Бармен уже потянулся за бутылкой виски, но Уилтон С. Уиггинс, которого теперь можно было принять за туземца, так он загорел, потребовал пива.

Комиссар полиции проводил в одну из кают лже-Массона, бывшего секретаря суда и весельчака, а бывшие друзья смотрели, как он уезжает. Капитану было дано указание высадить его в Панаме, от греха подальше…

Мужен и Лотта с гирляндами на шее облокотились о поручни верхней палубы, неподалеку от спасательной шлюпки, в которой молодая женщина совершила путешествие на Таити.

— Пойдем, выпьем по стаканчику, — вздохнул доктор, обращаясь к спутнику. — Такова традиция…

Капитан Магр подошел к ним и пожал руки.

— Возвращаетесь с нами, майор?

— Я оставляю майора у себя, — отрезал Бенедикт. — Вы разве не заметили, что он уже изменился? Когда вы придете на Таити в следующий раз, увидите, он станет совсем своим… Он созрел для этого… Мне — перно, виски — майору, Боб, и покрепче…

«Нет, доктор, я не…»

Хватит! Это превращалось в манию… Неужели у Оуэна войдет в привычку разговаривать самому с собой? Однако доктор ошибался. Все было не совсем так.

«Нет, доктор, я не созрел… Или не был готов к этому. Только…»

Только что? Неужели он будет говорить о Ренэ? О Ренэ, которого не знал и имя которого теперь произносил с той же интонацией, как пастор из Таиарапу?

Не созрел… Не совсем созрел… Это придет… Но придет только потому, что он сам этого захотел…

«Вы чувствуете разницу, доктор?»

Он не скажет ему об этом. Никогда не скажет. И они будут все больше и больше походить друг на друга…

— Ваше здоровье, майор!

— Ваше здоровье, доктор!

— За процветание «Колониального клуба»!

И если потребуется, они останутся его двумя последними членами.

Так же, как они остались вдвоем на опустевшей пристани, глядя, как удаляется «Арамис».

ЖОРЖ СИМЕНОН О СЕБЕ И СВОИХ РОМАНАХ

Эссе

В 1989 году в Лозанне, в Швейцарии, в возрасте 86 лет скончался Жорж Сименон. После кремации его прах был рассыпан на зеленой лужайке перед его домом.

Жорж Сименон написал около пятисот книг, которые вышли на пятидесяти пяти языках мира общим тиражом более полумиллиарда экземпляров. Вот что сказал он о своем творчестве и своих героях.

Роман о человеке

Почти день в день тридцать восемь лет назад я написал свой первый роман «На Арочном мосту», но это не стало — даже в моем родном городе Льеже — литературным событием. И если я сейчас вспоминаю о нем, то только потому, что за этим романом последовали другие, и до сих пор я продолжаю, в сущности, оставаться романистом, или, верней, используя термин, который, по мне, предпочтительней, ремесленником романного цеха.

Полагаю, любому ремесленнику случается задаваться вопросами о своей профессии, корнях, эволюции, о своей полезности или достоинстве; у меня тоже есть два вопроса, на которые я пытался отвечать в разные периоды жизни, исправляя, перестраивая, а иногда полностью изменяя предшествовавшие воззрения, но никогда не приходя к убедительной и всеобъемлющей теории.

Окажутся ли мои сегодняшние ответы удачнее? Возможно, я еще внесу в них поправки, но это не повод отказываться придать им хотя бы временную форму.

Для ответа на первый из этих вопросов нужно, чтобы пятидесятилетний человек, каким я стал незаметно для себя, воскресил в памяти шестнадцатилетнего юнца, который, сидя за одноногим столиком красного дерева, более привычным к тому, чтобы на нем стоял горшок с цветком, окруженный фотографиями в металлических рамках, исписывал мелким, четким почерком страницу за страницей.

Я тогда был непоседлив, как жеребенок, и уже в течение нескольких месяцев моей любознательности, благодаря подобной чуду снисходительности главного редактора одной из газет, открылось практически безграничное поле для наблюдений. Я вел в ту пору в «Газетт де Льеж» колонку городских происшествий, «задавленных собак», совершенно, разумеется, непрестижную, но это открывало передо мной все двери и дало мне, репортеру, только-только оставившему коллеж, возможность увидеть оборотную сторону городских декораций, пробраться за кулисы и разобраться в рычагах. Только что исполнилась моя неосуществимая школьная мечта: я купил велосипед, а кроме того, газета разрешила мне пользоваться одной из мощных редакционных мотоциклеток.

И тем не менее каждый день, шел ли дождь или светило солнце, я запирался в гостиной родительского дома, которой пользовались только в самых торжественных случаях, и, сидя за шатким столиком, громоздил слова, предложения, абзацы, собиравшиеся в конце концов в главы, а те в свой черед становились романом, правда, слишком коротким; впрочем, по мнению некоторых, это относится ко всем романам, впоследствии написанным мною.

И сегодня в двадцатый, если не в пятидесятый, раз я задаю себе все тот же вопрос: «Почему?».

Почему, вместо того чтобы распахнуть дверь и куда-нибудь умчаться, вместо того чтобы смешаться с себе подобными, о которых я должен все узнавать, я замыкался в четырех стенах, наполняя ограниченное ими пространство дымом своей трубки, и исступленно записывал неумелую историю?

Чтобы не было сомнений, заявляю, что это отнюдь не моя личная проблема и я вовсе не имею в виду заинтересовать своих современников тем юношей, пытавшимся обрисовать личность аптекаря, чьей гордостью, предметом тщеславия были изобретенные им «Слабительные пилюли для голубей».

Тысячи, десятки, сотни тысяч людей до меня и непохожих на меня посвятили жизнь литературе — либо пытаясь изложить, сообщить другому то, что они почувствовали в себе, либо рассказывая разные истории. Вне всяких сомнений, это одна из самых древних профессий в мире, потому что и в наши дни у примитивных племен Экваториальной Африки и Южных морей еще можно встретить человека, который придумывает, человека, который повествует, а также человека-библиотеку, вокруг которого по вечерам собирается все племя аналогично тому, как мы усаживаемся под лампою с книгой или сходимся в затемненные залы…

Под любым небом, в любом климате, при любом режиме, тираническом ли, республиканском ли, таких людей сажали в тюрьмы, ссылали, они нередко рисковали жизнью ради удовлетворения этой непонятной потребности писать.

А сколько Бальзаков, сколько Достоевских ночами напролет в невыносимых условиях с исступлением рассказывали людям свои истории!

Для меня не секрет, что для некоторых это способ удовлетворения тщеславия, что литературу нередко считают не слишком трудной дорогой к богатству и славе. Прошу вас верить мне, если я вам скажу, что юноша, написавший «Арочный мост», был убежден: роман не способ прокормиться, а писать — это не профессия, но призвание, от которого следует ждать лишь внутреннего удовлетворения.

Те, кто думают иначе, ошибаются, и, чтобы увериться в этом, достаточно бросить взгляд на структуру любой страны. Сотня банкиров, тысяча бизнесменов, множество промышленников и торговцев бойко спешат вперед по стезе богатства и общественного уважения. Полсотни дипломатов, примерно столько же министров, сенаторов, депутатов, префектов или губернаторов, глав ведомств и высокопоставленных чиновников получают титулы, почести и ордена.

А сколько из пишущей братии получило хотя бы десятую долю этих благ? Сколько — нет, даже не в одной большой или маленькой стране, а во всем мире, — сколько писателей добиваются такого же признания, какое великое множество других людей получают самыми разными путями?

И все равно в этот час, когда я беседую с вами, десятки тысяч людей, и молодых, и зрелых, сидят, запершись в комнате, зачастую мало приспособленной для жилья. Некоторые из них живут впроголодь и не представляют, когда станут есть досыта. Я знаю, что они приносят в жертву не только собственное благополучие, но и благополучие, обеспеченную жизнь своей семьи, жены и детей.

Если бы еще у них была хоть какая-то уверенность в успехе!

Хорош или плох рабочий, хорош или плох коммерсант, очень просто определить по результатам его труда. В личном деле чиновника содержатся все сведения, определяющие его деловые качества. Критерии, бесспорные аттестаты существуют практически для всех профессий. Инженер всегда является инженером, врач — врачом, адвокат — адвокатом, будь он великолепный, хороший, посредственный или плохой. Его квалификация признана раз и навсегда. Ему дается право работать по выбранной профессии, и правительство чувствует себя ответственным за его будущее.

А писатель? А художник? Никто, ни одно официальное учреждение не присваивало ему этого звания. Он сам принял его, не зная даже, имеет ли он право его носить. Никто не требует от него труда, которым он заставляет себя заниматься. В этом труде нет никакой непосредственной необходимости, и весьма возможно, что после завершения он будет признан вредным для общества.

Кто даст этому человеку уверенность, решит, с пользой он прожил жизнь или загубил ее? Критики превозносят его до небес? Прекрасно. Но не меньше критиков затаптывает его в грязь. Ему рукоплещут читатели? Во-первых, рукоплещет только часть читателей. Миллионы людей остаются безразличными, а иные так откровенно враждебны. Премия? Кресло академика? Благосклонность правительства? Но тут возразят, и частенько не без оснований, что это всего лишь свидетельства посредственности, изворотливости, умения устраивать свои дела.

В результате же к концу жизненного пути, начинавшегося в уединенной комнате, нет ничего, кроме того самого, но уже состарившегося юноши с багажом исписанных страниц, опубликованных или все так же ожидающих издателя. И ежели чудом предприятие завершается национальными похоронами, не исключена возможность того, что новое поколение улыбкой или пожатием плеч обратит эту славу в ничто.

И вот я вновь задаю тот же вопрос: «Почему?».

Почему с сотворения мира такое множество людей, перед которыми открыто столько дорог, выбирают именно эту, хотя она никуда не приводит?

Гораздо позже, хотя мне трудно установить, в какой именно период, мне в голову пришел второй вопрос. Интересно, что хоть он проще и очевидней, чем первый, мне редко доводилось слышать, чтобы люди задавали его.

У каждого писателя, у каждого художника чуть ли не ежедневно спрашивают:

— Кто подал вам мысль писать книги или картины? В каком возрасте вы начали?

Спрашивающие, должно быть, изумились бы, если бы им в свою очередь задали вопрос:

— Почему вы стали читать? Откуда у вас потребность в чтении?

Понятное дело, я не имею в виду ни школьные учебники, ни книги, из которых мы черпаем знания, необходимые для жизни в цивилизованном мире. В дальнейшем я буду часто использовать слово «роман», во-первых, потому что я романист и говорю как романист, во-вторых, потому что он фигурирует в названии моего доклада, в-третьих, и главное, — для удобства. Тут было бы точнее слово «вымысел», которое англосаксы используют в издательской области и книготорговле.

Возможно, мне даже случится объединить под именем романа все творения вымысла — поэзию, драматургию, живопись, не говоря уже о рожденных современной техникой новых видах искусства — кино, радио, телевидении.

Так почему люди читают? Почему они ходят на спектакли?

Ежедневно десятки миллионов людей платят те самые деньги, на которые они могли бы приобрести пищу, одежду и различные вещи, считающиеся необходимыми для жизни, — за вход, за право увидеть на сцене или на экране лица других людей, выражающие человеческие переживания.

Некоторые смотрят те же представления на экранах телевизоров у себя дома. Другие довольствуются голосами по радио, а кто-то, еще более одинокий, при помощи значков, напечатанных в книгах, сам воссоздает в себе голоса и лица, мысли и чувства.

Если проехаться по Голландии, Швейцарии, Скандинавским странам, то встретишь куда больше книжных магазинов, чем, скажем, скобяных лавок, в которых, между прочим, продаются товары, гораздо более нужные для обыденной жизни. Сейчас в Соединенных Штатах можно купить покетбук в аптеках и в продовольственных магазинах, где хозяйка, делая покупки, может вместе с мясом и овощами для обеда приобрести себе и ежедневный рацион литературы.

Что мы видим на наших вокзалах? Там не всегда легко найти буфет или справочное бюро. Еще трудней раздобыть подушку или одеяло, а тележка, с которой продаются бутерброды, шоколад и содовая вода, обязательно оказывается на противоположном конце перрона. Однако уже у входа, прежде чем вы увидите билетные кассы, ваш взгляд натыкается на витрину с сотнями книг в ярких обложках. Пройдя на перрон, вы видите один, а то и несколько книжных киосков; тележки с книгами преследуют вас до самой двери вагона.

А разве не являются распространителями вымысла газеты, журналы, где печатаются романы с продолжением, рассказы и комиксы?

Следует ли считать, как утверждают некоторые, что тут мы имеем дело с неким новым феноменом, особенностью, если не болезнью нашей эпохи?

Да, неоспоримо, благодаря новым техническим средствам распространение вымысла облегчается и расширяется. Но разве не обнаруживаем мы всюду, где жили значительные группы людей, остатки театров и арен, которые способны были вместить двадцать пять, пятьдесят, а то и сто тысяч зрителей? А разве потом в средние века менестрели и трубадуры не странствовали по деревням и замкам, разве поэты не отправлялись в долгий и трудный путь только ради того, чтобы принять участие в «судах любви» или других поэтических состязаниях? А в городах не собирались толпы, не меньшие, чем собираются нынче на большие политические манифестации или крупные спортивные состязания, когда представляли мистерии, которые длились по неделе, а то и больше? И разве в те времена, когда крестьяне не умели читать и не существовало кино, коробейники не разносили народные песни, заменявшие романы, и не торговали лубочными картинками, на которых изображались всевозможные истории?

Используемая форма, избранное средство передачи неважно; главное, с их помощью мы получаем вымысел, то, что я достаточно произвольно определил словом «роман»: воссоздание для других живых людей куска человеческой жизни.

Примечания

1

Ландвер — в Германии до 1918 г. войсковые части из военнообязанных второй очереди.

2

Прямой, самый нижний парус на передней мачте.

3

Морская мера длины, равная 185,2 метра.

4

Городок в Савойе (Франция), центр зимнего спорта.

5

Улицы в Париже, на которых сосредоточены самые модные и дорогие магазины.

6

Водоворот в районе Лофотенских островов.

7

Французская сыскная полиция.

8

Город Тромсё расположен на острове.

9

Фекампуа (франц.) — феканец, уроженец города Фекана в Нормандии.

10

Эпиналь — городок во Франции, известный производством лубочных картинок.

11

Сделанные в департаменте Шаранты (Франция).

12

Приблизительно, в общих чертах (датск.)

13

Частная организация, обеспечивающая судовладельцев, грузов отправителей и страхователей информацией о пригодности судов к плаванию. Выполняет во Франции примерно те же функции, что у нас Государственный морской регистр.

14

Не можем… (нем.)

15

Веревка с грузом на конце для подъема снастей такелажа, флагов, фонарей для причаливания.

16

Верцингеториг — вождь галлов в войне (52–51 гг. до н. э.) против Рима. Казнен римлянами в 46 г. до н. э.

17

Петля; накидывание снасти петлей на что-либо.

18

Пале — игра, в которой нужно бросить диск или плоский камешек как можно ближе к кону.

19

Перно, пикон — алкогольные напитки.

20

Белот — распространенная во Франции карточная игра.

21

Папеэте — порт и административный центр острова Таити.

22

Рами — карточная игра.

23

Бугенвиль Луи-Антуан де (1729–1811) — французский мореплаватель, совершивший кругосветное путешествие.

24

Сантэ — старая парижская тюрьма.

25

Завтрак (англ.).

Content

Жорж Сименон
ПАССАЖИР «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ»

ПАССАЖИР «ПОЛЯРНОЙ ЛИЛИИ» Роман

1. Сглаз

2. Необычный пассажир

3. Покойница с улицы Деламбр

4. Два билета

5. Корнелиус Вринс

6. День рождения Кати

7. День краж

8. Содержимое Катиной сумочки

9. Племянник Штернберга

10. Тромсё

11. Ночь в Гамбурге

12. Эльза Зильберман

СЕМЕЙСТВО ПИТАР Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

БЕЗБИЛЕТНЫЙ ПАССАЖИР Роман

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ЖОРЖ СИМЕНОН О СЕБЕ И СВОИХ РОМАНАХ Эссе

Примечания