Николай Свечин

Уральское эхо

© Свечин Н., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Автор благодарит Владимира Миктюка за историко-краеведческую экспертизу книги

Глава 1

Пропажа агента

Вечером 10 июля 1913 года надзиратель второго разряда Петербургской сыскной полиции Иван Изралов не пришел на ежедневный доклад к чиновнику ПСП Левикову. Тот курировал Второе отделение наружной полиции[1], куда входили участки, за которые отвечал агент[2].

Левиков сперва не обратил внимания на неявку подчиненного. Титулярный советник был опытным служакой, а в 1907 году даже возглавлял Бакинское сыскное отделение, где пережил покушение на свою жизнь. Теперь Александр Степанович занимал в ПСП ответственную должность чиновника для поручений. Надзиратель не пришел на доклад – значит, был занят неотложным делом. Утром явится и отчитается.

Но Изралов не явился и утром. Это уже было из ряда вон, и на дом к надзирателю отправился курьер. Он вернулся ни с чем: жена сказала, что сама беспокоится за мужа. Ушел вчера в пятом часу пополудни с загадочным лицом и с тех пор не возвращался. В дверях спросил: если меня повысят в первый разряд, что тебе купить с нового жалования?

Чиновник немедленно доложил о происшествии начальнику сыскной полиции статскому советнику Филиппову. Тот успокоил подчиненного: за сорок семь лет существования их службы ни один сыщик не погиб. Скорее всего, агент напал на горячий след и пошел по нему. Такие случаи бывали – надзиратели иной раз проезжали пол-России, филируя преступника. Доберется Изралов до телеграфа и сообщит, где он и что с ним… Но на всякий случай шеф велел осмотреть квартиру и рабочий стол Ивана. Еще он спросил чиновника:

– Что вы ему поручали из последних дел?

– Иван отвечает за Первый и Второй участки Нарвской части, – сказал титулярный советник. – Вы же помните, Владимир Гаврилович, что у нас там.

Статский советник крякнул:

– Да уж…

Участки были одними из самых беспокойных в столице. Они охватывали местности по левому берегу Обводного канала между Царскосельским проспектом и речкой Таракановкой. Один Скотопригонный двор чего стоит! А еще два вокзала – Варшавский и Балтийский – плюс Митрофаньевское кладбище с его близостью к Горячему полю… Притоны Альбуминной и Старообрядческой улиц, казармы рабочих городской бойни, бесконечные лабазы тряпичников вдоль канала… Темные обираловки вокруг банов[3], в каждой из которых квартирует отдельная хевра мойщиков или скрипушников…[4] Пакгаузы железных дорог, как магнит притягивающие всю окрестную погань…

– А те два убийства тоже он дознавал? – насторожился Филиппов.

– Точно так. Без особого успеха, правда. Я уже собирался усилить Изралова другим надзирателем, да…

На этих словах чиновник ухватил себя за подбородок:

– Неужели?..

– Что вспомнили, Александр Степанович?

– Да он вчера и мне строил загадочное лицо. А потом бросил через плечо: не цените вы меня, но я докажу…

В конце июня за оградой Воскресенского женского монастыря нашли два мужских трупа. Документов при них не было, и на установку личности ушло несколько дней. Полицейские выяснили, что это были отец и сын Зыковы, богатые прасолы из Усть-Каменогорска. Приехали торговать скот, получили выручку – и их зарезали. Двойное убийство – происшествие чрезвычайное, градоначальник Драчевский постоянно спрашивал о ходе дознания у Филиппова. Но юбилейные торжества[5] отвлекали все силы сыщиков. Наплыв приезжих, неизбежные мордобой и поножовщина в местах народных гуляний – чины ПСП валились с ног и ждали осени.

Филиппов тяжело поднялся, почесал объемистый живот и сказал:

– Идемте.

Они вошли в комнату надзирателей и двинулись вдоль столов.

– Вот этот его, – указал на стол у окна Левиков. – Делит вместе с Дмитриевым и Гунтаревым.

– Господа, где ящик Изралова? – спросил статский советник у агентов. Один из них, Гунтарев, открыл створку:

– Здесь, ваше высокородие. А еще навалено сверху.

– Что такое?

Филиппов взял со стола сорок шестой том словаря Брокгауза и Ефрона.

– Иван забрал вчера у журналиста[6].

– Зачем?

– Не сказал, ваше высокородие. А вон там закладку видать.

Статский советник раскрыл том на закладке и почернел:

– Вон оно как… Тут еще надпись.

Левиков взял из его рук полоску бумаги и прочел вслух:

– «Сусальников, Матвей, Екатеринбург». Абракадабра или подсказка, Владимир Гаврилович?

– А вот сюда посмотрите, – ткнул тот пальцем в колонку энциклопедического словаря.

– Платов? Тот самый, казачий граф?

– У нас, Александр Степаныч, свой Платов имеется. Нешто забыли?

Тут и Левиков дернул щекой:

– Ах ты господи… Не может быть! Он в столице? Хотя… в марте еще я получил об этом очень поверхностные сведения… докладывал вам, помните?

– Помню и не придал тогда значения, – кивнул начальник ПСП. – Вот и допрыгались. Найдем ли мы теперь Ваню? И думать об этом не хочется.

Филиппов оказался прав. Больше надзирателя второго разряда Ивана Изралова никто никогда не видел. Ни живого, ни мертвого.

Спустя сорок восемь часов в отдельном кабинете ресторана «Англия», что на Офицерской, 17, собрались три статских советника. Компанию Филиппову составили делопроизводитель Восьмого делопроизводства Департамента полиции Лебедев и чиновник особых поручений того же ведомства Лыков. Эти трое являлись лучшими сыщиками столицы. С недавних пор они установили обычай: раз в месяц встречаться и обсуждать накопившиеся вопросы. Сегодня начальник ПСП собрал коллег вне очереди – уж очень срочное было дело.

Выпив по первой рюмке и закусив, их высокородия переглянулись. Алексей Николаевич кивнул Владимиру Гавриловичу:

– Начинай. Ты насчет Изралова?

– Да.

– Так и не нашли?

– Боюсь, и не найдем.

У Лыкова на лбу появилась невеселая складка.

– Это он весной помогал взять Жоржика Могучего на том же Обводном?[7]

– Он.

– Расторопный был…

Филиппов вздохнул, поправил на коленях салфетку и начал рассказывать:

– Имя Матвей на закладке и страница в словаре, на которой рассказывается про графа Платова, дают нам отчетливый след. Видимо, мой надзиратель обнаружил, что к убийству прасолов приложил руку некто Шелашников, бывший горнорабочий поселка Шайтанка Екатеринбургского уезда Пермской губернии. Вы должны его знать – он уже пять лет как в циркулярном розыске.

Департаментские кивнули, но Лыков добавил:

– Уточни детали, а то мерзавцев всяких пруд пруди, всех не упомнишь.

– Этот особенный, – вздохнул главный столичный сыщик. – Зовут Матвей Досифеевич, лет от роду сорок пять, а кличка в уголовной среде – Граф Платов.

– Отчего так? – заинтересовался Лебедев.

– История длинная…

– Тогда махнем еще по рюмке, и продолжишь.

Они выпили, и Владимир Гаврилович задал неожиданный вопрос:

– Знаете, кто такие платирины?

Лыков пожал плечами. Но Лебедев, который много занимался классификацией примет, ответил:

– Это что-то связанное с носом. У платиринов он широкий.

– Верно, Василий Иванович. Платиринами называют представителей тех рас, у которых широкие носы. Это негры, негритосы и австралийцы. У них ширина носа в полтора раза больше, чем длина. А у европейцев, например, вдвое меньше. У иранцев или кавказцев соотношение еще меньше. Так вот. Наш герой имеет особую примету – именно такую картошку на лице вместо носа. Когда он в первый раз угодил в тюрьму, смотритель попался шутник и антрополог-самоучка. Он дал Шелашникову прозвище Платирин и даже записал его в статейные списки. Окружающие уголовники такого слова запомнить не могли и переиначили парня в Платова. Точнее, Графа Платова. Опять же, оба крещены Матвеями.

Алексей Николаевич почувствовал недосказанность и уточнил:

– У парня задатки вождя? Казачьего графа в народе уважают, просто так его именем не назовут.

– Да, наш горнорабочий недолго мыл золото. Вообще, с этим презренным металлом смолоду связана его жизнь. На Урале много золота, им занимаются все кому не лень. А где оно, там воровство, хищническая намывка, незаконная торговля. И кровь. Еще будучи шестнадцати лет, Шелашников убил у себя в Шайтанке десятского. Он нашел самородок в полфунта весом и решил спрятать. Начальник увидел и отобрал. Так Матвейка зарядил ружье мелкими обойными гвоздями, пришел в контору и пустил гвозди обидчику в живот! Поскольку он был еще несовершеннолетний, попал в колонию, из которой вышел уже закоренелым преступником. Второй раз Шелашников зарезал скупщика ворованного с приисков золота, в той же Шайтанской даче[8]. Вскоре попался, получил в подследственной тюрьме свою знаменитую кличку, а затем восемь с половиной лет каторги. Откуда и сбежал меньше чем через год. Это было в девятьсот третьем. С тех пор Графа Платова поймать не могут, а убийств на нем уже около десятка. С двумя прасолами, считайте, дюжина. И он приехал разбойничать в Петербург, сволочь.

– Где их сиятельство промышлял все эти годы? – спросил Василий Иванович.

– Главным образом на Среднем Урале, в родной Пермской губернии. В лихолетье примыкал к банде знаменитого Лбова. Командовал своей шайкой, но с мотовилихинским Робин Гудом тесно сотрудничал.

– Лбова давно повесили, – напомнил Алексей Николаевич.

– Да, пять лет назад. Но его многочисленных сообщников, а им счет шел на сотни, ловят по сию пору. Многие так и не получили наказания за свои изуверские подвиги.

Сыщики заторопились налить себе коньяку. Говорить о лихолетье им без крепких напитков не хотелось…

– Да уж, время было – не приведи Господь повторится… – буркнул Филиппов.

Лыков потер шею – вдруг заболело в том месте, куда угодила пуля, выпущенная негодяем Варешкиным[9]. Действительно, времечко было трудное, многие полицейские не сумели его пережить…

– Что дали поиски? – вернул всех в настоящее Лебедев. – Вы ищете третий день, каков результат?

– Результат ноль, – кисло ответил Филиппов. – След, который взял мой надзиратель, мы изучили. И ничего нам это не дало. На закладке была фамилия Сусальников. Так звали владельца тряпичного склада на Обводном канале, угол с Везенбергской улицей. Весь тот конец воровской, а тряпичники – жулики все без исключений!

В самом деле, промысел по сбору тряпья и других отходов оставался головной болью полиции. Владельцы складов, хозяева артелей являлись важными людьми в преступной иерархии столицы. Именно они укрывали похищенное, переделывали слам[10], содержали воровские шайки и служили при них наводчиками. Особенно дурной славой пользовались Тосина и Боровая улицы, там честному промышленнику вообще жить не пристало. Но и другие закоулки вокруг Обводного канала были не лучше. Опасное место!

– Так что Сусальников?

– Он сбежал в ночь пропажи надзирателя. Чем доказал свою к этому причастность. Мы наводим справки, но дело трудное. Ясно, что он никакой не Сусальников, документы поддельные, а склад его – логовище блатер-каина[11] крупного калибра. Мы отыскали там то, что ребята не успели унести: хлопок и кожи с пакгаузов, десять фунтов платиновой жести, целую гору мешков с сахаром-рафинадом. А еще три магазинные винтовки и тысячу патронов к ним.

– Винтовки? – оживился Лыков. – Террористам продавали?

– Многие купят такой товар, – осадил приятеля Владимир Гаврилович. – И кавказские абреки, и македонские повстанцы, и армянские боевики-дашнаки.

– Послали номера винтовок в Военное министерство?

– Разумеется. Ответа пока нет. Шерстим картотеку, смотрим, на кого похож липовый Сусальников.

– А приказчики со склада? Кассир? Дворник дома, где проживал барыга?

– Приказчики врут, что ничего не знали. Кассир тоже. Дворник – пьяница. Посадить мы никого не можем, припугнуть нечем. Бумаги, переписка – все исчезло, он захватил их с собой.

– Двойное убийство плюс пропажа сыскного надзирателя – да тут любой следователь распорядится насчет ареста, – возразил Лыков. – А в предварительной тюрьме прижмешь и приказчиков, и кассира. Они много знают!

Филиппов скептически покачал головой: мол, тебе легко говорить… Тогда Лебедев веско спросил:

– Владимир Гаврилович, чем мы с Алексеем Николаевичем можем тебе помочь?

– Привлеките силы департамента.

– Конечно, но какие именно? Тебе нужна наша картотека?

– Да. Я пришлю завтра фотопортрет лже-Сусальникова и описание его привычек. Копните у себя, хорошо?

– Копнем, а еще что? Отпечатки пальцев барыги сняли?

– Там сотни отпечатков, и в конторе, и дома. Не разберешься, какие из них его.

Департаментские неодобрительно загудели. Разобраться можно, было бы желание! Пальцевые отпечатки стали брать сравнительно недавно, но их картотека уже приблизилась к ста тысячам. Это если считать с ГТУ[12] и сыскными отделениями.

Владимир Гаврилович поспешил свернуть разговор и обратился к принесенному горячему. Остаток вечера прошел в беседах о том о сем, сыщики чревоугодничали. Лыков рассказал, что семейство решило избавиться от лесного имения в этом году. Его товарищи понимающе закатили глаза: завтра может быть поздно. Весь думающий Петербург чувствовал тягостное и неизбежное приближение беды. Одни веселились, другие продавали недвижимость. Лебедеву с Филипповым продавать было нечего, а веселиться не получалось…

На другой день Алексей Николаевич получил пакет с Офицерской[13]. В нем лежала карточка с изображением малого лет тридцати семи, с плутоватым выражением лица и тонкими поджатыми губами. Заурядный господин и какой-то сухой, с глубоко запрятанным характером. Будто старовер, недоброжелательно отметил статский советник. Почему старовер? Он подумал и сам себе ответил: есть в этом сбежавшем деляге что-то от начетчика.

Весь день Лыков рылся в картотеке департамента, излазил архив Окружного суда, справился в ГТУ. Начетчика он не нашел, хотя в глазах уже рябило от регистрационных карточек. Статский советник не сдавался. Этот человек причастен к убийству надзирателя сыскной полиции. В то, что Изралов жив, верилось с трудом… Сейчас десятки людей в столице ищут хоть какие-то зацепки. Они не успокоятся, пока не отомстят за товарища. Чиновник особых поручений в пятом классе при министре внутренних дел, прикомандированный для занятий в Департаменте полиции, – так длинно называлась должность Алексея Николаевича. А можно сказать одним словом – сыщик. Именно в таком качестве Лыков рыл землю, чувствуя себя с неимеющим чина надзирателем второго разряда братьями по крови.

Так… Осанка: выправка корпуса, манера держаться. Прозвище, кличка, ложное имя. Особенности жестикуляции, гримасы, мимика. Природный язык, голос, иностранный акцент, областной выговор, наречие. Походка. Особенности одежды. Особые приметы. Привычки, слабости. Из допросов близких к тряпичнику лиц выяснилось, что он говорил чуть гнусаво, при ходьбе сутулился, любил шанежки с творогом (где бы их еще взять в Петербурге) и в состоянии подпития сипло распевал «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”». Целая куча примет, но она ни к кому не подходила.

На другой день явился из отпуска загорелый Азвестопуло. Он начал было излагать шефу свои путевые впечатления, но тот заткнул фонтан красноречия коллежского асессора и велел помочь с поиском. А именно связаться с Московской сыскной: пусть пороются в своей картотеке и попробуют найти любителя шанежек. Через кондуктора в Москву были посланы копия фотографии лже-Сусальникова и описание его примет.

Вышло так, что именно запрос в Первопрестольную дал результат. Люди Кошко[14] тоже чувствовали свою общность с пропавшим сыщиком и отработали на совесть. К концу недели стала известна настоящая фамилия тряпичника – Иван Пиньжаков, мастеровой поселка Шарташ Екатеринбургского уезда. Он действительно оказался старовером, их в Шарташе жило немало. Бандит из шайки того же Лбова по кличке Двоедан[15], он судился в 1907 году в Перми, за недоказанностью получил три года ссылки, из которой сбежал.

Итак, два злодея из одной хевры. Забытое дело осталось незавершенным. Недобитые птенцы «уральского Ринальдино Ринальдо» (так газеты именовали атамана) расползлись по стране, отсиделись, переменили личность и опять взялись за старое.

Установив имена главных подозреваемых, полиция начала методичную работу по их розыску. Первым делом мобилизовали агентуру: Филиппов свою, а Лыков свою. У ПСП счет информантам шел на сотни, но это была главным образом «коридорная» агентура. Так называли мелких осведомителей, вхожих разве что в предбанник серьезной преступности. Воришки, мошенники, скупщики краденого, проститутки, половые в уголовных трактирах, «черные извозчики»[16]. Состоящие с ними на связи агенты принимали ребят не на явочных квартирах, а прямо в служебных кабинетах на Офицерской. Люди в ожидании, когда их позовут, толкались в коридоре у всех на виду, потому и прозывались коридорными. Нарушений конспирации тут не было: подобную публику и так через день тягали в полицию для внушений и расспросов. Находящиеся на свободе мелкие уголовники всегда считались подозреваемыми по текущим делам, сыщики трясли их с утра до вечера…

Два-три десятка серьезных осведомителей, золотой фонд ПСП, работали иначе. С ними на явках встречались только чиновники сыскной или даже помощник Филиппова коллежский асессор Маршалк. А двух-трех человек принимал сам Владимир Гаврилович. Им задачи ставились другие: не подслушать разговор фартовых за биллиардом, а разузнать, куда спрятались бывшие лбовцы.

Алексей Николаевич пошел своим путем. Первым делом он назначил встречу Сорокоуму – столичному «ивану иванычу», вождю преступного мира Петербурга Ларьке Шишку, или Рудайтису, в миру капиталисту Вырапаеву[17].

Они позавтракали в ресторане «Бугорки» на Мясной улице, подальше от любопытных глаз. За соседним столиком пристроились трое парней, каждый из которых был ростом с циркового борца Кащеева[18]. Еще один дежурил на улице, и карман у него сильно оттопыривал револьвер.

– Кого-то опасаешься? – кивнул на охранников сыщик.

– На всякий случай, – пояснил «иван иваныч». – Говори, зачем побеспокоил. Мне в Италию ехать надо, а тут ты…

– Пропал без вести надзиратель сыскной полиции Изралов.

– Ну и что? Я-то тут при чем?

Вырапаев-Рудайтис смотрел на Лыкова холодными волчьими глазами, в которых не было ничего человеческого. Алексей Николаевич понял, что разговор не задастся. Но следовало попытаться.

– Когда мы с тобой договаривались, ты сказал: везде должен быть порядок, и в фартовом мире тоже. Помнишь?

– Помню.

Статский советник начал горячиться:

– Убийство сыскного надзирателя, по-твоему, порядок?

– Трупа ведь нет? Нет. Почему вы решили, что тут убийство?

– Илларион Саввич, давай говорить серьезно. Что, Изралова держат где-то в подвале на цепи? И вскоре отпустят?

– Понятия не имею.

– Полно врать!

Лыков хватил кулаком по столу. Рослые ребята сразу вскочили и кинулись к ним, но «иван иваныч» жестом вернул их на место.

Собеседники помолчали, опрокинули по рюмке бенедиктина, и Рудайтис спросил:

– Алексей Николаич, какого лешего ты ведешь себя со мной как с капорником?[19] Который получает трешницу за доносы. Ничего не перепутал?

– Извини.

– Так-то лучше. Начнем с начала. Пропал сыскной надзиратель. Возможно, ты прав, его убили и где-то закопали. Что ты хочешь от меня?

Лыков потер вспотевшие вдруг ладони и заговорил спокойно:

– Знаешь, как я тебя называю в разговорах с Азвестопуло? Профессор Мориарти. Читал Конан-Дойла?

Бандит с усмешкой кивнул.

– Так вот, если ты Мориарти Петербурга, то обязан знать все, что творится в городе. А уж такое неслыханное преступление, как убийство надзирателя сыскной полиции, тем более не могло пройти мимо твоего внимания.

Сорокоум продолжал молчать, только сверлил сыщика взглядом. Тот махнул еще бенедиктина, закусил каперсом и продолжил:

– Мы с тобой заключили соглашение. Не как лягач[20] с полицейским, а как две высокие договаривающиеся стороны. Ты от преступности, я от закона. Суть соглашения позволю себе напомнить: избегать крайностей. Правильно формулирую?

– Ну, в целом да…

– Не юли, ты ведь теперь не Ларька Шишок, как двадцать лет назад, а серьезный деловик.

Рудайтис тоже махнул рюмку и уточнил:

– Ты хочешь, чтобы я сдал тебе Графа Платова на блюдечке?

– Видишь, ты даже знаешь, кто убийца. Граф Платов, он же Матвей Шелашников. Он переступил линию, которую нельзя переступать – казнил полицейского. Никакая власть не потерпит подобного.

«Иван иваныч» с издевкой парировал:

– Ваша власть спустит и не такое.

Лыкову очень захотелось врезать бандиту кулаком в челюсть, но делать этого было нельзя.

– Ты хочешь сказать, что убийство останется безнаказанным? – спросил он.

– Нет, почему же. Поймай его и накажи.

– Я ловлю. Но считаю, что ты должен помочь мне.

– С какой стати? – опять усмехнулся Рудайтис.

– С той, что негодяй переступил черту.

– Лыков, ты эту черту сам придумал. Нету ее. Фартовый сложил фигариса…[21] Так жизнь устроена. Ты хочешь ее поменять? Утопист!

– Не должно быть подобного в державе, – упрямо настаивал сыщик. – Вы бегаете, мы догоняем, это нормально. А убивать нельзя! За такое сразу в ящик.

Бандит вздохнул, словно устал от спора:

– Сними шоры. Или розовые очки, не знаю, как правильно. Держава твоя насквозь сгнила. В ней сейчас все дозволено. Чего верещишь, как малолетка? Не должно, переступил черту, в ящик… Пустые слова. Дам кому полагается сколько полагается и буду делать что хочу.

– Но…

– Заткнись. Какая еще черта? Сильный поедает слабого спокон веку.

Таким Лыков своего антипода еще не видел. Сорокоум явно не хотел помогать сыщику. И фактически отменил все прежние договоренности. Что случилось?

Постепенно до него стало доходить. Еще год назад он подвел своего осведомителя Суровикова к ближайшему помощнику «ивана иваныча» Никифору Ногтеву по кличке Верлиока. Этот старый разбойник держал на Амбарной улице резбенно-иконостасную мастерскую. Звали его сейчас по паспорту Чухонцев. Наружно он резал иконостасы, а на самом деле дирижировал торговыми операциями шефа. И не только торговыми, но часто и боевыми. Для этого при Верлиоке существовал карательный отряд. Лыков знал о двух ликвидациях, проведенных лиходеями, но начальству не докладывал. Убили-то разбойников, приятелей низложенного «ивана» по прозвищу Мезгирь, на котором крови было больше, чем на полевом хирурге…

Суровиков еще весной доложил сыщику, что люди Рудайтиса занялись скупкой украденного с приисков золота. И быстро вышли на значительные обороты, особенно на Среднем Урале. Именно оттуда был родом Граф Платов. И с золотом он имел дело смолоду. Не иначе, Матвей Досифеевич стал уполномоченным Сорокоума по рыжью и наладил скупку и доставку его в столицу. Далее «иван иваныч» уже сам продавал его в Германию и Австро-Венгрию через евреев-контрабандистов. Если догадка сыщика верна, питерский Мориарти не выдаст столь полезного человека. Можно уходить, беседа не получилась.

Конечно, Алексей Николаевич утаил свои мысли. Иначе Рудайтис догадался бы, что где-то возле него окопался лыковский освед. И сыщик сыграл обиженного. Он отодвинул тарелку с принесенным каплуном, встал и сказал резко:

– Так, значит? Вам теперь все можно? Ну, тогда и нам тоже все можно. Смотри потом, не пожалей.

И направился к дверям. Рослые парни опять вскочили и вопросительно смотрели на шефа. Тот махнул рукой: не мешайте, пусть уходит.

Так выстрел ушел в молоко. Но только на первый взгляд. Алексей Николаевич теперь знал, что разыскиваемый им злодей прячется под крылом Сорокоума. Это давало беглому, при возможностях «ивана иваныча», гарантию почти полной безнаказанности. Скорее всего, Рудайтис вывез разбойника из столицы и спрятал где-нибудь в провинции. Тем не менее шансы найти его есть. За Верлиокой установлено наблюдение, да и Суровиков в случае чего даст сигнал.

Прямо из «Бугорков» статский советник поехал на явочную квартиру на Газовой. По пути нанял «красную шапку»[22] и передал ему записку для Суровикова: быть через час в известном ему месте. Когда они встретились, полицейский изложил агенту ситуацию и поставил задачу.

– Захар Нестерович, – сказал он, – дело трудное и опасное. Они убили агента сыскной полиции! Впервые за сорок семь лет ее существования. И Сорокоум даже не стесняется содеянного. Рамок нет, что хочу, то и ворочу. Не так мы с ним договаривались, не так. Видимо, полезность бывшего горнорабочего перевесила здравый смысл. Надо не только поймать убийцу, но и поправить мозги «ивану иванычу». Иначе он так далеко зайдет.

– Что я должен делать?

– Войти в золотые обороты бандитов.

– И каким образом? – старик нахмурил седые брови.

– Не знаю. Думай сам, соблюдай осторожность. Я понимаю, напрямки нельзя. Закинь удочки и жди, когда клюнет. Узнал же ты, что люди Сорокоума скупают краденое рыжье и возят его в Германию.

– Случайно однажды проговорился Верлиока. Второго раза может и не быть! Я продаю краденую мануфактуру, от рыжья стою далеко, и никто меня туда не пустит. Жди не жди, все равно не клюнет. Вы, Алексей Николаич, поручайте, что по силам. А не так…

– Адамова Голова, – напомнил старому головорезу его кличку сыщик, – не сердись. Делай, что по силам. Раздвинь только уши на всю ширину. Любая вскользь брошенная фраза, любая случайная оговорка – все мне на стол. Договорились? За сведения плачу премию.

Освед, получающий с продажи краденой мануфактуры от Рудайтиса три тысячи в месяц, только хмыкнул. Но тут же насторожился:

– Вы намекаете, что прижмете мою коммерцию? Больно много стал зашибать?

– Нет, что ты, – успокоил барыгу сыщик. – Уйдешь – мне нового придется искать. А где его взять? Торгуй, что с тобой поделаешь… Но уши навостри!

Глава 2

Про золото и платину

Поиски двух бандитов зашли в тупик. Но Лыков был убежден, что «золотой» след рано или поздно приведет к ним. Он договорился о встрече с консультантом Монетного двора действительным статским советником Нетгальгорстом. Моложавый, умный, обходительный, консультант понравился сыщику с первых слов.

– Что у вас за интерес к нашим махинациям? – спросил хозяин кабинета. – И называйте меня Франц Христофорович.

Гость ответил:

– Спасибо, а я Алексей Николаевич. Вы правильно сформулировали: именно махинации и нужны. Много у нас золота проходит мимо Монетного двора?

– Точный подсчет невозможен по понятным причинам. Кто вам скажет, сколько он украл? Но мы думаем, что до половины реальной добычи минует казну. И продается в нарушение закона на сторону.

– Куда?

– А это смотря какое золото, – усмехнулся Нетгальгорст. – Из Сибири и Приморья утаенный металл уходит главным образом в Китай, немного в Японию. Из Екатеринбурга – в Европу.

– Почему добытчикам выгоднее обходить казенные закупки?

– Цена другая, – пояснил действительный статский советник. – Ситуация меняется, но не радикально. Прежде была монополия государства на скупку золота. И цену казна держала низкую, причем десятилетиями. В тысяча девятьсот первом году политика вроде как изменилась. Вышел закон о свободном обращении драгоценного металла. Обязательную продажу шлихтового золота государству отменили. Требовалось сдавать его в казенную золотосплавочную лабораторию, но теперь лишь для очистки и апробирования. Потом можно было забрать его обратно в клейменных слитках либо требовать за него ассигновки с уплатой денег из Государственного банка. Частным лицам разрешалось открывать собственные лаборатории для сплава золота и очистки самородной платины. Также дозволили свободный ввоз и вывоз золота за рубеж. Все это проходило в рамках денежной реформы Витте. Казалось бы, вот она, конкуренция и свободные рыночные отношения. Но все это на поверку оказалось пшиком.

– Но почему? – с недоумением спросил сыщик.

– А потому! Золото не медь и не чугун, чтобы отдать его на волю рынка. От цены «падшего металла»[23] зависит денежное обращение империи. И скачки цен обрушили бы рубль. Поэтому правительство, ослабив на словах вожжи, на самом деле оставило контроль за собой. Оно по-прежнему устанавливает низкую цену на добытое золото, и скупщики не от казны вынуждены придерживаться ее. Чуть выше покупать с рук можно, а намного выше – нельзя. Министерство финансов сразу же прижмет. Поэтому подпольная продажа, в обход официальной, никуда не делась.

– И большая выходит разница в закупочных ценах?

Консультант ответил:

– Сегодня мы покупаем золото по пять рублей с копейками за золотник[24]. А китайцы предлагали по девять и по десять рублей, сейчас же подняли до двенадцати! Вот добытчики и соблазняются.

Лыков записал цифры и продолжил расспросы:

– А в Европе сколько платят? Какие страны отличаются в незаконной скупке русского золота и как оно проходит таможню?

– Через границу его тащат контрабандисты, евреи и чуть-чуть финляндцы. Больше всего покупает Германия. Роттердамские и венские ювелиры весьма охочи до золота, там тоже одни евреи. Словом, это их национальный промысел. Или, как говорят англичане, бизнес. Но цены в Европе более умеренные, выше девяти рублей за золотник не платит никто.

– И все равно выгодно?

Консультант пояснил:

– За морем телушка полушка, да дорог перевоз. Уральское золото в Поднебесную доставлять трудно, проще в Вену. Рентабельность все равно высокая.

– Так, понятно. Но какие объемы? Меня интересует канал именно в Европу.

Нетгальгорст зашелестел бумагами:

– В прошлом, тысяча девятьсот двенадцатом году, на Урале хорошо поработали. Казна купила пятьсот пятьдесят три пуда. Будем осторожно считать, что добыли и скрыли от государства половину от этого значения. Значит, двести семьдесят шесть пудов ушло за рубеж. Примерно…

– Ого! – сыщик присвистнул. – И на какую сумму можно предположить контрабандный вывоз?

– При цене девять рублей за золотник… – Консультант придвинул к себе счеты и защелкал костяшками. – Это тянет…

Он получил итог и даже привстал:

– Действительно ого! Девять миллионов пятьсот тридцать восемь тысяч. Не может быть. Я, верно, обсчитался. Преувеличил объем краж.

– Боюсь, Франц Христофорович, что скорее преуменьшили.

– Алексей Николаевич! Как же это так? – консультант бессильно развел руками. – Нет, я обсчитался, прошу меня извинить. Миллион-другой куда ни шло, но девять!

– Точную цифру нам никогда не узнать, – примирительно сказал статский советник. – Ведь воруют золото не только старатели и горбачи[25], верно?

– Увы, так и есть. Примерно поровну идет. Половину прячут от казны самостоятельные добытчики, а половину – управляющие приисков. Хотя…

Нетгальгорст опять защелкал костяшками:

– Уф… Все же я немного приврал. Посчитал чистое золото, а его надо сначала сплавить. В России три лаборатории: в Екатеринбурге, Благовещенске и Владивостоке. Если сплавлять в них официально, Министерство финансов узнает. Поэтому контрабандисты чаще всего тащат через границу песок или самородки. И уже немцы потом делают рафинад[26].

– То есть надо вычесть примеси, – сообразил сыщик. – На сколько уменьшаем ваши миллионы?

– В уральском золоте?

– Да.

– Зависит от месторождения. В самом большом, Березовском, надо вычесть в рудном золоте примерно семнадцать процентов. А в россыпном – все двадцать пять. Но ведь при очистке выделяются серебро и платина! Они тоже дороги. Нет, точный подсчет все-таки невозможен.

– А кто тайно сплавляет золото? – не унимался Лыков. – Если хочется вывезти уже чистый металл.

– Ювелиры с преступным складом характера, – ответил консультант и саркастически добавил: – Вы таких, возможно, и знаете по роду службы, а?

– Пяток найдется, Франц Христофорович, и это только у меня. На самом деле их десятки. Но действительно ли в частной ювелирной мастерской можно сплавить чистое золото, выгнав примеси?

– Разумеется. Если большие тигли и мощная печь.

Тут Лыков вспомнил, что на складе сбежавшего тряпичника нашли платиновую жесть. И поинтересовался:

– А что у нас с платиной?

– В каком смысле? – не понял Нетгальгорст.

– Монетный двор ее тоже покупает?

Тут консультант удивил сыщика:

– Нет, этот металл нас не интересует. Монеты из него давно не чеканят.

– У меня дома есть монета в двенадцать рублей с надписью «чистая уральская платина», – похвастался Алексей Николаевич.

– Теперь она предмет коллекционирования для нумизматов. Такие монеты выбивали с тысяча восемьсот двадцать восьмого по тысяча восемьсот сорок пятый год. А потом прекратили.

– Почему?

– Чеканка обходилась очень дорого. А затем стоимость самого металла опустилась ниже номинала монеты. Ее стали подделывать за границей и ввозить в Россию. Чеканили трехрублевики, шестирублевики (они же дуплоны) и двенадцатирублевики (эти назывались квадрупли). Ваша самая редкая, всего их выпустили менее трех с половиной тысяч штук.

– Но неужели платина столь дешева?

– Цена на нее неустойчива, но постепенно растет. Все в руках англичан, а они делают, как им выгодно.

– Не понял. Какие такие англичане?

Нетгальгорст заговорил с досадой:

– Те, которые на острове сидят. Старые друзья русских, в кавычках, конечно. Дело в том, что платина тугоплавка, ее сложно спекать. Только в пламени гремучего газа. Технологию придумали в фирме «Джонсон, Маттей и Ко». И стали всемирными монополистами на много лет.

– Всемирными?

– Ах, Алексей Николаевич! Ведь платину в мире добываем только мы. Хотя она много где есть: в Бразилии, Перу, Испании, Ирландии, Калифорнии, на Гаити и Борнео. Но промышленное значение имеют лишь копи в Колумбии, в провинции Чоко. Целых четыре процента мировой добычи там выкапывают. А остальные девяносто шесть процентов идут с нашего Урала. Извлечь ее из земли русские могут, а распорядиться к своей выгоде – нет.

– Но почему? – недоумевал сыщик.

– Исторически так сложилось. Еще при Николае Первом правительство продало всю накопленную платину той же компании «Джонсон и Маттей». Нам некуда было девать металл, когда перестали чеканить из него монету. Англичане купили огромный запас и до сих пор на нем сидят. Поскольку регулируют закупочную цену, как им выгодно. А мы еще плохо умеем очищать от примесей. Поэтому поставляем самородную платину за границу по бросовой цене. Хотя аппарат для плавления Сен-Клер Девиля давно известен…

Лыков решил разобраться до конца:

– Франц Христофорович, но ведь платина не золото. Монеты из нее не чеканят, украшения почти не делают. А на что она тогда нужна?

– Это благородный металл. Со всеми его редкими и ценными свойствами. Не окисляется! Растворяется лишь в царской водке[27], и то очень медленно. Поэтому в прошлом веке ее использовали главным образом для изготовления химической лабораторной посуды, особо стойкой к реакциям. Кубы, реторты, перегонные аппараты, приборы, тигли, цедилки, а еще ложечки, шпатели, щипцы и прочее, что требуется химикам. Много платины потребляют дантисты. Еще она используется в телеграфном деле, в производстве часов. А в последнее время спрос увеличивается за счет электротехнической промышленности. Скоро он перевесит спрос со стороны химии. Значит, платина понадобится в большом количестве германцам, они сейчас главные фабриканты электрики. Кроме того, металл этот очень тягучий, из него можно получать тончайшую проволоку. Что весьма ценно при изготовлении взрывателей.

– Тоже немцы заинтересованы, – со знанием дела вставил Лыков. – Скоро начнется большая война, взрывателей понадобится много.

– Да? – осекся консультант. – Вы полагаете?

– Не я, военные. Они убеждены, что мирной жизни нам отпущено самое большее три года. Так что платина скоро будет дороже золота.

– Понятно…

– Что вам понятно? – насторожился сыщик.

– Очень выросла ее контрабанда в последнее время. Примерно триста пудов с Урала ежегодно продают за границу законным образом, через таможню. Преимущественно во Францию и Англию, как я говорил. И до ста пудов везут контрабандой в Германию. А раньше тащили едва-едва тридцать пудов… Самый большой завод по очистке платины находится в Сен-Дени, в пригороде Парижа. Но, говорят, немцы строят завод еще больше. Готовятся к войне?

– Не иначе.

Собеседники помолчали, затем статский советник вновь взялся за карандаш:

– Так сколько стоит платина нынче? Она ведь дешевле золота?

– Пока да. Золото идет за пять с полтиной, а платину еще можно купить за четыре рубля двадцать копеек. Это в Пермском горном округе. На приисках Бурдакова и у наследников Демидова – уже четыре рубля восемьдесят копеек. И цена все время растет! Как будто кто-то искусственно толкает ее вверх.

– Толкает постоянно повышающийся спрос, – предположил Алексей Николаевич. – Сами говорите: электротехническая промышленность на подъеме.

– А вы дополняете: война на носу, – парировал Нетгальгорст.

– Вот и все нехитрое объяснение, – вздохнул сыщик. – Как говорят экономисты, спрос рождает предложение. А казна закупает платину?

– Нет, только золото. Платину сплавляют в лабораториях, забирают в казну три процента в качестве государственной подати, а остальное возвращают добытчику. И тот делает с ней, что считает нужным.

– Преимущественно отсылает за границу?

– Не всю, – поправил статского советника действительный статский. – Здесь, в Петербурге, в Тентелевой деревне уже тридцать лет действует химический завод, который перерабатывает платину. Из нее изготовляют ту же химическую посуду, фотореактивы, тигли, проволоку, а еще капсюли для подрывных патронов. Потом, в последнее время ее чаще стали использовать в ювелирном деле. Но большая часть «белого металла» действительно идет на запад. Стоит ли тогда удивляться, что наша золото-платиновая промышленность почти целиком находится в руках иностранцев.

– Кого именно? – опять принялся конспектировать Лыков.

– На первом месте французы, их «Платино-промышленная анонимная компания», сокращенно ППАК, крупнейшая на Урале. Начали они со скупки приисков виконта де Проэнса Вийера, а сейчас заняли чуть не весь Верхотурский уезд. Затем идут англичане, и в конце бельгийцы.

– А германцы?

– Германцы спохватились позже всех, – пояснил Нетгальгорст. – Но спохватились, я вижу… Существует международный синдикат по скупке платины. ППАК с ним воюет: то входит в его состав, то выходит обратно. Хитрая германская компания «Гереус» тихо и незаметно прибирает дело к рукам. Очень выгодное дело с очень перспективным будущим.

На этих словах он вынул из жилетного кармана часы и щелкнул крышкой. Сыщик понял, что пора заканчивать разговор.

– Франц Христофорович, давайте резюмируем, – сказал он. – Как я сумел понять, золото и платина являются у нас в России объектом контрабанды. И оборот ее идет на миллионы. Так?

– Так.

– Но почему нельзя отсечь гадине голову? А именно взять и повысить казенные закупочные цены до уровня рыночных? Тогда все операции с благородными металлами перейдут в законное поле.

– Я же говорил, – нахмурился консультант, – что тогда мы подорвем курс рубля. Вот, глядите!

Он порылся в бумажнике и выложил золотую пятерку.

– Это самая мелкая наша золотая монета. Вес ее равен аккурат золотнику. Который мы сейчас уже покупаем за пять рублей пятьдесят копеек! То есть больше номинала пятишницы. Пока нас выручает лишь наличие лигатуры[28]. И то уже балансируем на грани себестоимости. А если повысить цены, как вы предлагаете, то мы обрушим рубль. Придется вводить двойной его курс: бумажный и золотой. Вся реформа Витте насмарку.

– Начнется война, и введем, – вздохнул Алексей Николаевич, убирая блокнот. – Никто не позволит, чтобы в условиях военных действий драгоценные металлы утекали к противнику. Или снова объявим монополию на скупку по твердым ценам.

– Война… – пробормотал действительный статский советник и поднял глаза на сыщика. В них был страх.

Глава 3

Все началось с «тряпезонов»

Лыков изложил свои соображения начальнику ПСП. Граф Платов занимался в городе операциями с драгоценными металлами. Видимо, по поручению главного столичного злодея. Вот подсказка, которая должна дать след.

В свое время, установив личность Мориарти невского разлива, Алексей Николаевич сообщил об этом директору Департамента полиции Белецкому. Тот заинтересовался, но не сильно: политический сыск забирал все его внимание. С разрешения шефа Лыков ввел в курс дела трех сослуживцев: Лебедева, Филиппова и начальника ПОО[29] полковника фон Коттена. Министру и его товарищу полицейские ничего сообщать не стали.

Теперь Филиппов, который вел за «иваном иванычем» собственное наблюдение, толкнул дело. И самым неожиданным образом. Выдающийся сыщик и большой знаток столичного дна, он понял главное: для масштабной скупки золота Рудайтису нужна сеть комиссионеров. Выйти на нее сразу не получится, следует тянуть ниточку с конца. И Владимир Гаврилович приказал взяться за «тряпезонов».



Так именовали преступный промысел, которым занимались те же тряпичники – отсюда и название. Люди с мешками стояли на перекрестках главных торговых дорог. Не парадных проспектов, а тех, по которым ломовики возили товары. Они махали едущему обозу, возницы останавливались и ссыпали жуликам в подставленные мешки то, что находилось на качке[30]. Мука, овес, вата, рис, хлопок, медь, сахар – все шло в дело. Тряпичники тут же расплачивались и уходили с добычей. Воровство происходило прямо на улицах, на виду у множества людей, включая постовых городовых. Обнаглевшие «тряпезоны» никого не стеснялись. Пропажу одного-двух пудов груза хозяева не замечали или махали на мелкие потери рукой. Но из таких пудов складывались уже значительные обороты. Рядовые воры приносили слам в склады тряпичных артелей, где итоговая добыча считалась уже на десятки и сотни пудов. Покупать их на Обводный канал приезжали нечистоплотные магазинщики. Власти завороженно наблюдали за происходящим и ничего не делали.

Владимир Гаврилович дал команду, и за мешочников взялись сыскные. Нажали как следует: счет арестованным пошел на дюжины. Их хватали на месте преступления, за компанию с ломовиками, и доставляли на Офицерскую. Там допрашивали и быстро отправляли в Домзак. Кражи вроде бы мелкие, мировой судья приговорит к месяцу арестного дома, но до передачи дела судье пройдет время. Человек кукует в цинтовке, а дома семья без куска хлеба… Сыскные готовы войти в положение, но говорят: заслужи свободу. Расскажи, как у вас устроено воровство, кто главный, кто на подхвате, куда девается товар. Не знаешь? Тогда сиди. У следователя таких, как ты, много, к зиме дойдут руки и до тебя… И самые слабые начали давать показания. Уже через несколько дней Филиппов столько знал о тряпичных королях, сколько за десятилетия не доходило до полиции. Но его интересовали крупные деловики, те, кто мог по своему масштабу заниматься фиксом[31]. Цепочка постепенно складывалась, одно ее звено тянуло за собой другое.

Сначала в нехорошем трактире «Золотая нива» на Мало-Царскосельском проспекте по наводке «тряпезонов» арестовали крайне опасного вора-взломщика Ивана Гусева. Этот крестьянин Лужского уезда Петербургской губернии славился тем, что всегда ходил с ножом. А при задержании оказывал полиции вооруженное сопротивление, что не свойственно русским фартовым. При воре обнаружились ломбардные квитанции на украденные им вещи. Мужское пальто на кошачьем меху с воротником из стриженой лисицы, кофта выхухолевая на атласе, оленье полупальто… Подсказку дала самая дорогая находка – шинель драповая на вате с мерлушковым воротником шалью. Такую стянули у самого действительного статского советника Елисеева! Григорий Григорьевич возглавлял торговое товарищество «Братья Елисеевы», а еще массу других обществ. Конезаводчик, виноторговец, банкир, владелец пивоваренного завода, парфюмерной фабрики, завода по изготовлению автомобилей… Потомок оборотистых ярославских крестьян стал гласным Думы, был возведен в дворянство и носил Владимира на шее. Магнат первый сорт. А за копейку удавится.

Беседу с вором провел коллежский регистратор Кренев, любимый сыщик Лыкова в ПСП. Человек умный и хваткий, опытный и храбрый, Сергей Николаевич вырос из надзирателей в исправляющие должность районного чиновника. Кренев расписал Гусеву перспективы. За ношение ножа ему светит всего месяц тюрьмы. А вот за кражу со взломом, да еще у Елисеева – рештак[32] года на четыре. С последующим запретом жить в Петербурге. Навечно! Однако можно смягчить участь, если вор ответит на некоторые вопросы.

Опасный на воле, в кутузке взломщик сдулся и дал правдивые показания. Сыщиков интересовало, кто из столичных маклаков скупает золото и платину. Вот, к примеру, куда делись золотые часы-браслет[33], что Ванька стырил у его превосходительства? Насчет платины Гусев лишь развел руками. А насчет золота назвал Кольку Таракана – Николая Тараканова, известного маклака с Белозерской улицы. Что важно, вор выдал вторую квартиру перекупщика, которую тот скрывал. Полиция наведалась туда и обнаружила огромную кладовую, забитую купленными у «красных»[34] вещами. Одних только пальто там насчитали более двухсот! А еще много другого, включая даже швейные машины и аппараты для истребления клопов паром[35].

Таракан быстро сломался и выдал старшего подельника, блатер-каина Элью Дворшака по кличке Эльюшка Жид шпареный. Шлиссельбургский мещанин был давно известен полиции. Он отсидел два года в исправительных отделениях, после чего поселился где-то на Севере. А вот чего сыщики не знали, так это того, что Дворшак тайно вернулся в Петербург и открыл на подставное имя лавку на Александровском рынке. И опять взялся за скупку краденого.

Кренев несся по следу семимильными шагами. Он нагрянул к Эльюшке и захватил еще один подпольный ломбард, доверху набитый сламом. Внимание Сергея Николаевича привлекли долевые весы с клейменными разновесами[36]. Увидев их, он сразу телефонировал Лыкову.

Вдвоем сыщики насели на маклака. Тот был прожженный, долго упирался и грозил нажаловаться прокурору. Фараоны в ответ смеялись. Алексей Николаевич сел разбирать ломбардные квитанции и наткнулся на знакомую вещь. Серебряный портсигар с красным камнем, выкованный в форме самородка! Такой пропал у зарезанного зимой поручика лейб-гвардии Саперного батальона. Убийц до сих пор не нашли, и вот предмет, принадлежавший жертве, обнаружился у скупщика.

С этой минуты участь Дворшака была решена. Он сразу понял, куда выворачивает: укрыватели убийства по закону получают наказание тремя ступенями ниже главных виновных. За гвардейского поручика исполнителям светит каторга второй степени, то есть от пятнадцати до двадцати лет. А укрывателям, стало быть, пятой степени – от восьми до десяти. Это не в Литовский замок[37] на пару годков, тут кандалы наденут, и надолго. И маклак сдал убийцу – того самого Графа Платова, за которым охотился Лыков. Заодно Жид шпареный сообщил, что является средним в иерархии маклаков. Ему достаются лишь объедки от пиршества самого Шифа, а вернее, та покража, от которой Шиф отказался.

Так сыщики вышли на главного в столице барыгу, о котором полиция до той поры не имела обличающих его сведений. Очередной шлиссельбургский мещанин Мовша Пинхусов Шиф держал в доме № 9 по Сытнинской улице магазин часов, золота и серебра. Репутация его стояла невысоко: в магазине несколько раз задерживали воров. Однако попадались они без краденого, предъявить ни им, ни барыге было нечего. Но на сей раз Кренев с Лыковым нагрянули на Сытнинскую ночью. Успех превзошел все их ожидания – сыщики накрыли пещеру Аладдина. Главное, что в задних комнатах спокойно спала целая воровская шайка. На столе стояли бутылки с водкой, лежала закуска – хевра находилась на длительном постое. А под выручкой[38] обнаружились в большом количестве инструменты для взлома: коловороты, сверла, фомки и тому подобные предметы. Оказалось, что скромный торговец в золотых очках, с лицом знатока Торы являлся главарем огромной преступной организации. Он управлял сразу несколькими бандами громил: снабжал их воровским инструментом и паспортами, покупал краденое, кормил и поил в долг, давал наводки, планировал крупные налеты, обеспечивал кров и ночлег. Такого петербургская полиция еще не видывала.

В магазине спящими были схвачены Василий Антонов (Васька Страус), Петр Печинский (Чинуша) и Иван Валвенкин (Ванька Чухна) – давние знакомые сыщиков, квартирные громилы в розыске. А в комнатах отыскалось несколько тысяч краденых вещей, от терракотовых статуэток до золотых перстней с бриллиантами. Нашелся даже чугунный съем для сапог весом два пуда, похищенный из Пажеского корпуса. Обыск и изъятие слама шли до конца следующего дня. Сыщики вели свою работу тихо, и в поставленную засаду к вечеру угодило множество других гренадеров Мовши Пинсуховича. Их доставили на Офицерскую, и весь наличный состав отделения сел заполнять листы задержания.

Гости сыскной составляли цвет воровского мира Петербурга. В дополнение к уже попавшимся были задержаны Зиновий Корнилов (Зинка), Александр Трей (Сашка Жид), Александр Гавриков (Татарин), Михаил Кудаков (Мишка Суслик), Георгий Фадеев (Галенок), Иван Веселов (Ванька Козел), Александр Константинов (Сашка Кондитер), Николай Протасов (Колька Солдатик), Михаил Богданов (Чижик), Дмитрий Николаев (Пушкарь) и Павел Суслов (Лапа). Все они давно значились в картотеке ПСП. И теперь попались с поличным, с воровскими инструментами, с добычей. Намечался крупный судебный процесс, причем доказательная часть обвинения обещала большие перспективы.

Сыщики вздохнули с облегчением. Каждое лето они играли с ворами в догонялки. Жители уезжали на дачи, поручая надзор за пустыми квартирами дворникам. Ну а те живые люди… То напьются, то отлучатся, то не заметят за работой шмыгнувших в подворотню домушников. А иной раз и пустят их за мзду. Затем умелые ребята высверливают дыру в двери черного хода, просовывают в нее проволоку и сбрасывают наложенный изнутри крючок. Проникают в жилище, спокойно его обчищают и уходят к маклакам. Из парадного все выглядит нетронутым. Пока, спустя недели, приедут с дачи жильцы, пока они хватятся пропажи, пока принесут списки похищенного в полицию – вещи те уже проданы и сменили не одного владельца. Самый результативный поиск – по горячим следам – невозможен. Лето давало «красным» фору. В мастерских тряпичников портные с утра до ночи перешивали одежду, спарывали метки, затем перекрашивали – в результате вещи уже было не узнать. А в мастерских нечистоплотных ювелиров с краденых украшений (портсигаров, брелоков и колец) стирали дворянские короны, монограммы и дарственные надписи. Именно в дачный сезон служба сыщиков была наименее успешна. Но теперь им попались самые удачливые и опытные домушники. Количество квартирных краж в Петербурге сразу пошло на убыль.

В кабинете Кренева устроили большую выставку. Найденные у барыг вещи разложили на столе, в шкафу, на подоконнике и даже на стульях. Потерпевших через «Ведомости Санкт-Петербургского градоначальства и столичной полиции» пригласили на опознание. Люди толпились с утра до вечера, ахали, писали заявления…

Когда притон накрыли, соседи рассказали сыщикам, что творилось в магазине и возле него. Громилы приходили средь бела дня с узлами и корзинами, набитыми добычей. Прямо на улице шел торг. На глазах у дворника из узлов извлекали краденое, и маклак начинал торговаться. Часть он сразу покупал за бесценок, а часть сдавал в ломбарды. У Шифа имелся помощник, старший приказчик Ной Горель, сам в прошлом вор. Он прошел арестантские роты, был лишен столицы и жил под чужим именем. Горель разносил краденое по ломбардам, сдавал его, вел учет срокам и деньгам, менял квитанции и залоги. Еще к Шифу приходили другие маклаки, рангом ниже, и разыгрывали между собой то, от чего он отказывался. А воры, получив наличность, становились к магазинщику на постой. Начинались пьяные разгулы, песни под гармошку, водка лилась рекой… Все это безобразие околоточный надзиратель и участковый пристав странным образом не замечали.

В сбыте помогал и бывший дворник дома № 11 по Матвеевской улице Александров, отставленный от должности за преступный склад ума. В его каморке нашли около сотни серебряных вещей: часов, папиросников, столовых приборов.

Лыков с Филипповым крепко взяли Шифа в оборот. Тот продержался два дня, после чего стал давать признательные показания. Грандиозный притон, в котором обитала чуть не половина столичных воров, не мог существовать просто так, благодаря везению блатер-каина. Алексей Николаевич показал ему фото Сорокоума и спросил с нажимом:

– Это твой хозяин?

Мовша понурил голову:

– Он же меня живьем съест…

– Расскажи без протокола, в акт дознания не войдет. Но признаться нужно.

– Зачем вам мои слова без протокола? Нет, вы меня обманываете!

– Ты все равно потом на суде откажешься.

Шиф вскинулся:

– Конечно, откажусь. Господа, не спрашивайте меня об этом человеке, он страшнее черта. О чем хотите буду говорить, только не о нем.

– О чем хотим? – Лыков сделал вид, что заинтересовался. – Ну, давай о золоте с платиной. Ты продавал его Графу Платову, то бишь Матвею Шелашникову?

– Да, – сразу признался маклак. – Такое было условие… человека, о котором я не хочу говорить. Он интересуется золотом, и особенно платиной, в любом состоянии. Лом, слитки, шлихтовый песок, самородки, рудный концентрат, монеты, ювелирка, оклады с икон – все берет. Видимо, имеет собственную золотосплавочную лабораторию. Тайную, конечно. А Шелашников – его приказчик по рыжью, я с ним имел дело. До недавнего времени.

– А когда это поменялось и почему? – ухватился за последнюю фразу Филиппов.

– Неделю назад меня вызвали… ну, туда.

– На угол Большой Колтовской и Корпусной? – назвал адрес «ивана иваныча» Лыков.

– Да. Все-то вы знаете…

Шиф немного успокоился и рассказал о своей беседе с Сорокоумом. Тот сообщил, что Граф Платов временно перестает быть его уполномоченным по рыжью. Вместо него ювелиру придется иметь дело с другим человеком. И позвал старика с седой бородой, который назвался Ногтевым (это был Верлиока). Они обсудили цены. Хозяин пожурил гостя за то, что тот мало сдает платины. И сказал: этот товар мне нужен позарез, можешь поднять закупочную цену до пяти рублей за золотник.

Шиф уточнил: чистой платины не достать, в Петербурге, как и по всей России, встречается только самородная – вы назвали цену на нее? Сорокоум спросил: а сколько там будет примесей? Маклак ответил: в среднем семнадцать процентов. «Иван иваныч» решительно объявил: покупай самородную за пятерину и не держи у себя, сразу доставляй Ногтеву.

Алексей Николаевич вспомнил беседу с экспертом Монетного двора и остановил рассказ арестованного:

– Неужели Рудайтис…

– Кто, простите?

– Ну, тот, про кого ты не хочешь говорить, научился плавить «белый металл»? Говорят, это трудно.

– Так в Тентелевой деревне целый завод умеет спекать чистую платину, – напомнил маклак.

– Думаешь, он там выгоняет примеси?

Шиф пожал плечами:

– В России больше нигде нет таких горелок, я узнавал. Или везти ее за рубеж и продавать там со скидкой.

Лыков навис над арестованным и сказал с угрозой:

– Последний к тебе вопрос. И не вздумай юлить – за твою пещеру Аладдина знаешь, сколько тебе светит?

Ювелир молча смотрел на сыщика.

– Дай подсказку, – потребовал тот.

– Какую? – Шиф с испугу перешел на шепот.

– Где нам взять…

– Не знаю я, клянусь чем хотите, не знаю!

Алексей Николаевич дал еврею прокричаться и закончил:

– …где нам взять Графа Платова.

– Ну…

– Ты думал, я требую сдать Сорокоума? Нет, конечно, иначе тебе не жить, мы понимаем. И где его взять, я знаю без тебя. А эту гадину сдай. Он убил надзирателя сыскной полиции. За такое мы всех, кто откажется помочь, закопаем. Сообразил?

Шиф долго мялся, пробовал отговориться незнанием, но сыщики были непреклонны. Или сведения, или тебе конец. В сырой карцер на хлеб и воду. Пока дело дойдет до суда, чахотка обеспечена. Каторгу не присудят, только Литовский замок, но из него ты не выйдешь. Когда начнешь харкать кровью, раскаешься, что не стал сотрудничать, но будет уже поздно.

Ювелир капитулировал. Он рассказал, что встречался с бандитом в одном из «пчельников» – уголовных трактиров-притонов. Столица славилась такими заведениями, куда приличному человеку лучше не соваться. Чаще всего свидания происходили в «Туле».

Филиппов, специалист по злачным местам, тут же уточнил:

– Какая имеется в виду? Есть трактир «Тула» в Первой роте Измайловского полка. А есть чайная «Тула» на Фонтанке у Семеновского моста. И там, и там «пчельник».

– Мы встречались в чайной. Наверху, в чистой комнате.

– И?

– И мне показалось, что Граф Платов обитает поблизости.

– Почему возникла такая догадка?

Ювелир пояснил:

– Я приходил в назначенное время, а «иван» всегда опаздывал. Не сразу, но стало мне понятно, что он боится засады. Осторожный. Его люди наблюдали за мной. Убедившись, что все чисто, они давали Платову сигнал: все в порядке, можешь приходить. И он появлялся ровно через десять минут после меня.

– Десять минут, – обратился Алексей Николаевич к Владимиру Гавриловичу. – Можно примерно прикинуть район его обитания.

– Да, если только Граф Платов не сменил квартиру.

– Найдем нору – возьмем след, – наставлял один статский советник другого. Однако начальник ПСП оптимизма чиновника Департамента полиции не разделял.

– Тухлый след никуда не выведет, – махнул он рукой. – Ты вот что, Шиф. Давай не темни. Вижу, что-то недоговариваешь. Выкладывай.

– Еще только одно, – опять перешел на шепот ювелир. – Не сам «иван», а его товарищ, тряпичник…

– Сусальников?

– Да. Он никакой не Сусальников, кстати сказать…

– Без тебя знаем, – перебил Шифа Алексей Николаевич. – Его фамилия Пиньжаков, и он бандит в розыске. Не тяни, переходи к сути.

– Баба есть у него.

Сыщики сделали стойку «пиль!»:

– Ну-ну, продолжай.

Маклак наконец заговорил. Видимо, он решил откупиться от сыскных, сдав им мелких фигур. Лишь бы не спрашивали про самого Сорокоума.

– Баба прожженная, как зовут ее, я не знаю. Но когда мы в последний раз сидели втроем в «Туле», Сусальников проболтался. Она-де обработала хороший зорик. Это ведь означает дело, преступление, так?

– Верно, – подтвердил Лыков.

Ювелир продолжил:

– То был не просто зорик, а мокрый, с убийством. Лишь это тряпичник успел сказать. Граф Платов показал ему кулак, и тот замолчал.

Шиф выдохнул, поднял на полицейских затравленный взгляд и закончил:

– Теперь все. Честное слово, все.

Глава 4

Платина не горит и не тонет

Арестованного увели, а сыщики взялись за бумаги. Филиппов по памяти назвал все убийства, которые произошли в столице и окрестностях за последние месяцы.

Три преступления он сразу отмел. В доме № 69 по Кронверкскому проспекту в своей квартире была зарезана богатая вдова Александра Новицкая. Злодейство на столь респектабельной улице наделало в столице много шума. Но сыщики были близки к его раскрытию: они подозревали швейцара Василия Селезнева.

Далее, на Ново-Сивковской улице в Петергофском участке был убит сын содержательницы квартиры проституток Павел Иванов, двадцати трех лет. Его зарезали в собственном дворе местные хулиганы. Их фамилии сыщики уже выяснили, шли аресты.

На Александровском проспекте размозжили голову сторожу городского питомника двадцатичетырехлетнему крестьянину Алексееву. Сделали это «грязевские», шайка горчичников[39] из Волынкиной деревни. Сторож выгнал одного из них за приставания к посетителям. Тот сбегал за подмогой. Негодяи явились впятером: Васька Длинный, Мопик, Рабочий, Кобель и Костя Кондуктор. Второго сторожа они прогнали в питомник, а обидчика забили до смерти железными прутами. Дознание вот-вот должно было установить местонахождение убийц и арестовать их.

Еще четыре убийства оставались нераскрытыми. На Пороховых, по Пятой линии, возле полотна Ириновской железной дороги был найден труп мужчины с колотыми ранами в груди, без документов, с вывернутыми карманами. Личность жертвы до сих пор установить не удалось.

Второе тело со следами насильственной смерти обнаружили в Первом стане Петербургского уезда, возле кирпичного завода Кузьмы Захарова. Дознание и тут буксовало: ни улик, ни подозреваемых.

Третий случай произошел в Екатерининском парке в одно из воскресений июня. Там во время гуляний человека столкнули с плота перевоза в речку Екатерингофку. Средь бела дня, у всех на глазах. Несчастный утонул, тело его потом отыскали возле Грязных островов. Это оказался Сидор Ананьин, мастер с близлежащего Путиловского рельсопрокатного завода. Кто и зачем угробил Ананьина, оставалось загадкой. Убийца спокойно сошел с плота и скрылся в парке, никто из зевак не решился его преследовать.

И наконец, четвертый труп нашли две недели назад в водном резервуаре портовой ветки Николаевской железной дороги. Он был опознан как Иван Агуренков, тридцати лет, петербургский мещанин, ремингтонист[40] акционерного общества крахмального завода «Слон». Сам завод находился в селении Буслав Вышневолоцкого уезда Тверской губернии. А правление располагалось в доходном доме Зимина по Правой Тентелевой улице.

– Там находится химический завод, в котором фабрикуют изделия из платины, – остановил приятеля Лыков. – Думаешь, это просто совпадение?

– В такие совпадения я не верю, – ответил Филиппов. – Ты прав, надо поковыряться в этом деле. Неужто и здесь наследили наши пермяки?

– Скорее они екатеринбуржцы, – поправил коллегу Алексей Николаевич. – Не съездить ли мне туда? Уездный город, а такими делами в нем занимаются…

Начальники поручили дело подчиненным. Тентелева деревня числилась в Московской волости Петербургского уезда, в пределах Петергофского пригородного участка. Туда поехали Кренев и Азвестопуло. Перед этим у Лыкова вышел с помощником серьезный разговор. Пока Сергей был в отпуске, разразился скандал. Каранданис, содержатель кухмистерской на Казанской, 26, пожаловался градоначальнику, что у него вымогают деньги в обмен на защиту от санитарного надзора. И делают это два грека – помощник пристава Второго участка Казанской части штабс-капитан Лагорио и коллежский асессор из Департамента полиции Азвестопуло. Заявление было серьезное; если бы обвинение подтвердилось, виновных ждало бы отчисление от должности по третьему пункту[41].



Помощник сперва взвился: где он и где санитарный надзор? Потом стал возмущаться, как это грек на грека может возвести такую напраслину. Алексей Николаевич настаивал. Он чувствовал, что Сергей темнит, что он действительно вымогал. Уж очень это в характере Азвестопуло. Если можно сжульничать по мелочи, тот своей выгоды не упустит. Не раз уже шеф ловил своего помощника на темных делишках, на грани дозволенного. Но этот случай превосходил предыдущие.

– Ты хоть понимаешь, что вылетишь со службы? А как меня подведешь, если слова Каранданиса окажутся правдой? Во-первых, стыда не оберешься. А во‐вторых, с кем я тут останусь? Столько в тебя вложил, научил, воспитал. Преемника себе растил. И что?

Азвестопуло пробовал было завести старую песню «у нас лесных имений нет», но шеф смотрел так, что помощник сник. Он скинул маску гаера и сказал, глядя в пол:

– Прошу меня простить. Больше не повторится. Клянусь!

Алексей Николаевич вспомнил все, что связывало его с Сергеем, и смягчился. Лично он помощника быстро простил. Но как быть с делом? Ему дали официальный ход, и теперь кухмистер просто так не замолчит. Прокурор открыл предварительное следствие. Маклаков[42], как следовало по закону, тут же назначил служебное дознание. Колесо Фемиды завертелось.

Первым делом Лыков обратился к директору департамента. Белецкий выслушал его и сказал: мои фонды наверху упали, иди и договаривайся сам. Нужные бумаги я подпишу.

Алексей Николаевич записался на прием к товарищу министра внутренних дел, заведующему полицией генерал-майору Джунковскому и честно изложил ему ситуацию. Да, его помощник провинился. Молодой, нищий, да еще грек – решил помочь соотечественнику за мзду. Дальше разговора дело не пошло, но разговор был. При желании можно назвать это вымогательством и выгнать человека. Но вот стоит ли? Опытный и битый, несмотря на молодость. Контузия и два ранения, орден за храбрость, маленькие детки… Оступился, бывает. Но лучше бы простить. Сергей божится, что больше такого не будет никогда. Он, Лыков, просит замять дело и оставить помощника на службе под его, Алексея Николаевича, личную ответственность. Если, не дай Бог, случится рецидив – они вместе уйдут.

Джунковский сразу понял, что теперь у него есть хороший крючок, чтобы зацепить Лыкова и долго не отпускать. Заставить отработать долг, например. Иметь в дебиторах лучшего сыщика министерства – это не пустяк. Может завтра пригодиться. А взамен всего ничего – отвести подозрение от его помощника. И Владимир Федорович сказал:

– Хорошо, я помогу. Под вашу ответственность!

– Буду весьма обязан, ваше превосходительство.

– Вот-вот, не забывайте этих слов. Мы поступим так…

По закону, если открывалось предварительное следствие по делу чиновника, его начальство начинало собственное внутреннее дознание. И если не находило вины подчиненного, то вправе было отказать прокурору в продолжении следствия. Тогда обвинение могло либо биться дальше, оспаривая решение оппонента в Сенате, либо согласиться и закрыть следствие. Джунковский пояснил сыщику:

– Щегловитов вместе с нашим министром и Сухомлиновым[43] создал в правительстве блок. И выступают заедино против своих политических противников. Не станет Ванька Каин[44] ссориться с Николаем Алексеевичем из-за какого-то там коллежского асессора. Я поговорю с министром. Думаю, мы отобьем вашего грека. Но…

– Владимир Федорович, все, что будет в моих силах!

– Ну-ну. И вообще, приглядывайте лучше за своим помощником. То его найдут без штанов у трупа шлюхи[45], то он взятки вымогает…

Джунковский встал:

– Скоро доклад у министра. Телефонируйте мне напрямую через три часа.

– Слушаюсь. И благодарю.

Ближайшие три часа Лыков с Азвестопуло провели как на иголках. Затем статский советник пошел к секретарю товарища министра Сенько-Поповскому. Умный и доброжелательный, тот со всеми поддерживал хорошие отношения. Леонид Андреевич, увидев сыщика, молча протянул ему лист бумаги. Это оказалось отношение министра внутренних дел на имя министра юстиции. В нем Маклаков извещал Щегловитова, что проведенное им служебное дознание не подтвердило вину коллежского асессора Азвестопуло. И министр не дает согласия на предварительное в отношении подозреваемого следствие.

Дав статскому советнику дочитать документ до конца, Сенько-Поповский сообщил:

– Это не все. Владимир Федорович велел вам передать, что Щегловитов устно согласился прекратить следствие. Завтра об том будет документ за его подписью. Так что передайте Сергею Маноловичу мои поздравления. Не сомневаюсь, что обвинение было ложным.

На этих словах секретарь приятельски подмигнул Лыкову. Мол, ложным или нет, теперь кому какое дело?

Поблагодарив Леонида Андреевича за хорошие новости, статский советник чуть не бегом отправился к себе. Азвестопуло ходил по кабинету взад-вперед, смоля папиросу.

– Ну? – спросил он срывающимся голосом.

– Доставай метаксу.

– Правда?..

– Сенько показал отношение нашего министра Ваньке Каину. Служебное дознание вины Азвестопуло не обнаружило, Маклаков против следствия. На словах Щегловитов обещал закрыть дело, завтра пришлют соответствующую бумагу.

– Уф…

Грек сел и долго приходил в себя. Он едва не разрыдался. Потом встал и с чувством заявил:

– Спасибо, Алексей Николаевич. Я ведь понимаю, кому обязан защитой. Повторю, клянусь здоровьем жены и детей, больше вам не придется за меня краснеть. Спасибо!

– Ладно, списали на убытки, как говорит Титус. Я дал долговую расписку Джунковскому. Он заставит отработать. Учти это.

– Все, что смогу!

Назавтра после этого разговора Азвестопуло с Креневым явились в дирекцию крахмального завода со странным названием «Слон». Их встретил директор с еще более странной фамилией Кефели-ага. Особенно если учесть, что звали его Яков Давидович.

– Господа, я вас ждал. Как идет дознание по печальному поводу – убийству нашего сотрудника? Ваши люди пришли сюда один раз, допросили всю дирекцию вплоть до швейцара и удалились. С тех пор ни слуху ни духу. Я, признаться, полагал, что убийства у сыскной полиции на особом счету. И на Офицерской, простите, землю носом роют.

Кренев бодро сообщил:

– Так мы и роем. Вот, к вам пришли.

– Я весь внимание.

Сыщики сели напротив директора и стали задавать вопросы. Тот быстро понял, куда клонят гости. Они интересовались личной жизнью убитого ремингтониста. Холостяк, тот вел себя свободно, то и дело меняя любовниц. Жалование он получал небольшое, однако на белошвеек хватало. Но не завел ли Агуренков накануне несчастья какую-то новую пассию? Что знают об этом сослуживцы? И еще, есть ли связь между правлением «Слона» и Тентелевским химическим заводом? Ведь его корпуса прямо за забором. Может, у Ивана были там приятели?

– Это вам надо к Диковскому, – заметил директор.

– Давайте вашего Диковского.

Кефели-ага вызвал кассира, что сидел с убитым за соседним столом, и адресовал вопросы ему. Спокойный, наблюдательный, уже в возрасте, человек этот оказался находкой для сыщиков. Он сообщил много интересного. Насчет приятелей Агуренкова на химическом заводе Диковский сказал:

– Да, был там у Вани душевный собеседник, они часто вместе по бабам шатались. Не разлей вода! Его потом утопили.

Полицейские недоуменно переглянулись. Кренев сообразил первый:

– Это вы про мастера с Путиловского завода? Про Ананьина?

– Да. Сидор прежде на химическом работал, в платиновой лаборатории. Вдруг неожиданно взял расчет и устроился на Путиловский. Встречаться им с Ваней стало затруднительно…

Азвестопуло склонился к нему:

– Почему Ананьин взял расчет? Ремингтонист не пояснил?

– Внезапно все вышло, – так же спокойно продолжил Диковский. – Иван был очень напуган. Намекал, что и ему лучше бы спрятаться. Видать, какие-то у них там были темные дела.

– Один уволился, второй напугался и хотел спрятаться, – как бы сам себе под нос прокомментировал Кренев. – А потом обоих убили.

В кабинете повисла тишина. Директор зашипел на кассира:

– Агафон Павлович, что же вы раньше молчали?

– А что я должен был сказать, Яков Давидович?

– То, что сейчас говорите.

Диковский посмотрел на директора с плохо скрываемой насмешкой:

– Да? Дело дурное, двоих кокнули. Быть бы мне третьему? Спасибо за совет. Наше занятие – гнать крахмал.

– Не иначе, эти двое на пару снарили[46] что-то с завода, и легко догадаться, что именно, – обратился Сергей к коллеге, имея в виду платину.

Кренев ответил:

– Так и было. После чего пришлось брать расчет. Вот только ошибся мастер. Надо было спрятаться и отсидеться год-другой. А он устроился на соседний завод, думал, его там не найдут. Вот дурак…

– Последний вопрос к вам, господин Диковский, – взял слово Азвестопуло. – Женщин покойного вашего сослуживца вы случайно не видели?

– Случайно видел, – невозмутимо ответил кассир.

– Очень хорошо. А кто они? Как звали? Нет ли особых примет или иной какой информации?

– Информация, изволите ли знать, такая. За месяц до… ну, до кончины своей привел Ваня в трактир «Везувий» новую бабу. «Везувий» – это заведение на Ушаковской, возле ночлежного дома. Мы там часто сиживали. Селянка у них хорошая. Ну и разглядел я ее. Красивая, молодая, в полном соку. Губа у Вани была не дура. Только разбитная, я таких не люблю, а Ване в самый раз, ему они нравились. С ней пришла подружка, еще моложе, той вообще лет семнадцать. Она крутила с Ананьиным. Все четверо были уже пьяные, веселились, звали меня в Екатерининский парк. Я, конечно, отказался. Скажу вам так: эти две…

Кассир запнулся, подыскивая слова, потом твердо закончил:

– Они вполне могли быть из фартовых. Вполне.

– Имена разбитных девиц звучали?

– Ту, что с Агуренковым жалась, звали Анфисой. Вторую – не знаю. Биксой они ее кликали…

– Бикса на жаргоне означает женщину легкого поведения, – пояснил штатским Сергей. – Ладно, имени второй мы не знаем. А приметы есть у той или другой?

– Есть, – Диковский продолжал выкладывать ценные сведения, как фокусник достает платки из шляпы. – У Анфисы на левом запястье татуировка в виде браслета. А на том браслете изображение пчелы. Или осы, я не разглядел.

– Ага. И лет ей?..

– Около двадцати пяти на вид.

Можно было уходить. Сыскные поблагодарили крахмальных дельцов за важные подсказки. Особенно кассира. Выйдя на улицу, Кренев буднично сказал:

– Айда к соседям.

– Айда.

Не тратя время попусту, два Сергея ввалились к управляющему товарищества «Тентелевский химический завод», показали полицейские билеты и потребовали ответить на вопросы. Управляющий, рыхлый дядя с редкими рыжими волосами на лбу и с толстой золотой цепочкой по жилету, попросил минуту обождать. А пока предложил выпить чаю.

Вскоре пришел худощавый брюнет с внимательным взглядом, по которому угадывался бывший полицейский.

– Сергей Николаевич! – улыбнулся он Креневу. – Рад новой встрече. Вы теперь чиновник, поздравляю.

– Здравствуйте, Илья Авдеевич. Знакомьтесь: коллежский асессор Азвестопуло, звать Сергей Манолович, служит по Департаменту полиции.

– Помощник самого Лыкова! – еще шире улыбнулся брюнет. – Слышал, слышал. А я Полубояров.

– Бывший помощник пристава Петергофского участка, – дополнил Кренев. – Теперь, стало быть, вы здесь? Помощник по тонким вопросам?

Все сели к самовару, налили по чашке. Помощник по тонким вопросам окинул гостей серьезным взглядом и ответил:

– Иначе тут нельзя. Тентелевский химический завод – второй в России по объемам производства серной, азотной и хлорной кислоты. Этиловый эфир, нашатырный спирт. Средства для дезинфекции. То и дело возникают затруднения – так жизнь устроена, сами знаете. Не тяните, говорите, зачем пришли.

Коллежский регистратор спросил сразу в лоб:

– У вас в последнее время платина не пропадала?

Управляющего слово обухом ударили по лысой голове. Он растерянно поглядел на помощника. Тот ответил:

– Что я говорил? Надо было давно заявление подать.

– Значит, пропала, – хмыкнул Кренев. – Много?

– Четыре пуда очищенной, – сообщил Полубояров. – Месяц назад, прямо со склада. Замки не взломаны, никто ничего не видел.

– Почему не обратились в полицию?

– Я предлагал, – зло оскалился бывший помощник пристава. – А они тянули! Все хотели, чтобы я сам нашел вора. Не выносил, значит, сор из избы.

– Вы искали? – быстро спросил его Азвестопуло. – И как? Догадки есть?

– И догадки, и подозрения, – все так же сердито ответил тот. – Четыре пуда! Четыре! Платина все время растет в цене, теперь пропажа стоит больше ста пятидесяти тысяч. Колоссальные деньги! А что я мог? Ну, выяснил, что в ту смену дежурил Сидор Ананьин. Только хотел взять его за пищик, как он рассчитался. Конечно, я начал его искать, подрядил бывших товарищей из полицейского участка. А они мне говорят: Сидора твоего толкнули в воду. Утопили. И все концы тоже туда, в воду.

– Почему не сообщили в полицию? – строго спросил Азвестопуло управляющего.

Тот понуро забормотал:

– Надеялся на Илью Авдеевича, на его знакомства… Боязно доводить такие плохие новости до владельцев. Так без места останешься…

– Пропажу полутораста тысяч решили скрыть?! Вы в своем ли уме?

Кренев обратился к бывшему коллеге:

– А прежде такие случаи бывали? В меньших объемах?

– Да, регулярно мы недосчитывались одного-двух фунтов. Тентелевский завод – единственный в России, который умеет очищать самородную платину.

– Да? И как вы это делаете?

Помощник по тонким вопросам заговорил как химик, со знанием дела:

– Сначала мы растворяем ее в царской водке. Слышали про такую? В примесях выделяется золото, его извлекаем с помощью ртути. Другая примесь, осмистый иридий, остается в осадке, на него царская водка совершенно не действует. Но это даже хорошо: иридий делает платину тверже и увеличивает ее способность противостоять химическим воздействиям. Так вот, раствор мы осаждаем нашатырем. Выпариваем, а потом в закрытом тигле превращаем в губчатую платину. Дальше просто: прессуем ее и сплавляем в пламени гремучего газа. Можно плавить в известковой печи, но нам проще газом.

Сыщики ничего не поняли, но с умным видом покивали.

– А дальше что вы с ней делаете? – не унимался любопытный Кренев.

– В последнее время платину у нас стали брать ювелиры. После печи она по цвету и блеску напоминает олово. Но более серая, что ли. Она мягче железа и тверже меди, принимает полировку. Однако по большей части готовая платина уходит на изготовление химической посуды.

– Поставляете в Россию?

Полубояров продолжал уверенно отвечать, покуда управляющий помалкивал:

– Раньше все забирали англичане. Но они ставят низкую цену и просят чистую, без иридия. В последнее время мы наладили поставлять германцам. Те и цену выше дают, и примеси им не мешают. Иридий помогает скатывать платину в тонкую-тонкую проволоку. Вы даже представить себе не можете, насколько она может быть тонкой! Во взрывателях – до трех сотых миллиметра!

Десятичную систему мер разрешили в империи еще в 1899 году, параллельно с исконно русской, но большинство россиян до сих пор плохо ее понимали. Сыщики опять кивнули и поднялись:

– Ну, нам пора. Спасибо за чай.

Кренев казенным тоном приказал управляющему:

– Чтобы заявление о краже сегодня вечером лежало на столе начальника сыскной полиции статского советника Филиппова.

– Слушаюсь. Вы уж извините нас…

Коллежский регистратор обратился к бывшему помощнику пристава:

– Мы откроем дознание. Некоторая надежда есть. Если, конечно, вашу платину уже не увезли в фатерланд.

– Прошу держать меня в курсе дела, Сергей Николаевич.

– Обещаю, Илья Авдеевич.

Сыщики вышли на улицу и долго не могли отдышаться после едких запахов. По длинному Химическому переулку им пришлось идти пешком, утопая в рыжей грязи. Напротив лютеранского кладбища они поймали дрожки, такие же грязно-рыжие, как и все вокруг, и поехали на Офицерскую. Когда проезжали Везенбергскую улицу, Азвестопуло спросил:

– Как насчет догадок?

– Ты про пиньжаковскую барулю по имени Анфиса, с регалкой[47] в виде браслета? Что-то знакомое. Думаю, в картотеке мы ее найдем.

Найти установочные данные на бабу оказалось совсем несложно. Заведующий антропометрическим бюро ПСП Кербер, как только услышал про татуировку, прошел к ящику с карточками, порылся в нем и картинно шлепнул одну из них на стол:

– Дарю!

Это оказалась карточка на бракоразведенную жену петербургского мещанина Анфису Рожнову двадцати пяти лет. Она была уличена в развратном поведении и в торговле крадеными вещами на Ямском рынке, за что отсидела месяц «на Казаках»[48]. Действительно, в приметах значилась татуировка на левой руке: браслет с пчелой. Но карточка всего-навсего бумажка. А где найти саму бабу?

Эту задачу сыскные решали целых два дня. Расспросы гулящих, облавы в притонах и работа с «коридорной» агентурой принесли результаты. Хипесница Марта Манус, проживающая в задних комнатах трактира «Ягодка», что на Апраксином рынке, дала наводку. По ее словам, Рожнова вместе со своей подружкой Затевахиной связалась с бандой Кольки Черненького. Ребята ограбили Екатерингофский завод для обработки дерева и минералов и решили лечь на дно. Для чего поселились на Вольном острове, в той его удаленной части, которая отделена от остального острова непроходимым болотом. Благо что стояло лето и можно было жить на свежем воздухе в шалашах.

Облава на Вольном острове – вещь нешуточная: можно нарваться на лихих людей. Но Филиппов приказал обшарить местность немедля. Полицейские хотели отомстить за гибель сыскного надзирателя – никто уже и не чаял найти его живым. И отряд из десяти городовых под командой все того же Кренева отправился на захват. Им придали баркас Третьей дистанции речной полиции и полицейскую собаку Нелли. Ищейка все и сделала.

Сначала она отыскала на берегу две лодки, брезенты и сложенную парусиновую палатку. Затем вынюхала проход через болото и уверенно повела облаву на дальний край. Там в ивовых кустах полиция обнаружила крепко спящую компанию: четырех мужчин и двух женщин. Женщины были совершенно голыми! Вокруг потухшего костра валялись в изобилии пустые водочные бутылки. Отдельно на картонке лежала косметика – тушь, краска для губ – и два зеркальца.

Городовые растолкали все еще пьяных воров и отправили их на баркас. А коллежский регистратор, дав дамам одеться, тут же приступил к допросу. Ошарашенные неожиданным появлением полиции, те сначала попросили опохмелиться. А получив желаемое, быстро выдали местопребывание Двоедана. Оказалось, что баруля обиделась на своего кредитного за скупость.

– Я же ему столько пользы принесла! Так мозгу закрутила покойнику с химического завода, что он сам тую платину за ворота вынес. И что? Сережки за семь рублей? Жмот, начетчик проклятый. Нет в нем размаху, как в настоящем русском мужике. То ли дело Коля Черненький!

Выяснилось, что Пиньжаков скрывается в номерах «Везенберг» на одноименной улице. И Кренев с Азвестопуло давеча проезжали у него под окнами…

Филиппов с Лыковым сели за план операции. Была вероятность, что вместе с шарташским старовером проживает и Шелашников. Два головореза, которым нечего терять. Разве что четыре пуда платины.

Номера «Везенберг» представляли собой новый двухэтажный дом, обнесенный забором, с двумя главными входами и одним задним. Двадцать номеров, буфет, прачечная в подвале и биллиардная, куда шлялся весь окрестный сброд. Эти пьянчуги и составляли главное затруднение. Если начнется пальба, они кинутся к дверям и могут попасть под выстрелы. Но Владимир Гаврилович нашел выход. Он поручил мелкому вору Лободе, бывшему у Кренева на связи, украсть шары! Пришлось отложить арест Пиньжакова на сутки. Все это время за ним следили. Два агента поселились на этаже и рьяно взялись за выпивку. Почему бы не надраться за казенный счет? Чтобы отвести от себя подозрения. В результате за два вечера они пропили кучу денег из сыскного кредита, насандалив носы чернее матушки грязи. Под девизом «недопой хуже перепоя»…

Когда шары пропали и биллиардная опустела, в номера отправилась арестная команда. Алексей Николаевич хотел тряхнуть стариной, но Белецкий ему запретил. Дело градоначальства, а не наше, сказал директор, ты в него не суйся. И помощнику своему не вели.

В итоге людям Филиппова пришлось справляться самим. Они знали, что номерант «Везенберга» имеет отношение к смерти их товарища, и желали отомстить. Второй бандит, Граф Платов, не показывался – ну тогда хоть этого повязать.

Владимир Гаврилович затребовал из арсенала панцири системы Галле – Задарновского. Они состояли из шести стальных пластин, подвижно соединенных между собой. Пластины принимали форму тела человека и не стесняли его в бою. Сталь подбивалась слоем ваты, защищавшей от динамического удара. Под ватой находился третий слой, из тонкого металла. Его назначением было задержать пулю, если она вдруг пробьет панцирь. Защита прикрывала грудь, живот, пах и отчасти бока. Изобретатели, полицмейстер Четвертого отделения генерал-майор Галле и капитан Третьей роты городовых Задарновский, утверждали, что их панцирь надежен и выдерживает даже выстрел из маузера. Производство наладили в Первом доме трудолюбия, что на Обводном канале; один панцирь обходился градоначальству в двадцать рублей. Галле пошел еще дальше. Он разработал также щит для головы и попытался наладить продажу своей арматуры полицейским управлениям по всей России. Однако пока дело шло туго…

Вечером 25 июля с заднего входа в номера проникли пять человек. Кренев и трое его подчиненных были в панцирной защите, а Сергей Николаевич еще держал перед собой большой броневой щит со смотровой щелью. Пятым с ними, несмотря на запрет начальства, все же увязался Лыков. Команда начала подниматься по лестнице на второй этаж. Там уже стояли наготове те два агента, что следили за Пиньжаковым. Они высовывались из номера и подавали товарищам непонятные знаки. Потом оказалось, что оба были пьяны вусмерть и едва стояли на ногах. В этот раз ребята напились со страха. Потом Филиппов наказал их, вычтя из жалования по пять рублей.

То ли пьяные агенты нашумели, то ли кто другой, но Двоедан напал первым. Он выскочил вдруг в коридор и открыл стрельбу по сыскным сразу из двух револьверов. Надзиратели сгрудились позади щита. Алексей Николаевич тоже пригнул голову. Пули летели тут и там, ударяли в щит, разбили лампу под потолком. Команда затаилась и ждала, когда у негодяя кончатся патроны. Лыкову это надоело. Он высунулся из-за сыскных и, быстро прицелившись, дважды выстрелил.

Бандит упал как подкошенный. В коридоре сделалось тихо. Кренев осторожно подошел к лежащему, наклонился. Потом обернулся к статскому советнику и одобрительно сказал:

– Хорошая кучность! Один заряд в щеку, второй в сонную артерию. Готов…

– Это ему за Изралова, – подхватил кто-то из надзирателей и харкнул на покойника. Остальные сделали то же самое.

Обыск в комнате дал результат. В запечье нашли двадцать фунтов губчатой платины. Серая пористая масса так мало походила на драгоценный металл, что полицейские едва не выкинули ее в помойное ведро.

Еще одна находка обнаружилась на подоконнике – ассигновка дирекции Морского порта. Прочитав ее, сыщики бегом отправились туда и едва не опоздали. На внешнеторговом причале ни с того ни с сего загорелся германский пароход «Ханс Леонарди». Утром он должен был отплыть в Данциг. Согласно ассигновке, именно на этом пароходе находилось два места, которые пересылало Общество транспортирования кладей и товаров «Гергард Гей». Владельцами общества являлись немецкие негоцианты еврейского происхождения Леонарди и Блюмберг.

Пароход горел всю ночь, верхняя палуба и рубка превратились в угли. Но трюм и его содержимое пожарные сумели отстоять. Когда корабль остыл, сыскные обшарили его и нашли четыре пуда чистой платины. Той самой, что была украдена у товарищества «Тентелевский химический завод». Груз был оформлен как свинец и прошел таможенный контроль.

Глава 5

На Урал

В особняке мануфактуриста Вырапаева, а на самом деле петербургского Мориарти Рудайтиса, собрались трое человек. Хозяин бегал по кабинету и сквернословил. Его молча слушали хозяин резбенно-иконостасной мастерской Ногтев, он же старый бандит Верлиока, и адвокат Аванесян.

– На сто пятьдесят тыщ нагрел, скотина! – чуть не рыдал «иван иванович». – За меньшие суммы я головы срезал! Ах …! Да я его! Не прощу, не прощу…

Верлиока сказал в сторону:

– Узнаю Алексея. Завсегда он так умел. Ловок!

– Что? – осекся Рудайтис.

– Да, говорю, я его смолоду знаю. Действенный человек.

– Тьфу! Я этого действенного…

Он покосился на адвоката и проглотил окончание фразы. Потом истребил полстакана водки, несколько успокоился и приказал Ногтеву:

– Вызови ко мне Корявого. Срочно.

– Как скажешь… – пробормотал старый головорез. По лицу его было видно, что он не одобряет решение шефа. Однако спорить не решается…

Тут заговорил Аванесян:

– Сергей Родионович, вы совершаете ошибку.

– Я – ошибку? – взвинченным голосом переспросил «иван иваныч». – В каком смысле? Вы на что подумали?

– Вы же хотите убить Лыкова.

– Господь с вами, и в мыслях не было!

Аванесян не отставал:

– Лыков – полезный человек. Его слову можно верить.

– Да я других куплю, оптом, за червонец дюжину. Они там все продажные.

Адвокат возразил:

– Продажные полезны, когда можно дать денег. Но есть случаи, когда надо дать слово. Тут и пригодится статский советник. Он рано или поздно сделается генералом, вырастет и в должности. Тем лучше, наши договоренности перейдут на другой уровень.

Рудайтис нахмурился:

– Сурен Ованесович, я вас держу не для таких советов, а для других. Понятно?

– Однако…

– Сурен Ованесович! Не лезьте куда не просят. В наших делах вы не сведущи, уж поверьте. Лучше вам их и не знать.

– Но…

Хозяин крикнул громко:

– Порфирий!

Тут же вошел крепыш в ливрее, сидевшей на нем, как маскарадный костюм.

– Проводи господина присяжного поверенного до калитки.

– Слушаюсь.

Аванесян вышел, красный от негодования. Когда дверь за ним закрылась, Ногтев веско заявил:

– А он прав.

– И ты туда же?

– Тебе, Ларион, обидно, я понимаю. Платину Лыков у тебя отобрал. Но почему? Потому, что ты его оттолкнул. А ведь был уговор. Об том…

– Об чем, старик? – рявкнул «иван иваныч». – Что можно на сто пятьдесят тысяч греть? Да за такие деньги я самому царю голову на рукомойник положу[49].

– На сто тыщ тебя уже взгрел его сын, в Персии. Помнишь? Ты же ему спустил? Спусти и теперь. Ты первый начал, вот Лыков и отвечает.

– Отвечает он… Я, по-твоему, должен был ему Графа Платова отдать? Самого нужного сейчас человека? Знаешь ведь, какой гешефт намечается. Всю тайную золотую и платиновую добычу на Урале можно себе подчинить. Обороты миллионные. Я сделал главное – нашел покупателя. Такого, у кого средства никогда не кончатся. Потому как это кайзер Вильгельм.

Рудайтис перевел дух, сел в кресло и продолжил:

– А Граф Платов должен с другого конца отстроить. На всем Урале. Слышал, теперь появились такие аппараты, пылесос называется? Вжик – и пыль собрал. Вот такой «пылесос» мне обещал Матвей Досифеевич. То, что мимо казны проходит, и старательское, и от горбачей, в мою кучу сгрести. А самое главное – то, что утаили управляющие от своих хозяев в столицах. Вот где главные покражи. Матвей с Урала, подноготную знает. Авторитетный фартовый, много лет в «иванах» ходит. Другого такого нет. Лишь он сейчас может устроить тот «золотой пылесос». Понимаешь, старик? Не могу я отдать Лыкову такого нужного человека.

– Но Шелашников сам виноват. Зачем зарезал сыскного? Ты же знаешь, как они мстят за своего. Лыкова можно понять.

Рудайтис вздохнул:

– Что вышло, то вышло. Чего теперь жалеть? Но оставить его без наказания я не имею права, иначе он почует мою слабину. Тут пошло на принцип. Око за око, зуб за зуб. И настоящий фартовый всегда прав! Мне, может, и самому жалко Лыкова. Но теперь ему крышка. Иди, Верлиока, не зли меня. Присылай Корявого, остальное тебя не касается.

Старик тоже вздохнул и ушел. Через четверть часа явился высокий мужик лет сорока: лицо в щербинах, глаза как две щелки, крупные красные руки… Про таких говорят: еловая кожа, сосновая рожа. Сесть он не посмел, приказ «ивана иваныча» выслушал стоя.

– Ты про Лыкова слыхал? – начал тот.

– Слыхал.

– Надо его сложить. Как, справишься?

– Сложить можно любого. Если сделать, как надо.

– Вот и сделай, как надо!

– Слушаюсь, – кивнул бандит.

– Учти, при нем грек состоит, Азвестопуло его фамилия. Того тоже сложи.

– Угу.

Рудайтис начал нервно барабанить пальцами по столу. Его бил нервный тик, было видно, что он волнуется.

– Оба опасные, даже молодой, – продолжил он наставления.

– Я сам опасный, – осклабился Корявый.

– Возьми людей, сколько надо. Верлиока распорядится. И еще…

Бандит ждал, а «иван иваныч» все тянул:

– Это… как бы сказать? Хорошо бы не здесь их сложить, а в другом каком месте.

– В каком? – не понял Корявый. – Схватить и вывезти за город?

– Да нет, лучше бы пускай они уедут в командировку, и там их прищучить. Чтобы не Филиппова люди нас потом искали. А в глубинке сыщики вялые, там легче тебе будет.

Рудайтис отвернулся к окну и делано зевнул:

– Да только как их выманить? Нет уж, бей, где получится. И это… изобрази обычный грант. Часы срежь, карманы выверни…

Бандит почесал сизый нос и ответил:

– Слушаюсь. Адресок бы…

– Верлиока даст наводку. Ступай.

Под вечер в кабинет статского советника явился рассыльный и доложил:

– Вас господин спрашивает. Просят спуститься.

Алексей Николаевич накинул сюртук и вышел в вестибюль. Там стоял, прислонившись к колонне, присяжный поверенный Аванесян.

– Сурен Ованесович? Здравствуйте. Чему обязан?

Гость отвел сыщика в угол и сказал вполголоса:

– Я не должен этого делать… Но, с другой стороны, должен.

Лыков усмехнулся:

– Так должны или не должны?

– Кажется, Вырапаев приказал убить вас.

Усмешку мигом сдуло с лица сыщика.

– Вот как… Это точно или вам показалось?

– Вслух при мне он этого, конечно, не сказал, такие вещи говорят без свидетелей. Но очень на то похоже. Я пытался его отговорить. И еще один человек, вы его не знаете, тоже возражал. Но не получилось. Вырапаев пылает весь, он желает отомстить.

– За четыре пуда платины?

– Да. Потеря большая, его взяло за живое. Так что, Алексей Николаевич, берегитесь. Он чрезвычайно опасный человек.

Лыков повел плечами:

– Да уж, самый опасный сейчас во всем городе. Знаете, как его Азвестопуло называет? Мориарти.

Они помолчали, потом статский советник спросил:

– Еще что-нибудь знаете?

– Он вызвал Корявого. Понятия не имею, кто это такой, но, видимо, головорез.

– Корявый… Не слыхал. Ну, разберусь. Спасибо за предупреждение, Сурен Ованесович. Вы очень рискуете, помогая мне. Ларька Шишок, он же Рудайтис, который живет под именем Вырапаева, не простит вам, если узнает. Будьте осторожны.

Мужчины пожали друг другу руки, и присяжный поверенный удалился. Лыков поднялся к себе. Азвестопуло поймал его взгляд и вскинулся:

– Что случилось? Кто к вам приходил?

Алексей Николаевич рассказал. Грек был ошарашен:

– Убить статского советника из Департамента полиции? Он с ума сошел? С него с живого не слезут, я его своими руками удавлю!

– А если и ты на очереди? Это месть за платину.

– Другие найдутся. Вся полиция бросится искать, и не успокоятся, покуда не поймают. Вон Изралов вообще чина не имел. А мы как взялись? Пиньжакова уже достали, и Граф Платов никуда не денется, получит свое. Фартовые знают этот закон! Я…

– Заткнись! – тихо сказал статский советник и сжал голову руками. Опять на него охотятся… В первый раз это было в Варшаве много лет назад[50]. Потом, в последнее лихолетье, заимел зуб на него маньяк Варешкин. Неприятно, когда живешь, ходишь по улицам, садишься на извозчика, угощаешься в ресторане – и знаешь, что на мушке. Тошно, под ложечкой сосет, руки потеют. Ноги ватные… Эх, Шишок, Шишок. Тягаться со мной решил? Ну, попробуй.

Тут Алексей Николаевич вспомнил, как в их первую встречу бандит сказал: если такой человек, как я, решил кого-то убить, он это сделает. У сыщика даже спина зачесалась. Ведь действительно защиты нет. Великих князей и министров взорвали, а там охраны было немерено. И не уберегла охрана. А уж чиновника в пятом классе…

Усилием воли Лыков отогнал страх:

– Сергей, объявляю всеобщую мобилизацию. Дело серьезное. Ходим на цырлах, глаза навыкате. Понял? В том смысле, что держимся настороже. Глядим в оба! Ты отвечаешь за мою спину, я за твою. И пробуем выяснить, что это за Корявый такой выискался на наши головы.

Помощник похлопал себя по боку:

– Я без шпалера теперь даже в отхожее Департамента полиции не пойду. И вам не советую.

– Согласен, – ответил Лыков. Он открыл стол, пошарил там и извлек браунинг.

– Черт, я его не почистил с тех пор, как брали Двоедана. И обойму не сменил.

– Вот! И от бандитов бывает польза, – съязвил грек. – Затем…

Он сделал паузу, как актер школы Станиславского, и продолжил:

– … надо взять напрокат парочку панцирей. Не возражаете?

– Возражаю. От них летом жарко, а зимой холодно. И движения они сковывают, что бы ни говорил Владислав Францевич[51]. Так что себе возьми, а мне не надо.

– Ой ли? А ежели подумать? – пробовал настаивать Азвестопуло.

– Лауниц[52] тоже носил броню под мундиром, и что? Террорист застрелил его в затылок.

– Обскурант, – обозвал шефа коллежский асессор. – Хуже – филистер. Я себе возьму, назло вам, ваше высокородие. Что мы еще делаем, кроме как держим ушки на макушке?

– Ты иди в картотеки. Прочеши все подряд. Начни с нашей и будь готов обшарить другие. Помнишь, как разыскали Двоедана? В Москве у Кошко. Копай на сажень, ищи все, что есть про Корявого.

– А вы?

– Я? – задумался на секунду статский советник. – Я поеду в Литовский замок. Буду наводить справки там.

Отбыв полгода в Петербургском исправительном отделении, Лыков завел там сильную агентуру. Сидевшие в кутузке фартовые знали, что тюремное начальство за ними приглядывает. Капорников время от времени разоблачали и убивали. Люди, завербованные Алексеем Николаевичем, относились к другому сорту. Их невозможно было заподозрить. Лучшим из осведомителей являлся банщик Искандер Гази Вали-хан. Наружно он едва понимал по-русски, и сидельцы говорили при нем откровенно на секретные темы, не боясь, что он их подслушает. На самом деле бакинский татарин знал четыре языка и все понимал. Вали-хан стал самым ценным агентом сыщика, поскольку баня в тюрьме – нечто вроде всесословного клуба. Но за минувшие полтора года Искандер успел освободиться. Вместо себя он оставил соотечественника, налетчика Мехмед-оглы по кличке Базалай. Тот был похуже – знал только три языка, но быстро вошел во вкус. Освед получал жалование из двух источников: ПСП платила ему пятерину в месяц, а Лыков добавлял еще столько же. Уже не раз подслушанные в бане разговоры помогали сыщикам предотвратить преступления. Ведь многие злодейства совершались на воле, а придумывались в тюрьме.

Приехав в арестантские роты, Алексей Николаевич сперва вызвал старшего надзирателя татебного отделения Заседателева. Этот человек тоже был у него на связи и получал два червонца в месяц, несмотря на то что числился на государственной службе[53]. Он поставлял Лыкову сведения о состоянии дел в самом опасном отделении Литовского замка. Как старший надзиратель, Иван Кирьянович знал много, но рассказывал не все. Сыщику приходилось с этим мириться.

– Приветствую! – статский советник подал служителю руку с зажатыми в ней двумя «красненькими». Тот сунул их в карман и вытянулся во фрунт:

– Здравия желаю, ваше высокородие!

– Распорядитесь, пожалуйста, насчет чая, есть разговор.

Заседателев как начальство занимал отдельную комнату, где и состоялась беседа. Лыков сказал, что ему нужно знать все о фартовом по кличке Корявый.

– Он сидит у нас в замке? – первым делом спросил освед.

– Увы, не тот случай. Стервец где-то гуляет, здесь, в Петербурге. Я знаю лишь кличку и то, что он убийца.

– Корявый… – повторил Заседателев. – Никогда не слышал. Беру в работу.

Оба понимали, что если где и наводить справки о гайменнике, то именно в татебном отделении – там сидят особо опасные арестанты.

– А теперь проводите меня в баню.

Лыков накинул плащ тюремной стражи, натянул фуражку с кокардой низко на лоб и отправился в сопровождении старшего надзирателя в подвал корпуса, что шел по Тюремному переулку. Заседателев остался в коридоре, а сыщик быстро переговорил с Базалаем. Тот, как и старший надзиратель, отделался полным незнанием. Кличка вроде бы заурядная, корявых арестантов пруд пруди. Но все мелочь, воришки да грабители. Разбойника освед припомнить не смог и тоже взял задание в работу.

Уже вечером Алексей Николаевич получил первые сведения о новом противнике. Левиков услышал от Азвестопуло про загадочного убивца и сказал:

– Есть такой. Из Харбина к нам приехал. Однако сыскная полиция располагает, по сути, лишь слухами. Сам парень нам не попадался.

– Давайте слухи, – потребовал Сергей. И записал то немногое, что люди с Офицерской знали о Корявом. Согласно этим сведениям, ему лет сорок или чуть больше. Специальность – убийства на заказ. Опасный, владеет всеми видами оружия, меняет внешность. Умеет мастерить ручные бомбы! Особая примета – рябое лицо, но он обучен гримироваться. Судя по всему, навыки убийца получил и развил в Харбине, где служил в охранной страже КВЖД. Чины этой стражи имели большой опыт схваток с хунхузами.

Сведения были поверхностные и радости не прибавляли. Лыков с Азвестопуло в январе вернулись с Дальнего Востока, где насмотрелись на тамошние порядки. Черт ногу сломит! Японская разведка, корейские партизаны, китайские контрабандисты, хунхузы, русские головорезы, дикая золотодобыча, незаконное выращивание опиума и женьшеня, война монголов с китайцами, триады, германский шпионаж… Человек, закаленный в таком горниле, действительно представлял большую опасность.

Однако долго думать над новой проблемой сыщику не дали. Он пришел домой, взялся за газеты, как вдруг затрещал эриксон. Статский советник снял трубку и услышал голос ротмистра Штера, адъютанта Джунковского по Отдельному корпусу жандармов:

– Алексей Николаевич, добрый вечер. Генерал вас вызывает, срочно.

– Добрый вечер, Николай Петрович. Куда явиться, к вам на Фурштатскую?

Джунковский занимал две должности: товарища министра внутренних дел и командира ОКЖ. Соответственно он имел две приемных – одну на Фонтанке, 16, а вторую на Фурштатской, 40.

– Да. Авто за вами выслано, поторопитесь, пожалуйста.

Лыков вышел к подъезду. Там уже фырчал «ландоле», у шофера под кожаной курткой виднелся серо-голубой жандармский мундир. Через четверть часа сыщик входил в квартиру генерала, где он оказался впервые.

Джунковский встретил гостя неприятной фальшивой улыбкой:

– Ну вот, Алексей Николаевич, пришло время отдать должок за вашего помощника. Надеюсь, не забыли о нем.

– Не забыл.

– Тогда начнем разговор.

Генерал сел, теперь он смотрел серьезно, даже сурово:

– Что вы знаете о Лбове?

– О разбойнике Александре Михайловиче Лбове?

– Да.

– Его повесили. Сколь помнится, в ночь с первого на второе мая тысяча девятьсот восьмого года во дворе Вятской губернской тюрьмы.

Жандарм стал топорщить усы:

– Откуда такая осведомленность? Даже день казни помните.

– Меня командировал в Пермь директор Департамента полиции, чтобы я дал оценку деятельности тамошнего полицмейстера Церешкевича.

– И как оценили?

– Так, что он все еще на должности, – коротко ответил статский советник.

– Говорят, что он живет не по средствам, – заявил генерал. – И входит в «компанию алкоголиков», как они сами себя называют.

– Николай Николаевич помогает пермским конезаводчикам продавать лошадей. Получает за это куртажные. Закон не запрещает. А «компания алкоголиков» – это просто группа чиновников, которые вместе проводят вечера. Церешкевич – веселый и приветливый человек, всеобщий любимец и происходит из старинной дворянской семьи.

– Хм. Понятно. Поручение, которое я хочу вам дать, касается именно Лбова. Он уже шестой год как горит в аду. Но остались его приспешники, недобитки. И остался его клад.

– Клад? – Лыкову показалось, что он ослышался.

– Да, награбленные им сокровища. Их ведь так и не нашли. Атаман на следствии их не выдал, его вздернули, а казна его осталась. И сейчас, согласно сведениям, полученным нами секретным путем, товарищи Лбова хотят использовать ее для цареубийства.

Стало слышно, как в кабинете тикают напольные часы и муха стучится в стеклянный рожок настенника[54]. Лыков обдумал услышанное и спросил:

– Сведения проверенные?

– Мне говорят, что да.

– Кто говорит?

– Начальник Петербургского охранного отделения полковник фон Коттен и его коллега из Вятки полковник Комиссаров.

– Фон Коттен – выдающийся офицер, – с уважением отозвался о питерце сыщик. – Второй – человек ненадежный, но, если Михаил Фридрихович так утверждает, к сообщению надо относиться серьезно.

Он знал, что Джунковский невзлюбил фон Коттена и всеми правдами и неправдами стремится отчислить его от должности. Если бы не помощь градоначальника, генерал-майор уже давно бы съел полковника. Вот и сейчас, услышав такую аттестацию из уст подчиненного, Джунковский поморщился:

– Я другого мнения о фон Коттене, ну да ладно, речь сейчас не о нем. Согласитесь, что любую информацию, касающуюся безопасности государя, мы должны тщательно проверять.

– Безусловно, Владимир Федорович. Я весь внимание. Что требуется от меня?

– Поехать на место и разобраться.

– В Пермь? – уточнил сыщик.

– Не совсем. Следы ведут в Екатеринбург. Вы знаете, что химики сделали анализ той платины, что вы нашли в номерах «Везенберг»?

– Нет.

Генерал раскрыл папку:

– Здесь сказано, что металл был добыт на Березовском прииске. Который в тринадцати верстах от уездного города Екатеринбурга.

– А как они это определили?

– По примесям, – уверенно ответил товарищ министра. – Вот тут написано: металлы группы платинового ряда осмий, иридий, па… хм! палладий, родий и рутений находятся в таком соотношении друг с другом, что это прямо указывает на место добычи самородной платины.

Тут дверь без стука открылась и вошел Лыкошин. Тайный советник, сенатор, он занимал должность товарища министра внутренних дел еще со времен Столыпина. И был одним из главных его сподвижников в аграрной реформе. Сыщик мало его знал, но относился, как и многие, с почтением.

– Добрый вечер, Алексей Николаевич, – сказал сенатор, протягивая руку.

– Добрый, Александр Иванович.

– Я посижу, послушаю, хорошо?

Разговор продолжился. Джунковский спросил:

– Знаете, в какую сумму оценивается пропавший клад Лбова? В два миллиона рублей! За такие деньги можно истребить все правящие дома Европы!

Чиновник особых поручений заерзал:

– Извините, не могу поверить в это. Тут ложный слух, не более.

– Докажите, – встрял Лыкошин.

Алексей Николаевич понял, что крепко влип. Все в этом разговоре было не так. Казненный боевик не мог иметь столь огромных средств, это понятно и малому ребенку. Доказывать, что это ерунда? Глупо. Кроме того, Лыкошин занимался в министерстве крестьянскими делами, переселенчеством, возглавлял Земский отдел, пытался продолжать реформы Столыпина. Какое ему дело до повешенного террориста и его добычи?

– Ну? – поддакнул генерал.

– Господа, я не занимался плотно разбойником, но кое-что знаю, – стараясь оставаться спокойным, начал сыщик. – Помните, сколько денег у него изъяли при аресте? Не помните? Сорок два рубля. Как-то мелковато для миллионщика.

– Так он не возил миллионы с собой, а прятал в лесу, – тут же возразил Джунковский.

– И на следствии его про них не спросили?

– Может, и спросили. Да он промолчал и унес тайну клада в могилу.

Лыкошин подхватил:

– А теперь те его сообщники, кто знал секрет, хотят вырыть клад и обратить его на нужды террора. Надо им помешать.

Чушь же… Однако оба товарища министра сидели со строгими, даже торжественными лицами. Театральная постановка? Для чего? Но раздумывать долго Алексею Николаевичу не дали. Джунковский встал, подчиненному пришлось сделать то же самое.

– Передаю вам приказ министра, который, в свою очередь, получил его от председателя правительства. Вам надлежит провести секретное дознание в отношении сведений о кладе Лбова. И о планах террористов насчет сокровищ. Там, по слухам, золото, похищенное с уральских рудников. Оно не ржавеет, не портится и где-то лежало пять лет, ждало своего часа… А может, его уже обратили в деньги. Так вот, вы должны клад найти, а злодеев выявить и арестовать. Действовать на первых порах вам, господин статский советник, придется в глубокой тайне. О поручении будут знать только губернатор Пермской губернии, полицмейстеры Перми и Екатеринбурга и чины жандармского корпуса. Понятно?

– Да.

Лыкошин взял сыщика за рукав и фальшиво-проникновенным голосом продолжил:

– Это большая честь и серьезная ответственность. Недобитки армии Лбова получили по пять лет ссылки и теперь вышли на свободу. Тогда не хватило доказательств, чтобы их повесить, и теперь вот пожинаем плоды… Жизнь государя в опасности!

– Кто вам понадобится для выполнения поручения? – жестко спросил командир жандармов. – Азвестопуло? Забирайте, я скажу Белецкому. Кто еще?

– Полковник Запасов из железнодорожной жандармской полиции. Очень опытный, храбрый, компетентный.

– Приказ по корпусу будет завтра. Старший команды – вы. Идите и пишите план дознания. Даю вам два дня на ознакомление с историей Лбова и лбовщины в целом. В пятницу приходите, посмотрим. Время золото! А может, и платина. Желаю успеха.

Глава 6

Лбов и лбовщина

Утром следующего дня статский советник обложился бумагами. Для этого пришлось надолго поселиться в архиве Департамента полиции. Чтение оказалось захватывающим.

«Марево пятого года»[55] породило нескольких легендарных разбойников. На Кавказе прославился Зелим-хан. В северо-западных губерниях – Савицкий. А в Пермской прогремела, и долго потом не утихала, фамилия Лбов.

Сельский обыватель селения Мотовилихинского завода Александр Михайлович Лбов родился 11 марта 1876 года. Селение входило в одноименную волость Пермского уезда, фактически являясь пригородной слободой губернского города. Оно было крупным – до 16 000 жителей – и сложилось вокруг казенных Пермских пушечных заводов.

Парень послужил и лесным объездчиком, и токарем. В 1897 году попал на военную службу, где за высокий рост и гордую осанку был причислен к лейб-гвардии Гренадерскому полку. Но всего через год рядового отпустили обратно домой. Неизвестные застрелили его старшего брата Василия, обладавшего крайне тяжелым нравом. Александр остался единственным совершеннолетним сыном при престарелых родителях и вышел в запас[56]. Однако за время службы он хорошо овладел оружием, привык к воинской дисциплине, что потом ему пригодилось.

Семейство Лбовых пользовалось у соседей уважением. Отец, сотский староста, имел Георгиевский крест за турецкую войну. Он не столько пахал землю, сколько барышничал – торговал лошадьми. Лбовы вели тяжбу по поводу земельного участка в пять десятин, которым их род пользовался аж 106 лет. Но земля понадобилась заводу и после долгих судов и апелляций отошла ему – она не была оформлена должным образом. Этот случай сделал бывшего гренадера ярым противником власти. Он много лет мстил казне: ломал станки, поджигал строения, занимался вредительством. А затем подоспело лихолетье…

В 1905 году стало трясти столицы, крупные промышленные центры, в деревнях запылали помещичьи усадьбы. В Прибалтике, Польше, на Кавказе обильно полилась кровь. Не осталась в стороне и Мотовилиха. На ППЗ[57] начались волнения, перешедшие в забастовки. И все рабочие завода одномоментно были уволены. Оказался за забором и Александр. Тут в нем впервые проснулись лидерские качества. Он попытался взбулгачить заводчан: 13 декабря руководил строительством баррикад, отобрал револьверы на керосиновом складе Товарищества братьев Нобель. Обнаглел до того, что попытался на глазах у публики в одиночку разоружить на Большой улице трех городовых. После этого ему пришлось бежать из дома. Лбов поселился в лесу неподалеку, вместе с приятелем Михаилом Стольниковым. Там они жили полгода, еду им носили родственники. Никаких акций эти начинающие лесные братья[58] не предпринимали, просто таились. Однако в Перми и Мотовилихе продолжало бурлить.

Лишь 5 мая 1906 года беглецы совершили первый теракт: ранили некоего Ширяева за сотрудничество с полицией. Лбов лично стрелял из винтовки с примкнутым штыком. Еще в армии он запомнил, что наличие штыка повышает кучность боя, и теперь всегда носил с собой невесть откуда добытую трехлинейку. Ранение у Ширева оказалось легким, но впервые пролилась кровь.

Два отшельника постепенно входили во вкус. Их пригласили помочь боевикам РСДРП, поучаствовать то в организации побега из тюрьмы, то в эксе сборщика винной монополии. Видимо, нападение на дом заведующего лесозаготовками пушечных заводов Зимина в деревне Дивья не обошлось без них. Полиция либо терпела лесников, либо просто не замечала. Вялотекущая партизанщина закончилась с прибытием в Пермь отряда питерцев. Это были Дмитрий Савельев по прозвищу Митя Сибиряк и его люди – автономная группа террористов-экспроприаторов. Группа состояла из бывших боевиков ПСР[59] и РСДРП, беглых кронштадтских матросов, студентов и прочих авантюристов. А тут еще в Мотовилихе убили помощника пристава Косецкого. Члены большевистской боевой дружины сделали это самовольно, без санкции партийного начальства. Из-за чего оно рассердилось и повелело дружину распустить. Часть согласилась, но другие, духовитые, отказались сдать оружие и ушли в лес к Лбову. Так у атамана вместо одного старого приятеля в подчинении оказалась значительная сила.

С этого момента спокойная жизнь в Мотовилихе и окрестностях закончилась. Лбов, он же Длинный, показал себя выдающимся организатором. Он сплотил людей, создал в лесу укрепленный лагерь, раздобыл оружие и начал воевать с властью.

Вооруженные нападения стали следовать одно за другим. Партизаны расстреляли из засады полицейский наряд; взорвали помещение стражников в волостном правлении, а затем квартиру мастера модельного цеха Соснина; ограбили лесопромышленника Медведева; убили полицейского осведомителя Бурдина; смертельно ранили сборщика винных акцизов Орлова. Все эти акты молва связывала со Лбовым. Полиция спохватилась и начала действовать. В Мотовилиху прибыл отряд драгун 54-го Новомиргородского полка. Селение сделали столицей вновь созданного 5-го полицейского стана и довели численность стражников до 80 человек. Пермское охранное отделение наводнило окрестности агентурой. Были арестованы родители Лбова и Стольникова, жена атамана Елизавета, другие родственники. Их держали в тюрьме как заложников, безо всякой вины. Леса мотовилихинской дачи прочесывали драгуны и отряды конных лезгин[60]. Товарищи предложили Длинному на время уехать, купили ему паспорт. Но тот отказался.

Питерцы были самыми умелыми боевиками в банде и самыми неугомонными. Лбов держал всех в кулаке. Он не допускал среди своих людей пьянства, лично вел счет деньгам, покупал много оружия и боеприпасов, наладил снабжение лесного лагеря, завел разведку и контрразведку. Новичков заставлял убить первого попавшегося полицейского, чтобы проверить их боевые качества, а заодно связать кровью.

Вокруг вожака сформировался ближний круг отчаянных людей: Гресь (Гром), Пищулев (Темный), Ларьков (Ворон), Григорьев (Медведь), Моржухин (Ваня Охтенец), Панфилов (Ястреб), Павлов-Баранов (Фомка Василеостровский), Максимов (Сорока). Война с правоохранителями приобретала все более ожесточенные формы, обе стороны несли потери. С лета 1906 года по осень 1907-го в Пермской губернии было очень неспокойно. Перестрелка в губернском городе, затем сразу четыре экса в одну ночь в Мотовилихе. Нападение на винную лавку в селе Троицком. Подрыв дома крестьянина Лядова в деревне Малые Дровосеки (его сочли доносчиком, в итоге погиб его сын). Нападение на дрожжевой завод Бобрика. Тройная экспроприация в селе Хохловском. Разгром конторы князя Абамелек-Лазарева в Полазне (погиб управляющий Копылов, его ранили, а потом добили штыками). Подрыв домов Петелина и Чогоницына (у того тоже убили сына). Казнь монархиста Афанасия Русских, а затем его младшего брата Филиппа. Убийство стражника Беляева и старшего мастера ППЗ Билева. Поджог казенного лесопильного завода в Надеждинске. Убийство там же управляющего рельсопрокатного завода Прахова и заведующего хозяйственной частью Кампо-Сципио. Экспроприация почтово-телеграфного отделения в селе Веретье (погибли начальник отделения и два стражника). Убийство помощника мотовилихинского пристава Лемеша, начальника службы внешнего наблюдения Пермского охранного отделения Калашникова и трех городовых. Ограбление сберегательной кассы в Слудках, нескольких винных лавок, приисков Пеклевский, Евдокиевский и Александровский. Захват контор Верх-Исетских заводов и Верхотурского золото-платинового товарищества.

Особенно эффектно выглядел разгром казенных винных лавок. Банда входила в село средь бела дня, с красным флагом. Во главе отряда шел сам Лбов, вооруженный винтовкой с примкнутым штыком. Его горделивая осанка сразу бросалась в глаза. Боевики громили лавку, забирали выручку, а бутылки с водкой разбивали. Потом толкали речь о борьбе с самодержавием и удалялись.

Совершая нападения, Лбов ухитрялся уходить от погонь и многочисленных засад. Особенно характерен эпизод со штурмом дома Фердинанда Витте в селении Малая Язовая. Полиция узнала, что там ночуют сам атаман и его жена. Избу окружили, в операции вместе с полицией участвовали драгуны. Началась перестрелка. Дом Витте изрешетили насквозь – в нем насчитали потом более 700 пулевых отверстий. Но Лбов и его боевики необъяснимым образом вышли из оцепления и скрылись в лесу…

Самым шумным успехом стал захват на Каме парохода «Анна Степановна Любимова». Ночью 2 июля 1907 года 11 человек, в том числе одна женщина, напали на команду и пассажиров. Их целью была почтовая каюта, в которой везли деньги для Оханского казначейства. При штурме каюты боевики застрелили урядника, фельдфебеля воинской команды и тюремного надзирателя, а заодно – случайно – матроса судовой команды Маякова. Почтовик отдал ключи без сопротивления. Лбовцы захватили 33 000 рублей, после чего пошли по каютам. На пароходе плыл пристав Горбко, они хотел его найти и прикончить, но тот сумел спрятаться. Тогда боевики отоварились в буфете: взяли несколько фунтов колбасы, две бутылки молока и булки. Заплатили за все до копейки! Пассажиров не тронули, грабежа не допустили. Извинились перед командой за убийство матроса, сели в лодку и уплыли.

Власти окончательно рассвирепели, и для лесников настали трудные времена. Со второй попытки полиции удалось арестовать Митю Сибиряка. Его свозили в Петербург, где приговорили к виселице, и вернули обратно в Пермь, где уже за здешние подвиги повторно присудили смертную казнь. В конце апреля 1908 года тюремщики пришли в камеру для приведения приговора в исполнение, и Сибиряк с сообщниками напал на них. В завязавшейся схватке его зарубили шашками, трех других – Сороку, Уральца и Фомку Василеостровского – ранили, перебинтовали и повесили.

Попался и ближайший друг Лбова Михаил Стольников. В тюрьме он сошел с ума: перестал есть горячую пищу, боялся воды и прекратил умываться, покрылся вшами… Товарищи пытались его подкармливать, но бедолага опасался, что его отравят, и ел только хлеб. В конце концов Стольникова отпустили домой, где он вскоре умер.

Однако после рейда банды на Надеждинский завод и казни директора поддержка населения для нее закончилась. Предприятие было закрыто, всех рабочих рассчитали. Это вызвало недовольство жителей, партизанам пришлось срочно уходить. А после ограбления Туринских приисков, где лбовцы взяли более 60 000 рублей, атаман выдал всем по двадцатке. Остальные деньги зажал – для закупки оружия и помощи столичным эсерам. В банде возникло недовольство, часть боевиков откололась.

Охранное отделение внедрило в окружение партизан своих агентов. Появились и предатели – Худорожков, Двойнишников-Окунь, Дмитрий Тихомиров (сын Федора Тихомирова, командира отряда, ушедшего от Лбова из-за чрезмерной властности атамана). В конце концов лесные братья разделились. Часть во главе с самим Лбовым ушла в Верхотурский уезд, а там рассеялась. Ястреб с Апостолом увели своих людей вниз по Каме, но возле села Никольское полиция их поймала и кого перестреляла, кого захватила. Третья группа перебралась в Екатеринбургский уезд. Вскоре при неудачной попытке экспроприации в конторе асбестовых копей Поклевского-Козелл она тоже была перебита. Начались суды. Они шли в разных городах. Многие партизаны взобрались на эшафот, еще больше бандитов получили каторгу. Против некоторых улик собрать не удалось, головорезы отделались пятью годами ссылки и теперь, в 1913-м, вышли на свободу.

Сам Лбов скрылся. Лишь в начале 1908 года жандармы выяснили, что он проживает в Вятке по подложному паспорту. Начались поиски атамана. Он чувствовал уже, что конец близок. Тем не менее успел передать знаменитому эсеровскому боевику Соколову-Медведю деньги для шумного экса в Фонарном переулке в Петербурге. Еще раньше Лбов переслал в столицу 15 фунтов экстрадинамита. Именно этот динамит был найден на теле террористки Рогозниковой, когда она убила начальника Главного тюремного управления Максимовского.

Атаман залег на дно аж с ноября 1907-го. Он сменил два квартиры – старухи Зубовой, на углу Стефановской и Владимирской улиц, и портного Никитина, на углу Пятницкой и Всехсвятской. Полиция сбилась с его следа.

11 февраля 1908 года Лбов с двумя товарищами – фотографом Шмаковым и отчисленным семинаристом Мышкиным – приехали в Нолинск, где у тех имелась родня. Атаман обдумывал план весной вернуться в родные края и набрать там новый отряд. От безделья, за каким-то чертом, он решил выследить здешнего надзирателя Сергеева. На пару с Мышкиным Лбов стал фланировать под окнами полицейского. Тот, не будь дурак, заметил их и послал стражника в штатском проследить за незнакомцами. Стражник довел подозрительных людей до первого городового и велел тому их арестовать. Незадачливые филеры бросились в разные стороны. Мышкин тут же сдался, а Лбов открыл огонь из маузера. Ему удалось смертельно ранить стражника Незлобина, но подвел маузер – во второй обойме перекосило патрон. Налетел конный городовой, сбил атамана с ног, и его связали…

В участке боевик назвался уголовным Сенькой Лещом. У него отобрали маузер с четырьмя обоймами и деньги: пять золотых пятерок и семь рублей бумажками. Давать показания арестованный отказывался. Лишь в начале марта вятские жандармы узнали, кто сидит в нолинской тюрьме. Начальник ГЖУ полковник Милюков лично приехал за знаменитым узником и отвез его в Вятку. Из Перми вызвали околоточного надзирателя Крюкова, знавшего Робин Гуда в лицо. Началось следствие.

Суд состоялся 22 апреля в казарме 231-го Котельнического резервного батальона. Приговор был ясен заранее. В заключительном слове атаман сказал: «Я уже с весны прошлого года чувствовал, что близок мой конец. Устал». Прокурор спросил, а зачем он вообще стал стрелять в городовых? Ведь имел на руках надежные документы. Получил бы месяц тюрьмы за незаконное ношение оружия и вышел бы потом на свободу неузнанным. Лбов ответил: «Что я вам, Стессель, что ли? Это он сдался и сдал весь Порт-Артур. А у нас такое правило: борись до последней капли крови, а оружие не отдавай! Я был храбрый воин…»

Атаман выгораживал Шмакова и Мышкина, беря всю вину на себя: они будто бы не знали, что он вооружен. Мышкин же в ответ дал такие подробные показания на Лбова, что полковник Милюков даже рекомендовал восстановить его в семинарии.

В ночь с 1 на 2 мая 1908 года приговор в отношении «уральского Кармелюка» был приведен в исполнение. Перед казнью тот отказался от исповеди, заявив, что чувствует себя правым и каяться ему не в чем. Отказался и надеть саван, мужественно приняв смерть.

Шмакова выслали в Якутскую область на пять лет под гласный надзор полиции. Мышкин так и не закончил семинарию, уехал в Сарапул, где вступил в эсеровский кружок. В июне 1913 года он исчез из поля зрения охранки в неизвестном направлении.

Люди из ближайшего круга Лбова ненадолго пережили своего атамана. Разгромленные боевики или погибали, или попадались в руки властей. Паршенкова-Демона взяли в Петербурге. Он оказал сопротивление, угодил в больницу, а оттуда – сразу на виселицу. Вздернули Панфилова-Ястреба, командовавшего нападением на пароход. Гресь-Гром получил каторгу, но по пути туда попытался сбежать и был застрелен конвойными. Григорьева-Медведя смертельно ранили в драке свои же. Моржухин-Охтенец погиб в перестрелке с полицией. Суды в Перми, Сарапуле и Нижней Туре окончательно раскассировали лесных братьев. В Туре на скамью подсудимых сели сразу 59 бандитов – лбовцы, давыдовцы и тихомировцы. Большинство из них получили каторгу, лишь двоим самым оголтелым прописали «столыпинский галстук». Лбовщина как явление закончилась.

Алексей Николаевич, изучив протоколы допросов Лбова и его сообщников, нашел много противоречий. Ему стало очевидно, например, что ни о каких двух миллионах бандитской казны не может быть и речи. За все время грабежей в руки атамана попало около двухсот тысяч рублей. Он лично и безотчетно распоряжался деньгами. Много тратил на содержание отряда, на закупку оружия, помогал столичным эсерам, щедро одаривал местных бедняков. Атаман требовал, чтобы у каждого из партизан были при себе деньги, на случай если придется откупаться от полиции. Но это два-три червонца, не более. Оружие стоило дорого, в банде якобы имелись даже пулемет и загадочный дробомет. Боевики, счет которым шел на десятки, проедали всю добычу. Одного только сахара полиция обнаружила потом в лесах более двадцати пудов. Так что расходы на банду составляли значительные суммы. На Верхотурских приисках лбовцам удалось захватить золотой и платиновый песок. Может, там были миллионы? Вряд ли: такую тяжесть партизанам таскать несподручно, особенно когда за ними гонятся.

История с песком и самородками оставалась темной. Самого Лбова постарались побыстрее повесить. Судьи не стали копаться в его мутном прошлом, а казнили за убийство стражника. В том числе обошли молчанием и спрятанную казну атамана.

Начальник Вятской тюрьмы Смирнов сумел разговорить важного арестанта. Тот надиктовал ему целую исповедь – и ни слова не сказал о деньгах.

Двум подельникам Лбова на допросах в жандармском управлении задали вопрос про лесной клад. Близкий к Длинному рабочий ППЗ Василий Семов ответил, что клад есть, и очень большой, но местонахождение его знает один лишь атаман. Семова повесили в 1908 году. Второй человек в отряде, Михаил Гресь, он же Гром, тоже подтвердил наличие бандитской кассы. Но выдавать ее отказался. Алексей Николаевич заметил странную вещь: показания обоих допрашиваемых как будто вписали позже. Их слова помещались внизу страницы, и цвет чернил немного отличался. Сыщик опять почувствовал какой-то подвох. Но не могли же голубые мундиры подделать протоколы!

Третьим, кто упомянул казну, был Дмитрий Худорожков. Он возглавлял ту группу боевиков, которая отделилась от Лбова после ограбления золото-платиновых приисков. Атаман отказался делиться, ребята обиделись и пошли разбойничать самостоятельно. Их быстро взяли, Худорожков тут же выдал всех. На допросе бандит сказал: казна имеется, денег там куры не клюют, а Шурка Длинный никого к ней не допускает.

Взять бы его сейчас и передопросить, подумал Алексей Николаевич. Но это было невозможно. В деле имелась справка, что Худорожкова застрелили в Мотовилихе 2 сентября 1907 года за предательство.

Особенно загадочной выглядела смерть Греся. Он получил пятнадцать лет каторги – обвинение проявило удивительный гуманизм. Уж крови на питерце было немерено… Для отбытия наказания его этапировали в Нижнюю Туру, в Николаевские арестантские роты. Тут начались странности. Во-первых, губернатор Болотов не стал дожидаться конвойной команды, а приказал отослать боевика в Нижнюю Туру немедленно. Почему такая спешка? Во-вторых, для охраны арестанта назначили помощника пристава пермской полиции и шесть ингушей. В-третьих, они сели не в арестантский вагон, где конвой отделен решеткой, а в общий. Который выбил у железной дороги все тот же губернатор. В-четвертых, в пути с опаснейшего преступника почему-то сняли ручные кандалы. И в‐пятых, пристав с расстегнутой кобурой сел рядом с Гресем. Чудеса, да и только…

Гром ехал в тюрьму не один, а с попутчиком – подследственным Смеховым. Когда стемнело, на станции Сылва боевик напал на пристава, выхватил у него из кобуры наган и даже сумел один раз из него выстрелить. Пуля пробила на полицейском шинель. Смехов выскочил было из вагона на площадку, но стоявший там на страже ингуш втолкнул его обратно. Начальник конвоя оторвался от Греся и приказал стрелять. В результате оба арестанта были убиты: Смехову единственная пуля угодила в голову, а в Громе их потом насчитали шесть.

Дознания чрезвычайного происшествия никто не проводил. Помощник пристава написал рапорт, убитых закопали возле полотна железной дороги. Оставшиеся от них вещи оценили в 6 рублей 10 копеек и передали в доход казны. И все!

Сыщик недолго ломал голову над странностями дознания. Разгадка лежала на поверхности. Прокурор не сумел «натянуть» Греся на высшую меру, и его решили кончить при попытке к бегству. И правильно сделали.

Но в итоге всех этих поисков Лыков остался без улик. Про бандитскую кассу упомянули лишь трое из десятков осужденных. И все трое мертвы. Где же деньги? Лежат зарытые под сосной в окрестностях Мотовилихи? Спрятаны в Вятке? Попали в руки эсеров и сейчас на них закупают бомбы и револьверы, чтобы убить царя? Вопросы на этом не кончались. Почему начальство посылает статского советника не в Пермь, где все концы, а в Екатеринбург? Какую агентурную информацию получили жандармы?

Алексей Николаевич попытался встретиться с фон Коттеном. Но ему ответили, что полковник отбыл в командировку в Прибалтику. Делать нечего. Лыков написал план дознания, положил его в папку с завязками и пошел докладывать Джунковскому.

Генерал и в этот раз был не один, а с Лыкошиным. Товарищи министра выслушали сыщика. Тот предлагал командировать в Екатеринбург двух чинов Департамента полиции и одного штаб-офицера ОКЖ, инкогнито, с особыми полномочиями. Секретное дознание Лыков с Азвестопуло ведут через полицию уездного города. А Запасов привлекает ГЖУ[61] и жандармскую железнодорожную полицию. Задача команды – найти недобитков лбовщины, связанных с террористами, в первую очередь с эсерами.

Дознание начинается с беседы в Перми с губернатором, полицмейстером, начальниками ГЖУ и охранного отделения. И политическая, и общая полиция должны передать командированным на связь свою агентуру. Местные всегда идут на это крайне неохотно, и от генерал-майора потребуется дать соответствующую команду.

Коллежский асессор Азвестопуло легендируется как скупщик украденного с приисков золота. Для этого ему понадобится наличность в размере не менее десяти тысяч рублей и подлинный паспорт на другое имя.

Заведующий полицией поморщился, но согласился выделить нужную сумму из средств сыскного кредита.

Далее Лыков сообщил, что, судя по всему, казна Лбова никак не может исчисляться миллионами. Если она вообще существует. Десятки тысяч рублей – еще куда ни шло. Но террористы имеют возможность нарастить свои доходы принятым на Урале способом. А именно направить деньги Робин Гуда на скупку золота и платины, украденных с приисков. Тогда при попустительстве горной полиции они могут заработать значительные средства. И уже их использовать для подготовки цареубийства.

Алексей Николаевич хотел вывести начальство на нужное ему направление поиска Графа Платова. Еще вечером он решил, что ему выпал хороший шанс поквитаться с убийцей. Бонзы пусть думают, что управляют Лыковым и пускают его по мифическому следу. А он с их ведома будет вести собственное дознание. Так, как сочтет нужным.

Первым после сыщика заговорил Лыкошин:

– Вы совершенно правы, Алексей Николаевич, когда предлагаете внедрить ловкого человека в мир незаконных скупщиков золота. Мы и сами хотели вас направить. Следы ведут именно туда.

– Какие следы? Вы мне что-то недоговариваете?

– Неведомые нам пока террористы и впрямь не довольствуются казной покойного Лбова. Ваша догадка верна, сразу видать опытного человека. Конечно, миллионов в казне нет, вы и здесь правы. Но для скупки краденого капитал достаточный. Учитывая бардак, который творится в золотопромышленности, и огромный размер хищений, что имеют место быть, злодеи могут скопить большой куш. Так вот, по косвенным данным, источник которых мы вам сообщить пока не можем…

На этих словах генерал-майор строго посмотрел на тайного советника, и тот скомкал фразу:

– Короче говоря, хищения там приняли чудовищные размеры. Просто воровство – это полбеды, оно всегда было. Но угроза цареубийства! Но политический аспект! Человек слаб, и порочен, и алчен. На золото, что воруют сейчас террористы, они постараются купить охрану Его Величества. Делаются попытки проникнуть в дворцовую полицию! Этого никак нельзя допустить.

– Я понимаю, – ответил Лыков. – Но вот то, что вы храните ваши источники в тайне от меня, мешает делу. Это же очевидно. Мы трое будем бродить в потемках, тратить бесценное время. И можем не успеть!

Сановники переглянулись, Джунковский нехотя кивнул. Лыкошин открыл наконец карты:

– Хорошо, отложим ваш отъезд на сутки. Вы должны переговорить с директором Горного департамента статским советником Арандаренко и председателем Горного ученого комитета тайным советником Добронизским.

Арандаренко Лыков знал и относился к нему с уважением. В бытность свою вице-директором тот курировал в том числе Отделение соляных и нефтяных промыслов. Узнав о «майкопском чуде» и о политике англичан по удушению русской нефтедобычи[62], Алексей Николаевич стал бить тревогу и искать единомышленников. Тогда-то он и познакомился с Владимиром Ивановичем. Опытный горный инженер, патриот, человек с государственным мышлением, Арандаренко пытался помочь сыщику. Покуда англичане не упрятали того в тюрьму… А по возвращении из Владивостока Лыков опять встречался с чиновником, тот стал уже директором, и они говорили о «желтой опасности». Китайские рабочие и торговцы стали продвигаться из Приморья на запад. Везде они захватывали важные позиции, действовали солидарно, выживали русских за счет дешевизны. Но при этом оставались враждебны российскому государственному строю и русскому народу… Лыков убеждал директора департамента подтянуть подчиненных на местах, начальников горнозаводских округов. А именно заставить их бороться с китайским влиянием и поддерживать соотечественников.

В итоге отъезд командированных на восток задержался на день. Статский советник начал с визита к Арандаренко. Тот рассказал следующее:

– Да, ваше начальство мне передавало, что, по сведениям, полученным негласным путем, дело дрянь. Вокруг золота всегда много злоупотреблений. Это такая вещь – и святой оскоромится… В уральских горных округах действительно ужас что творится. Чуть не половина добытого металла проходит мимо казны, попадает в руки хищников и оказывается потом в Германии, Франции или Англии. Существует огромная армия мелких скупщиков. Любой инициативный человек, обладающий некоторой денежной суммой, занимается этим. Главные воротилы здесь, в столице. В Екатеринбурге лишь их представители, непосредственные дельцы. Все это я знал и без вашего Джунковского с Лыкошиным. А вот про что я не знал, так это про приход туда террористов. Если ребята консолидируют там средства для покушения на особу государя, тогда надо срочно им воспрепятствовать.

– Про армию скупщиков нельзя ли поподробнее?

– А я ее отсюда, думаете, вижу? – рассердился статский советник. – Министру сообщаю регулярно[63]. Толка пока нет. Может, ваше дознание подтолкнет наших бонз? Все хищения происходят на местах, их покрывают горные исправники…[64]

– Это точно? – спросил Лыков.

– Без них организовать незаконную скупку нельзя, – уверенно ответил Арандаренко. – Боюсь, и некоторые начальники округов в доле. Знаете про статью Устава о частной золотопромышленности?

– Нет. Какая статья?

Директор пояснил:

– До тысяча восемьсот семидесятого года частная мойка золота у нас не дозволялась. Исключения имели место в Сибири и на Южном Урале, но это были именно исключения. Практически все прииски были казенные. Однако, когда отменили крепостное право, дешевые рабочие исчезли, а с вольными, дорогими, добыча стала убыточной. Пришлось впустить частную инициативу. Сейчас дело в руках у капиталистов, по большей части иностранцев. Так вот, Устав о частной золотопромышленности ввел такую норму…

Владимир Иванович взял с полки толстый том, раскрыл его на месте, обозначенном закладкой, и прочитал вслух:

– «Разрешается заниматься золотым промыслом всем русским подданным, без различия сословий, за исключением только лиц, служащих по известным управлениям, лиц белого духовенства, лиц, лишенных прав состояния или потерявших все особые права и преимущества». Понимаете, куда я клоню?

– Нет, – честно признался сыщик. – Монахам нельзя и отбывшим наказания преступникам. Тем, кого лишили прав. Вы об этом?

– Я о другом, – ответил Арандаренко. – Лицам, служащим по известным управлениям, вот кому главным образом нельзя. То есть нам, чиновникам. Особенно состоящим по горному ведомству. Таким, как я, например. А на местах под этот запрет подпадают окружные инженеры, их помощники, окружные ревизоры и горные исправники. И сдается мне, что кое-кто из них обходит запрет, то есть покрывает воров и скупщиков. За долю. Система отлажена, из столицы ее не разрушить. Где золото, там и грязь… Повторю: и святой соблазнится. Если в эту лавочку с огромными оборотами влезут цареубийцы… И если у них окажутся на руках деньги, хоть бы из казны Лбова… Тогда караул.

– Власти хоть что-то делают, чтобы ограничить незаконную скупку?

Владимир Иванович извлек из шкапа очередной том:

– Тут у нас рапорты с мест. Пермские промышленники ходатайствовали об увеличении числа уездных членов Екатеринбургского окружного суда. Существующих не хватает, они завалены делами о хищениях золота и платины, и составленные горной стражей протоколы по году лежат без передачи в суд. А ребята безнаказанно воруют.

– И что?

– Согласно нашему предложению, Министерство юстиции добавило по две новых должности в Пермском и Екатеринбургском судах. Надеюсь, это ускорит рассмотрение и нарушителям воздастся. Хотя…

Арандаренко вздохнул и посмотрел на сыщика с кислым видом:

– Горная стража ловит тех, кто продает один-два золотника и не желает с ними делиться. Таких сотни, если не тысячи. Но главные воры не они. Главные – это директора приисков. Те сидят непосредственно на золоте. А владельцы, акционеры – здесь, в Петербурге. Если не в Париже с Берлином. Указанные жучки и есть, на мой взгляд, главные воры. Крадут они много. Если жучки договорились с горной полицией – нам их не поймать за руку. Особенно теми ревизиями, которые идут официально. Выходит, Джунковский с Лыкошиным правы. Попробуйте вы. Негласно, с использованием совсем других приемов.

От Арандаренко Алексей Николаевич поехал к Добронизскому. Тот был много старше сыщика и заговорил о другом:

– Владимир Иванович рассказал вам о хищниках, о своих подозрениях в отношении горной полиции? Похвалился, что добавил уездных членов окружных судов?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Господь с вами, называйте меня Александр Валентинович. Господин Арандаренко – очень порядочный человек. Настолько порядочный, что верит в наличие нравственных устоев у других. А это часто, увы, заблуждение.

– Что вы имеете в виду? Он намекал и на чинов повыше, на горных инженеров.

– Теплее, теплее, – усмехнулся тайный советник. – А в Петербурге Владимир Иванович никого не подозревает?

– В Петербурге? – опешил сыщик. – Здесь, у нас?

– Здесь, у нас.

Алексею Николаевичу надоели очередные недомолвки, и он решил начать первый:

– Я знаю человека, который из столицы организовал скупку на Урале золота и особенно платины. Он уголовный крупного масштаба. У фартовых это называется «иван иваныч».

– Вот как? – заинтересовался Добронизский. – Про «иванов» я слышал, а это что за зверь?

– Именно что зверь. Если такого козла пустить в золотой огород…

– Понятно. Однако в огороде уже много других хищных козлов. У них такие большие рога!

Лыкова попросил тайного советника объясниться. Тот начал издалека:

– Помните, в конце века была такая компания, которую называли «банкиры в мундирах»?

Алексей Николаевич напряг память:

– Давно дело было… Во главе стоял генерал Бобриков, которого потом застрелили в здании финляндского парламента.

– Именно. Бобриков тогда был начальником штаба войск гвардии и Петербургского военного округа. Командовал и там и там великий князь Владимир Александрович. В дела он, конечно, не вникал, и де-факто генерал Бобриков крутил гвардией, как хотел. Вот он стоял во главе группы банкиров в мундирах. Еще в нее входили помощник командующего генерал Адамович, начальник артиллерии гвардейского корпуса генерал Овандер и командир местной бригады генерал Жевахов. Вспоминаете ту шайку?

– Да, Александр Валентинович. Но с тех пор много воды в Неве утекло. Для чего вы мне о них напомнили? Все уже померли.

– А для того, молодой человек, что идея не умерла. Ее подхватили другие. Вы знаете, что добычей золота разрешено заниматься не всем?

– Знаю, Арандаренко просветил. Чиновникам, белому духовенству и бывшим преступникам запрещено.

– В этом и суть! – тайный советник поднял палец. – В этом! Ряд епископов, а чаще всего они люди очень богатые, лезут в золотопромышленность с черного хода.

– Через подставных лиц? – начал догадываться сыщик.

– Как же еще? Конечно, через них. Туда же в узкий лаз суется наш брат чиновник и, вероятно, ваши подопечные, преступный элемент. Можно назвать их подпольными золотопромышленниками. Тайными владельцами официальных приисков. Да чего скрывать, меня самого туда звали.

– Вас?

– Да, ловкачи в мундирных фраках. Их очень удивило, что я отказался. Запомните название: Анонимное золото-платиновое товарищество.

Лыков немедленно записал.

– Они есть в Пермской губернии? Какие именно прииски принадлежат анонимам?

– Никакие, – огорошил статского советника тайный. – Лавочка открылась недавно и действует хитро. Сама отводы не просит, а входит в уставные капиталы уже существующих, которые моют драгоценные металлы. С виду товарищество как все другие, и название незамысловатое. Но оно особенное.

– А кто из сильных мира сего входит в анонимы? – спросил сыщик. – В уставе, в списке пайщиков должны быть подставные фамилии. Но если вписаны родственники, можно выйти и на подлинных владельцев паев. А не родственников вписывать опасно – могут обмануть.

– Я, извините, не доносчик, – с достоинством ответил Добронизский. – У нас в корпусе горных инженеров наушничество не поощрялось. А у вас?

– Не знаю, я окончил юридический факультет в Казани экстерном, на лавке сидеть было некогда, убийц ловил. Двенадцать ранений. Или тринадцать? Не помню точно. А у вас?

– Ну вы язва, Алексей Николаевич, – улыбнулся тайный советник. – Спуску не даете. Фамилий я правда не знаю. Думаю, и некоторые министры там вписаны, симпатическими чернилами, конечно. Это большая тайна. Разбирать ее может быть опасно. Но вы похожи на человека, который никого не боится, так что попробуйте.

– Никого не боятся только дураки, – парировал сыщик, подымаясь. – Спасибо за науку. Завтра я отбываю на Урал, там и попробую. Честь имею!

Глава 7

Урал

В ночь перед отъездом они наконец-то собрались всей командой. Любимый жандарм Лыкова полковник Запасов бурчал:

– Зачем такая спешка, как на пожар? Я даже документы не успел посмотреть. Клад какой-то… Мы что, играем в «Остров сокровищ»?

Ему поддакивал Азвестопуло:

– Впервые еду в такую командировку, задачи которой не понимаю. Почему инкогнито? Ведь без поддержки местных сил мы ничего не сделаем. И потом, давно уже мне запрещено работать под вывеской Сереги Сапера. Сами говорили, что это опасно. И вдруг я хищник-золотопромышленник! Какой из меня хищник, если я медь от золота не отличу? Вот, набрал книжек, буду в пути образовываться. Глупо же!

Лыков на правах старшего в команде сделал краткий доклад. Он объяснил, что клад Лбова, скорее всего, миф. Если деньги его и сохранились, то сумма там отнюдь не миллионная. Но она в умелых руках может вырасти за год-два в разы. А ведь наследники атамана, те, кому он доверил тайну кассы, суть его единомышленники. И направят капиталы на борьбу с режимом. Жандармы темнят, ссылаются на агентурные данные, которые скорее слухи, чем информация. Фон Коттен отбыл далеко и надолго. Посмотрим, что скажут его пермские коллеги.

Статский советник не стал говорить товарищам, что его гложет нехорошее предчувствие. Ощущение, что здесь что-то не так, только усиливалось. Почему задачи сыщику ставит Лыкошин? Почему в протоколах допросов боевиков слова про кассу вписаны другими чернилами? Придется разбираться с этим на месте. Хорошо лишь то, что командировка от начальства совпадает с его задачами. Граф Платов ведь тоже прячется где-то в тех краях. Он занят скупкой рыжья? Так ведь это то, что сыщикам поручено разорить. Вот и поквитаемся. И не только с Платовым, но и с Рудайтисом. Мориарти хренов! Выгнал сыщика вон, теперь держись.

Утром они выехали в Пермь через Вятку. Запасов занял купе в голове поезда, а департаментские сели в конец: Лыков в девятый вагон, а Сергей в восьмой. Это едва не сыграло с ними злую шутку.

Команда миновала Вятку, до Перми оставалось около ста верст. Наступало утро. Лыков задремал, потом проснулся – сосед справа, акцизный чиновник, храпел. Вот незадача… Статский советник оделся, стараясь делать это как можно более шумно. Уловка удалась: акцизный всхлипнул и затих. А Лыков задумался, брать ли ему с собой в отхожее браунинг. Смешно как-то. А с другой стороны, когда станут тебя нанизывать на нож, будет не до смеха. Вряд ли Корявый столь ловок, что проследил за двумя опытными сыскарями, сел с ними в один поезд, а те даже не заметили слежки. Шансов, что он здесь и едет за стенкой, нет. Почти нет. Но, повинуясь какому-то чувству, Алексей Николаевич вынул пистолет, взвел его, поставил на предохранитель и сунул за пояс. Надел сюртук и вышел в коридор.

В том конце, где была уборная, маячил долговязый парень из соседнего купе. Он смолил папиросу и ждал очереди. Лыков двинулся к нему. Тут дверь уборной открылась, вышел мужчина с невзрачным лицом. А долговязый выхватил нож и бросился на сыщика.

Тот действовал машинально: кинулся назад, одновременно нащупывая браунинг. Выхватил, снял собачку, развернулся и дважды выстрелил. Все это заняло секунды. Хорошо, что оружие было наготове! Парень находился уже в шаге от него. Первая пуля ушла мимо, а вторая попала ему в горло. Бандит зашатался, выронил нож и ухватился обеими руками за сыщика. Тот рвался обратно к уборной, схватиться со вторым – ясно, что они заодно. Но раненый не падал, а цепко держал Лыкова. Пока сыщик догадался ударом кулака сбить злодея с ног, его сообщник шмыгнул в тамбур. Алексей Николаевич подскочил, но тот успел запереться изнутри. У второго бандита был при себе кондукторский ключ!

Секунду-другую они смотрели друг на друга, разделенные запертой дверью. Стрелять сквозь стекло? Но противник тут же отшатнулся в сторону. Сейчас он откроет дверь наружу, спрыгнет на ходу, и ищи его… Статский советник успел разглядеть оспины на лице негодяя. Похоже, это был сам Корявый.

Тут Лыков вспомнил рассказ Запасова, что поля нарезов в стволе браунинга совпадают по размерам с кондукторским ключом. И стволом можно отпирать замки в вагоне. Ну-ка! Алексей Николаевич вставил дуло в замочную скважину, покрутил туда-сюда, и действительно, оно легло как надо. Поворот – и сыщик оказался в тамбуре. Дверь наружу была уже отворена, и Корявый прыгнул вниз ласточкой. Явно запаздывая, Лыков стал стрелять по улетающей фигуре. Корявый приземлился и покатился по косогору, крутясь волчком. Поразить такую мишень было почти невозможно. Разрядив обойму до конца, статский советник не был уверен, попал он хотя бы раз или все пули ушли мимо…

Тут его осенило: Сергей! Перезаряжаясь на бегу, сыщик побежал в соседний вагон. И услышал оттуда густую пальбу. Черт, они напали и на Азвестопуло! Как он там?

С браунингом в руке Лыков ворвался в вагон и увидел прямо перед собой детину в рыжем пыльнике. Тот стоял на коленях и ковырялся в маузере. Услышав шаги, стрелок успел только поднять голову. Сыщик врезал ему рукояткой правее темечка. Готов!

Он огляделся: других противников не было. На полу во множестве валялись стреляные гильзы, стена чернела дырами от пуль. Кажется, помощник отбился. Или нет?

– Эй, ты как? Сергей! Выходи, тут чисто. Сергей, это я. Выходи!

Замок в двери щелкнул, и Азвестопуло осторожно высунулся, поводя стволом пистолета.

– А? Это вы?

Он вышел, посмотрел на противника:

– Ваша работа?

– Моя, рукояткой по кумполу. Живой, сволочь… Будет у нас «языком».

Азвестопуло выдохнул:

– Уф… Думал, конец. Шмаляет и шмаляет, головы не поднять. Две обоймы в дверь засадил.

– А как ты уклонился?

– Да он, дурак, сперва дверь подергал. Я не спал, грызло дурное предчувствие, поэтому был наготове. Сразу кубарем на пол, цапнул пистолет со стола. И началось: он в мою сторону, я в его, при этом друг друга не видим. Дверь и стену попортили.

– А сосед? У тебя же был сосед, – улыбаясь до ушей, спросил Алексей Николаевич. Как всегда после миновавшей опасности, его охватило безудержное веселье.

– Сошел в полночь. Повезло ему.

Из других купе стали высовываться пассажиры в дезабилье. Сыщики связали пленного его собственным ремешком и оттащили к Сергею. Обыскали и нашли только запасные обоймы. Ни документов, ни других подсказок. Бандит очнулся и заскрипел зубами. Коллежский асессор с размаху двинул его в челюсть:

– Говори, кто тебя послал?

– Да пошел ты!

В купе заглянул кондуктор:

– Господа, что тут происходит? Вы кто?

Лыков вышел в коридор, показал билет:

– Нападение на чинов Департамента полиции. В соседнем вагоне лежит покойник. Надо его убрать и на ближайшей станции вызвать жандарма.

– Слушаюсь!

Тут только Азвестопуло сообразил:

– На вас тоже напали?

– Да. Одного я положил, а второй успел спрыгнуть с поезда. Это был Корявый. Боюсь, я в него ни разу не попал.

Сергей повел себя неожиданно – развернулся и снова заехал пленнику по физиономии:

– Мразь! Ты еще и Лыкова хотел кончить? Да где тебе, бабуин!

Статский советник почувствовал знакомую тяжесть во всем теле. Опять он был на волосок от смерти… Господи, когда же это кончится?

Лыков нагнулся и сказал:

– Кто ж так бьет? Смотри, как надо.

И жахнул от души, вложив в удар всю накопившуюся злость.

На вокзале поезд встречали жандармы, полицейские и труповозка. Лыкову представились полицмейстер Перми Церешкевич, адъютант ГЖУ ротмистр Круповский и старший чиновник особых поручений при губернаторе князь Ратьев. Азвестопуло наблюдал за этим издалека. Полковник Запасов неподалеку беседовал со своими – железнодорожными жандармами. Между ними и остальной частью корпуса имелась старинная неприязнь. «Чугунки»[65] получали жалование на треть больше обычных жандармов, агентуру не создавали, оперативную деятельность вели из рук вон плохо. Баловни судьбы! В последнее время их стали прижимать, особенно отличался в этом Джунковский. Но генерал-майор переоценил себя. Лобби «чугунков» было столь сильным, железнодорожные магнаты так их поддерживали, что неуемный реформатор начал отступаться.

Через три часа, выбритый и умывшийся, статский советник сидел в кабинете губернатора Кошко, родного брата начальника Московской сыскной полиции Аркадия Францевича. Иван Францевич с порога задал вопрос:

– Как так вышло, что вы устроили побоище сразу в двух вагонах? Или мне неправильно доложили?

– Сказали вам правду, просто нас было двое. Мой помощник коллежский асессор Азвестопуло бился в восьмом вагоне, а я в девятом.

– Но где ваш… ну, помощник?

Лыков объяснил:

– Сергей Манолович едет в Екатеринбург под чужим именем. Ему нельзя светиться на дебаркадере, жмуриков городовым сдавать… Мне тоже нельзя, но пришлось.

Кошко, болезненно худощавый, похожий на усталого польского повстанца, не унимался:

– А кто были эти люди, напавшие на вас? Бандиты или террористы?

– Бандиты, Иван Францевич. Сделали они это не случайно, целились именно в меня и помощника. Это наши дела, у вас своих хватает. Давайте о цели моей командировки.

Питерец огляделся. У окна расположился полицмейстер Перми губернский секретарь Церешкевич. Слева от него устроился начальник губернского жандармского управления подполковник Флоринский.

– Господа, а где начальник охранного отделения? Он нужен больше других.

– Я за него, – бодро доложил жандарм. – Городское отделение упразднили в девятом году. Оставили районное, но и его вот-вот прикроют. Заведую им я, по правде сказать – номинально.

Лыков только крякнул. Он знал, что его шеф Джунковский ополчился против РОО[66]. Но чтобы ликвидировать и то и другое…

– Насколько я понял, разбирая бумаги по Лбову, Мотовилихой занималось именно охранное, – начал он. – А губернское управление вело Пермь. Так?

– Так, – кивнул Флоринский. – Но если вы хотели найти здесь очевидцев, то не выйдет. По нашей линии, по жандармской. Только Николай Николаевич усидел с той поры.

Церешкевич был рослый красавец с огромными усами, торчащими в стороны на пол-аршина. Но сейчас он поежился:

– Да уж… Как вспомню, так и вздрогну. Слава Богу, все прошло.

Он хотел даже перекреститься, но поймал взгляд губернатора и передумал.

Алексей Николаевич расстроился:

– Жаль! Мне потребуется человек, который лично в те годы гонялся за атаманом и его людьми.

– Это надо Бурова позвать, – оживился полицмейстер. – Он служил приставом Пятого стана, что в Мотовилихе. Храбрый человек. Мы даже внедрили его в банду братьев Давыдовых.

– А где Буров сейчас?

– Помощником пристава во Второй части. Думаю сделать его начальником сыскного отделения.

– Устройте мне с ним встречу, – потребовал питерец.

– Не выйдет, – разочаровал статского советника губернский секретарь. – Он в командировке в Чердыни.

– Господа, – обратился ко всем сразу Лыков, – я здесь проездом, а осяду в Екатеринбурге. Но дело, которое мне поручено, тянется с лихолетья. Надо подчищать хвосты после Лбова и лбовщины. Те, кого не добили тогда, выползают вновь.

Собеседники молчали, каждый вспоминал свое. Церешкевич опять зябко повел широкими плечами:

– Да уж, лбовщина… Жуткое было время. Эхо от тех выстрелов до сих пор отзывается в горах. Такое вот уральское эхо…

Подполковник поддакнул:

– Столько оружия этот Ринальдо Ринальдини запас, уму непостижимо. Представляете, мы все еще находим спрятанные им винтовки. Лбовцы подвешивали их к нижним ветвям больших сосен, а рядом – подсумки с патронами. В этом году еще пять штук нашли. А минуло уже столько лет. Магазинки в смазке, хоть сейчас стреляй из них.

– В Москве тоже до сих пор находят спрятанные во время мятежа бомбы, – попробовал утешить пермяков питерец. – Недавно обнаружили в университете, под амфитеатром юридической аудитории.

Губернатор молчал, прикрыв глаза. Алексей Николаевич вспомнил, что, будучи вицеком[67] в Самарской губернии, Кошко стал исправляющим должность начальника после убийства губернатора Блока. А первым лицом в Пензе его сделали после того, как террористы застрелили тамошнего губернатора Александровского.

– Конкретно мое поручение состоит в том, чтобы разыскать спрятанную казну банды Лбова. Есть сведения, что недобитки пустили ее в дело, а именно скупают в вашей губернии золото и платину.

– С какой целью? – недоверчиво спросил жандарм.

– С целью подготовки цареубийства.

Пермяки ошарашенно развели руками:

– А почему мы тут ничего об этом не знаем?

Лыков и сам хотел бы задать им этот вопрос. Местные власти обязаны раскрывать подобные планы первыми и сообщать о них в столицу. А тут вышло наоборот. В Петербурге могут расценить это как некомпетентность.

Флоринский оправился первым и потребовал доказательств. Алексей Николаевич не располагал таковыми, но сознаваться не стал, а адресовал подполковника к Джунковскому. Еще он добавил:

– Его превосходительство сослался на двух ваших коллег: фон Коттена и Комиссарова. Михаила Фридриховича я расспросить не сумел, он в командировке. А Михаил Степанович в Вятке, там повесили Лбова. Видимо, остались его недобитки, Комиссаров имеет среди них осведомителя, от которого и получил сведения.

– А мне он почему их не передал?

– Спросите у Комиссарова, – ответил сыщик с раздражением. – Хищническая скупка драгоценных металлов для вас ведь не новость? Или тоже слышите впервые?

– Не новость, – вмешался губернатор. – Я многократно докладывал о ней министру. Просил помощи, но покуда не дождался. Вы приехали устранить скупку? Одним махом намерены или как?

Разговор стал принимать резкие формы, и Лыков сбавил тон:

– Иван Францевич, я не вам в укор. Скупка была до вас и останется после вас. Одним махом ее не прекратить, я понимаю. Но планы цареубийства – дело особое. От всех нас требуется полная мобилизация сил.

– Что именно должен сделать я? – продолжил кипятиться начальник губернии.

– Приказать полиции оказать мне полное содействие – раз. Обязать горных инженеров и исправников ответить на все мои вопросы – два. Выделить в помощь толкового человека, знающего местные порядки, – три.

– Будет сделано, – уже спокойно ответил Кошко. – Человека найти всего труднее.

– Да тот же Буров, – предложил полицмейстер.

– Буров ваш в командировке, – напомнил сыщик. – Кроме того, он знает Пермь, а мне нужен Екатеринбург. С уездом, разумеется, ведь в самом городе приисков нету.

– Тогда я прикажу Рупинскому, он найдет среди своих, – решил губернатор.

– Рупинский – это их полицмейстер? – уточнил питерец.

– Да, – кивнул Кошко. – Генрих Иванович – человек на своем месте, он окажет вам полезное содействие.

Лыков повернулся к начальнику ГЖУ:

– Евгений Павлович, а от вас требуется сами понимаете что.

– Агентура? – насупился подполковник.

– Она самая. Есть такая в Екатеринбурге?

– Как не быть.

– Кто у вас отвечает за город?

– Ротмистр Красновский. Он мой помощник в Екатеринбургском, Камышловском, Шадринском и Ирбитском уездах. Сергей Михайлович встретит вас на вокзале, по приезде.

Сыщик запротестовал:

– Ни в коем случае! Иначе все мое инкогнито псу под хвост. Прикажите ему подготовиться к конспиративной встрече. И пусть предъявит осведомление! Дело такое, что все другие прочь, а его на первый план.

На этом официальная встреча закончилась. Особенно засиживаться в губернском городе Лыкову было незачем. Он навестил городское управление полиции, где допросил захваченного им в поезде фартового. Парня успели опознать – некто Родионов, налетчик по кличке Валерка Муромский. Отведав лыковского кулака, он теперь шепелявил – сыщик выбил ему сразу четыре зуба. Пленник вел себя нагло, отвечать на вопросы отказался. Убитого опознать пока не удалось. И тела Корявого под насыпью не нашли – видимо, Алексей Николаевич так в него и не попал. Это было неприятно. Гайменник показал свою ловкость: выследил сыщиков, незаметно для них подготовил нападение и смог после него уйти. Такой противник не угомонится. Ходи теперь и оглядывайся…

Вечером в «Уральских номерах» состоялся разговор. Сошлись все трое командированных питерцев и хозяева. Полицмейстер привел с собой заведующего уголовным столом неимеющего чина Иванова. А начальник ГЖУ – своего помощника по Перми ротмистра Чувствина.

Жандармы принесли списки активных деятелей лбовщины, избежавших петли и каторги и отделавшихся малыми сроками. Эти люди были первыми на подозрении. В списках значилось около двадцати человек, но против двух фамилий стояли крестики.

– Один самый близкий к атаману был боевик, – пояснили голубые мундиры. – Из тех, кто уцелел. А кроме того, он живет в Екатеринбурге. Отбыл три года ссылки, вернулся в Пермь, осмотрелся тут немного и перебрался туда. Тяготеет к эсерам. Зовут Федор Рамзаев, партийный псевдоним Чечет. Второй тоже опасный, но улик на каторгу не наскребли, парень отсидел в Николаевских ротах и уже на свободе. Зовут Евдоксий Таранец. Этот скорее анархист-максималист, но в душе обычный бандит. Он скрылся от гласного полицейского надзора, но крутится там же, в Екатеринбурге. Видать, дело какое есть. Может быть, и скупка золота для организации цареубийства.

– А что там с уголовным элементом? – обратился Лыков к Иванову. – Екатеринбург – уездный город, сыскного отделения ему не полагается. Кто в таком случае отвечает за фартовых? Обычно находят человека с подходящими способностями, сыщика от природы. Есть там такой?

– Есть, – успокоил питерца неимеющий чина. – Заведующий уголовным столом городского полицейского управления Татауров Дмитрий Гаврилович. С ним и имейте дело.

– Агентурки не подбросите?

Иванов посерьезнел:

– Мы бы с радостью, ваше высокородие. Царя защитить – наша обязанность. Но наши осведомители все здесь, в Перми.

Алексей Николаевич адресовал тот же вопрос жандармам. Флоринский тоже его не обрадовал:

– Екатеринбург вело Пермское охранное отделение, а не мы. В тысяча девятьсот девятом году его упразднили. Зачем – сам до сих пор не пойму. Людей отослали в другие места, в том числе тех, кто лично боролся с лбовщиной и мог бы вам сейчас многое рассказать. У нас остались лишь бумаги. Так что… вы уж как-нибудь сами. Что касается сведений от Комиссарова, не советую полностью принимать их на веру. Он любит подпустить андрона[68]. Знаю по себе – я сменил Комиссарова на должности начальника ГЖУ. И много пришлось разбирать вранья…

– А что слышно про Березовские прииски? – задал важный вопрос Азвестопуло. – Есть сведения, что оттуда воруют золото и платину.

За всех пермяков ответил полицмейстер:

– Об этом лучше спросить окружного инженера Западно-Екатеринбургского округа, куда входит Березовский завод. Но драгоценных металлов там до черта. Однако золото в Березовском жильное, его добывают шахтным способом. Песок тоже есть, его моют, но жильного больше. Рудное золото добывают из кварца, размалывая его на бегунной фабрике. А на выходе с фабрики рабочих обыскивают. Как они спрячут украденное?

Алексей Николаевич вспомнил слова тайного советника Добронизского, что на приисках больше всего ворует начальство, и спросил:

– А не рабочих тоже обыскивают? Директора-распорядителя, например.

– Кто же посмеет его обыскивать? – ухмыльнулся Церешкевич.

– Понятно. Ну, господа, пожелайте нам удачи. Пора в дорогу!

Глава 8

Екатеринбург

Два сыщика и жандармский полковник вышли на перрон станции Екатеринбург-I в одиннадцатом часу дополудни. Никто их не встречал. Питерцы были в штатском и сразу разъехались. Местожительство они согласовали заранее. Лыков отправился на извозчике в номера Атаманова, на угол Успенской улицы и Главного проспекта. Умылся, сменил воротничок с манжетами и отправился на Уктусскую улицу знакомиться с полицмейстером.

Поскольку козырять полицейским билетом сыщику было запрещено, он смиренно записался на прием. Секретарю назвался доверенным петербургского завода «Железо-Цемент». Надобность свою объяснил неудобством прописки. Секретарь удивился, что там за неудобства, но гость заявил, что объяснит его высокоблагородию[69].

Ему пришлось посидеть в очереди сорок минут. Рупинский разбирал спор между двумя крестьянами, потом долго слушал купца, у которого украли три рубля в ресторане. Знакомая рутина… Наконец его пригласили зайти.

Питерец увидел молодого привлекательного мужчину, элегантного, как и полагается поляку.

– Что у вас за проблемы с пропиской, господин… э… Лыков, – хозяин, не вставая, указал на стул. Вдруг по лицу его пробежала гримаса: – Лыков? А вы не тот ли, о ком мне секретно телеграфировал сам губернатор?

– Тот самый, Генрих Иванович. Он, кстати, вас хвалил, сказал, что вы человек на своем месте.

Рупинский несколько секунд неприязненно смотрел на сыщика, словно хотел спросить: что у тебя за тайные дела в моем городе? Такие ревизоры никого не радуют… Алексей Николаевич протянул ему командировочное предписание, завизированное для солидности самим Маклаковым. Полицмейстер увидел подпись министра и вздохнул:

– Слушаю вас, ваше высокородие.

– Мое высокородие звать Алексей Николаевич, – как обычно в таких случаях, заявил Лыков. – Приехал я не по вашу душу, не надо смотреть на меня как солдат на вошь.

– А по чью тогда?

– В Петербург дошли слухи, что недобитки банды покойного Лбова раскопали его спрятанную казну и теперь готовят на эти средства террор.

Рупинский иронично хмыкнул:

– А казну Стеньки Разина они не раскопали?

– Пока нет, но, возможно, завтра и до нее доберутся, – в тон ему ответил статский советник.

Коллежский секретарь повеселел:

– Другой разговор… Я к вашим услугам, Алексей Николаевич. А позвольте спросить, вы тот самый Лыков, которого называют пожарной командой Департамента полиции?

– Да как только не называют, Генрих Иваныч. И волкодавом, и пожарным. Скажу лишь, что в уголовном сыске я больше тридцати лет, и те слухи, что я упомянул, мне тоже кажутся неправдоподобными. Вот только начальство мое думает иначе. Однако оно не только мое, но и ваше тоже, поэтому нужно провести дознание. Секретное.

– Понятно. Уже то хорошо, что вы реалист. Где мы и где Лбов? Искать его недобитков надо в Перми.

Лыков пояснил:

– Агентурная информация – хотя, как по мне, то это тоже слухи – утверждает, что лбовцы вложили оставшийся капитал в хищническую скупку золота и платины на уральских приисках. А это уже ваш уезд.

– Золото с платиной добывают аж в трех губерниях: Пермской, Оренбургской и Уфимской. Наш уезд, получается, лишь один из многих.

Алексей Николаевич спросил с нажимом:

– А Березовские рудники?

– Это наши, да, – согласился Рупинский. – И что там?

– Я конфисковал в Петербурге двадцать фунтов губчатой платины. Судя по составу примесей, ее добыли в Березовском заводе.

– И что с того? Правительство этот металл не покупает, манкирует. Девайте, мол, куда хотите. Промышленники и добыли, а потом послали на продажу. Где здесь преступление?

– Платину посылали под видом свинца в обход таможни, – уточнил командированный. – Продавцом выступил известный нам Вырапаев. Он бандит, главарь преступников столицы. У них он называется «иван иваныч». А помогает ему другой опаснейший бандит Шелашников по кличке Граф Платов.

Полицмейстер нахмурился:

– Знаю такого. Но он сейчас у вас в Петербурге.

– Сбежал к вам, зарезав перед этим надзирателя сыскной полиции.

Екатеринбуржец хотел что-то сказать, но питерец опередил его:

– Шелашников выступает здесь главным комиссионером Вырапаева по хищнической скупке. Этот дядя может настроить рояль, как требуется. Он же местный, вырос на прииске в Шайтанке.

– Ох, может. Теперь я вас понимаю. Если Граф Платов сговорится с революционерами…

– Именно, Генрих Иванович. Поэтому условимся так. Сегодня вечером на явочной квартире ротмистра Красновского устраиваем совещание. Приходите с заведующим уголовным столом Татауровым. Жандармы описывают мне политическую обстановку в городе, а вы – криминальную. После этого я ставлю вам задачи.

– Слушаюсь, – подтянулся коллежский секретарь. – Вы сами свяжетесь с ротмистром или это сделать мне?

– Свяжитесь сами, вам это проще. Причем не через телефон, а письмом с курьером. Из ГЖУ ему телеграфировали, ротмистр не удивится. Сообщите мне, и тоже курьером, время и место встречи. Все, Генрих Иваныч, до вечера. О нашем разговоре посторонним ни слова!

Выйдя из полицейского управления, Лыков отправился гулять по городу. Для уездной столицы он был слишком велик и хорошо застроен – впору учреждать Екатеринбургскую губернию!

Турист двинулся пешком к Главному проспекту – парадной вывеске Екатеринбурга. Полюбовался на кафедральный Богоявленский собор, заглянул в глубокую яму напротив него и выяснил, что там выкладывают фундамент нового Гостиного двора. Вышел на обложенную гранитом Плотинку и обозрел знаменитый пруд, обставленный красивыми домами. Среди них выделялся особняк главного начальника Уральских горных заводов. Здание Окружного суда, наоборот, повеселило гостя – он счел его чересчур нарядным. Еще на проспекте Лыков заглянул в ювелирный магазин. Купил там шкатулку из яшмы для супруги и велел посыльному отнести ее в номера Атаманова.

Тут ему подвернулась гостиница «Пале-Рояль» с рестораном, и сыщик отобедал. Кухня его вполне удовлетворила, графинчик горькой английской способствовал хорошему настроению. Даже стало ненадолго все равно, ходит ли за ним по пятам бандит Корявый или получил урок и смылся обратно в столицу.

Полный сил после графинчика, статский советник продолжил гулять по новому для него городу. Тот нравился ему все больше и больше. Приличный театр, красивый Екатерининский собор, магазины с богатыми витринами, особняки местных тузов. Вот только речка Исеть разочаровала: узкая и мелкая, всех окуней с берега видать. А течет по парадной части! После Волги и Невы это выглядело странно. Столица Среднего Урала не имела приличной реки, и это портило впечатление.

Алексей Николаевич сбил ноги, обходя лучшие кварталы. Во-первых, потом времени на экскурсии не будет, надо успеть увидеть все интересное. Во-вторых, жить ему здесь непонятно сколько, и город надо знать. Поэтому сыщик изучил весь центр. По улице с забавным названием Водочная он дошагал до Сенной площади и сразу опытным взглядом увидел, что тут фартовое место. Подозрительные трактиры и пивные окружали площадь. На другой стороне возвышалась церковь-школа – такие стали входить в моду после Нижегородской выставки 1896 года. Лыков подошел ею полюбоваться и обнаружил позади храма угрюмую ночлежку. По Александровскому проспекту он направился на правый берег Исети. Поплутав немного, оказался на Хлебной площади, забитой торговыми балаганами. Лица некоторых торговцев показались ему до боли знакомыми. Наметанный глаз сыщика узнал барыг, скупщиков краденого – такие есть в каждом городе на каждом рынке. Ладно, вечером разберусь с коллегами, подумал он и двинулся к женскому Ново-Тихвинскому монастырю, о котором много слышал в столице.

Монастырь Алексею Николаевичу очень понравился. Благостное место! Ухоженно, чисто, достойно, и большой парк позади, за стеной, напоминавшей крепостную. Не парк даже, а лес! Край города, чистый воздух и тишина…

Устав и вновь проголодавшись, статский советник пришел в номера уже к семи часам. Там его ждала записка от полицмейстера с одной фразой: «Отрясихинская дом 24 в девять вечера».

Командированный успел перекусить в буфете на первом этаже и немного отдохнуть. Заодно выяснил, что до нужной ему улицы ехать двадцать минут. Когда время подошло, он приказал коридорному добыть извозчика. В указанный час сыщик стукнул в дверь единожды, но повелительно. Его ждали. Дверь сразу распахнулась, и чей-то голос негромко произнес:

– Пожалуйте вперед, ваше высокородие.

Сыщик прошел длинным коридором на свет и оказался в уютно обставленной квадратной комнате с окнами в сад. При появлении гостя их быстро зашторили.

– Здравствуйте, господа. Я Лыков, звать Алексей Николаевич.

Со стульев поднялось четверо. Статский советник знал из них лишь полицмейстера. Тот представил остальных:

– Ротмистр Красновский Сергей Михайлович. Его заведующий наружным наблюдением старший унтер-офицер Белопашенцев Иван Захарович. И столоначальник уголовного стола екатеринбургской полиции неимеющий чина Татауров Дмитрий Гаврилович.

– Рад видеть такой почтенный состав, – начал с ласкового слова питерец. – Задача у нас трудная, без вас я как без рук. Давайте сразу перейдем к делу.

– А давайте сначала чаю выпьем, – предложил на правах старшего из местных ротмистр. – Можно и чего покрепче…

– Вот выполним поручение – нальем чего покрепче, – мягко парировал сыщик.

– Понятно. С чего тогда начнем?

Они уселись вокруг стола, разлили чай, и Алексей Николаевич сжато изложил, за какой надобностью он сюда приехал. Сообщение его было воспринято весьма серьезно. Особенно всех поразили планы боевиков насчет цареубийства. Белопашенцев даже вскочил со стула и показал неведомо кому кулак:

– Вот вам, собаки!

Он же сделал первый доклад – о политической ситуации в городе и уезде. Лыков знал, что отбор унтер-офицеров в ОКЖ жесткий и многие из них мало в чем уступают офицерам. Белопашенцев оказался как раз таким.

– На сию минуту у нас затишье, – начал он. – Но, боюсь, скоро тряхнет. Люди стали возвращаться, нехорошие, дурного настроения ума. Вот, к примеру, вчера выпустили Константина Суханова. В седьмом году он был приговорен к смертной казни за терроризм. Виселицу по малолетству заменили на восемь лет тюрьмы. Из них парень отсидел шесть и был освобожден условно-досрочно. Как можно выпускать таких злодеев? Он человека убил! И не покаялся, так и остался боевиком.

– Вы за ним наблюдаете?

– А чего за дураком бегать? Сам придет под наши очи.

Лыков догадался:

– В ячейке поставлено негласное осведомление?

– Так точно, ваше высокородие. Я бы сказал: в ячейках. И у эсеров, и у эсдеков. Еще с тех тяжелых времен. У социал-демократов наш агент даже стал заведующим оружейным складом! Выдавал боевикам одну винтовку вместо семи запрашиваемых, а потом вообще весь арсенал спалил[70].

– Но есть еще анархисты. И революционеры, не принадлежащие ни к одной партии, стихийные борцы за правду, так сказать.

– Где-то, может, и есть, а у нас нет, – впервые заговорил ротмистр Красновский. Алексея Николаевича покоробил его самоуверенный тон, однако он решил не спешить с выводами.

Помощник начальника ГЖУ продолжил:

– Город серьезный, заводов много, но они, как правило, небольшие. Это насчет пролетариев… Мы держим руку на пульсе. Люди, близкие ко Лбову, имели отношение к социал-демократам, эсерам, анархистам, все верно. Сам он ни в одну партию не входил. Сначала якшался с эсдеками, потом разочаровался в них и приголубил эсеров – я имею в виду группу Сибиряка. Хотя по духу ему бы к анархистам. Лбов имел связи с Уральским боевым союзом и с Екатеринбургским отрядом экспроприаторов. Помогал им деньгами и оружием. Но союз с отрядом давно разгромлены. Так вот, Алексей Николаевич, я утверждаю, что революционные ячейки в Екатеринбурге существуют сейчас разве что на бумаге. И во всех мы поставили внутреннее осведомление. Никаких недобитков Лбова у нас нет, золото на приисках они не скупают. Мы бы знали! Не могу понять, откуда у вас такие сведения.

Статский советник не собирался сдаваться:

– Ваш начальник подполковник Флоринский сказал мне, что революционным движением в Екатеринбурге и уезде занималось охранное отделение, а не ГЖУ. Потом отделение расформировали, кадр перевели кого куда. И у вас, жандармов, на руках теперь одни архивы. А из ваших слов, Сергей Михайлович, следует, что все отлично и мышь не проскочит. Между тем пермяки назвали мне две фамилии: Рамзаев по кличке Чечет и Таранец. Бывшие лбовцы, проживают здесь, оба преступного склада.

– Есть, и оба наши, и оба преступного склада. Особенно Таранец, тот просто бандит. Евдоксий исчез неделю назад. Ходят слухи, что он устроился на какой-то конезавод, хотя работать не большой любитель. А Рамзаев умирает в городской больнице, у него последняя стадия чахотки. Этого можете вычеркнуть.

Лыков действительно отчеркнул что-то в блокноте и продолжил:

– Таранец может перейти под руку Графа Платова, ведь оба бывшие лбовцы. Прошу взять его на особый контроль. А новые революционеры? Из тех, что отсидели и вернулись.

– Вы правы, в последнее время стали возвращаться те, кто получил ссылку или небольшой тюремный срок. Именно о них сказал Белопашенцев. Их мало, но скоро станет больше. И эти люди представляют опасность, поскольку не угомонились. Но они приходят на подготовленную нами почву! Сразу попадают под перекрестное наблюдение, и в случае необходимости мы их изымем. Просто, чтобы не выдавать агента, стараемся пока этого не делать.

На этот раз речь ротмистра прозвучала убедительно, и сыщик повернулся к полицейским:

– Теперь ваша очередь. Доложите криминальную обстановку в городе. Есть уголовные, близкие к политическим? Или, может быть, есть уголовные, которые имели связи со Лбовым?

Полицмейстер кивнул неимеющему чина: мол, начинай.

Татауров сунул недокуренную папиросу в пепельницу, разложил на столе план Екатеринбурга и стал докладывать:

– Город быстро прирастает населением, очень быстро. Это, так сказать, зауральская мода. Чита за пять лет выросла вчетверо, Владивосток втрое, Иркутск вдвое. Ну и мы вполовину. Сейчас народу считаем до ста тысяч! Что, понятное дело, затрудняет наблюдение за порядком. Приезжает много нового люда, в том числе и без царя в голове которые. Сыскного отделения нет, простых городовых и тех некомплект. Но покуда мы ситуацию держим.

Итак, главные злодеи в Екатеринбурге, как и везде, конечно, воры. Но воры мелкие, даже смехотворные. Например, давеча забрали у крестьянки с Солдатской улицы шесть курей. Прямо там отрубили им головы, бросили по-возле забора и ушли. Или вот в винно-колониальном магазине Парфенова-Новикова на Успенской похитили две бутылки лафита. На зеленном рынке карманники шалят. Еще белье с веревок воруют, в квартиры лазят, где хозяева зеваки… Вчера вынесли с Коробковской драповое пальто и фуражку. Убытку на семь рублей, но обязаны искать. Так по всей России.

– А крупные кражи есть?

– Редко, но случаются, – степенно ответил столоначальник. – На днях залезли через потолок в магазин ювелирных изделий Нурова, на углу Покровского проспекта и Колобовской улицы. Правильнее сказать, пытались залезть. Но наткнулись на рельсы, вмурованные там, и убрались несолоно хлебавши. А замысел был ого какой! Что еще? По весне у земского начальника Калугина стащили коллекцию медалей и старинных монет, двести шестнадцать предметов. Стоимость – около тысячи рублей. До сих пор не нашли. В лавке Водочкария пропали мех кенгуру и крупный каракуль, на сумму триста целковых. Для нас это крупная кража.

– Для Петербурга тоже, – утешил екатеринбуржца командированный. – А как с грабежами?

– С грабежами у нас полный порядок, – ответил Татауров. – Особенно славится на этот счет местность вокруг вокзала. Народ спешит на поезд и, чтобы сократить путь, выбирает разные тропинки. А там их уже ждут. Иногда и посреди города ждут. На Северной улице, например, возле Борчаниновской мельницы средь бела дня раздевают. Возле ипподрома и глазной лечебницы, по дороге на Верх-Исетский завод, второе опасное место. Я сам там вечером не хожу! Поблизости велодром общества любителей физического развития, там и ножиком могут угостить. Еще грабят около станции Екатеринбург-II, но там больше пакгаузы. Где еще? Ах да. На Амурской горе позадь тюрьмы тоже балуются. И на стройках, где Загородные улицы.

– А разбои?

– В уезде случаются, у нас давно не было. Знают, что здесь мы их поймаем. На той неделе двое вооруженных ворвались ночью в Шарташское волостное правление. Выстрелили для острастки и унесли ящик, в котором было восемьдесят рублей мирских денег. Мы их к утру уже взяли.

– Еще чем славятся уральские парни? – продолжил расспросы питерец.

– Да хулиганством они славятся. Те же питухи кабацкие с завода. Про завод наш слышали?

– Нет. Просветите, сделайте милость, Дмитрий Гаврилович.

– Просвещаю. Верх-Исетский чугуноплавильный, железоделательный и литейный завод, бывший наследников графини Стенбок-Фермор. Знаменит больше всего «яковлевским» кровельным железом, которое все идет в Англию и Америку. Селение вокруг завода хоть и является ближней слободой Екатеринбурга, официально к городу не относится. Большое – десять тысяч галманов. Жило всегда наособицу, его буйные обитатели вели себя как крымские татары – налететь, морду набить, часы сорвать и назад, в родные помойки. Хулиганству этому уже сто лет, и ничего с ним поделать нельзя. Разве что завод прикрыть, а население вывезти на Сахалин.

– Понятно, – вздохнул статский советник. – В каждом городе есть такая язва. Сахалина на всех не хватит. Задаю главный вопрос: как у вас с убийствами?

– Случаются, – сдержанно ответил неимеющий чина. – С начала года уже четыре. Некий крестьянин Головин, сволочь, ударил возле богадельни ножом мещанина Поморцева и скрылся. До сих пор найти не можем. Поморцев в больнице скончался… Затем пятнадцатилетний мальчишка Еремеев зарезал девятнадцатилетнего Журавлева, с которым вместе выпивали. Тут убийца и мотив известны. А два дела загадочные. В харчевне на Хлебной площади один неизвестный убил другого. Кто, кого, за что – нет ответа. А еще в Третьей части, недалеко от города, вот здесь, – он показал на плане, – найден труп юноши шестнадцати-восемнадцати годов, с ножевыми ранами на груди и спине. Крови рядом мало – видимо, убили в другом месте, а тело зачем-то притащили туда. Дознание тоже не дало результата.

На этих словах Рупинский возбужденно обратился к гостю:

– Алексей Николаевич! Попросите губернатора, пусть он сюда из Перми сыщиков пришлет на время. Самим нам трудно. Два покойника, убийцы где-то гуляют безнаказанно. Так-то город неплохой, зла мало производят. Но эти убийства из ряда вон. И статистику мне портят.

Лыков пропустил слова полицмейстера мимо ушей:

– А где у вас главные притоны?

Неимеющий чина стал водить карандашом по плану:

– Про Верх-Исетский завод я уже говорил. Между ним и нами расстояние примерно с версту. Ипподром, народный дом, больница, а еще балаганы, в которых торгуют водкой. В карты играют прямо на улице, под открытым небом. Такие вот уличные игорные дома. И народ тянется! В «двадцать одно», в «стос». Вокруг трутся маклаки, вошедшему в азарт поменяют хорошую одежу на плохую с доплатой, чтобы мог дальше играть. Там целые ломбарды: вещи берут в заклад под лихвенный процент. Часы или сапоги – все возьмут. Далее, Мельковская слобода, которая возле станции Екатеринбург-I. Темный угол… Край города, вокзал, летом беглые и беспаспортные в лесу прячутся, а им пить-есть надо, вот они и… Затем, притоны на Малаховской улице и одноименной площади. Публичные дома на Водочной. Еще горизонталки[71] облюбовали Харитоновский сад с окрестностями, обывателю прохода не дают… Пивные и чайные вокруг Ночлежной и Сенной площадей. Барыги с толкучки, что на Уктусской, чуть не под окнами полицейского управления и Первой части. Товарная станция и окрестности Сибирского тракта. Цыганская слободка. Наконец, как я уже упоминал, новая стройка вдоль дороги на Челябинск. Кварталы разбиты, а дома еще мало где построены, и много пустырей. Вот наши главные по криминальной части места.

– Спасибо, Дмитрий Гаврилович. Многое стало понятно. Теперь не менее важный вопрос: как ведется у вас скупка драгоценных металлов?

Екатеринбуржцы дружно рассмеялись. Полицмейстер пояснил:

– Это, слава Богу, не у нас. В городе приисков нет. Тут компетенция уездной полиции, а еще горной.

– Но до Березовского завода рукой подать.

– А при чем тут Березовский завод? – насторожился неимеющий чина. – У вас есть какие-то сведения?

Пришлось Лыкову рассказать, как он гонялся по столице за Графом Платовым, упустил его, но отобрал платину. Которую украли именно из Березовского. Жандармы зашумели:

– А как сумели доказать, что «белый металл» стащили оттуда? По каким таким примесям? Платина, скорее всего, россыпная. Там куча приисков. В каждом свои особенности. Некоторые отстоят от Березовского завода на тридцать верст. С какого взяли платину?

Всех перекричал Татауров:

– Да там вообще нету платины!

– Как нет? – растерялся командированный.

– Так – нет. Золото имеется, и жильное, и россыпное. А платину добывают в других местах. Всех больше на реке Ис, ну и еще есть кое-где.

Лыков обратился к полицмейстеру:

– Генрих Иванович, тогда столичные эксперты напутали. Прошу вас подготовить мне список платиновых приисков по уезду, а лучше по всей Пермской губернии. А заодно уж и золотых! Я бы сам пошел в горное управление за справкой, но инкогнито…

– Слушаюсь, – ответил губернский секретарь. – Только учтите, в целом по Пермской губернии их до полутысячи.

Лыков в очередной раз почувствовал себя дураком. Послали с секретным дознанием и даже не подготовили. Платина будто бы из Березовских приисков – а ее там, оказывается, и нет. Обязали пресечь хищническую скупку, а тут пятьсот мест добычи. По две сотни ему с Азвестопуло, остальное Запасову – года за три управятся…

– Тогда только крупные, где больше ста рабочих, хорошо?

– Я крупные и назвал. Ежели все считать, и тысячу наберем.

Алексей Николаевич задумался на секунду и заявил:

– Генрих Иванович, я понял, что задача трудная. Но вы уж постарайтесь. Мне надо входить в курс дела, информацию получить и обдумать. Начну хоть со статистики, а там видно будет. Платиновых приисков, как я понял, немного. В первую очередь их! Потом и до золота доберемся. А теперь давайте поговорим о Графе Платове.

Жандармы заскучали – им эта кличка ни о чем не говорила. А Татауров, наоборот, оживился:

– Знакомая гадина! Давно его у нас не было. Вернулся?

– Весьма вероятно, что да, – подхватил сыщик. – Прошу рассказать, что вам о нем известно.

Неимеющий чина подобрался:

– Значит, так…

– Господа, просветите нас, о ком разговор? – остановил его ротмистр.

– Шелашников Матвей Досифеевич, родом из Шайтанки, уголовный крупного калибра, по их табели о рангах – «иван». Несколько убийств, беглый с каторги. Очень опасен. Пять лет в циркулярном розыске. Последнее время мы его здесь не видели, по агентурным сведениям, он нелегально проживал в Петербурге…

– Позвольте мне продолжить, – перебил неимеющего чина статский советник. – Свежие данные о нем такие. Шелашников занялся скупкой драгоценных металлов при главаре столичной преступности, которого звать Рудайтис. Недавно он зарезал надзирателя сыскной полиции, который вышел на его след. Тела мы не нашли, человек просто исчез. Однако ясно, что он уже значится среди мертвых. После такого, конечно, все силы полиции были брошены на поиск негодяя, и он уехал из столицы. Думаю, что к вам.

– Но это не точно? – спросил старший унтер-офицер.

– Догадка, фактами мы пока не располагаем. Но Рудайтис хочет, судя по всему, прибрать к рукам скупку золота на Урале, и особенно почему-то платины. А как это сделать? Прислать сюда эмиссара. Из местных, кто знает условия. Так что Граф Платов почти наверняка у вас.

– Я понял! – радостно объявил Красновский. – Если ваш граф сговорится с теми недобитками, кто собирает средства для цареубийства, то у последних появится возможность для… Ну, обороты появятся.

– Правильно, Сергей Михайлович, – одобрил ход мыслей ротмистра сыщик. – Они сильны вместе. Бандит здесь вырос, имеет знакомства, и ему все равно, кого убивать. А недобитки располагают казной Лбова… по крайней мере, могут располагать. С помощью Графа Платова они умножат свой капитал – для известных нам целей. Надо помешать им.

Остальные сидели с хмурыми лицами и не очень вслушивались в разговор. Новость, что головорез убил сыскного надзирателя, произвела на них впечатление. Лыков именно на это и рассчитывал. Полицейские очень не любят, когда убивают их сослуживцев. Ведомственная солидарность у них сильна. Сильнее только у тюремной стражи: если кто при побеге убил надзирателя и снова попался, ни в одной тюрьме империи ему уже не выжить…

– Как планируем ловить Графа Платова? – по-деловому спросил заведующий уголовным столом.

– Я ориентирую своих, – тут же отозвался Белопашенцев. – Агентура будет знать. Но мои – политики, а тут нужны уголовные.

– Наша агентура тоже будет знать, – подхватил Рупинский. – Правда, Дмитрий Гаврилович?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Покуда они молчат, я ни от кого не получал сигнала, что Граф Платов в городе. А личность известная, должны были сообщить.

– А нет ли его в Шайтанке? – выдвинул предположение питерец. – Далеко она от Екатеринбурга?

– В шестидесяти пяти верстах, – пояснил полицмейстер. – Поездом до станции Ревда. Не послать ли туда пронырливого человека? Вот хотя бы Дмитрия Гавриловича.

Но командированный не одобрил:

– Туда поедет не ваш человек, а мой. Коллежский асессор Азвестопуло, он тоже здесь и тоже инкогнито. А Дмитрия Гавриловича я попрошу съездить со мной в Березовское селение, показать и рассказать, как там все устроено. Прямо завтра с утра. Ведь не зря же генерал-майор Джунковский назвал его.

– Так точно, буду в семь с экипажем, – ухитрился вытянуться, сидя на стуле, неимеющий чина.

– А что касается Графа Платова, то всем взять его в разработку: и полиции, и жандармерии. Приметы раздать городовым и филерам наружного наблюдения.

– Есть!

Лыков продолжил раздавать указания:

– От себя выдвигаю предположение, что «иван» прячется не в городе, где сильный надзор, а поблизости от него. На карте я вижу четыре таких места: селения Шарташ, Верх-Исетское, Нижне-Исетское и Уктус. Фактически это пригороды Екатеринбурга. Искать там особенно рьяно! Привлечь уездную полицию, телеграмма губернатора им была направлена. Все, господа, принимаемся за дело. Генрих Иваныч, напомню, от вас я жду сведений о приисках.

Через полчаса Алексей Николаевич шел по Тихвинской улице мимо Нуровского детского приюта. Под фонарем стоял Азвестопуло, изображая зеваку, и озирался:

– Любезный, нет ли у вас спички? – обратился он к шефу. Тот остановился, начал медленно шарить по карманам. При этом шепотом рассказал о совещании, о принятых мерах и приказал срочно ехать в Шайтанку.

Глава 9

Дознание начинается

Сергей приехал на станцию Ревда, сошел на пыльный заплеванный дебаркадер и осмотрелся. Первоклассная дыра… Как тут живут люди? Сам коллежский асессор выглядел шикарно. Пожалуй, даже чересчур для такого места. Он был в касторовой шляпе фасона «Пушкин» и в драповой тройке, а в руке держал новенький полувенский чемодан из яловичной кожи.

До селения Шайтанка приезжий шел пешком – извозчиков не было и в помине. Благо недалеко. Поселок оказался на удивление большим, крупнее иного уездного города вроде Варнавина. Он сложился вокруг чугуноплавильного и железоделательного завода наследников Берга. Несколько улиц с приличными домами, два храма, чайная, земская библиотека, волостное правление, прекрасный магазин общества потребителей… Напротив самого высокого здания – заводской конторы – сыщик с удивлением обнаружил памятник Александру Второму. Он был из мрамора!

Выбрав из трактиров тот, что почище, гость заказал обед с выпивкой. И тут же, не дожидаясь еды, вступил с хозяином в разговор:

– А позвольте узнать, как тут у вас дела обстоят?

Трактирщик, толстый и лысый, покосился на чемодан и решил ублажить клиента:

– Живем – хлеб жуем. Помаленьку да потихоньку. Вы памятник наш видали?

– Видал и поразился. В эдаком месте и подобное великолепие. Как так вышло?

– Местные жители, шайтанцы, распорядились. В память об освобождении от крепостного права. Всем миром скинулись, и вот!

В заведении было малолюдно, и гость предложил:

– А позвольте вас угостить. Мне поговорить охота, а вы, я вижу, человек обходительный. Меня звать Иосифидис Сергей Манолович. Я грек и коммивояжер.

– А меня Герман Леопольдович Перешке, я прусскоподданный и единственный обходительный человек в этой дыре.

– Вы-то мне и нужны! – обрадовался «коммивояжер». – Грек с немцем всегда договорятся. Но как вы здесь оказались, каким ветром?

– Двадцать лет назад дезертировал из германской армии. Ну и застрял…

Пруссак говорил по-русски без акцента, успевал следить за клиентами и за обслугой и поддерживать разговор. Он быстро понял, что гость здесь не просто так, и вскоре аккуратно об этом поинтересовался.

– Вы правы, любезный Герман Леопольдович. Я здесь по делу. Формально продаю паромойки Иона – слыхали о таких?

– Лишь видел рекламу в газетах.

– О, это удобная очень вещь! – затараторил «коммивояжер». – Двести двадцать тысяч уже находятся в употреблении по всему миру. Самая лучшая стиральная паровая машина! Могу предложить рассрочку.

Но трактирщик отмахнулся:

– Никому вы здесь это не продадите, и мне в том числе. Бабы и так настирают, в Чусовой. Безо всяких рассрочек. Зря только деньги на дорогу извели.

К удивлению немца, грек от его слов не расстроился. Он огляделся, наклонился к хозяину и доверительно сказал:

– Есть еще она причина, почему я здесь. Хочу купить немножко золота.

Перешке откинулся назад и смерил собеседника взглядом, как рентгеновским лучом прожег.

– Вот что… А почему к нам? Вам бы надо в Березовский завод. Это…

– Я туда собираюсь. После Шайтанки и Верхней Туры. Так что, Герман Леопольдович, поможете определиться в вашей выгребной яме?

– Хм. А деньги для операций у вас есть? Золото на водку тут не меняют, те времена прошли.

– Деньги есть.

Трактирщик задумался. Или только сделал вид? Азвестопуло ощутил опасность, что исходила от этого толстого, лысого и внешне безобидного человека. Уж что-что, а опасность сыщик научился чувствовать. Иначе давно бы не жил на этом свете.

– Знаете что, Сергей Манолович, вы погуляйте часа два, хорошо? А потом заходите. Я позову человека, какой вам нужен. Комиссионные дадите?

Грек облизнул губы и жестко спросил:

– Комиссионные? За что?

– За сводничество. Так у вас это называется?

– У нас говорят – посредничество. Сколько же вы хотите за то, что приведете какого-то выжигу?

Немец не обиделся, а пояснил:

– Не выжигу, а старшего запальщика[72] здешнего золотоносного прииска. Ежели сговоритесь – мне десять процентов экономии.

– А как вы эту экономию будете считать?

– Да дело простое, Сергей Манолович. Полтора рубля за золотник для вас разве не выгодно?

– Полтора рубля? – «Скупщик» опять облизнул губы. – Действительно?

– А я что говорю? Тут больше не дают, он это знает. А ваша выгода – сами понимаете… Пятьдесят копеек мне, все остальное ваше.

– Пятьдесят копеек?! – взвился грек. – Креста на вас нет! За то лишь, что привели человека?

– Тот человек золото принесет, не забывайте. А не то идите сами ищите продавца. В два счета попадетесь полиции.

При упоминании полиции грек сник:

– Мм… Ээ… Вы сказали, погулять час-другой?

– Лучше два часа, ему далеко идти. Вы сейчас пообедайте и ступайте по дороге прочь от реки. Увидите там горку, а на горке монумент. Это второй здешний памятник. Пирамида поставлена, с одной стороны от нее растет сосна, а с другой – лиственница. Караульный дом рядышком. Шайтанка ведь проходит посередине Уральского хребта. На том месте, где пирамида, каторжные да ссыльные с Россией прощались. Матушка Россия, так у вас говорят? Наплаканное место. Брали они там горсть земли и уходили в Сибирь. Многие навсегда. Ну, любопытно?

– Пожалуй. А доехать туда нельзя, обязательно пешком?

Пруссак с пафосом ответил:

– Люди туда пешком восходили и в кандалах. Вы уж того, с уважением к их памяти…

Тут принесли щи и жаркое. Грек кивнул и потянулся за графином:

– Так и быть, схожу пешедралом, растрясу жировую прослойку.

Вечерело, когда он вернулся в трактир. Хозяин сразу отвел его в заднюю комнату и посадил спиной к двери. Однако грек быстро пересел на другой стул и спрятал правую руку под скатертью. Только он это сделал, как в комнату ворвались двое. Впереди пер рослый детина с топором, а за ним дядя постарше и с жандармским палашом. Подойти на расстояние удара они не успели. «Коммивояжер» выбросил вперед руку, в ней оказался маузер. Бах! Бах! Разбойники повалились на пол с дикими криками. Перешке с удивительным проворством нырнул под стол.

Азвестопуло ногой задвинул в угол топор с палашом, пнул рослого:

– Встань, песья лодыга. И второго подыми.

Парень поднялся, а дядя не спешил. Грек заехал ему сапогом в бок:

– Подъем, братское чувырло! Руки по швам, доложить свое звание.

Обстановка в комнате стала разряжаться. Бандиты ощупали себя: руки у обоих поранены, но пальцы шевелятся, и кровь течет не сильно.

– Я вас слегка поучил, сермяги уральские, но жалеючи. На чемодан мой позарились? Эй, прусскоподданный! Вылазь и вставай рядом с ними. Будете передо мной сейчас все трое ответ держать.

Тот, что постарше, сплюнул на пол и ответил с угрозой:

– Нас там на улице еще семь человек ждет. До станции тебе не дойти.

– Да ты что? Семь? Отчего не семнадцать? За барана меня держишь?

Два бандита и трактирщик встали перед Азвестопуло в линию. Хозяин виновато пробубнил:

– Прощенья просим, за другого приняли.

– Сейчас разберемся, за кого вы меня приняли. Я Серега Сапер. Слыхали?

Все трое отрицательно помотали головами.

– Никто? Эх, докатился… Тьфу! Несите водки, есть к вам разговор.

Через пять минут они уже сидели и распивали штоф смирновской. Дядя, который назвался Парамоном, ловко перевязал и себя, и молодого сообщника разорванными на полосы салфетками. Раны у обоих оказались касательными.

– Хорошо стреляешь…

– А ты хорошо бинтуешь!

Бандит ответил, что служил в жандармском дивизионе помощником фельдшера. Злость его после водки пошла на убыль, или он счел за лучшее спрятать ее до времени. Разговор быстро перешел в деловое русло.

Азвестопуло вел себя как опытный фартовый. Жаргон, повадка хищника, ненапускная уверенность сильного человека… Шайтанцы держались настороже, но потихоньку оттаивали. Наконец гость заговорил о золоте:

– Где его лучше купить? У вас можно?

– Мы тут измельчали, – признался Парамон. – Добыча падает. Где были тонкие торфы[73], все уже выскоблили. Остались увалы по двадцать саженей! Пока до рыжья докопаешься, сдохнешь от натуги. Тебе надо в другие места податься.

– В какие именно? В Березовский завод?

– Там без тебя уже все налажено, туда не суйся.

– Это почему же? – обиделся грек.

Парамон кивнул на молодого сообщника:

– Вот его спроси. Калистрат Шелашников его зовут. Племянник самого Графа Платова. Знаешь такого?

– Слыхал, уважаемый человек.

– То-то, не тебе чета, хоть ты и Сапер.

Калистрат приосанился:

– Дядька приезжал, много чего рассказал. Он щас при больших делах.

– Знаю, для «ивана иваныча» рыжье скупает, – небрежно, как о чем-то всем известном, сообщил Азвестопуло. Шайтанцы сразу замолчали. После паузы отставной фельдшер, а ныне бандит спросил:

– Откудова знаешь? Звону не было.

– У вас тут, может, и не было, а у нас в Питере каждая собака об том ведает.

– Каждая собака? Может, и фамилию «ивана иваныча» собаки ведают?

Грек хмыкнул, налил себе водки, выпил ее со значением и ответил:

– Да ты не обижайся. Я поболе твоего знаю, так вышло. Я ж прямо оттуда, из Питера. Проездом через Юр-базар[74].

Перешке смотрел на гостя, раскрыв рот, а вот Парамон явно не верил ни одному его слову. Он принялся настаивать:

– Юр-базар для чего приплел? Ты и в Москве важная персона? Ну, я жду.

– Чего?

– «Ивана иваныча» как кличут? Нам-то Матвей Досифеевич доложил. А вот тебе навряд ли. Сейчас и выясним, с кем ты на короткой ноге.

Он явно хотел отыграться – и за раненую руку, и за удар в бок.

– Эх, как был михрютка[75], так и остался, – хмыкнул грек. Он по-хозяйски разлил остатки водки по стопкам и приказал трактирщику:

– Неси новую.

Но тот и не подумал. Он вперил взгляд в наглеца и ждал ответа. А «коммивояжер» нарочно тянул время, смаковал момент. Увидев, что водки не будет, грек расхохотался:

– Вы чего такие важные? Прямо индюки. Хотите выспросить, как набольшего зовут?

– Хотим, хотим, – присоединился к своим Шелашников. – Не тяни. Щас мы посмеемся наконец, не все тебе скалиться.

– «Ивана иваныча» по паспорту зовут Вырапаев, а его настоящее имя вам знать не положено.

– А тебе по чину?

– Ну ладно, будь по-вашему, – неожиданно согласился приезжий. – От природы его звать Илларион Саввич, фамилия Рудайтис. Я с ним вот как с вами сейчас сидел. Правда, единый раз.

Немец вскочил и побежал за водкой. Когда все четверо выпили, разговор возобновился совсем в другом тоне. Парамон, приятельски обняв грека за плечи, сказал:

– Эка втора![76] Ты и впрямь фигура с амбицией. Давай баб позовем, хочешь?

– А они у тебя не венерические?

– Не, мы чистых приведем.

– Давай, баб я люблю. Но сначала договорим.

– А запросто! Что надо?

– Золото, я же сказал.

Фельдшер отмахнулся:

– Мало его здесь, я тоже сказал. Тебе не в Березовский надо – там Матвей Досифеевич под себя подгребет. Против его капиталов у тебя кишка тонка.

– Не в капиталах дело, – обиделся Азвестопуло. – А в… в Рудайтисе том. Вот против кого я не пойду, вот против кого у меня кишка тонка. Но не весь же Урал он накрыл? На весь даже его не хватит, места много. Вот и подскажи, где его власти нету? В Москве рассказывали, что у вас тут на каждом углу рыжьем торгуют. А еще платиной. Ее, говорят, пока дешево можно купить, она не в почете. А я знаю немца, который ее за любые деньги берет.

Тут веско возразил Калистрат:

– В платину не сувайся, скупай золотуху. Дядька говорил, что «иван иваныч» дал ему приказ в первую очередь ее скупать. Тоже про германцев упоминал, что они-де самые лучшие купцы по цене, все метут.

– Туда не сувайся, сюда не сувайся! – стукнул кулаком по столу гость. – Мне зубы на полку прикажете сложить? Я тоже бусать[77] хочу!

– Наймись к нему в подручные, – предложил Парамон. – Ты парень варовый[78], сразу видать. С «иваном иванычем» за одним столом сидел.

– Не хочется в подчинение идти, – признался Азвестопуло. – Я волю люблю.

– Никому не хочется, да деваться некуда. Я вон подрядился Графу Платову облебастрить шуваловские копи. Айда со мной, мне напарник нужен. Только сначала надо тебе с их сиятельством познакомиться.

– А как думаешь, можно с ним насчет доли сговориться? Часть скупки ему, а часть чтоб была моя?

– Не знаю, надо разговаривать.

Питерец задумался:

– Хорошо бы так. Я, вишь ли, десять косуль загреб. Как говорят аршины[79], оборотный капитал. Ежели с умом их вложить, то…

На этих словах он спохватился:

– Ты вроде баб обещал!

– Ага. Тут недалеко. Калистрат, ты с нами? Мы к шмарам.

Питерец и шайтанцы вышли в обнимку. Сергей небрежно спросил:

– А где сейчас Граф Платов?

Фельдшер ответил:

– В Екатеринбург ехать надо. Но это завтра. А сегодня гуляем!

Утром этого же дня пролетка с двумя седоками катила в Березовский завод. Татауров взял на себя роль чичерона и выказал большие знания в золотодобыче. Во многом он повторил слова директора Горного департамента Арандаренко, но сообщил больше подробностей.

Дмитрий Гаврилович рассказал гостю историю здешнего старательства. Впервые «падший металл» на Урале нашли аж в 1745 году. Это было кварцевое жильное золото. Сами Березовские прииски ограничены со всех сторон естественными преградами. Они зажаты в пространстве между речками Пышма, Калиновка, Шиловка и озером Шарташ с прилегающими болотами. Посреди этого царства протекает речка Березовка, рассекая местность на две части. Площадь золотоносного района – 56 квадратных верст. Она поделена соответственно на 56 участков по одной квадратной версте каждый. Участки сдаются горным ведомством в аренду. Они имеют и номера, и названия, по которым распознают прииски: Лиственичный, Преображенский, Калиновский и прочие.

Вся местность здесь пронизана глинистыми, тальковыми и хлоритовыми сланцами, которые круто падают и даже стоят в меридиальном направлении. Сланцы в свою очередь сопровождаются в том же направлении вертикальными жилами березита, а тот вкрест простирания пересечен жилами золотоносного кварца. Толщина этих жил – от нескольких вершков до нескольких аршин. Там-то и прячется золото. Среднее его содержание в заводе – 5 золотников на 100 пудов, но местами доходит и до фунта.

Золото такое мелкое, что простым глазом его не видно. Только в отдельных жилах можно разглядеть мелкие вкрапления. Породу выдирают кайлом или силой взрыва и поднимают наверх; глубина некоторых шахт достигает 25 саженей. В последнее время стали применять для бурения шурфов под взрывчатку перфораторы Сименса и Гальске. Это такая тяжелая дура, у которой только станина весит шесть пудов да сам перфоратор – три. В узких штольнях с ним трудно разворачиваться, зато если пролез, бурит он быстро.

Взрывчатки в золотодобыче используется очень много. Целых 39 разновидностей! Прометей, гремучий студень, фавье, меленит, шеддит, бертолетит, тротил, гексоген, различные сорта динамита. Во время недавнего бунта революционеры воровали все это добро, делали бомбы и кидали их в губернаторов. Умельцев посадили в каторжные централы, но не всех. Специалисты остались и ждут своего часа.

Поднятую породу на таратайках отвозят на бегунную фабрику. Там чугунные валики-бегунки измельчают ее. Потом с помощью ртути золото отделяют, а пустую породу (так называемые эфеля) направляют на химическую обработку. В ходе цианирования оставшиеся в эфелях микроскопические частицы золота растворяют с помощью страшного яда – цианистого калия. А потом концентрируют. Химическая очистка налажена лишь в нескольких компаниях, там, где акционеры дали средства на технические новшества. На большинстве приисков никаких усовершенствований нет, все делается по старинке. И много золота остается в эфелях, оттуда его извлечь невозможно…

Отделение драгоценного металла с помощью ртути и цианидов – очень вредное занятие. Рабочие болеют и рано умирают. Но другой работы в горах нет, приходится терпеть.

В 1814 году в Березовском заводе обнаружили россыпное золото, что дало новый толчок делу. Россыпи эксплуатировать в четыре раза дешевле, и можно делать это артелями или даже в одиночку, что формально запрещено. Содержание металла в жилах выше, но в шахтах и добыча встает дороже. Еще россыпи можно разрабатывать только с 1 мая по 10 сентября, а потом нужно уходить до весны. Если есть теплые промывальни, то разрешают мыть и зимой, но где их взять? А в шахтах разрешено трудиться круглый год.

Россыпи нашли далеко от жильных месторождений, до них от завода тридцать пять верст. А до новых уже сорок. Толщина золотоносных пластов везде разная – от вершка до двух саженей. Некоторые лежат у самой поверхности, а с других надо снимать десять-двенадцать саженей торфа. В лощинах залежи узкие, но богатые, а на равнине широкие, но бедные. Средняя толщина наносной породы – полторы сажени. Ее снимают лопатами и отбрасывают в сторону. А золотосодержащую грузят в таратайки и везут промывать. Чаще всего делают это по старинке, в американках. Несколько длинных пятиаршинных ящиков вставляют один в другой, с наклоном. Лопатами бросают туда породу и сильной струей воды вымывают из нее гальку и песок. Тяжелые частички золота оседают в набитых по дну желоба плинтусах. Способ требует много воды, поэтому используется не везде. Кое-где завели экскаваторы, а на реках – драги. Драга – вещь отличная: моет породу все лето, а зимой ремонтируется для следующего сезона. Так и ползет по реке.

Березовский золотопромывальный завод – самый первый в России, с гордостью сообщил неимеющий чина. А в 1824 году сюда приезжал государь Александр Павлович! Все осмотрел и даже соизволил лично спуститься в шахту. С тех пор никто из венценосных и близко не подходил к забою…

Приисковые рабочие делятся на хозяйских и старателей (или, иначе, портовых). Число последних учету не поддается: люди приходят и уходят. Промышленники разбивают свой участок на делянки и позволяют старателям промывать на них пески. Найденное золото те обязаны целиком сдать хозяину по заниженной цене, чего, конечно, никогда не бывает. Портовые используют самые примитивные орудия труда и наносят вред земле. Они вырабатывают лишь наиболее богатые части месторождения, заваливая соседние участки пустой породой. В отброшенной породе можно еще много чего наковырять, при помощи той же химии, но старателям до этого нет дела. Сняли сливки и ушли… Третье название таких людей – золотничники, оттого что добыча их невелика и исчисляется в день долями и золотниками, а не фунтами.

Есть целые деревни, забросившие земледелие и занимающиеся исключительно старательством. Как правило, это самые бедные селения. Мужики в них, раз вышедши на промысел, втянулись в него навсегда. Они живут надеждой на внезапный фарт и стали непригодны к другим работам.

Труд хозяйских рабочих оплачивается по часам, а не задельно. Промышленники придумали нанимать башкир, а в последнее время и китайцев. Те работают хуже, быстрее устают, зато меньше воруют.

Лыков спросил знающего человека, как организовано воровство на приисках. Неимеющий чина рассказал и об этом.

Все золото, что добыто из земли, регистрируется у окружного инженера или окружного ревизора. Эти два чиновника дают свидетельство на доставку металла в сплавочную лабораторию. Добыча записывается в шнурованные книги. Можно отослать самородное или шлихтововое золото в частную лабораторию, закон это разрешает. Но крупные прииски стараются иметь дело с казенной. Та производит сплав, аффинаж и апробацию и выдает о том бумагу. Дмитрий Гаврилович даже показал ее Лыкову в качестве образца. Тот развернул листы журнала и прочитал: «Расчет Уральской химической и золотосплавочной лаборатории о серебристом золоте Березовского золотопромышленного товарищества». Дальше шла таблица.: 25 июля 1913 года доставлен с приисков указанного товарищества жильный кварц Южно-Уральского горного округа, содержащий рудное приисковое золото в объеме 12 фунтов 89 золотников 12 долей. По сплавкам и опробированию оказалось чистого золота 10 фунтов 35 золотников 351 доля на сумму (при цене 5 рублей 50 и 350/363 копейки за золотник) 5781 рубль 62 копейки, серебра – 1 фунт 56 золотников 11 долей на сумму 142 рубля 40 копеек. Распорядительный совет Березовского товарищества сообщает, что в первом россыпном участке найден самородок весом 4 золотника 19 долей. Самородок выдан Распорядительному совету для кабинетного хранения. Гербовый сбор на основании статьи 787 Горного Устава издания 1893 года оплачен.

– Откуда у вас этот документ? – удивился сыщик.

– Так, на всякий случай… Писарь делает мне копии.

– Негласное наблюдение? У вас есть в Березовском товариществе агентура?

Столоначальник подтвердил:

– Да, я завел с разрешения господина полицмейстера. Формально мы не имеем на это права, Березовские прииски находятся в ведении уездной полиции. А еще горной. Насчет нее особый разговор.

Татауров рассказал, что при каждом горном округе имеется горнополицейский округ во главе с исправником. При нем состоит стража – пешие и конные полицейские под началом урядников. Их задача – надзор за частными приисками. Горная полиция наблюдает, чтобы рабочие следовали на промыслы и возвращались с них партиями, а не по одиночке. Чтобы все они были с паспортами. На прииски, которые разрабатывают исключительно старатели, рабочих допускают только артелями не меньше десяти человек. Осенью полицейские охраняют возвращающихся с приисков рабочих. А летом запрещают продажу и разнос спиртных напитков. Промышленники имеют право держать у себя необходимый их запас – по числу рабочих для раздачи порциями, а сверху – ни-ни. На приисках тем не менее царят ужасные нравы: азартный картеж, пьянство и разврат.

Главная задача горной полиции – бороться с хищниками и пресекать тайную продажу и скупку золота. Тут и происходит сложность. Исправник является маленьким царьком и творит что хочет. Если он еще сговорится с окружным инженером (а рука руку моет), то в округе возникает золотоносный ручеек, который течет себе мимо хозяев приисков и мимо казны. Соблазн так велик, что честного человека в этой системе приходится искать днем с огнем…

– Но как технически все организовано? – стал уточнять питерец. – Ведь стражники должны время от времени ловить кого-то из хищников. Хотя бы для отчета! Они стоят на дорогах, обыскивают старателей, спрашивают у них паспорта. Уверен, что половина моет золотишко безо всяких документов, на свой страх и риск. Они откупаются от полиции тем единственно ценным, что у них есть, – песком. Верно?

– Верно, – подтвердил неимеющий чина. – С одной стороны, таких мелких хищников, которых, напомню, зовут золотничниками, стражники и ловят. Могут взять на лапу и отпустить, пускай курица и дальше несет золотые яйца. А могут притащить на аркане для статистики. У каждого старателя при себе маленькая, иногда крохотная добыча. Но их тысячи, и в сумме набегает прилично.

С другой стороны, в горах скопились не только продавцы, но и покупатели. Ниже всех идет пехота: мелкие скупщики, которые с первого мая по десятое сентября стоят у казенных винных лавок и сидят по кабакам (официально именуемым чайными) с тремя червонцами в кармане. Они скупают рыжье по самой низкой цене – полтора рубля, иногда чуть дороже. Особенно бойко торговля идет по субботам, когда рабочие получают недельную плату. С ней они сразу чешут в кабак, а еще несут то, что припрятали. Там уже поджидают… Деньги копатель получает на руки и тут же пропивает. А скупщик передает рыжье вышестоящему агенту, назовем его унтер-офицером в этой иерархии. Уже по два рубля за золотник. Унтера соединяют маленькие партии в более крупные и уступают обер-офицерам, воротилам тайной скупки, за три рубля с копейками. Таких людей с оборотами человек пятьдесят на всю Пермскую губернию. А над ними уже стоят три-четыре хищника крупного калибра. Штаб-офицеры, а то и генералы золотого дела. Больше всего их проживает в Тагиле, где имеется даже несколько хищников-миллионеров. Если Граф Платов решил отобрать у них кусок, ему придется потрудиться. Ведь генералы держат при себе боевые отряды, которые могут вступить в бой даже с горной полицией. А та очень избирательно себя ведет, с кем не надо, не воюет. Генералы открыли собственные золотосплавочные лаборатории, благо закон это дозволяет. И отправляют хищническое золото в столицы; Варшава, например, много покупает. Еще продают за границу. Там цена уже другая, доходит до червонца. Разрушить такую выгодную для многих систему трудно. Даже, наверное, невозможно. Но…

Столоначальник задумался. Он будто колебался: говорить или не говорить командированному? Тот сделать ничего не сможет, да и уедет скоро обратно в Петербург.

– Продолжайте, Дмитрий Гаврилович, – подтолкнул его статский советник. – Вы хотите сказать, что эти ручейки, что сливаются потом в реки, лишь малая часть покражи? А много больше уходит не от лихих старателей-одиночек, а от управляющих?

Екатеринбуржец не без удивления покосился на питерца:

– Вы уж догадались?

– Мне сообщил об этом сам директор Горного департамента Арандаренко. В столице об этом знают. Только сделать ничего не могут.

– Не могут или не хотят? – заострил вопрос неимеющий чина.

– Понимаю вас, – ответил Алексей Николаевич. – Главные воры – не золотничники и не унтера с офицерами, а тузы на местах. Вот возьмем управляющего Березовского золотопромышленного товарищества, куда мы с вами скоро приедем. По его приказу рабочего на выходе с бегунной фабрики обыскивают. А вывернуть карманы самого управляющего – некому. И выносит он не в карманах, фунтами и золотниками, а сразу пудами. Для этого надо лишь подделать отчетность. Кто его поймает? Исправник? Он наверняка в доле. Горный инженер? Он тоже, и выдаст свидетельство на меньшее количество золота. Эти трое, сговорившись, могут делать что угодно. Официальная добыча по отчетам падает? Ну, пласт иссякает, или жила стала тоньше. Как докажешь обратное? И вот…

Пролетка катила по дороге мимо озера Шарташ, вдалеке виднелись купола церквей и крыши домов Березовского завода. А два полицейских вполголоса, чтобы не слышал извозчик, вели интересный разговор.

Неимеющий чина в упор смотрел на статского советника и ждал продолжения.

– Так вот, представим себе, что на эту троицу вышел человек с большими капиталами, – закончил мысль питерец. – Ведь ворам нужен сбыт! Крупными партиями и по хорошей цене. Выгодной и для них, и для покупателя. Тем более если тот покупатель связан с парижскими, берлинскими или лондонскими миллионщиками. Этого человека по паспорту зовут Вырапаев, он промышленник-мануфактурист. А в прошлом его кличка – Ларька Шишок. Бандит, но умный! «Похоронил» сам себя на каторге, поменял личину и сейчас «иван иваныч» в Петербурге. Нынешняя его кличка – Сорокоум…

– Сорокоум? – встрепенулся Татауров. – Так он существует? О Сорокоуме в тюрьме всякие сказки сказывают; я думал, что он выдумка.

– У вас и в тюрьме осведомление есть?

– А то как же. Генрих Иваныч – начальник толковый, он с меня требует службу. И деньги какие-никакие дает.

– Хорошо, что в тюрьме есть у вас глаза и уши, – обрадовался Лыков. – Может пригодиться. Кстати о деньгах…

Он вынул бумажник, порылся и вручил екатеринбуржцу десять десяток:

– Вот вам сотня из сыскного кредита Департамента полиции.

– Ух ты! Но надобно расписку?

– Само собой, иначе Джунковский съест с потрохами. Он всех сыщиков считает мошенниками, жирующими на средства секретных фондов. Расписку даст Генрих Иваныч. А я продолжу. Если на трех главных в горном округе заправил выйдет Сорокоум, у них все сладится, с его-то мошной. И масштаб покраж вырастет. Именно для этого, есть у меня такая догадка, «иван иваныч» прислал сюда Графа Платова. Давайте поймаем его вместе с заправилами.

– Давайте. А как?

– С помощью вашей агентуры и моего опыта. Надо взять ребят с поличным, с неучтенным золотом, которое вдруг взялось из воздуха. Начнем готовить такую операцию. На золото Шелашников сам к нам придет, как рябчик на манок.

– А клад Лбова? Он действительно существует? – спросил столоначальник. – Сомнительно как-то. И боевики правда хотят умножить его, скупая золото, и послать деньги на цареубийство?

– Я допускаю такое, – стал размышлять вслух Алексей Николаевич. – От атамана должно было остаться тысяч сто. Может, даже больше. Он держал деньги в кулаке и распоряжался ими единолично. Где-то они спрятаны. И его недобитые подельники знают где. Опасность реальна. Дело в том, Дмитрий Гаврилович, что наметилось сближение трех сил. Они начали объединяться еще в минувшее лихолетье. Фартовые, революционеры и либералы потихоньку сговариваются. Есть люди в Петербурге, в Государственной думе, которым нужен переворот. Они его готовят[80]. Смычка с бандитами точно имеет место, я сам был тому свидетелем.

Неимеющий чина надолго замолчал. Меж тем они уже въехали в селение. Лыкова удивили его размеры: целый город, а не какие-то там починки. Три храма, много каменных домов, ряды рабочих казарм, амбулатория, почтово-телеграфная контора, отделения страховых обществ, парикмахерские, фотоателье, здание электротеатра! Магазины на все надобности. Квартира станового пристава, пожарная каланча, волостное правление, камеры мирового судьи и судебного следователя. Резиденция горного исправника. Две банковские конторы. Торговый пассаж. Гранильные мастерские, множество сапожных и портняжных. Свечная и прядильная фабрики. Имелся даже свой театр, но, как оказалось, месяц назад он сгорел.

Однако главное место в селении занимал золотопромывальный завод. Для его нужд завели огромный пруд. По берегу тянулись корпуса бегунной фабрики и химического завода, окруженные горами отвалов. Здание заводской конторы и дом начальника смотрелись наиболее внушительно.

Мимо полицейских проехала закрытая шинованная кибитка в сопровождении двух конных стражников. У кучера тоже висела за спиной винтовка.

– Кассир-артельщик повез недельную добычу на Тарасовскую набережную[81], – пояснил Татауров. – Меньше десяти фунтов не бывает. А в прошлом месяце двадцать восемь фунтов намыли!

Дрожки крутились по селению, Лыков приглядывался и оценивал увиденное. Где-то здесь надо устроить засаду. Накрыть воров с поличным. Как? Не в трактире же они делят золотишко? Тайные сделки должны совершаться в безопасном месте. Скорее всего, на дому у управляющего или в задних комнатах конторы. О них знают или догадываются служащие. Все видят сторожа. Кого-то подкармливают за молчание, а кого-то нет. Найти обиженного и завербовать? Главный деятель тут – кассир-артельщик, вот кого бы прижать в первую очередь. Запугать? Подкупить? Чтобы взять хищников с поличным, надо поймать их с мешками украденного рыжья. Не идти же полицейскому отряду на штурм заводской конторы! Требуется помощник, кто предупредит о времени и месте сделки и тихонько откроет дверь.

Лыков стал обсуждать это с Дмитрием Гавриловичем. Оказалось, что у того имеются свои размышления на сей счет:

– Вы же не думаете, что они собираются раз в месяц и делят выручку? На полу свалены мешки с песком и самородками, ребята раскладывают их на три кучки… Нет, махинация выглядит иначе.

– Как?

Татауров уверенно ответил:

– У воров должна быть своя золотосплавочная лаборатория. Туда они доставляют покражу, а обратно получают слитки. Не продают же жулики в Европу шлихт!

– Разумно, – согласился с неимеющим чина статский советник. – Но сходиться вместе главные воры должны. Подделка отчетности этого не требует, тут шуруют канцелярские служащие Березовского товарищества и горного инженера. Это просто бумаги. А вот само неучтенное золото – требует. Воры должны-таки пересчитать его втроем, иначе остальные двое будут подозревать, что управляющий их обманывает.

– М-да… Однако, Алексей Николаевич, мое предложение легче выполнить. А именно – накрыть лабораторию. Ее хозяин с перепугу выдаст поставщиков. Вот улики – золото, на которое нет подтверждающих документов. А вот показания ювелира о том, кто и как часто привозит ему металл.

Столоначальник хитро глянул на питерца и добавил:

– Кроме того, я знаю, кто этот тайный ювелир.

– Вот как? Агентурная информация?

– Нет, случайно выяснил. Есть торговец канцелярскими товарами Григорий Цукерман. Он служил помощником у некоего Мутермильке, тот держит ювелирную мастерскую на Сибирском проспекте против единоверческой церкви. Служил – но ушел, не выдержал.

– Чего именно не выдержал? – уточнил сыщик. – Темных махинаций?

– Так точно. Деталей Григорий мне не раскрывал, только намекнул. А я не спрашивал. Он не хочет быть осведомителем. Есть люди, которым противно доносить.

Алексей Николаевич решительно распорядился:

– Едем к нему. Тут не до чистоплюйства. Вдруг украденное золото пойдет на организацию цареубийства?

Дрожки повернули обратно в Екатеринбург. Они ехали другой улицей. Мимо потянулись крепкие кирпичные особняки в два этажа, с вывесками.

– Что это, Дмитрий Гаврилович?

– А… Конторы приисков. Березовская дача большая. Когда правительство решило отдать ее в частные руки, купить все пятьдесят шесть квадратных верст никому было не под силу. И продавали по частям. Товарищество, которому теперь принадлежит золотопромывальный завод, имеет несколько пайщиков, среди которых главные – это наследники Асташева. А другими приисками в даче владеют фон Бреверн, наследники Губонина и Кокорева, Уральско-Благодатская компания, Поклевский-Козелл и прочие капиталисты. То их конторы.

Лыков вспомнил разговор с тайным советником Добронизским и спросил:

– А про Анонимное золото-платиновое товарищество вы что-нибудь знаете?

– Хм… Название самое заурядное… Тут у многих присутствуют на вывеске подобные слова. Разрешите, я возьму в разработку.

– Даже настаиваю на этом, Дмитрий Гаврилович.

Неимеющий чина записал название. Полицейские заторопились в город – в животе уже бурчало, наступало время обеда. Вдруг на выезде из селения Алексей Николаевич увидел начальника Вятского ГЖУ полковника Комиссарова. Краснолицый, с приметной рыжей бородой – такого ни с кем не спутаешь. Именно Комиссаров будто бы получил сведения о кладе разбойника Лбова. Сейчас полковник был не в мундире, а в легкомысленной полосатой визитке… С чего бы это Михаилу Степановичу тереться в чужой губернии? Если даже надо кого-то проследить, этим не полковники занимаются! Лыков хотел остановиться и поговорить с жандармом, спросить насчет клада. Но тот скрылся в воротах жилого дома. Сыщик махнул рукой и велел вознице поторопиться.

Полицейские попали в канцелярский магазин Цукермана уже к закрытию. Владелец, корпусный жовиальный мужчина лет сорока пяти, им не обрадовался.

– Чему обязан, господа? – спросил он хмуро и кивнул приказчику. Тот сразу вышел в другую комнату.

– Есть к вам разговор, – вежливо начал питерец. – Насчет бывшего вашего хозяина Мутермильке. Он ведь сплавляет для управляющего Березовского товарищества украденное оттуда золото. Верно?

– Вы, простите, кто?

Лыков показал свой билет.

– Статский советник аж из Петербурга? Что, до Франца Иосифовича наконец добрались?

– Вот-вот доберутся. Но нам нужны подсказки, как именно организованы хищения и кто еще в доле. Мы подозреваем окружного инженера и горного исправника.

Цукерман некоторое время молчал, потом заявил:

– Я невысокого мнения о нашей власти.

– И что? – не понял Алексей Николаевич.

– А то, что ничего у вас не выйдет, воры останутся безнаказанными.

– Почему?

– Да по своему опыту сужу. Вот, к примеру, меня призвали на воинскую службу. И через месяц отпустили домой. Почему, спросите вы?

Лыков улыбнулся:

– Действительно, почему так быстро?

– Взводный унтер-офицер ударил меня топором по голове.

Сыщик перестал улыбаться:

– За что?

– За то, что я еврей.

– Его должны были за это судить.

Хозяин магазина развел руками:

– Не судили, спрятали ненадолго на гауптвахте. А меня подлечили и втихую комиссовали. Что я после этого должен думать о вашей власти?

Статский советник стал подыскивать слова:

– Случай и правда возмутительный, вас можно понять. Но тут другое дело. Наемные работники воруют у владельцев золото, а государственные служащие, которые должны за ними следить, состоят в доле. Я хочу пресечь зло. Помогите мне.

Цукерман задумался. Молчание затянулось на несколько минут, но питерец не торопил его. Наконец еврей сказал:

– Хорошо, я отвечу на ваши вопросы. Но без протокола.

– Пусть так, – согласился Алексей Николаевич, не решаясь давить на важного свидетеля. – Вопрос первый: как давно Мутермильке сплавляет украденное в Березовском заводе золото?

– Больше двух лет.

– Как часто, в каких объемах и кто привозит металл?

– Раз в месяц мешки доставляет в лабораторию кассир-артельщик Музыкин. Он доверенное лицо управляющего. Объемы мне неизвестны, но это пуды.

– Для подобного мошенничества управляющий должен был лично договариваться с ювелиром, – предположил сыщик. – Пуд золота не фунт изюма.

– Так и произошло, – подтвердил Цукерман. – Первый раз управляющий сам приехал на Сибирский проспект, тогда еще с пустыми руками. И заперся с Мутермильке чуть не на час. Я сразу почувствовал: дело нечисто, они сговариваются насчет жульничества. Спросил у хозяина, когда гость уехал, что ему было нужно, и получил ответ: не твое дело. Ну, когда кассир привез первую партию кожаных мешков, я все понял и подал на расчет. Не хотел участвовать в воровстве.

– И что теперь?

– Теперь я торгую писчебумажными принадлежностями. Денег стало меньше, зато совесть чиста. А у вас, господин статский советник?

Вместо ответа сыщик протянул ему руку:

– Спасибо. Честь имею!

Глава 10

Капканы расставлены

Весь следующий день Алексей Николаевич ждал известий от своего помощника. Но тот, видимо, застрял в Шайтанке. Только в полночь под окнами Нуровского приюта он увидел знакомую фигуру, ищущую, у кого прикурить.

За пять минут статский советник узнал много нового. На прощание он сказал Сергею:

– Готовься.

Тот молча кивнул.

Утром Сергей с новым приятелем-фельдшером опохмелялись в пивной Лупова на Малаховской площади. В ход пошла пятая бутылка, когда двери вдруг распахнулись и ворвался наряд полиции. Командующий им помощник пристава сразу прошел к столу с фартовыми и указал на грека:

– Взять его!

Двое городовых схватили Азвестопуло под руки и поставили перед начальством. Третий распахнул на нем пиджак – и выложил на стол маузер.

– Вон что у нас есть! – обрадовался помощник пристава. – А разрешение на него имеется?

– Было, но потерял, – хладнокровно ответил Сергей, косясь на фельдшера. Тот стоял ни жив ни мертв.

– Потерял? Ну, это мы проверим. А ты пока посидишь у нас. Как фамилия?

– Иосифидис.

– Грек Ногидополу? – глумливо усмехнулся полицейский.

– Это не вы придумали, а Чехов. Или музыкант Лядов.

Городовой продолжал шарить по карманам Сергея и вскоре извлек оттуда толстую пачку сторублевок и свинцовый шар на ременной петле. Сверху он положил рекламный проспект, предлагающий купить паромойки Иона. Как только начальник его увидел, тут же изменился в лице:

– Ага! Теперь мне все ясно.

– Что вам ясно? – пытаясь казаться спокойным, ответил грек.

– Да все, все ясно. Зря ты носил эту бумажку с собой, она тебя выдала. Молчишь, Серега Сапер?

– Не понимаю, о ком вы.

– Твоя фамилия не Иосифидис, ты Азвестопуло, который убил в Москве коммивояжера Лиманштейна, завладел его деньгами на сумму десять тысяч рублей и бумагами о паровых стиральных машинах.

– Докажите! – обиженным голосом выкрикнул подозреваемый. Но помощник пристава долго говорить ему не дал, а врезал под дых. Грек скрючился, и его быстро уволокли прочь. Полицейский обратил внимание на соседа Сергея:

– Ну, а ты кто?

– Крестьянин селения Шайтанка запасной ефрейтор Парамон Иванов.

– Документы есть?

Тот протянул паспорт.

– Так… Не прописан!

– Да я, ваше высокоблагородие, только вчера приехал, не успел еще!

Начальник слушать не стал, а скомандовал:

– Взять и его.

Иванова без особой вежливости доставили в Первую часть и посадили в камеру временного содержания. Через два часа вывели и, едва дав оправиться, потащили к приставу. Навстречу шел Азвестопуло в сильно помятом виде. Столкнувшись с приятелем, он прикусил язык: помалкивай!

Пристав Первой части губернский секретарь Пржисецкий сидел с суровым лицом. Он бегло просмотрел паспорт и рабочую книжку бывшего фельдшера и стал допытываться:

– Откуда знаешь Серегу Сапера?

– Вчера в Шайтанке познакомились. Он паромойками торгует.

– Ага! А маузер ему для чего? Для убедительности?

– Я, ваше высокоблагородие, насчет маузера ничего не знаю. Выпивали мы с ним, так то не преступление. Поглядите бумаги, я преданный Отечеству человек. В жандармском дивизионе служил, а туда кого попало не берут!

– Эй, преданный человек! Ты мне черта в чемодане не строй. Твою бандитскую рожу издалека видать. Почему не прописался?

– Не успел, хотел пива выпить да в часть пойти, а тут ваши налетели.

Пристав сверлил задержанного строгим взглядом, потом смягчился:

– Не с тем ты, Иванов, пиво пил. Это опасный преступник Азвестопуло, а паромойками торговал другой совсем человек. Которому твой приятель голову проломил кистенем, а потом завладел его бумагами и деньгами. Зачем он в Шайтанку приехал? Ну?

Парамон сделал вид, что припоминает:

– Да вроде Серега искал, куда средства вложить. Насчет десяти тыщ действительно был разговор. Я и соблазнился. Десять тыщ! Честно сказать, в нахлебники к нему поступил. А он платил – за баб, за выпивку. Совета моего спрашивал… насчет куда вложить.

– И что ты ему насоветовал?

– Взаболь![82] Я, ваше высокоблагородие, предложил арендовать участок и золото помыть. Не самому, конечно, а старателей нанять. Тех старателей, мол, я тебе найду. Он того… обдумывал.

– Не ври мне, дурак! – рассердился Пржисецкий. – До десятого сентября остался месяц! Какие теперь старатели?

Он объявил шайтанцу:

– Передаю тебя в распоряжение судебного пристава как подозреваемого в соучастии.

– В соучастии в чем? – истерично выкрикнул тот. – Что водку вместе пили – это мое соучастие? Вы разберитесь, разберитесь!

– Следователь разберется. А ты покуда посиди в тюрьме. В следующий раз будешь думать, с кем водку пить. Эй, увести его!

Парамона увели, а из задней комнаты зашли Лыков и Татауров. Алексей Николаевич похвалил пристава:

– Вы, Станислав Петрович, прямо Мозжухин! Весьма убедительно.

– Куда его на самом деле, ваше высокородие?

– В тюрьму, как обещали. Дмитрий Гаврилович, поедем сейчас туда и договоримся со смотрителем. Как его зовут?

– Штабс-капитан Гавеман.

– Айда к нему. Требуется, чтобы он посадил Парамошу в ту камеру, где у вас налажено осведомление, и перехватил его переписку. Других покровителей у фельдшера нет, он попытается сообщить Графу Платову, что вляпался.

Через час в кабинете полицмейстера собрались четверо. Азвестопуло пил коньяк и ругался:

– За что меня били под дых? Без этого неужели нельзя было обойтись? Я тому помощнику пристава хайло стану лудить!

– Он выполнял мое приказание, – осадил помощника статский советник. – И бил не сильно. Так требовалось, Сергей Манолович. Для правдоподобия.

Рупинский с Татауровым заулыбались: местные навешали приезжим, да еще для пользы дела… Алексей Николаевич твердой рукой навел порядок:

– Хватит скулить, надо решать с заправилами.

– С кем, с кем? – не понял грек.

– С теми, кто организовал хищение золота в больших размерах, – пояснил статский советник. – А именно с горным инженером Званновым, горным исправником Капищевым и управляющим Березовским товариществом Обергаузом. Генрих Иванович задолго до нашего приезда велел господину Татаурову наладить осведомление в товариществе. Сегодня утром тот получил подтверждение, что сговор действительно есть. Раз в месяц троица собирается в доме управляющего, они сводят баланс и делят деньги. Решают прочие вопросы: с ревизией, с ценой продажи, обсуждают новых покупателей.

– Взять их с поличным! – предложил коллежский асессор. – И чтобы рыжье при них нашли, тогда не отвертятся.

– Добиться этого очень трудно, – возразил Лыков. – Предлагаешь полицейскому отряду штурмовать дом? Выламывать дверь?

– Почему бы нет?

– Есть другое предложение. И оно уже согласовано с начальством.

Все сразу замолчали. Алексей Николаевич изложил свою мысль:

– Ключевая фигура здесь – управляющий Березовским золотопромышленным товариществом горный инженер Франц Иосифович Обергауз. Большой человек! Я сегодня целый час обсуждал по юзу его будущее с генерал-майором Джунковским. Оказывается, пайщики товарищества ищут покупателя: хотят продать свое дело иностранным капиталистам. А управляющий как ни в чем не бывало их обворовывает. Если поймать его, то будет суд. Но поймать трудно, и надо ловить с поличным еще и горного инженера с исправником. Поэтому я предложил завербовать Обергауза.

– Это как? Вора? – остановил сыщика полицмейстер.

– А у вас что, среди воров осведомителей нет? – желчно спросил тот.

– Есть, конечно.

– Тогда в чем смысл вашего вопроса? Так я продолжу. Нынешние хозяева товарищества дали согласие Джунковскому на такую комбинацию. Мы ловим Обергауза и предлагаем ему замять дело, если он сдаст нам своих сообщников. С поличным, на их очередной ежемесячной сходке. Не надо будет дверь ломать, нас впустят без шума в нужный момент. Или мы поставим в доме управляющего засаду.

– Что значит замять дело? – опять вскинулся Рупинский. – Вот мешки с краденым золотом, вот факт подделки отчетности. Как я это замну?

– Прекращать дело будете не вы, а судебный следователь. Столичные нувориши сумеют с ним договориться. Нас даже не должно интересовать, как именно они это сделают.

– Но…

Полицмейстер разгорячился. Было видно, что предлагаемая махинация ему совсем не по душе.

– Генрих Иваныч, Обергауз обворовывает их, им и решать, как его наказать. Зато мы поймаем государственных служащих, которые много лет участвуют в хищениях. Им пощады не будет. А Обергаузу от имени пайщиков пообещают, что новым владельцам о его проделках не скажут. Пускай иноземцы сами думают, оставлять его на должности или нет.

Азвестопуло хохотнул:

– Да уж! Если пайщики сейчас расскажут покупателям, как их обворовывает собственный управляющий, то продажа может не состояться! Или цена упадет. Вот они и готовы простить воришку. Выйдут из дела с прибылью, а там хоть трава не расти…

Лыков продолжил:

– Нам такая сделка тоже выгодна, поскольку управляющий сдаст заодно и Графа Платова. Ведь он с ним в стачке[83], бандит представляет здесь «ивана иваныча», крупного покупателя.

Татауров задал разумный вопрос:

– А согласится ли Обергауз, поверит ли нашим обещаниям? Мы же не хозяева. Или хозяева примчатся для такого разговора? Наследники Асташева лично прикатят?

– Двадцать шестого августа сюда приезжает товарищ министра внутренних дел тайный советник Лыкошин. Он вместе с губернатором посетит Березовский завод. Официальная цель визита Лыкошина – инспекция крестьянских учреждений. Наделение мастеровых землей, переселенчество, расширение прав волостного правления. На самом деле он привезет управляющему предложение из Петербурга. Озвучит его в присутствии губернатора и даст гарантии. Думаю, такому предложению управляющий поверит. Потом высокие чины уедут, а мы поймаем жуликов. С поличным.

Екатеринбуржцы молчали, обдумывая услышанное. А Сергей спросил:

– Что, если мы изловим Графа Платова сами, до сделки двадцать шестого августа? Через моего приятеля Парамона, к примеру.

– Изловим сами – очень хорошо. Для нас цена сделки снизится. А для пайщиков – нет. Пусть разбираются со своим подчиненным без нас, я готов отпустить его с миром.

– И с украденным золотом, – напомнил полицмейстер.

– Пускай, – рубанул ладонью воздух статский советник. – Это их золото. Разделят ли они его пополам, или конфискуют, или простят и дадут Обергаузу как выходное пособие – им решать. А мы выжжем язву хотя бы в одном горном округе. Ведь инженер с исправником, спасая свою шкуру, сдадут следствию других воров. И уж совершенно точно – Графа Платова.

Полицейские стали готовить сложную операцию. На календаре было 10 августа. Они знали, что воровской триумвират собирается в первых числах каждого месяца. Обычно это происходило в доме начальника завода, который напоминал собой крепость и был набит прислугой. У Татаурова имелся освед в конторе товарищества, но не в доме. А без изменника внутри в крепость не попасть! И неимеющий чина начал искать подходящего человека. Задача облегчалась тем, что этот агент не должен был открыть дверь в нужный момент или размещать в задних комнатах засаду. Лыков надеялся, что это сделает сам Обергауз после беседы с Лыкошиным 26 августа. Но приглядывать за управляющим до решающего дня все равно надо. И так, чтобы не насторожить его. Как в течение месяца накапливается драгоценный металл? Где именно он хранится? Как воры обмениваются между собой сообщениями? Куда приходят за золотом покупатели? Кто и как увозит его в столицу? Где хранится до дележа заработанный куш? У сыщиков была масса вопросов, на которые к 26 августа надо иметь ответ. Иначе Обергауза не прижать.

Проводить такую важную операцию без ведома уездного исправника было не законно. Пришлось посвятить его в планы городской полиции. Исправник, надворный советник Ключников, оказался пожилым и добродушным человеком, выслуживающим усиленную пенсию. Говорить с ним о серьезных делах не получалось, кроме того, Лыков боялся утечки. Он вынужден был держать старика в неведении насчет главных подозреваемых, поскольку тот два раза в неделю винтил с ними в Общественном собрании.

Алексей Николаевич поручил постановку наблюдения столоначальнику, а сам занялся приятелем Азвестопуло. Парамон Иванов сидел в уездной тюрьме на краю города, возле тракта на Красноуфимск. Из двадцати его сокамерников двое были осведомителями полиции. Оба стали набиваться новенькому в друзья. Бывший фельдшер сразу же, чтобы поднять свои фонды, заговорил о Шелашникове. Они-де приятели, совсем уж было сговорились о важном деле, и вот незадача. Выпил случайно водки с человеком, а тот оказался убивцем в розыске…

Через несколько дней один из осведов объявил, что его отпускают на похороны отчима (тот действительно упился до смерти). Взад-вперед и под конвоем, но все равно выход на волю. Понятно, что на поминках конвойный напьется чернее государевой шляпы, равно как и скорбящий пасынок. Не надо ли чего принести? Хмельной надзиратель может, к примеру, прихватить со стола пару бутылок водки. Одну себе, вторую для камеры. Его же не обыскивают.

Публика весьма заинтересовалась предложением. Целый день все только об этом и говорили. Два жоха попросили бросить по пути письма в почтовый ящик, и освед согласился. И уже ночью, после поверки и молитвы, к нему подошел Иванов и тоже попросил взять на волю письмо.

На другой день эту цидульку разбирали Лыков с Азвестопуло. Их инкогнито теперь выглядело странно. Алексей Николаевич общался с чинами городской полиции под своим именем, но вроде бы только с теми, кто требовался для дела. Штат управления был немногочисленным: полицмейстер с помощником, два чиновника, пять канцелярских служащих, десять околоточных надзирателей, шестнадцать старших городовых и семьдесят четыре младших. Вскоре по приезде командированного все чины полиции знали о нем, хотя и не были посвящены в детали его задания.

Азвестопуло продолжал таиться. После того как его «арестовали» и вскоре отпустили, он переехал на Пушкинскую, 7, в меблированные комнаты «Славянский базар». Питерец сбрил усы, оделся купцом и сменил походку на медленную вразвалку. Артистичный от природы, грек так переменился, что шеф с трудом узнавал его. Сергей, по выражению Лыкова, состоял в запасе. Поручить ему было нечего, иначе инкогнито совсем провалится, и коллежский асессор шлялся по городу и покупал уральские самоцветы.

Наконец Рупинский предъявил командированным перечень добытчиков платины. Все они и впрямь находились далеко от Екатеринбурга. Самым большим оказался Крестовоздвиженский прииск наследников графа П. П. Шувалова в Лысьвенском горном округе. Пять тысяч рабочих! И все гребут платину лопатой… В прошлом году официально добыли семьдесят семь пудов. А неофициально? Заключала справку многозначительная пометка: содержание драгоценного металла в сырой породе самое большое на Урале и достигает восьмидесяти четырех процентов!

Вторым значился прииск в Нижнетагильском округе, его разрабатывало акционерное общество, которое так и называлось – «Платина». Две с половиной тысячи добытчиков, под которых хозяева выстроили целый поселок – сорок восемь домов для семейных и тридцать семь казарм для холостых. Главными акционерами общества были люди с заковыристыми фамилиями: Колли, Курьель, Тортон, Кох, Лютер и Лукенберг. Каким-то макаром туда затесался гражданский инженер Ададуров…

Третьим по показателям шли золотые и платиновые прииски наследников П. В. Демидова князя Сан-Донато на реке Ис. Здесь тоже стояла пометка: пласты платиносодержащей породы наиболее крупные, металл намывают драгами, запасы полностью еще не подсчитаны, но о-го-го… И самый большой самородок платины в истории Урала – 23 фунта 48 золотников[84] – нашли именно здесь. Исовская платина имела светлый оттенок, в отличие от шуваловской, и стоила на треть дороже.

Дальше шли добытчики поменьше: Платино-промышленная анонимная компания Южно-Верхотурского округа, платиновые прииски В. Я. Бурдакова, Благодатские рудники Торгового дома «Наследники А. Ф. Поклевского-Козелл», Кытымские прииски в Николае-Павдинской даче. И только что народился новый игрок: «Уральское золотопромышленное и платиновое акционерное общество». Оно было создано специально для приобретения и эксплуатации приисков, принадлежащих «Русскому акционерному обществу для торгово-промышленных и горных предприятий». Прииски находились в Вагранской казенной даче в Верхотурском уезде. Основной капитал нового предприятия – миллион рублей! Владельцами контрольного пакета являлись бельгийцы и французы.

Особняком была выделена Платино-промышленная анонимная компания, та самая ППКА, о которой Лыкову в Петербурге рассказывал консультант Монетного двора Нетгальгорст. Ее хозяева, французы, входили в другие общества на правах крупных пайщиков. И, почти не имея собственных приисков, контролировали весь Урал.

Лыков недоуменно спросил полицмейстера:

– А Березовская дача здесь нигде не упоминается.

– Потому что там роют-моют золото, а вы просили платину. Мы же вам говорили об этом еще в первую встречу – забыли?

– Однако генерал-майор Джунковский зачитывал мне экспертное заключение о том, что найденная мной губчатая платина добыта в Березовском. Судя по составу примесей. И как быть?

Рупинский только пожал плечами:

– Не знаю, что там за эксперты, но написали они ерунду.

Сыщик в очередной раз почувствовал себя обманутым. Собственное начальство водит его за нос. Зачем?

– Генрих Иванович, если вы правы, значит, искать Графа Платова здесь бесполезно, он трется по этим вот приискам. И мне следует ехать туда.

– Не уверен, – возразил коллежский секретарь. – Что там делать его бандитскому сиятельству? Лично стоять на выходе из прииска и скупать у рабочих утаенный ими металл? На это назначены другие люди. Дело «ивана» – организовать скупку. А центром всех махинаций был, есть и будет Екатеринбург. Здесь он, сволочь. Надеюсь, мы отыщем его через Парамошку Иванова.

Глава 11

Клад Лбова найден!

Лыков пил чай в буфете гостиницы, когда дверь с веранды приоткрылась и внутрь наполовину просунулся полковник Запасов. Он поманил сыщика пальцем и снова исчез.

Алексей Николаевич быстро допил чай и направился к выходу. Шла уже вторая неделя его пребывания в Екатеринбурге, и все это время Дмитрий Иннокентьевич действовал совершенно автономно. Они дважды встретились на явочной квартире ГЖУ, обменялись наблюдениями – и все. Лыков вел дознание рука об руку с полицией, а Запасову помогали жандармы. Пока им похвалиться было нечем. И вдруг полковник явился и не дал ему чай допить. Не иначе, что-то нашел.

У входа в гостиницу стояла пролетка с поднятым верхом. Сыщик залез в нее, поздоровался с Запасовым, и они покатили на восток. Ехали долго, не говоря друг другу ни слова. На Кузнецкой, позади казарм 195-го пехотного Оровайского полка, свернули во двор двухэтажного дома. На нем висела вывеска: «Представительство строительной конторы “Шпиц и Пренс”». Гости вышли, быстро шмыгнули во флигель и оказались в большой накуренной комнате. Навстречу им поднялся старший унтер-офицер Белопашенцев, заведующий службой наружного наблюдения жандармского пункта. Или, проще говоря, старший филер.

– Здравия желаю!

– Здравствуйте, Иван Захарович. Давно не виделись.

Тот улыбнулся:

– Не виделись, потому что сказать вам было нечего. А теперь, кажись, есть!

– Ну-ка выкладывайте.

Они сели втроем за круглый стол, где уже стояли самовар и стаканы. Двое незнакомых сыщику мужчин филерской наружности вышли из комнаты.

– Нашли мы революционеров, кто скупает платину! – сразу огорошил статского советника унтер.

Тот вынул блокнот, развинтил вечное перо и молча ждал продолжения. Белопашенцев, сбиваясь иногда на ненужные подробности, рассказал следующее.

В 1908 году был арестован член Екатеринбургского отряда экспроприаторов Михаил Самойлов. Беглый матрос участвовал в нескольких налетах на винные лавки. При аресте он оказал жандармам вооруженное сопротивление, за что тогда полагалась смертная казнь. Желая спасти жизнь и смягчить свою вину, матрос дал откровенные показания. Вместо виселицы его приговорили к четырем годам исправительных арестантских отделений. Он отбывал их в Нижней Туре, в Николаевских ротах. Это отделение печально прославилось жестоким обращением с заключенными. Особенно тяжело пришлось лбовцам: некоторых там забили до смерти… Самойлов, ставший жандармским осведомителем под псевдонимом Сто Первый, перекантовался удачно и год назад вышел на свободу. Здешние эсеры приняли старого товарища, прошедшего тюрьму, с распростертыми объятьями. Поручили ему вести агитацию на паровых мельницах, ввели кандидатом в городской комитет. В результате ГЖУ теперь знало о тайной деятельности ПСР в Екатеринбурге все.

Неделю назад комитет заслушал доклад начальника боевой дружины товарища Авдея. Его настоящую фамилию никому не разглашали. Авдей сообщил, что из Николаевских арестантских рот совершил побег некто Сологубов, бывший лбовец. Сорвался он не из самой тюрьмы, это сделать практически невозможно, а с работ. Оказывается, часть арестантов была направлена тюремной администрацией на платиново-промышленный прииск «Журавлик», принадлежащий Анонимной компании Южно-Верхотурского округа. Ребята добывают там самородную платину. Среди вольных рабочих имеется тайное общество, только не революционеров, а воров. Их классовая борьба заключается в том, чтобы обокрасть хозяев. В деле участвуют сотни рабочих, им нужен серьезный покупатель! Сезон скоро закончится, ребята накопили и надежно спрятали товар на большую сумму. Есть возможность через беглеца вступить с тайным обществом в связь, купить платину и затем направить доход от ее продажи на революционные цели. Но это не все! В сговоре участвуют рабочие и других приисков. Хорошо бы еще и золотишка прикупить. Можно выйти на такой масштаб, который решит финансовые проблемы всей партии социалистов-революционеров.

Менее сведущие члены комитета ошалели. Шмуль-Маня Чеботарь задал резонный вопрос: а где комитет возьмет деньги на такие финансовые операции? Шрифт для гектографа не могут купить полгода. А тут замахнулись на платину со всего Урала… Товарищ Авдей ответил так, что прочие товарищи загалдели. В распоряжении комитета, сказал он, имеется огромная сумма – сто тысяч рублей. Вот она и будет использована для скупки платины и золота. Предупреждая вопросы, главный боевик пояснил: происхождение денег является партийным секретом, который он не может сообщить рядовым членам комитета.

На этих словах Алексей Николаевич хлопнул себя по колену и воскликнул:

– Я оценивал клад Лбова приблизительно в сто тысяч рублей! И вот эта цифра подтвердилась.

– Так и есть, – поддержал товарища Запасов. – Мы подняли все источники. У господ эсеров нет сейчас на руках подобных деньжищ. Прежде были, когда они провели несколько удачных экспроприаций. Но те барыши давно потрачены. Эксов не стало, мы их, слава Богу, повывели. Откуда взялись сто тысяч? Это могут быть только деньги Лбова.

Белопашенцев дал начальству высказаться и продолжил:

– Заметьте, ребята ставят на первый план именно платину, а не золото. Как и было указано в ориентировке Департамента полиции.

– Но про цареубийство у здешних эсеров речь не шла? – уточнил статский советник.

– Не шла, – подтвердил старший филер. – Ну и что с того? Секрет Центрального комитета. Послали эмиссара со специальным заданием, дали ему лбовские капиталы и велели их умножить. А тратить деньги, готовить покушение будут совсем другие люди. И местным эсерам знать это не положено во избежание утечки.

Все выглядело логично, и открытие являлось, без сомнения, большим успехом жандармов. Правда, многого они по-прежнему не знали, например, где хранятся деньги. Наличие информанта в составе городского комитета – вещь хорошая, но рядовых членов держали в неведении. Оставалось следить за товарищем Авдеем, но тут легко было оступиться. Иван Захарович оценивал его как противника опытного, такой рано или поздно заметит слежку.

Запасов предложил привлечь агентуру, которая создана на приисках. Эсеры явятся скупать драгоценные металлы, их можно будет отследить и пройти по цепочке до самого тайника. Но это только сказать легко. Статский советник спросил старшего филера:

– Есть у вас такая агентура? На том же «Журавлике», к примеру.

– Имеется урядник из горной полиции.

– Как урядник? – рассердился Дмитрий Иннокентьевич. – Он как раз должен следить, чтобы не было хищничества и тайной скупки. Ему за это содержание платят.

Белопашенцев усмехнулся в усы:

– В жизни по-всякому бывает. Именно урядник, фамилия ему Двукраев, покрывал на прииске хищников. За добавочное содержание, которое выходило втрое выше государственного. Мы его поймали и предложили выбор: или стать нашим осведом, или идти в тюрьму. Урядник выбрал первое. Теперь пускай отмаливает грехи!

Алексей Николаевич одобрил:

– Это то, что нужно. Теперь осталось проследить партию. Она должна быть большой, если в преступной организации состоят чуть не все рабочие «Журавлика». Значит, и денег покупателям понадобится много, и им придется залезть в мошну. Почем можно купить золотник платины прямо возле прииска?

– По четыре рубля старатели отдают охотно, – ответил старший филер. – А за четыре с полтиной еще и в десны расцелуют.

– А цена в столица какая будет?

На этот вопрос сыщику ответил Дмитрий Иннокентьевич, потрясая газетой «Зауральскй край»:

– Вот здесь пишут, что биржевая цена самородной платины на Екатеринбургской бирже достигла девяти рублей восьмидесяти копеек за золотник. При содержании в ней чистой платины восемьдесят три процента.

– То есть можно купить ее в Верхней Туре, – продолжил мысль сыщик, – и продать здесь, удвоив доход.

– Получается так, – согласился Запасов. – Взять сто тысяч у наследников Лбова и за конец лета и осень получить двести. А если вывезти в Германию, то и все триста. Хороший гешефт! Не только на царя хватит, но еще и на весь кабинет министров.

Старший унтер-офицер неодобрительно покосился на полковника, но промолчал.

В результате в Верхнюю Туру спешно отбыли два опытных унтера из команды Белопашенцева. Это были так называемые чины дополнительного штата, присланные из Перми по указанию Джунковского для усиления екатеринбургского пункта. Их обычная задача – производство дознаний и наблюдательная часть. Но двое уехавших являлись специалистами и были способны на большее. Сейчас им предстояло выдать себя за скупщиков платины и втереться в доверие к приисковым рабочим. Урядник Двукраев должен был помочь ребятам «прописаться».

Еще один филер поехал в деревню Золотые Промысла, где располагалась Крестовоздвиженская контора наследников графа Шувалова. Золотоносные россыпи там содержали много платины, и их тоже следовало охватить наблюдением.

Теперь оставалось только ждать. Агент Сто Первый не имел доступа к операциям товарища Авдея и помочь жандармам не мог.

Лыков воспользовался передышкой и еще раз прогулялся по городу. Он никак не мог его понять. Тут Екатеринбург прекрасен, а свернешь за угол – и он уже непригляден. Улицы выложили отличным гранитом, какому могли позавидовать даже Рига с Ревелем, завозившие гранитный кирпич из Швеции. Но таким покрытием могли похвастаться лишь Главный, Покровский, Александровский и Сибирский проспекты плюс Архиерейская, Дубровинская и Верхотурская улицы. Остальная часть города была замощена или кое-как, или вовсе никак. Дума выделила деньги на постройку театра, но в городе до сих пор не имелось ни водопровода, ни канализации. Воду брали из реки Исеть и ее притоков, даже из городского пруда, а самую хорошую добывали из колодцев. Но зимой уровень грунтовых вод падал, и к колодцам выстраивались длинные очереди.

Шло бурное строительство, но только в лучших кварталах. Заложили новый корпус Гостиного двора, отделывали вторую очередь вокзала Екатеринбург-I, на Покровском проспекте возводили помпезное здание Городского общественного банка. Однако возникала серьезная проблема. Железная дорога не давала Екатеринбургу развиваться на север и восток, Верх-Исетский завод – на запад. А население города становилось все больше и больше. Единственное направление осталось – на юго-восток, вниз по течению реки Исеть. Участки там разбили аж до суконной фабрики братьев Макаровых, нарисовав на бумаге сто семь новых кварталов. Все они были проданы с торгов, но строительство почти не велось. Спекулянты купили землю и держали втуне, ожидая роста цен на нее. В результате город задыхался в узких границах, не имея, куда расти.

Старый знакомый Лыкова Михаил Карлович фон Мекк собирался проложить новую железную дорогу – Казанско-Екатеринбургскую. Хорошая новость для любого города! Однако на пути возникали препятствия. Требовалось отчуждение земли под новый вокзал и станцию и под примыкание к полотну Пермской железной дороги. Дума никак не могла решить этот простой вопрос. Фон Мекк собрал караван из девяти автомобилей и ехал на Урал вдоль будущей ветки с группой инженеров, изучая местность. По приезде он собирался еще раз обсудить проект новой дороги с гласными Думы. Вдруг депутаты поумнеют и с ними удастся договориться? Однако полицмейстер Рупинский, знаток думских настроений, говорил, что шансов на это немного.

Тот же Рупинский, сопровождая питерца на очередной прогулке, подвел его к памятнику Александру Второму на Кафедральной площади и рассказал его историю. Поставить монумент Царю-Освободителю придумал швейцар Окружного суда Олимпий Клевакин. Средств он не имел, но загорелся идеей и стал искать деньги на памятник. Старику удалось собрать с жителей шесть тысяч рублей, на которые возвели постамент. Далее дело затормозилось. Дума ничего не предпринимала, и постамент простоял на лучшем месте в городе больше трех лет, возбуждая недоумение у приезжих… Наконец общественность возмутилась. Люди добрали необходимую сумму и при энергичном содействии городского головы Анфиногенова установили статую. Клевакин даже сумел дожить до этого радостного события!

Генрих Иванович вырос в полицмейстеры Екатеринбурга из красноуфимских исправников, но уже сделался знатоком и патриотом города. Он рассказал гостю много интересного. Оказалось, тот образовался вокруг заложенного при Петре Первом железоделательного завода и получил имя в честь его супруги-государыни. Екатеринбург стал единственным в империи горным городом. Был создан пост главного начальника Уральских горных заводов с огромными полномочиями. Этот начальник не подчинялся пермскому губернатору, имел собственную полицию и творил что хотел. Молодой город жил по приказам из столицы. В нем открыли монетный двор и стали чеканить едва ли не всю русскую медную монету. Завели императорскую камнерезную и гранильную фабрику, известную в целом свете. При Екатерине в 1763 году через город провели Сибирский тракт, ранее шедший через Верхотурье. Но потом начались проблемы. Казенный завод пришел в упадок, для металлургии Урала наступили трудные времена. Из промышленного центра Екатеринбург сделался административным центром горной промышленности, но тихо угасал. Затем отменили крепостное право и статус горного города, превратив вчерашнюю столицу Урала в рядовой уездный центр. Была и полоса тучных лет, когда здешние купцы обогатились на сибирском золоте в Томской и Енисейской губерниях. Они быстро заработали капиталы и выстроили много особняков, и по сей день украшавших Екатеринбург. Особенно прославился как баловень судьбы Тит Зотов, сколотивший за десять лет тридцать миллионов рублей. Поднялись и другие, сплошь из старообрядцев, так как город был столицей урало-сибирского беглопоповского согласия: Казанцев, Рязанов, Толстиков, Баландин, Харитонов, Расторгуев… Но затем сибирские и столичные нувориши оттеснили их на второй план. По словам наблюдавшего это Мамина-Сибиряка, «золотой век оборвался так же быстро, как и возник; миллионы рассеялись дымом».

Другие, возможно, опустили бы руки, но только не екатеринбуржцы. Их выручили бурное железнодорожное строительство и рост торговли с Востоком. Сейчас через город проходило сразу четыре чугунки: на Пермь, на Омск через Тюмень, на Челябинск и на Кунгур. Эти ветки давали прямой выход к Петербургу и подключали город к Великому Сибирскому пути. В перспективе должны были прийти пятая и шестая дороги. Но уже имевшихся хватало для того, чтобы Екатеринбург стал важнейшим транзитным центром. Плюс золотодобыча, плюс разведка новых ископаемых. Рупинский заявил столичному гостю: его город вновь должен стать столицей всего Урала! И в самом ближайшем будущем. А пока что это центр тайной торговли крадеными золотом и платиной…

На этой оптимистичной ноте экскурсия в тот раз закончилась для сыщика благополучно. Однако ему показалось, что кто-то следил за ним от самых номеров Атаманова. Сразу вспомнился недобитый убивец по кличке Корявый. Возможно, он отлежался, залечил синяки после прыжка с поезда, набрал новых помощников и решил довести дело до конца. Алексей Николаевич захотел проверить свою догадку. Он телефонировал в «Славянский базар» и велел Азвестопуло прийти, причем через черный ход. Встревоженный Сергей быстро прибежал, и Лыков указал ему на фигуру, маячившую против гостиницы:

– Вот первый, он появился, когда я вернулся с прогулки. А второй вел меня и Рупинского полдня. Высокий, в фуражке полупрусского фасона и австрийской куртке.

– Ишь какой модник, – подивился коллежский асессор. – А этот попроще, хотя… сапоги на нем дорогие, вытяжные. Как думаете, ребятишки от Корявого?

– Больше не от кого. Эсеры про нас с тобой не знают, а Граф Платов наверняка извещен, что мы здесь и охотимся на него. Он, стало быть, в ответ охотится на нас.

Алексей Николаевич еще раз взглянул на предполагаемого топтуна и сказал:

– Сегодня на ипподроме бега, разыгрывают Давыдовский приз в пятьсот рублей. Я схожу, поставлю.

– Я с вами! – заявил Азвестопуло.

– Конечно. Будешь меня филировать и прикрывать спину. Задача – выяснить, кто за мной ходит.

– Довести «хвост» до его квартиры?

– Желательно. Только будь осторожен, их как минимум двое. Ты возьмешь в проследку первого, а тебя самого может пасти второй.

Азвестопуло легкомысленно отмахнулся:

– Разберемся! Скажите лучше, на кого вы ставить будете.

Лыков зашелестел программками Общества поощрения коннозаводства:

– Мне нравится Так себе – кобыла Боголюбова. Кличка у нее хорошая. Или вот Подсудимый Жукова. Выбираю между ними.

– А я за Хулигана Малкова. Друг Сибири конюшни Субботина или Страус Агафурова тоже ничего…

Алексей Николаевич грозно выпучил глаза:

– Смотри у меня, махер! Пока ты будешь делать ставки, меня ножиком в спину угостят!

– Вот я их за это! – еще более легкомысленно парировал помощник. – Будут помнить до первых веников.

И похлопал себя по боку:

– Шпалер не забудьте.

Однако вместо ловушки для охотников получился конфуз. Само действо на ипподроме мало занимало статского советника. Он все думал, хорошо ли Сергей прикрывает его тыл. Может быть, поэтому Алексей Николаевич ошибся и поставил на другой номер – вместо Подсудимого указал Микадо Субботина. И выиграл второй приз в сто семнадцать рублей! Раздосадованный из-за ошибки и одновременно довольный ею, питерец не стал продолжать игру и отправился в номера. И на собственной шкуре проверил слова здешних коллег, что ипподром и окрестности – опасное место.

А все началось с коварства извозчиков. Они по какой-то причине стояли не у выхода, а чуть ли не на Московской улице. Пока сыщик по длинной аллее дошел до них, случилось непредвиденное. Из-за Народного дома вышли четверо и окружили его.

– Барин, а барин, ты, говорят, приз выиграл? – нагло спросил старший, шепелявя из-за отсутствия двух зубов.

– Клыки-то тебе за это вынесли? – начал тянуть время статский советник, высматривая городового. – Когда призы отбирал?

Он не хотел вынимать пистолет против каких-то портяночников[85] и надеялся обойтись угрозами. Но главарь от обидных слов взбеленился:

– Ах ты скобленое рыло! Щас и тебе зубья проредим!

Делать было нечего, питерец пустил в ход кулаки. Началась свалка, в которой четверо безуспешно пытались одолеть одного. Вскоре они отступили, волоча под руки поверженного атамана: тот был без сознания и мычал. Но и Лыкову досталось: ему рассекли губу и подбили левый глаз. А еще порвали манишку и ловким манером срезали часы… Наградные, с императорской короной. Так что победа сыщика была спорной.

Но больше всего Алексея Николаевича рассердило другое. Городовой, который стоял в начале Главного проспекта, увидев драку, спрятался. И теперь осторожно высовывался из-за угла конторы Государственного банка. Вон куда драпанул! Питерец свистком вызвал его, и парень подбежал:

– Что произошло? Кто свистел?

– А ты не видел? – зло поинтересовался сыщик, вытирая кровь платком.

– Никак нет, я отошедши.

– Глянь-ка сюда, отошедши, – протянул ему полицейский билет Алексей Николаевич. Постовой глянул – и обомлел:

– Виноват, ваше высокородие!

– Теперь слушай внимательно. Я посижу тут на лавочке, а ты сбегай к ребятам и все им объясни. Чтобы вскорости часы, что они срезали, были у меня.

– Но… как же я, ваше высокородие? Их уж и след простыл.

Лыков завелся. Кровь хлещет из губы, глаз затекает, а тут какой-то прощелыга разыгрывает дурака. И он сказал с угрозой в голосе:

– Даю тебе, щенок, десять минут. Сам знаешь, где они сейчас – ставят мои бимбары[86] на кон позади глазной лечебницы. Думал, я не в курсе? И пусть извинятся, сукины дети, не то им конец настанет. Ты все понял?

И рявкнул:

– Бегом!!!

Служивый припустил в нужном направлении, путаясь в ножнах шашки. Алексей Николаевич осмотрелся. Несколько прохожих косились на него, кто с сочувствием, кто с любопытством. Невдалеке маячил Азвестопуло, но он сообразил, что вмешиваться не нужно, и смолил папироску. И знакомая фигура в полупрусской фуражке высовывалась из-за дерева.

Городовой вскоре вернулся. Бежал он так, что мог обогнать и Хулигана, и Микадо… Запыхавшись, вручил статскому советнику его часы и три рубля, свернутые в комок.

– Больше у них нету. Извиняются…

– Халамидники, – уже без злобы выругался Лыков. – Доложи о происшествии Станиславу Петровичу Пржисецкому. Скажешь, что я тебя про- стил.

– Благодарствуйте…

– Фамилию помнишь?

– Так точно, господин статский советник Лыков!

– Вот-вот. И больше не прячься в подворотнях, когда около твоего поста людей грабят. А то вылетишь вон.

– Так точно. Виноват, исправлюсь!

Вечером командированный со свинцовыми примочками на лице отдыхал в номере и читал газеты. При этом бранился под нос: вот как раскроешь их – хоть волком вой…

Начался призыв, и пресса уделяла ему большое внимание. Так, сообщалось об адвентисте Яне Мерикане, новобранце 198-го пехотного Александро-Невского полка, который отказался принимать присягу и работать от заката солнца в пятницу до заката в субботу («помни день субботний»). По решению военно-окружного суда он был приговорен к переводу в разряд штрафованных и направлен в дисциплинарную часть на два года, без изъятия от телесного наказания в течение этого времени.

Еще хуже пришлось толстовцу, рядовому лейб-гвардии Саперного батальона Евгению Малкуше. По своим убеждениям тот отказался брать в руки оружие. И получил уже пять лет и семь месяцев исправительного отделения! Для властей толстовец втрое опаснее адвентиста?

Алексей Николаевич вздохнул и полез в криминальную хронику. И здесь все по-прежнему! На вокзале Александрии, близ Херсона, неизвестные отняли у артельщика Международного банка портфель с 34 900 рублями. Тот что, вез такую сумму без охраны?

На Дону близ станицы Богаевской ограбили шедший в станицу Цимлянскую пароход «Петр» братьев Парамоновых. Ранили матроса, забрали 78 000 рублей и отчалили на шлюпке, прихватив связанного по рукам и ногам капитана. Черкасский окружной атаман генерал-майор Смирнов со взводом казаков лично преследует грабителей…

Пролилась кровь и в Киеве. Там, опять на вокзале, застрелили артельщика Крюковского сахарного завода, доставлявшего в Чернигов 40 000 рублей. Деньги забрали. Профессия кассира-артельщика, видимо, стала самой опасной в России…

Нелепое нападение состоялось недалеко от Екатеринбурга, в Оренбургской губернии. Артельщик Анонимного Кочкарского общества получил в Троицком отделении Сибирского банка 8 000 рублей и повез их на прииск. На пятнадцатой версте от уездного города, близ поселка Черно-Козельского Кособродской станицы, бандиты заложили четыре динамитных патрона, по два в каждой колее. Подвели фитили и капсюли и легли в канаве в засаде. Экипаж проехал ловушку благополучно, заряды почему-то не сработали. Вместе с кассиром следовали конторщик и казак за кучера. По ним дали залп из дробовиков, кучер получил ранение, упал на землю и потерял сознание. Коренник в упряжке был убит. Конторщик с артельщиком бросили в повозке саквояж с мелкими купюрами, общей суммой на 3 000 рублей, и кинулись наутек. Артельщик по фамилии Кулаков тащил сумку с оставшимися деньгами. За ним погнались трое, но не догнали. Он оторвался от преследователей, спрятал деньги в стоге сена и на наемных доехал до прииска. Туда же конторщик на уцелевшей лошади доставил подстреленного кучера, его раны оказались неопасны. Полиция в тот же день вынула деньги из стога и вернула обществу.

В родном для сыщика Нижнем Новгороде случилось дикое происшествие. Бывший пристав Корчагин, которого губернатор уволил от должности, явился в кабинет полицмейстера Фриммермана и застрелил его. А потом поехал к судебному следователю, где и был арестован. Счеты между полицейскими – дело обычное, но убивать-то зачем?

Даже на Камчатке было неспокойно. К острову Карагинский подплыли на шхуне 195 японцев и, пройдя в селение Карага, отобрали у его жителей всю пушнину – черных лисиц и соболей – на большую сумму. Интересно, кто из туземцев с такой точностью подсчитал косоглазых?

Газеты приводили злодейства и не такие страшные. Так, в Петербурге служители зоосада пришли поиграть на бильярде в трактир «Днепр» на Зверинской улице. Вот обормоты! В этот пчельник без пулемета «Максим» лучше и не соваться. Ребята дали маклеру задаток в три рубля. Погоняли шары в течение получаса и собрались уходить. Попросили у парня сдачу, а тот отказал. Зоосадовские возмутились: трешница за полчаса – слишком жирно. Вызвали для объяснений буфетчика. Тот выслушал жалобу и сказал своим: дайте им как следует сдачи! Тут же шесть официантов под командой маркера набросились на посетителей, избили, отняли все деньги и выгнали вон. А не шляйся куда не следует…

Лишенный прав бывший князь Антон Гедройц снова арестован за участие в краже картин из собрания недавно умершего тайного советника Деларова. Похищено более 90 работ общей стоимостью 50 000 рублей. Экс-князь выступал в шайке в роли эксперта, поскольку провел молодость в высшем свете и понимал толк в живописи. А ломали замки другие люди, менее образованные. При его бывшем сиятельстве нашли паспорт на имя крестьянина Харламова. В первый раз Гедройц сел в тюрьму еще в 1900 году и с тех пор посещал ее не раз и не два. Бедная родня князя…

Газеты обнародовали, какое жалование получают члены Государственного совета. Витте, Горемыкин и адмирал Алексеев гребут по 20 000 рублей в год! Бывшие министры – Дурново, Редигер и Макаров – по 18 000. Вот бы попасть в эту синекуру… Можно ничего не делать и купаться в деньгах. Жаль, что туда не берут статских советников…

А в Хиве опять случилось несчастье. Ночью в собственном доме был предательски зарезан первый министр Саид Ислам Ходжа. Такое возможно только с ведома самого хана. Кадровые перестановки в восточном стиле…

Наконец Лыкову попалась хорошая новость. Именным Высочайшим указом тайный советник Лерхе назначен вице-директором Департамента полиции. До сих пор Петр Карлович лишь исправлял должность и вот в конце концов утвердился в ней. Лыков уважал коллегу – тот служил в департаменте чуть ли не со дня его основания. Когда сыщик в 1880 году перевелся туда из Нижнего Новгорода, Лерхе уже состоял в штате. Сегодня он единственный из всех имел чин тайного советника и Владимирский крест второго класса, какой не снился даже министру Маклакову. Единственное, что настораживало Алексея Николаевича, это дружба нового вице-директора с Джунковским. Ну да ладно. Между двумя ветеранами департамента были хорошие отношения, они говорили друг другу «ты». И сыщик порадовался за приятеля.

Газеты опять мусолили старую байку про очередные «лучи смерти». В свое время Лыков дознавал странную гибель ученого Михаила Филиппова, изобретателя нового оружия. Оно якобы могло уничтожить армию противника на расстоянии и сделать войны бессмысленными[87]. Так это или не так, сыщику установить не удалось. Филиппова убили, аппарат его разрушила охранка, а бумаги оказались в Германии. С тех пор прошло 10 лет, войны не прекратились. Более того, готовилась большая всеобщая война, какой еще не знала история. И будущие противники проявляли повышенный интерес к различным способам убийства. Весной много писали об итальянском инженере Аливи, который изобрел тепловые лучи и якобы взорвал ими динамит с расстояния в 20 верст. А сейчас приплели нового гения. Русско-польский изобретатель Ричард Свентоховский, сын известного писателя, предложил нашему Военному министерству изобретенные им взрыватели к фугасам. Они приводились в действие с помощью электромагнитных волн (у Лыкова даже заболел затылок от знакомых слов). На полигоне под Варшавой в присутствии военных Свентоховский взорвал 18 фугасов, находясь от них в 15 верстах. Изобретателя отвезли в Петербург – под конвоем! Но в столице дело не пошло. Генералы сначала попытались выведать секрет бесплатно. Когда получили отказ, заявили, что денег на испытания «F-лучей» – так их назвали – в казне нет. Поляк обратился к морякам. Он предложил создать вокруг Кронштадта новое минное заграждение без кабелей, управляемое его волнами, – так было бы и дешевле, и надежнее. Морское министерство тоже отказало. Тогда непонятого гения купили частные промышленники. Которые на поверку оказались – а как же иначе? – агентами германского Генерального штаба. И теперь поляк проводит успешные испытания своего оружия где-то в Киле.

Алексей Николаевич поразмыслил и решил не переживать из-за того, что чудо-оружие ушло к противнику. В последнее время газеты постоянно сообщали о смертоносных лучах, называя их буквами разных алфавитов. Все они грозили стереть человечество с лица земли. Теперь вот F-лучи. Что ж, у кайзера денег много, пусть потратит их на очередную выдумку…

Нижегородская губерния наконец порадовала Лыкова. Два рыбака села Кстово поймали в Волге на жерлицу белугу длиной три сажени и весом 80 пудов! Как только вытащили? Газеты писали, что рыбина волокла за собой ловцов полдня, пока не утомилась. А доставали ее на берег лошадью.

Алексей Николаевич устал от русских безобразий и перешел к иностранным. Начал он с Англии, где произошло сразу два преступления, и оба они были связаны с королевской почтой. Причем случились в один день.

Сначала из Парижа в Лондон пришла заказная посылка, в которой должно было находиться жемчужное ожерелье ценой 1 250 000 франков, посланное крупной ювелирной фирме. Когда посылку вскрыли, вместо жемчуга обнаружили куски сахара. Печати оказались нетронутыми. А вечером на главном почтамте Дублина произошел взрыв: во время сортировки взорвалось письмо, адресованное члену парламента Диллону. Сортировщик получил тяжелое ранение. Газеты отмечали, что это уже не первый такой случай. Предыдущие диверсии полиция приписывала суфражисткам.

А во Французских Альпах сошли с рельсов и упали с пятнадцатиметровой высоты три вагона трамвая линии Канн – Грасс. Погибли 12 человек, 30 получили увечья…

Как всегда, сыщик внимательно прочитал персидские новости. Ведь там Николка. За один туман дают рубль и семьдесят девять копеек. Черт его знает, много это или мало… А вот тревожное сообщение. В Урмийском округе на персидско-турецкой границе близ местечка Тердевер курды угнали у местных жителей скот. Те погнались за барантачами[88], желая отбить свою скотину. И столкнулись на той стороне с турецкими аскерами, которые начали защищать разбойников. Аскеры не только отогнали персов, но и стали их преследовать, уже на персидской территории. А когда натолкнулись на небольшой русский военный отряд, открыли по нему огонь. Наши ответили; завязался бой. В результате турки убежали обратно, понеся серьезные потери. У нас два нижних чина убиты и четверо ранены. Не скучно там поручику Лыкову-Нефедьеву…

Другие новости были более мирными. Миллионер из Александровска по фамилии Бадовский пожертвовал 500 000 марок Германии по случаю двадцатипятилетия царствования кайзера Вильгельма. Странный жест – дарить кучу денег и без того богатой стране. Но, видать, миллионеру-германофилу что-то от немцев было нужно…

В уже упоминавшемся Лондоне прошел полет на аэрошарабане. Луи Ноэль поставил мировой рекорд: он продержался в воздухе 17 минут 35 секунд, имея на борту семь пассажиров с багажом общим весом 31 пуд. Если так пойдет и дальше, аэропланы и впрямь смогут доставлять людей и грузы на большие расстояния.

Следующая новость поразила питерца. В селении Мюльхаузен в Вюртемберге школьный учитель Вагнер устроил настоящую бойню: сначала сжег пять хлебных сараев, а потом взял карабин, надел на себя патронташ и пошел расстреливать всех подряд. Пока его не разоружили, он успел убить восемь человек и ранить тринадцать. Стрелка загнали в хлев и начали бить чем попало, только прибытие полиции спасло негодяя от самосуда. Вскоре выяснилось, что перед поджогами Вагнер зарезал жену и четырех детей. На допросе учитель заявил, что выполнял приказы сатаны. А до того был любящим мужем и отцом… Как это объяснить? Убийцу побили так сильно, что надежды на его выздоровление нет…

На сладкое питерец оставил местные новости. Опять беда у крестьянства: на юге губернии обнаружилась саранча, а на севере – озимый червь. И там и там большие убытки. И не хочешь, а пойдешь в старатели…

Харитоновский сад заманивал посетителей большими гуляниями. Знаменитый комик Ленский, исполнительница романсов Лора Латур и пластических танцев – Люси Латур. Что такое пластические танцы? Вряд ли они приличные, на такие никто не пойдет… Еще в саду шел чемпионат по французской борьбе. Сыщик интересовался ею, но имена участников его не воодушевили. Мозинг опять подрался с Карнели. А потом победил пассивного, не выходящего из партера Шойхина приемом бра-руле. Тот, в свою очередь, одолел Арали приемом гит-слер-триф, тоже в партере. Что же они в стойке не борются?

В даче Благодатского рудника Поклевского-Козелл англичане алмазным бурением нашли медную руду с богатым содержанием золота и серебра. Тридцать золотников на 100 пудов колчедана – весьма неплохо.

В Думе продолжаются многолетние дебаты об открытии городского ломбарда. Давно замечено, что такие ломбарды самые приличные, ворам туда украденное лучше не носить. А екатеринбуржцы до сих пор рассусоливают.

Другие новости Алексей Николаевич прочесть не успел. В дверь постучали, и в номер ввалился Азвестопуло. Увидев побитого шефа, он не смог сдержать довольной улыбки:

– А вы, ваше высокородие, еще ничего! Четверым дали прикурить. Я, когда наблюдал эпическую битву, получил удовольствие. Говорят, вы раньше быкам шеи сворачивали?

– Я и сейчас сверну. Правда, в том лишь случае, если бык подставит свою шею и согласится вести себя смирно.

Сергей добавил уже серьезно:

– Вмешиваться я не стал, уж извините.

– Правильно сделал, что не вмешивался. Не ты один за мной наблюдал.

– Точно так, – кивнул помощник. – Тоже заметили?

– А как же. Парень в полупрусской фуражке шел за мной по аллее от самого ипподрома. Может, хотел проследить, а может – нож в спину воткнуть.

– Воткнуть я бы ему не дал, – возразил грек.

– Надеюсь, – улыбнулся статский советник. – Ну, ты довел его до укрытия?

– Довел. После того как вы с побитой физиономией уехали на извозчике, он двинул пешком в Мельковскую слободу. Там такие притоны, что упаси господь. И зашел наш герой…

– Момент! – остановил шеф помощника. – Дай я угадаю.

Он взял с тумбочки листок и прочитал:

– Угол Ключевской и Второй Мельковской, флигель во дворе на краю сада.

Азвестопуло удивился:

– Верно! Но откуда?..

– Только что приходил Дмитрий Гаврилович…

– Татауров?

– Да, столоначальник уголовного стола. Стол выполняет здесь обязанности сыскного отделения. Так вот, твой приятель Парамон Иванов переслал на волю очередное письмо. И указал этот адрес. В письме он повторно сообщает о своем задержании, что попался случайно из-за одного вентерюшника[89], тебя то есть. Находится в подозрении и просит помочь выйти. Пусть, мол, Калистрат доложит о том своему дядюшке.

– Ага, концы сошлись, – помощник даже потер руки от удовольствия. – Там логово Графа Платова, там!

– Может, и там. Но может, и нет. Допускаю, что это только почтовый ящик. Мы ввалимся с отрядом и поймаем старушку, которая всего-навсего пересылает письма в другое место.

– Возражаю, ибо туда же зашел и ваш безымянный приятель в фуражке. Или старушка пустила его на ночлег?

Лыков потер саднящий подбородок:

– Наблюдение за домом установить можно?

– Нет, место пустынное, все на виду.

– Татауров сказал, флигель стоит на краю Макаровской дачи. Можно наблюдать оттуда, если сговориться с хозяевами. Ступай в управление, обсуди это с Рупинским.

– Я и сам туда собирался, – сообщил Азвестопуло. – Надо узнать одну вещь. Про вашего приятеля, между прочим. Я ведь его срисовал. Парень имеет особую примету: левый глаз сильно прищурен, а правый обычный. Пусть поскребут в картотеке.

– Особые приметы всегда нас выручали, – обрадовался Лыков. – Иди работай. А я до утра полежу, отдохну от города Екатеринбурга и его обитателей…

Грек ушел. Командированный вызвал прислугу и велел доставить в номер полдюжины пива и очки с синими стеклами. Фингал под глазом заживает долго, сыщик знал это по опыту. Придется неделю ходить как слепой нищий…

Однако через час Азвестопуло неожиданно вернулся. Он сказал с порога:

– Две новости. Во-первых, насчет наблюдения за флигелем. Рупинский договорился с хозяевами дачи. Там есть сторожка, и внутрь посадят двух топтунов. Прямо с завтрашнего утра.

– Дас ист гут. А вторая новость?

– Я нашел вашего приятеля в полупрусской фуражке. Он попал в полицейскую картотеку год назад за грабеж. Потерпевший опознать его не сумел – или договорились, или запугали. Здешний мещанин, зовут Автоном. А фамилия очень популярная в здешних краях – Пиньжаков.

– Вот как? – вскинулся статский советник. – Совпадение или он родственник того?

– Которого вы застрелили в Питере? Младший брат. Значит, у него к вам личный счет имеется.

Новость была важная. Граф Платов собирал под свою руку местное отребье. А сыщика филировал родной брат Двоедана, в которого Алексей Николаевич не так давно всадил две пули. Надо почаще оборачиваться, подумал командированный. Ну что за жизнь!..

События между тем стали ускоряться. До приезда Лыкошина оставалось десять дней, когда поступило сообщение от жандармов. Они вычислили убежище товарища Авдея. Оказалось, что тот проживает не один, а при нем состоят еще трое мужчин суровой наружности. Не иначе, боевая дружина. И место они выбрали такое, что не подступишься. Наблюдение там невозможно, и незаметно подойти тоже мудрено. Бороздинская улица в Третьей части была начертана главным образом на бумаге. В самом ее начале стояли кирпично-изразцовый завод Давыдова и механический – братьев Береновых. А затем тянулись пустыри, на которых выстроили всего четыре дома. Эсеры занимали самый удаленный из них, откуда местность просматривалась аж до Второй Загородной улицы. С одной стороны Исеть, с другой – лес, с третьей – выгон.

На совещание собрались сразу все: и питерцы, и жандармы, и чины общей полиции. Лыков сначала выразил недоумение: зачем террористы поселились на таком отшибе? Да, к ним не подойдешь незаметно. Но и сами они в случае чего не скроются, на пустырях их будет видно за версту.

Запасов высказал предположение, что пути отхода задумываются на восток. Надо лишь пробежать пол-улицы до мелкой речки, перейти ее вброд, а там лес чуть не до Чукотки.

Белопашенцев смело возразил начальству:

– Бежать пол-улицы под пулями опасно. И потом, мы обязательно выставим у речки пикет, и они это понимают.

– Тогда почему они так странно расквартировались?

Старший филер покосился на полицмейстера и ответил:

– Все встает на места, если у них имеется информант в полиции.

– А почему не в жандармерии? – желчно парировал Рупинский. – Вы за ними следите, а не мы.

– Какая разница, кто следит? – так же желчно ответил ротмистр Красновский. – Боевики не знают, кто именно за ними придет. Зато они знают другое: мы ходим на задержания в сопровождении чинов общей полиции. Таков порядок. Поэтому вы в любом случае будете знать о предполагаемом аресте. И осведомитель эсеров, если он существует, тоже будет знать.

Это было резонно, и полицмейстер не нашел что ответить. Лыков заговорил в примирительном тоне:

– Господа, отставим гадания. Предположение Ивана Захаровича весьма правдоподобно. Поэтому предлагаю ввести особый режим секретности в отношении предстоящего нам ареста. Вместе с жандармами идем мы с Азвестопуло и пристав Первой части Пржисецкий.

– Почему именно он? – не понял полицмейстер. – Квартира боевиков в Третьей части.

– Как раз для секретности, – пояснил питерец. – Если эсеры и купили кого в полиции, то, скорее всего, именно в Третьей части, поближе к своему базису.

На том и порешили. Однако напоследок Татауров задал важный вопрос:

– А городовых мы не возьмем? Сами пойдем на пули, случись что?

– Я привлеку своих четырех филеров, они опытные люди, – сообщил старший унтер-офицер. – Боевиков тоже четверо, а нас с начальством наберется вдвое больше. Чай, справимся.

Алексей Николаевич понял, что Белопашенцев решил устроить господам проверку на вшивость, как говорили солдаты на турецкой войне… Он оглядел тех, кого главный филер назвал начальством. Все отнеслись к реплике Ивана Захаровича спокойно. Люди бывалые и неробкие, они не собирались прятаться за спины нижних чинов. Это хорошо…

Арест решили произвести ранним утром. Все уже видно, а туман с реки позволит подобраться поближе. Арестная команда разошлась по своим делам. Лыков послал курьера с запиской к Сергею, чтобы был в три часа около гостиницы с оружием. Он немного мандражировал. Запасов – человек храбрый, сыщик это знал. Белопашенцев вроде такой же. Пристав Пржисецкий был на войне с японцами. А ротмистр Красновский? А полицмейстер со столоначальником? Ладно, решил сыщик, скоро поймем. Ждать осталось недолго.

Если бы он знал тогда, чем обернется попытка ареста, возможно, не был бы таким фаталистом. Но людям не дано предугадывать события…

Глава 12

Кровь и золото

Утро действительно выдалось туманным. В половине четвертого в начале Бороздинской улицы сошлись несколько человек. Синий от холода филер – ночью температура упала – доложил, клацая зубами:

– Однако, ваши высокоблагородия, туда проследовало шестеро.

– Какие еще шестеро, когда? – удивился Красновский.

– По виду фартовые. Мятые…[90] Полчаса назад примерно.

Ротмистр растерялся. Белопашенцев, стараясь сохранять спокойствие, продолжил расспрашивать топтуна. Тот сообщил, что в три часа утра мимо него прошли гуськом шесть корпусных мужиков. Они вывернули с Гилевской и двигались вдоль по Бороздинской. Как раз в ту сторону, где прятались эсеровские боевики. Филер не решился покинуть пост и проследить их. Мужики скрылись в густом тумане.

– Что делать будем? – спросил остальных Лыков.

– Давайте я схожу разведаю, – разумно предложил Азвестопуло.

– Валяй. В случае чего стреляй без раздумий, мы прибежим.

Сергей взвел маузер и зашагал к нужному дому. Вскоре он скрылся из виду. Статский советник выждал минуту и пошел за ним, жестом приглашая подчиненных следовать его примеру.

Он двигался бесшумно, всматриваясь в белую пелену. За ним россыпью тянулись в одной группе – Рупинский, Татауров и Пржисецкий, а в другой – Запасов, Красновский, Белопашенцев и четыре филера. Пройдя шагов пятьдесят, статский советник изменил диспозицию, приказав полицейским бежать по переулку к Исети. Следовало перекрыть противнику путь отступления на тот берег реки. С сыщиком остались лишь чины корпуса жандармов.

Только полицейские исчезли из виду, как впереди раздался выстрел. А потом началось! Пальба стояла такая, как будто воевала пехотная рота. Алексей Николаевич бегом ринулся на звуки – там же Сергей, и он один!

Нужный дом показался из тумана. Новенький, с иголочки, он как форт торчал посреди огромного пустыря; вокруг него не было даже забора. Поблизости Лыков увидел своего помощника. Тот грамотно укрывался за деревом и шмалял по окнам; оттуда ему отвечали несколько стволов. Вдруг с той стороны выскочили двое на велосипедах.

– Уйдут! – отчаянно крикнул грек. – Вот был их план – удрать на скорости!

Но в этот момент со стороны реки подбежали полицейские и дали залп, а следом другой. Один велосипедист упал лицом вниз, а второй, хромая, скрылся обратно в доме.

– Не упустим, – хлопнул помощника по плечу шеф. Тот повернул к нему разгоряченное лицо и огорошил:

– Этих – нет. А другие уже смылись. Я только что видел Графа Платова.

– Где? И точно это был он?

– Как есть! Нос картошкой, настоящий платирин! Вышел на крыльцо, за ним остальные. Ну я и выстрелил в него. Маузер сильный, мог достать.

– Достал?

Сергей сокрушенно выругался по-гречески, потом пояснил:

– Достал. Но не попал.

– Эх ты, мазила! – рассердился статский советник. – Учишь тебя, учишь… И где они сейчас, эти шестеро?

Прибежавшие жандармы вытянулись в цепь и тоже начали осыпать дом пулями. А два питерца ругались друг с другом. Азвестопуло, чуть не плача от досады, сказал:

– Смылись они. Пока вы там ползли как черепахи.

– Мы соблюдали тишину.

– Вот и прособлюдали. Видите, в нас стреляют два или три человека. Это Авдей с товарищами. А бандиты дали стрекача на край города. Там кусты, овраги, черт ногу сломит. Бой они не приняли, а эсеры сдерживают нас, не дают тех преследовать. Граф Платов ушел…

Алексей Николаевич подумал секунду и ответил:

– Так даже лучше.

– Лучше?

– Сам рассуди, Сергей. Мы шли против четверых и не взяли с собой сильный полицейский наряд. А нарвались на десятерых, считая бандитов. Дали бы они нам прикурить! Пусть фартовые драпают, мы возьмем их в следующий раз. Сейчас надо повязать Авдея с командой. Утри сопли и займись делом.

Пальба ненадолго стихла, и Рупинский крикнул:

– Сдавайтесь! Дом окружен, вам не уйти!

В ответ метко пущенная пуля пробила ему полу шинели. Полицмейстер охнул и укрылся за углом.

– Ну, идем, – спокойно скомандовал Алексей Николаевич и, пригнувшись, побежал к двери. За ним устремились всего двое: Азвестопуло и Белопашенцев. Зато остальные прикрыли их таким плотным огнем, что смельчаки благополучно достигли крыльца. Но стоило им ступить на него, как изнутри полетели заряды. Все трое укрылись у стены. Лыков осмотрел свою команду. У Сергея была сильно оцарапана рука, у Ивана Захаровича – шея, а самого статского советника чиркнуло по левому боку. Чуть не в сердце…

– Армию надо вызвать, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – У них патронов, как у собаки блох.

– Обойдемся сами, – упрямо ответил старший унтер-офицер и вытянул из кармана связку каких-то черных дисков.

– Они нужны живые! – попробовал остановить его питерец. Белопашенцев пояснил, вынимая спички:

– Это железнодорожные петарды, пять штук. Они из пороха. Взрыв не особо сильный, но жахнет будь здоров. Приготовьтесь.

И поднес огонь к фитилю.

Все трое уткнулись в стену, закрыв ладонями уши. И тут рвануло. Не дожидаясь, пока рассеется густой черный дым, Алексей Николаевич ворвался внутрь. Прямо у входа сидел на полу парень в тужурке с контр-погонами и ошалело смотрел перед собой. Товарищ Авдей собственной персоной, и притом контуженный! Другой лежал на полу, из головы его обильно вытекала кровь. А третий шевелился в углу. Он даже потянулся к лежавшему рядом пистолету, но Лыков ногой отбросил оружие в сторону. Все было кончено. Однако опытный сыщик первым делом разодрал на противнике рубаху и увидел именно то, чего опасался. На боевике был надет брезентовый пояс с карманами, из которых торчали динамитные патроны. К одному из них клямиром[91] для белья был прикреплен капсюль. Живая бомба!

– Ну-ка, Серега Сапер, разберись.

Азвестопуло подошел, наклонился и стал внимательно рассматривать заряды. Трогать их он не спешил. Вдруг Алексей Николаевич заметил, как в руке лежащего неведомо откуда взялись кусачки. Он тут же наступил ему на запястье и так держал. Азвестопуло оценил наконец бомбу. Двумя пальцами снял клямир, выдернул из патрона короткую стеклянную трубку и бросил ее в угол. Послышался хлопок.

– Кислотный взрыватель, – пояснил коллежский асессор. – Можно забирать мазурика.

В результате невиданного для Екатеринбурга побоища два боевика были убиты, еще два попали в руки жандармов живыми, среди них и товарищ Авдей. Граф Платов успел улизнуть со всей своей бандой. Среди арестной команды потерь не было, лишь три человека получили легкие касательные ранения. А в подполе в рогожковом чемодане обнаружилось девяносто восемь тысяч рублей. Клад Лбова, в существование которого Лыков долго не верил, оказался у полиции. Задание министра было выполнено!

Алексей Николаевич вспомнил военный опыт и перевязал товарищей и себя. Ему удалось остановить кровь. Белопашенцев улыбался до ушей – все живы! А террористы частью перебиты, частью захвачены. Они оказали вооруженное сопротивление и тем сняли с жандармерии и полиции вину за применение силы. Можно начинать дознание, стращая уцелевших смертной казнью.

– Поехали к доктору Емельянову, – сказал он питерцам, когда все стихло.

– Кто это?

– Николай Васильевич – хирург что надо. Он всегда нас штопает.

Троица уселась в пролетку, один из филеров занял место кучера, и они покатили в центр. Было около шести часов утра. У Алексея Николаевича раскалывалась голова, как всегда после напряженной операции, и он держался из последних сил. Действительно, арестная команда легко отделалась. Эсеров повязали. Фартовые ушли? Черт с ними, пусть гуляют до следующего раза. Не хотелось даже думать, как пошло бы задержание, если бы у противника добавилось шесть стволов…

Наконец раненые приехали на Васенцовскую улицу в военный госпиталь. Там их встретил «хирург что надо». Он оказался мужчиной лет шестидесяти, седовласым, с доброй улыбкой. Первым делом Емельянов осмотрел хорошо ему знакомого старшего филера и похвалил наложенную сыщиком повязку.

– Имеете опыт? – догадался он.

– Имею, – вздохнул статский советник. Ох уж этот опыт…

Хирург быстро и ловко продезинфицировал раны, заново перевязал их и налил пострадавшим по полстакана разведенного спирта:

– Выпейте. Вам сейчас нужно.

– Спасибо, Николай Васильевич, – растрогался Лыков. – Сразу видно понимающего человека.

Емельянов долго смотрел на сыщика, потом сказал:

– Я, когда вас перевязывал, насчитал двенадцать отметин. Это тринадцатая?

– Четырнадцатая… вроде…

– Как угораздило? Я много повидал, но такое впервые.

– Сначала война, потом служба в полиции, – лаконично ответил статский советник.

– Многие хлебнули и того, и этого, но вы какой-то особо невезучий, – укорил сыщика доктор. – Подумайте о смене занятия. В другой раз может случиться сами знаете что.

– А я считаю, что Алексей Николаевич очень даже везучий, – вступился за шефа Азвестопуло. – Потому что живой до сих пор! Он из таких передряг выбирался, рассказать – не поверите.

– А у вас, молодой человек, пока что лишь третья дырка, – сварливо заметил ему Емельянов. – Учитесь у старшего в чине?

– Он мне не старший в чине, а именно что учитель, – отрезал грек. – Да, учусь. За честь считаю быть при таком человеке.

Николай Васильевич вздохнул и нацедил команде выздоравливающих еще спирта. Головная боль у статского советника сразу прошла…

После перевязки питерцы отправились на Солдатскую, 28, в жандармский пункт – проводить допрос пленных. Неизвестного, который имел на себе взрывчатку, отложили на потом, начали с товарища Авдея. Тот сперва гоношился. Но ротмистр Красновский умело зашел с главного:

– Тут новость пришла: с четвертого сентября в Пермской губернии отменяется Положение об усиленной охране. Значит, перестанут вешать вашего брата за вооруженное сопротивление полиции. Но на вас это не распространится. Вам, товарищ Авдей, болтаться в петле. Есть только один способ выжить – это дать нам признательные показания.

Боевик попытался словчить:

– А мне никто не сказал, что они полиция. Налетели с утра и без предупреждения открыли пальбу. Я подумал, что это бандиты напали!

Ротмистр был готов к такому ходу и вынул из ящика письменного стола револьвер:

– Вот смит-вессон, который отобрали у вас. Видите буквы и цифры? Они вас точно погубят. Надо было спилить напильником, а вы поленились.

Товарищ Авдей побледнел:

– И что за цифры?

Ротмистр вместо ответа протянул оружие Лыкову. Тот увидел на его корпусе отметки: «казенного образца завода “Людвиг Лебе”», «Сиб. ж. д.» и номер 27762.

– Чей? – спросил сыщик у Красновского. Тот пояснил:

– Весной застрелили станционного жандарма в Тюмени. Это его смит-вессон.

Алексей Николаевич скрипнул зубами. Сидевший перед ним щуплый лохматый парень недавно едва не прикончил его. А до этого убил служивого человека, наверняка семейного. Арестованный прочел в глазах сыщика такое, что сразу слетел со стула и упал на колени:

– Они меня заставили, хотели связать кровью!

Питерец за ворот поднял террориста, поставил перед собой и сказал, унимая злость:

– Сейчас его высокоблагородие задаст тебе вопросы, и советую отвечать на них честно. Твой последний шанс!

– Я готов! Как на духу!

– Но сперва ответь на мои вопросы. Их всего два. Первый: что делал у тебя Граф Платов перед нашим приходом?

Авдей сглотнул и затараторил:

– Пришли шестеро фартовых во главе с Шелашниковым. Я знаком с ним, мы вместе… ну, одним словом, знаем друг дружку. Явились без предупреждения, вынули револьверы, встали по углам. Я понять ничего не могу, спрашиваю, в чем дело. А «иван» отвечает: чтобы духу вашего больше не было возле платины! Узнали откуда-то, что мы начали ее скупать с рук. Я пробовал возражать, мол, всем хватит. Но с ним разве поспоришь? И эти стоят, щурятся. Короче говоря, запретил он нам «белым металлом» заниматься. Торгуйте золотуху, ее тут до черта, а от платины руки прочь.

– Ясно. Второй вопрос: где клад Лбова?

У эсера вытянулось лицо:

– Какого Лбова?

– Которого повесили в Вятке пять лет назад.

– Господа, господа, здесь какая-то ошибка! Вы что мне приписываете? Не знаю я никакого Лбова и про клад его тоже ничего не знаю!

– А откуда у вас сто тысяч на скупку? – добавил грозности в голосе сыщик.

Авдей сник, долго смотрел в пол. Потом объяснил:

– У партии социалистов-революционеров есть жертвователи, в том числе из промышленников и купечества. Они дали эти деньги. Не Лбов, царствие ему небесное…

– Имя этого жертвователя назови.

– Мешков Николай Васильевич, – с запинкой выговорил боевик. – Не сам, конечно, а через посредников.

– Кто он? – продолжил нажимать питерец.

– Известная личность, – в голосе арестованного появилось уважение и чуть ли не зависть. – Миллионер, владелец пароходной компании, его корабли плавают по Волге и Каме. Чай, слышали? Он и ссудил нас. На год без процентов. Мы должны были отработать эти деньги на золото-платиновой скупке и вернуть. По расчетам, вполне реально. А Шелашников запретил платину скупать…

– Как мог деловой человек подарить вам, рвани, такую кучу денег? – продолжал сомневаться сыщик. – Десять тысяч – в это я еще мог бы поверить. Но сто! Миллионеры потому и богатые, что жадные.

– А он страховку неожиданно получил, за утонувший пароход. Пароход тот был старая калоша, его хотели на слом продать, а он взял и на дно пошел. Страховой случай! Николай Васильевич получил премию не в очередь. Вот и дал нам на развод.

У Лыкова начало путаться в голове. Платов, платина, платирины с широкими носами… Столько похожих слов. Но ротмистр Красновский вернул сыщика в сознание:

– Знаю этого господина, я его в тысяча девятьсот восьмом году арестовывал в Петербурге. Как сейчас помню адрес: Бассейная улица, дом сорок два, квартира двенадцать. Мы там двух террористов взяли, причем каких! Читали Леонида Андреева «Рассказ о семи повешенных»? Это про латыша Трауберга и его «Северный боевой летучий отряд». Самый опасный человек был из всех! А миллионер помогал тем убийцам, квартиру им под явку сдавал, деньги вручал, на службу в свою компанию устраивал. И ничего ему за это не было.

Алексей Николаевич слушал жандарма вполуха. Он сразу поверил, что Авдей не лжет и никакого клада Лбова у него нет и не было. Кроме того, питерец вспомнил, кто такой Мешков. Выдающийся уральский предприниматель и еще более выдающийся благотворитель. Пароходчик и железнодорожный магнат. Состояние оценивается в шестьдесят миллионов рублей! В 1891 году Мешков фактически спас Пермскую губернию от голода. Взял в управе под честное слово полтора миллиона рублей и организовал доставку в голодающие районы четырехсот тысяч пудов хлеба. Как многие умные и богатые люди, он помогал революционерам деньгами. И в этот раз ему опять за это ничего не будет – капиталы защитят.

Больше сыщикам тут делать было нечего. Зато жандармы получили нового откровенника![92]

Расстроенный и даже опустошенный, статский советник отпустил помощника обратно скрываться (сиречь, бездельничать). А сам поехал в полицейское управление. Рассказал новость о деньгах пароходчика и развел руками:

– Вот так. Похоже, действительно нет никакого клада. За каким же чертом меня сюда прислали?

– Навести порядок в золотопромышленности, – с насмешкой предположил Рупинский. – Это, правда, до сих пор никому не удавалось. Но, возможно, в Петербурге об этом не знают.

Они еще немного посидели, погоревали, потом полицмейстер спохватился:

– Новость по вашей части! Вчера около Черноисточинского завода в Верхотурском уезде произошла перестрелка хищников с администрацией приисков Демидова князя Сан-Донато. Злодеи добывали именно платину! Пролилась кровь. Тяжело ранен смотритель приисков Кульков, легко – штейгер[93]. Хищникам на конях удалось уйти без потерь. Причем это второй случай за неделю. Не наши ли ребята там шалят? В одном из нападавших опознали Евдоксия Таранца, бандита из бывших лбовцев. Помните, он исчез перед вашим приездом? Вот на какой конезавод устроился мерзавец!

– Графа Платова мы едва не взяли сегодня, – напомнил сыщик.

– Да, – хмыкнул полицмейстер, – или он нас.

– В любом случае в Верхней Туре воевал не Шелашников. Видимо, стреляли его люди, которых он собрал для разбоя. Дело серьезное: напасть на администрацию прииска, устроить целый бой… Наглые ребята. Тут шестеро, там неизвестно сколько, но много. Пора их раскассировать.

Коллежский секретарь промолчал. Пусть об этом у верхотурского исправника голова болит…

Вечером Алексей Николаевич встретился с Запасовым. Полковник с порога объявил:

– Мне только что встретился Мишка Комиссаров. Как и я, в партикулярном платье. Выходил из электро-скоропечатни Сокольского, что на Покровском проспекте. Узнал меня, отвернулся и припустил чуть не бегом…

– Я тоже его видел в полосатой визитке, в Березовском заводе, – вспомнил сыщик. – Интересно, что он тут делает? Вятской губернии ему уже мало? Хотя погоди… Он ведь до назначения в Вятку был начальником Пермского ГЖУ, верно?

– Верно, – подтвердил Дмитрий Иннокентьевич. – Думаешь, его подослал Джунковский? Чтобы контролировать нас?

– Допускаю. Комиссаров знает губернию, знает людей. И многое может сам, как человек пронырливый. Ну да черт с ним!

И заговорил о другом. Он рассказал жандарму, что клада Лбова у эсеров не нашли. Деньги, что отыскали в подполе, им дал миллионер Мешков. Из тех, которые держат в кармане фигу против властей. И опять не ясно, существует ли казна лесного атамана вообще или это легенда.

Тут Дмитрий Иннокентьевич его удивил:

– А ты расспроси монашку. Она может знать про деньги.

– Какую еще монашку?

– Сестру Василия Семова, которого повесили в восьмом году.

Лыков напряг память:

– Это приятель Лбова, один из тех двоих, которые подтвердили наличие клада?

– Верно. Семова вздернули, а сестра после его казни приняла постриг. И сейчас она – черница в общежительном женском Ново-Тихвинском монастыре. Зовут сестра Соломонида.

– Откуда ты узнал? – не поверил статский советник. А полковник обиделся:

– Думаешь, ты один трудишься, а я дурака валяю? Вот тебе еще новость. Я обязал своих «чугунков» добыть сведения о скупке золота. Кроме ротмистра Красновского и его филеров, в Екатеринбурге имеется также отделение пермского ЖПУЖД[94]. Им командует ротмистр Лиходзевский. Две недели он собирал сведения через свою агентуру, а час назад сделал мне доклад. Очень любопытный, кстати. По словам Лиходзевского, золото скупают в городе и в уезде сотни людей…

– Я это и без него знаю, – перебил жандарма полицейский.

– Знаешь, но не все. Среди этих сотен есть железнодорожники Уральской горнозаводской линии. Она связывает Гороблагодатскую с Пермью и Екатеринбургом. Так вот, наши выяснили, куда эти ребята девают золото.

– Что, люди с железки продают золото в одни руки?

– Именно! – Запасов вынул блокнот. – Записывай, Алексей Николаич. Здесь, на Кузнецкой, имеется казенный винный склад номер шесть. А в нем трудится не покладая рук на должности подвального некий Ёжиков. Вот он и есть главный скупщик. Ёжиков пришел туда с железной дороги, сохранил на ней обширные знакомства. Скупает по несколько фунтов в неделю. Расплачивается сразу наличными, а по желанию продавца – водкой. Отбою нет!

Лыков записал сведения и похвалил «чугунков». Но оказалось, это еще не все. По словам Лиходзевского, пару недель назад подвальный стал требовать с хищников, чтобы те скупали для него больше платины! За нее он дает вдвое больше, чем за золото.

– Я думаю, это один из крупных скупщиков Шелашникова, – высказал догадку Запасов. – Наблюдение за Ёжиковым установлено. По субботам ему приносят особенно много. Люди возвращаются из поездок, в которых они купили металл у старателей. В выходной хотят погулять, нужны деньги… Суббота послезавтра. Давай его накроем!

– Давай.

Лыков был доволен. Есть новый след, да и монашка может сообщить что-нибудь интересное. Если захочет. Уже прощаясь, он спросил у полковника:

– Ты допросы лбовцев перед отъездом смотрел? Тех двух, кто признал наличие клада.

– Смотрел. Один – это Семов, а второй – Гресь-Гром.

– Верно. А тебе не показалось, что их слова вписаны позднее?

Дмитрий Иннокентьевич застыл:

– Ты тоже заметил?

– Да. Значит, нам обоим бросилось это в глаза. Зачем твои дружки так поступили?

Жандарм в смущении почесал нос:

– Не знаю… В нашем ведомстве подобное возможно лишь по приказу начальства. Иначе можно получить неприятности. Одно скажу: ротмистр, который ведет дознание, сам ничего подделать не решится. И еще…

– Ну? Не скрывай, если что-то знаешь, – Алексей Николаевич взял собеседника за рукав. – У меня давно уже ощущение, что наши бонзы темнят. Что-то здесь не так. Платина якобы с Березовского рудника, а там ее нет. Протоколы липовые. Куда мы вляпались?

– Черт его ведает, – ответил Дмитрий Иннокентьевич. – Но показания насчет клада Семов дал не на самом допросе, а спустя месяц, накануне казни, на передопросе. Оформленном отдельным протоколом. Так вот, подпись внизу не его. Она подделана.

Сыщик с жандармом молча смотрели друг на друга, потом пожали руки и разошлись.

Лыков взял на Соборной площади извозчика и поехал в монастырь. Начало темнеть, и визит в женскую обитель выглядел бестактно, но ему не хотелось терять время.

У ворот монастыря стоял постовой городовой. Он уже собирался уходить с дежурства. Алексей Николаевич показал ему документ и велел вызвать сестру Соломониду.

Он ждал минут десять и уже решил зайти внутрь и поискать женщину, когда она наконец вышла за ворота. Сухопарая, с тонким усталым лицом, сестра повешенного террориста выглядела совершенной монашкой, сознательно и навсегда ушедшей из мира.

– Слушаю вас, господин полицейский, – сказала она.

Городовой отступил шагов на десять и ждал дальнейших приказаний.

– Спасибо, можешь идти, – отпустил служивого сыщик. Но тот не ушел:

– Ваше высокородие, дозвольте довести вас потом до фонарей. А то заводские иногда приходят, балуются.

Он имел в виду хулиганов с близлежащего Верх-Исетского завода.

– Хорошо, жди. Я недолго.

Алексей Николаевич обратился к монашке:

– У меня к вам лишь один вопрос. Ваш брат Василий, когда его допрашивали жандармы насчет денег атамана Лбова, сказал, что тот располагал значительной суммой. Сейчас опять пошли разговоры про клад Лбова. Вспомните, пожалуйста, что на самом деле говорил о нем ваш брат. Не вранье жандармам, а правду.

Черница пожевала тонкими губами, при этом она смотрела в стену. Повернулась и ответила:

– Да ничего он не говорил.

– Василий был близок к атаману?

– Вместе росли, в одном цеху работали.

– И ничего про казну Лбова он вам не рассказывал? Так ли это?

Монашка вздохнула. Алексей Николаевич терпеливо ждал. Разговор был ему неприятен: жаль несчастную женщину, потерявшую брата, а затем и обычную мирскую жизнь. Но ведь Василий сам выбрал свою судьбу. Стрелял в драгун, натворил столько зла, что хватило на смертную казнь… А еще сыщик должен знать правду. Эта истомленная немолодая невеста Христова врать не станет. Ей уже незачем.

И Соломонида, словно прочитав мысли сыщика, ответила:

– Разговоры всегда ходили, я их помню. И когда Александр Михайлович был жив, а еще больше после… Много люди неутейны городили[95]. А правда в том, что никакой большой казны никогда не было. Брат мне говорил: Лбов деньги считает не хуже купца. Записей там или учета на бумаге он никогда не делал, а все в голове держал. Расходы были большие, а еще Александр Михайлович много помогал бедным.

– Так куда же делась казна? – настаивал питерец. – Деньги имелись, десятки тысяч рублей. На пароходе они много взяли, и на приисках.

– Много брали – много тратили, – уверенно ответила черница. – В Петербург отсылали, брат рассказывал. Иные роптали, говорили: давайте поделим меж себя. Александр Михайлович строг был, не делил, сам решал. Худорожков от того и ушел со своими. Только когда оставшиеся на два отряда разделились, он выделил сумму Ястребу. Их долю с прииска. Может, осталось у атамана тысяч несколько. Может, и зарыл он их где под деревом. А миллионы – это вранье. Глупые россказни. Кто не знает, тому легко так думать да языком болтать, а я знаю, мне Васенька говорил.

Лыков снял фуражку и поклонился:

– Спасибо. Всего вам хорошего.

– Храни и вас Господь, – кивнула женщина и скрылась в калитке.

Статский советник осмотрелся: все ли в порядке? Вдруг Корявый стоит сейчас под деревом и наводит пистолет? Постовой почувствовал его волнение и торопливо подошел:

– Ваше высокородие, куда вас довести?

– Да, пожалуй, ты прав. Мне надо в номера Атаманова. Сопроводи меня до извозчика. Или пешком дойдем, прогуляемся.

Вдвоем они двинулись через Щепную площадь. Не встретив экипажа, направились по Успенской к Главному проспекту, как вдруг сзади послышалась возня. Сыщик быстро обернулся, выхватывая браунинг. Навстречу ему из подворотни вытолкнули расхристанного мужика, и послышался голос Азвестопуло:

– Алексей Николаевич, не стреляйте!

Вышел коллежский асессор с двумя пистолетами в руках и показал один шефу:

– Вот, в спину вам целил, собака. Помните его? Второй топтун, который в вытяжных сапогах.

Мужик держался за разбитую голову, по его лицу текли струйки крови. Лыков обернулся к городовому:

– Смотри, как выходит, братец! Не зря ты меня караулил. Свисти, вызывай Станислава Петровича, господина пристава.

Глава 13

Как сломали «пылесос»

Командированные пытались ковать железо, пока горячо, но не на того напали. Владелец вытяжных сапог оказался тертый малый. Лыков начал его стращать:

– У меня два свидетеля, что ты целил мне в спину! Это военно-окружный суд и виселица. Так что говори, кто тебя послал.

Варнак в ответ рассмеялся:

– Какие еще два свидетеля? Вашескородие не в счет, а фараон спиной стоял и ничего не видал. Мой голос против голоса грекоса. И что?

– Не понял, дурак? Ты в полицейского полковника хотел стрелять. Думаешь, тебе это с рук сойдет?

– Не полковника даже, – присоединился Азвестопуло. – Чин пятого класса, почти генерал!

Арестованный только пуще веселился:

– Незаконное ношение оружия – все, что мне могут пришить. Месяц-два арестного дома. А прочее… В Питере есть такой адвокат, армянской нации. Он приедет и мокрого места от вас не оставит. Стращайте паназырей[96], а меня уж поздно…

Лыков представил, как Аванесян разделывает его под орех, и отступился. Он помнил, что Положение об усиленной охране доживало последние дни, но еще действовало. И полицмейстер своей властью укатал бандита в кутузку до конца октября.

В это же время из тюрьмы выпустили Парамона Иванова – за недоказанностью. Весело насвистывая, тот направился сразу в Мельковскую слободу. Пробыв во флигеле четверть часа, он пешком почесал на винный склад номер шесть. За ним незаметно следовал филер. Пока все адреса, которые навещал отставной фельдшер, полиции были знакомы. Сыщики ждали новых, и не ошиблись.

Вечером Иванов взял билет на поезд Пермской железной дороги до поселка Теплая Гора. Там находился большой металлургический завод, принадлежащий наследникам графа Шувалова. Поселок стоял на берегу реки Койва, притока Чусовой. Именно заводу вот уже два года подчинялась контора Крестовоздвиженских промыслов. Контора находилась в деревне Золотые Промысла, на берегу маленькой речки Полуденка. Она впадала в Койву в пятнадцати верстах выше по течению, да еще до самой деревни вверх по речке следовало добираться десять верст. Золотые Промысла стояли в самом центре Крестовоздвиженской дачи наследников Шувалова. Та примыкала к Бисерской даче того же Шувалова. Которая, в свою очередь, соседствовала с Нижне-Туринской казенной дачей Гороблагодатского округа. Эти три дачи являли собой настоящий русский Клондайк. В них уже больше полувека добывали не только золото с платиной, но даже алмазы. Платиновые россыпи в ложе рек Полуденка и Ис с притоками были самыми богатыми в мире!

В Золотых Промыслах Полуденку перекрыли плотиной и создали большой пруд, в котором уже много лет работала на выемку грунта драга. Такие же драги мыли наносы по рекам Простокишенка и Покап. Платиноносный район тянулся на сто верст, до самого Качканарского рудного поля.

Сыщикам стало ясно, что Иванов получил приказ усилить скупку драгоценных металлов. Так и оказалось. В Теплой Горе уже несколько дней жил один из топтунов ГЖУ. Он изображал из себя самостоятельного торговца и налаживал связи со старателями. Терся возле чайных, прикупал потихоньку песок, подружился с урядником. На другой день после приезда в поселок Парамон пришел к торговцу. При фельдшере состояли два бугая. Иванов достаточно вежливо предложил продать ему уже купленную платину и больше ею не заниматься. Есть золото, иногда попадаются сверкальцы[97] – вот их и скупайте, уважаемый. А не то…

Филер беспрекословно уступил полфунта приобретенной платины и даже договорился с важным человеком об охране. За рубль в день. Они выпили бутылку водки и разошлись довольные друг другом. Опытный жандармский унтер-офицер указал в донесении: Парамон Иванов – фигура слабая и ничего толком наладить не сумеет. Значит, в скором времени жди самого Графа Платова.

Однако у питерцев были причины думать иначе. Вот-вот приедет Лыкошин. К его появлению у полиции уже должны быть на руках веские улики против управляющего Березовским товариществом. Все упиралось в ювелира Мутермильке. Точнее, в золото. Ювелир должен получить краденый металл, сплавить его и отдать назад Обергаузу. Тут их обоих и возьмут с поличным. Но товарищ министра ожидается 26 августа. А воры-начальники привозили золото на аффинаж в последних числах месяца.

Сыщикам повезло. Добыча в августе оказалась на редкость удачной, и воры всполошились. Рыжья накопилось так много, что его решили сплавить двумя партиями. Осведомитель Татаурова в товариществе сообщил об этом, и напротив владения Мутермильке спрятали засаду.

Утром 24 августа напротив единоверческой церкви, что на Сибирском проспекте, остановилась крытая повозка. Кучер держал на коленях винтовку. Из кибитки выбрался крепкий малый, в каждой руке он держал по кожаному мешку. Следом появился солидный дядя в добротной тройке, он был налегке. Сам кассир-артельщик Березовского золотопромышленного товарищества господин Музыкин! Гости скрылись в дверях ювелирного магазина. Вышли они оттуда через полчаса и уехали обратно в завод. А следом нагрянула полиция.

Успех превзошел ожидания. У ювелира обнаружили три пуда жильного кварцевого золота без подтверждающих документов. А в задних комнатах еще золотишко и, кроме того, два десятка часов, украденных из магазина Второва. Оказалось, что Мутермильке не брезговал маклачеством. И теперь попался с потрохами.

Блатер-каин держался недолго. Слишком вескими были улики. Он подписал признательные показания на Обергауза и вернулся в магазин. Ему обещали смягчить наказание, если только промолчит сорок восемь часов, не предупредит управляющего. Хитрый еврей сдержал обещание.

Двадцать пятого августа под вечер в уездном городе произошло важное событие. Прибыл товарищ министра внутренних дел, причем в сопровождении губернатора. В парадных комнатах вокзала им представилось все местное начальство, после чего гости заселились в «Пале-Рояль». Хозяин гостиницы, отставной поручик Имшенецкий, учился вместе с Кошко в одной военной гимназии и теперь приютил однокашника.

В полночь к высоким гостям пришел Лыков и в присутствии Рупинского и Запасова доложил о ходе дознания. К его удивлению, слушал секретный доклад еще один человек, некто Проферансов. Его представили сыщику как члена правления Березовского товарищества, находящегося в Петербурге. Ухоженный господин вел себя как главная здесь фигура. Он снисходительно вручил статскому советнику дорогую визитную карту на веленевой бумаге. И тщательно записывал услышанное в блокнот, а остальные, включая двух генералов, его ждали… Лыков подавил раздражение: в конце концов именно Проферансов тут жертва, именно его обворовывает управляющий.

После доклада все легли спать, а утром сановники покатили в Березовский завод. Сыщик с членом правления таились в хвосте колонны, ведя пустой разговор. Генералов хлебом-солью встречали Обергауз со старшими служащими прииска и головка волостного правления. Сначала их превосходительства отстояли молебен в главном храме селения, церкви Ильи Пророка. Лыкошин истово крестил лоб, Кошко на правах лютеранина стоял с безразличным видом.

Выйдя из церкви, тайный советник обратился к толпе обывателей с вопросом: как живете? Поселковые стали жаловаться на хулиганство и тайную продажу водки. Лыкошин в их присутствии пожурил волостных старшин – почему распустили хулиганов? А ну подтянуть и исправить!

Третьим пунктом программы стало посещение бегунной фабрики золотопромывального завода. Обергауз по-хозяйски все показывал и рассказывал. В конце он пригласил сановников к себе домой, и те согласились.

Когда гости вместе с управляющим отобедали и перешли к ликерам, дверь в столовую вдруг распахнулась и появился Лыков. Он положил на пол перед товарищем министра кожаные мешки с жильным золотом, найденные в подвале.

– Ваше превосходительство, тут больше двух пудов. Не считая того, что уже взяли у Мутермильке. Поиски продолжаются, может, еще что-нибудь отыщем.

Обергауз поперхнулся бенедиктином и побледнел. Алексей Николаевич сел напротив и коротко, но весьма аргументированно изложил вору ход дознания и доказательные материалы. С каждым его словом из управляющего словно выпускали воздух. А когда он увидел протокол допроса Мутермильке, едва не сполз на пол.

– Так что, господин бывший управляющий, дела ваши плохи, – закончил статский советник. – Очень плохи! Если поможете нам поймать Шелашникова, суд вправе смягчить приговор. Советую помочь.

На этих его словах дверь опять распахнулась и появился Проферансов. Он шагнул к сыщику и протянул ему руку:

– Спасибо, Алексей Николаевич. Позвольте дальше мы сами.

– В каком смысле? – не понял питерец.

– В прямом, – поднялся со стула Лыкошин. – Я тоже благодарю вас, от имени министра. О вашем успехе будет доложено Его Величеству. Знаю, что это уже не в первый раз! Вы лучший сыщик департамента, тут и говорить не о чем. А сейчас прошу продолжить обыск в других помещениях. И сообщить через час о его результатах.

– А как же Шелашников? Обергауз нужен мне прямо сейчас, необходимо довести дознание до конца.

Товарищ министра ответил с раздражением:

– Я уже все объяснил! Дальнейшее вас не касается. Потом получите Обергауза, когда мы закончим и уедем. А сейчас не мешайте.

И статского советника выставили вон, как нашкодившую собачонку. Лыков вышел ошарашенный – такое с ним случилось впервые. Встал у окна, чтобы проводившие обыск полицейские не видели его лица. Машинально вынул из кармана визитку Проферансова, перевернул ее и прочитал: «Коммерции советник, член правления и вице-директор Анонимного золото-платинового товарищества». И тут до сыщика дошло… Сразу и полностью. Все вопросы, что мучали его последний месяц, получили объяснения.

Потом Алексей Николаевич радовался, что в этот момент рядом с ним не было Сергея. Помощник появился через пять минут с новыми находками. Этого времени лучшему сыщику департамента хватило, чтобы взять себя в руки.

– Вот, лежало в дровяном сарае, – объявил Сергей.

– Что это?

– Самородки, шесть штук. Тяжелые! Я отнесу им туда, присоединю?

– Нет, в столовую не заходи.

– А что так? – заинтересовался грек. – Они его там сейчас склоняют?

– Именно.

– Но почему без вас? Обергауз должен сдать нам Графа Платова на блюдечке. Иначе ему такой секир башка будет!

– Сергей, не суетись. Меня только что выставили вон. Ребята в генеральских чинах решили обойтись своими силами.

– Та-ак…

Азвестопуло сел на подоконник и спросил вполголоса, поскольку невдалеке сновал Татауров:

– А что генералы могут без нас, своими силами?

– То, что мы без них не можем, – дать гарантии.

– И Шелашникова они тоже сами будут ловить? – взвился грек. – В засаде постоят тайный и действительный статский советники? Я бы поглядел на это!

– Столь славную миссию их превосходительства доверят нам. Похоже, им наплевать на «ивана» и на его покровителя. Они делят золото.

И Лыков показал помощнику оборотную сторону визитной карты. Тот повертел ее в руках и ничего не понял:

– Анонимное товарищество, вице-директор. Что с того?

Шеф объяснил помощнику:

– Это особое товарищество. Я узнал о нем от председателя Горного ученого комитета Добронизского. Его туда звали, он отказался и предупредил меня. Товарищество создано сильными мира сего, которым закон напрямую запрещает заниматься золотодобычей. Там белое духовенство, высшие чины горного ведомства, прочие сановники. Думаю, из Министерства Двора, из нашего МВД и много еще откуда. Вот они и создали подставную фирму, где владельцами записаны другие люди. И теперь у них в руках вороватый управляющий крупнейшего золотого прииска на Урале. Мы с тобой добыли улики, а распоряжаться ими и шантажировать Обергауза будут генералы. Даже не эти двое. И Лыкошин, и Кошко – люди порядочные, в воровство не полезут. Однако начальству отказать не могут. Их заставляют, так же как и нас. Лыкошин, например, осенью уходит из министерства в Государственный совет, а до осени осталось пять дней. Видимо, его участие в деле – плата за перевод. Такое гадкое ощущение… Словно тебя использовали, как подтирочную бумагу «шантеклер».

– Но мы взяли-таки управляющего с поличным! – стал спорить Азвестопуло. – Как и собирались. Теперь он выдаст подельников, окружного инженера и горного исправника. Взяточникам конец, пусть даже в одном округе. А там и других зацепим.

Алексей Николаевич посмотрел на него с горечью:

– Ты так и не понял. Мы помогли им прихватить всю верхушку. Вот доказательства, улики, золото в мешках… Но у Березовского товарищества скоро сменятся владельцы, вместо русских придут иностранцы. А хищения с приисков продолжатся. Только уже в карман хозяев Анонимного товарищества. Мы с тобой сделали грязную работу не для того, чтобы пресечь хищения, пусть даже в одном округе. А для того, чтобы выгоду от тех хищений отныне получали архимандриты, министры и кое-кто еще. Кстати, лицам, отбывшим наказание и лишенным прав, тоже нельзя добывать золото. Допускаю, что среди владельцев есть и такие. То есть наши клиенты, уголовные преступники.

– А клад Лбова?

– Легенда для нас, чтобы мы землю носом рыли. Царя от покушения спасали. Тьфу!

– Пусть так, но Рудайтис с Шелашниковым?

– Эти затесались случайно, – продолжил объяснять статский советник. – Влезли за платиной и попали в поле зрения. Кроме «белого металла» они скупали и рыжье, причем в Березовом. Чем затронули интересы анонимов. Их мы сумеем прихлопнуть, так что польза от нашего геройского дознания действительно будет. Хоть такая копеечная. А кражи золота никуда не исчезнут. У Обергауза в руках отлаженная схема. Рабочие, техника, прикормленные инженер с исправником. Если дернутся в сторону, протоколы допросов и обысков лягут на стол судебного следователя. Поэтому теперь ребята будут вкалывать не на себя, а на дядю. По фамилии Проферансов. И на тех, кто прячется за его спиной и кому нельзя себя называть.

Алексей Николаевич в сердцах вздохнул и уставился в окно, но тут же стукнул помощника кулаком в плечо:

– Видишь того внушительного мужчину в визитке? Это полковник Комиссаров, начальник Вятского ГЖУ. Именно он «обнаружил», что от Лбова остался клад. И подделал протоколы допросов казненных боевиков. Что делает здесь главный вятский жандарм?

Сергей всмотрелся и ответил:

– Он распоряжается погрузкой на телеги найденного нами золота! Вот шельма…

– Так и должно быть, – желчно пояснил статский советник. – Я давно засек, что Комиссаров болтается у нас под ногами. Только не знал, для чего. Теперь понятно: он нас с тобой дублировал. Михаил Степанович – личность в ОКЖ знаменитая. Тем, что совершенно беспринципный человек и способен на любую подлость. Мечта полковника – вернуться в Петербург. В центральный аппарат или на должность начальника столичного охранного отделения. Вот он и отрабатывает.

– Хм… А что делать с теми самородками, что я нашел?

Лыков задумался:

– Кто-нибудь это видел?

– Нет, никто, – ответил Сергей. – Я сразу их сюда понес, только в рогожу завернул.

– Спрячь пока. Потом подумаем, сдавать ли их этим индюкам.

Питерцы проторчали в коридоре почти час. Из-за двери слышались громкие голоса и даже крики. Но потом в столовую принесли водку и вино – похоже, стороны договорились.

Наконец Лыкова позвали внутрь. Управляющий сидел взъерошенный, но уже не такой бледный. Товарищ министра кивнул ему, и тот заговорил:

– Мне объяснили, что я должен делать дальше, в частности, в отношении… как уж его?

– Графа Платова, – напомнил Кошко.

– Благодарю, ваше превосходительство. В отношении Шелашникова, который известен полиции под кличкой Граф Платов. Этот бандит готовит нападение на контору товарищества, чтобы похитить фонд кабинетного хранения.

– Что такое кабинетное хранение? – спросил сыщик.

Обергауз пояснил:

– Иногда, кроме золотого песка, нам удается добывать и самородки. Самые крупные из них мы оставляем себе и помещаем в так называемый кабинет. Это своего рода дополнительный актив товарищества. Из него делают подарки нужным людям, посылают экземпляры на выставки, продают их в музеи и коллекционерам. А могут использовать как залог в банках.

Алексей Николаевич вспомнил, как Татауров показывал ему копию отчета казенной золотосплавочной лаборатории. И там говорилось о двух самородках, которые сплавлять не стали, а отложили для кабинетного хранения, заплатив пошлину.

– Понятно. Когда бандиты готовят налет?

– Завтра ночью, – невозмутимо ответил управляющий.

– Вы что, очумели? Мы не успеем приготовиться!

Тут вмешался Проферансов. Он обратился к высоким чинам:

– Господа, техника дела нас не касается, оставим ее господину Лыкову. Предлагаю ехать в город.

И генералы послушно с ним согласились. Лыкошин направился к дверям первым, кивнув сыщику. Кошко протянул руку, посмотрел сочувственно, но ничего не сказал.

Алексей Николаевич позвал помощника. Сыщики сели напротив Обергауза, и статский советник приказал:

– Излагайте.

Тот сообщил, что налет готовится уже давно, причем с его ведома. Бандиты должны подломать контору Березовского товарищества и забрать из кабинета находящиеся там самородки общим числом более двухсот. В полиции и в правлении, которое находится в Петербурге, все будет представлено как преступное деяние неизвестных злодеев.

– В какую сумму оценивается запас кабинета?

– Примерно полмиллиона рублей по цене скупки в казну. Некоторые самородки представляют особую ценность как редкие и даже исключительные по форме и весу. Те, что тянут свыше десяти золотников. Они стоят много выше обычного шлихтового золота.

– Как планируется совершить налет? – продолжил допрос Лыков.

– Я должен завтра вечером уехать в Екатеринбург и там заночевать, – стал рассказывать Обергауз. – Для алиби, чтобы никто на меня даже не подумал. Кассир-артельщик Музыкин вручит ключи от черного хода в контору этим… этим людям. Они зайдут тихо, все соберут…

– Разве в конторе на ночь не оставляют сторожа?

Обергауз смутился:

– Оставляют… Там ночует запасной ефрейтор, мы наняли его для караула.

– И что, он даст бандитам беспрепятственно забрать самородки?

Горный инженер начал подыскивать слова:

– Это задача Графа Платова, как обезвредить сторожа… Ну, свяжут, заткнут рот тряпкой…

Лыков рассвирепел:

– Свяжут? Рот заткнут? А вы не допускаете, что вашего ефрейтора просто зарежут? Зачем бандитам живой свидетель?

– Я… я не специалист в таких делах. Мне обещали, что с человеком будет все в порядке.

– И вы поверили на слово Графу Платову?

– Почему нет? – ответил управляющий с невинным видом.

– Ну вы и сволочь!

– Я протестую! Держитесь корректно, я вам не горнорабочий какой!

Лыкову очень хотелось ответить, но он не мог себе позволить сорваться. Налет уже завтра ночью, без сотрудничества с этим негодяем его не предотвратить. А можно взять самого Графа Платова на месте преступления.

Началась торопливая подготовка к засаде. В первую очередь следовало сохранить в тайне случившееся в конторе. Обыск, конфискация золота, перевербовка управляющего новыми хозяевами – все засекретили. Чтобы свести риск утечки к минимуму, отослали в Екатеринбург Татаурова и его людей. Причем Дмитрий Гаврилович с тремя городовыми, участвовавшими в обыске, должны были сесть в двухдневный карантин, без сношений с внешним миром. В распоряжении сыщиков остались только филеры ГЖУ – трое унтер-офицеров под командой Белопашенцева. Кадры у Ивана Захаровича были отборные, но вместе с питерцами в засаду удавалось собрать лишь шесть человек. А сколько приведет с собой «иван»? К эсерам их ввалилось шестеро. Если ночью придет столько же, то получится равное соотношение сил, но на стороне правоохранителей будет фактор внезапности.

Эти сутки засаде пришлось провести в особняке управляющего. Суету вокруг дома удалось объяснить приездом высоких гостей. Когда Лыкошин с Кошко удалились, жизнь в нем с виду вошла в обычное русло. Алексей Николаевич допускал, что за окнами наблюдают, поэтому арестная команда пряталась как умела. В уборную ходили пригибаясь, ели что попало и таились по углам. Лыкову с Азвестопуло хозяин предложил ужин, а на другой день завтрак с обедом; нижние чины довольствовались сухомяткой.

Накануне нападения филеры и сыщики тайком перебрались в контору. Это потребовало особых усилий и хитрости. Жандармов доставили на телеге под пустыми мешками, в два захода. Полицейские переоделись рабочими и прошмыгнули днем в толпе. К этому времени ряды заговорщиков пополнились Музыкиным. Обергауз сообщил своему доверенному лицу о том, что у них сменились хозяева и надо продолжить воровать, но уже на новый лад… Алексей Николаевич при разговоре не присутствовал и встретился с кассиром-артельщиком уже под вечер.

Он поражался тому, как восприняли новую ситуацию эти двое. Вполне хладнокровно! Остались при должностях и высоких окладах, избежали следствия и суда. Немец получал как министр! Полностью его титул звучал так: главноуправляющий Березовского золотопромышленного товарищества, заведующий обработкой руды горный инженер Обергауз. Окладное жалование – 6 000 рублей, квартирные – 874 рубля, 600 на содержание прислуги и сада, 90 – страхование имущества, 108 – на выплату жалования сторожу. Управляющему полагалось держать пять лошадей, и товарищество платило ему больше 1 000 рублей в год на конюха и на фураж. Если считать ковку, ремонт сбруи и двух экипажей, а также расходы на отопление, поддержание дома в чистоте и порядке, вор обходился владельцам промысла почти в 12 000 рублей! Два раза в год, на Пасху и Рождество, он дополнительно получал крупные тантьемы[98]. А ему показалось мало.

Но вот наступила ночь. Служащие покинули контору. Пришел на дежурство запасной ефрейтор с ветхой берданкой и был заперт Лыковым в подвале для его же безопасности. Парень так и не узнал, что начальство приговорило его к смерти…

Большая комната, именуемая минералогическим кабинетом, располагалась на втором этаже и выходила окнами на двор. Железная дверь, железные ставни, все как положено. Бандиты уже получили копии ключей. Взяв самородки, они должны были перед уходом взломать замки, чтобы отвести подозрение от администрации. К тому времени отставной солдатик уже лежал бы с перерезанным горлом.

Пять человек расположились в двух концах лестницы на второй этаж. Филеры заняли позиции наверху, а сыщики – внизу. Алексей Николаевич не случайно выбрал для нападения именно это место. Длинная и прямая, лестница простреливалась насквозь. Ступившие на нее оказывались в ловушке, им некуда было спрятаться.

Отдельно стоял вопрос, как быть со сторожем. Ефрейтора нельзя было подставлять под нож. Требовалось, чтобы его роль сыграл кто-то из арестной команды. Роль очень опасную. Обоих питерцев бандиты могли знать в лицо, оставались только жандармы. Вызвался Иван Захарович как самый опытный и смелый. Он приказал принести две бутылки водки и соленый огурец. Водку старший филер перелил в кастрюлю и спрятал в запечье. При этом сделал один большой глоток, предварительно прополоскав горло. Пустые бутылки Белопашенцев поставил на пол возле топчана. Подумав, он положил их набок. А огурец надкусил и пристроил рядом. Бердану, наоборот, задвинул в самый угол. Полюбовался на картину – хороша! Дыхнул раз-другой, и в комнате запахло будто в кабаке. Завершая мизансцену, Иван Захарович лег на топчан, развалился подобно пьяному и захрапел весьма натурально. Лыков в восторге сказал:

– Да вам в императорский театр надо!

Оставалось надеяться, что бандиты тоже обманутся и не станут резать спящего. Опытные гайменники стараются избегать лишней крови. Если попадешься, меньше приговорят. И все же риск оставался. Вдруг на всякий случай ткнут ножом в сердце?

Приготовления были закончены, в конторе стояла мертвая тишина. Алексею Николаевичу она казалась зловещей. Он сотни раз сидел в засаде, провел много опасных задержаний. Но здесь особый случай. Их всего шестеро, а противники могут явиться вдесятером. Белопашенцев будет у них в руках. Бандиты непредсказуемы, а времени на подготовку у сыщиков имелось всего-ничего…

В волнениях прошло долгих шесть часов. В три с минутами в замке провернули снаружи ключ. Иван Захарович сразу захрапел как паровоз. Лыков с Азвестопуло отступили в каморку с метлами и заперлись. В тишине послышались осторожные шаги – вошли несколько человек. Под дверью мелькнул луч света – грабители включили электрические фонари.

Тихий голос сказал:

– О! Караульный дрыхнет. Ну-ка, что тут?

Звякнули друг о друга бутылки.

– Две вылакал, сволочь. То-то от него несет… Вдруг еще облюется? Что делать с ним будем, Матвей Досифеевич?

Раздался другой голос, властный:

– А где его ружье?

– В углу бросил.

– Сторож, мать его ети… Дай послушаю: может, притворяется?

Стало тихо. Наступил опасный момент. Изображать спящего трудно, если нет опыта. Человек во сне дышит редко, и тому, кто притворяется, не хватает воздуха. Однако пьяного представить легче. Неровное дыхание, храп с присвистыванием; можно бормотать целые фразы и ворочаться с боку на бок.

Три минуты, которые Граф Платов вглядывался в старшего филера, Лыков потом долго вспоминал. Если бы атаман дал приказ убить сторожа, пришлось бы стрелять из невыгодной позиции. Сыщик пока даже не знал, сколько ввалилось разбойников. Но атаман послушал-послушал и вынес решение:

– Пускай дрыхнет. Так даже лучше! Обойдемся без шемшуры[99]. Сунем ему в карман самородок, фараоны подумают, что это он впустил грабителей, а потом нажрался и уснул… Филимон, останься. Ежели проснется – на складку его[100].

– Слушаюсь.

– А вы обыщите здесь все.

Люди разошлись по углам. Судя по шуму, их было пятеро или шестеро. Кто-то подергал дверь, за которой прятались сыщики, и отошел.

– Пусто, Матвей Досифеевич.

– Ну, тогда наверх. Там можно и свет зажечь – кассир сказал, что ставни задвинут. Мешков много взяли?

– Десяток, хватит на весь Монетный двор.

Шаги загремели в унисон – бандиты взбирались по лестнице. Пора!

Алексей Николаевич бесшумно отпер дверь, в два прыжка оказался за спиной у караульного и сильным ударом по шее свалил его на пол. В ту же секунду старший филер соскочил с топчана, в руке у него уже был наган. А Сергей с маузером наготове блокировал лестницу.

Налетчики услышали шум внизу и остановились. Граф Платов спросил громким шепотом:

– Филимон, что там у тебя?

Статский советник ответил в полный голос:

– Отдыхает твой Филимон. А ты давай спускайся, разговор к тебе имеется.

Наверху озадаченно молчали, потом атаман спросил:

– Это кто там еще? Откудова взялся?

– Да Лыков, кому же быть, кроме меня. Бросайте мне под ноги оружие и выходите по одному. Лестница простреливается насквозь, наверху жандармы. Деваться вам некуда, ни назад, ни вперед. А то перебьем как бешеных собак.

– А!!! – раздалось сверху, и вниз прямо через ступеньки спрыгнул один из грабителей. Больше он ничего сделать не успел. Грянули сразу три выстрела, и прыгун рухнул с пробитой головой. Лыков по фуражке узнал того, кто следил за ним.

– Автоном Пиньжаков приказал долго жить. Кто следующий?

Наверху жандармы пальнули для острастки в воздух и крикнули:

– Ложьте оружие, а то начнем шмалять без разбору! Вы тут как мишени в тире – промаху не дадим.

Мужики на лестнице только теперь начали понимать, как они влипли. Кто-то щелкнул было затвором, но его угомонили свои же:

– Оставь, а то всех сложат! Матвей Досифеевич, че делать-то?

И атаман принял решение:

– Сдаемся. Бросай шпалеры вниз.

Видимо, он решил словчить – выбраться из западни, а там, если будет возможность, перейти в атаку. Алексей Николаевич разгадал хитрость и скомандовал:

– По очереди спускаемся и ложимся лицом в пол. Мы одного вяжем, зовем следующего. Если полезут сразу двое, стреляем без предупреждения в обоих. Шелашников идет первым. Остальным ждать!

Через полминуты вниз полетели револьверы и ножи, а следом появился и атаман. Как только он ступил на пол, статский советник громко крикнул:

– Ребята! Этот упырь зарезал в Петербурге сыскного надзирателя Ивана Изралова! Двое маленьких детей остались сиротами. Так что при малейшем движении не в ту сторону стреляйте ему в башку!

После такого афронта главарь беспрекословно улегся лицом вниз. Пока Азвестопуло связывал ему руки за спиной, Лыков с Белопашенцевым держали лестницу под прицелом. Постепенно по одному сыщики приняли остальных бандитов. Вместе с тем, кому Алексей Николаевич врезал по шее, гостей оказалось семеро. У них отобрали большой арсенал оружия и сложили в принесенные ими же мешки.

Арест прошел благополучно, все полицейские и жандармы были живы и целы. Дорогостоящая кабинетная коллекция Березовского золотопромышленного товарищества спасена, крупная банда ликвидирована. Живи и радуйся. Белопашенцев вынул из запечья водку и разлил на всех. Но Лыков с трудом сдерживал недовольство. Умный атаман сдался без боя, и следователь мог предъявить ему лишь самую малость. Даже замки отперли ключом, а не взломали. Попытка ограбления скопом, но без жертв и без сопротивления полиции. Ясно, что приедет красноречивый Сурен Ованесович Аванесян и легко разжалобит двенадцать присяжных. Максимум, что грозит налетчикам, – два-три года исправительных арестантских отделений.

Алексей Николаевич в душе надеялся, что Граф Платов не сдастся без боя и в ходе перестрелки его прикончат. «Иван» оказался хитрее.

Вскоре приехали полицмейстер Рупинский, уездный исправник Ключников и судебный следователь по важнейшим делам Макаров. Они обошли помещения конторы, заглянули в кабинет. Последний производил сильное впечатление: все шкафы заставлены самородками. Геологический музей, а не контора. Доказательства вины собирать было несложно: вот семь человек при оружии, вот мешки, а наверху – цель их налета. Следователь уехал первым, выписывать ордера и открывать следствие. За ним заторопились довольные начальники. Лыков с Азвестопуло увязались с ними – они свое дело сделали.

Когда арестованных усадили на линейки, чтобы доставить в губернскую тюрьму, Алексей Николаевич со значением посмотрел на Белопашенцева. Теперь все зависело от решительности старшего унтер-офицера. Иван Захарович в гляделки играть не захотел – распоряжался рассадкой бандитов. Атамана он приказал везти отдельно и сам сел с ним в пролетку.

Поезд из нескольких экипажей двинулся в Екатеринбург. А питерцы, опустошенные донельзя, добрались до гостиниц и легли спать. Через три часа статского советника подняли на ноги. К нему в номер пришли заведующий жандармским пунктом ротмистр Красновский и старший филер Белопашенцев. Последний выглядел особенно расстроенным.

– Ваше высокородие! Случилось непредвиденное, – хмуро заявил он. – Вы предупредили меня о том, что преступник Шелашников особо опасен. А я…

– Что случилось, Иван Захарович? – бодро спросил сыщик, надеясь услышать долгожданный ответ.

– Упомянутый Шелашников попросился по нужде, пришлось развязать ему руки. И он напал на меня. Пытался вырвать револьвер, душил. В завязавшейся борьбе оружие само выстрелило, и пуля попала арестованному в голову. Нанеся ранение, несовместимое с жизнью. Моя вина – не справился. Прошу провести расследование моих действий, и если в них найдут ошибку – готов понести наказание.

Лыков с трудом сохранил серьезное выражение лица:

– Иван Захарович, люди такого склада, как Шелашников, не сдаются без боя. Он сложил перед нами оружие в надежде сбежать при первой же возможности. Нас в засаде было мало, вы не спали всю ночь. Руководили действиями подчиненных. Смело подставили бандитам спину, изображая сторожа… Утомились и понервничали. И даже в таком состоянии не позволили опаснейшему преступнику, убийце, оказаться на свободе. От лица Департамента полиции выражаю вам благодарность. О вашем мужественном поведении будет доложено в рапорте на имя министра.

И в конце добавил с особым чувством:

– Спасибо!

Глава 14

Неприглядная миссия

Целые сутки полицейские власти Екатеринбурга вели дознание по делу о нападении на контору Березовского товарищества. Питерцы в этом не участвовали – отдыхали. На другой день их позвали на Северную улицу, в кадаверную[101] городской больницы. Там лежали два трупа. Сыщики опознали в них Матвея Шелашникова и Автонома Пиньжакова. При этом рассказали, как Пиньжаков следил за статским советником и явно замышлял на него нападение. Судебный следователь записал их показания в протокол и отпустил.

Убийство Графа Платова при попытке к бегству устроило многих. В частности, «иван» унес в могилу тайну сговора с Обергаузом о налете на минералогический кабинет. Через день управляющий с разрешения начальника ГЖУ подполковника Флоринского вручил старшему унтер-офицеру Белопашенцеву денежную награду в тысячу рублей – за спасение коллекции золотых самородков. А по служебной линии Иван Захарович был произведен в вахмистры.

Все это несколько скрашивало досаду статского советника от осознания незамысловатости собственной миссии. Поездка в Березовский завод открыла ему глаза. Сыщик собрал на явочной квартире ГЖУ Азвестопуло и Запасова и объяснил им свои умозаключения. Квартира находилась во флигеле в конце Кузнецкой, напротив магнитно-метеорологической обсерватории.

Запасов послал хозяина явки, отставного жандарма Викулова, за пивом. Тот ушел и как сквозь землю провалился. Лыкову надоело его ждать, и он начал лекцию:

– Итак, господа царевы слуги, на этот раз мы поработали на частную лавочку. Вели дознание, часто с риском для жизни. Вскрыли сложный механизм хищений жильного золота с Березовских приисков. Разобрались в мошенничествах вокруг самородной платины в Исовском платиноносном районе. Обнаружили тайную золотосплавочную лабораторию. И немного уменьшили – полагаю, временно – масштаб хищничества. И все это ради чего? Ну?

Азвестопуло промолчал, он уже во всем разобрался. Полковник Запасов морщил лоб:

– Алексей Николаич, не томи душу. Куда нас вписал Джунковский, в какую помойку мы ухнули?

– Именно, что в помойку, Дмитрий Иннокентьевич. Клад Лбова, готовящееся цареубийство были выдумкой, чтобы заставить нас рьяно вести дознание. Авторы этого вранья – наши собственные начальники. Лыкошин вряд ли, его привлекли для маскировки. А вот Джунковский и его покровители явно в деле.

– Стой, давай подробнее насчет покровителей, – остановил статского советника полковник.

– Рад бы, но не располагаю точными сведениями.

– И чего тогда?.. Сплетни будем обсуждать?

– Дима, а как ты узнаешь факты? Это большая коммерческая тайна: кто из сановников занимается незаконными операциями с золотом. Фактов нет и не будет. Есть здравый смысл и косвенные улики.

Запасов надулся:

– Хорошо, выкладывай свой здравый смысл на стол. Кто эти люди?

Алексей Николаевич начал издалека:

– Вспомните мой разговор с тайным советником Добронизским. Он крупный чиновник горного ведомства и при этом порядочный человек. Александр Валентинович сообщил, что в высших кругах возникла идея создать контору, которая займется операциями с драгоценными металлами. Специально для тех, кому по закону вход туда заказан.

– Это кто? Государственные служащие?

– Да. А еще белое духовенство и лица, лишенные за уголовные преступления прав состояния. Насчет церковных наших иерархов объяснять не надо?

– Не надо, – вздохнули разом Запасов и Азвестопуло.

В обществе давно и упорно ходили слухи, что ряд крупных деятелей церкви тайно занимается коммерцией. Причем такой, какая дает повышенный доход. Одного владыку обвиняли в том, что он отпускает деньги в рост под лихвенные проценты. Второго, недавно переведенного с Дальнего Востока, молва связывала с торговлей опиумом. Третий имел паи и пакеты акций в крупных банках. Разумеется, все это делалось через подставных лиц.

– Пусть так, кто-то из белого духовенства замарался в золотых аферах, – согласился Дмитрий Иннокентьевич. – Увы, правдоподобно. А еще есть кандидаты в жулики?

– Сколько угодно, – сообщил Лыков. – В первую очередь чины горного ведомства. Они дают разрешения на разведку, ревизуют золотодобытчиков, разбирают споры между ними и – самое главное – делят участки. Могут дать тебе плохой, а могут – хороший. Или очень хороший. У воды да не напиться?

– Ясно. Но кто у тебя стоит во второй очереди?

– А кто послал нас с тобой сюда? – напомнил жандарму сыщик. – Свиты Его Императорского Величества генерал-майор Джунковский. Человек, всю жизнь трущийся около сильных мира сего. Служил в Преображенском полку, был адъютантом великого князя Сергея Александровича. Знает государя с тех пор, как тот был еще цесаревичем.

– Вот тут ты меня не убедил, – возразил Запасов. – Открой хотя бы адрес-календарь Пермской губернии. Лысьвенский горный округ наследников графа Шувалова, Полазнинский округ князя Абамелек-Лазарева, нераздельные имения графа Строганова, Ревдинские заводы Ратькова-Рожнова, Юго-Камская дача графини Воронцовой-Дашковой, Всеволодо-Вильвенское имение жены генерал-майора Зинаиды Григорьевны Рейнбот, заводы Демидова князя Сан-Донато. Каких еще сильных мира сего тебе не хватает? Весь Урал у них в руках, и без анонимных обществ.

– Не путай просто графа или князя, да еще наследника прошлых тучных для дворянства годов, со служивым дворянином. Демидов князь Сан-Донато служит в гвардейском полку и вполне может поручить своему управляющему заниматься от его имени коммерцией. А начальник управления в Министерстве Двора? А директор департамента в Министерстве торговли и промышленности? А товарищ министра внутренних дел? Эти никак не могут, им запрещено. И еще есть воротилы, попавшие за свои махинации под суд. Их лишили прав состояния и всех особых прав и преимуществ. Но деньги у ребят остались! Надо вложить средства с выгодой, и лучше всего в золотодобычу. Но закон не разрешает. Тут появляется господин Проферансов и говорит: со мной вам можно скупать золотишко. Никто не узнает. И участки будут наилучшие. А насчет имен… Назовем их так: подпольные коммерсанты. Думаю, там Ванька Каин, он любит такие вещи. И Штюрмер из нашего МВД. Великий князь Александр Михайлович в душе большой предприниматель. Генералы артиллерийского ведомства по привычке не равнодушны к подобным делам. Моряки – про них сам знаешь, что рассказывают. И наверняка к анонимам относится главный светский грюндер, командир лейб-гвардии Гусарского полка Воейков, человек нечистоплотный, но очень влиятельный. Говорят, его готовят на место дворцового коменданта – Дедюлин плох и долго не протянет. Тогда грюндер станет еще влиятельнее, поскольку будет видеться с государем каждый день.

Лыков устал загибать пальцы, почесал затылок и добавил:

– Может, и Сухомлинов там? Он на все готов ради молодой жены… Которая беспрестанно требует у старика новых и новых денег. Кто точно в числе анонимов, так это столичный градоначальник Драчевский. Жулик первый сорт! Так вот, вышепоименованные ребята пролезли в Березовский завод. И вдруг узнали, что их золото втихую скупает какой-то там мануфактурист Вырапаев. И не просто скупает, а прислал туда целую армию своих людей во главе с опытным и опасным уголовным атаманом Графом Платовым. Который сам с Урала, всех тут знает и может организовать «пылесос».

– Какой еще пылесос? – оживился Азвестопуло.

– Ну, такой, какой направит все тонкие золотоносные ручейки в одну трубу. По направлению к Вырапаеву-Рудайтису.

– Все никому не собрать, воруют на каждом прииске, – возразил коллежский асессор.

– Пусть не все, а только самые добычливые – плохо ли? – ответил статский советник. – Но я продолжу. Узнав о конкуренте, ребята с большими эполетами на плечах попросили о помощи доброго приятеля Джунковского. А может, и самого Маклакова. Думаю, им пообещали за это долю в предприятии. Генерал мобилизовал лучшие силы, то есть нас троих. Сочинил сказочку про казну Лбова и про готовящееся цареубийство. Делали все второпях, шили белыми нитками, даже забыли, что в Березовском не добывают платину.

Мы в раже дознания, желая уберечь государя от гибели, копнули глубоко. И раскопали, что Обергауз составил сговор с целью обогащения. Он вошел в стачку с окружным инженером Званновым и исправником Капищевым. Эти трое у себя в округе решают все вопросы. Они определяют, сколько добытого золота отдать акционерам, а сколько оставить себе. Найдя оптового покупателя в лице Сорокоума, воры решили проблему сбыта. А тут мы со своей прытью… царя спасаем…

Запасов молча слушал объяснение сыщика, все больше хмурясь. Алексей Николаевич продолжил:

– Мы здорово отличились, сделав за подпольных коммерсантов всю грязную работу. Нашли отлаженный механизм, который нужно только перенаправить. Поймали банду Шелашникова. И что теперь будет, догадался?

– Что? – сердито закрутил ус полковник.

– Ни окружной инженер, ни исправник, ни тем более управляющий с должностей не уйдут и в тюрьму не сядут. А продолжат воровать, только уже в пользу анонимов. Отстригая свои комиссионные. Понял наконец, для чего нас сюда прислали?

– Надо сообщить об этом рапортом министру, – расстроился Дмитрий Иннокентьевич.

– Зачем? Чтобы он предложил тебе выйти в отставку? А если Маклаков один из них?

– Но ведь это бессовестно! Нельзя же так!

Лыков огорчил полковника:

– Сейчас все можно, времена пошли бессовестные. Вспомни Абазу! Бывший министр финансов, председатель департамента экономии Государственного совета. Голова! Весь расчет бюджета на нем держался. Но взял и оскоромился. Когда Витте стал готовить денежную реформу, Абаза повел на парижской бирже игру на понижение курса рубля. Использовал секретные сведения и заработал миллион. Об этом узнал покойный государь и выкинул дельца из России. Хотя по уму равных ему не было. А сейчас никому и на ум не придет наказывать анонимов. Забыл, ради чего развязали русско-японскую войну? Ради лесных концессий частных лиц, близких к трону. Пролили море крови, чуть не погубили монархию. Из-за Безобразова и иже с ним. Гнилое время, гнилая страна…

Запасов ругнулся, потом обвел глазами комнату:

– Где пиво, черт возьми? Где Викулов? Его только за смертью посылать!

Тут снаружи раздались один за другим три выстрела.

– Похоже, за ней ты его и послал, – ответил Лыков, бросаясь к двери с браунингом в руке. Но выходить он не спешил, а прислушался.

С улицы послышался крик:

– Алексей Николаич, не стреляйте! Это я, полковник Комиссаров!

Дмитрий Иннокентьевич встал рядом, держа наган:

– Голос вроде бы его, Мишки.

Комиссаров продолжил:

– Можете выходить, я прибрался.

Сыщики с жандармом выглянули на крыльцо. Под дверью лежал содержатель явочной квартиры Викулов с ножом в спине. Корзина, полная пива, стояла рядом. У крыльца распластался детина в чуйке. Над ним в позе победителя высился в своей игривой визитке Комиссаров с дымящимся револьвером в руке.

– Узнаете, Алексей Николаич? Это Корявый. И осторожно с его узелком, там бомба по ваши души.

Лыков спустился вниз, заглянул в лицо убитому – действительно, Корявый. И рядом узел, из которого высовывается цилиндр.

Комиссаров продолжил:

– Вы, надо полагать, думали, что я вас дублирую. А я ваши спины прикрывал все это время. Да, в поезде вы справились сами. И возле монастыря Сергей Манолович не сплоховал – я наблюдал это из-за угла. А вот нынче вы расслабились на радостях и забыли про Корявого. Пива ждали? Он бы вам принес!

Лыков должен был признать его правоту:

– Да, мы не взялись бы за оружие при звуке шагов. Решили бы, что это припозднившийся Викулов. И Корявый убил бы всех троих одной бомбой. Спасибо, Михаил Степанович! Похоже, мы обязаны вам жизнью.

– Очень похоже на то, – хмыкнул ловкий жандарм. – Прошу помнить об этом. Я не забываю никого из тех, кто мне должен.

Комиссаров славился на весь корпус беспринципностью. Говорили, что он увел жену у собственного начальника, когда тот выжил его с места. И даже унес домой казенную люстру! И вот теперь такой человек предъявляет сыщику счет. Деваться некуда, придется когда-нибудь платить. Они и правда забыли о Корявом!

Меж тем дознание пора было завершать. Алексей Николаевич приказал поднять копии телеграмм Графа Платова, который жил под фамилией Черемухин. Оказалось, что за последние дни «иван» разослал по приискам Пермской губернии ровно пятьдесят посылок. Во всех лежали долевые весы с разновесами. С помощью таких весов представители бандита на местах должны были наладить скупку золота и платины, украденных или добытых хищническим способом. Получатели посылок составляли агентуру атамана. Или тот самый «пылесос», о котором говорил Лыков. Арестовав пятьдесят человек, полиция ликвидировала всю сеть разом.

Но оставался еще боевой отряд покойного «ивана». Те самые люди с винтовками, которые наводили террор в горах, нападали на прииски, вступали в перестрелки с полицией. Их укрытие удалось найти, после того как питерцы умело провели допрос пленных. Один из бандитов, схваченных в конторе Березовского товарищества, дал показания.

Отряд из десяти человек, все на конях, скрывался в казармах Нижне-Исетского казенного завода. Тот был недавно упразднен, имущество постепенно ликвидировали, выставляя на продажу. Заведывание делами поручили лесничему, который редко заглядывал на завод – ему хватало своих забот по лесной части. И бандиты спокойно устроились там на постой. Командовал отрядом Евдоксий Таранец, гайменник из бывших лбовцев.

Десять хорошо вооруженных людей представляли большую опасность. Лыкову не хотелось рисковать жизнью полицейских чинов, и он отправился за помощью к военным. На всякий случай надев и солдатский Георгиевский крест, и шейную Анну с мечами.

Командир 195-го пехотного Оровайского полка полковник Третеский принял гостя настороженно. Однако, увидав боевые ордена, смягчился. Сыщик описал ему ситуацию. Десять головорезов засели в кирпичной казарме. Вооружены они магазинными винтовками, и городовые со своими старенькими смит-вессонами станут легкой добычей. То ли дело регулярные пехотинцы.

– Я вас понял, статский советник. Моим орлам не помешает тренировка, максимально похожая на бой.

– Охотничья команда[102] легко справится с бандитами, – осторожно подал совет сыщик. Но полковник возразил:

– Там и так все в отличном состоянии. Я пошлю в Нижне-Исетское первую роту. Ротный командир капитан Полумордвинов выдающийся. Другие его офицеры тоже: Ризо, Друри, Бубиндус, Валда…

– Странные какие фамилии у ваших офицеров, – подивился питерец.

– Фамилии как фамилии, – отрезал Третеский. – Или вам ивановых подавай?

– Мне нужны толковые, вероисповедание значения не имеет.

– Вот и берите, кого дают, мои офицеры все толковые.

В результате конная банда была ликвидирована почти без сопротивления. Лыков сам повел роту на захват и сделал, что мог, чтобы избежать большого кровопролития. Караульный успел вскинуть винтовку, но статский советник продырявил ему плечо. Остальные, увидев это, сложили оружие.

На конюшне, кроме подков и мундштуков, отыскалось полтора пуда самородной платины. А еще две тысячи осаленных патронов, явно с военного склада.

Таранец тоже сложил оружие, рассчитывая на фарт. В лихолетье он участвовал в убийстве жандармского ротмистра Пышкина, и это сошло ему с рук. Следствие не сумело доказать вину негодяя. Но в этот раз случилось иначе. У полиции имелись свидетели его участия в вооруженных нападениях на прииски. И теперь Евдоксию грозила вечная каторга – и то если очень повезет…

Банды Сорокоума в Пермской губернии были полностью ликвидированы. Запасова оставили в Екатеринбурге – ему поручили провести инспекцию горных железных дорог Урала. А два сыщика стали собираться домой.

Накануне отъезда Лыков встретился с Михаилом Карловичем фон Мекком. Он уважал этого дельца и как специалиста, и как умного порядочного человека. Они познакомились, когда сыщик дознавал масштабные хищения на железных дорогах после мятежа 1905 года[103]. Фон Мекк был председателем правления Московско-Казанской железной дороги и помогал статскому советнику разбираться в сложностях дознания. Сыщик и магнат подружились. Они давно не виделись, и вот делец приехал в Екатеринбург. Грех было бы не воспользоваться такой оказией.

Добрые знакомые встретились вечером в ресторане «Урал» на Клубной улице. Фон Мекк только что вышел с совещания с гласными городской думы и заговорил сначала об этом:

– Странные люди! Я несу им новые грузы, новые обороты и в конечном счете новые деньги. А они смотрят на меня как на дурачка, которого нужно объегорить. Вот мы сейчас обсуждали сервитут. Есть список отчуждаемых имуществ в местности, которая будет примыкать к старому полотну Пермской дороги. Я ездил, смотрел. Деревянные хибары, огороды, немножко выпаса. А дума просит с меня за них как за дворцы! И чем дальше от столиц, тем чаще попадаются мне такие вот умники… Думцев можно понять – железнодорожники, которых они уже впустили в город, часто ведут себя бесцеремонно. Но я же не такой!

Выговорившись, Михаил Карлович вспомнил старую тему их разговоров:

– Что вы решили с лесным имением, Алексей Николаевич?

– Продали. Почти за миллион.

– Вот как? А деньги?

– Деньги, как я вам и говорил, все уйдут во Францию. Сейчас мы их туда пересылаем, к концу осени закончим.

– Значит, война?

– Увы, Михаил Карлович, другого я не жду. Все идет к большой войне.

– Сколько у нас времени до нее осталось?

– Самое большее два года. А может, и меньше.

Железнодорожный магнат закручинился:

– Вот же незадача… И сделать ничего нельзя?

– Если только уехать далеко, хоть в Америку.

Фон Мекк развел руками:

– Какая Америка? Дело всей моей жизни здесь. Как же я его брошу? Столько еще надо успеть. Мои дети здесь. И вот я думаю…

Он отпил вина, подпер голову рукой и заговорил о политике:

– Надо менять свою страну, а не бежать в чужую. Монархия себя изжила. Как можно в двадцатом веке передавать огромную власть по наследству? А если наследник слаб или болен? Если он по свойствам характера не готов нести такое бремя?

– Есть советники, – бросил реплику Лыков.

– Да будет вам, Алексей Николаевич. Это вы так говорите, для затравки разговора. А в душе со мной согласны. Николай Александрович Романов – лучшее подтверждение того, что я прав. Слабый, лукавый, злопамятный и недалекий. Корона царю велика! Ему бы полком командовать. А, пускай даже дивизией! Но не страной, которая занимает шестую часть суши. Что мы видим теперь? Желая привести к трону своего несчастного, неизлечимо больного сына, он приблизил к себе шарлатана и жулика. Я имею в виду Распутина. Такого трипотажа Россия никогда прежде не видела. Трон шатается без всяких революционеров. Даже благонамеренные люди начинают смотреть в сторону парламентской республики. Война, поскольку она неизбежна, скорее всего сметет монархию. Но что появится на ее месте? Буржуазия? Пролетариат? Сильная крестьянская партия, поскольку мы крестьянская держава? Или военная диктатура?

– Диктатура вполне возможна, – заявил Алексей Николаевич. – А на переходный период даже желательна. Смена формы правления не обходится без большой крови. Кто-то должен иметь достаточно силы, чтобы ее остановить. Столько силы будет только у военных.

– Соглашусь, – кивнул магнат, – временно такое проявление силы неизбежно. А ну как им понравится?

– Кому? Генералам?

– Генералам, жандармам, да и вам – полицейским. Скажете что-нибудь вроде «русский народ надо держать в узде, он не созрел для демократии» и завинтите крышку.

– Михаил Карлович, а вы считаете, что созрел? Я уголовный сыщик и лучше многих вижу неприглядные качества нашего народа.

– А хорошие его качества умеете разглядеть? Не все же воры и убийцы.

Лыков сам много думал над этим, и ему интересно было сверить свои мысли с умным человеком. И он ответил так:

– Народ у нас так себе, сказать по правде. Выпить любит, а работать – нет. В большинстве своем. Рядом с лентяями много и здорового, трудолюбивого и незлого люда. Вот только случись беда, пьяницы и лентяи забьют, заклюют работящих. Поскольку наглость агрессивна, и она сильнее доброты. Поэтому уголовные часто побеждают в отдельной стычке. И тогда надо, чтобы пришел такой, как я, и наказал зарвавшееся зло.

Фон Мекк слушал внимательно, он тоже хотел проверить себя.

– Беда в том, Михаил Карлович, что однажды такие, как я, не справятся с бесовщиной. Раз в сто лет зло взрывается подобно вулкану. Оно становится всемогущим. От нас с вами полетят перья. Боюсь, к этому идет.

– И что делать, Алексей Николаевич?

– Бороться. За наших детей и внуков, за страну. Хорошая ведь страна! А досталась дуракам и негодяям. Эта ваша буржуазная республика для русского человека вещь и впрямь непривычная. Традиции легальной политической борьбы, честного состязания за голоса выборщиков пока не устоялись в умах. Думе всего шесть лет, она еще в ребяческом возрасте. Потом, окраины! Они же разбегутся, как только упадет корона…

– Черт с ними, пусть уходят, – проворчал фон Мекк.

– Вовсе не черт! – возразил Лыков. – Нам же с ними жить бок о бок, они станут нашими соседями. Польша, Финляндия – первые кандидаты на независимость. А дальше могут потянуться прибалтийские народы, кавказские, даже Малороссия.

Делец хмыкнул насчет Малороссии, но промолчал. Сыщик заступился за нее:

– Захотят – надо дать им попробовать. Если у них не заладится, сами к нам вернутся. Главное – не заставлять, не удерживать силой. Иначе язва как с поляками, на столетия, с кровью и взаимной злобой.

– Без Малороссии Россия перестанет быть великой державой! – вспыхнул Михаил Карлович.

– А зачем нам быть великой державой такой ценой? Если оставаться тюрьмой для народов, настоящего величия не достичь. Все силы государства уйдут на подавление недовольства. А их надо тратить на улучшение жизни людей. На строительство школ и больниц, на железные дороги – тут спасибо вашей деятельности. У нас во многих городах нет хорошей питьевой воды! Канализации нет! А грамотность? Мужики начинают читать и писать только в армии. Женщинам служить не положено, и они остаются темными. Темным человеком легче манипулировать, и власти это нравится.

Алексей Николаевич сам понял, что его несет, но не мог остановиться:

– Надо выстроить такую Россию, богатую, щедрую и свободную, чтобы соседние народы хотели влиться в нее добровольно. А мы бы думали, брать или еще погодить… И чтобы больше никаких монархий под любым соусом. Выборность вождей. Пусть народ решает, хорошо ли этот атаман, президент, премьер выполняет свою работу. Если плохо – переизбрать. А то в России традиции уж очень нехорошие. Назначим кого-то вождем, и вроде бы как на честных выборах. А ему понравится сидеть на троне, и он начнет цепляться за него. Народ-де еще не созрел, я тут еще немного посижу, подтяну и улучшу, не все успел, дайте мне время, не скоро сказка сказывается… Власть – ржавчина. Она разъедает даже приличного человека. А туда полезут политики, люди по определению аморальные. Ради власти настоящий политик готов на все. А настоящий – это всегда бессовестный. Нужен общественный контроль за ними. Вот так я сижу и рассуждаю, Михаил Карлович. А потом сам себя одергиваю: реальны ли мои предложения, достижимо ли это в нашей державе?

Фон Мекк вздохнул:

– Выстроить Россию богатую, щедрую и свободную… И чтобы людям в ней жилось хорошо. Э-хе-хе… «Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется – ни мне, ни тебе». Так?

– Возможно, что и так. В светлом будущем я не уверен. А вот в том, что нам с вами скоро придется хлебать горе полной ложкой, если не половником, – в этом уверен. Подумайте о детях и внуках.

В последний день пребывания в Екатеринбурге Лыков покупал подарки. Супруга его была неравнодушна к драгоценностям, и сыщик приобрел для нее малиновые шерлы[104] редкой красоты, какие добываются лишь в Шайтанских копях. Добавил к ним уральских же александритов и синих топазов. Алексею Николаевичу повезло: в магазине Нурова он смог найти уникальный фенакит[105] – крупный, с розовым отливом. То-то Ольга Дмитриевна обрадуется… Еще сыщик купил браслет из змеевика – для своей подруги-жевешки[106] – и спрятал его поглубже в чемодан. Глаза у врачихи были зеленые – как раз подойдет. Для себя командированный взял шкуру черного волка (тоже большая редкость) и забавную спичечницу в виде мухи работы Кусинского чугунолитейного завода.

А 5 сентября два сыщика простились с Екатеринбургом и сели в поезд до Перми. Следовало отметить командировочные предписания у губернатора и сделать ему последний доклад. Разговор не занял много времени. Иван Францевич обходил острые углы вроде перевербовки Обергауза и роли в ней загадочного Проферансова. Он поблагодарил питерцев за службу и предложил ехать в Петербург в его вагоне – начальник губернии через сутки отбывал по делам в столицу. Сыщики охотно согласились. Все-таки старший брат начальника Московской сыскной полиции и приличный человек.

Алексей Николаевич воспользовался паузой и повез помощника в Мотовилиху. Именно там началась вся история: атаман Лбов, его пропавшая казна, недобитки и растерянность властей. В здешних горах до сих пор отзывалось эхо его выстрелов. И до сих пор находили подвешенные к соснам винтовки, в смазке и с патронами…

Мотовилиха представляла собой большое селение в четырех верстах от Перми вверх по течению Камы. Оно располагалось на левом берегу, при впадении в Каму речки Мотовилиха; с другой стороны его поджимало полотно железной дороги. Шестнадцать тысяч жителей все так или иначе были связаны с казенными Пермскими пушечными заводами. Сначала это был медеплавильный завод, поставлявший медь на Екатеринбургский монетный двор. Но месторождение истощилось, и его переделали в пушечный. Помимо артиллерии, там выпускали еще котельное и сортовое железо, инструментальную сталь, машины и котлы, строили речные пароходы.

Сыщики беспрепятственно прошли по полицейским билетам в сам завод, и Лыков показал Сергею знаменитый пятидесятитонный молот. Один из самых сильных в мире, он давал удар в сто тысяч пудов. Пришлось соорудить под ним фундамент в шестнадцать саженей. Еще гости осмотрели двадцатидюймовую пушку на площади перед главной проходной. Ее изготовили в одном экземпляре для морского ведомства и на испытаниях сделали без повреждений триста выстрелов. Но меткость чудовищное орудие показало такую низкую, что моряки от него отказались. И теперь дура весом почти три тысячи пудов красовалась как памятник выброшенным на ветер огромным казенным деньгам.

Сыщики прошли мимо дома Лбова, где до сих пор жила его вдова. Не похоже было, что муж оставил ей капиталы… Потом они залезли на гору Вышку, увенчанную храмом и пожарной каланчой, и полюбовались сверху видами. Река, заросшие густым лесом сопки, колокольни пермских храмов вдали. Эх, лбовщина. Не дай Бог война вызовет к жизни призрак атамана и народятся новые идейные головорезы…

Питерцы спустились по тропинке, и Лыков сказал:

– Пора домой.

Губернаторский вагон прицепили к хвосту поезда, и сыщики с комфортом отправились в путь. Шикарное получилось путешествие. Кошко занимал отдельное купе с письменным столом, диваном и умывальником. Еще два дивана располагались в салоне, на них питерцы и спали. Там также имелись круглый обеденный стол и маленький ломберный. Задняя дверь в салоне была стеклянной, и Лыков часами сидел в кресле напротив нее, любуясь видами. Азвестопуло в это время обыгрывал губернатора в карты.

Во второй половине вагона находились два купе для сопровождающих, кухня, уборная и отдельное купе для проводника и прислуги. Кошко никого из подчиненных в столицу брать не стал. Так и ехали втроем. Камердинер Ивана Францевича Матвей умел хорошо готовить и фабриковал на кухне вкуснейшие завтраки и обеды. Ужинали путешественники на остановках в вокзальных буфетах.

Кошко много разговаривал со статским советником о своих заботах. Губернатор занимался мелким крестьянским кредитом, наделением мастеровых землей, упорядочением золотодобычи. Трудолюбивый, знающий жизнь, он пытался навести порядок в подчиненной ему губернии. Увы, власти Кошко на это не хватало. Особенно беспокоило его платиновое хищничество. Действительный статский советник пытался привлечь на свою сторону Лыкова, но что мог изменить простой сыщик? Поговорить в столице с Арандаренко? Накропать министру очередную записку? Добыча платины почти вся была в руках иностранцев. Построенный французами в Сен-Дени аффинажный завод мог переработать за год триста пудов этого металла. Урал по отчетам добывал на тридцать-сорок пудов больше, и тем не менее очисткой активно занимались также англичане и немцы. Откуда они брали металл, если ППАК скупала почти всю официальную добычу? Конечно, из контрабанды. Приезд сыщиков, разгром «пылесоса» Рудайтиса ничего не изменили. Они лишь расчистили место для прежних жучков из Тагила, и без того богатых. Фактически Лыков с Азвестопуло поработали на них и еще на анонимов из Петербурга. Требовалось обновить государственную политику, начать скупку «белого металла» казной по рыночным ценам. Ведь скоро война, платина потребуется военным. Пока же ее получали из-за границы, у того же Сен-Дени, поскольку мощностей единственного русского аффинажного завода в Тентелевой деревне не хватало. Продавали дешевое сырье, а покупали дорогой очищенный металл. Умнее было бы делать наоборот, однако власть привычно дремала…[107]

Так и доехали два сыщика и начальник губернии до Петербурга. На перроне пожали друг другу руки и простились. Больше они не встречались – через год Кошко вышел в отставку по болезни[108].

Глава 15

В Петербурге

Сразу по возвращении статский советник отправился к заведующему полицией. Джунковский принял его ласково, даже чересчур. Видимо, заказчики лыковской миссии остались довольны ее результатами.

Алексей Николаевич начал с того, что клад Лбова ему так и не удалось обнаружить. Судя по всему, его просто не существует. Генерал ответил, что сведения были предположительные, агентура тоже ошибается… На нет и суда нет. Зато удалось ликвидировать боевой отряд эсеров. Ну и попутно навести порядок на золотых и платиновых приисках. После этих слов товарищ министра достал из стола бумагу и зачитал ее вслух. Правление и акционеры Березовского золотопромышленного товарищества просят разрешить им наградить Лыкова и Азвестопуло денежной премией в размере: 5 000 рублей статскому советнику и 2 500 – его помощнику. Видимо, анонимы решили откупиться от сыщиков огромной суммой и заткнуть им рты. Чтобы не ходили и не рассказывали, кому не надо, про их мошенничества…

Надув щеки и распушив усы, Джунковский объявил:

– Считаю их желание оправданным и разрешаю вам обоим принять награду. Заслужили!

На этом доклад и закончился. Вечером в Департамент полиции пришел кассир-артельщик Лялинской биржевой артели и принес деньги. Сыщики расписались в получении, и Лыков немедленно вручил свою сумму помощнику:

– Держи. Не желаю марать руки их погаными сребрениками. Использовали втемную как…

И продолжил фразу с использованием слов толчковой ругани.

– А я возьму! – задорно ответил Сергей. – У меня лесных имений нет!

– У меня теперь тоже нет, – огрызнулся Алексей Николаевич.

– Так ведь были!

Азвестопуло и не рассчитывал, что командировка на Урал сделает его столь обеспеченным человеком. Ведь неожиданная премия, вместе с подарком Лыкова, составляла три его годовых жалования! Он давно уже играл на бирже и наращивал капиталы. Но делал это на средства шефа, который дал ему десять тысяч в долг без процентов. Теперь Сергей мог вернуть эти деньги и продолжить биржевые операции на свои. Кроме того, с разрешения Алексея Николаевича он прикарманил те шесть золотых самородков, которые обнаружил в дровах у Обергауза…

Коллежский асессор был настолько доволен, что даже угостил шефа обедом – впервые в жизни. Сыщики съездили на Каменный остров в «Бель-Вю» и хорошенько там напились.

Не только они ходили по ресторанам. В тот же день Гучков назначил встречу Вырапаеву-Рудайтису. Он выбрал «Торжок» на Большой Болотной. Респектабельный ресторан находился на отшибе и потому был удобен для тайных свиданий.

Мануфактурист прибыл с охраной, но оставил ее на улице. Не пожимая ему руки, бывший думец сразу перешел в атаку:

– Вы зачем захотели убить Лыкова?

– Мы что, об этом собрались поговорить? – скривился Рудайтис. – Поважнее разговоров у вас нету?

– Нету, – строго заявил Гучков. – А если продолжите дуть в ту же дуду, вам вообще не останется о чем говорить. Поскольку покойники не разговаривают.

– Что? Да я только пальцем щелкну, и его высокородие сыграет в ящик. Или вылетит из столицы.

– Слышал я эту песню, – все так же агрессивно продолжил октябрист. – Дам пять тыщ Распутину, и сыщика Лыкова пошлют исправником в Шенкурск… Не пошлют! Вы недооцениваете Алексея Николаевича. У него огромные связи в служивом мире Петербурга. Его знают и уважают во всех столичных ведомствах. У Лыкова высокая репутация, большие, всеми признаваемые заслуги. Он может договориться с кем угодно о чем угодно, особенно с военными, и его слову поверят.

– То-то лыковские приятели попрятались, когда его закатали в Литовский замок!

– Закатали, – признал Гучков. – Но что случилось потом? Много вы знаете случаев, когда ошельмованный человек вышел из тюрьмы, вернул себе права состояния, чин и ордена? Всё друзья. Если он вас завтра пристрелит, никто не придет ему мстить. «Иваны» только обрадуются, так вы всех прижали. И быстро выберут себе нового атамана. А фонды Алексея Николаевича в уголовном мире лишь поднимутся. А если бы вы его убили, очередь из желающих повесить вас за ноги выстроилась бы отсюда и до лавры. Понятно объясняю?

– Все это пустые угрозы, – в тон собеседнику ответил «иван иваныч». – В Петербурге нынче все покупается. И такса известна. Подумаешь, чин пятого класса… Григорий Ефимыч министров смещает и назначает. А у меня к нему прямой провод.

– Распутин не полезет в дело, которым занимается контрразведка.

– Какая еще контрразведка? – опешил Рудайтис.

– А вы зачем платину начали скупать? – спросил в ответ октябрист.

– При чем тут платина?

– Этими вот операциями и занимается сейчас контрразведка. Кому вы продаете «белый металл»?

– Да двум евреям в Берлин! Обычная торговая сделка.

– Как фамилии евреям?

– Хм… Один Директорович, второй Юсыма-Ицкан, – вспомнил бандит.

Гучков завелся:

– Обычная сделка? Два еврея? А вы знаете, что это подставные лица? И скупают они металл для германского Военного министерства. Которое собирает стратегический запас платины к будущей войне.

«Иван иваныч» изменился в лице:

– На кой черт военным платина? Из нее украшения делают.

– А еще разные электроприборы. И всё военные приборы! Системы управления огнем на дредноутах. Навигационное оборудование для боевых дирижаблей. Радиотелеграфы. Двигатели к подводным лодкам. Подъемники для тяжелых калибров. И взрыватели к артиллерийским снарядам. Платину во всем мире добывают только на Урале, Дариенские копи в колумбийском Чоко не в счет, там мелочь. А вы этот стратегически важный металл воруете с приисков и контрабандой отсылаете германским оружейным заводам! Ну? Какой Распутин придет на помощь, когда контрразведка засадит вас на Нижегородскую улицу?[109] Старец открестится от вас, как от чумного!

Рудайтис покраснел:

– А что я? Правительство само не покупает платину, только золотом интересуется. Им снаряды не нужны, что ли? Пусть назначат правильную цену, я буду им продавать.

– Этот порядок скоро изменится, – пояснил миллионер. Чувствовалось, что он разобрался в вопросе. – Готовится новый закон. Правительство начнет определять внутренние цены на платину, а вывозимую за границу обложит тридцатипроцентной пошлиной. Ужесточат наказания за нарушение правил добычи, хранения и продажи платины[110]. Впрочем, вам-то уже все равно: после налета Алексея Николаевича на Урал от «пылесоса» осталось лишь пепелище!

Гучков встал, бросил на стол салфетку:

– Вы нужны мне оба, для революции. Помиритесь с Лыковым. Иначе, если мне придется выбирать, я выберу его. А вас скормлю контрразведке. Понятно?

«Иван иваныч» вместо ответа заскрипел зубами, повернул злое лицо к официанту и крикнул:

– Водки сюда! И одну рюмку.

Рудайтис вернулся сам не свой и вызвал телефоном Верлиоку. Но тот, прибыв, наткнулся на жандарма у входа. Старый злодей счел за лучшее убраться. Он сел в чайной напротив и стал наблюдать в окно. В доме что-то происходило. В окнах мелькали фигуры, унтер выводил и усаживал в легковую закладку[111] охранников. Обыск? Шефа арестовали? Ногтев не мог решить, убегать ему или дождаться, когда голубые мундиры уедут. Вдруг из особняка вышел… Лыков. Постаревший, заматеревший, он был в сопровождении какого-то молодого мужчины восточной наружности. Сыщик нес под мышкой что-то большое. Верлиока сразу узнал бывшего приятеля. Он быстро встал и удалился через заднюю дверь.

События в доме «ивана иваныча» разворачивались стремительно. Он сидел со стаканом портвейна в руке, когда дверь распахнулась и вошел Лыков. Сыщик уселся на край стола и поставил ногу в галоше хозяину на подлокотник.

– Здорово, Шишок. Не ждал?

Бандит не успел ответить, как следом появился Азвестопуло. Он доложил шефу:

– Всю охрану собрали внизу, проверяют разрешения на оружие. У двоих уже нету!

– Вот и хорошо, – ответил статский советник и вновь обратился к бандиту: – Ты зачем, гаденыш, приказал меня убить?

Рудайтис пытался сохранить лицо:

– Сам же говорил, что я Мориарти. У злодеев моего калибра не должно быть живых врагов.

Сыщик не принял шутку:

– Злодеи твоего калибра должны знать свое место.

– И где оно, по-твоему?

– Возле парашки. – Статский советник внезапно озверел: – Ты что о себе возомнил, смерд? Против ветра нужду справлять? В порошок сотру! Тебя в аду заждались, просили меня ускорить.

На этих словах он схватил бандита обеими руками за горло и принялся душить. Тот пытался сопротивляться, вырывался, бился в кресле – ничего не помогало. Из могучего лыковского хвата невозможно было вырваться. Через минуту Рудайтис посинел и осел в кресле, глаза его закатились, руки повисли; он едва хрипел.

В последний момент сыщик разжал пальцы и отошел. Бандит долго приходил в себя, медленно розовея. Говорить он не мог, из горла вылетали отдельные сиплые звуки.

– Понял теперь, где твое место? Понял или нет?

Сыщик подошел и отвесил Мориарти такую лютую затрещину, что у того вылетел изо рта и упал на ковер золотой мост.

– Это за Изралова. Теперь слушай внимательно. Твой подручный зарезал сыскного надзирателя, а значит, перешел черту. Я пытался тебе объяснить, что не надо так делать, иначе будет худо. Ты, дурак, не понял. Возомнил о себе невесть что, решил нас с Сергеем прикончить… В результате сдохли все, кто был в этом замешан. И братья Пиньжаковы, и Граф Платов, и Корявый. Следующим будешь ты. Если еще раз, мразь, ослушаешься моих советов. Твою жалкую душонку вымолил Гучков. И запомни, что власть всегда докажет свою силу. Ты никогда меня не победишь.

Алексей Николаевич подумал и добавил:

– Если только не случится революция.

Тут Рудайтис встрепенулся и выдавил из себя:

– Значит, надо делать революцию.

Сыщик не обратил на его слова внимания, а огляделся:

– За хамство и дурость будешь наказан.

– Кем?

– Мною, статским советником Лыковым. Беру с тебя штраф.

Алексей Николаевич подошел к стене и снял пейзаж Левитана, полюбившийся ему еще в первый приход сюда. Он рывком сорвал со стола скатерть и стал заворачивать в нее картину. При этом на пол полетели чашки севрского фарфора.

Азвестопуло спохватился:

– А мне трофей? Меня ведь тоже хотели убить!

Он подошел к комоду, раскрыл коробку с дорогими манильскими сигарами и стал набивать ими карманы.

– Чего мучиться, бери все, – посоветовал ему шеф. И коллежский асессор сунул коробку под мышку.

Сыщики направились к дверям. Рудайтис скрючился в кресле и растирал горло, осторожно шевеля губами.

На пороге Алексей Николаевич остановился и приказал:

– Шишок! Когда в следующий раз я скажу, что кто-то переступил черту, – соглашайся. Иначе на твоем месте будет сидеть другой. Раз – и в дамки. Зачем ты нам нужен, если не хочешь договариваться?

Сыщики удалились, громко топая. «Иван иваныч» проводил их ненавидящим взглядом, доковылял до буфета и стал осторожно, с перерывами, пить воду из кувшина. Потом сказал:

– Решено. Будем делать революцию.

Примечания

1

Полиция Петербурга после 1906 года разделялась на шесть отделений, в каждое входило по 8–10 участков. Отделения возглавляли полицмейстеры, подчинявшиеся градоначальнику. (Здесь и далее – примеч. автора.)

2

Правильно – надзиратель, но в просторечье их часто называли агентами.

3

Обираловка – пивная; бан – вокзал (жарг.).

4

Хевра – шайка; мойщик – поездной вор; скрипушник – вокзальный вор (жарг.).

5

Трехсотлетие дома Романовых.

6

Журналист – чиновник канцелярии, отвечающий за архив.

7

См. книгу «В отсутствие начальства».

8

Дача – земельный участок, занимаемый прииском, с лесом, полезными ископаемыми, разработками и прочим.

9

См. рассказ «Варешкин» в сборнике «Удар в сердце».

10

Слам – воровская добыча.

11

Блатер-каин – барыга, маклак, скупщик краденого.

12

ГТУ – Главное тюремное управление.

13

На Офицерской, 28, располагалась Петербургская сыскная полиция.

14

Кошко Аркадий Францевич – начальник Московской сыскной полиции (МСП).

15

Двоедан – прозвище старовера.

16

«Черный извозчик» – сообщник воров, помогающий со своим экипажем совершать кражи.

17

См. книгу «Паутина».

18

Рост Григория Кащеева составлял 2 метра 18 сантиметров.

19

Капорник – секретный осведомитель полиции (жарг.).

20

Лягач – то же, что и капорник: доносчик (жарг.).

21

Сложить – убить; фигарис – сыщик (жарг.).

22

«Красная шапка» – посыльный.

23

«Падший металл» – одно из разговорных названий золота.

24

Точная цена золотника в 1913 году – 5 рублей 50 и 350/363 копейки. В золотнике 4,26 грамма.

25

Старатель – вольный добытчик, арендующий золотоносные участки у их владельцев; горбач – дикий старатель, хищнически добывающий золото в чужих участках.

26

Рафинад, рафинирование – аффинаж, очистка металла от примесей.

27

Царская водка – смесь концентрированных соляной и азотной кислот; используется для аффинажа благородных металлов.

28

Лигатура – примеси к благородному металлу в монете.

29

ПОО – Петербургское охранное отделение.

30

Качка – телега ломового извозчика.

31

Фикс – то же, что и рыжье: золото (жарг.).

32

Рештак – арестантские роты, исправительные арестантские отделения.

33

Часы-браслет – наручные часы.

34

«Красный» – вор.

35

Устройство с рукавом и носиком на конце, в которое заливали горячую воду, потом клали горящие угли, превращали воду в пар и выкуривали им клопов.

36

Долевые весы предназначены для взвешивания золота, разновесы к ним кратны долям (доля – мера веса золота, равна 1/96 золотника или 44,435 мг).

37

В Литовском замке находилось Петербургское арестантское исправительное отделение.

38

Выручка – касса.

39

Горчичник – хулиган, шпана.

40

Ремингтонист – машинист печатной машинки «ремингтон».

41

Без прошения, по решению начальства (с лишением выслуги, пенсии и права впредь поступать на государственную службу).

42

Маклаков Николай Алексеевич – министр внутренних дел.

43

Щегловитов Иван Григорьевич – министр юстиции, Сухомлинов Владимир Александрович — военный министр.

44

Ванька Каин – прозвище Щегловитова.

45

См. книгу «В отсутствие начальства».

46

Снарить – украсть (жарг.).

47

Баруля – любовница; регалка – татуировка (жарг.).

48

Петербургский арестный дом на Казачьем плацу, набережная реки Монастырки; в нем отбывали краткосрочный арест по приговору мирового судьи.

49

Положить голову на рукомойник – убить (жарг.).

50

См. книгу «Варшавские тайны».

51

Полицмейстер Галле, изобретатель панциря.

52

Фон дер Лауниц Владимир Федорович – градоначальник Петербурга, убит эсером Кудрявцевым 21 декабря 1906 года.

53

См. книгу «Взаперти».

54

Настенник – бра.

55

Выражение министра внутренних дел А. А. Макарова.

56

У Михаила Ильича и Марии Григорьевны Лбовых родилось 27 детей, выжило четверо. Младшего сына Павла зарезали в драке в 1906 году.

57

ППЗ – Пермские пушечные заводы.

58

Лесные братья, лесники – прозвища лбовцев.

59

ПСР – Партия социалистов-революционеров, эсеры.

60

На самом деле это были чеченцы, но газеты и молва именовали их лезгинами.

61

ГЖУ – Губернское жандармское управление.

62

См. книгу «Кубанский огонь».

63

Горный департамент входил в состав Министерства торговли и промышленности.

64

Горный исправник – начальник горной полиции в горнозаводском округе.

65

«Чугунки» – железнодорожная жандармская полиция.

66

РОО – районное охранное отделение.

67

Вицек – вице-губернатор.

68

Подпустить андрона – соврать.

69

Полицмейстер Рупинский носит чин 10-го класса (коллежский секретарь), но Лыков титулует его по классу занимаемой должности.

70

Белопашенцев имеет в виду Якова Вотинцева, который в 1906 году сдал весь актив РСДРП во главе со Свердловым.

71

Горизонталка – проститутка.

72

Запальщик – подрывник.

73

Торфы – пустая порода сверху золотосодержащего слоя, которую необходимо снимать.

74

Юр-базар – Хитровка в Москве.

75

Михрютка – жандарм (жарг.).

76

Эка втора! – Вот так диво! (уральск.)

77

Бусать – есть (жарг.).

78

Варовый – ловкий (уральск.).

79

Аршин – купец (жарг.).

80

Лыков, не называя фамилий, говорит об А. И. Гучкове и силах, стоящих за ним и готовящих свержение монархии (подробнее см. в книге «Паутина»).

81

На Тарасовской набережной в Екатеринбурге находилась казенная золотосплавочная лаборатория.

82

Взаболь! – Клянусь! Букв.: Чтоб мне заболеть! (уральск.)

83

Стачка – здесь: сговор.

84

10 635 кг.

85

Портяночник – мелкий грабитель (жарг.).

86

Бимбары – наручные часы (жарг.).

87

См. книгу «Лучи смерти».

88

Барантач – угонщик скота, разбойник.

89

Вентерюшник – налетчик (жарг.).

90

Мятый – бывалый.

91

Клямир – зажим, прищепка.

92

Откровенник – сломленный арестант, давший откровенные показания, из которого можно сделать осведомителя.

93

Штейгер – горный мастер.

94

ЖПУЖД – Жандармское полицейское управление железной дороги.

95

Городить неутейну – врать, молоть вздор (уральск.).

96

Паназырь – мальчик-недоросток (уральск.).

97

Сверкальцы – драгоценные камни, здесь – алмазы (жарг.).

98

Тантьема – процент от прибыли, который владелец выплачивает исполнительному директору.

99

Шемшура – покойник (уральск.).

100

На складку – убить.

101

Кадаверная – покойницкая, морг.

102

Охотничья команда – полковые разведчики.

103

См. книгу «Узел».

104

Шерл – рубеллит, розовый турмалин.

105

Фенакит – силикат бериллия, очень редкий и красивый самоцвет, который называли уральским алмазом.

106

Жевешка – женщина-врач (выражение того времени).

107

Только в Первую мировую войну последний пермский губернатор М. А. Лозина-Лозинский, понимая значение платины, издал постановление о ее полной реквизиции, как у частных лиц, так и у предприятий.

108

И. Ф. Кошко умер в Париже в 1927 году.

109

На Нижегородской улице находилась военная тюрьма.

110

Закон «Об упорядочении русской платинопромышленности и мерах к улучшению ее положения» был принят 20 декабря 1913 года.

111

Легковая закладка – пролетка.

Content

Николай Свечин
Уральское эхо

Глава 1 Пропажа агента

Глава 2 Про золото и платину

Глава 3 Все началось с «тряпезонов»

Глава 4 Платина не горит и не тонет

Глава 5 На Урал

Глава 6 Лбов и лбовщина

Глава 7 Урал

Глава 8 Екатеринбург

Глава 9 Дознание начинается

Глава 10 Капканы расставлены

Глава 11 Клад Лбова найден!

Глава 12 Кровь и золото

Глава 13 Как сломали «пылесос»

Глава 14 Неприглядная миссия

Глава 15 В Петербурге

Примечания