Нина Ким

Цветы эмиграции

Глава 1. Дэн с отцом и матерью

– Как ты мог? Вальтер и Абиль арестованы из-за тебя! Наигрался? – закричал Густав. Резко встал, отодвинул стул, потом снова сел и сжал кулаки.

Дэн молчал. Не произнёс ни одного слова в ответ. Лишь синяя венка пульсировала на виске, и двигались желваки. Он сидел, опустив голову.

– Рассказывай, что было на самом деле, без басен, а не то сгниёшь здесь, – добавил Густав, понизив голос, – охранник повернулся в их сторону.

Оба молчали. Дэн таращился вниз, как будто что-то пристально рассматривал на полу.

Густав скривился как от зубной боли, оглядел сына в серой тюремной одежде и вспомнил день, когда Ингу выписали из роддома. Ему торжественно вручили новорождённого в голубом конверте, в отвороте которого виднелось красное сморщенное личико.

– Не бойтесь, держите крепче, – засмеялась медсестра.

Он бережно прижал к себе сына, который закряхтел, потом открыл один глаз и зевнул. Инга семенила рядом и поправляла уголок белой простынки, обшитой кружевами.

– Посмотри на него! Какой он миленький, – любовалась она, прикладывая младенца к груди.

– Богатырь, весь в меня. Серьёзный мужик – и весовая категория неплохая, Три шестьсот, почти четыре килограмма.

На счастливого отца удивлённо смотрели немного припухшие глаза и бровки коромыслом, одна выше другой. Мальчик рос, взрослел, а брови не меняли форму, сохраняя трогательное выражение лица.

– Мне так нравится имя Дэн, помнишь, так звали актёра из нашего любимого фильма, – Инга прильнула к мужу, ласково поцеловав его за ухом.

– Дэн. Коротко и звучно, мне нравится, – согласился Густав и обнял жену.

Сын рос. Из-под бровей коромыслом сверкали синие глазёнки, радуясь всему, что видят. Научился говорить и просить, показывая пальцем.

– Дай, дай, дай! – Он просил, а мать бегом бросалась исполнять его желания, целуя бровки. И отец баловал ребёнка, потому что редко бывал дома и скучал по сыну.

Когда Густав работал в научно-исследовательском институте, он исправно уходил на работу к девяти часам утра и возвращался домой после шести вечера. Жена забирала сына из детского садика, готовила ужин и накрывала на стол. Дэн носился по квартире с машинками и пистолетами, катал и стрелял. В выходные дни они дурачились втроём в постели, кувыркаясь до тех пор, пока Инга не прикрикивала нарочито строгим голосом:

– Наигрались? Марш чистить зубы, умываться – и за стол!

Солнечные зайчики прыгали по тарелкам с блинами, ныряли в сметану и золотили айвовое варенье. Неспешно позавтракав, шли на Алайский рынок[1], закупались продуктами на неделю и делали передышку в универсаме. Становились в длинную очередь за горячими сосисками. Инга ела, макая сосиски в рыжую горчицу. Быстро проглатывала, широко открывала рот и часто дышала, смешно размахивая руками. Густав смеялся над ней вместе с Дэном.

Раз в месяц они ездили в село, в котором оба выросли, чтобы навестить родителей. Один день проводили у тёщи с тестем, второй – у родителей Густава. Дэн бегал из дома в дом и заливался смехом от радости, что приехал к бабушкам и дедушкам.

Разговоры у стариков были об одном и том же: уборка зерновых, ремонт тракторов и комбайнов. Тесть заведовал «боевой техникой» в гараже, а отец водил трактор. Так что они могли обсуждать каждую деталь по несколько часов.

Глава 2. Родители Густава и Инги

Инга помогала свекрови по дому. Спускалась вместе с ней в погреб и слушала рассказы, как в этом году консервировали овощи и фрукты.

К ноябрю в селе полевые работы уже подходили к концу. Опустошённые степные поля становились унылыми, а жители оживлёнными: закатывали рукава, потому что начиналась пора домашней работы. Во дворах истошно визжали свиньи, начинался забой скота. Мужчины из мастеров своего дела высоко заносили руку, резким ударом втыкали лезвие длинного ножа прямо в сердце свиньи и довольно поглядывали на остальных, хвалясь меткостью и сноровкой. Женщины всегда принимали участие в этом действе, подставляя под красную струю эмалированный тазик, чтобы ни одна капля крови не пролилась мимо. Потом мужчины паяльной лампой опаливали бездыханную свинью до блеска, скоблили и снова жгли остатки щетины на обвисших боках. Запах палёной щетины стелился над всем селом, потому что свиней забивали по очереди в каждом дворе. Процесс проходил с одинаковым удовольствием и в таком же порядке: меткий удар одного и того же мастера в свиное сердце, бьющая струёй кровь и беготня женщин с посудой из дома в сарай. Умело свежевали тушу, мастерски разбирая на лакомые куски: задняя часть, передняя, рёбрышки и живот; отрезанную голову с прикрытыми глазами и ножки отставляли в сторону, рядом с паяльной лампой.

После тяжелого трудового дня хозяюшки ставили на стол водочку с тарелкой жареного мяса, вырезанного полосками вокруг хребтины. Довольные мастера и помощники расходились по домам. Всё. На этом дворе свинячьи дела были закончены.

Забойщики уходили, а хлопоты оставляли хозяевам. Они начинали сортировать и солить: сначала в ход шло мясо с прослойками жира, затем широкие пласты сала, в которые втирали соль, чёрный перец и натёртый чеснок. Работали сноровисто, чтобы сохранить особый вкус парного мяса, нежного и розового.

Ещё не закрученные заготовки лежали в тёплом месте неделю, чтоб просолились как следует и дали сок. Потом брались за вычищенные кишки, набивали их фаршем с чесноком, завязывали колечками, отваривали, остужали и складывали в эмалированную кастрюлю, заливая их топлёным жиром. Из свиной головы и ножек варили холодец, очищенный желудок наполняли фаршем и тоже отваривали. Словом, из огромной свиной туши ничего не пропадало – рачительные хозяева знали толк в ведении домашнего хозяйства и работали с удовольствием.

Инга удивлялась неуёмному желанию родителей забивать погреб. На полках гордо выпячивали бока стеклянные банки с закатанными помидорами и огурцами, с компотом и вареньями десяти сортов. На дощатом полу бок о бок топорщились мешки с сахаром, солью, рисом и мукой собственного помола. Хлеб из неё получался пышным, мать горделиво приминала его, но он упрямо поднимался вверх, принимая прежнюю форму.

Ещё один отсек в погребе. Здесь угрожающе поблескивали в полутьме железные крюки. Совсем скоро на них подвесят закопчённые окорока – первостатейную еду поздней осенью, зимой и ранней весной.

Урожайная осень со смехом и простыми радостями была обычной в селе: на большой тарелке на накрытом столе распласталась домашняя курица, отваренная целиком, в бульоне желтела яичная лапша, в гранёных стаканах пузырилось вино из винограда, выращенного на своих полях. Оно играло, и по селу стелился изысканный запах брожения, который с каждым днём становился все тоньше и неуловимее. Понемногу он растворялся в степи и возвращался в холодные вечера, когда откупоривали бочки, чтоб насладиться игристым напитком.

Всё, что висело на крюках, лежало и стояло в погребе, готовили по рецептам, привезённым много лет назад из Германии. Они сохранились с тех пор, как Екатерина Великая распахнула двери в Россию для иноземцев, кроме евреев, наделила прибывших землёй и разрешила соблюдать свою веру и обычаи.

Тысячи смельчаков ринулись в суровые края за дарами императрицы. В середине XIX века более полумиллиона человек уже приносили присягу на верность новой родине и её Императорскому величеству. А потом история рванула вперёд: немецкие погромы в начале XX века, жестокие репрессии в 30-х, депортация немцев в Сибирь и Казахстан в 40-е годы.

Удары сыпались на иноземцев со всех сторон. За щедрые дары Екатерины беглецы, вернее, их потомки, заплатили сполна. Почти каждой немецкой семье было о чём рассказать.

Когда началась война, семья Инги проживала на оккупированной фашистами территории. Старшую сестру угнали вместе со многими подростками в Германию на трудовые работы. Как стадо овец, погрузили в вагоны и повезли неизвестно куда. Мать бежала вслед за поездом и тянула руки к дочери, которая пронзительно кричала и звала её. Больше они не встретились. Дочь пропала, и только имя Эмма осталось в памяти, даже черты лица стали истлевать во времени. Давно уже семья переехала в Казахстан, а матери казалось, что вот-вот откроется дверь и с предрассветным солнцем ворвётся дочь, которая закричит:

– Я вернулась, мама!

Инга выросла в тени старшей сестры, ведь мать оплакивала пропавшую до конца своей жизни.

В семье Густава тоже была трагичная история. Прадед – известный фабрикант на Дальнем Востоке – женился на кореянке, восточной девушке, далёкой от европейского воспитания и образования. Женился по большой любви. Ввёл в дом. Свекровь спустя некоторое время после свадьбы вручила молодой снохе связку ключей со словами:

– Ты теперь хозяйка в этом доме.

И начала с ней осмотр владений. Сноху потрясли размер подвала и его содержимое: домашние копчёные свиные окорока, мешки с запасами муки, крупы, соли и всего того, что было необходимо для холодной зимы в Приморье.

Молодые жили в любви и согласии, растили троих сыновей. И тут началась война. Первая мировая. Промышленник спешно отбыл на родину и оставил жене наказ:

– Если буду жив, то вернусь, а если больше мы не встретимся, обещай, что наши дети, внуки и правнуки будут носить мою фамилию.

Жена выполнила его наказ. Кунсты в первом, втором, третьем поколениях теряли европейские черты и становились азиатами со странной немецкой фамилией. У бабушки Густава раскосые глаза словно жили отдельной жизнью на светлом лице с рыжими веснушками. Родня смеялась, что прабабушкина верность мужу принесла всем много хлопот: никто из них не смог стать коммунистом и сделать карьеру, фамилия мешала. Саму прабабушку в известные времена депортировали с особой строгостью – и как кореянку, и как немку. Промышленник в Россию не вернулся, но жена хранила ему верность и больше не вышла замуж. Рассказывала о нём детям и награждала его лучшими чертами характера, домысленными временем и украшенными тоскливой разлукой.

Густав поехал учиться в институт против воли родителей. Не хотели они, чтоб сын отрывался от семьи. Не считали, что ему надо пять лет сидеть за книгами, которых дома никогда не водилось. Диплом инженера не вызывал у них чувства радости, потому что большой дом с хозяйством оставался без надёжных рук. Родители старели. Когда-то крепкий широкоплечий человек сгорбился и превратился в старика. И мать постарела незаметно и быстро: охала и ахала, жаловалась на ноги и руки, голову и спину. Рассказывала об одном и том же по многу раз. Вытирала уголки рта, плакала и доставала свой «смертный узелок». В старом коричневом чемодане аккуратно лежали вафельные полотенца, носовые платки, венчальное платье, туфли и пальто.

– Оденете меня сразу, как умру, пока тело не окостенело, иначе придётся руки-ноги ломать.

– А если будет июль месяц, пальто тоже надевать?

– Да, – скорбно отвечала она.

Густав знал, что на сберегательных книжках у родителей хранятся деньги, немалая сумма, которой должно было хватить на всё с избытком: сытные поминки, духовой оркестр и хороший гроб. Но случилась инфляция.

Мать плакала и причитала каждый вечер, что теперь денег не хватит даже на один гроб. Отец прикрикнул на неё:

– Как Керим хочешь ходить по улице?

Сосед Керим жил через несколько домов от них. Тронулся умом, когда случилась инфляция. С ужасом узнал, во что превратились его деньги, заработанные торговлей на небольшом рынке у автостанции. Много лет Керим раскладывал нехитрый товар и ждал автобусы, которые здесь останавливались. Усталые пассажиры выходили из салона на полчаса, прогуливались вдоль рядов и покупали у него что-нибудь.

Довольный, вечером он приходил домой и зашивал деньги в одеяло. Одеяло приятно шуршало по ночам и грело его мечтами о новом доме, об автомобиле «Волга», таком же, как у председателя колхоза. И вдруг в один прекрасный день деньги превратились в бумажки, непригодные даже для деревенского туалета.

Керим разжёг во дворе костёр и швырнул одеяло в огонь. Пламя быстро разгоралось и поднималось вверх, дразнило и показывало ему золотисто-красный язык. Угрюмые глаза Керима непрерывно наблюдали за задорной пляской огня, он долго смотрел и не отходил от костра. В голове всё быстрее и быстрее вращалось одеяло. Он представлял, как из него вылетают денежные купюры, кружатся и исчезают в воздухе. Давно наступила ночь, а Керим сидел на земле и задумчиво ворошил пепел деревянной палкой, еле тлевшей на конце.

На рассвете он поднялся, посмотрел на восток и начал тихо беседовать с Аллахом. Совершил намаз, запел и стал танцевать. Так он отныне проводил все свои дни. Пассажиры на автостанции смотрели на маленького старого узбека в грязном халате. Он хитро поглядывал на них, хлопал в ладоши и начинал танцевать. Жена плакала, а дети прятались по углам, когда он возвращался домой. Густав в каждый визит к родителям видел несчастного на автостанции и жалел его.

Вот отец и пугал мать:

– Танцевать хочешь вместе с Керимом?

Мать испуганно съёживалась, приходила в себя, замолкала и горестно вздыхала:

– Поди уж на улице не оставят, похоронят как-нибудь.

После денежной реформы перестали выдавать зарплату.

Густав приуныл. Смотрел ночами в потолок и думал, что делать. Безропотно брал у родителей продукты и тащил огромные баулы в городскую квартиру. Одно утешение: его не коснулась инфляция денежных знаков, потому что накоплений у него не было. У советского инженера зарплата – 140 рублей в месяц, этих денег хватало только на оплату коммунальных услуг, детского садика и продуктов. Иногда выкраивали копейки на игрушку Дэну, чтоб хоть ребёнок радовался. Тоскливо и скучно стало дома без зарплаты, без поездок на Алайский рынок и без сосисок с кабачковой икрой.

– Не ты один, – утешала его Инга.

– Но есть хочется, и запасов нет никаких.

И в один из таких унылых дней к ним заявился Василий.

– Сто лет в обед, – поздоровался он, стиснув Густава своими ручищами.

– Привет, – кисло ответил Густав, морщась при мысли, что сейчас придётся изображать веселье и смеяться.

Здоровенный Василий был украшением любого застолья, сам хохотал и других веселил, рассказывая о своих приключениях.

– Не буду тянуть кота за хвост. Поступило предложение…

Уже через пару недель Густав трясся в поезде. Не удержали даже причитания жены. Зато решились сразу все проблемы: не чувствовать себя виноватым, что Дэн бегает в коротких штанишках, не тащить продукты от стариков, не думать об отсутствующей зарплате.

– Ничего сложного нет, – в который раз убеждал его Василий, – и зазорного тоже.

– Ну да, торгашом стану, как Керим, только с красным дипломом инженера-программиста.

– Да забудь ты про свой диплом и про Керима тоже, побродит и придёт в себя – тебе уступит место.

За окном проплывали деревья с поникшими листьями. Осень разукрашивала их как могла, небрежно и размашисто, срывала с веток и бросала вниз. Густаву казалось, что он такой же, как эти листья, усталые и пожухлые. Куда его несёт, он не знал – и боялся.

– Давай вещи собирать, скоро наша станция, – прервал его размышления Василий. Через полчаса они спрыгнули на перрон. Шахин, Шах, как стали называть его друзья, торопливо шёл им навстречу. Он почти не изменился, только стал немного полнее, солиднее. Улыбаясь, сгрёб их в охапку:

– Наконец-то приехали ко мне!

Прежде, в студенческие годы, они были неразлучны: жили в одной комнате в общежитии, учились в одной группе на том же курсе. Приезжим издалека считался Шах, а Василий и Густав жили недалеко от Ташкента. Почти каждую субботу ребята уезжали к себе по домам, а Шах оставался в общежитии. В первое время друзья и не догадывались, что он подрабатывает – разгружает железнодорожные вагоны по выходным дням. Они удивлялись, как Шах выживал на одну только студенческую стипендию, и спросили его об этом.

– Ноги давно протянул бы на одну стипендию, я ещё вагоны разгружаю. Платят хорошо, и продукты перепадают. Первый год был тяжёлым, думал, что кости все переломал, а потом привык, вон какие мышцы накачал! – Шах картинно согнул руку в локте, присел и засмеялся. – Сейчас больше с бумагами вожусь. Помогаю бригадиру сводить концы с концами в отчётах и зарплатных ведомостях, короче, грузчик с ручкой в руках.

Окончив университет, он получил направление в Ферганскую долину, в родной город Кувасай. Вернулся домой и женился. В общем, был доволен жизнью. И вот теперь они приехали к нему в Кувасай.

Он привёз их к себе. Несмотря на раннее утро, завтрак был уже готов. Друзья обомлели, когда увидели его жену.

– Айша, моя супруга, – с гордостью провозгласил Шах.

– Добро пожаловать, – приветливо улыбнулась она и взмахнула длинными ресницами. Высокая и стройная, с тонкой талией, Айша выглядела юной девочкой.

– Рты закрыли! – громко засмеялся Шах. – Хватит глазеть на шахиню.

Перед большим домом раскинулась теплица почти промышленных размеров. У Василия и Густава снова открылись рты, когда друзья вошли внутрь и увидели кусты роз, высаженные в ряды.

– А цветы где? – спросил Густав.

– Цветы продал ещё в начале марта, – улыбнулся друг. За завтраком он рассказал им, как ездит в Россию продавать цветы.

– Ты продаёшь их засохшими? – удивился Василий.

– Свежими. Доставка самолётом.

– Ого, так овчинка выделки не стоит.

– Стоит, не переживай за него. Он хорошо считает, – засмеялся Густав.

– Дайте договорить!

И Шахин рассказал им свою историю. Сначала он ездил с цветами раз в год к Международному женскому дню. Быстро всё продавал и возвращался домой с хорошим заработком.

Если в России так любят цветы, то почему бы не возить их круглый год? Подумал и пошёл за советом к директору рынка, с кем у него были хорошие отношения.

– Кто тебе мешает?

– Поможете?

– Конечно.

И помог ему арендовать киоски в центре города и на железнодорожном вокзале.

Шахин стал скупать розы по всей Ферганской долине и возить их на продажу круглый год. Торговля шла успешно.

Цветы покупали к Новому году, к Первому сентября, к последнему школьному звонку, ко всем семейным праздникам и событиям.

Он почти не бывал дома. Нужно было скупить товар, доставить самолётом в Набережные Челны и там контролировать продавцов.

Непроданные цветы не разрешал выкидывать: их сушили и продавали килограммами.

– Для чего? – удивился он в первый раз, когда его попросили высушить лепестки роз.

– Осыпать молодых на свадьбе, – засмеялся весело парень, который обратился с неожиданной просьбой. – А еще попробуйте принять ванну с лепестками роз, расслабляет и успокаивает. И аромат обалденный!

«И отходов у меня не будет», – продолжил про себя Шахин.

Пришлось расширить штат и принять на работу бухгалтера, чтоб сводил дебет с кредитом.

Он вызвал друзей на помощь. В последний визит в Набережные Челны директор рынка пригласил его для разговора.

– Сможешь привозить под заказ партии сухофруктов и грецких орехов?

– В каком объёме?

– В большом.

Кому-то понадобились тонны кишмиша, урюка, грецких орехов – всего того, что в избытке имела щедрая Ферганская долина.

– Возить лучше вагонами, товар не скоропортящийся, а перевозка намного дешевле, чем на самолётах или фурах.

– Смогу, – ответил он уверенно и вызвал на помощь друзей. Василию терять было нечего, а Густаву предстоял серьёзный разговор с женой.

– Уговорю, – подумал он и спросил у Шахина:

– Закупаться будем на какие средства?

– Основной расчёт после реализации и немного авансом, когда будем забирать товар. Средства у меня есть. От вас нужна честная работа без выходных и праздников, зарплата будет зависеть от прибыли. И сейчас расставим все точки над «i»: я – директор, вы – заготовители, работать будем вместе. Почему я директор? Потому что я вкладываю средства и знаю много тонкостей, связанных с торговлей. Если первая поездка будет неудачной, я вам выплачиваю зарплату за месяц и разбегаемся по домам без обид. Вас позвал, потому что мне нужны преданные и честные люди, думайте, время терпит, а сейчас вас ждёт дастархан[2].

– Пять лет работы грузчиком стали для меня вторым высшим образованием. Сколько там я увидел, одному Аллаху известно. Научился многому, – начал разговор Шахин.

– Да уж, сколько лет прошло с тех пор.

– Мышцы одрябли, пора их в тонус приводить.

– Не, голова здесь больше нужна, – засмеялся хозяин и перешёл на серьёзный тон.

Они сидели допоздна. Вооружившись ручками и бумагой, писали и считали, рисовали схемы маршрутов. Когда-то в студенческом общежитии также не спали до утра, готовясь к экзаменам. Разница заключалась в том, что в институте могли поставить «неуд» только в зачётке, а здесь плохая подготовка могла иметь более серьёзные последствия.

– Ничего не соображаю, – театрально хлопнул себя по лбу Василий и встал. Пошёл в сторону глинобитного туалета, прихрамывая на одну ногу. Хромота осталась в память о незадачливом сельском фельдшере, который по ошибке сделал ему укол в нерв. Василий стеснялся физического недостатка и вёл себя вызывающе дерзко. Как-то он отвёз свою мать к известному лекарю, и не успели они зайти на приём, как тот воскликнул:

– Я могу вылечить твою ногу, забудешь о хромоте!

– Прожил так столько лет и ещё проживу, – рассердился Василий. – Мать мою вылечи. Так тебе и разрешу трогать ногу.

Спать разошлись под утро.

Не успели сомкнуть глаза, как уже зафыркала машина, подготовленная хозяином к поездке. Вскоре проехали узкую улицу с домами из глины и выехали на центральную улицу с тополями. Шахин ещё раз обрисовал планы на сегодня: городской рынок, узнать цены на сухофрукты и грецкие орехи, потом к оптовикам в заготовительную контору.

Несмотря на раннее утро, рынок кишел людьми. В воздухе смешались возбуждённые голоса продавцов и рёв ишаков, ещё навьюченных грузом.

– Уже варят что-то, – удивился Густав, втягивая носом запах жареного лука.

– Да, повара с утра готовят еду. А нам надо пройти дальше.

Сухофрукты продавали в закрытом помещении. В больших мешках светилась янтарная курага, рядом темнели кишмиш и чернослив.

– Ого, какие цены, – изумился Василий, пробуя на вкус кишмиш. – А самим нельзя приготовить? Солнца много в Азии, пусть лежат и сушатся?

– Нельзя. Рецепты хранят в строжайшей тайне, чужих и близко не подпускают, – пояснил Шахин. Остановился у рядов с грецкими и земляными орехами, воздел ввысь палец и заговорил менторским голосом:

– Внутри каждой скорлупы находится драгоценное лекарство для долгой и счастливой жизни мужчин. Зная об этом, кавказцы добавляют их во все блюда.

И уже серьёзным тоном добавил:

– Основное правило восточной торговли: цену надо сбивать чуть ли не пополам, продавцы уважают тех покупателей, кто умеет торговаться до последнего.

Они вышли на улицу и сразу попали в людской водоворот. Он нёс их мимо товаров, разложенных прямо на земле: металлические изделия, хомуты, кастрюли и чашки, какие-то мелкие детали.

– О! – воскликнул Василий и остановился перед рядами с национальными мужскими халатами – чапанами. – Одежда для султана.

Шахин заговорил на узбекском языке с продавцом, указывая на друзей. Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной бородой внимательно слушал его и кивал.

– По узбекскому обычаю, самым дорогим гостям дарят атласные чапаны, – Василий с Густавом приняли подарки и молчали. Солнце струилось по блестящим узорам халата и перескакивало на лица друзей, тронутых словами Шахина.

Затем толпа вынесла их к столам, расположенным под густой чинарой. Янтарный плов в огромном казане, варёный горох – нут, рисовый суп, кружочки домашней колбасы, лепёшки и самса из глиняной печи – тандыра, – бери, что хочешь.

– Плов? – спросил Шахин, показывая на казан.

– Да, – согласились друзья, радуясь предстоящему пиршеству.

После обеда поехали к оптовикам, торгующим сухофруктами. Дорога пролегала через горы. В этом районе Ферганской долины было разбросано множество деревень и фермерских хозяйств, плантаций фруктовых деревьев и овощей. В центре изобилия раскинулся город Ош, который купался в воздухе, настоянном на горных травах и сладких фруктовых запахах.

Вскоре машина нырнула в небольшой переулок, свернула ещё раз и уткнулась в одноэтажное кирпичное здание.

Их уже ждали. Директор заготконторы, полный мужчина с большим животом, встретил их самолично, выказав тем самым особое уважение по правилам восточного этикета. Хозяин и гости долго трясли друг другу руки. Шахин предложил директору поехать сразу на склады, чтобы посмотреть товар. Машина директора привычно завиляла по узким горным улицам, проехала вниз и остановилась у огромных ворот. Здесь находились огромные помещения, приспособленные для хранения овощей и фруктов; у ворот стояли гигантские фуры, грузчики таскали мешки с луком, из которых сыпалась золотистая шелуха и медленно оседала на землю.

Директор мельком окинул взглядом работников, прошёл вперёд, поднялся по невысоким ступеням и по-хозяйски распахнул дверь.

В маленькой комнатке, заваленной бумагами, девушка выстукивала на пишущей машинке, не обращая внимания на шум с улицы. Подняла голову только тогда, когда хозяин пригласил гостей в кабинет, кивнув ей на ходу:

– Зелёный чай.

Через некоторое время она уже разливала в маленькие пиалы горьковатый чай, который гости пили маленькими глоткам.

Беседа была долгой. В основном говорили хозяин и Шахин, переходя порой на узбекский язык. На бумаге рисовались цифры, обозначающие тоннаж, маршрут, затраты, процент естественной убыли и предстоящие расходы по железной дороге.

Наконец стороны пришли к соглашению. Подписали договоры в двух экземплярах и встали с места. Директор начал мотать головой: он и слышать не хотел, что гости отказываются от знаменитого ферганского плова и шашлыка:

– Барашка в горах держали, мясо нежное, сладкое, как можно не отведать такой шашлык! – директор раздувал щёки от деланого возмущения.

– Ака[3], в следующий раз обязательно посидим за дастарханом. Сегодня нет времени, не обижайтесь, пожалуйста.

Заверив его ещё раз обещаниями, друзья тронулись в обратный путь. Ехали молча. Каждый из них тревожился: вроде бы всё было понятно, но, как сложится на самом деле, никто не знал, гарантий не было никаких. Василий и Густав уезжали с тем же чувством тревоги, что и приехали, не могли долго заснуть и ворочались на жестких полках плацкартного вагона.

Густав вручил жене аванс, а сыну – игрушечный пистолет, потом рассказал, чем будет заниматься: им придётся смириться с его частыми служебными поездками. Дэн радовался пистолету, похожему на настоящий, и бегал с ним по квартире, целясь в невидимых врагов, а Инга загрустила.

Всё получилось. Не так, как именно планировалось, а с небольшими отклонениями. Самой важной оказалась погрузка. Мешки с сухофруктами в одну сторону, а с грецкими орехами и земляными – в другую. Шах сразу пресёк фокусы грузчиков, чтоб не ругаться каждый раз.

Наконец состав тронулся. Василий и Густав отметили на карте узловые железнодорожные станции. Шахин не вмешивался в их переговоры с начальниками путей: сопровождающие должны сами разобраться во всех тонкостях своей работы. Без переговоров вагоны загоняли в тупики и срывали сроки поставок. Усталые и раздражённые, пропахшие сухофруктами и запахами немытого тела, друзья ломали голову, сколько раз ещё придётся платить. Первая поездка на троих обошлась в круглую сумму. Шахин считал, что они должны знать каждый винтик механизма грузоперевозок, покупки и реализации товара. На опыте нельзя было экономить: Густав и Василий понимали, что учебников по этой теме не существует, есть только практическая часть, которую они должны были усвоить. Зловещий стук колёс будоражил экспедиторов, потому что дорога оказалась очень трудной и каждую минуту, как чёрт из табакерки, выскакивала проблема, о которой они даже подумать не могли. Иногда по дороге встречались распотрошённые составы с распахнутыми дверцами и без людей, об их судьбе можно было только догадываться. Отъезжающих предупреждали на каждой станции:

– Будьте осторожны, опять напали на товарняк, хозяев выкинули в степи, а груз утащили.

Кто-то предупреждал бандитов, и они уже поджидали в дороге ценные составы. Адская кухня была замешана на страхе и риске: пан или пропал. Выдавая на лапу, Василий небрежно ронял, что хозяин состава – уважаемый человек из бывших, может в случае чего любого отыскать и всё раскопать. Он специально не уточнял, из каких таких «бывших» хозяин, пусть думают и сами строят догадки.

По разным маршрутам катались Василий и Густав, и бог их миловал от нападений, но они постоянно звонили Шахину и кричали, что у них случилось чрезвычайное происшествие, потом слушали советы и выкручивались как могли.

Маршруты из Ферганской долины растекались по всему Советскому Союзу: в Башкирию – сухофрукты, оттуда – мёд, на Дальний Восток – опять сухофрукты, а назад – мороженую камбалу и рыбные консервы.

Огромная и богатая страна, лишенная хозяйской руки и честного надзора, кормилась как попало и чем попало: возили что хотели и как хотели, качество продуктов было не обязательно высоким, главное, чтоб ничего не пропало в дороге, иначе деньги вылетали в трубу. Бывшие республики отделялись и придумывали какие-то запреты и законы, границы и таможни, чтоб сдирать пошлины.

Друзья-экспедиторы понимали, что работать будет очень сложно. Всех сухофруктов в мире не хватит, чтоб кормить «голодные» таможни на границах, отберут и «спасибо» не скажут. Надо думать, как сохранить принцип работы, иначе они пропадут в этой неразберихе.

У Густава началась чёрная полоса. Неладное стало твориться дома, деньги не принесли покоя. Инга ходила недовольная и придиралась к каждому слову Густава, подозревала его в изменах:

– У тебя на каждой станции женщины – или через одну? – зло щурила глаза и по ночам отворачивалась от него. Он засыпал обиженный, утром не разговаривали друг с другом. Дэн вырос. Запирался в своей комнате и уворачивался от разговоров с отцом.

Однажды Густав увидел, что на подбородке у сына приклеен кусок лейкопластыря:

– Что это?

– Порезался бритвой, – ломким голосом ответил Дэн, выдавливая прыщи на лице.

– Ты уже бреешься? – поразился он. Сын ничего не ответил, посмотрел на него и отвернулся.

– Ты всё проездил, – недобро усмехнулась жена и посмотрела на него холодными глазами.

После каждого возвращения они спорили. Яростно и болезненно. Инга кричала, что ей надоело жить одной, зачем такие деньги, когда радости в них нет.

За ссорами пошли горькие утраты: всего за каких-то несколько лет они потеряли родителей, которые казались им вечными.

Густав приехал на похороны матери, бросив вагоны с сухофруктами в том городе, где его застала телеграмма. Дом, опустевший без неё, стал чужим и неприветливым.

На том же месте лежал узелок, приготовленный ею в последнюю дорогу: платье, сморщенные туфли и нижнее бельё с желтоватыми от времени пятнами. Пальто, над которым он смеялся, оказалось ко времени, потому что стоял январь и ей было бы холодно в одном платье. Густав хотел купить новые вещи, но отец остановил его:

– Отправим в том, что она сама себе приготовила.

Соседи, знакомые и родные после кладбища пришли в дом и сели за поминальный стол. Отец кивал в ответ на все соболезнования и молчал: вспоминал, какой жена была много лет назад, как дружно вдвоём пережили всё, что выпало на их долю; и как теперь жить без неё и зачем, он не понимал. «Бросила меня, одного оставила, убежала, когда трудно стало со стариком», – упрекал её беззвучно и глубоко вздыхал.

Густаву хотелось кричать, когда он представлял мать в гробу, о крышку которого с глухим стуком шлёпались мёрзлые комья земли. Ночью не мог заснуть, всё воображал себе, как она там в кромешной темноте, одна в пустоте.

Утром они прибрались в доме и решали, что делать. Отец не хотел ехать с Густавом в город:

– Потом видно будет, зиму переживу дома.

Не пережил. Ровно через месяц он отправился за женой в края, где надеялся её отыскать.

– Они что, сговорились? – кричала Инга, когда через три месяца умерла её мать, повторяя до последнего имя старшей дочери. Неделю она не дожила до письма, отправленного девочкой, которая тянула к ней руки из вагона много лет назад, плакала и кричала, расставаясь навсегда с матерью.

Письмо перевернуло жизнь Густава и его семьи. Шёл 1986 год.

Глава 3. Густав с Ингой готовятся к переезду в Германию

Сестра писала, что скоро они смогут встретиться. Железный занавес почти сорван, муж сказал, что немцы могут вообще вернуться жить в Германию. Закон принимают на государственном уровне. Потом шёл длинный список документов, которые надо было подготовить Густаву для гостевой визы. Между строк читалось, что они могут приехать по ней в Германию и остаться там навсегда.

Инга с Густавом решили не отказываться от приглашения родственников и поехать к ним в гости.

Родительский дом Густав отписал соседу, казаху, с которым они дружили с незапамятных времён: вряд ли даже родной брат мог быть ближе отцу, чем этот человек, который молча приходил на помощь всегда, когда родителям было тяжело.

Густав зашёл к ним вечером. Присел за низенький столик и отломил кусок домашней лепёшки, вкус которой был знаком ему с детства. Соседи засуетились. Он сказал, что скоро уедет насовсем в другую страну, возможно, они больше не увидятся; протянул дарственную хозяину, который не мог понять, в чём дело. Потом, когда Густав всё ему объяснил, тот замахал руками и быстро заговорил, что это неправильно, что он будет следить за домом без бумаги, а Густав с семьёй всегда может приезжать в любое время. Густав встал, положил дарственную на стол и вышел из дома, плотно закрыв за собой дверь. Всё. Больше его здесь ничего не удерживало.

Шахин купил его квартиру в городе, решив открыть в Ташкенте дополнительный офис. Объявляя о своём решении, подмигнул ему:

– Вдруг вернёшься назад, всегда будет – куда.

– Да нет, плохая примета – возвращаться на старое место жительства. Поеду и осмотрюсь. Вдруг получится вас с Василием вытащить в Германию: тут всё рушится. Как вы будете выживать – ума не приложу.

– Забыл наш девиз «Не обещай, останешься должен»? Новую жизнь нельзя с долгов начинать, – Шахин хлопнул друга по плечу и крепко обнял.

Хуже всех из них было Василию. Слонялся один, как сирота. Ни родни, ни жены. Никто из друзей не знал, почему после пяти лет совместной жизни супруга ушла от него с дочерью, а он больше не глядел в сторону женщин. Молодой и видный мужчина с копной волос пшеничного цвета, искренней улыбкой и размашистыми жестами нравился дамам. Но они оставляли его равнодушным, на все их заигрывания Василий отвечал вежливой улыбкой и не больше, взгляд скользил мимо них. Иногда друзья думали про себя, что же такое с ним сотворила жена, как будто превратила в евнуха или заколдовала, но никогда об этом с ним не разговаривали. Захочет – сам расскажет. Пока не хотел.

– Полечу с вами в Москву, – сказал он Густаву тоном, не терпящим возражений.

– Мы не против, – улыбнулась Инга. Она была счастлива поворотом дела: муж теперь при ней будет, и с сестрой она встретится. За границей не будет хуже. Слава богу, ташкентская эпопея с несчастьями и одиночеством закончилась. В Германии муж точно присмиреет и ездить никуда не будет. Она была счастлива.

Дэн уселся в кресло рядом с Василием, и под монотонный шум двигателя разглядывал облака разной формы: около крыла плыл бегемот, плотный и жирный, потом он уступил место тигру с разинутой пастью и мощным хвостом. Дэн летел в самолёте первый раз и был счастлив. Быстро расположил к себе стюардессу, получил плитку шоколада в придачу к улыбке и начал оглядываться по сторонам.

Инга дремала. Густаву было не до сна. Он достал из дипломата записную книжку и начал составлять список дел:

1. Обустроиться, найти квартиру или гостиницу недорого.

2. С утра решить вопрос с посольством.

3. Докупить необходимое из одежды.

4. Показать Дэну Москву (Кремль, Красную площадь и другие достопримечательности).

5. Василий (?).

Последний пункт оставался под вопросом.

Но и после составления списка Густаву не спалось. Его мучало горькое ощущение вины перед родителями, как будто бросил их одних. Он вспомнил, как перед отъездом погладил рукой деревянные кресты, потемневшие от дождей, и сказал: «Простите, уезжаю насовсем». Родители не одобрили бы отбытие в чужую страну, где ему придётся всё начинать сначала.

Самолёт мягко пошёл на снижение. Внизу замелькали разноцветные огни, притягивая к себе взгляд и завораживая красотой. Густав посмотрел на ночную Москву и перестал волноваться, всё сделано правильно.

В полночь добрались на такси до «Метрополя», где Густав обычно останавливался, когда бывал в столице по делам. Оформились и, получив ключи, разошлись по номерам, потому что на следующий день было намечено много дел.

Ранним утром они уже стояли в фойе немецкого посольства, где, кроме служащих, не было никого. Их приняли быстро. Консул проверил гостевые визы, паспорта, штук по десять справок на каждого, спросил о цели визита в Германию, о наличии денежных средств, обратных билетов и сказал, что решение примут через пару недель.

– Итак, у нас в запасе почти две недели, – подвёл итоги Густав. – Попытаемся снять хорошую квартиру на этот срок и заняться самыми важными делами.

– И тут важные дела? – испугалась Инга.

– Да, мы должны погулять по Красной площади, побывать в Оружейной палате и поесть мороженого, потому что настоящий пломбир только в Москве.

– Ура, – закричали Дэн с Василием, сдружившиеся за время полёта.

– Но прежде мы должны позвонить дяде Шахину.

Дел оказалось много. Пожалуй, две недели пройдут быстро. Густав хотел за это время обсудить идею, пришедшую ему в голову во время визита в немецкое посольство. Но сначала надо снять квартиру в центре Москвы, недалеко от станции метро.

Инга уехала на экскурсию по столице с сыном и Василием. Густав остался дома, чтобы разобрать бумаги и позвонить Шахину. С утра ему не давала покоя мысль, не ошиблась ли сестра Инги с законом о переселенцах, почему в посольстве не было очередей и холодного приёма, о котором его предупреждали: встретили любезно и с улыбкой, в рабочем порядке приняли бумаги, может быть, немного пристальнее обычного разглядывали подписи. А вдруг слова Инги окажутся правдой? Значит, Густав одним из первых завладел ценной информацией.

Вчера он увидел в посольстве несколько человек, похожих внешне на евреев, с ними все вели себя ещё любезнее, чем с его семьей. Возможно, был какой-то параграф, который касался и их.

Вооружившись справочником по эмиграции, он открыл для себя удивительные вещи. Эмигрировать могут по разным причинам: тут и послевоенная Женевская конвенция, обязывающая страны, подписавшие договор, принимать беженцев из зоны военного конфликта или из мест, где случились природные катаклизмы, а также лиц, ставшими жертвами фашизма – людей еврейской национальности. Вот она – зацепка. Василию нужны новые документы для переезда, по ним он станет евреем. Густав боялся, что друг будет сопротивляться новой национальности, но Василий согласился сразу:

– Какая разница, еврей или не еврей, лишь бы человек хороший был, вот такой, как я. Но тут ловить нечего, – обычно весёлый Василий смотрел на друга непривычно серьёзно.

– Решено, – обрадовался Густав, он боялся начинать без дружеской поддержки жизнь с нуля в новой стране. Сестра Инги в счёт не шла. – Вместе веселее. Подтянем ещё Шахина, и наша троица сохранится.

Василий рассматривал свои новые документы:

– Надо же, на фотографии я, еврей из Одессы. Всё правильно, на Дерибасовской вырос, соседка у меня противная такая была – тётя Моня, вечно кричала на своего мужа Мойшу.

– Что и следовало доказать, – вздохнул Густав, отдавший подпольным умельцам пачку зелёных за услуги по подделке документов.

– Что дальше делать будем?

– Дальше? – Густав потёр переносицу, потом серьёзным тоном произнёс: – Дальше учиться надо.

– Второе высшее образование! – ужаснулся Василий, выслушав план друга.

– Да, если не хочешь, чтобы деньги за документы пропали даром и тебя привлекли прямо за длинные уши к уголовной ответственности. Подготовиться надо к проверке в немецком посольстве.

Лида с Дэном оттоптали ноги в экскурсиях по Москве, неспешно гуляли по Арбату и выбирали подарки для Инги.

Они тщательно анализировали предстоящую эмиграцию Василия, даже в аэропорту обсуждали детали, прошедшие прежде мимо их внимания.

– Мы всё сделали правильно, теперь надо приложить усилия, чтоб завершить начатое, – уверенно сказал Густав и хлопнул друга по плечу, – не теряй время, оно быстро пролетает.

Дэн повис на шее у Василия, а Инга, вытирая слёзы, кивнула последнему:

– Приезжай скорее, мы будем скучать.

Густав последним скрылся за контрольно-пропускным пунктом, а Василий всё смотрел им вслед. Вот и всё. Остался один. Сможет ли перебраться в Германию, когда это произойдёт и как? Ни на один вопрос ответа не было. В ушах всё время звучали слова друга: «Мы всё сделали правильно!»

Постояв в раздумье, Василий вздохнул и решил приступить к выполнению плана, расписанного ими в последние дни. Ещё раз взглянул в сторону контрольно-пропускного пункта и решительными шагами направился к входу в метро. Домой идти не хотелось, он шагал через замёрзшие лужи. Василий решил поехать в местную синагогу, которая находилась в центре города, недалеко от станции метро. Добравшись туда, Василий покрутился около здания, постоял у входа и открыл массивную дверь. Казалось бы, обычный дом внутри был просторным, в фойе белели объявления на непонятном языке, никто не попадался на глаза. Василий уже повернулся к выходу, чтобы уйти домой, как навстречу ему вышел мужчина с приветливым лицом:

– Добрый день, я раввин, могу быть вам чем-то полезен?

– Добрый день, я хотел познакомиться с синагогой.

Василий потянулся было достать документы, но раввин остановил его:

– Этим занимается другой человек.

– Чем?

– Вы же хотите подтвердить еврейскую национальность и принять иудаизм? К нам многие приходят за этим.

– Да, – кивнул Василий. Он пошёл вслед за раввином, познакомившим его с расписаниями каких-то занятий и кружков по изучению иврита и идиша.

– Вы можете сделать взнос по-своему желанию, у нас нет определённой суммы. Деньги идут на проведение мероприятий, которые проходят в синагоге, – объяснил мужчина.

Василию было неуютно, но он вспомнил, зачем пришёл сюда, и успокоился. Да и что плохого – послушает лекции об иудаизме. Записал в блокнот расписание лекций и всех остальных мероприятий, заполнивших чуть ли не целую страницу. Так началось его второе «высшее образование». Особенно ему пришлась по душе заповедь из Торы – воздерживаться от работы в субботу. Замечательная религия! А то ведь только твердили в школе и дома: работай, труд превратил обезьяну в человека. Может быть, наоборот: человек превратился в обезьяну, потому что надо было вкалывать и не думать. Старина Дарвин промахнулся со своим учением.

Дома Василий, как примерный студент, записал чётким почерком в тетрадь: «Суббота была дана Богом в конце шестого дня, когда был сотворён человек – и в память об освобождении из египетского рабства.

Кошерная пища – еда, приготовленная по строгим иудейским законам. Нельзя есть свинину – главное правило, алкогольные напитки запрещены – второе правило».

– Нет, тут перебор: как можно без свинины и пары рюмок водки? – возмутился Василий, потом засмеялся и потёр руки. – Съем кусочек, выпью водочки и кто об этом узнает, кроме моей печени? То-то и оно, выход есть из любого положения.

Вскоре он сделал взнос в общину и стал ходить на уроки иврита.

Впервые за долгие годы у него появилось время для себя. И Василий решился на шаг, который откладывал долгое время.

– Вам необходимо циркумцизио, то есть удаление крайней плоти, так как у вас фимоз, – огорошил его уролог после осмотра.

– Обрезание? – переспросил Василий с ужасом.

– Можно сказать и так, – согласился уролог, – но у вас исчезнут проблемы с сексуальной жизнью и мочеиспусканием. Кроме того, вам мази уже не помогут. Согласны на операцию?

– Да, – ответил он, глядя на руки уролога, которые изучали его отёкшую плоть. Василий поморщился. Сколько лет страдал он от собственной мужской несостоятельности. Надо решиться положить конец этому безобразию, пришла пора избавляться от всех страхов.

Обрезание прошло успешно. Дома Василий с радостью выкинул ненавистные баночки с мазями, хлопнул в ладоши и громко закричал:

– Я свободен, женщины! Берегитесь теперь красавца-еврея.

Новая национальность приносила пока только пользу: вылечился от болезни, которая стала причиной его развода с женой, начал правильно питаться и почти отказался от алкоголя, дав передышку печени.

Ещё ему нравились толкования раввина об отношениях супружеской четы: любовь в браке обязательна, иначе исчезает таинство между двоими, связавшими друг с другом жизнь.

«Неполноценный. Мужчина без жены – неполноценная личность», – фраза била его прямо в сердце. Неполноценный, потому что прятал голову, как аист под крыло, от проблемы, решаемой одним визитом к урологу. Его ли вина, что он остался без семьи? Конечно! И не чёртов фимоз испортил их брак, а он сам, Василий. Покраснел, вспомнив презрительный взгляд бывшей супруги после каждой его неудачной попытки выполнить супружеские обязанности. Лежала так, как будто её пытали, потом поворачивалась спиной и выказывала презрение к его мужскому началу. От этого и борщи её словно были приправлены неудовлетворенностью, любовью там и не пахло.

В общем, они стоили друг друга.

Василий передёрнулся от отвращения. У жены отсутствовало главное украшение – женская грудь. Его рука шарила по месту, где она должна находиться, и натыкалась на холодные твёрдые соски под тряпочками, имитировавшими пышные формы. В супругах задохнулись чувства, когда-то бывшие страстными и нежными. В общем, их супружество было стопроцентным браком (в другом значении это слова), сделавшим его неполноценной личностью, а её – злой бабой.

Грубоватый по натуре Василий внутри себя скрывал нежность и мечтал о возвышенной любви, единственной, неповторимой, но романтика и фимоз были несовместны.

Он решил жить в квартире, где останавливался с Густавом: недалеко от метро, близко к центру и хозяйка не мелочная – получила деньги за полгода вперёд и больше не появлялась. Обычно хозяева проверяли каждый гвоздик, вбитый в стену без их разрешения, заглядывали во все углы и щели. Насмотрелся он на таких, когда мотался по разным городам. Нынешняя оказалась очень интеллигентной, словом, ему повезло, как вообще везло в последнее время в Москве.

Василий изменился за месяц, проведённый в еврейской общине: улыбался, спокойно спал по ночам и не тревожился по пустякам. С кусочком обрезанной плоти исчезла обида на весь мир.

Густав позвонил, когда Василий почти перестал ждать от него известий:

– У нас всё хорошо. Тебе придётся вернуться в Фергану, закончить все дела с Шахином и приехать опять в Москву. Скоро встретимся, у меня хорошие новости.

Глава 4. Шахин. Начало резни. Пожар

Айша обожала слушать рассказы отца, тосковавшего по родине. Она почти каждый день заходила к нему в гости и после замужества. Вечером, смеясь, говорила мужу:

– К отцу снова ходила.

– Опять про Боржоми слушала.

– Как ты угадал? – звонко смеялась она и лучилась от счастья. Ей повезло: она вышла замуж по любви, жила в согласии и достатке. Конечно, Шахина нельзя было назвать красавцем, но мужчиной настоящим он точно являлся: она до сих пор любила его фирменную улыбку, игравшую на полных мясистых губах, жилистые руки и грудь в курчавых завитках волос. Айша особенно ценила, что он не запрещал ей часто ходить в родительский дом, и иногда составлял жене компанию. Садился рядом с ней и внимательно, как будто в первый раз, слушал тестя.

– Знаете, дети, как называли место, где я родился? Деревня Даба. Она лежала на дне ущелья среди озёр. Вода в них такая чистая, что я видел на дне самую мелкую рыбёшку. И воздух хвойный, дышишь – и жить хочется. Старики крепкие были в тех местах, хворь не липла к людям. Они купались в целебной воде и молодели. Я часто с друзьями уходил качаться на висячих мостах над Курой, потом лазили в развалинах старых домов в пещерном городе. А наш дом построил мой дед, молодой ещё был и неженатый. Помню, как сидели с ним на веранде и смотрели на горы в деревьях. Но вскоре нас насильно вышвырнули из родного дома.

В этом месте старик замолкал, морщинистое лицо его кривилось, он закрывал лицо руками и молча глотал слёзы. Кадык на шее дёргался часто и неровно. Успокоившись, он продолжал рассказывать, как их выкинули в 1944 году из отчего дома и привезли в необжитые места Ферганской долины.

– Мне не хватает здесь гор, леса и свежего воздуха. Чувствую, как лёгкие забились пылью. Жаль, меня похоронят здесь. И вы останетесь жить в этих местах.

Отец ошибался. Прах его упокоился в степи на мусульманском кладбище, а дети и внуки убежали далеко-далеко. Убежали, чтобы не умереть.

Ему и в голову не приходило, что степная пыль – не самое страшное. В жизни детей случится что-то, что он не мог представить себе даже в самом страшном сне.

Однажды ночью начался пожар! Дом горел. Красные языки пламени ползли вверх, охватывали стены, трещала крыша. Огонь и разъярённые вопли с улицы:

– Бейте, уничтожайте турков-месхетинцев!

Крики становились всё громче и громче. Пламя освещало поднятые вверх руки с железными прутьями арматуры, кетменями, палками. По воротам гремели камни.

Хозяева не верили своим глазам. Дом, построенный их руками сразу после женитьбы, горел не в страшном сне, а на самом деле.

Стены рухнули, следом полетели куски черепицы. Осколки оконных стёкол пускали всполохи огненных зайчиков и смеялись над Шахином.

Сколько времени длилось это безумие, никто не знал: с улицы продолжали доноситься крики и ругань, грохот почти обвалившегося по частям дома. Рядом плакала Айша. Вчера, ещё вчера они жили обычной жизнью и не ценили, какое счастье – просыпаться в собственном доме.

Всё изменилось в один день. Абиль вернулся домой, потому что забыл школьный дневник на столе. Пробежал в обуви на кухню, пока не увидела мама, и быстро вернулся на улицу. Прикрыл калитку, обернулся. Взгляд наткнулся на крестик, почти незаметный, сразу под окном. Крестик чёрного цвета, кривоватый, нарисованный наспех. Его здесь точно не было, потому что именно сквозь это окно Абиль пытался заглянуть в комнату, пытаясь определить, дома ли отец, можно ли ещё побегать на улице или на сегодня закончить с играми. Странно, откуда взялся крестик?

Вернувшись в обед из школы, он опять наткнулся на него. Мама уже нарезала для салата помидоры и огурцы, приготовила глубокие тарелки для супа и ждала сына.

– Мам, а кто-то крест нарисовал на стене дома? – спросил он у матери, обжигаясь горячей шурпой.

– Я не рисую на стенах, отец тоже, ты и нарисовал, кто же ещё? – сердито ответила мать и вышла из кухни. Потом Абиль увидел, как она во дворе разговаривает с соседом, тот что-то отвечает ей и разводит руками.

Айша не находила себе места. Ходила из комнаты в комнату, думала о чём-то, потом кинулась к серванту, где хранились документы и деньги. Длинные ловкие пальцы быстро отложили в сторону самое необходимое. Наконец пришёл муж с работы.

– Представляешь, – она начала рассказывать ему про крестик на стене их дома. Муж ел и слушал сбивчивый рассказ Айши. Красивая, двоих детей родила, а всё как девочка. Повезло ему с женой. Улыбнулся своим мыслям.

– Дети баловались, надо же из такой ерунды придумать трагедию, – заключил он. В это время пришёл сосед. Хозяева пригласили его за стол, но он отказался и стал о чём-то взволнованно шептать им, стоя в дверях. На кухне на столе ещё стояла тарелка с супом, урчал чайник на столе, когда Шахин коротко сказал жене:

– Собери детей. Возьми документы и деньги на всякий случай.

– Абиль, Айгуль, возьмите портфели с учебниками, сегодня мы будем ночевать у дяди Вали. Собирайтесь!

Мать держала сумку, с которой обычно ходила на рынок за свежими продуктами. Иногда Абиль помогал ей, тащил одну ручку сумки, а она – вторую. Сегодня полупустая сумка висела у неё на плечах. Сосед первым вышел из дома, огляделся и махнул рукой. Отец шагнул за ним, обернулся и кивнул жене и детям. Что-то тревожное и страшное чудилось в том, как они шли в гости к соседу, чей дом находился рядом, почти примыкал к их палисаднику.

В дверях их ждала хозяйка, выбежали соседские дети и с любопытством смотрели на поздних гостей. Дядя Вали велел им ложиться спать и отправил Абиля к сыновьям, а Айгуль на женскую половину.

Абиль прислушался. Сквозь неплотно прикрытую дверь доносились голоса взрослых:

– Сват мой рассказал сегодня утром, что дома турков-месхетинцев будут поджигать.

– Откуда они знают, где живут месхетинцы?

– Крестом пометили все дома.

– Ой, утром Абиль сказал, что видел крест на стене нашего дома.

– Вам надо некоторое время пожить у нас и никуда не выходить. Потом что-нибудь придумаем.

Мать заплакала и стала благодарить соседей.

– Спасибо вам большое!

– Сестра, мы сколько лет прожили рядом, вы для нас ближе родственников. Мы с вами первые жители в Кувасае. Кто, как не мы, будем помогать друг другу.

Шёпотом Вали рассказал, что в город привозят на автобусах и поездах иногородних узбеков; прежде их в глаза никто не видел, своих-то в маленьком городке знали друг друга в лицо.

– Может быть, всё ещё уладится? – вздохнула Айша.

Абиль расстроился. Летние каникулы только начались, а надо сидеть дома взаперти, да ещё и у соседей, лишний раз вставать с места стесняешься, как будто на уроке в классе торчишь, только без перемены. Вместо учителей разговаривают взрослые, помолчат недолго и опять о чём-то рассуждают. Хозяйка не успевала заваривать свежий чай.

Глава 5. Смоленская область и Сочи

Погромы пошли по всей Ферганской долине: преследовали турков-месхетинцев, которые были депортированы в Узбекистан из Грузии в 1944 году. Жгли их дома, избивали мужчин камнями, железными цепями убивали женщин и детей. Началось с того, что один турок-месхетинец дурно обошёлся с покупательницей-узбечкой: продал ей плохую клубнику. К истории с клубникой постепенно добавляли другие факты, получалось, что какие-то пришлые обижают узбеков на их же земле.

Уцелевших в страшных событиях турков-месхетинцев вывезли в разные места.

«18 июня 1989 год – Смоленск», – отметил Шахин в небольшом календаре и напротив поставил крестик; второй после с начала погромов в Кувасае.

16 282 человека вывезли авиацией из Ферганской долины в шесть областей РСФСР. Семья Шахина попала в маленькую деревню в Смоленской области, далеко от родных краёв, почти на другом конце страны. С собой они привезли документы и печать. Печать страха на лице. Дети притихли и боялись выходить на улицу. Айгуль отказывалась ходить в магазин за хлебом, потому что там обзывались и называли чурками. Шахин боялся за жену, её улыбка исчезла с красивого лица, а в больших глазах застыла тревога. Длинные пальцы постоянно теребили край платка, которым она замотала голову и половину лица. Абиль перестал разговаривать. Только однажды спросил, правда ли, что они турки-месхетинцы и за что их так наказали? Отец доступными словами объяснил детям историю своего народа и своей семьи. Он пытался хоть иногда развеселить детей: рассказывал, как он женился на их матери, самой красивой девушке в Кувасае, потом родилась Айгуль, маленькая, всего 3 килограмма весом.

– А я? – спросил Абиль.

– 3800 – настоящий богатырь, ты же мужчина, родился сильным и смелым.

Беда. Настоящая беда пришла к ним. Их выбросили на другую планету, разместили в полусгнивших домах и забыли. Посовещавшись, переселенцы попросили у председателя колхоза стройматериалы и инструменты: надо было привести полусгнившие дома в порядок до наступления зимних холодов. Соседка зашла к ним познакомиться, поохала, что будут жить в таких условиях. Принесла необходимую посуду, погладила по голове Абиля и ушла домой. Айша скребла кастрюли, мыла чашки и ложки, удивляясь, что и этого хватало для жизни.

Странно. Можно жить и так. По одной ложке и вилке, четыре тарелки со щербатыми краями, старая алюминиевая кастрюля и ржавый рукомойник, криво прибитый к стене. Кровать с железным панцирем, пуховые одеяла, которые Айша выбивала на улице с остервенением, старый матрас с желтыми разводами и сбившимися в кучу комками ваты.

Однажды она нашла в ящике старого комода альбом со слипшимися страницами и фотографиями, пожелтевшими и скрюченными по краям от времени. На неё смотрели весёлые лица, молодые и старые. Иногда на обороте можно было прочитать написанные карандашом имена и даты. Лица повторялись. Даже не вдаваясь в подробности, можно было проследить историю семьи, жившей когда-то в стенах этого дома.

Жилистая рука мужчины в цветной рубашке обнимает покатые женские плечи, женщина склонила голову набок и улыбается. Конечно, это молодая пара, они любят друг друга. Это видно по их глазам, по счастливым глазам.

Дом, наверное, срублен перед войной крепкими руками хозяина. Он думал прожить здесь долгую жизнь, вырастить детей, нянчиться с внуками. После сенокоса за стол садилась большая семья, молодой мужчина уже стал дедом. Вот он легонько касается ложкой лба внука: не лезь поперёк батьки в чугунок за кашей. Все дружно смеются.

Нет, Айша ошиблась. На обороте снимка размашистым почерком выцветшая старая надпись: «Куковенко Павел Сергеевич, 1932 год». Год, когда проходила массовая «ликвидация кулачества как класса». Расстрелян или сослан на Соловки этот Куковенко? Уцелела ли семья, куда могла быть выслана как враждебный элемент? Потом в этот дом пришли те, кто выселил хозяев. Потом и они куда-то исчезли, бросили отобранный дом, который так и не стал им родным.

Интересно, когда обнищала эта деревня с пустыми глазницами окон, скособочившимися крышами и заросшими крапивой огородами? На дворе стоял июнь 1989 года.

А люди? Когда стали такими? Неужели все нормальные полегли в боях с фашистами в годы Второй мировой войны, а в деревне остались больные телом и душой? Жители, не привыкшие думать и работать, держали свои жилища в грязи. Из сельпо выходили с буханкой хлеба и бутылкой дешёвого пойла, если заканчивался самогон, который гнали с упоением и любовью. Пили из больших гранёных стаканов и с подозрением смотрели на чужаков, которые не употребляли сивуху и бормотуху. Как так?

Турки-месхетинцы не пили, потому что алкоголь был запрещен их предками строго и безоговорочно. И поэтому они угощали гостей чаем и сладостями. У них не принято было есть одному, дерзить старшим, осквернять рот грязными словами и бранью. Странные чужаки казались местным белыми воронами, прилетевшими неизвестно откуда со своими странными привычками.

– Что поделать, – вздыхали турки-месхетинцы.

– Хотят нами дыры залатать, чтоб мы здесь были рабочей скотиной, – один из них стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули алюминиевые кружки с чаем.

– Талоны дали, чтоб закрыть нам рты, – выкрикнул с обидой чей-то голос.

– С талонами в магазин заходить страшно, смотрят, как на зверей.

Вскоре председатель колхоза, корявый мужичок в кепке, увещевал односельчан:

– Погорельцы они, остались без крова, пожалеть их надо. И они повернутся к нам лучшей стороной. Посмотрите на наши запущенные поля, работать некому. Радоваться надо, что подмога прибыла.

– Ну да, подмога, – хихикнул кто-то.

– Обидите кого из них, будете отвечать по закону, – погрозил кулаком собравшимся, – поняли меня или нет.

Пришлых взяли на работу.

Инженер-производственник, основатель торговой фирмы, Шахин стал работать на ферме. Председатель колхоза ткнул пальцем в заваленные навозом хлева:

– Убрать, вычистить. Задача ясна?

– Ясна, – ответил Шахин и взялся за лопату. Зачерпнул жидкое месиво и поздравил себя с началом трудовой деятельности на новом месте. Потянулись дни. В резиновых сапогах и телогрейке он месил навоз вместе с коровами с утра до вечера, приходил домой без сил и улыбался. Улыбался детям, рассказывал им разные небылицы о том, как можно увеличить надои молока. Айша с жалостью глядела на его впалые щёки и потускневшие глаза. Всего за несколько месяцев муж похудел и не казался больше добряком-толстячком, как в прежние времена. Дети рассказывали ему, как у них дела, подружились ли с кем-нибудь:

– Нет, с кем тут знакомиться, одни старики вокруг, – хмурился сын.

– Я с бабой Нюрой познакомилась, – хвалилась дочь.

По выходным они семьёй уходили в лес. Бродили между деревьями и выискивали грибы. Самой глазастой была Айгуль, она звонко смеялась и взмахивала руками, увидев рыжики, спрятавшиеся под мохнатой елью. Смех разносился далеко в лесу и застревал где-то в высоких макушках деревьев. Срезанные грибы они складывали в старую плетёную корзину, которую подарила баба Нюра Айгуль. Шахин следил за детьми, чтобы они не убегали далеко, заблудиться здесь можно было легко.

Ближе к обеду Айша расстилала на поляне дастархан и раскладывала нехитрую еду: чёрный хлеб и хрустящие огурцы. Огурцы брызгали соком, и они смеялись, на время забыв о страхе. После обеда Абиль ложился на спину и смотрел на облака, которые лениво двигались по небу, яркому и чистому. Он смотрел и вспоминал друзей, с которыми носился на улице с утра до вечера. С кем он будет учится в новой школе, возьмут ли они его в футбольную команду? Мысли прерывал голос отца, надо собираться домой. Дома сестрёнка с матерью чистили грибы и жарили их на ужин с картошкой. Грибы, жареные с картошкой, стали в доме основным блюдом после переезда из Узбекистана.

Айша возилась по дому и думала чаще всего об одном и том же: зимой дети не смогут учиться. Школа находилась в соседнем селе за несколько километров. Как туда добираться по снегу?

Зря Айша переживала. Зимы они не дождались.

Несмотря на предупреждение председателя колхоза, местные решили проучить приезжих, чтоб нос не задирали и не отказывались от угощения, не брезговали пить вместе с ними самогонку. Способ был обычный: пускали «петуха».

– Сейчас они попляшут у нас.

– Посмотрим на кадриль-компот без самогонки.

Они прошли к входной двери и продолжали тихо разговаривать:

– Петух славный будет.

– Жаркий, – поддакнул кто-то.

– Лей, не жалей.

– Где спички? Ну, это по-нашему, – засмеялся невидимый. – А теперь бегом отсюда, завтра досмотрим кино.

Айша услышала шорох и подошла к двери. Раздались голоса, потом смех:

– Плесни ещё, чтоб жарче было.

Она помчалась назад в комнату, разбудила мужа и детей. Стали спешно собираться.

Шахин показал детям на окно, раскрыл створки рамы и помог им спрыгнуть вниз. Убедившись, что они стоят на земле, передал им наспех собранные вещи. Задами, чуть ли не на цыпочках, прошли к своим знакомым – таким же туркам-месхетинцам, чтобы предупредить их о своём отъезде. До рассвета просидели у них, советуясь, что же делать дальше, если и здесь повторятся ферганские события.

– Будь что будет. Нам некуда ехать такой оравой, чем я буду кормить пятерых детей, да и денег нет у нас, – мрачно ответил хозяин дома. Женщины сидели молча, от страха даже не плакали.

На следующий день Шахин с семьёй тряслись в поезде, бежали прочь из Смоленска.

– Если вдруг что-то случится, обратитесь к моему другу, его зовут Лев Давыдович, он живёт в Сочи, – сказал им когда-то брат Айши, приехавший проститься перед отъездом в Канаду.

– Что может с нами случиться? – весело засмеялся Шахин. – Я родился здесь и вырос, это моя Родина.

– Всякое, – коротко ответил брат жены, огорчённый их недальновидностью. Так и не смог уговорить родственников поехать вместе с ним в Канаду.

Случилось. Бледные и потерянные, они опять бежали, опять спасались. Айша тряслась от страха, представив, что могла бы не проснуться и не услышать возню поджигателей.

В Сочи прибыли утром. Айша зашла в телефонную будку и стала набирать номер. От волнения палец дрожал и соскакивал с диска, она набирала повторно, крутила диск с цифрами и горячо шептала:

– О Аллах, сделай так, чтобы он ответил.

– Да, – раздалось в трубке.

Невысокого роста, полноватый мужчина прищурился, вглядываясь в них, потом поднял руку в приветствии. Айша бросилась к нему, обняла, как будто они знали друг друга тысячу лет, и заплакала. Горько и отчаянно.

– Ну хватит, живые все, это самое главное. Затопите Сочи в слезах, – утешал её Лев Давыдович.

– Простите, сама не знаю, чего разрыдалась.

– Радоваться надо, что встретились.

Дети потерянно смотрели на плачущую мать, никогда прежде она так не рыдала.

Лев Давыдович обнял детей за плечи:

– Устали в дороге. Сейчас поедем в гостиницу. В самую лучшую. «Жемчужина» называется, слышали?

– Нет, – замотали головами дети.

– Забронировал вам семейный номер с питанием. Сейчас быстро доберёмся, машина недалеко.

Они ехали по извилистым дорогам и с интересом разглядывали город. Абиль прилип к окну так сильно, что нос расплющился.

– Ой, что это за деревья? – воскликнула Айгуль.

– Пальмы.

– Море! – подпрыгнул на месте Абиль, оторвавшись от стекла.

– Насмотритесь, ещё надоест, – засмеялся Лев Давыдович, наблюдая за дорогой.

«Жемчужина» сразила их наповал. Один Шахин ничему не удивлялся, он тревожно думал о чём-то, вытирая пот со лба.

– Не переживайте, платить вам за гостиницу не надо. Ваш родственник обо всём позаботился, – обратился к нему Лев Давыдович и поднялся с ними вместе на одиннадцатый этаж. Осмотрел просторный номер и остался доволен:

– Отдыхайте, набирайтесь сил. Надо отвлечься от пережитого, постарайтесь успокоиться. Завтра с утра взрослых прошу ко мне в офис, а детьми займётся моя помощница.

Проводив Льва Давыдовича, они спустились вниз, чтобы пообедать.

– Ого, – сказала Айша, увидев огромные тарелки в руках официанта, и взяла в руки столовые приборы.

– Так? – спросили дети, неловко пытаясь отрезать кусочек мяса. Шахин засмеялся и разрядил обстановку:

– Не давите сильно на нож, тарелка расколется пополам.

Все дружно рассмеялись. Первый раз за последний год, наполненный тяжелыми событиями и переездами, они смеялись как в прежние времена, весело и беззаботно. Всего-то дел – научиться правильно кушать, было бы что, а уж с ножами и вилками они справятся.

Вкусно. Всё было вкусно. Суп, который назывался харчо, кусочки мяса на палочках, похожие на шашлык из молодого барашка, и компот из фруктов.

Сытые и довольные, они медленно гуляли по набережной вдоль моря. Абиль крутился волчком возле родителей и ныл, просился окунуться в воду.

– А можно завтра на пляж? – теребил он то мать, то отца.

– Можно, накупаетесь вдоволь, – смеялись родители, – вода ещё тёплая.

Для детей наступили весёлые дни, а взрослые каждое утро уходили в офис и возвращались после обеда, усталые и вымотанные, без сил и настроения.

Они штудировали вопросы эмиграции. Лев Давыдович в первый день сказал им:

– Мне легче помочь вам обустроиться в Сочи, но здесь вы опять окажетесь в тяжёлом положении. Местная власть недовольна, что месхетинские турки переезжают в Краснодарский край, а не остаются в тех местах, где им предписано жить. Даже номерные знаки автомобильные придумали с буквами «ЗКК» – меченые, словно кресты на стене вашего дома. Препятствуют в получении документов, не разрешают получать детям среднее образование, не говоря уже о высшем. Поэтому вам лучше бы настроиться на отъезд, как советует ваш брат. Он не видит другого выхода.

Лев Давыдович разложил на столе газеты:

– Я собрал статьи о ферганской резне и нынешнем положении месхетинских турок в Краснодарском крае. Эти данные советую выучить наизусть и добавить к ним рассказ, что случилось с вашей семьей в Кувасае и в Смоленской области. Вы должны быть готовы ответить на вопросы, кто вы, откуда ваши корни и какое положение сейчас у людей вашей национальности. Будьте внимательны к датам, запомните хронологию событий.

Дома Айша читала вслух газетные статьи. Шахин и дети внимательно слушали её. Они никогда прежде не интересовались историей своего народа, да им это и не надо было. Отец немного рассказывал из того, о чём читала сейчас Айша: их вывезли откуда-то из Грузии в Среднюю Азию и Казахстан. Дед разыскал свою семью уже после войны в Узбекистане, и именно в среднеазиатских республиках турок-ахыска стали называть месхетинцами. Когда в 1974 году им разрешили вернуться жить в прежние края, грузинские власти их попросту не впустили на свою территорию. В большинстве своем турки-месхетинцы оставались в Средней Азии до конца 80-х годов.

Дети съёжились. Шахин постукивал костяшками пальцев по столу, как делал всегда, когда нервничал и хмурился. Далее Айша стала читать про разжигание национальной вражды. Это они уже знали: многие узбеки начали задиристо себя вести с людьми других национальностей:

– Русские – в Рязань, татары – в Казань. Так к 1989 году в Узбекистане начался подъём национализма.

Шахин успокоил жену, когда она как-то вернулась расстроенная с рынка. Ей продали одну пачку соли, хотя она просила десять:

– Только для узбеков, – засмеялся ей в лицо продавец.

И страшный июнь 1989 года тоже им всем запомнился. Абиль и Айгуль рвались на улицу, а их заставляли сидеть дома у соседей. Оказывается, начали происходить вещи пострашнее: узбекские ваххабиты сгоняли турок-месхетинцев в резервации, отнимали у них имущество, издевались над ними и убивали мужчин. Хвала Аллаху, у них только дом сожгли. А вывезли их не одних, 17 тысяч отправились в нечерноземные районы РСФСР. Позже ещё около 70 тысяч турок-месхетинцев, проживавших в других районах Узбекистана, также были вынуждены покинуть республику. Сухими словами автор статьи описывал всё, что случилось с ними в Кувасае. Все пригорюнились. Даже дети сидели смирно и не спрашивали ни о чём. Айша опять заплакала.

– Похоже, у тебя краники открылись в глазах: водичка течёт без остановки, – пошутил Шахин. – Смотри, родинка на щеке почти размылась.

Оба улыбнулись, вспомнив, как он напевал ей в молодости популярную песенку:

Я встретил девушку,

Полумесяцем бровь,

На щёчке родинка

И в глазах любовь.

Песню как будто написали про Айшу: чёрные брови полумесяцем, тёмная родинка на правой щеке и в глазах – любовь. Любовь к мужу, подаренную ей Аллахом.

На следующей встрече Лев Давыдович подвёл их к огромной карте мира, взял в руки указку и стал рассказывать о разных странах: их названия, численность, основной состав населения, климатические условия, процент мигрантов и сумму выплачиваемого пособия по безработице. В конце рассказа он обратил внимание на Германию, официально принимающую беженцев из Ферганской долины, турков-месхетинцев.

– Возможно, вам надо эмигрировать именно в Германию, – сказал он, заканчивая свой рассказ.

Иногда дети приходили вместе с родителями и слушали, о чём говорят взрослые. После обеда гуляли по городу и любовались морем, тёмно-синим до самого неба. Волны уплывали назад, потом приближались к берегу, как их тревожные мысли о неизвестном будущем и страшном прошлом, которое они не могли забыть.

– Мам, пап, вам не нравится в Сочи? Может быть, останемся жить здесь, я ещё дельфинов не видел и в горах не был, вон в тех!

– Сынок, город красивый, но мы должны уехать отсюда. Не задавай лишних вопросов, лучше запоминай, о чём рассказывает Лев Давыдович.

– Ладно, – согласился Абиль, жалея, что так и не увидит дельфинов.

Почти через месяц в офисе раздался звонок:

– Семье Курбановых выдали визу сроком на две недели. Они должны быть 9 июня в аэропорту Домодедово в 14.00, необходимые документы у руководителя группы.

Лев Давыдович задавал вопросы, записывал что-то в блокнот и довольно кивал.

Положив трубку, он поздравил Шахина и Айшу, ещё раз напомнил, чтоб проверили документы.

– Да, не берите много вещей, чтобы не вызвать подозрений у таможенников в Германии.

– У нас нет вещей, только сумка и детские рюкзаки.

– Отлично.

Они разволновались: какой будет дорога, неужели окажутся в безопасности и больше никуда не придётся бежать; но как жить в чужой стране? Они уедут навсегда и никогда не вернутся на родину, никогда…

Лев Давыдович попрощался с ними ещё вечером: передал привет от брата Айши, который хвалил их за правильное решение.

– Спасибо большое за всё, – искренне поблагодарили они.

– Детей берегите, особенно сына, хороший он у вас, в Европе не так всё просто.

Лев Давыдович встал из-за стола, показывая, что проводы закончились.

Глава 6. Германия. Лагерь беженцев

Айша остановилась, наткнувшись на хвост очереди. Длинной и серой. Безучастной и молчаливой, пугающей неизвестной многоликостью фигур, что раньше видели только по телевизору. Очередь двигалась шагами, мелкими и неторопливыми. Люди шагали друг за другом, как привязанные, и останавливались только перед охранниками. Здоровенные мужчины в форме равнодушно обыскивали стоящих перед ними и пропускали их в крутящиеся двери.

Абиль поднял голову и прочитал вывеску на английском языке: «Федеральное управление по делам миграции и беженцев». Об этом месте рассказывал им Лев Давыдович, здесь решится их судьба, как и судьба стоящих рядом людей: чернокожих, женщин в сари и с большими точками на лбу, тёмных мужчин с паклей на голове вместо волос, бледнолицых с русыми волосами и нескольких азиатов. Как будто весь мир послал сюда своих представителей, нет, не послал, изгнал. И стоят они с тревожными лицами, хоть и дошли, спаслись. Вот она, заветная дверь, за которой прекратятся их мучения и наконец-то они смогут спокойно дышать, есть, молиться и спать сладко и безмятежно, не вскакивая в страхе за жизнь посреди ночи в собственной кровати.

– Сим-сим, откройся, – прошептал про себя Абиль, приготовившись войти в пещеру, полную волшебства. Как будто услышав его, охранник повернул железный запор, и мальчик, широко открыв глаза, шагнул вперёд. Вместо пещеры увидел большую серую комнату с рядами стульев, на них сидели те же измученные люди, которые стояли в очереди на улице.

Абиль стал задыхаться от духоты и странных запахов, непривычных и раздражающих. Поднял голову и упёрся взглядом в бегущую строку с датой и временем: 7 ноября 1989 год. 12:00; вспомнил, что «день седьмого ноября – красный день календаря». День с мельканием чужих лиц и непривычных запахов, с отчаянным взглядом отца и слезами матери.

К нему подошёл отец и показал на свободное место рядом с матерью и сестрой. Стрелки часов двигались вперёд, а они сидели на месте, изредка в комнату с надписью WC, где по кафельному полу растекались жёлтые разводы и валялась груда скомканной туалетной бумаги.

Время от времени из двери напротив них выходила женщина с листочком в руках. Останавливалась посреди зала и зычно кричала, приглашая кого-то из очереди. И только на третий или четвёртый раз кто-нибудь поднимался с места и направлялся к ней, суетливо поправляя одежду и приглаживая на ходу волосы.

Так же суетливо стали одёргивать одежду на себе родители, когда услышали свою исковерканную неправильной зачиткой фамилию. Всех вместе завели в комнату, проверили паспорта, сняли отпечатки пальцев, забрали остальные документы со справками, сделали копии и вернули оригиналы. Потом каждого усадили по очереди перед камерой и сфотографировали: вспышка, еще раз вспышка и последняя вспышка. Каждая освещала их нахмуренные лица с плотно сжатыми губами, затравленным взглядом. В конце процедуры отцу вручили бумаги, заполненные мелким почерком. Длинные, похожие на простыни.

Лев Давыдович предупреждал, чтобы проверяли каждую букву в справке, полученной официально. Отец с матерью сверяли, правильно ли записаны их фамилии, дата и место рождения, национальность, это было особенно важно для последующей процедуры.

Отдельно получили лист с адресом, где им было предписано жить до принятия решения по их делу.

Поздно вечером, усталые и измученные, добрались до нужного места.

Невысокий мужчина открыл им дверь, показал на второй этаж и вяло произнёс сонным голосом:

– Welcome, – слово, которое звучало везде и было написано где только можно.

Так они вошли на территорию лагеря для лиц, ищущих убежища в Германии. После проверки документов им выделили три небольшие комнаты по соседству: родителям, Абилю и сестре. В каждой из них стояли обычные деревянные кровати, заправленные без единой морщинки, тумбочки у изголовья и шкафы для одежды. Просто и чисто. Утром в дверь к ним постучала служащая, та, которая оформила их документы. Приветливо улыбаясь, показала жестом, чтоб они последовали за ней. Остановилась и пригласила войти, обвела руками полки с кастрюлями, стол, стулья и повела их дальше. Они прошли по всей территории лагеря, осмотрели и вернулись к ней в кабинет. Перед каждым из них положила листочки и попросила написать год рождения, место и бывший адрес проживания.

– Где вы научились писать? – удивлённо приподняла брови.

– В школе – удивились теперь они на странный вопрос.

Первый день в лагере не принёс им особой радости, потому что ничего не понимали. Вскоре познакомились с другими жильцами, такими же беженцами, как и они. В лагере всем было трудно. На потерянных лицах застыло недоумение: почему им не доверяют, следят за ними, подглядывают и подслушивают. Даже одежда беженцев вызывала подозрение у социальных работников: вместо рваных лохмотьев – кожаные куртки и джинсы, добротная одежда и нижнее бельё.

Неожиданным местом испытания стала кухня, где готовили еду по очереди. Мусульмане пытались оттереть кастрюлю или сковородку до блеска, чтобы не осталось следов свинины после европейцев. Те, в свою очередь, тоже тёрли сковородки до дыр после «чёрных».

Индусы готовили еду толпой: смуглые женщины, закутанные в разноцветные сари и платки, шумно переговаривались у плиты. На гарнир всегда варили рис, к рису жарили курицу. Потом все садились за стол, брали руками рис, рвали крепкими зубами куриное мясо, запивали чаем острую приправу и расходились по комнатам. После них кухня плавала в запахах незнакомых трав, от которых долго болела голова и пропадал аппетит.

Айша готовила чаще всего супы, как дома в Кувасае. Ели и удивлялись, почему еда безвкусная? Варила по обычному рецепту: баранину, обжаренную в луке, томила на медленном огне, за двадцать минут до готовности добавляла картошку и в конце рассыпала сверху сочную зелень. Рецепт тот же, но получался обычный картофельный суп.

Следом шумной гурьбой влетали молдаване, занимали кухню и тоже бурчали:

– Как можно такое есть? Ни вкуса, ни цвета. Хорошо, хоть вино не хуже, чем у нас.

Незаметно выпивали вино из чайных чашек и прятали бутылки в тряпичную сумку с вещами.

Люди разных национальностей притирались друг к другу на маленькой кухне с казёнными сковородками и кастрюлями, ложками и чашками. Привыкали и терпели, потому что всё можно было перетерпеть, кроме неизвестности, которая держала их на крючке.

До получения положительного ответа из Управления беженцам не давали документов для работы, от которой многие прежде убегали. Сильные мужчины ждали разрешение годами, теряли хватку и смекалку, которая так пригодилась бы им в новой жизни. Они выгорали, становились вялыми и бледными, ленивыми и больными. Им казалось, без движения организм умирал, ум не хотел шевелиться, и мечта больше не будоражила душу в одинаково тусклых и унылых днях. Жили себе и жили, надевали на себя одежду, которую привозили беженцам в помощь из социальных центров, ели то, что выдавали на кухне. Раз в год – в мусульманский новый год – их заваливали свежей бараниной. Турки проводили худайё – жест милосердия по отношению к бедным беженцам.

Пожилого индуса, всегда мрачного и неподвижного, на котором вечно болтался оранжевый замызганный тюрбан, увезли в больницу. Женщины на кухне закатили глаза, показав на голову, когда Айша пыталась спросить у них, как чувствует себя заболевший.

– С ума сошёл, – сообщил родителям Абиль, узнав новость от детей.

– Абиль, помоги заполнить твою анкету, – подошла к нему старшая по лагерю. – Ты ведь разговариваешь на английском?

– Да, – кивнул он и посмотрел по сторонам, родителей не было видно, наверное, ушли на урок нидерландского языка.

Вспомнил, как она разговаривала с ними сразу после их приезда: провела в учебный кабинет и попросила написать свои имена и фамилии. Абиль бегло написал на английском и русском языках, родители – на русском.

– Вы умеете писать? Какое у вас образование?

– Высшее.

– А где вы учились? Напишите названия учебных заведений.

Сейчас она подвинула к нему вазу с конфетами:

– Угощайся. Как вы приехали в Германию? Из какой страны? Почему вы оттуда уехали? Ты ведь скучаешь по тем местам, где вырос? Дорога трудная и в грузовике трясло, да?

Она смотрела на него участливо, но ласковые нотки в голосе отдавали металлическим скрежетом, тихим и явным, как будто предупреждали: не верь, отвечай так, как учил отец, – правду. И серые глаза её сквозили таким же металлическим блеском, как будто синтетические зрачки были полны осколков льда.

– Мы жили в Ферганской долине, наш дом сожгли, прятались у соседей, потом переехали в Москву; прилетели на самолёте в Дюссельдорф. Спросите у моих родителей, они вам всё расскажут.

– Абиль, наш разговор – тайна, ты умеешь хранить секреты? Не надо рассказывать родителям, расстраивать их ещё раз. Ты молодец. Где выучил английский язык?

– В школе.

– Надеюсь, что ты так же отлично будешь разговаривать и на немецком.

Вечером он пересказал беседу родителям.

– Поздравляю, сын, ты первый прошёл интервью, хоть дежурная и нарушила закон! Допрашивать детей до совершеннолетия нельзя, но судиться не можем, бесправные мы везде, – вздохнул отец. Сестру не потревожили расспросами, видно, побоялись огласки.

У родителей же интервью было через полгода после случая с Абилем. Их допрашивали по отдельности в Дюссельдорфе, в Федеральном управлении по делам беженцев.

Шахин вошёл в кабинет вместе с социальным адвокатом, назначенным по закону его защитником.

В кабинете сидели три человека: мужчина задавал вопросы, секретарь всё записывала в протоколе; в тени сидела ещё одна женщина, она молчала и внимательно наблюдала за допрашиваемым. Вопросы задавались монотонным голосом вразброс.

– Когда прилетели в Дюссельдорф? Где ночевали в день приезда? Где находились до этого? Почему вы уехали из Узбекистана?

Следователь, а это был именно следователь, искал ложь, путал и ломал хронологию событий, выискивал такие детали, которые нельзя было придумать, сочинить на ходу:

– Назовите дни рождения жены и сына, когда состоялась ваша свадьба, соблюдали ли вы во время проведения свадьбы национальные обычаи, ваша должность, полное название должности и места последней работы.

Допрашиваемого гоняли по кругу, умело и расчётливо.

Шахин вспотел, отвечая на вопросы. Попросил стакан воды, отпил и сел прямо. Он вспомнил, как учил Абиля, когда они ловили крупную форель в горной реке Кувасая:

– Мы должны измотать рыбину, чтоб она не сорвалась с крючка: веди её вниз по течению, когда устанет, подсекай и тащи из воды.

Обессиленную рыбу вытаскивали и бросали на берег. Она открывала рот и жадно ловила воздух тёмными жабрами. Солнце играло на разноцветной чешуе, Абиль радовался и пытался потрогать её.

Сейчас на допросе следователь подцепил Шахина на крючок и вёл по течению, как рыбу, изматывая вопросами.

Следующий вопрос перенёс его в Кувасай. Он увидел, как горит крыша дома, построенного его руками; густой дым валил из разбитых окон, в воздухе мелькали сотни обломков железных прутьев арматуры и кетменей, услышал крики озверелой толпы: «Ур! Ур! Ур! Шайтанлар! Убейте неверных!»

– Сколько человек участвовали в погроме, как они были одеты, что у них было в руках?

– Толпа с кетменями, много людей – и все незнакомые.

И вдруг, вспоминая момент, когда рухнула крыша дома, Шахин зарыдал. Неожиданно и громко. Рыдания сотрясали крупное тело, вырывались откуда-то изнутри, хрипло и протяжно.

В кабинете наступила тишина. Никто не осмелился остановить взрослого мужчину, плачущего навзрыд.

Наверное, следователь хотел добить его последним вопросом. Но случилось странное: Шахин вместе с рыданиями скинул боль, ему стало легко, когда он рассказал всё этим людям. Ни до, ни после он не мог признаться в своём страхе никому, особенно жене и детям, чтоб не испугать их и не раздавить грузом опасности. Взрослый седой мужчина плакал, как ребёнок, и ему не было стыдно.

В полной тишине адвокат указал на неправильную запись дат в протоколе – обычную уловку, к которой прибегали следователи, чтоб дать отрицательный ответ просителю убежища, расписались и вышли из кабинета.

Айшу допросили быстро. Через полтора часа она уже показалась в дверях. Шла с безжизненным выражением лица, с опущенными вниз плечами, похоже, тоже побывала мысленно там, откуда бежала изо всех сил, спасаясь от смерти.

– Не пожалели её, проверили все до единой даты и факты, – понял Шахин.

Поездом им надо было ехать почти час до лагеря, он достал ручку и записную книжку. Тщательно, слово в слово, записал вопросы, которые ему задавали, рядом – свои ответы. Потом повернулся к жене:

– Вспоминай, какие задавали тебе вопросы и как ты ответила на них, надо записать, пригодится для второго интервью.

Вечером они добрались до лагеря. Каждый из них думал о своём: Шахин понял, что здесь их не будут убивать и поджигать, здесь будут медленно поджаривать на костре недоверия и неприязни. И они будут это терпеть, потому что дальше бежать уже некуда. Айша молилась, чтобы Аллах не отнял последнюю надежду на спасение, чтобы муж нашёл выход и защитил её с детьми. Да и чего уже бояться, закон здесь справедливый, надо немного потерпеть. Ласково дотронулась до руки мужа:

– Всё хорошо. Не переживай.

Прошло некоторое время, и жильцы начали улыбаться друг другу. Вместо слов пользовались жестами: разводили руками – что поделаешь, поднимали брови – так получилось, большой палец вверх – молодец. Дав жильцам привыкнуть к новой обстановке, лагерь потащил их на другой этап. Начались занятия. Четыре часа в день учили немецкий язык. Айша удивлялась методике, совершенно другой, чем в кувасайской школе, где она работала учителем в начальных классах. Здесь учили сразу целые фразы на разные темы; если собрать ответы на вопросы, получался короткий рассказ о себе.

– Меня зовут Айша. Я приехала из Узбекистана, – слепила первую фразу и удивилась от неожиданности. Дальше – больше: адрес, состав семьи, профессия. Возможно, данные потом сверялись, уж слишком вопросы-ответы были откровенные:

– Откуда ты приехал, из какой страны? Как доехал до Германии? Подчеркни нужный рисунок.

Рядом были нарисованы самолёт, поезд, автобус и машина, грузовая и легковая. Этот пункт оказался особенно важным для получения положительного ответа, потому что беженцы должны были оставаться в той стране, чью границу пересекали. А пересекали, как потом они узнали, разными путями. Редко кто мог выложить на стол авиабилеты, как семья Шахина.

В конце августа Абиль c сестрой и родителями поехали в школу, которую выбрали дети для учёбы. В огромном вестибюле за столами сидели учителя – члены приёмной комиссии. Их документы принимал пожилой мужчина в сером костюме и белой рубашке, расстёгнутой на две пуговички. Перечитав несколько раз данные, он привстал и срывающимся голосом заговорил с ними на узбекском языке:

– Из какой области Узбекистана приехали?

– Из Ферганской долины, – взволнованно ответил Шахин. Узбекские слова оглушили его: на минуту чужая страна показалась родной и близкой.

– Я тоже родом из тех мест.

Глотая слова от волнения, новый знакомый рассказал, как он оказался в Германии. Давно это случилось, после гражданской войны в Туркестане. Его родители бежали, потому что их причислили к басмачам, которых беспощадно уничтожали. Сначала удалось перебраться в Турцию, потом – переехать в Германию.

– Меня вывезли ребёнком. Ничего не помню. В памяти остались только рассказы родителей. Они тосковали и говорили, что краше места больше нигде не встречали. Отец вспоминал, как весной в саду цвели фруктовые деревья, а горный воздух был целебным. Представляете, иногда они ездили в Берлин на тайные встречи с узбекскими делегациями из Советского Союза. Как они узнавали о приезде земляков? Не знаю. Причём узбеки приезжали в восточную часть Берлина. Родители пробирались к ним из западной части. Им очень хотелось встретиться со своими земляками, чтоб пообщаться с ними на узбекском языке. И опасность их не останавливала.

– А как сейчас ваши родители, привыкли к Германии?

– Они давно уже скончались. Отец просил меня перед смертью посетить родные места. Сколько раз пытался выполнить его просьбу, но не мог получить визу для въезда в Узбекистан. Если вы будете там, поклонитесь Ферганской долине, по которой мои родители тосковали до самой смерти.

Разговор шёл на узбекском языке, которым собеседник владел в совершенстве. Грустное выражение лица неожиданного земляка Абдували долго стояло у Айши перед глазами.

– Не очень сладко ему здесь, – вздохнула Айша.

– Зато живой, – возразил ей муж.

Глава 7. Курбановы получили позитив

И они остались живыми, как узбек, которого встретили в школе. Живыми, но какими? Спали, ели, двигались как роботы, опять ели и спали. Ни одно движение не освещалось улыбкой или радостью. Угрюмое выражение застывало на лице, когда они засыпали, и не исчезало утром, когда просыпались.

Айша вышла на балкон, присела рядом с мужем:

– Как чувствуешь себя?

– Сегодня получше.

Он стеснялся внезапно возникшей болезни: почти каждый час бегал в туалет. Боялся, что сквозь тонкие стены жильцы услышат звуки, которые исторгал его кишечник. Спазмы были такие, что боялся шевелиться и сидел неподвижно на унитазе, обхватив живот руками.

Однажды Шахин заметил в жидкой струе кала кровяные разводы. Потом он испугался по-настоящему: в унитазе всё было окрашено в красный цвет. Поддерживая штаны руками, пошёл в комнату и рассказал жене.

– Жди меня в туалете, – быстро проговорила Айша и побежала по коридору.

– Помогите! Муж умирает, – закричала она, ворвавшись к дежурной.

– Сейчас дам лекарство, и протянула руку к аптечке, чтоб достать таблетку. В лагере от всех болезней было одно лекарство – дафалган[4]. Айша помотала головой, потом потянула дежурную за рукав и заплакала, как ребёнок. Вцепилась в рукав и не отпускала до тех пор, пока не дошли до туалета. Шахин сидел на полу, скорчившись от боли.

Доктор приехал очень быстро, осмотрел его и велел срочно ехать в госпиталь. Та же дежурная повезла их в госпиталь. В отделении скорой помощи больного уже ждали. Айша, прижав руки к груди, смотрела вслед каталке, на которой санитары увозили мужа. Через час их пригласили к врачу, где находился и Абдували.

– Диарея на нервной почве, спазмы сжимают кишечник, – объяснил врач, показывая снимок.

– А кровь? – нервно спросила Айша.

– Кровь – из открытой язвы желудка.

Больному прописали лекарства и отдых. Айша стала строго следить за режимом питания мужа и приёмом таблеток, пыталась успокаивать его, чтоб «обеспечить покой». Не разговаривала о прошлом и нарочито громко восхищалась всем, что видела: парком с лебедями, ровными дорогами, чистыми улицами с подстриженными кустарниками. Говорила и вспоминала про себя дом в Кувасае, веранду, залитую ярким солнцем, и родниковую воду, холодную и вкусную.

По вечерам Айша звала мужа и детей в парк. Они медленно гуляли вдоль озера и смотрели на лебедей, безмятежно плавающих в озере. Муж с сыном шли впереди, а мать с дочерью сзади, беседовали о разных мелочах и не торопились в лагерь.

Возвращались к ужину, и она начинала буквально кормить мужа с ложечки, не обращая внимания на его бурчание:

– Пресное, остывшее, невкусное.

– Солёное вредно для язвенников, как и горячее. Залечим язву и вернёмся к прежней пище, – успокаивала его, держа ложку в длинных подрагивающих пальцах. Он через силу глотал и вяло улыбался:

– Солёное, вкусное, горячее.

Дети после ужина расходились по своим комнатам, а родители смотрели телевизор и пытались успеть прочитать титры на немецком языке. В десять вечера в дверь заглядывала дежурная и показывала на часы: пора идти спать.

Дни, похожие друг на друга, тянулись медленно и безрадостно, как будто застыли в отчаянии. И вдруг неожиданно их вызвали к начальнице лагеря. С встревоженными лицами они быстро вошли в кабинет.

– Позитив! – она почти выкрикнула это слово торжественным голосом.

Шахин и Айша вздрогнули и съёжились от страха.

– Семья Курбановых, то есть вы, получила положительный ответ на своё первое интервью, вам разрешено пребывание в Германии, также можете начать работу или обучение, – перечисляла она так, как будто всё сама выиграла в лотерею. Встала из-за стола, пожала каждому руку и вручила им официальное письмо из Управления по делам беженцев.

«Позитив» оказался магическим словом.

– О Аллах, – заплакала Айша в комнате, – неужели мы вырвемся отсюда?

– Уже вырвались, – рассмеялась дочь. – Завтра пойдём квартиру искать.

Шахин стиснул зубы, чтоб унять дрожь. Молчал, сидел неестественно прямо и смотрел перед собой. Думал о том, что в одном слове «позитив» сомкнулись начало и конец. Конец страданиям и начало новой жизни, которая будет счастливой. Какой именно, никто из них не знал. Не могли представить ничего, кроме того, что теперь у них будет своя квартира с туалетом и кухней, без чужих голосов и запахов.

Обычно сдержанный Абиль развеселился:

– Придумал. Мы гуляем по городу и смотрим не под ноги, а вверх. Иногда хозяева сами сдают квартиры и вывешивают объявления прямо на окнах. Знаю одну такую квартиру, я даже телефон записал на всякий случай. В центре города видел.

Он смеялся и пугал всех, что они останутся жить в лагере, если сейчас же не поедут искать жильё.

Наверное, у каждого человека бывают дни, когда вдруг исполняются самые необыкновенные желания. И таким днём для них стал сегодняшний. Объявление висело на окне четвёртого этажа, написанное от руки печатными буквами, с номером телефона. Задрав головы, они смотрели вверх, как заколдованные. Замерли на месте: повезёт им до конца сегодня или нет. Даже смешливая Айгуль не шутила, как обычно, сжала кулачки и повторяла номер телефона.

– Мам, позвони ты. У папы не получится сказать длинную фразу, – разрядил обстановку Абиль. – Нас интересует цена и предоплата. Он стал набирать номер телефона, поглядывая вверх, чтобы не запутаться. Длинные гудки – и потом женский голос. Айша взяла трубку у сына и, стараясь не показывать волнения, начала неторопливо говорить.

Хозяйка назначила им встречу через три дня. Три ночи Шахин не спал, волновался и думал, что делать, если хозяйка квартиры передумает.

– Спи, всё будет хорошо, – Айша нежно погладила его по голове, как маленького ребёнка. – И потом, это ведь не единственная квартира в городе.

Еле дождавшись положенного времени, они поехали на встречу. Хозяйка обошла с ними чисто убранные комнаты, открывала и захлопывала дверцы шкафов, показала кастрюли и сковородки. Квартира была полностью готовой к переезду, по стоимости она оказалась недорогой, потому что находилась в центре города, шумном и оживлённом. В тихом пригороде цена была бы намного выше. Три спальни, зал, небольшая кухня, туалет и ванная показались им непомерной роскошью. Айгуль объявила:

– Моя комната. Не уйду отсюда. Ни за что!

Переглянувшись между собой, Айша с Шахином решили:

– Берём.

Въехали в понравившуюся квартиру через две недели. Договор подписали на один год. На табличке почтового ящика вывели свою фамилию «Курбановы».

Вечером заехал к ним сам хозяин, молодой парень лет двадцати. Один глаз у него убегал в сторону, казалось, что он смотрит вбок. Прочитав письмо, которое Абиль взял из почтового ящика, небрежно сказал:

– Выбрось. Она уже умерла, бывшая хозяйка. Я купил квартиру на аукционе, наследников не было. Всё осталось после неё.

– И постель? – ужаснулась Айша.

– Так вы на ней спите.

После его ухода Шахин успокаивал жену:

– Бояться надо живых, а она уже тебе ничего плохого не сделает. Да и возни не будет с покупкой мебели и посуды.

– И то правда, времени нет, – согласилась Айша. – Ты, как всегда, прав.

Шахин устроился на работу в большом магазине грузчиком и смеялся сам над собой:

– Всё возвращается на круги своя. Но, – он воздел кверху указательный палец, – я ничего на себе не таскаю. Это делает мини-погрузчик. Я езжу на нём между рядов с товарами внутри магазина.

Айша записалась на обучение в социальный ресторан.

Счастье. Это было настоящее счастье – жить в своей квартире без посторонних глаз и контроля, разговаривать о чём угодно и выходить из дома без разрешения. Им казалось, что долгое время они жили под тяжёлым прессом и сейчас его сдвинули, наконец вздохнули полной грудью.

Социальный ресторан находился недалеко от их квартиры. Айша ходила на занятия пешком. Муж смотрел на неё с сочувствием. Она не жаловалась на усталость, но вечером без сил полулежала на диване, опустив ноги в тазик с тёплой водой. Потом успокаивала сама себя: надо вытерпеть год, чтоб получить разрешение на открытие собственного ресторана.

– Представляете, будем готовить в нашем ресторане манты, плов, шашлык, лепёшки в тандыре. Мы станем первыми, кто откроет узбекский ресторан.

– А кто есть будет всё это? Кажется, немцы не любят жирную еду, – сомневалась Айгуль.

– Научим. Главное – разрешение получить.

Тяжело, ох и тяжело приходилось Айше на учёбе. За каждым словом лезла в словарь, потому что немецкий язык давался с трудом. Замотав длинные волосы на затылке, чтобы не лезли в глаза, она сидела до полуночи над «рабочим материалом» – названиями продуктов. В тетрадь столбиком выписывала названия сыров и колбас. Иногда засыпала с ручкой в руке. А толку-то от такой учёбы: пока писала – понимала, вставала с места – забывала. Вот и сегодня на уроке быстро записала слово «сыр» и стала внимательно слушать преподавателя. После лекции, когда началась практическая часть, опять ничего не помнила.

Иногда случались дни, которые состояли из одной практики. Ученики выбирали по желанию лист с рецептами: овощные супы, тушёное мясо или рыба, десерт на третье; в холодильном отсеке получали подготовленные заранее продукты и шли на кухню, в которой стояли огромные котлы и сковородки с автоматическими мойками. Разговаривать было некогда. Все усердно чистили, мыли, нарезали продукты. Айша боялась огромных по размеру котлов и сковородок, которые невозможно было сдвинуть с места. Преподаватели успевали следить за всеми и оказывались рядом, когда ученики путались в действиях. Кухня фырчала, шипела, пыхтела и требовала к себе ежеминутного внимания: вовремя помешать лук, мясо, налить воды, снять пену. Будущие повара старались не допускать ошибок, не получать минусов, которые увеличивали сроки обучения.

Всё. Еда приготовлена. Группа дружно сервировала стол и запоминала правила обслуживания клиентов, раскладывая бесчисленное количество ножей и вилок, расставляя высокие и низкие бокалы. Потом начиналась игра: часть поваров в качестве гостей церемонно садилась за стол и принималась за еду, которую недавно приготовили сами, стараясь не путаться в столовых приборах; другая часть группы выполняла роль официантов и обслуживала «клиентов», подносила заказанные блюда с левой стороны и с неё же убирала грязные тарелки, которые надо было помещать на вытянутой левой руке. Не менее важной была уборка кухни в конце рабочего дня. Каждый должен был помнить ещё одно правило: убирай за собой сам рабочее место. Под занавес преподаватели оглашали баллы, полученные за день, и объясняли ошибки, допущенные учениками.

Два дня в неделю в ресторан приходили пенсионеры, чистенькие и ухоженные, в красивой одежде. Набирали много всего из меню, ели долго и пили так же долго. Айша удивлялась, что в них вмещается столько еды. Потом разгоряченные вином, поправляли седые букли, трещали без умолку и хохотали на весь ресторан. Веселились: поели вкусно и заплатили половинку от полной цены. Ресторан поэтому и назывался социальным, не облагался налогом. Выгодным был для обеих сторон: и хозяевам, и клиентам.

Кроме того, обязательными были вечерние приёмы, которые устраивали для себя работники различных городских организаций во главе с бургомистром. Готовились два дня. Работали в обычном порядке: заглядывали в лист с рецептами и делали так, как было написано. Потом начиналось пиршество для студентов. Они рассаживалась за столом, а преподаватели обслуживали учеников сами, подчёркивая важность предстоящего мероприятия. Ученики наедались так, что больше даже смотреть не хотелось в сторону тарелок с изысканными блюдами. На второй день готовили то же, что и вчера, только для важных гостей. На этих приёмах всё проходило по-другому: гости ели мало, хоть меню было гораздо изысканнее, чем для пенсионеров. Деликатесов оставалось после приёма много, и студентам разрешали забирать еду домой. Айша однажды тоже принесла домой пакеты с едой. Разложила по тарелкам и с гордостью похвалилась:

– Разрешили взять с собой.

– Никогда не приноси домой объедки, – закричал на жену Шахин и со злостью стукнул кулаком по столу так, что тарелки подпрыгнули.

Абиль молча вышел из кухни. Айша вздохнула: сыну не помешал бы лишний кусочек, вытянулся, стал худой и прозрачный. Большие карие глаза, высокие скулы и ярко очерченный рот повторили материнские черты лица. Только глаза были отцовскими, и взгляд, умный и цепкий, подмечал всё вокруг. Дочь переняла отцовскую внешность: полные губы, мясистый нос, широкий лоб и улыбку, открытую и обезоруживающую. Полная, невысокого роста, она надевала длинные юбки, чтобы скрыть кривоватые короткие ноги. К внешности был приложен твёрдый характер, никогда не давала себя в обиду. Удивившись отцовской выходке, дочь пожала плечами, села за стол и стала с аппетитом ужинать.

– Какие разные дети по характеру и внешности, – удивилась Айша в очередной раз, наблюдая за ними.

Шли дни. Социальный ресторан готовился к новогодним праздникам. Студентов пригласили на фуршет 2 января. Айша оделась нарядно, это был первый праздник, который отмечали всей группой. Им разрешили прийти с супругами. Ей удалось уговорить мужа пойти вместе. Студентов пригласили к столу, а преподаватели начали обслуживать их, как самых дорогих гостей. Директор ресторана в нарядном платье ходила по залу с подносом, уставленным фужерами с вином. Обычно строгое лицо выражало радость, она улыбалась и поздравляла каждого:

– Айша, самого лучшего Нового года.

Айша поперхнулась от неожиданности, услышав, что директор обратилась к ней по имени, ласково и непринуждённо. Муж пробормотал ворчливым тоном:

– Что-то всё здесь наоборот.

И улыбнулся, представив, как он обслуживал бы своих подчиненных, когда был директором компании. А здесь так было принято: руководитель организации выказывал уважение к человеку, работающему с ним в одном коллективе.

К концу обучения Айша повеселела: понимала то, о чём говорили на уроках, не оглядывалась за подсказкой на других, повторяя бессмысленно их действия. У неё появилась подруга, турчанка, жила здесь давно. Она охотно рассказывала о себе и своей семье. Оказывается, много лет назад её отец уехал на заработки в Германию, был шахтёром, получил немецкое гражданство, взял в жёны девушку из Турции и пустил корни в новой стране. Он оказался предприимчивым человеком. Заработанные деньги не отвозил домой, как остальные земляки. Откладывал каждую монетку и вскоре приобрёл маленькую квартирку, начал сдавать её в аренду знакомым. Вскоре прикупил ещё несколько квартир, их тоже сдавал в аренду. В Турцию он вернулся, чтобы осуществить мечту детства. Он вырос в районе бедняков. Недалеко от их трущоб находился частный пляж: аккуратный, с золотым песочком, на шезлонгах отдыхали хозяева. Однажды охранник выволок мальчика с пляжа и побил, чтобы больше не лазил по чужой территории. Мальчик заплакал за оградой и крикнул обидчику:

– Когда у меня будет свой пляж, я тебя тоже не пущу туда.

– Я и не пойду туда, потому что у голодранца не будет своего пляжа.

Мальчик вырос, уехал в Германию на заработки и вернулся домой. Купил рядом с тем пляжем, откуда его выгнали, участок земли, построил небольшой отель. «Голодранец» хотел пригласить в гости своего обидчика не для мести, а из благодарности за пинок, который выкинул мальчика в другую жизнь. Своим детям он построил большой многоэтажный дом, раздал каждому по квартире, и сам жил с рядом во время приездов на родину.

– Когда отец женился, они с мамой поселились в этом районе. Мы все живём рядом и в Германии, и в Турции, куда ездим отдыхать летом или осенью. Мама много лет плакала после замужества, хотела назад в Турцию. И однажды, когда она получила документы, отец отвёз её туда на месяц. Веришь, она через две недели попросилась назад, – смеялась подруга.

– Нам тоже очень тяжело на новом месте, – неожиданно для себя сказала Айша.

– Привыкнешь, здесь неплохо. Пройдёт время, смеяться будешь над собой, как моя мама. Приходите в гости, мужчины познакомятся, и ребятишки побегают на воле.

Шахин не стал отказываться от приглашения. В воскресенье они оказались в гостях у совершенно чужих людей. Двухэтажный дом с садом был расположен в центре турецкого квартала; по обеим сторонам улицы растекались магазины и кафе, где можно было купить мясо, хлеб, брынзу, поесть кебаб и выпить айран. Пришлые устроили жизнь по своему вкусу: привезли с собой маленький кусочек солнечной родины и жили так, как будто находились в Турции. Жили легко, не теряли силы в разлуке. В любую минуту могли поехать в гости к родственникам в страну, откуда были родом. Даже пособие они получали и там, и тут: там им выдавали деньги только потому, что они были рождены турками и имели право жить, где им хотелось. В Германии пособие было внушительнее, и размер его зависел от социального положения и количества детей, которых в каждой турецкой семье было по пять и больше человек. Детские деньги, различные пособия и выплаты позволяли жить спокойно и не морочить голову разными мыслями, чего они и пожелали новым знакомым. В Турции проводили летние каникулы, там же обновляли гардероб, потому что на родине всё было дешевле, чем на надменном Северном море.

– Говорят, даже целыми сёлами прежде сюда перебирались, устраивались работать на шахтах, перевозили семьи, приезжали по одному по цепочке и так до тех пор, пока все не очутятся в Германии, – рассказывали хозяева за столом, накрытом по-праздничному, как будто встречали самых дорогих гостей. И сердце впервые оттаяло у Шахина, как будто он вернулся в родные края Ферганской долины, цветущей и солнечной, пил чай с друзьями и беседовал на разные житейские темы.

Хозяин, ещё крепкий темноволосый мужчина без намёков на лысину, задумчиво рассуждал, морща лоб:

– Жить можно везде. Конечно, трудно начинать всё сначала, но если так случилось, то надо принять всё, что дал Аллах и учиться жить по новым правилам. Законы в этой стране справедливые, равные для всех, переступать их никому не позволено. И для многих это становится трагедией: приезжают за красивой жизнью, а подчиняться правилам не хотят.

Глава 8. Густав переехал в Германию. Встреча сестёр

Инга и ее сестра Эмма плакали в аэропорту, крепко обняв друг друга. Они радовались встрече и грустили, что мать до неё не дожила. Сёстры были копией друг друга с разницей в возрасте. Инга более простая, чем холёная Эмма. Веснушки, разбрызганные по лицу обеих, придавали им задорный вид. И волосы, волосы рыжего цвета, дополняли общую картину.

Пока женщины разговаривали, мужья разглядывали друг друга.

– Медведь, точно медведь, далеко не красавец, – думал Людвиг, смотря на Густава, полного и невысокого увальня. Действительно, красавцем его нельзя было назвать даже с натяжкой: скромного роста, с намечавшимся брюшком и лысоватым черепом. Но стоило собеседнику встретить взгляд его серых глаз, он оказывался в их плену. Умные и цепкие, разбавленные дружелюбием и обладающие непонятным притяжением. Вот и Людвиг улыбнулся «медведю».

– Ариец, сухопарый и выхоленный. Руки-ноги длинные, как в машине только помещается. Рыжеватый, под стать жене, хорошо хоть без веснушек. Жердь высохшая, короче, вовсе не красавец, – обласкал про себя Густав нового родственника и улыбнулся ему.

Устав разглядывать друг друга, они повернулись к заплаканным от счастья жёнам.

Людвиг мягко сказал жене, что пора ехать домой, гости должны отдохнуть после долгой дороги, там можно разговаривать до утра и пересказать друг другу все секреты.

Инга извинилась, что обедать будут дома, а не в ресторане: надо привести себя в порядок и немного отдохнуть с дороги. Ехали они недолго, да и дорога, ровная, как шёлк, не была утомительной. Машина остановилась у двухэтажного дома. Эмма первой вышла из машины, тряхнула белокурыми кудрями, улыбнулась и подала руку сестрёнке:

– Дорогая, мы приехали. Мужчины будут возиться с багажом, а мы приготовим обед.

В зале на первом этаже стоял стол внушительных размеров, накрытый белой скатертью. Они расставили большие тарелки и серебряные столовые приборы, на столе уже были высокие подсвечники и накрахмаленные салфетки, перехваченные серебряными кольцами.

Хозяин вынес ведёрко с шампанским, обложенное льдом.

– Дамам, – пафосно произнёс хозяин. И потом заговорщическим тоном продолжил, обращаясь к Густаву, – нам – виски.

– А мне кока-колу, – встрял Дэн, которого посадили рядом с сыном Эммы, похожим на отца.

– О, мы не имеем кока-колу, это вредно.

– Ну хоть воду.

Сын Эммы был старше Дэна лет на пять. Взрослый юноша, который делал вид, что ему интересно принимать участие в беседе с родственниками мамы, о которых он был наслышан. Учился в университете на политолога. Ему поручили развлекать Дэна, пока взрослые беседовали друг с другом. Говорили в основном женщины. Мужчины молчали, потому что не знали, какой язык использовать: Людвиг не разговаривал на русском, а Густав не знал немецкого.

Объединила их еда. Суп, похожий на густой компот, мясо с овощами на второе и десерт. В маленькие чашечки Эмма разлила кофе и поставила на стол торт, украшенный клубникой.

Густав был в недоумении: как такое можно есть? Мясо без вкуса, овощи на пару, жидкий суп цвета детской неожиданности; ни одного кусочка колбасы или хлеба, рыбы тоже не было, даже хвостика от селёдки.

Желудок урчал и издавал неприличные звуки. Густав улыбался и пытался держать себя в руках, чтобы не выдать раздражение; ему хотелось выйти на улицу, купить батон и кусок колбасы, вгрызться зубами в пахучую розовую мякоть. Клубника добила его: красивая, но синтетическая, без запаха и вкуса, твёрдая – еле надкусил.

Разговор между мужчинами не клеился, несмотря на виски, который Людвиг плескал на дно толстого стакана, украшенного серебряным вензелем. Густав сцепил руки, чтобы не налить самому виски до краёв и втянуть в себя тягучую медную жидкость.

– Как тебе пища богов? – спросил жену, когда остались одни.

– Что делать, если здесь так готовят.

– Так я скоро помру с такой едой!

– В чужой монастырь, сам знаешь.

– Ты, как всегда, права.

Потрясения, которые получил Густав на новом месте, встряхнули ум программиста.

Открытия были ошеломительными: его семья оформила документы в посольстве без очередей, но скоро народ двинется за новой жизнью, закон о беженцах наберёт обороты и вернётся к ним в виде многочисленной толпы желающих ринуться в райскую жизнь.

Им нужен поводырь, он будет водить их, как Моисей, по новой стране с бюрократическими зацепочками.

Когда путники наконец-то обретут кров, они останутся без пищи. Потому что от такой еды переселенец умрёт голодной смертью или будет готов. Готов покупать за золото русскую колбасу с жирком, пахнущую чесночком. Густав сглотнул слюну, накопившуюся во рту при воспоминании о розовых кружочках докторской, и лихорадочно собирал видения в одно целое. В действия, которые он станет предпринимать. А этот высохший член бундестага пусть помогает советами, куда он денется. Вытащил же их сюда первыми.

Программист по образованию, Густав окончил факультет электронно-вычислительной техники в ТАШГУ, думал формулами и компьютерным языком, отметая в сторону эмоции. Он привык мыслить схематично и первое, что сделал, – начертил схему действий.

Первая линия – юридическая помощь переселенцам там, в Москве, и здесь, в Германии.

Вторая – еда. Надо открыть магазины с русскими продуктами: колбаса, тушёнка, сгущёнка, хлеб, пряники.

Один он не сможет это сделать, надо искать компаньонов. С мыслями о будущей работе он спустился вниз к завтраку. Кстати, завтрак оказался вкуснее, чем праздничный обед.

Вкуснее, но меньше, детская порция: ломтик поджаренного хлеба, шоколадная паста для желающих и тонко нарезанные кусочки колбасы и ветчины, похоже, по одному кусочку на человека и по стакану свежевыжатого апельсинового сока. Откусив колбасы, Густав едва сдержал ругательство. Кусок был коричневого цвета, совершенно безвкусный, скользкий, похожий на мыло. Людвиг со вкусом слопал свой бутерброд, стоя за столом, запил соком и вышел из кухни, помахав всем на прощание.

Дэн разглядывал книги и одним глазом смотрел новости по телевизору, ничего не понимая, всё было на немецком языке.

Эмма перешла в гостиную и достала документы. Инга с Густавом принесли свои.

У них были гостевые визы на девяносто дней, полных три месяца. Если гости не выедут из Германии в указанный срок, то пригласившей стороне грозят неприятности и крупный денежный штраф. Людвиг попытается подать документы на воссоединение с семьёй, чтоб Инге и её мужу с сыном разрешили ждать окончания процедуры здесь, не выезжая за пределы Германии. Он работал в парламенте и знал, что страна готова принять этнических немцев назад по программе, которая уже была узаконена. Эмма спросила прямо, хочет ли Инга остаться жить в Германии вместе с семьёй? Она не знала, что возвращаться им некуда: надо начинать жизнь на новом месте, попытаться пустить корни, потому что Дэну будет сложно учиться и работать в Союзе, где сейчас происходят странные вещи.

– Плохо там сейчас, непонятно, чем все изменения закончатся. Мы хотели бы остаться жить в Германии, – раскрыл карты Густав.

– Решение принято. У вас три месяца в запасе, чтобы выучить немецкий язык до разговорного уровня. Я подобрала вам в городе курсы для взрослых и отдельно для Дэна. Всё остальное потом. Экскурсии проводить некогда, потому что дома будете закреплять учебный материал по языку. С завтрашнего дня все переходим на немецкий. Вот вам большой русско-немецкий словарь. Самые необходимые слова будем выписывать сегодня после обеда и запоминать.

– Сегодня? – округлил глаза Густав и принял испуганный вид.

– Именно сегодня. Спасибо, – закончила Эмма на немецком языке и весело кивнула, тряхнув кудрями.

Инга не сводила глаз с сестры и ходила за ней как привязанная. Они отправились на кухню готовить обед, а Густав вышел на террасу с чашкой кофе и стал удивляться. Кругом царила чистота. Газон на каждом сантиметре зеленел одинаково, каждая травинка стояла ровно, как солдат на плацу. Деревьев не было. Потом ему объяснили, что это мера предосторожности: воры могут прятаться в тени деревьев, пространство перед домом должно быть открытое. Насмотревшись на искусственную красоту, подумал:

– И еда у них такая же подстриженная, невкусная.

Мысли Густава вернулись к информации. Какая из неё правдивая? Людвиг вчера уставился на него стеклянными глазами, вытер уголком салфетки узкие губы, опять разложил её на своих велюровых штанах и сухим голосом начал говорить долго и нудно. Как будто стоял на трибуне в своём парламенте, даже руку вперёд выставил. Густав перепугался, что услышит приветствие времён войны на немецкой земле. Слава богу, Людвиг опустил руку и повторил, глядя на Густава, что закон о возвращении этнических немцев уже принят.

Значит, ещё раз повторил про себя Густав, скоро хлынут земляки из Казахстана и Средней Азии, Поволжья и Сибири плюс евреи, которым вообще дадут зелёный свет. И все будут плеваться, отведав заморской еды. Что здесь готовят и продают в супермаркетах – есть невозможно. Значит, надо бить в эту точку, открыть магазины для наших, кормить их так же, как прежде в Средней Азии. Будет тяжелее, потому что надо знать, где брать русские продукты, как перевозить их через границу. Густав разволновался, начал ходить по комнате и думать.

Когда вечером Людвиг сообщил, что в Германии нет русских продуктовых магазинов, Густав обхватил его и сжал в объятиях. Отпустив упирающегося родственника, он позвал Эмму и попросил перевести то, что он сейчас будет говорить.

– Сразу прошу не обижаться. Людвиг, слушай меня внимательно и поправь, если я скажу неправильно. Верно, что Германия приняла закон о возвращении этнических немцев на историческую родину?

– Да, – удивился Людвиг.

– Въедут евреи и беженцы тоже?

– Да.

– В Германии нет магазинов с русскими продуктами?

– Нет, сегодня я сам проверял статистику.

– Ты знаешь, сколько русскоязычных немцев въедет в страну?

– Называли цифру около 2 миллионов.

– Им всем будет нужна еда, своя еда, к которой они привыкли с детства, а то, что у вас, кушать невозможно.

Увидев, как у Эммы глаза округлились, Густав засмеялся и замахал руками:

– Нет, ты готовишь отлично, но у тех людей свой вкус. Надо открыть магазины для переселенцев, хочу этим заниматься. По профессии я программист-компьютерщик, но последние пять лет работал торговым представителем, ездил по стране и скупал продукты, чтобы продавать в тех местах, где их не было. Сейчас надо будет узнать условия работы для переселенцев, позволят ли им заниматься бизнесом. Поможешь? Мне нужно знание законов.

Густав опять разволновался, вытер пот со лба и выжидающе смотрел на нового родственника.

Людвиг был приятно удивлён. Густав не был похож на русского медведя или на неотёсанного деревенского мужика: прилично одет, есть манеры, немного насмешливый взгляд. Но самое главное, он хотел работать, а не сидеть на пособии. Принимая закон о возвращении этнических немцев с Востока, немецкие власти готовились, что блудных сыновей придётся приучать к порядку и труду, от которого они отвыкли на чужбине. Кнут и пряник для этого были уже приготовлены в виде социальных пособий и льгот, чтобы держать их на крючке послушания.

Кстати, гость ни разу не спросил о льготах для переселенцев, почему бы ему не помочь, да и Эмма будет счастлива, расцвела за последнее время, общаясь с сестрой. Улыбка не сходила с лица, глаза искрились, как в молодости, когда они познакомились. Потом она несколько увяла, тосковала о матери и сестре. Если бы не жена, разве стал бы он разглашать информацию, принятую совсем недавно в парламенте? Толстяк, видимо, любитель поесть, привычка странная, поглаживает себя по животу. Наверное, в стране, откуда они приехали, совсем плохо было с продуктами. Людвиг строго произнёс, подняв указательный палец вверх:

– Хорошо. Только всё будем делать по закону.

– А разве можно иначе? – улыбнулся Густав.

Они выпили виски, квадратную бутылку взял в руки гость и, щедро наполнив стаканы чуть ли не до краёв, хлопнул по плечу родственника:

– Давай, за здоровье, брат!

– Давай! – и опрокинул вслед за Густавом виски в рот, проглотил, выпучил глаза и закашлялся. Потом смахнул слёзы, выступившие на глазах, и помотал головой:

– Нет!

– Что – нет?

– Так не пьют виски.

– Но ты же выпил.

Оба засмеялись и подняли большой палец.

Глава 9. Интеграция Шахина и Айши

В сентябре дети пошли в школу. Айша готовила им каждое утро бутерброды, складывала их в пластиковые контейнеры и наливала в специальные бутылочки питьевую воду. Домой дети возвращались после четырёх часов дня.

В среду занятия длились до часу дня, поэтому в этот день Айша была свободна.

Айша медленнее обычного выпила чай, оделась и торопливо пошла в сторону автобусной остановки и железнодорожного вокзала, они находились рядом. Как-то смогли подстроить друг под друга разные виды общественного транспорта: приехал на автобусе и успеваешь на поезд, приехал на поезде – успеваешь на автобус. Удобно. Залы ожидания на вокзалах по ночам закрывали, не поспишь и просто так не посидишь. Железнодорожный билет действовал в течение суток: не успел на этот рейс – поедешь на другом, не надо догонять поезд и запрыгивать в последний вагон на ходу.

Группа Айши не из социального ресторана, а из интеграционного центра, собиралась на автобусной остановке.

Каждую среду беженцев, получивших позитивный ответ из Управления делами беженцев, готовили к жизни в Германии, знакомили с бытовыми порядками. Первая поездка в контейнерный парк, огромный, заставленный сетками и ящиками для мусора, впечатлила всех. Им показывали отдельно рассортированные бутылки и пластик, текстиль и картон с бумагой, использованное масло в специальной посуде. Казалось, что сортировка мусора – один из важнейших вопросов немецкой жизни.

– О Аллах! – произнесла Айша, когда они вышли за территорию контейнерного парка.

– О Аллах, – произнесла она ещё раз, когда вошли в городскую больницу. В приёмной находилось 13 окон, из которых выглядывали озабоченные лица регистраторов. Цифры очередности высвечивались на большом экране в углу зала.

Самым важным было направление от домашнего врача – письмо для специалиста, от которого уже шли направления на обследования и анализы. «Фамилию домашнего врача, адрес и номер телефона надо знать наизусть», – объяснила гид и раздала лист со списком домашних врачей. Их выбирали по желанию.

У некоторых окошечек сидели люди с чемоданами, как будто собрались в дальнюю поездку, а не на госпитализацию.

– О Аллах! – произнесла она в третий раз, когда увидела учебные кабинеты в школе, которую выбрали её дети для учёбы. В приёмной записали их домашний адрес, чтобы школьный автобус останавливался у дома.

– Вам не надо за это платить, потому что вы живёте далеко от школы.

– А если жили бы рядом?

– Тогда пришлось бы оплачивать проезд, потому что это уже прихоть, а не необходимость, – улыбнулась секретарша.

– Как хорошо, – обрадовалась Айша. Но случилось неожиданное: детей посадили в классы с учениками на год младше; Абиль обиженно произнёс: «С малышами буду учиться!» С самого начала не заладилось у них в школе, приезжали домой после занятий усталые и без настроения. Айша переживала, что не может ничем помочь детям. Шахин хмурился, листая страницы учебников. Он ничего не понимал, не знал, что делать, и осторожно спросил сына, познакомился ли он с кем-нибудь из одноклассников.

– Нет, – ответил Абиль, убирая отросшие волосы со лба, – а с кем там знакомиться, одна малышня, и разговаривают они по-другому, я их не понимаю.

Шахин приехал в школу, где учился сын, чтобы завезти справки в секретариат, увидел его в коридоре. Абиль стоял у стены. Понурый. Разглядывал что-то в тетради, может быть, делал вид, что занят важным. Вокруг другие ученики громко смеялись, бегали и догоняли друг друга, только долговязая фигура сына одиноко подпирала стены и не имела отношения к суете, которая царила вокруг.

– Наверняка каждый день так стоит, – мелькнуло в голове у отца.

Директор школы приняла его дружелюбно, вызвала с урока Абиля и, оглядев отца с сыном, медленно произнесла:

– Педагоги считают, что тебе надо выучить немецкий язык в полном объёме. Придётся перейти в языковую школу. Вернёшься к нам через год.

– Что делать, будем учить язык, – развёл руками Шахин.

Они вышли из кабинета, Абиль молчал и смотрел в сторону, изо всех сил удерживая слёзы, шмыгнул носом:

– Опять придётся привыкать к классу.

– Иногда, сын, надо уметь сделать шаг назад, потом будет два вперёд. Нам всем сейчас тяжело, мужчина должен научиться терпению, – решительным голосом сказал Шахин, чтоб скрыть огорчение.

К новому году Абиль умел свободно читать, разговаривать и писать на немецком языке. Он изменился, стал веселее и охотно рассказывал дома родителям о новой школе и друзьях, таких же приезжих – учащихся языковой школы. Иногда вечерами подтрунивал над родителями, предлагая им разговаривать только на немецком. И им приходилось «играть», потому что без знания языка никуда нельзя было ступить самостоятельно. Айша, стиснув зубы, учила наизусть фразы и слова после визита к гинекологу. Абиль выступал в роли переводчика. На вопросы врача о менструальном цикле он густо покраснел и замялся, поглядывая на мать. Потом попросил врача записать необходимые вопросы, быстро перевёл их, записал и отдал матери молча. Она написала ответы, которые сын опять перевёл, записал и отдал врачу.

– Выучить надо немецкий, а не таскать сына по гинекологам, – разозлилась она на себя и твердила фразы, как попугай.

У мужа дела с немецким вообще шли плохо.

– Говори, как получится, как мама, – подсказывала ему дочь.

Молчун по характеру, на родном языке он тоже был не очень разговорчив, а на чужом вообще не раскрывал рта. Потом выбрал для себя другую методику: переписывал много раз одни и те же слова и запоминал их. Дети переглядывались и улыбались – отец старательно выводил буквы, облизывая губы и мотая головой. Свет в комнате у родителей горел допоздна. Они учились.

Лучше всех чувствовала себя дочь. Не ломала себе голову, выполняла домашние задания ровно столько, сколько задавали в школе, бойко разговаривала, получала неплохие оценки-пункты по всем предметам и не строила особенных планов на будущее.

– И так всё понимаю, – отрезала она разговоры матери о дополнительном чтении.

Глава 10. Густав открывает русские магазины

Густав предполагал, что в скором времени появится немало желающих вернуться в Германию, но не ожидал, что их будет так много. Василий остался в Москве, чтоб помогать прибывшим в Москву.

Густав встречал прибывших в Германию: отвозил во Фридланд (лагерь для переселенцев) и помогал им заполнять документы на немецком языке, обустроиться на новом месте. Два года Густав и Василий работали без перерыва.

С такой же быстротой множились деньги – немецкие марки. Денег становилось огромное количество, а вложить их было некуда, потому что банковские счета у каждого жителя страны контролировались. Как объяснить их происхождение, он не знал. Как тратить – тоже не знал, потому что за дорогие покупки надо было отчитываться перед той же налоговой инспекцией. Пришлось ему идти на поклон к надутому индюку – родственнику из бундестага.

На удивление, тот обрадовался желанию Густава работать. Но удивился, когда понял размах Густава, фронт работы. Через неделю пригласил к себе на ужин. Пока сёстры разговаривали о женских делах, родственник начертил схему:

«Арендовать площадь для открытия магазина – взять кредит в банке – найти поставщиков – связаться с польскими и турецкими магазинами – написать список основных продуктов, без которых не обойдутся переселенцы, – попытаться привозить всё напрямую – познакомиться с условиями ввоза импортных товаров в Германию».

Выслушав его, Густав покивал в знак согласия и восхищённо воскликнул:

– Когда всё получится, выпьем с тобой по сто граммов русской водки.

– Конечно, – ответил тот и добавил, что Густав должен быть частым гостем во Фридланде. Реклама магазинов начнётся именно в лагере.

Открыть первые русские супермаркеты надо на юге, севере и западе страны.

– Почему ты мне помогаешь? – спросил Густав.

– Германия приветствует переселенцев, которые не будут сидеть на шее у правительственного бюджета, я не делаю ничего противозаконного.

В памяти всплывал немецкий язык, на котором Густав разговаривал дома с бабушкой и дедушкой, теперь он смог сносно объясниться с родственником, даже без Эммы обошлись.

– Головастый сухарь, не зря законы сочиняет в правительстве, – подумал Густав, улыбаясь родственнику, который оказался неплохим человеком и помог стать главным кормильцем многомиллионных переселенцев – матерью с грудным молоком, без которого новорожденные растут вяло и часто болеют. Материнским молоком стали русские колбасы, сало, тушёнка и сгущёнка, гречка и горох, водка. Она была живительным глотком для всех. Почему? А куда деваться бывшим работягам? После тяжёлой физической работы открывали беленькую и отдыхали на диване: не надо было сажать что-то в огороде, потому что огородов не было, не мычала корова в хлеву, не хрюкали свиньи и не купались в пыли куры. Мир сузился: дом – работа – дом и старые знакомые из тех же мест переселения; держались изо всех сил друг за друга, ездили по свадьбам, дням рождения и крестинам. Звонили и вели долгие беседы, вздыхая и не понимая, почему рай оказался таким мучительным: чисто, но нет радости, есть стабильность, но нет опять радости. Темы были всегда одни и те же: новое место жительства, медицинская страховка и болячки. Больных было много: сердце, ноги, голова, колени, пальцы на ногах и руках – организм всколыхнулся переездом, испугался и требовал лечения. Может быть, жили бы и жили ещё много лет без болячек и головных болей в своих насиженных местах.

Хорошо, что магазины с привычными продуктами открыли в каждой области: находили чем грусть-тоску запивать и заедать.

Продукты чаще всего привозили из Польши – по вкусу они походили на русские, с жирком и чесночком. Жирное мясо в немецких супермаркетах продавали дешевле, чем постное, в русских пускали по одной цене, жир не срезали и не выбрасывали. Колбасы и другие копчёности тоже закупали у поляков. Из Украины шла гречка, из Москвы – конфеты, пряники и сушки, которые пользовались особым спросом. Ассортимент расширялся. Вскоре Густав понял, что многие продукты легче производить на месте: купить оборудование и найти технологов, пригласить их из России, если сами не справятся. Родственник предупредил:

– Кредиты надо брать, тогда все движения будут считаться полезными и много денег государство вернёт назад с налогом. А кэш – наличка – вызывает большое подозрение у налоговых служб.

– Возьму с удовольствием, под такие смешные проценты только дурак откажется, – засмеялся Густав. Решение одной проблемы тянуло за собой другую, пришлось открывать и развивать свою логистическую компанию и централизованные склады. В них хранили продукты, а в нужные сроки развозили их по точкам.

Успех. К Густаву пришёл успех, неожиданный и быстрый. Он решал вопросы и не допускал ошибок, потому что закон не позволял ошибаться: только шаг в сторону и налоговая была тут как тут, требовала объяснений по каждым подозрительным пунктам. Приезжали с проверками и даже кофе не пили, не то что взятки, как в прежние времена, когда на узловых станциях брали деньги, чтобы состав не загоняли в тупик.

Так что Густава можно было назвать великим аналитиком, стратегом своего переселенческого времени.

– Глаза боятся, а руки делают, – думал он, заполняя бумаги для получения кредита в банке. Магазин со складским помещением прежде принадлежал туркам, которые решили переехать в другой район. Густаву повезло: случайно увидел объявление, что площадь сдаётся в аренду. Позвонил по телефону сразу, потому что магазин находился в районе, где жили приезжие. Когда бывшие хозяева съехали, убрав за собой весь хлам, Густав занялся предварительными подсчетами. Жена подсказывала, что надо приобрести, а сын записывал в тетрадь, повторяя за родителями длинный список наименований: холодильные установки, прилавки, морозильные камеры и т. д.

Дэн торопился на улицу, а отец не отпускал его:

– Ты – будущий владелец, уже взрослый, в твоём возрасте я…

Сын прервал отца:

– …работал и семью кормил, слышал уже много раз.

– Хорошо, что запомнил.

И в сотый раз пересказывал притчу об одной семье:

– Дети горевали, и отец на стене большими буквами написал: «Не всегда так будет». Пришло время, и они разбогатели. Дети хотели стереть надпись, но отец ткнул пальцем в стену ещё раз. Так и читали фразу, ставшую основной в их семье. И запомни, что не всегда будешь с нами, учись работать, мне не на кого надеяться: ты мой единственный сын, наследник.

Густав потрепал сына по плечу.

Наследник вздохнул и продолжил записывать, поняв, что улицы сегодня ему не видать.

Турок, седовласый мужчина в возрасте, бывший хозяин, подсказал, что надо необходимое покупать в специальных магазинах для бизнеса: дешевле и с налога потом эта сумма списывается. Густав удивлялся, как щедро делится информацией турок. Однажды спросил его об этом. И тот засмеялся, потом рассказал случай из своей жизни. Торговали они с другом на улице, сплошь усеянной оптовыми магазинами. На одного покупателя приходилось сто продавцов. Турок с другом каждый день просили Аллаха, чтобы они одни торговали на этом месте. Однажды так и случилось: соседи переехали на другое место, и их магазинчик стал единственной оптовой точкой. И произошло странное: покупатели заезжали и тут же возвращались назад, увидев, что улица почти опустела. Торговля остановилась – продавать стало некому. И пошли они тогда в мечеть, где рассказали обо всём мулле, покаялись и стали молиться, читать Коран. Аллах дозволил торговлю, но запретил лихву. Честный торговец попадёт в рай, если будет соблюдать правила: нельзя стяжать имущество друг у друга и желать кому-то зла. До восхода солнца заниматься торговлей запрещено. Необходимо избегать клятв в торговле: обещал – стал должен.

Турок помолчал и добавил, что правил немного, но выполнять их сложно. Деньги слепят глаза и мутят разум.

– Германия – хорошая страна: нет поборов, помогают с налогами, только работай честно. Заходи, когда будут вопросы, за чашкой чая много становится понятней. Мы с тобой соседи, будем помогать друг другу, чтоб наша улица не опустела.

Разговор с бывшим хозяином помещения подтолкнул Густава на размышление о сути торговли, какой она должна быть. Никогда прежде Густав не задумывался об этом и был удивлен, читая клятву «Божьего мира», а позднее – «Божьего перемирия». Торговля была настолько почитаема в древней Германии, что рыцарям запретили сражаться в воскресенье, в церковные праздники, а также в дни проведения ярмарок. Церковь грозила отлучением, если клятва, данная рыцарями, нарушалась. Торговля находилась в тесной связи с богослужением, даже слово «месса» обозначало и обедню, и ярмарку. Иногда торговля проходила в самом храме одновременно со службой. На регулярные ярмарки в Германию пробирались торговцы отовсюду, и никогда не было столкновений между рыцарями и иноземными купцами.

Густав вспомнил, как они работали с Шахином и Василием, возили продукты из одного региона страны в другой. Первая поездка была из Оша – города в Киргизии, где они закупили грецкие орехи с сухофруктами и повезли в Башкирию, чтоб обменять на мёд, которого не было в Средней Азии. Прибыль была ошеломительной. Опять орехи с сухофруктами покатили в среднюю полосу России в обмен на картофель для Узбекистана. Возить стали составами. Густаву нравилось, что их орешки и сухофрукты не гнили в дороге, что им сделается. А за картофелем и ранней капустой нужны были уже вагоны с холодильными установками, можно с ними кататься и до Севера, где ничего не было, кроме мороженой трески. Образование и цепкий ум помогали Густаву разбираться в документах: накладные для товаров, накладные для себя и покупателей. Высчитывал тоннаж закупленного и заказывал точное количество вагонов, чтобы не тратить деньги впустую.

Густав с Василием катались по огромной стране и не скучали. Оба научились по самоучителю играть на гитаре, перебирали струны и пели. Потом Василий стал писать стихи и подбирать к ним музыку. Густав купил учебники по английскому языку и начал заново учить то, что проходили в институте.

За окном проплывали разные пейзажи. Степь была особенно унылой, только весной расцветала на короткое время яркими маками в сочной зелени трав, потом опять становилась серой и безжизненной. Если состав останавливался на полустанке, местные жители бежали к нему с рыбой, вяленой и высушенной ветрами, как их лица. Меняли на всё, что могли.

Почему бы сюда не завозить продукты, как можно жить в этих краях, где по ночам воют волки от тоски и скулят шакалы, чьи худые тени блуждают в степи, голой и беспросветной?

В России, где за окном мелькали перелески, им кивали берёзы, ромашки на полянах, но также пахло беспросветной бедностью. И здесь люди, как и везде, хотели фруктов и свежих овощей.

Почему не обеспечивать голодные места продуктами, которых не было в этих краях? Проезжали же составы со всем необходимым мимо? Заготовительные конторы думали о своей прибыли, вырывали у производителей выращенную сельхозпродукцию и продавали всё втридорога. С начала весенних работ друзья объезжали поля и обещали хорошие цены, чтоб товар не уплыл от них в другие руки. Расчётливо ждали, когда урожай начнёт гнить на корню, чтоб забрать за бесценок. И сдвинуть махину мошеннической схемы на другие рельсы было невозможно. Пиявки на местах мешали этому.

Потом появились крупные игроки – бандиты. Загоняли составы в тупик и не выпускали до тех пор, пока не получали выкуп. Из последней поездки друзья еле унесли ноги.

На узловой станции в Казахстане их задержали. В служебный вагон ворвались незнакомые парни:

– Вы долго будете кататься по нашей земле бесплатно? – пнул ногой по нижней полке здоровенный бугай.

– По чьей земле? С каких пор она стала вашей? – привстал с места Василий.

– Тупой? – громко спросил бугай и с размаху ударил Василия. Остальные начали молотить его по голове. В тесном купе Василию некуда было деваться. Кровь хлынула из рассеченной кожи головы и залила лицо. Он пытался дать сдачи, но ему выкрутили руки. Бугай ритмично начал швырять на пол всё, что попадалось ему на глаза.

– Сегодня вы поедете живыми, а в следующий раз не пропустим без денег.

Когда Густав зашёл в вагон, ужаснулся: лицо друга превратилось в месиво. Он хотел бежать за помощью на станцию, но Василий остановил его:

– Ехать надо, могут вернуться.

Каждая поездка становилась всё страшней: они не знали, вернутся ли живыми домой или нет.

В этот момент жена получила весточку от сестры, которая разыскала их через общество Международного Красного Креста.

– Ехать, – сказал он себе.

Выхода не было.

Приблизительная схема деятельности зародилась на первом вечере у родственников в Бонне, а на основе собственного опыта и жажды деятельности она обрастала деталями, как мясо нарастает на скелет.

Густав не забывал о друзьях. Василию смогли сделать новые документы, по которым он въедет в Германию. От Шахина пока никаких вестей не было.

Магазин, который Густав взял в аренду у турка, стал началом торговли на новом месте в чужой стране.

– Везде найдутся люди, которые хотят жить и есть, – сказал он сам себе. – Надо открыть магазины с русской едой.

Работал и удивлялся тому, какая простая и здоровая система торговли существует в Германии. О таком он даже и мечтать не мог, когда колесил по пятнадцати республикам большого исполина, прогнившего насквозь и больного коррупцией. Простая схема «товар – покупатель – продавец» соотносилась с правилами всего из шести пунктов, о которых рассказал ему иноверец, турок.

С восходом солнца Густав варил себе кофе, подогревал молоко, добавлял сахар и пил маленькими глотками божественный напиток, который разгонял туман в голове и расставлял всё на свои места. Сдувая пену, строил план на день. Доставал маленький блокнот и царапал корявыми буквами адреса, куда должен был поехать.

– Не забыть бы очки, – напоминал себе и тёр переносицу. Жест, который родился за часами, проведёнными у компьютера в бытность работы программистом, прижился навсегда.

Умение просчитывать шаги, грамотность и личное обаяние помогали ему: торговые сделки с партнёрами шли ровно, без злости и подводных камней. Ему доверяли, как доверял бывший хозяин помещения, который по-прежнему забегал к нему посидеть, поболтать и дать дельные советы.

– Когда разбогатею, с меня щедрый башиш, – смеялся Густав.

– О нет, взятки в этой стране запрещены, – отмахивался гость.

Жена ещё спала, когда Густав выходил из дома, ставшего скучным и пустым после отъезда Дэна в частный пансион по совету Людвига.

Вот-вот должен был приехать Василий. Вдвоём уже не так страшно. Прошло почти полтора года с тех пор, как они расстались в аэропорту в Москве. Василий хохотал нарочито громко, но глаза у него были печальные.

Глава 11. Василий едет в Германию

Василий получил въездную визу в Германию. Он имел право жить на территории этой страны по закону для лиц еврейской национальности. Густав предложил ему побыть ещё немного в Москве, наработать первых клиентов – этнических немцев, которые начали перебираться на новую родину из Средней Азии и Казахстана, Украины и Поволжья. Василий должен был встречать их в Москве, ездить с ними в посольство Германии, помогать заполнять анкеты, провожать в аэропорту, заполнять таможенные декларации. По сарафанному радио будущие переселенцы уже обращались к Василию.

Вскоре он взял себе помощника – племянника раввина из еврейской общины, послушного грамотного юношу, который учился на последнем курсе в институте иностранных языков. В первое время они вдвоём приезжали в аэропорт, встречали прилетевших и отвозили на квартиру, где жил Василий, потом катали по городу, приводили в немецкое посольство и помогали. Всё шло так, как предсказывал Густав. Уезжающие не скупились, рассчитывались щедро, потому что сами шагу не могли сделать, боялись всего и полностью доверяли Василию. По таможенной декларации они не могли вывозить больше определённой суммы на одного человека и в аэропорту отдавали смятые купюры провожающему без жалости, не в мусорную же урну выбрасывать деньги.

Самолёт взмывал вверх, и через четыре часа полёта они попадали на землю обетованную, в Германию, по которой их водил уже Густав. Бывшие трактористы, механизаторы, колхозники и служащие цеплялись за человека, которого рекомендовал им Василий в Москве.

Сам Василий откладывал выезд в Германию. Надо было доделать кое-какие дела, чтобы потом нормально жить в чужой стране. Что ему много раздумывать – ни детей, ни плетей, он вольный казак. Даже не верилось, что каких-то полгода назад он не спал ночи, думая, что импотент. Смотреть не мог на женщин; злая всё-таки бывшая жёнушка, могла бы сходить вместе с ним в больницу, а себе грудь увеличить.

Теперь он был спокоен. Каждое воскресенье продолжал ходить в синагогу, слушал раввина, и ему казалось, что у него открываются глаза: менялось отношение к деньгам, к семье, к детям, к дочери, оставшейся с бывшей женой. И если когда-нибудь у него родится ребёнок, он будет с ним вести беседы, не оставлять ни на минуту, вообще, построит счастливую семью.

Сейчас надо работать. Переселенцы ехали в Германию табунами. Многочисленные семьи и родственники висели у Василия на шее в буквальном смысле, как гроздья винограда на крепкой лозе. Густав велел ему оставаться в Москве до середины декабря. Василий купил билет до Дюссельдорфа на двадцать первое число, потому что в посольстве наступали рождественские каникулы. Пришлось дать стоп-сигнал тем, кто уже сидел на чемоданах. Прошло полтора года, как он работал в Москве по схеме, разрисованной Густавом, он всё просчитал верно, только в цифрах ошибся: похоже, что число переселенцев не два миллиона, а три.

За беготней незаметно подошло время отъезда в Германию. Все рождественские каникулы, а возможно, и остаток своих дней он проведёт там. Начнёт заново. Он очень волновался перед встречей с другом и неизвестностью.

Густав увидел высокую фигуру друга, немного прихрамывающего на одну ногу. Рыжая шевелюра выделялась в толпе, Василий неуверенно оглядывался по сторонам, пытаясь найти знакомое лицо.

– Я здесь, – помахал Густав другу.

– Старик! – выкрикнул Василий.

– И ты не помолодел, – слукавил Густав. Они не виделись два года. Василий выглядел отлично: не потолстел, в отличие от него, смотрелся свежим и не измученным, как прежде. Улыбка играла на губах Василия, лукавая и задорная.

– Помнишь, как мы с тобой горланили песни, когда катались из одной республики в другую? – засмеялся Василий с таким видом, как будто сейчас начнёт петь во всё горло.

– Конечно, помню. Гитару с собой прихватил, а за все время, как переехал в Германию, не дотронулся до струн, – вздохнул Густав. – Времени не хватает на всю работу, да и петь особого желания нет.

В это время недалеко остановилась незнакомая девушка и пристально посмотрела на них.

– Простите, я услышала русскую речь. Вы из Казахстана? – обратилась она именно к Густаву.

– Да.

– Очень приятно. Я – Роза.

Это было время, когда русская речь ещё была редкой в Германии, почти невозможной. Они познакомились, стали разговаривать на тему, которая интересовала всех: откуда и как переехали сюда. Роза рассказала, что её семья – верующая. Из-за этого они переехали в Германию.

– Мы бежали, – сказала она прямо.

– Разве такое возможно? – удивился Густав. – Мы с вами были соседями в Казахстане, и я никогда не слышал об этом. Откуда вообще взялись христиане в тех краях?

– Предки были протестантами, сбежали в Россию. Потом нам пришлось бежать из России в Германию, – развела руками девушка.

Василий возмутился, не дослушав Розу:

– Как землякам можно разговаривать стоя? Пойдёмте в кафе, посидим. Густав, мы же можем посидеть с красивой девушкой?

– Надо, – ответил Густав. Он хотел узнать ещё одну официальную возможность эмиграции в Германию. И не мог подумать о том, что это была встреча, которая внесёт много изменений в судьбу его семьи.

Глава 12. История Розы Ган

Мужчины внимательно слушали историю, неправдоподобную и страшную.

Семья Ган переехала в Германию из Советского Союза в годы холодной войны, намного раньше Густава, когда до «железного занавеса» не смели прикасаться.

Их история началась с предков-протестантов, ставших «беглецами веры». Они бежали в Россию после известного манифеста Екатерины Второй. Им не нужны были льготы, обещанные императрицей: хотели сохранить свою протестантскую веру, молиться и приучать детей к религии.

Как они попали в Казахстан? Потомков «беглецов веры» депортировали в годы войны с фашистской Германией в казахские степи, как и многих других немцев. К своей национальности у них была ещё одна отметина – они были верующими, к которым в советские времена относились сурово.

Всё было спокойно, пока сосед не написал кляузу на семью Ган в райком партии. Он сообщал, что «вредные элементы общества – баптисты – по субботам устраивают сборища в их селе. Главный среди них Яков Ган. Подозрительные личности молятся, растлевают детей и окружающих». Гром грянул немедленно: Розу вызвали к директору школы и стали спрашивать, чем занимаются по субботам её родители.

– Пьют чай с пряниками, – ответила честно Роза.

– Ты смеёшься над нами, сейчас мы к твоим пряникам кнут подберём!

Роза сжалась и не знала, что ответить. Директор школы и завуч задавали вопросы, записывали что-то в тетради, требовали назвать имена и фамилии, сколько человек и откуда они приезжают, молятся они Богу или нет, есть ли у них дети и в какой школе учатся. Она не ответила ни на один вопрос, потому что не знала ничего. Пожимала плечами и молчала.

Дома она расплакалась:

– Меня сегодня вызывали к директору. Сказали, что вы занимаетесь нехорошими делами. Вообще в школу ходить не буду.

– Ты сама видишь каждую субботу, что ничего плохого мы не делаем, пьём чай с пряниками и беседуем о жизни, – растерянно ответила мать.

Сосед злорадно поглядывал на них:

– Мало вам одной войны, сколько душ погубили и сейчас тут песни свои на немецком распеваете, войны захотели, получите гранату, фашисты недобитые.

– Глупый ты человек и злой, – ответил ему отец Розы.

Сосед, может быть, и был глупым человеком, но жизнь стала невыносимой. Классная руководительница отсадила Розу на заднюю парту и делала вид, что там пустое место. И дома было не лучше. Жизнь, простая как дважды два: помолился, поел и поспал, душила её. По ночам сон убегал и оставлял ей дикую тоску от несуразных лебедей на ковре, от огромных пуховых подушек, в которых она задыхалась. Ей редко снились светлые сны. Во сне она была окружена темнотой, вырывалась и взлетала вверх, откуда, раскинув руки, стремительно падала вниз и просыпалась в поту от страха, не понимая, где находится сейчас. Сердце ухало будто у перепёлки, попавшейся в силки, расставленные умелым охотником. Роза видела однажды на клеверном поле, как под натянутой сеткой трепыхалась птица: поднималась вверх и падала, била крыльями по зелёной траве с жёлтыми цветками и ничего не понимала. Медленно валилась на одно крыло, а за другое её поднимал человек с ружьём на плече, довольный добычей.

– А если принести Евангелие в класс, заметит кто-нибудь? – подумала однажды Роза, но не смогла это сделать. Одиночество наложило отпечаток на её лицо: большие глаза смотрели спокойно, но без малейших признаков детской беспричинной радости. Она сама не знала, огрубела ли или покрылась коростой её душа в зоне отчуждения. Роза завела дневник, записывала обиды и разные происшествия, случавшиеся с ней.

Хорошо, что из сельской библиотеки её не изгнали. Домой брала сразу по три книги, проглатывала и опять шла за новыми. Кроме книг она научилась читать лица одноклассников по мимике, жестикуляции и выражению глаз. В классе были заядлые хулиганы, обычно они никогда не врали. А хитрецы ловчили. Она даже в дневнике описывала жесты врунов. Благодаря своей наблюдательности сразу подмечала фальшь. На долю секунды насмешка появлялась на одной стороне лица говорившего, потом быстро исчезала, показав, что человек сам не верит тому, о чём говорит. «Для дураков», – записала Роза в дневнике, – смотри, если почесали нос или дёргают себя за уши, дотрагиваются до них – тебя дурят». Удивил её ещё один жест: подруга всегда прикрывала рот, когда врала, как будто не даёт лживым словам выйти наружу. Иногда она пальцами дотрагивалась до шеи, тёрла или царапала себя, отводила глаза в сторону. От обиды Роза долго не могла прийти в себя, потом выговаривала подруге в дневнике:

– Опять обманула меня, тянула воротник своей блузки и потом стала тереть глаза, врунья.

Роза наблюдала и за домашними. Отец никогда не обманывал: уверенный голос, прямая спина, не отводил глаза в сторону. И мама, робкая и неуверенная в себе, с опущенными плечами и взглядом в пол, как будто в чём-то виновата, тоже говорила только правду.

Книги, наблюдение за одноклассниками, одиночество и полная свобода подружились с ней. Роза научилась быть незаметной, её не замечали даже родители. Девочке так было удобнее, иногда ей хотелось витать в облаках и не возвращаться: там, наверное, нет лгунов с презрительными взглядами.

Старая толстая книга, замызганная непослушными отцовскими пальцами, лежала в изголовье на тумбочке у родительской кровати. Роза дотронулась до плотного книжного переплёта, присела на краешек железной кровати и стала перелистывать страницы, которые пахли мазутом и пылью, как рабочая одежда отца. Прочитала первые фразы и ничего не поняла.

– Имена, непонятные слова, всё вообще ни о чем, и чего они каждое воскресенье это читают, сказки какие-то, – нахмурила брови девочка. Тихо скрипнула дверь. На пороге стоял отец, бросил взгляд на дочь, взглянул на книгу в её руках и кивнул ободряюще:

– Возьми себе, так не читают Божье слово, поймёшь всё потом.

Много лет спустя, когда отца уже не было в живых, она вспоминала его слова и поступки. Он не принимал необдуманных и категорических решений. Осторожно высказывал своё мнение, боясь кого-то ранить. Откуда в нём была тактичность? Ведь работал трактористом-механизатором и общался с такими же, как он сам. Значит, мудрость он почерпнул из Евангелия?

– Как дела? – спрашивала дома мать, вытирая руки о фартук, засаленный и неприглядный от постоянного прикасания к нему пальцами, вымазанными в жире, в креме, в тесте, в остатках овощей, нашинкованных для бесконечных обедов.

– Нормально, – глухо бормотала дочь, не поднимая головы.

– Ну и хорошо, – кивала в ответ мать, коротко взглянув на дочь, похожую на тень, появившуюся ненадолго в доме.

Сделав уроки, Роза принималась за Евангелие, непонятное ей. Она кружила по страницам, пытаясь расшифровать хоть один узор из длинных и тягучих слов. Кто кого родил? Роза закрывала глаза и начинала повторять по памяти из Родословия, кто кого родил. Выдыхала воздух и продолжала скороговорку. Представляя взгляд прежней подруги, снисходительный и брезгливый. Роза проговаривала про себя: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду», – ряд имён обрывался на Иуде. На том самом, предавшим своего учителя. Надломил вместе хлеб, а потом предал.

Но как плохо одной. Идиотская табличка «Баптистка» больно шлёпала по лбу, отскакивала и опять била, и снова отскакивала. Никогда Розе не было так больно, как в школе. Одиноко. Немыслимо одиноко: она старалась изо всех сил казаться спокойной, но голову заполняли обиды, цепляли каждый нерв и тянули его за живое, не давая передышки.

Обиды не улетучились и во взрослой жизни: снились и не давали покоя. Роза просыпалась и обхватывала голову руками, стараясь изгнать унизительные картины прошлого. Школьная скамья стала для неё тюрьмой, о которой она не могла никому рассказать. Смотри и молчи, запоминай и молчи – эти слова стали её установками, тюремными решётками в детстве. Начало формыКонец формы

Глава 13. Роза в школе c подругами

Одноклассники продолжали сторониться её. На переменах она сидела в классе и боялась выходить в коридор, где гурьбой толпились бывшие подруги. Иногда быстро проскальзывала в школьную библиотеку и перебирала книги. Однажды увидела томик Шекспира. «Гамлет», «Макбет», «Король Лир» и «Ромео и Джульетта» вывели Розу из состояния, недалёкого от помешательства. Как странно: любовь и коварство, зло и добро – всё это было уже давно до того времени, когда Роза появилась на свет.

В школе дни были похожи один на другой. Унылые и скучные, потому что подруги продолжали отворачиваться. Дома тоже родители не разговаривали с ней: некогда им было; домашнее хозяйство им казалось важнее детей.

С ней Роза вместе выросла. Вместе пошли в первый класс и сидели за одной партой. После школьных занятий она прибегала к ним домой. Дурачились, играли во дворе и прятались от взрослых в сарае. У них даже одежда была одинаковая. Мать Розы сама сшила им школьную форму: коричневые платья, чёрные фартуки и белые воротнички. После того как Розу вызвали к директору школы, подруга пересела за другую парту.

– Ты куда? – удивилась Роза.

– На кудыкину гору, – отрезала та.

Однажды Роза увидела, как она смеялась в кругу других одноклассниц и что-то живо им рассказывала.

Через несколько дней подруга неожиданно вернулась на прежнее место, улыбнулась Розе как в ни в чём не бывало:

– Скоро у тебя день рождения.

– Да, – обрадовалась Роза.

– Угостишь пряниками, давно их не ела.

Когда Роза протянула ей пряники в свой день рождения, подруга позвала её на улицу:

– Угостишь девочек? Неудобно одним есть такую вкуснятину.

– Конечно.

Роза держала в руках угощение. Девочки взяли по несколько штук, и одна из них поднесла к носу пряник, понюхала и закричала истошным голосом:

– Отрава! Не ешьте отраву, они с ядом!

– С ядом! – подхватили остальные и стали бросать пряники в Розу. – Баптистка отравить нас хотела. Мы жалобу на тебя напишем.

Они кричали и топтали пряники ногами, как будто танцевали танец дикарей.

Роза вырвалась из круга и помчалась домой, бросив портфель на пороге, бросилась ничком на кровать и заплакала. Горестно и безысходно. Как выбраться из пряничного круга, она не знала.

Вечером мать зашла к ней в комнату. Роза неподвижно лежала на кровати в школьной форме.

– Дочь, что случилось? Пряники не понравились?

– Очень понравились, – ответила Роза и отвернулась к стене. Утром она спокойно сказала родителям:

– В школу больше не пойду.

– Как? – вскинулась мать. Отец осадил её взглядом и ответил:

– Поступай как знаешь.

И в это время раздался стук в дверь.

– Опять участковый, – вздохнула мать, накинула серую кацавейку и поднялась со скрипучего стула. Участковый приходил к ним каждый день как на дежурство. Вчера вечером, рассевшись на стуле, кричал на отца:

– Слушай, Ган, в последний раз говорю, чтобы прекратил устраивать сборища дома. В тюрьму загремишь, если не перестанешь вести вредительскую агитацию. Напиши список тех, кто приходит к тебе на собрания. Ваша религия – «опиум», яд для трудового народа. Детей пожалей, в тюрьму за собой потащишь их.

Было жутко. Над семьёй сгущались тучи. Происходило что-то непонятное и страшное. Роза превратилась в тень. Молчала и не ела толком. Вчера опять плакала и не выходила из комнаты. А сегодня не пошла в школу, что-то там произошло.

– Здесь проживает семья Якова Гана?

– Да, – удивилась мать, глядя на незнакомого мужчину.

– Можно войти, разговор долгий? – спросил гость, смотря на них светлыми глазами.

– Конечно, – засуетилась хозяйка и отошла в сторону. Он зашёл в дом, присел к столу рядом с хозяином. Отпив глоток горячего чая, отодвинул чашку в сторону и заговорил. Хозяева смотрели на неожиданного гостя и слушали его. Жена нервно дёргала скатерть, расправила её, потом придвинула вазу с пряниками гостю. Муж поглядывал в окно, сложил руки и крепко переплёл пальцы.

– Я возглавляю немецкую общину в Саратовской области. По радио услышал о вашей семье, которую должны наказать за религиозную пропаганду. Это очень серьёзное обвинение, вас могут привлечь к уголовной ответственности. Яков, расскажите, что произошло на самом деле.

Выслушав рассказ, он помолчал и сказал, что надо уехать отсюда: светит тюремный срок – это будет показательное выступление для немецких общин.

– Мы не можем бросить всё и ехать неизвестно куда.

– А в тюрьму хотите? Надо решаться на переезд быстро, у вас нет времени. Не бойтесь, одни вы не останетесь. Мы все братья во Христе. Поможем подобрать жильё на новом месте, детей в школу устроим. Если вас арестуют, детей поместят в детдом, затравят их, житья им не будет.

Роза ждала ответа отца. Она никогда больше не вернётся в школу. Сжалась в комок, вспомнив вчерашний день, свой день рождения. Лучше утопиться, чем сидеть с ними в одном классе.

Родители молчали. Потом Роза увидела, как отец смотрит на неё и думает.

– Надо ехать, – услышала она его твёрдый голос.

Глава 14. Семья Ган уезжает из Казахстана

Дом купил сосед-кляузник. Он приходил каждый день и поторапливал бывших хозяев. За неделю смогли управиться со всеми делами: отправили контейнер с домашним скарбом, стараясь взять то, что может пригодиться на новом месте. В день отъезда они в последний раз обошли кругом двор, посидели на дорожку и закрыли за собой дверь дома, в котором уже хозяйничал сосед, недовольно поглядывая на них.

– Ну что, в дорогу, – перекрестился отец.

– Да поможет нам Бог, – шепнула мать и тоже перекрестилась. Потом пошли пешком по центральной улице к автобусной остановке. Когда-то по этой улице Роза ходила в гости к подруге, их дом стоял недалеко от остановки. На мгновение ей показалось, что занавеска в окне шевельнулась и подруга смотрит на неё.

На новом месте всё получилось так, как предсказывал гость: их встретили, разместили в небольшом доме. Дети пошли в школу, родители пока нигде не работали, им обещали подыскать работу ближе к весне. Но весной развернулись другие события. Глава немецкой общины сказал, что семью Ган не оставляют в покое, надо принимать другие меры. Роза видела, что отец стал безвольным, как кукла, ничего не соображал, напуганный развернувшимися событиями. Мать лила слёзы, хватала молитвенник и произносила: «Пути господни неисповедимы, надо испытания принимать со смирением». Они смиренно приняли и весть, что надо ехать в Москву за какими-то документами. Когда приехали в Москву всё с тем же бывшим гостем – главой немецкой общины, – их встретили на вокзале неизвестные люди. Наскоро перекусили в кафе и поехали дальше на машине. Роза поняла, что их привезли на Красную площадь, она выглядела как в школьных учебниках. К 12 часам дня на площади туристов становилось всё больше, приходилось проталкиваться локтями, чтобы увидеть смену караула у Мавзолея. «ЛЕНИН» прочитала с волнением Роза, она держалась за мать и изо всех сил пыталась разглядеть хоть что-нибудь впереди. Вальтеру повезло, он сидел у отца на руках и показывал пальцем на часовых с ружьями.

В это время к ним подошли люди, встретившие их утром на вокзале, развернули какой-то плакат и попросили подержать. Отцу всучили один край, матери – другой.

– Не шевелитесь! – закричали им громко те же мужчины. «НАС НЕ ПУСКАЮТ НА РОДИНУ!!!» – прочитала Роза на плакате и от страха зажмурила глаза. Родители держали плакат, думая, что кому-то надо помочь. Чьи-то руки подтолкнули Розу вперёд к отцу, она увидела, что Вальтер уже стоит около матери. Их окружили со всех сторон незнакомые люди, защелкали фотоаппараты, и в воздухе раздались возбуждённые голоса. Плакат исчез так же незаметно, как и появился. Потом Роза видела фотографию в газете, которую принёс им глава немецкой общины: растерянные родители, улыбающийся Вальтер и она с зажмуренными глазами. Опять чьи-то руки вывели их из толпы, провели к машине, усадили и куда-то повезли. Милиционеры всё это время стояли в стороне и не подходили к ним, боясь попасть под прицел фотоаппаратов иностранных туристов.

Машина петляла по длинным улицам, Розу затошнило, она боялась, что сейчас её вырвет прямо в салоне. Но тут автомобиль остановился за воротами огромного особняка. Их привезли на территорию посольства Федеративной Республики Германия как преследуемых беженцев, находящихся в смертельной опасности. «Пути господни неисповедимы», – бормотала мать, разглядывая дорого убранные комнаты, мебель, телевизор и бесплатные напитки в холодильнике. Бесшумно появлялись люди, заносили еду и также бесшумно исчезали. Как исчез и гость, который появился на пороге их дома в Казахстане год назад осенью.

Неделю семья пожила в посольском особняке в строгой изоляции, на улицу выходить запрещали. Роза продолжала вести записи в дневнике и удивлялась: по жестам и мимике окружающих людей она не смогла распознать никаких эмоций. Их лица напоминали безжизненные маски, выглядели каменными и серыми, словно люди были безликими. Родители ходили как зомбированные, боялись и не понимали ничего. Почему вдруг оказались здесь и что это за место такое – посольство, как оно спасёт их от бед, продолжающих сыпаться без остановки? Отец даже внешне изменился. С лица исчезла улыбка. Стал хмурым и неразговорчивым, напряжённо о чём-то думал, собирая глубокие морщинки на лбу. Руки, прежде занятые работой, сейчас не хотели быть спокойными, он складывал их в молитвенном жесте и озирался по сторонам. «Признак тревоги, папа боится», – записала Роза в дневнике. Мать молчала, потому что ей нечего было сказать и нечем было заняться. Один Вальтер радовался, что можно щелкать пультом по разным каналам и смотреть телевизор допоздна. Роза днём читала книгу – потрёпанный томик Шекспира. Она уже знала наизусть многие монологи из пьес, сравнивала себя с героями и удивлялась, что иногда их мысли совпадают. Родители с Библией, дочь с Шекспиром, Вальтер с пультом в руках, так они проводили дни в посольском особняке. Через неделю повторился прежний сценарий:

– Возьмите личные вещи, вы уезжаете.

– Куда теперь? – встрепенулся отец.

– Потом узнаете, – отмахнулись сопровождающие. Только в аэропорту узнали, где находятся и зачем. Охранники окружили их плотным кольцом. Вальтер всё пытался вырваться, но его придерживали.

Глава 15. Яков Ган с семьёй летит в Германию

Мать тряслась и послушно кивала, отец молчал и пытался понять, что будет с ними. Когда объявили посадку на рейс «Москва – Дюссельдорф», их подвели к стойкам, где проверяли паспорта, внимательно вглядываясь в лица пассажиров. Охранники с непроницаемыми лицами сопровождали их позади по длинным переходам, поднимались на эскалаторе. Толпа осталась за спиной, они шли по безлюдному коридору, от чего становилось ещё страшней. Родители вздохнули, когда один из охранников сказал:

– Теперь вы в полной безопасности.

– Слава тебе, Господи, – разрыдалась мать, схватившись за сердце. Она плакала и поднималась по трапу, не обращая внимания на сбитый набок платок.

– Хватит уже, – одёрнул её отец.

– Навсегда ведь уезжаем. Как сложится там? – продолжала она плакать, еле переступая по трапу. Шёл 1980 год. Семья Якова Гана навсегда покинула СССР по религиозным мотивам – сбежали от тюрьмы.

Вальтер радовался и подпрыгивал на месте от волнения, что они полетят на самолёте. Глядя на него, Роза думала, что мир устроен несправедливо: все радости доставались младшему братишке, а ей – одни печальные размышления. Их усадили по два человека в первом ряду, разделённому узким проходом. По обе стороны у выхода рядом сели мужчины в чёрных костюмах. Они находились одни в первом отсеке. Стюардесса долго что-то говорила на немецком языке, потом подошла к проходу и задёрнула его плотной шторой.

Отец был как под гипнозом и не понимал, кто их водил по кругу. Сказали «опасно» – продали дом и уехали, сказали «поехать в Москву» – оказались на Красной площади с плакатом, теперь летели в самолёте. Наверное, в тюрьме было бы проще: не тряслись бы от страха и неизвестности, сидели бы себе на нарах и спали бы спокойно. Взглянул на дочь. Досталось малышке. Приходила из школы с серым лицом, наскоро ела без аппетита и не выходила из своей комнаты. Он стоял под дверью и слушал, как она плачет, боялся зайти к ней. Как помочь, не знал. Знал только, что в школе ей не сладко. Классная руководительница посмотрела волком, когда он пришёл на родительское собрание и спросил, почему у Розы нет оценок в дневнике ни по одному предмету:

– Она готовится к урокам. Сидит над книгами всё время.

– Не знаю, к чему она у вас готовится, но оценок не заслужила.

Бедная девочка, похудела, почти не дышит, только оглядывается по сторонам. Не выдержит она школу. Жена тоже не спит, охает и держится за сердце. Видано ли. В тюрьму его посадят, а как она справится с детьми одна? Чем кормить их, если в доме он один работник, его упрячут за решётку неизвестно на сколько лет и неизвестно за что. Выйдет на волю, и пальцем будут показывать – дочь бандита, дочь вора, дочь баптиста. Как дети будут жить с клеймом? Дети и внуки будут тоже прокажённые.

Роза смотрит на него с упрёком, думает, что отец бестолковый и поэтому делает так, как ему советуют. Не может показать детям и жене свой страх за будущее. Много думал. Вернуться надо туда, откуда уехали предки с Библиями в руках. С Библией он и вернётся на свою родину. Сейчас надо молчать, пусть жена и дети привыкают к тому, что происходит. Ведь любое растение, дерево, кустарник или рассада болеют, когда их пересаживают в грунт: сколько ни поливай, ни ухаживай за ними, всё равно надо время, чтобы принялись в новых условиях. Они должны привыкнуть, обжиться и пустить ростки в новой стране, переболеть, но прижиться. Всё. Назад дороги нет. Понять и принять, на всё воля божья.

Так рассуждал отец, глава семьи, пока летел в самолёте. Мозг человека, который никогда не думал и не анализировал события, а только принимал на веру то, что было написано в Библии, с трудом находил проблески света. Яков Ган привыкал к переменам и отказывался от установок, с которыми прожил всю долгую и бесхитростную жизнь.

Роза удивилась, когда отец непривычно твёрдо сказал им: «Привыкать будем к новой жизни. Не ропщите, примите с благодарностью перемены, которые идут от Бога!» И замолчал. Не задавал лишних вопросов, отвечал только тогда, когда спрашивали. Он молчал, но в нём произошли перемены, которые почувствовали и дети, и жена; это был уже не тот растерянный и испуганный угрозами человек, который не мог дать отпор несправедливости, он нащупал дно, от которого оттолкнулся и выплыл наверх.

Глава 16. Как Роза с родителями приехали в Германию

В аэропорту Дюссельдорфа их окружили со всех сторон и начали щелкать фотоаппаратами. Роза широко открыла глаза и старалась не горбиться, но опять получилась страшная: глаза выпученные и стоит так, как будто проглотила палку. И мать не лучше, сморщила лицо. Фотограф поймал момент: на снимке мать словно стесняется своего вида. Ссутулилась, смотрит исподлобья. Стыдно, видимо, ей за отца в обносках залатанных. Вальтер весело пялится в объектив. Ему всё нипочём. Оглядывался по сторонам, когда Розе хотелось провалиться сквозь землю от смущения, отец нелепо бормотал слова о вере к Богу, которая принесла им много страданий, очищающих душу человека. Его слова переводила женщина с выражением беспристрастности на лице, не дослушав до конца, как будто знала всё заранее. Не понравилась она Розе. С первого дня в Германии стала главной, распоряжалась ими и командовала, находилась с ними постоянно, а незнакомые мужчины в чёрных костюмах и чёрных очках исчезли.

– Жить будете здесь, это ваш дом, на первом этаже расположены кухня, зал, кабинет и два туалета, один для вас, другой для гостей. Спальные комнаты наверху, поднимитесь и увидите. Во дворе можно гулять, но выходить за ворота нельзя без разрешения, ключи у меня. На кухне в холодильнике продукты, которые будут необходимы в первое время, разберётесь. Приводите себя в порядок, новая одежда в пакетах у входа, старую выбросите в мусорный бак на улице для переработки. С завтрашнего дня у вас будут убираться и помогать готовить еду. В двенадцать часов дня я вернусь.

Слова командирша произносила так, будто рубила дрова, с придыханием и резко, смотрела прямо в лицо, словно подозревала их в чём-то плохом. Костюм серого цвета и белая блузка были тщательно выглажены, каблучки стучали чётко и уверенно, будто маршировали. Вспомнив эту невзрачную тётку, Роза поймала себя на мысли, что она сейчас похожа на неё: обе высокие и худые, плоскогрудые и бесцветные, даже цвет глаз был одинаковым, серым. Мальчишки из класса, если бы увидели её теперь, сплюнули бы в сторону:

– Доска, два соска! – как выкрикивали Розе вслед когда-то. Девочки рядом были полненькие, весёлые хохотушки, с большой грудью, как у взрослых женщин, носили настоящие покупные бюстгальтеры, не сшитые дома, как у неё. Интересно, а у командирши какие лифчики? Сама сшила, наверное, в магазинах такого размера не найдёшь. К своему удивлению, она в пакете, подписанном «Для девочки», нашла пять бюстгальтеров разного цвета, подошедших ей, плотно обхвативших маленькую грудь. Нижнее бельё, комплекты для сна, футболки и джинсы, платья, блузки и пиджаки, плащи и курточки – всё пришлось ей впору. Так же обряжены были и остальные. Мать прикладывала к себе платья разных фасонов, переобувалась и смотрела на себя в зеркало, разрумянилась, как невеста на выданье, отец щупал пиджак и разглядывал подкладку, качал головой и восхищался, что отличная ткань. Вальтеру было всё равно: разбросал в своей комнате на полу вещи и забыл про них, сидел за письменным столом и разбирался в какой-то чёрной пластмассовой квадратной штуке с цифрами на кнопках, разглядывал схему на бумаге и рылся попутно в словаре.

Дверь в спальню к родителям открылась рывком, Вальтер на пороге закричал с безумным видом: «Телефон, у меня настоящий телефон, как у командирши!», – испуганная мать прикрылась простынёй, Роза прибежала на крики и увидела Вальтера, который прыгал на месте и показывал всем свою игрушку.

Женщины погнали его купаться в ванную на первый этаж. Роза заперлась в ванной на втором этаже, открыла кран и смотрела, как вода пенится по белоснежным эмалированным краям ванны. На полочках стояли бутылочки с шампунем и разные средства для купания. Осторожно опустив одну ногу в горячую ванну, плеснула туда какую-то вкусно пахнущую жидкость, потом села в пену. Она сидела с закрытыми глазами и вдыхала цветочный запах, так пахли розы в их саду в Казахстане. Чистые, они сели ужинать.

– Чай не заваривается, – пробормотала мать, смотря как чаинки из разорванного с усилием пакетика кружатся сверху чашки.

Помощница по дому выхватила у неё пакет, положила в чашку и налила кипяток. Все прыснули от смеха.

Появилась командирша. Оглядела их поочерёдно:

– Через пятнадцать минут мы выезжаем из дома, – объявила командирша, оглядела их пристальным взглядом и ткнула пальцем в отца:

– Переоденьтесь, ваша одежда в коробке.

– Но я… – он не успел договорить, её уже не было в комнате.

Потом они сели в просторную машину, командирша приказала всем пристегнуться и резко тронулась с места. Они прильнули к окнам и во все глаза смотрели на чистые улицы, нарядные здания. Одни люди катались на велосипедах, другие пускали в воздух мыльные пузыри. У набережной сидели зеваки и разглядывали проплывающие мимо корабли.

Скоро они подъехали к небольшому зданию. Машина остановилась. Командирша вышла первая, подождала их и открыла дверь в парикмахерскую. Отец с Вальтером сидели в креслах в мужском зале, мать с Розой – в женском. Парикмахерша наклонила голову, оглядела их и обратилась к матери:

– Цвет, длина и модель?

Мать пожала плечами, подумала и ответила, что не знает.

Ей покрасили голову коричневой краской, посадили под какой-то колпак и сунули в руки журнал, где были красивые женщины с разнообразными причёсками. Роза сказала сама, не дожидаясь вопросов:

– Оставьте длинные волосы, красить их не надо.

От чёлки тоже отказалась. Ей помыли голову, подстригли концы волос и выпрямили воздухом, который дул из трубы, как ураган.

После парикмахерской их повезли куда-то дальше, остановились перед огромным зданием с большой круглой дверью. Стеклянная дверь вращалась, отец пыхтел и старался из всех сил удержать её, чтобы остальные успели пройти вместе с ним. Командирша подошла, молча впихнула его в зал и стала показывать, как пройти внутрь.

Они шли за ней, добрались до комнаты, где сидел мужчина в наушниках.

– Мы приехали на телестудию. Вам будут задавать вопросы, расскажете обо всём, что с вами приключилось, я переведу на немецкий язык, надо говорить громче и внятнее, – приказала командирша.

Что-то затрещало, потом на табличке перед дверью вспыхнул красный свет и начался отсчёт: 5, 4, 3, 2, 1. Начался прямой эфир. Девушка выпрямила спину, приподняла голову и с улыбкой начала задавать вопросы. Родители вздыхали и рассказывали свою историю. В конце передачи у отца задрожал голос, а мать заплакала.

– Не хотите передать привет вашим знакомым в Советском Союзе? Они вас слышат?

– Да.

– Расскажите им, как вы устроились в Германии.

Отец взволнованным голосом перечислил всех своих знакомых из Саратовской области и сказал уже в конце, надрываясь:

– Не переживайте за нас. Мы живы и здоровы, поселили нас в большом доме, в котором внутри находятся туалеты и ванные вместо бани, нас обули и одели, накормили и напоили, мы находимся не в тюрьме.

– Такими эти люди приехали к нам, – красивая девушка улыбнулась и показала газету, где с фотографии на первой полосе они смотрели в объектив в день приезда. Жались друг к другу, потерянные, в серой и неприглядной одежде. – Уже больше месяца они находятся на территории ФРГ, потому что в Советском Союзе их ждала расплата за веру в Бога.

Девушка, меняя тембр голоса, рассказывала историю их семьи. Розе казалось, что всё это происходит не с ними, а с другими героическими людьми. Мать с отцом играли свою роль без голоса: по мимике и жестам Роза читала их страдания, они не врали, родители были честны, искренне переживали и не знали, что будет с ними теперь. Откуда им было знать, что они стали участниками игры в холодной войне двух систем: социалистической и капиталистической. Кукловоды водили их по расчётливому кругу, орошаемому слезами родителей и наполненному страхами детей.

Ведущая повернулась к ним:

– Вы хотите назад в Казахстан?

– Да, да, я хочу домой! – захлопал в ладоши Вальтер, подпрыгивая на месте от радости.

Девушка на мгновение растерялась, затем улыбнулась ласково:

– Обязательно поедешь, когда вырастешь.

Отец ошибался. Они находились в тюрьме. На улицу выходить не разрешали, ключи были у командирши, еду им готовили люди, которые приглядывали за ними; жили по распорядку, который составляли не они. По утрам приезжали учителя по немецкому языку и помощницы по дому. Одна из них вытирала и без того чистую мебель, пылесосила чистые полы и готовила еду, которая им всем была не вкусу: суп, похожий на компот, мясо или рыбу без запаха, овощные гарниры, заканчивали обед и ужин десертом. На столе стояла большая ваза с деревянными яблоками и грушей, большими чёрными сливами и апельсинами. Да, и рекомендовали пить воду каждый час. Вальтер и Роза занимались немецким языком в кабинете, а родители в гостиной. Уроки шли по четыре часа каждый день. Командирша велела всем забыть про русский язык, чтобы дело сдвинулось с мёртвой точки. Роза по утрам спрашивала у родителей:

– Что у меня в руках?

– Хлеб, – смеялся Вальтер.

– На немецком, – строго пресекала она братишку, который показывал язык и убегал от неё. Он был несносный, не подчинялся никому, даже командирша спускала ему выходки и делала вид, что не видит его шалостей. Вальтеру прощали всё за весёлый нрав и теплоту, которая исходила от него волнами и грела окружающих.

Кстати, за тот выпад Вальтера на телестудии ему здорово влетело от командирши. Она несколько раз повторила, что отвечать надо только тогда, когда спрашивают. Теперь к урокам немецкого языка прибавили ещё и занятия по этикету: как ходить, когда смеяться, когда садиться и вставать. Не показывать своих чувств никогда. Гораздо позже Роза прочитала, что в монарших семьях детей тоже учили сдержанности. Для этого во время обеда их сажали рядом с людьми, которые им были неприятны, но им было велено улыбаться им. Для воспитания выдержки и терпения малолетние наследники престолов разматывали часами морские узлы, запутанные в клубок. Хорошо, что хоть во время обедов Роза и Вальтер не сидели рядом с командиршей, пришлось бы ещё и улыбаться ей. Для Вальтера пригодился бы и другой древний метод. Роза засмеялась, представила себе, как противного мальчишку отдали бы в подмастерья учиться ремеслу или воинскому искусству. Они обучили бы его ловкости и храбрости, потом выкинули бы в горы, откуда он должен был бы выбраться сам. Может быть, хоть львы справились бы с ним.

Вальтер и Роза отличались друг от друга как ночь и день. От Розы исходила волна холода и обдавала всех, кто находился рядом. С ней было неуютно, слишком честная и правильная; видела всех насквозь. При ней не хотелось смеяться и беседовать о чём-нибудь: пронзительные серые глаза просвечивали собеседника насквозь. Мать пыталась найти с дочерью общий язык, но она была как заговорённая, не поддавалась на ласки и отворачивалась от объятий. Отец посматривал на неё и ничего не говорил, только вспоминал свою покойную мать. Роза уродилась в неё повадками и тяжёлым характером. Он жалел дочь. Предвидел её одиночество: кому нужна «ледышка», холодная женщина без тепла и любви к окружающим. И успокаивал себя, что «на всё воля господня».

Роза не страдала. У неё всё сложилось отлично в Германии. Выучила в совершенстве немецкий язык, не пришлось ничего менять в поведении. Молчала и не искала подруг, не заискивала перед знакомыми; видела их недостатки и извлекала для себя выгоду. Жесты и мимика новых лиц помогали ей ориентироваться в незнакомой среде. Люди были из разных стран, а ложь и неуверенность скрывали одинаковыми движениями.

Роза удивлялась. Они с Вальтером отмахивались каждый раз, когда отец начинал с ними разговор о своём видении, что в страну скоро хлынут безбожники. О пришествии безбожников он заявил и в своей церкви. Пастор отнёсся к заявлению внимательно. Предложил ему учиться на помощника пастора на годичных курсах. Обучение поможет ему разобраться глубже в религии, чтобы вести к Богу людей, которые живут с закрытыми глазами и глухим сердцем. Почти год отец учился. В каждый приезд домой Роза заставала его с книгами по богословию и Евангелием на немецком и русском языках. Как-то мельком заглянула в его тетрадь и прочитала: «Учиться надо только у ног Иисуса Христа с Библией в руках. Но между Христом и нами находится огромный промежуток времени и разница культур. Поэтому для верного понимания Писания эту разницу необходимо знать и верно истолковывать. Я хочу нести слово Божье, потому что чувствую любовь и сострадание ко всем людям, и Бог живёт в моём сердце».

Смешно, у них семейная страсть к дневникам. Отец, малограмотный отец, корявыми буквами переписывает из книг какие-то изречения, чуть ли не печатными буквами, и печатными буквами записывает свои мысли, и странно, что они не такие корявые, как буквы. Потом в столбик шли записи дней церковного богослужения, религиозных праздников и подготовки церковного помещения к службе. Он готовился к нашествию безбожников, а её пригласили на работу, официально заявив, что Германия ожидает три миллиона переселенцев из бывшего Советского Союза. Неужели это и есть безбожники и к их пришествию готовился отец, читая Евангелие ещё усерднее, чем прежде?

Официальная власть тоже усердно готовилась. Уже была определена сумма денежных пособий, подготовлены лагеря по приёму переселенцев. И даже её приняли на работу, где она будет выполнять роль и переводчика, и психолога, и советника – командирши, одним словом. Роза станет командиршей.

«Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», ошибаешься, великий Шекспир, тебе это и не снилось. Есть повести гораздо печальнее твоих. Ты описал историю влюблённых, умерших в один день, а кто напишет о тех, кто умирал каждый час, чтобы потом, если хватит сил, родиться заново? Родиться новыми людьми, принявшими холодные серые дни без солнца в чужих краях, почему-то названных исторической родиной.

Везде своя история. Только одни написаны, приняты людьми и возвеличены, другие исчезают в промежутках дней, оставаясь просто случаем. Такие случаи, не воспетые и не оплаканные, записывала Роза в своём дневнике, чтобы найти причины тысячи несчастий переселенцев. Только поманили их пальцем, и они рванулись с насиженных мест к родной матери. Застыли у порога родного дома, снесённого давно историей. И матери тоже не было. Интересно устроен человек, который остаётся неразумным младенцем даже в старости: тянется к матери, потом к памяти о ней, и не важно, какая она была. И нет разницы в том, бросила ли мать тебя на попечение чужим людям или заботилась до конца дней, думала ли о тебе или забыла. Тень женщины, давшей тебе жизнь, сливается с твоей, но если ты оставил её сам, убежал от неё, то этот поступок влечёт за собой наказание в раскаянии.

Так и переселенцы. Отыскали мать, вернулись домой и растерялись. Где оно, материнское тепло? Оглушённые таким поворотом, они заблудились на перепутье.

Густав и Василий слушали историю из уст белокурой девушки. Внешне её невозможно было отличить от местных: худая блондинка с серыми глазами, с улыбкой на тонком лице. Белокурые пряди падали ей на лицо, она поправляла их длинными пальцами, на минуту задерживаясь у виска и закрывая глаза, как будто пыталась унять головную боль. Давно остыл кофе, никто из них не притронулся к бутербродам, из которых выглядывали кусочки ветчины с сыром, переложенные зеленью. Каждый думал о своём…

Глава 17. Розу пригласили на работу

В Германии она удивилась, что почти все живут так же, как она. И установки её не поменялись ни во времени, ни в пространстве: смотри и молчи, запоминай и молчи. Серые и неприметные, тихие и аккуратные однокурсники были похожи на неё. Роза опять оказалась одна. Одна, но одиночество было спокойное, без презрения и унизительных взглядов. Однокурсники часто звали её с собой на тусовки, от которых она чаще всего отказывалась.

Ей нравилось гулять одной по центральной улице, смотреть на витрины, заполненные одеждой, модной и дорогой.

«Ой, нет, такое я никогда не смогу надеть на себя: спина голая, юбка короткая», – пугалась она, представив себя в таком наряде. Шла мимо ресторанов, в которых сидели чинные посетители, и спускалась к набережной Рейна. Долго гуляла и бесцельно смотрела в воду. Иногда Роза шла вместе с однокурсниками и не отказывала себе в удовольствии выпить чашечку кофе с кусочком пирожного. Молодые люди бурно обсуждали темы дипломных работ, выбирали профессоров и уже подыскивали для себя работу. В их профессии нуждались ведущие компании, больницы и места не «столь отдалённые». Детские центры для работы с трудными подростками тоже нуждались в психологах.

Роза не думала, что профессия, выбранная ею, столь востребована в современном мире, забитом новыми технологиями, которые так далеки от души и простых чувств.

«Прощать и понимать», – призывало Евангелие, принимать людей такими, какие они есть. Шекспир говорил эти слова по-своему: «Любить и принимать такими тех, кого полюбишь».

Дружба, любовь и всепрощение проплыли мимо неё. Где-то они есть, как эти пароходы, медленно плывущие по Рейну, как огни в вечернем городе, как люди, которым нет дела до неё. Мир отверг Розу, зажав клещами одиночества в свободной стране. Здесь не грозили тюремным заключением, но разве одиночество лучше того наказания, от которого убежали они из Казахстана? В том наказании был определён срок, а здесь одиночество было бессрочным, во всяком случае последние десять лет.

Количество дневников росло, а ответы на тревожащие Розу вопросы не были найдены. В своих наблюдениях за окружающими девушка достигла виртуозности, изучив труды известных психологов.

Когда она перебирала список компаний, куда бы могла пойти работать, ей прислали приглашение на собеседование. Роза пришла в назначенное время по указанному адресу. Федеральное управление по делам миграции и беженцев находилось почти в центре города. Обогнув центральный вход, она прошла в служебный, где по паспорту проверили время её визита.

– Фрау Ган, рады, что вы откликнулись на наше приглашение, – вышел ей навстречу седой мужчина, назвав себя и представив остальных.

Роза села напротив и приготовилась к долгой беседе, отметив кипу бумаг перед членами комиссии.

– Изучив ваше досье, мы взяли на себя смелость пригласить вас на работу. Не скрою, что решающим фактором в выборе кандидата на эту должность явилось ваше знание русского языка и блестящая защита вами дипломного проекта, – продолжал говорить седой мужчина.

– Вот основные направления вашей работы, – женщина со строгим лицом придвинула к Розе папку.

Третий за столом записывал вопросы и ответы.

«Как на допросе», – подумала Роза про себя.

– Да, – сказала она и подписала рабочий контракт на один год. Временный, с последующим продлением по согласию обеих сторон.

Роза согласилась не потому, что предложение поступило из правительственных структур, а потому что сама выстрадала путь беженца, эмигранта, больной и мучительный. И на этом пути человек умирал и рождался заново. Ей хотелось помочь им.

Роза познакомилась с требованиями и обязанностями. Ничего нового не нашла для себя: надо молчать, наблюдать и записывать. Делать то, что делала всегда. Правда, работодатели не знали об этом, как и о дневниках, где почерк с каждым годом становился всё увереннее, а выводы – смелее.

Начиная с конца 90-х годов в Европу хлынул поток эмигрантов из Восточной Европы. Роза работала в секторе по приёму переселенцев из Восточной Европы.

Ей нельзя было общаться с этими людьми ни под каким предлогом, рассказывать о своей работе, приближённой к статусу федерального агента. От её выводов зависела дальнейшая судьба опрашиваемых беженцев.

В июне она оканчивала магистратуру, в августе должна была приступить к работе «психолога-консультанта».

За оставшийся месяц Роза подыскала себе новое жильё, вывезла вещи из студенческого кампуса и докупила вещи первой необходимости. Родителям, спросивших о её работе, ответила, пожав плечами:

– Детское учреждение какое-то в Дюссельдорфе.

– Ну и хорошо, – легко согласился с ней отец, – дети – дары от Бога.

Отец погрузился в религию полностью. Вместе с матерью ходил на собрания в католическую церковь, которая стала его домом. Дети выросли и разъехались в разные города, а они с женой занимались тем, что им нравилось. Так же как в Казахстане, читали Библию, пели псалмы, пили чай с пряниками, которые его жена пекла и в Германии. Никто никого не наказывал за любовь к Богу, естественную и необходимую для каждого человека. Жена стала чаще жаловаться на головные боли, но выглядела опрятнее, чем в прежние времена. В редкие встречи с детьми задавала им одни и те же вопросы, когда же она будет держать на руках внука или внучку. Ей хотелось внучку, весёлую и улыбчивую, как Вальтер. Но ни сын, ни дочь не отвечали на эти вопросы.

– Перестарок, кто ж такую замуж возьмёт? – думала мать, глядя на дочь.

А дочери было не до замужества.

Работа, поначалу казавшаяся лёгкой, высасывала из Розы все силы. Она не смогла отгородиться от услышанных историй щитом, как посоветовали в Федеральном управлении. Глаза, по которым Роза должна была вычислять ложь, говорили чаще всего правду. Не будут люди бежать из родных мест без причин. Значит, плохо им было. Как было плохо её семье, которую хотели наказать, чтобы поставить галочку в служебном списке. Роза до сих пор съёживалась, когда вспоминала презрительные взгляды одноклассников. А подруга, которая день и ночь жевала у них дома мамины пряники, отворачивалась при встрече, отводила глаза в сторону.

Что могли знать работники управления, живущие в тепле закона, про всё это?

– Фрау Ган, вы не должны сочувствовать беженцам или переселенцам, ваша задача – констатировать факт, присутствие или отсутствие лжи, никаких эмоций, – напомнили ей ещё раз в первый день работы.

Не получалось без эмоций, она несла их в дом, как сумку с продуктами из супермаркета, расставляла по полкам и продолжала анализировать. Первая оболочка – внешность, вторая – то, что не дозволено увидеть чужим: дом, привычки, мысли и душа допрашиваемого. Всё это она должна была увидеть. Видения переносила в дневник, который распух от записей. Первый слой оставляла в комнате для допросов, остальные слои Роза словно разрезала у себя на листах бумаги; они рассыпались, как крошки маминого печенья, но не таяли, а будоражили воспаленный мозг девушки.

Последние научные изыскания психологов не оставляли больших шансов на успешную жизнь детям из семей беженцев и переселенцев. Дети, которые выросли в нищете и в гонениях, не добивались больших успехов по сравнению с теми, кого отшлифовал достаток. Именно достаток прививал детям из богатых семей вкус к хорошей литературе, приучил к занятиям спортом, к экскурсиям по музеям и картинным галереям. Родители и школа учили их делать правильный выбор, слушать и уметь убеждать других.

Взрослые спрашивали у детей совета, считались с их мнением и уважали детское восприятие мира. Не заставляли, а вели по жизни за руку, учили различать видеть мир, блестящий и обманчивый.

А в семьях беженцев и переселенцев не было времени и возможностей для таких нежностей. И они теряли друг друга, родители и дети.

Роза ужаснулась, когда прочитала процентное соотношение преступлений, совершённых переселенцами и местными жителями. Первые были «победителями», местные не могли их догнать. Купила новую огромную тетрадь – следующий дневник, где она могла бы задавать вопросы и отвечать на них. Можно было написать трагедию в духе любимого Шекспира. Эти размышления стали основными в профессорской диссертации, для которой она собирала материал. Чтобы анализ психологии переселенцев и беженцев был реальным, а не подогнанным под штампы, Роза написала письмо начальству, прося разрешения посещать лагеря беженцев официально, как психолог, с допуском в личные дела лиц, которые её заинтересуют.

– Почему так быстро разрешили? – удивилась она полученному положительному ответу и домыслила: правительству тоже надо знать переселенца в лицо – привычки, взгляды на жизнь, планы на будущее. Знать, чтобы вовремя поощрять рост и желания, не всегда держать в узде. И тут Розу посетила первая тихая, как она сама, крамольная мысль: вспомнили, позвали на родину, сорвали с насиженных мест будущих граждан Германии не от большой любви, не для воссоединения, а чтобы восполнить редеющие ряды своих родных детей – настоящих немцев, кто родился и вырос здесь, а не искал счастья в бескрайних просторах России. Остыло сердце матери за много веков, да и мать стала другой, расчётливой и холодной.

По-другому нельзя было никак: приехавшие считали, что попали в рай, где просто так раздают пряники, не надо трудиться, не надо думать. А думать надо было много и обо всём. Социальные пособия платили тем, кто не мог найти работу, а её хватало, рабочие руки требовались везде. Переселенцы удивлялись, что проще найти работу, чем грязь в чистой Германии.

Из грязи и пыли, в которой они жили прежде, переселенцы попадали в другой мир, чистый и узаконенный, где теперь жили ровненько. От голода никто не умирал и не переедал. Вот к таким заключениям пришла Роза. Даже её сердце, привыкшее к холоду, вздрогнуло от масштабов разницы двух совершенно разных миров, которым придётся жить вместе в одном доме: вернувшимся из вольных степей и жившим в ровном достатке и экономии на берегу Рейна.

Глава 18. Истории в дневнике Розы

9 июня 2000 год. Германия.

Роза твёрдым почерком заполнила первую страницу нового дневника, записи которого должны были лечь в основу её будущей диссертации. Фридланд – основные ворота для въезжающих в Германию – встречал почти всех. Сюда переселенцы прибывали семьями, порой целыми деревнями из Казахстана. Село Степное находилось в тридцати километрах от места, где прежде жила её семья. Она решила взять для анализа тех, кто был родом из родных краёв.

Кольнуло сердце, когда она прочитала название мест, которые были записаны в досье переселенцев. И на миг перенеслась туда.

Крепко сбитые дома, выбеленные извёсткой, нарядные и чистые, стояли в бескрайней степи. Всё радовало глаз: сараи, в которых продуктовые запасы были разложены с немецкой точностью, куры во дворе, неторопливо купающиеся в песке, коровник, где протяжно и сыто мычала скотина, свиньи, которые ленились хрюкать.

Весна, лето и осень были жаркими для жителей села. С утра, ещё до появления первых лучей солнца, селяне работали на поле: сажали весной, растили летом, убирали осенью. Механизаторы, в чьих руках комбайны, трактора и грузовые машины были послушными как дети, славились отличными специалистами, лучшими работниками. Огороды, фруктовые сады и виноградники украшали их дома, земли в степи было немерено. Когда колхозные поля были убраны, немцы брались за домашние дела: срезали огромные кисти винограда, давили ягоды в чанах и делали вино по особому рецепту. Кололи свиней, вскормленных хлебом и пшеном, забивали кур, гусей, уток. В огромных бочках засаливали свиные окорока, предварительно вырезав берцовую кость. Раствор солили до такой степени, чтоб картошка не тонула в ней. Почти месяц окорока напитывались солью, потом вымачивались в пресной воде, висели на железных крючках, чтоб стекла вода и мясо подвялилось. И только потом начинали коптить. В каждом дворе стояли самодельные коптильни, простые по устройству: железная бочка без дна с одного конца ставилась на землю, к ней проводили дымоход от печки, которая стояла так, чтобы дым остывал, пока добирался до подсушенных и подвяленных окороков, крепко висевших на железных крюках. Через неделю коричневые с золотистым оттенком окорока перевешивались на другие крюки в подвале, где на полках стояли в ряд многочисленные банки с консервированными огурцами, помидорами и всякой зеленью с огорода. Первый шмат копченого мяса отрезал хозяин, заносил в дом и показывал его остальным домочадцам со всех сторон. Отрезал себе кусочек и довольно кивал: не пересолил, не перекоптил, не сырое. Кусочки мяса запивали молодым домашним вином, пропитанным степным солнцем и едва уловимой горечью степных трав. Пили за новый урожай и достаток в доме, за здоровье своё и соседей. Крепкое немецкое хозяйство на казахской земле было органичным, оно вписывалось в картину счастливой и свободной жизни без головоломок и партийных лозунгов.

В воскресные дни хозяйки стояли на рынке, торговали творогом и сметаной, тушками кур и уток, варёной домашней колбасой. Возвращались домой с покупками для детей. Дети радовались обновам, примеряли и разглядывали себя в зеркале. Матери любовались детками и смеялись вместе с ними.

Свобода. Запах свободы стелился в казахских вольных степях. Немцы работали охотно, жили с любовью, знали, как и что делать. Не заморачивали особенно голову учёными премудростями и книгами, не особо нужными в их большом хозяйстве.

Дружба. Местные жители давно уже забыли, кто немец, а кто казах. Немцы готовили казахские блюда, а казахи – немецкие, помогали друг другу советами.

И неожиданно в 90-е годы немцы засобирались в дальнюю дорогу.

– Куда? – спрашивали их соседи-казахи.

– На родину, – казахи моргали и не понимали, какая такая родина, здесь соседи-немцы родились и здесь состарились.

Появилась традиция: устраивали проводы отъезжающим, накрывали столы, дарили друг другу подарки и плакали. Первые отъезжающие хранили тайну, чтобы не сглазить переезд и держаться подальше от беды, видевшейся им на каждом шагу. Молчали, но глаза выдавали их: безразличный взгляд, мыслями они уже находились в незнакомой прекрасной Германии. Там будет все. А что «всё» – не представляли.

Роза знала такой психологический синдром: массовый психоз или «кольцевая реакция», когда человек, «заражая» своим поведением в толпе другого человека, видит и слышит его реакции и в результате «заражается» сам, повышая собственную возбуждённость и активность. Возникают так называемые «циркулярные реакции», то есть процесс кружения, взаимного взвинчивания, который, как центрифуга, разгоняет эмоции. Сама толпа является её ускорителем.

Слухи подливали масла в огонь, который разгорался всё жарче, потому что теперь получали письма от первых переселенцев, кто был уже за границей. Иногда отправители вкладывали в почтовый конверт тонкие пакетики с краской для пасхальных яиц. Счастливчики бегали по домам и показывали соседям и родственникам пакетик, потом бегали с яйцами, выкрашенными во все цвета радуги.

– Да, луковой шелухой таких цветов не получишь, – горевали те, кому письма оттуда не приходили.

– Анна написала, что там сапоги зимние можно купить на любой вкус, даже на мои толстые короткие ножки.

– Пряжи шерстяной полно, какой хочешь.

– А колбас – видимо-невидимо! Роберт выучить не может наизусть названия сортов, чтобы устроиться на работу в колбасный цех.

– Шампунем улицы моют, а мы для головы достать не можем.

Нереальные картины будущей красивой жизни, рек с молочными берегами и чудо-печками лихорадили немцев, которые родились и выросли в степи, пыльной и далёкой от чудес света.

Взъерошенные, они собирались за чудесами, продавали дома и нажитое имущество и не знали, что делать с излишком денег. Зачем что-то покупать, если в Германии можно приобрести всё, а здесь и купить ничего нельзя – полки в магазинах с одеждой пустые; золота нельзя много вывозить. Раздать деньги? С ума ещё не сошли, да и рука не поднимается отдать бумажные купюры чужим людям. Сжечь? Тоже рука не поднимается. В Москве купить чего-нибудь? Нельзя. Багаж – 20 килограммов на один билет. Так и терзали их мучения до столицы, где отваливали деньги ловким дельцам, которые помогали им оформлять бумаги, снять квартиры до отъезда и возили по городу. Но находились среди переселенцев и такие, кто оставлял дома нуждающимся соседям. И, уезжая в страну мифических отцов, просили лишь об одном – приглядывать за могилками родственников, оставленными в казахской степи.

Роза выписывала фамилии переселенцев из села Степного, которое находилось рядом с её прежним местом жительства. Встречались знакомые, некоторые даже бывали у них дома, приезжали в гости на праздники или на дни рождения.

Первая графа – фамилия, имя и отчество.

Вторая – год и место рождения.

Третья – образование и профессия. Графы совпадали: год рождения – довоенный, образование – прочерк или начальная школа, четыре класса.

Послевоенные годы рождения выдавали восьмилетнее образование или курсы механизаторов. Родившиеся в пятидесятые уже немного разнообразили картину: имели восьмилетнее или полное среднее школьное образование, заочно оканчивали техникумы или курсы; они уже отбывали воинские повинности в Советской армии.

Механики, водители, складские работники, колхозники, трактористы – основные профессии переселенцев первого поколения, прибывших в 90-е годы на историческую родину в Германию.

История водила по кругу события и людей, которые зависели от монарших указов в России и сухих пунктов законов бундестага в Бонне.

Роза читала Манифест Екатерины Второй, в котором она дозволяла иностранцам переселиться в Россию, даровала им земли, освобождала от налогов и воинских обязанностей. Всем, кроме евреев: для них Россия была закрыта.

Через несколько веков бундестаг решил вернуть тех, кого Екатерина Вторая заманила в Россию, чтобы не тосковать одной в холодных краях. Теперь обратный закон позволял всем этническим немцам вернуться на историческую родину. И без ограничений давал разрешение на въезд в Германию евреям, которым фашистская Германия нанесла непоправимый физический и моральный ущерб.

Семье Ган в Германии, о которой они не мечтали, повезло. В Бонне, тогда ещё на территории ФРГ, им выделили дом. Большой. Три спальни и одна гостевая на втором этаже, там же находились раздельные туалет и ванная комната. На первом этаже – рабочий кабинет, зал, совмещенный с кухней. Стеклянные двери из зала выходили во двор с газоном, свободной земли под огород не было, как и хозяйственных пристроек. В подвальном отсеке стояли две стиральные машинки.

– Зачем две, нам и одной хватит? – удивилась мать Розы.

– Одна для сушки белья, – улыбнулся провожатый, который неплохо объяснялся на русском языке.

Будущая хозяйка стала разглядывать на кухне странные печки квадратной формы.

– Микроволновка, греть еду будете, – опять улыбнулся провожатый.

Вальтер носился по комнатам, а Роза перебирала книги на немецком языке.

Так безбедно началась новая жизнь, в которой не было места для тревог и беспокойства. Детей определили в школу, где их год учили только немецкому языку. Розе выучить язык помогли книги, их она читала каждый день. В комнате повсюду лежали исписанные листочки со словами на немецком и русском языках, испещрённые цветными карандашами. Словарь для перевода был всегда при ней. Потом к нему добавился ещё и толковый словарь немецкого языка. Роза переживала, что будет учиться с маленькими детьми, если не нагонит учебный материал. В сентябре они с Вальтером проходили тестирование по всем предметам на немецком языке и им позволили продолжить обучение вместе со сверстниками.

Роза мечтала после школы осилить программу «Абитур», позволяющую поступить в университет. У неё всё получилось, но мир, в котором она жила, не изменился: был такого же серого цвета, как небо над Бонном, без ярких красок и всполохов чувств, без подруг и друзей. Светло-голубые глаза, почти водянистого цвета, смотрели вокруг спокойно, не задерживаясь ни на ком: она боялась ещё раз обжечься об окружающий мир. Высокого роста, худая, без положенных выпуклостей на девичьей фигуре, похожая на тень, она слилась с городским пейзажем, тоже серым и безликим.

Вальтер обзавёлся кучей друзей и щелкал учебную программу, как семечки. Математика, информатика, все предметы, кроме литературы и немецкого языка, были ему доступны. Он пропадал с друзьями в городе. Роза их и в глаза не видела: в Германии не принято было ходить в гости к друг другу, да и дом их находился на окраине. Проще было собраться в каком-нибудь клубе. Вальтер развлекался на полную катушку. Наслаждался свободой так же, как и в Казахстане. Для него почти ничего не изменилось. Изменилось всё для родителей. В первый год после приезда их часто вызывали куда-то, они отвечали на вопросы: почему и зачем уехали, кто им грозил, чем отличается жизнь в ФРГ и в Советском Союзе, не жалеют ли они о переезде. Выступали по радио, рассказывали о прошлой жизни, о городе в Поволжье, как избежали тюрьмы и счастливы здесь находиться с Богом.

«Бог, отец наш небесный, привёл меня сюда, я счастлив!» – восторгался отец, плакал и сморкался в большой носовой платок, который всегда держал наготове. Плакал и был счастлив, что никто и ничто больше не угрожает его вере в Бога.

Бывший тракторист не понимал, что участвует в большой игре двух разных политических систем, которым дела не было до религии. Он просто верил в Бога, молился и благодарил за то, что «пути господни привели в рай».

Однажды за семейным ужином он рассказал жене и детям, что надо готовиться к нашествию безбожников, надо привести их к религии, чтобы избежать беды.

– Откуда такая информация? – посмотрела на него дочь. Жена всплеснула руками и начала охать, а Вальтер, не слушая отца, с аппетитом ел кусок за куском домашний пирог. Мать по привычке пекла пироги такие же, как в Казахстане.

– Привиделось, – многозначительно ответил отец. Он стал невыносимым: каждый разговор, каждый случай и незначительная деталь приводили к упоминанию о делах божьих. В кирхе, куда они ходили по воскресеньям, проповеди читали на немецком языке. Он открывал Евангелие на русском и читал, слабо шевеля губами. Другие верующие, послушав проповедь пастора, рассаживались группами и беседовали. По праздникам организовывали винопитие с сырными закусками. Из церковного двора в такие дни доносились музыка и смех. Но у отца не сложились отношения с остальными прихожанами. Любезно поздоровавшись, они отходили от него в сторону. И он приносил домой мысли, не разделённые с остальными верующими. Дети расходились по комнатам, одна мать кивала ему.

Постаревшие, несмотря на спокойную и сытую жизнь, они проводили вечера одинаково: включали телевизор и смотрели картинки. Но вскоре научились простым предложениям и пытались разговаривать с детьми на немецком языке:

– Что хочешь сказать? – дёргал плечами Вальтер. – Скажи на русском.

– Забыл русский, – шутил отец.

Раз в месяц на банковский счёт поступала большая сумма в немецких марках, социальное пособие, которое тратить было не на что и не на кого. Роза жила отдельно, сама зарабатывала. Вальтер тоже не нуждался в материальной помощи. Со временем интерес к их персонам утих; никуда не приглашали, иногда приезжали фотографировать на фоне сада или в зале с Библией в руках.

Но провидение отца не обмануло: в страну хлынули безбожники.

А у Розы появлялись страницы в дневнике, облитые соусом горечи, непонимания и удивления.

Она не успевала записывать истории чужой жизни, происходившей здесь и сейчас. Трагедии Шекспира были прочитаны и отыграны давно, выдуманные герои стали бессмертными. Переселенцы же, живые люди, страдали, умирали на самом деле за эмигрантским тяжёлым и душным занавесом. Роза страдала вместе с ними, пыталась помочь и не видела выхода. Каждый новый день подкидывал ей истории, происходившие с переселенцами. Такие сюжеты не пришли бы в голову ни тем, кто писал Евангелие, ни великому Шекспиру, который знал всё об изнанке человеческой натуры со дня его сотворения.

Из дневника Розы.

«Переселенка А. К. подрабатывала у одного злого старика – немца. Он выпытывал у неё, откуда она приехала в Германию? Стал придираться по мелочам, когда узнал, что она из России. Пытался ущипнуть за грудь и бёдра. Ходил кругами около неё и бормотал, похотливо разглядывая её.

– Всё равно по-моему получилось. – Войну выиграли, а трешь полы в моём доме, доме бывшего фашиста.

Заставлял часто менять постель, нижнее бельё.

– Вчера меняли.

– Понюхай, русская свинья, – последние слова бормотал он. И заставлял нюхать, радуясь своей победе. Она подносила к носу его полосатые трусы.

– Лучше, лучше нюхай и не спорь с хозяином, не то откажусь от твоих услуг.

В эту минуту ей хотелось вцепиться в морщинистое горло мучителя, потом вспоминала про марки, которые могла потерять и исполняла его желание.

Не легче было в доме престарелых, где она подмывала усохшие ягодицы под один и тот же разговор:

– Терпеть не могу этих русских, понаехали.

– Тебе не всё равно, кто моет твою грязную задницу? Хорошо же, что русская. Победители подтирают нам зад.

Противные были старики, злые.

И ещё у одного подрабатывала. Долго не могла заснуть после его откровений. 96 лет стукнуло бывшему бандеровцу. Нравилось ему в деталях рассказывать, как убивал детей и женщин, у них в шайке были свои методы. Рассказывал и поглядывал на неё одним глазком: ждал похвалы и смотрел пронзительным взглядом, от которого ей становилось не по себе. Вот какой гарный он был хлопец.

– Попал сюда как пострадавший от советской власти, беженец. Сын мой банк основал, строительством занимается, очень богатый.

Наверное, сын был не бедным, потому что еду старику привозили из ресторана по меню: несколько видов салата, первое, второе и десерт.

– Вон там возьми, – кивнул он на шкаф. На нижней полке стояла пузатая бутылка русской водки «Смирновской», опрокидывал в себя полстакана и вытирал рот:

– Теперь можно пообедать.

Намучилась женщина и физически, и морально. Потом получилось у неё перебраться на юг Германии и завести пасеку. Даже пчёлы не так больно жалили, как первые годы жизни на новом месте».

Записывая очередную историю, Роза вздрогнула и подумала, что рано умер Шекспир, не дожил до сюжета таких трагедий. Семья в маленьком посёлке в казахской степи была крепкой: три сына-механизатора, две дочери и куча внуков. Конечно, и их тоже захватило «великое переселение», подались вместе со всеми в райские края. Приехали, распаковались: вот они – мы. И окоченели от ежемесячных счетов за свет, воду и газ. Сидели вечерами каждый в своей конуре и боялись включать свет и телевизор, водой пользовались так, как будто находились в пустыне. Больше всего их пугал счётчик для воды, похожий на мину.

– Тик, тик, тик – отсчитывал он каждую каплю, льющуюся из кранов и унитазов, раковин и ванны.

– Никогда не буду платить за воду, я не идиот, – орал один из братьев и хвалился перед другими: открыть кран надо так, чтоб счётчик не застучал. В кастрюльках, чашках и старых баках, которые он притащил с работы, плескалась драгоценная жидкость.

Стиснув челюсти, жена его, кстати, не немка по национальности, экономила на всём и откладывала марки. Любила она ездить по гостям, подумаешь, отдаст в подарок полтинник, зато уж душу отведёт на месяц вперёд. Её цепкости можно было только позавидовать: выучила немецкий язык и помогала заполнять анкеты ещё и другим переселенцам, завела себе и адвоката семейного, и доктора. Не стеснялась и не переживала, потому что она ехала не к мамке родной, как немцы на родину, а к чужим, где никто не будет радоваться ей и гладить по голове.

– Красивое пальто? Старуха одна помирала, завещала своей сестре, а я что – дура, передавать такое добро? – говорила она с удивлением.

В Германии озверела из-за счётов на воду, свет, газ и обвиняла мужа во всех бедах.

Муж устал отбиваться от её нападок, от беспросветной работы, от тоски и ушёл из дома. Ушёл поздним вечером и не вернулся. Тело нашли в лесу только весной, исклёванное птицами и висевшее лохмотьями на дереве.

– Вы уедете к себе на родину? – спросила её Роза.

– Я что – дура? – услышала она предполагаемый ответ. Тем, кто приезжал с расчётом, было легче, чем немцам-переселенцам, которые думали, что едут в отчий дом, тёплый и родной, где после многих лет скитаний они смогут расслабиться и зажить без оглядок.

Глава 19. Дэн учится

Густав с Василием работали без выходных. Империя росла. Русские магазины открывались по всей Германии и кормили три миллиона переселенцев. Им никто не мешал работать самозабвенно. Жена развлекала сама себя. А Дэн учился.

Он приезжал домой на выходные, закрывался в своей комнате до отъезда, почти не разговаривал с родителями; от того весёлого мальчика, который бегал хвостиком за отцом, не осталось и следа. Может быть, школа давила на сына? Нет! Густав вспомнил, как приехал на первое родительское собрание и был ошеломлён тем, что увидел.

Он вспомнил родительские собрания в прежней школе, где Дэн учился до отъезда в Германию. В душном классе родители, опустив голову вниз, слушали обвинения классной руководительницы: не учится, дерзит, дерётся, почему вы не контролируете своих детей. Больше двух часов поочередно она давала характеристики каждому ученику в классе, нелестные и откровенные. Папы и мамы отличников недоумённо оглядывались на нерадивых родителей двоечников и идиотов.

– Встань от меня подальше! – закричал Густав на сына после одного из таких собраний.

– Почему? – заволновалась Инга.

– Чтобы я не убил его.

И сунул под нос Дэну дневник:

– Кто подделал подписи учителей?

Дэн попятился назад и подумал, что не повезло ему сегодня. Сколько раз он под копирку ставил подпись математички, и никто не замечал. Надо же, папаша пошёл на собрание в первый раз и сразу его разоблачил.

– Не пойду позориться, – отмахнулся Густав в конце следующей четверти и больше не ходил на родительские собрания.

– И я не пойду, – отозвалась Инга.

Густав с волнением шёл на встречу с классной руководительницей в новой школе, готовился к неприятностям. У входа в актовый зал выстроились в ряд учителя с директором.

– Добро пожаловать, – услышал он голос директора, высокого молодого мужчины в светлом костюме и галстуке. Похоже, это был единственный мужчина в педагогическом коллективе.

Густав прошёл вперёд и втиснулся в кресло в первом ряду. На сцену лёгкими шагами поднялись те, кто стоял у входа. Директор сделал шаг вперёд и начал говорить. Представил коллег и уступил место учительнице. Она включила огромный монитор и начала рассказывать. Перед глазами родителей проплывали школьные корпуса. Основное здание в три этажа. Внизу секретариат и кабинеты директора, учителей, медицинский пункт, библиотека и читальный зал. Лифт. Дети поднимались на нужный этаж и расходились на занятия. Кабинет химии потряс Густава – настоящая научная лаборатория, с проводами, подсоединенными к колбам, с водопроводом и раковиной у парты. Он сам с удовольствием колдовал бы здесь и проводил опыты. В его деревенской школе учительница на доске выводила формулы и рассказывала, как происходит химическая реакция, которую трудно было представить. Ученики на мониторе что-то сыпали в колбы, чем-то заливали и внимательно следили за тем, что происходит. Густав разволновался, смотря короткометражный фильм: а вдруг взорвутся?

В кабинете географии глобусы, намертво привинченные к крышкам парт, мерцали голубым цветом и при объяснении учителя включали нужную часть планеты.

Компьютерные классы были оснащены лучше, чем в научно-исследовательском институте, где он проработал много лет.

Отдельно от основного учебного здания располагался ресторан, куда во время перемены в 12 часов дня стекались ученики. Тщательно продуманное меню – супы и вторые блюда, десерт и фрукты – горой красовалось на каждом обеденном столе. Кока-кола и шоколадные конфеты запрещены, дети ели только полезные продукты. Меню ресторана было доступно родителям для знакомства, оно публиковалось на официальном школьном сайте. В глубине закрытой территории находился большой бассейн. Начальные и старшие классы посещали его в обязательном порядке, потому что в жизни каждому пригодятся уроки по плаванию, как сказали на родительском собрании.

Преподаватели менялись каждый год. В этом году математику вёл учитель из Канады, который слыл очень требовательным и строгим. Интересно было, что учеников ежегодно сортировали, делили по классам заново: так дети быстрее адаптировались в незнакомых условиях, привыкали к новым лицам и не чувствовали стеснения в общении друг с другом. В старших классах учеников вывозили на различные конференции и слёты как внутри Германии, так и за рубеж. Их учили доказывать свою точку зрения во время диспутов, убеждать оппонентов в собственной правоте, готовили ко взрослой самостоятельной жизни.

Школа достойно отбивала большие деньги, которые родители платили за обучение детей, и продумывала каждую деталь, чтобы разнообразить досуг учеников после уроков.

Спальные корпуса находились за несколько километров от школьной территории, по утрам детей на занятия привозили на автобусах. Здание, где жили дети, было двухэтажным, огороженным. На первом этаже – пропускной пункт, куда посторонний мог пройти только по документам, удостоверяющим личность. Столовая, учебные комнаты с библиотекой, зал с телевизором и небольшой дворик с маленькой клумбой живых цветов между корпусами находились под прицелом воспитателей круглые сутки.

Спали на втором этаже. По всему коридору слева и справа шли комнаты для каждого ученика отдельно. Строгие и скромные, с самым необходимым набором мебели: узкая деревянная кровать, книжные полки над письменным столом, узкий шкаф для одежды. Перед сном воспитанники обязательно открывали двери в комнату, чтобы их могли видеть воспитатели. Два дежурных поста находились в начале и конце коридора, откуда темнел зрачок камеры видеонаблюдения. Густаву всё понравилось. Он так и сказал сыну и наткнулся на его пренебрежительный взгляд.

Дэн задыхался в школе. Ему казалось, что он превратился в оловянного солдатика. Оловянного солдатика без чувств: по команде должен маршировать, по команде поворачиваться налево и направо, по команде бежать в туалет справлять нужду, по команде садиться и оглядываться на камеру на потолке.

Прилепили бы на груди порядковый номер и дело с концом, всё равно никто не знает, как его зовут. Он сидел на уроках, уткнувшись носом в книгу или в тетрадь, как будто ему было интересно. В классе занимались всего восемь учеников, а по имени никто к нему не обращался. Однажды услышал, как два одноклассника тихо переговаривались, один из них кивнул на него и сказал:

– Вон тот – русский.

– А ты фриц недобитый, – с ненавистью произнёс про себя Дэн.

Не получалось переступить черту, которая пролегла между ним и классом: не хотели они дружбы с ним, да и какая дружба может быть? Драться не умеют, в футбол не играют; ходят по школьному периметру, боятся лишний шаг сделать. На уроках он сидел один, на переменах тоже бродил в одиночку по территории, наблюдая исподлобья за остальными.

Дэн забыл, когда смеялся в последний раз. Кому об этом расскажешь? Тошно было ему и дома: отец приходил поздно вечером и начинал бормотать про свои русские магазины, русские продукты, русскую водку и русскую колбасу. Значит, не зря Дэна в школе называют русским? Сам не знает, кто он есть на самом деле. И дома не лучше. Мать не похожа на себя прежнюю, даже готовить перестала – приедешь на выходные к ним, тащат его в ресторан. Лучше дома сварила бы борща или пельменей налепила, заикнулся один раз об этом, так она расхохоталась:

– Сынок, какие пельмени в Германии? Я их столько налепила за свой век, что вспоминать страшно. Отбивные вечером в ресторане будешь кушать.

И шла по магазинам покупать новую одежду. Она располнела, выкрасила волосы в белый цвет, старалась быть похожей на тетю Эмму: не смеялась заливисто, как раньше, улыбалась одними губами, хоть в глазах иногда прыгал прежний бесёнок.

– Мам! – звал её Дэн.

– Что тебе, занята я.

– Ничего, – отворачивался он от неё и злился: – Хоть бы раз меня погладила, всё тряпки щупает. Ненасытная.

Дэн вспоминал, как в маленькой кухне старой ташкентской квартиры они дурачились втроём: мать раскатывала тонкие кругляшки из желтоватого теста, отец лепил пельмени неправильной формы, а он рассыпал муку на столе и рисовал разные фигурки. Мать сердилась на них, отец чмокал её в перепачканный мукой нос, и она довольна улыбалась. Потом шумовкой доставала отваренные пельмени, которые катались по тарелке и брызгали соком. И Дэну было хорошо с родителями, тепло и весело. Он жмурился, потом потягивался, хотя знал, что услышит строгий голос мамы:

– За столом не потягиваются!

И куда всё делось в холодной Германии, как будто вещи перевезли, а тепло и уют бросили там, забыли впопыхах… Как муторно и тошно на душе.

Дэну было плохо. Серые стены, обесцвеченные взглядами со всех сторон. От них нельзя было спрятаться даже ночью, в открытую дверь бесшумно заглядывали воспитатели, чтобы проверить воспитанников: спят или заняты непристойными делами? Противно было ему, что увидят его без одежды, и поэтому заматывался в одеяло, как в кокон. Также свёрнута в кокон была и его душа. Как ему было тоскливо, родители, занятые устройством своих дел, не замечали.

– Мы привезли тебя в новую страну, только учись, – твердил отец.

– А я просил вас? – хотелось крикнуть Дэну в ответ, но он молчал, стиснув зубы.

Зубы, постоянно стиснутые, ощущали тревогу хозяина. Даже небольшой осколочек отлетел от переднего резца, и при улыбке обнажалась изломанная линия эмали. Место, не защищенное эмалью, реагировало на холодное и горячее, как его душа, беззащитная и ранимая.

Одноклассники держали Дэна на расстоянии, которое невозможно преодолеть. Он опять вспоминал старых друзей. Как было весело в Ташкенте. Сразу после уроков он бежал к ним, покупая свежие лепёшки на всех. Мальчишки делились новостями, отламывая от горячей лепёшки куски и быстро глотая их, чтобы первыми успеть выложить новости.

Летом на каникулах с пацанами уезжал купаться за город, и ничего они не боялись: катилась на трамвайчике до городской черты, потом пешком брели до озера, закрыв голову пилоткой, сложенной из старой газеты. На обратном пути заскакивали на базар, покупали помидоры «бычье сердце» и жадно кусали тёплую мякоть с белыми семечками.

В новой школе, о которой отец прожужжал ему все уши «дорогая, престижная, тебе повезло», мальчики вежливо здоровались, иногда смотрели друг у друга результаты тестов по разным предметам, понимающе улыбались и садились по своим местам.

Но время шло, и он уже привыкал ко всему, что было в школе. Слава богу, он её окончил. Хоть в интернате жить не будет. На выпускной вечер родители пришли вместе. Дэн не смотрел на них: мать расфуфырилась как девочка, перепутала, наверное, что бал у него, а не у неё. Отец потел, часто вытирал капли со лба и крутил галстук, хорошо хоть шляпу не нацепил. После официальной части, где Дэна не упомянули ни разу, выпускники поехали в ночной клуб.

– Езжай, там так, наверное, интересно, – шепнула мать.

– Деньги нужны? – спросил отец.

Дэн кивнул. Гордые родители уехали домой, а Дэн отделился от всех и пошёл гулять по городу. Лучше побыть одному, чем тащиться в ночной клуб. Затащили его один раз на день рождения знакомого: пьяные танцоры, ещё и обкуренные, дёргались под музыку как тряпичные куклы с выпученными глазами.

– Лучше уж дома за компом, – подумал Дэн и решительно поехал домой.

Включил компьютер и выпрямился. Начиналась игра, которой научил его в интернате белобрысый немец из параллельного класса. Он рассказал о себе:

– Меня в интернат запихал неродной отец. Отделался от меня. Мой умер. Смотри, что папа мне подарил, берегу с тех пор, как его не стало, – и показал Дэну игрушечную машинку.

– Нет, у меня не отчим. Родной отец. Ему некогда возиться со мной, вот и записал в эту школу.

– Умеешь делать ставки на компе? Просто так играть не интересно. Хочешь, научу? Будешь думать головой, ещё и кучу денег выиграешь. Слушай, займи мне денег.

Дэн отдал ему взаймы пятьдесят марок из карманных расходов. Густав, несмотря на предупреждение воспитателей из интерната, давал сыну больше, чем разрешали. Хотел, чтобы Дэн не чувствовал себя ущербным и распоряжался карманными расходами самостоятельно.

Новый знакомый научил его, как играть по-взрослому. Теперь время пролетало незаметно, и Дэн не выглядывал отца по пятницам, чтобы уехать домой из интерната. Он делал ставки, проигрывал и выигрывал. Стал меньше тосковать по временам, когда носился во дворе с ребятами или бегал в селе у дедушки с бабушкой. Они всегда находили время на разговоры с ним. Дед, усталый, присаживался рядом и рассказывал что-нибудь интересное, от него пахло потом, солнцем и степной пылью, морщинки собирались в уголках глаз, когда он смеялся и заходился в кашле. Бабушка заглядывала в комнату, звала на вечерний перекус. Втроём усаживались на колченогие стулья и ели румяные пирожки, запивая чаем, заваренным дедом по особому рецепту. Края чайных чашечек пахли табаком, как пальцы деда, и мятой, росшей в саду.

Дэн нашёл ещё одно развлечение. Забавное и простое. Писал письма. Выискивал симпатичных девчонок в Сети, рассказывал жалобную историю о своём одиночестве, о том, как ему тоскливо и грустно одному в Германии. Ответы приходили мгновенно от самых разных глупышек. Их было много – наивных дурочек, мечтающих перебраться за границу, в райское местечко, где есть всё. Некоторые из них предлагали деньги, чтобы ускорить процесс воссоединения одиноких сердец. Он фантазировал: «Меня бросила девушка, выбрала немца, противного такого, с серьгой в пупке, он даже драться не умеет. Как она понять не может, что ему плевать на неё», «Мой отец инвалид, ментальный, знает несколько слов, которые повторяет уже несколько лет: «Русская водка, русская колбаса, русский хлеб», у него непрерывно текут слюни, мне приходится тратить все свои деньги на слюнявчики и памперсы», «Маме стало хуже, врачи сказали, что нет надежды на выздоровление, а у меня нет ни сил, ни денег. Что мне делать?», «Кто поможет мне ухаживать за мамой, она инвалид, не может двигаться! А я приложу все силы, чтобы вы приехали в Германию, если вы поможете материально. С вас – финансы, а с меня – гостевая виза. Кто знает, возможно, мы понравимся друг другу?» Печальное лицо смотрело на адресата честными глазами. Голубые глаза под бровями домиком вызывали доверие. Его жалели.

В это время «неподвижный инвалид» мама и «ментальный инвалид» папа бегали по своим делам: отец кричал по сто раз в день одни и те же слова: «русская варёная колбаса», «русская сгущёнка», «русская тушёнка», а мать неподвижно застывала у зеркала в примерочной с платьями с завышенной талией или с заниженной, с оборочками или без… Дэн писал. Писал и был счастлив, потому что ни одно письмо не оставалось без ответа, а банковский счёт пополнялся пожертвованиями от тех, кто хотел ему помочь и переехать в Германию. Уже больше года он выполнял огромную работу: выискивал новые лица в социальных сетях, строчил им жалобные письма, которые назвал звучно: «Плач переселенца».

Ставки. Он делал ставки просто так, чтобы разогнать скуку. На столе рядом с компьютером на случай проверки лежали стопками учебники и тетради, купленные им год назад, когда поступил в университет и ещё тлела надежда, что он будет учиться на выбранном факультете и станет инженером. После зимней сессии он получил ответ из секретариата, что экзамены не сданы. Разве мог он сдать экзамены, когда не посещал занятия? Изредка участвовал в групповых проектах, чтобы хоть как-то отметиться, не открывал учебники и не делал расчёты по лабораторным работам. Мир сузился. Письма девочкам. Ставки и регулярные проигрыши. Дэн стал игроком, настоящим, зависимым от ставок, увеличивающихся с каждым разом. Вне себя от ярости он хотел придушить каждого, кто мешал ему играть. Научился хитрить и изворачиваться. Поздно вечером, когда дежурные воспитатели засыпали, он начинал играть. Всю ночь мерцал компьютер за прикрытой дверью. Отсутствующий взгляд, замкнутое выражение лица и руки, которые не могли находиться в спокойном положении, длинные тонкие пальцы делали движения в пустоте, как будто стучали по клавишам. Мысли постоянно работали в одном направлении, он думал, откуда ещё взять деньги на игру. Наконец-то жил настоящим, а не прошлым.

– Думай, придурок, думай, – говорил сам себе.

Дэн перерос отца на целую на голову, смотрел снисходительно на него сверху вниз. Губы кривились в усмешке, когда родители начинали делиться с ним новостями. Ему было всё равно. Тоска изгрызла всё доброе в нём, оставив холодную злость и ненависть к окружающему миру, такому правильному и удобному для взрослых. Мать посмела сделать ему гнусный намёк про девочек, сложила накрашенные губки бантиком и капризно протянула:

– Если есть красивая девочка на примете – приводи домой.

– Эх, если бы я учился в такой школе… – закатил выпуклые глаза отец, снял очки и потёр переносицу.

– Бы мешает, – хотел ответить Дэн, но передумал. Не поймут, как одиноко ему в школе и интернате.

Мать не вмешивалась в разговоры про учёбу. Не понимала и не хотела понимать, зачем учиться и учиться, голова начнет болеть от всякой дури. Ей хорошо и без высоких материй. Одну книгу прочитала за всю свою жизнь кое-как, нигде никогда не работала, и прекрасно. Мальчика ласке надо научить, чтобы «двух маток сосал», а там и будет людьми играть и себя баловать.

До сорока лет прожила без головных болей, пусть муж думает. Инга привыкла к постоянному его отсутствию. Вела неспешную жизнь: гуляла по магазинам, бесцельно болтала по телефону, встречалась с подругами – пили молдавский коньяк или болгарский рислинг.

Сын тоже не доставлял ей особых хлопот:

– Разберётся, а если нет, так с отцом посоветуется. Беречь меня должны, – думала она и берегла себя. Посещала салоны красоты, раз в неделю ходила к личному парикмахеру и два раза в неделю старательно занималась в фитнес-зале с индивидуальным тренером. Ей нравилось внимание, которое она покупала за деньги. Когда муж приезжал домой, ей приходилось что-то готовить, делать озабоченное лицо и не болтать по телефону. Через неделю она уже изнывала от его присутствия и становилась раздражительной, срывалась по пустякам.

Она вспоминала, как радовалась, получив письмо от сестры, представляла красивые наряды, немыслимые платья заморских фасонов и интересную жизнь. Мечты сбылись. Инга спала с рекламами из бутиков, где на витринах выставляли платья из новой коллекции, обувь из настоящей кожи. Она оказалась способной ученицей модной индустрии. Быстро выучила имена знаменитых дизайнеров женской одежды и не стеснялась тратить деньги, которые Густав не считал. Наличка лежала плотными пачками в сейфе, откуда она выдёргивала банкноты и уходила на целый день из дома. Устав от примерочных, отдыхала в ресторане, запивала вином деликатесы.

Прошли те времена, когда она драила магазины, вычищала до блеска полки и расставляла товар по местам. Позже появились поляки, они за гроши работали быстро и умело. В доме тоже раз в неделю убиралась молодая девушка из Польши.

– Пани, – морщилась Инга, глядя на потное лицо помощницы, на волосы, небрежно перехваченные резинкой, руки с облупившимся лаком на ногтях. – Какое счастье, что я избежала этой участи, разве можно назвать её женщиной? Мочалка, которая без остановки трёт в чужих домах и получает за рабский труд копейки.

А Густав морщился, смотря на неё. Когда жена стала такой? Или была, а он не замечал её эгоизма, он проявлялся во всём, даже в отношении к собственной матери, угасающей у неё на глазах.

– Сколько можно об одном и том же! – взрывалась Инга и выходила из комнаты, когда мать начинала рассказ об ужасном дне, когда она бежала за колонной людей, которых фашисты угоняли в Германию. Ни одной слезинки не увидел Густав в глазах у жены, когда хоронили тещу.

Письмо сестры из ФРГ вызвало другую реакцию: жена плакала от радости. От радости, что сможет вырваться из жизни с пустыми полками магазинов. Она не будет просительно заглядывать продавцам в глаза, чтобы купить дефицитный товар из-под прилавка. Сколько сил ушло, пока она раздобыла фарфоровый немецкий сервиз «Мадонна». Чуть не расплакалась, разглядывая каждую чашечку и тарелочку, потом бережно складывала на полку финской стенки рядом с фужерами из богемского стекла. Чешского производства, между прочим.

Густав поморщился: три комнаты просторной квартиры, набитые вещами, походили на ломбард.

– Я и не знал, что ты так вещи любишь, – хмыкнул он, когда Инга выстояла очередь в универмаге за блузкой и вернулась домой поздно вечером. Растрепанная и взмыленная, радостно протягивала ему что-то.

– Смотри, какая прелесть, чуть не раздавили.

ЦУМ – центральный универмаг в центре Ташкента – стал для неё родным домом. Дали бы возможность, ночевала бы там, чтобы не прокараулить дефицит, который изредка выбрасывали на прилавок.

В Германии Инга потеряла голову от широкого выбора и отсутствия дефицита. Ей оставалось смотреть, выбирать и покупать.

– Большой уже, сам разбирайся. Я в твои годы не приставала к родителям, – обрывала она сына, если он мешал ей разглядывать рекламы с вещами.

Густав не знал, что делать, возраст опасный, свяжется со шпаной – и конец спокойной жизни. Посоветовался с Людвигом.

– Мой сын учился в частной школе. Получил отличные знания. Вы живёте далековато, но при школе есть интернат.

– Интернат? – испугался Густав, вспомнив школы-интернаты в Средней Азии, где жили дети из неблагополучных семей.

– О! Интернат отличный. Я могу позвонить директору школы, просто так детей не принимают в это учебное заведение, – пафосно произнёс Людвиг.

Густав изредка спрашивал сына о новой школе, сын отмалчивался и угрюмо смотрел на отца.

– Пригласи друзей из школы, познакомишься поближе.

– В школе надоели, ещё и домой их приводить, – категорически отказался Дэн от предложения отца.

– Работать будешь у меня в магазинах по выходным, дурь пройдёт, – сказал сыну и урезал ему деньги на карманные расходы.

После школы отец, опять по совету Людвига, приказал подать документы в университет на инженерный факультет:

– Время новых технологий, – пояснил он глубокомысленно, видимо, повторяя слова Людвига.

– Какая разница? – подумал Дэн и поехал в университет. Надо было соглашаться с отцом, денег даст больше. Вместо интерната переехал жить в однокомнатную квартиру в студенческом городке. Апартаменты потрясли его размерами и отсутствием камер наблюдения. Он освободился от назойливой слежки и остался на свободе. На факультете учились почти одни только парни, часто встречались китайцы. Они держались вместе, как стая воробьёв, и громко чирикали на перерывах в кафе, размахивая руками. О них ходили слухи, что даже сайт свой разработали, где размещены решения задач, которые были со дня основания университета. Поддерживают друг друга, как братья родные. Дэн жалел, что не родился китайцем. Опять один. Штаны протирает изо дня в день и в потолок поглядывает. Девчонок почти нет на этом факультете – китаянка и одна немка продвинутая, похожая на пацана.

Особенно не нравились Дэну групповые проекты, когда надо было работать вместе: разговаривать, обсуждать и доказывать. Попробуй найти общее решение с китайцами или индусами, еле разговаривают на немецком языке, не достучишься до них. Иногда мелькала мысль, что они порой придуриваются, больно уж хитро поглядывали китайцы на него и разводили руками, типа «моя твоя не понимай».

Вот у отца все проекты катят без доказательств и обсуждений с немцами, китайцами, хоть с чёртом. Даже Людвиг из бундестага заглядывает ему в рот, когда отец восхваляет товары в своих магазинах. Нет, хотя иногда обсуждает с матерью кое-какие вопросы, как вчера, например. Хочет открыть дискотеку для молодёжи, конечно, русскую с русскими песнями. Надо было отцу остаться в Казахстане, и не вносить «новшества» в Европу. Мир стремится вперёд, а этот, как безумный, тащится назад в прошлое, как будто жизнь его состояла «там» только из еды. Вообще-то, так ведь оно и было, поработал немного программистом, потом таскал продукты из одной точки в другую, о чем ещё ему думать. Вон какое пузо наел, как колобок уже катится, лысый колобок.

Глава 20. Вальтер в тюрьме. Разговор Розы с родителями

Вальтер устал думать, прокручивать в голове одни и те же мысли. Как дятел долбил себя: «Почему? Почему? Почему?», «Сколько лет он пробудет здесь?» Исклевал себя так, что в конце концов слёзы потекли из глаз. Раньше он никогда не плакал и смеялся над сестрой, у которой водичка текла из глаз так легко и быстро, как будто внутри открыли краник.

– Закрой кран, – дразнил он её, когда она принималась шмыгать носом.

– Ага, зато у тебя мусор в слёзных каналах, а не мужество, – отбивалась она.

Здесь можно поплакать, никто не увидит, кроме соседа, которому наплевать на него. «Почему, за что?» – спрашивал себя Вальтер и прокручивал в уме события до этого момента. Предвестников несчастья не было. Стоп! Плёнка обрывалась в тот момент, когда он съездил в Казахстан, чтобы собрать информацию об автомобильных рынках. Записывал пункты, чтоб не забыть, что можно и что нельзя, какие уловки существуют, как могут тебя обдурить и как можешь сделать это ты сам. А дурацкие мечты о шикарной собственной машине, на которую никогда не смог бы накопить денег? Он ездил в школу на старом велосипеде и с завистью смотрел на одноклассников, которых отцы подвозили на шикарных «БМВ» и «Мерседесах». Сколько лет было ему тогда? Четырнадцать? Вальтер вспомнил, как мать купила ему тёплую куртку:

– На вырост, сынок, года два ещё будешь носить.

Вальтер влезал в неё с ненавистью и садился на велосипед. Он крутил педали, разгонялся, и ветер надувал куртку, как паруса. Приходилось поддевать под неё ещё одну, чтоб было теплее.

Через много лет он увидел «ту самую» куртку в руках у матери:

– Переоденься, испачкаешься в саду.

– Папина? – засмеялась Бахтыгуль. – Великовата тебе.

– На вырост, ещё не дорос.

Ему уже 29 лет. Но до сих пор оглядывается на чужую шикарную жизнь, как четырнадцатилетний мальчишка в куртке на вырост.

Считал, прибавлял и отнимал из зарплаты расходы на жизнь. Жизнь получалась скучной и убогой. Купил бы дом и машину в кредит, выплачивал бы до пенсии и дрожал бы от страха, что не выключил свет, не закрыл воду, искупался в ванне, а не под душем. Работа, дом, магазин Алди для неимущих, который открыли богатые братья и стали ещё богаче, пешие оздоровительные прогулки, бесплатные и без ограничений. Сейчас ему 29, почти тридцать лет, но ничего не добился.

Вальтер подпрыгнул, как будто в него выстрелили. Карма и расплата! Родители бежали от тюрьмы правдами и неправдами, но всё равно прибежали к ней. Прибежали немощные и бессильные в конце своего пути. Вальтер оглядел камеру, соседа, серый потолок и расхохотался:

– И это всё, от чего они бежали?

Мысли скакали безостановочно, не давали ему покоя, заставляли садиться, вставать, ложиться и метаться по камере. Вальтер искоса взглянул на соседа. Он спокойно лежал на узкой железной кровати, подложив руки под голову. Лежал и часами с безразличным видом разглядывал потолок. С таким же видом он гулял по тюремному двору и ни с кем не вступал в разговор. Его не напрягал режим, одинаковый для всех и строгий: завтрак, прогулка, камера, обед, ужин, редкие свидания с посетителями. Четвертый месяц жизнь с ограничениями: шаг вперёд и назад, сесть и встать, твоё пространство – небольшая камера, в которой Вальтер задыхался.

Голову разрывали мысли одна страшнее другой: нельзя встать, завтракать, гулять, ложиться спать, когда вздумается. Его лишили свободы выбора, как родителей. Только с той разницей, что они добровольно отказались от свободы. Почему так боялись тюрьмы? Какая разница, где молиться и где угождать Богу? Сестра Роза не позволяла себе улыбки и разных вольностей: не чеши нос, если даже он распухнет, не разглядывай руки, не отводи в сторону взгляд, иначе станешь вруном. Спряталась в запретах, как родители, и живёт, как мышка. Выдержит ли её маленькое сердечко, не взбунтуется ли оно? Вальтеру всегда было жаль Розу. Сейчас она не отходила от Ботагоз и племянницы, поддерживала их как могла. Мысли перескочили на четырёхлетнюю дочь. Подрастёт, и люди будут смеяться над ней: дочь преступника, яблоко от яблони недалеко падает. Вальтер метался от одной мысли к другой, хотел найти промах в своих действиях, но запутался совсем.

Да, надо было идти на работу, получал бы зарплату с социальными надбавками, медицинским полисом на всю семью, причитающиеся бонусы и жил бы спокойно. Нет. Ему захотелось открыть свою фирму. Открыл, закрыл и в тюрьме. Его арестовали за нарушения: он скрывал настоящий доход от продажи автомобилей. А кто не допускал нарушений? Скажи правду, налоговая с радостью оставит тебя без штанов, которые вот-вот спадут сами и покажут зад. Испачканный зад Вальтера.

Конечно, следователи раскопали все его проделки: скрученный пробег машин, нечистые дела со страховкой. А им можно – страховщикам? Каждый из них – грабитель и мошенник, можно сказать, «вор в законе». Кто придумал государственную систему обмана?

Рядом с его автосалоном находился банк, уважаемый, между прочим. Вальтер даже остановился на минуту, увидев на огромном щите длинный указательный палец с вопросом: «Ты знаешь, что будет после твоей смерти? А мы знаем: к твоим детям придут счета из больницы, из похоронной службы. Мы можем помочь тебе!» Вальтер съёжился, представив груду счётов, чуть было не сделал шаг в сторону банка, но остановился: вспомнил, как уговорили его сделать страховку на случай смерти. Умаслили обещаниями, что бездыханный труп, когда он умрет где угодно, доставят на родину бесплатно, кремируют и похоронят. Красивая урна с прахом, поминки, всё будет сделано, только умри. Потом прислали контракт, в котором мелким шрифтом было прописано, что все перечисленные услуги выполнят за отдельную доплату. Каждый месяц он отваливал взнос за себя и Ботагоз, которая с испугом замахала руками, когда он положил бумажки в отдельную папку и подписал «Гробовые». И ведь как мастерски обыгрывают каждую ситуацию: едешь в отпуск – застрахуй себя и партнёра, а вдруг за кем-то из вас нужен будет уход, если стукнет инфаркт или инсульт в дороге. Он покупал страховки, возвращался домой живым и невредимым, опять покупал их в следующую поездку и смеялся над собой: без страховки в дорогу, как без штанов. Надо же, теперь придумали, как пугать людей и обдирать их после смерти. Вальтер стал задыхаться от бессилия и ярости: он не своровал столько, сколько страховщики, налоговики, рестораны и кафе. Им позволено, а его за незначительные сокрытия арестовали, сучье племя.

Ноги сами шагали по камере, измеряли длину и ширину, а руки привычно ложились за спиной, сцепившись пальцами так, что на них белели косточки. Страшнее всего были мысли о Ботагоз. Увёз её из Казахстана, заманил обещаниями о красивой жизни и сел в тюрьму.

– Ботагоз, – повторил он вслух и застонал от отчаяния. Как она одна справляется с малышкой в таком положении? Ждёт ребёнка. Кто ей поможет? От родителей толку нет. В часы посещений они сидели как прибитые, смотрели на него и не знали о чём говорить. Молчали. Вальтер не мог не видеть безжизненные глаза матери и трясущиеся руки отца без Евангелия. Родителей ему не было жаль, как тогда, когда не открыл дверь матери. Однажды, за год до тюрьмы, он увидел её в окно. Видимо, приехала к ним в гости.

– Не открывай, опять рекламщики, – остановил жену, когда прозвенел звонок. Поморщился, представив, как мать, одетая во всё серое, топчется у двери, разглядывает табличку с их фамилией, неуверенно тычет кнопку звонка. Стоит со страдальческим выражением на лице, вздыхает и выходит из подъезда.

Ни разу Вальтер не открыл дверь матери и отцу, не хотел, чтоб они несли ересь в дом. Сколько лет прожил с ними вместе, а не помнит, чтоб хоть раз они говорили о делах, не относящихся к Богу. Чего теперь махать руками и плакать? Вальтер ожесточился. На последнем свидании, когда родители пытались его утешить, послал их:

– Идите к Богу!

Отвернулся и ушёл к себе в камеру раньше времени.

Отец делал вид, что не так всё и плохо, но глаза у него были красные и потерянные. Наверное, не спал ночь и беседовал с Богом, спрашивал, почему так получилось.

Так и было. Отец стоял на коленях и спрашивал Бога:

– Я молился тебе денно и нощно. Бежали от тюрьмы из Казахстана, бежали и молились. Где ты был? Я проморгал вместе с тобой сына. А если бы шёл рядом с ним, увидел бы, что дорожка кривая.

Не услышав ответа на свои вопросы, начинал шевелить губами и спрашивать себя, что он знает о Вальтере: чем тот занят, какие у него планы, какая работа; Евангелие гласит, нет, не буду про Евангелие. Сноха осталась одна с ребёнком, ходит, как тень, и ей особенно тяжело, носит под сердцем второго.

Вальтер женился пять лет назад, у них родилась девочка, похожая на ангелочка, большие карие глаза, чётко нарисованные контуры лица и вьющиеся волосы пшеничного цвета. Девочка теребила взрослых вопросами обо всём, что видела. Отец замечал, как Вальтер уводил её в сторону, как только начинались разговоры про Бога. Наверное, поэтому сын снял квартиру в другом городе, подальше от родителей.

Они как будто вступили в перепалку на расстоянии. Вальтер кидал в темноту камеры вопросы отцу и слышал его монотонный голос. Солнце светит – спасибо Господу, спасибо ему за каждое движение, вдох и выдох. Отец хотел привести своих детей к вере, но не получилось: оттолкнул в другую сторону. Сколько лет прожил Вальтер в родительском доме, а не помнит, чтоб хоть раз они поговорили с ним о делах, не относящихся к Богу. Чего теперь махать руками и плакать. Стыдно перед Господом? Вальтер ожесточился. Пусть идут к Богу.

Он боялся: бросил беременную жену и маленькую дочь, когда и кто им придёт на помощь – не знал, боженьки рядом не было, а от родителей толку мало.

На прошлом свидании дочь рисовала цветочки, сидя у него на коленях, потом неожиданно повернулась к нему:

– Пап, а где у тебя болит? Ты долго ещё будешь в больнице?

– Скоро вернусь, дочь, – ответил Вальтер и испугался, что детская память дочери зафиксирует этот момент: общий зал для свиданий, мужчин в одинаковой серой одежде и женщин возле них, догадается, что это странная больница похожа на другое закрытое заведение. Может быть, отмахнётся от видений и скажет себе, что больницы были тогда такие и не будет углубляться в детали; вспоминать, как проходили контроль, прежде чем войти в здание, потом через длинный коридор проходили в дверь, которую открывали люди в форме, а выходить назад было ещё сложнее. Сначала из зала свиданий уводили «больных», родные вслед им тянули шеи, чтобы ещё раз посмотреть на них. Если бы так смотрели вслед дома, если бы так дорожили общением друг с другом, как сейчас, поглядывая каждые пятнадцать минут на часы, вытирая слёзы, может быть многие из «больных» не оказались бы в этой «лечебнице».

Вальтер не знал, что родители истерзали себя и друг друга чувством вины за всё, что случилось с ним. Они потеряли его. Не справились с ним. Что ж, значит, справится закон.

– Ну да, закон же его родил, ты вообще в стороне: не воспитывал, не учил хорошему, не учил плохому, тебя вообще рядом не было, – плакала жена и добавляла: – И меня не было, ребёнок-сирота, брошенный матерью и отцом.

Четыре месяца без сына, находившегося в тюрьме, казались вечностью. Утро начиналось с чувства непоправимого горя: их послушный и весёлый мальчик оказался в беде. И они не знали, по какой причине он оказался там.

В тот день, когда позвонила Роза, они впервые за много лет не пошли на службу в церковь. Она помогала им: нашла адвоката, оплатила все расходы, переводила деньги Вальтеру, чтобы питался тем, что было в продаже на «больничной территории».

Обычно дочь приезжала и уезжала сразу, сбегала, ссылаясь на работу. В этот приезд сообщила родителям, что приехала на несколько дней:

– Поговорить надо. Сейчас или после ужина?

– Как хочешь, доченька, – заглянула ей в глаза мать.

Вечером поужинали и сели в зале перед телевизором. Мать принесла дочери плед и устраивалась рядом в кресле, когда услышала странные слова дочери:

– Ну что, если вы не против, сегодня почитаем «моё Евангелие». Мы ведь с вами никогда не разговаривали, вы ничего не знаете обо мне.

И Роза открыла первую страницу дневника, посмотрела на них и тихим голосом прочитала:

«Сегодня они ушли на перемену, я просидела одна в классе. Да и бог с ними, переживу», я училась в восьмом классе, – пояснила она родителям, – когда нас объявили баптистами. – «Вечером дома сделала уроки, почитала Евангелие и Шекспира «Ромео и Джульетту», герои – мои ровесники», нет я была тогда даже старше их. «Интересно, а что такое любовь, какой она бывает, если из-за неё можно умереть?»

«Опять одна в школе и дома».

Роза прервала чтение и взглянула на них так, как будто настал судный день:

– Мои записи про вас всегда одинаковы: мы как будто существовали далеко друг от друга, но находились в одном доме, где вы не слышали и не видели меня, да вы бы не заметили, если бы я исчезла.

Мам, даже в тот день, когда я увидела кровь на постельном белье, ты не рассказала мне, что так бывает у всех девочек. А ты, папа, помог Вальтеру побриться в первый раз? Такой обычай у всех людей мира: отец рядом с сыном, когда он начинает взрослеть, а мать рассказывает дочери о менструации, чтобы она была осторожнее с мужчинами в отношениях.

Вы даже не знаете, кем и где я работаю.

Помните жителей из нашего села? Они все переехали в Германию. Не так, как мы, со скандалом, а по закону, который приняли после нашего отъезда из Казахстана. И почти в каждой семье происходит не самое лучшее. Пока родители на новой родине оплакивают старую, дети разбегаются в разные стороны. Два года назад взрослый мужчина повесился в лесу, его нашли только весной. От передозировки наркотиками задохнулся сын моих знакомых. Ребята приходят танцевать на русские дискотеки, напиваются и дерутся.

Продолжать дальше? Моя тетрадь разбухла от записей, факты эти мне разрешили собирать для работы с переселенцами, потому что среди них очень много молодых людей, которые нарушают закон и их наказывают. Наш Вальтер относится к тем, которых закон остановил, и это правильно. Вы же не смогли его воспитать, и он решил, что ему позволено делать всё.

Папа, я никогда не завела бы этот разговор, если бы не ваше состояние: перестаньте винить себя, надо принять ситуацию и сделать правильные выводы; не плакать день и ночь, не терзать себя и не впадать в депрессию. Матери вызывали врача, у неё случился микроинсульт. Кому будет лучше, если она станет инвалидом? Помогите нам хотя бы сейчас, правильно оцените ситуацию и не болейте. А если хотите видеть внучку, перестаньте плести разговоры про Бога. Вальтер убегал из дома от ваших разговоров, чтобы не сойти с ума. Ваши внуки сами выберут свой путь в жизни, может быть, придут к Богу, может быть, просто будут иногда молиться, но станут это делать по своей воле.

У нас есть время всё исправить, надо постараться: Вальтер жив, это главное. Сходите с внучкой в парк, покормите лебедей, купите ей игрушки, станьте обычными людьми, дедушкой и бабушкой. И когда Вальтер выйдет из своей «больнички», не будет вас бояться, как чумы.

Роза говорила и говорила, а родители слушали её: взрослая женщина укоряла их, учила жить. Руки дочери комкали край дневника, матери хотелось разгладить задравшийся кусочек плотной бумаги, но она боялась пошевелиться. Голос, который звенел в вечернем сумраке, им был незнаком, как и выражение лица, тонко очерченного, похожего на дивный цветок. Посмотрев на ничего не соображающих родителей, Роза махнула рукой и поднялась к себе в комнату: зачем зря распаляться, ничего не понимают, может быть, вечером спросят у Бога и он скажет им, что надо делать.

До отъезда домой Роза помогала матери, бестолково слонявшейся по дому.

По утрам распахивала настежь окна, чтобы проветрить затхлый запах в комнатах. Выходила в сад, срезала цветы с дрожавшими капельками дождя на лепестках, расставляла в вазах, чтобы хоть как-то оживить унылую картину. Она часто сожалела, что была сурова с родителями, враз постаревшими после того, что случилось с сыном. Родители ходили за ней по пятам и заглядывали ей в глаза, стараясь угодить.

Мать слушала Розу и ужасалась: чужая взрослая женщина холодным голосом обвиняет их в том, что случилось с Вальтером. Где та девочка, которую они растили и давали всё, что могли, как умели? Маленькая Роза упала вниз головой во дворе, и на макушке стала расти огромная шишка – «медвежья», как потом им сказала медсестра. Два километра они с мужем несли её на руках по полю, продираясь сквозь высокую траву:

– Она умрёт, быстрее, быстрее, – истерично кричала она на мужа. Он на мгновение останавливался и прислушивался, дышит малышка или нет.

В девятом классе дочь закатила истерику, что они не смогли отправить её в поездку вместе с классом, а потом, когда с трудом заняли деньги у знакомых, не поехала никуда: «Не хочу», – был весь ответ, закрылась в комнате и не выходила все каникулы.

Переехали в Германию, потому что были уверены, что здесь закон справедливый. Да, это оказалось правдой: наказали Вальтера справедливо, как сказала вчера Роза. Всё знает, холодная и неприступная, разговаривает сквозь зубы, как будто мы виноваты в чём-то. Мать уже боялась рот открывать: едкий ответ или презрительный взгляд, обвинения сыпались из уст умной дочери, всё плохо, всё не так. И случай, тот жуткий случай в больнице, когда она пришла проведать мать после школы.

– Убери, пожалуйста, грязную тарелку с тумбочки.

– Ну да, умираешь, а всё блюдешь чистоту, как ты достала меня с уборкой, даже здесь не дашь минуты посидеть спокойно! – начала кричать Роза в лицо матери. – Что смотришь? Разве не правду я говорю, одна уборка у тебя на уме!

Сил не было ответить ей, просто отвернулась и закрыла глаза. Обе плакали. Чем старше становилась дочь, тем чаще случались приступы агрессии, непонятные матери.

Розу тошнило. Тошнило от чистоты, от бесконечных уборок и стирок. Постельное бельё меняли раз в две недели, замачивали на два часа в холодной воде, прокручивали в стиральной машине, полоскали несколько раз, кипятили в огромном алюминиевом баке с вывернутыми ручками. Роза поднималась на цыпочки и мешала булькающее бельё, через какое-то время натужно тащили с матерью горячий бак во двор, вываливали содержимое в корыто и полоскали в холодной воде, которую она таскала вёдрами из крана на соседней улице. Потом синили, разводили крахмал и переворачивали простыни, пододеяльники и наволочки, чтобы сероватый разведённый крахмал разошёлся равномерно. Затем Роза бежала вытирать бельевые верёвки во дворе, трясли каждую вещь за четыре угла, развешивали и закрепляли прищепками. Через два часа летом, через день в зимнее время складывали пополам хрустящее бельё и заносили домой: выгладить так, чтобы не было ни одной морщинки, перестилить постель, чтобы всё бельё было натянуто, как струна.

Это было детство Розы, разбавленное молитвами родителей и беспрестанными гостями в доме. Она клялась себе: когда у неё будет свой дом, ни одна чужая нога не переступит его порог. Чего стоили родные братья и сёстры матери, амбициозные, крикливые и неугомонные? Избави бог от такой родни и гостей. Родители не замечали ничего: ни её ненависти к ним, к родне, к гостям, жадно чавкающим за столом в перерыве между молитвами. Им было всё равно, что из-за их сборищ Розу презирали в школе. Потом семье пришлось переехать в Россию, жили почти год в сарае на краю села, потом этот дурацкий плакат на Красной площади, где её сфотографировали с закрытыми глазами и открытым ртом. На фотографии стояла девочка с нелепо торчащими волосами, похожая на чучело, набитое соломой.

Глава 21

Рядом с заблудившимися родителями стояли их дети. И они тоже потерялись. Истории родителей и детей переплелись. Мир переливался красками реклам, освещая большие города. Весёлая и беззаботная жизнь катилась мимо, как шикарные «Мерседесы» и «БМВ» по гладкой ровной дороге без выбоин. Но красивая жизнь шла мимо них. Родители не могли выбраться из трясины непривычно тяжёлой работы: еле добирались домой, ужинали и валялись на диване, пили пиво, о котором мечтали в степных краях. Мозги плавились. Физическая усталость их заблокировала, перекрывая доступ кислорода в организм. Они не думали о своих детях, привезли же их в Германию, где не опасно, пусть живут и радуются. А дети барахтались в проблемах, о которых родители и не подозревали. Молодость, отчаянная и неугомонная, такая одинокая и неповторимая, схлестнулась с наступающей старостью родителей, ставших угрюмыми, боязливыми и вымотанными. Редкий раз, когда улыбка мелькнёт у них на лицах. Потухшие глаза и деревянные чувства стали постоянными их спутниками.

Роза вспомнила подростка, которого родители привели в реабилитационный центр. Надо было повернуть ход мыслей заблудившегося в другое русло, но пока не получалось. Как психолог она знала, что игры и ставки не отпускают никого и никогда, но есть шанс, что подросток сможет полностью вылечиться, если большая любовь нагрянет к нему. Игроков можно легко вычислить по нервозности, суетливым движениям и скользящему взгляду. На таких не действует жалость к родным, наоборот, они становятся главной жертвой любимого сыночка, которому стоит сказать одну фразу: «Надоело всё, жить не хочется». Потом всё двигалось по накатанной колее: деньги, ставки, проигрыши и опять по кругу, омываемому слезами родных и его лживой водичкой из глаз.

Один из переселенцев, пожилой, приехал в Германию свободным, развёлся накануне отъезда с русской женой, чтобы не мешала жить в новой жизни. Она не имела необходимой национальности и принесла бы много хлопот в радостных днях, была бы тёмным пятном в светлом будущем, ему даже в голову не пришло, что он никому не будет нужен. Умер один в маленькой квартире. Совершенно один, потому что у него, кроме нации, не было другой родни. И далеко в алтайских краях жена оплакивала непутёвого мужа-предателя, который валялся в пустой квартире и умирал. Никто не узнает, о чем он думал в последние минуты, протягивал ли руки к жене, брошенной им, или тянул руки к родине.

Роза слушала немолодого мужчину. Депрессия. Жуткая и почти неизлечимая. Он стал постоянным пациентом. Приехал из Казахстана, где работал водителем междугородних автобусов. Деньги сыпались в карман хрустящим потоком без остановки. Пассажиры находились в автобусе по несколько часов, чтобы добраться до нужного места, и стояли в салоне, как сельди в бочке. В открытые люки врывался горячий ветер, который заставлял мужчин и женщин задыхаться и обмахиваться газетами. Водитель знал, сколько левых денег он сегодня заработает. Отдохнёт пару часов – и в ресторан. Иногда везло без гулянок, кадрил женщину, которая нравилась ему, и развлекался с ней, не теряя время. Дороги – пассажиры – развлечения. Иногда случалось в обратном порядке, но суть оставалась одна и та же. Иногда совесть тревожила его, но он успокаивал себя. Не он один. Все молодые мужчины так поступают, когда часто не бывают дома, имеют много дармовых денег и шальных желаний. Правильно делают, что гуляют. Много и не стесняясь. Рестораны – пожалуйста, шмотки – нет вопросов, продукты – без проблем. Два сына росли и не доставляли особенных хлопот, потому что были одеты, обуты, учились и не баловались. Он любил мужскую байку о том, что все мужики имеют своими минусы: кто не курит, тот пьёт, кто не пьёт, тот гуляет, а кто не пьёт и не гуляет, тот мозги жене выносит. Ему нравился второй вариант.

Что случилось с ним самим в Германии, мужчина не мог понять. Боялся руля и новеньких машин. Они пугали его до такой степени, что он не смог сдать на права – это был первый провал, за которым последовали одни неудачи. Пугали его и новые автобусы, чистые, где пассажиры должны были сидеть на своих местах и платить за проезд водителю по счётчику. Каждый шаг контролировали видеокамеры, чтобы не было левых заработков. Как жить на фиксированную оплату труда, не знали ни он, ни жена, не понимали, как растянуть ненавистные марки до следующей зарплаты. От голода не умирали. Но и прыгать выше планки не могли. Целыми днями крутить баранку, чтобы получить деньги раз в месяц и отказывать себе во всём? Не мог он этого принять, как и жена с детьми, которые начали сохнуть от тоски.

– Безобразие! – орал он в ярости, брызгая слюной.

– Идиотизм! – подхватывала жена. Один из сыновей, бросив школу, нашёл утешение в наркотиках. Лечили его долго с переменным успехом, но боялись всегда и он, и родители. Тут уже зарплата не стала иметь значения для них. Все встали по стойке «смирно» перед бедой, свалившейся неизвестно откуда. Потом сын познакомился с какими-то крутыми переселенцами, которые занимались бизнесом «купи и продай». Неграмотность тянула их на дно, как камень на шее утопленника. Привезли большую партию мяса в голодную, как им казалось, Россию. Мясо оказалось заражённым. За сертификат годности мяса выложили ветеринару круглую сумму. Назад в Германию привезли продукты, в которых оказался излишек йода. Бизнес остановился. Вместе с ним остановился и сын в благих намерениях. Вернулся к наркотикам и умер от передозировки. Роза слушала отца, который плакал и обвинял себя, что не уберёг сына: «Пока я тосковал по прежней жизни, по деньгам, сыпавшимся с неба, потерял сына. Вообще не думал о нём, не видел его, пока он не умер». Седая голова мужчины и руки дрожали. Болезнь Паркинсона и новая жизнь сломили его полностью.

Роза продолжала писать. Истории, случившиеся с первыми переселенцами, выстраивались в одну прямую линию – все похожие друг на друга. Правду говорил отец: болеют даже растения в новом грунте, в непривычных климатических условиях; переселенцам тоже надо было переболеть. Но картина была мрачная. Одинаково растерянные родители и дети не могли помочь друг другу. У каждой группы были свои преимущества – родители зарабатывали, дети учились и знали немецкий язык. Старшим приходилось просить детей о помощи: перевести, заполнить бумаги, назначать приёмы у докторов, делать крупные покупки и так далее. Дети становились увереннее, а родители прежде времени старели и робели, слабо было отцам лупить грамотных детей, которым приходилось заглядывать в рот.

Странно было, что взрослые не находили времени для общения с детьми, но изо всех сил старались общаться с земляками. Рвались друг к другу в гости, гуляли вместе на свадьбах и юбилеях, узнавали новости и утешали себя, что не одним им сложно в Германии. Пили. Много и весело, как в прошлой жизни.

Роза удивлялась, читая рекламы в газетах. Русские магазины открывались один за другим. Появились дискотеки и залы для торжеств, рассчитанные на переселенцев. На мероприятия выезжали команды поваров с музыкантами, ведущими торжеств и фотографами. Все они были готовы напоить, накормить, обслужить так, как «там», в прошлой жизни. Кейтеринги плодились словно грибы после дождя, они кричали, что приготовят блюда русской кухни, привычные каждому переселенцу, обслуживать будут русскоговорящие официанты и устроят праздник с широким размахом, как в прошлой жизни.

Три миллиона вернувшихся «детей» требовали пристального внимания от Германии, приносили хлопоты и немыслимые расходы в государственный бюджет страны, но зато они заполнили свободные ниши на рынке физического труда. Кто бы ещё так вкалывал, как они? Местные не умели и не хотели, сидели наверху с образованием и у компьютеров, которых переселенцы и в глаза прежде не видели. А куда без знания языка и компьютера?

В берлинских музеях Роза увидела охранников из числа переселенцев, которые стояли навытяжку целый день перед толпой туристов, там же в туалетах работали русскоязычные. Она натыкалась на русскую речь повсюду в сфере обслуживания. Уборщицы, мойщики посуды, охранники, рабочие на стройках, конвейерных лентах и в цехах по глубокой заморозке продуктов. Работали там, где было трудно и тяжело, где мозг скукоживался без вдохновения и творчества; падать ниже некуда. Ниже падали их дети.

Дети. Они рождаются чистыми, принимают мир таким, какой он есть. Растут и впитывают в себя то, что видят вокруг. Если бы не переезд, какими они выросли бы там? Были бы надёжно защищены бронёй родительского внимания, окрашенной их нежностью? Обычное детство. Книги вместо игровых автоматов, первая любовь без наркотиков, честное слово без мошенничества? Она задавала этот вопрос каждому пациенту. Ответ был у всех одинаковым: «Откупились бы и избежали наказания». Когда Роза строго говорила, что так не бывает, они смеялись: «Вы не жили там, откуда вам знать». Неразглашение её биографии было одним из условий контракта, когда принимали на работу.

– Чтобы не было лишних проблем, – объяснили ей.

– Какие проблемы? – пожала она плечами, но смолчала.

Со временем переселенцы менялись. Даже внешне. Окружающая среда сделала своё дело: научились тихо разговаривать, не кричать, не махать руками за километр; походка стала степенная, медлительная, торопиться было некуда – работа и дом со всеми удобствами. Женщины смеялись, вспоминая мешки картошки, муки, риса на зиму, закрученные банки с огурцами и помидорами, домашнюю лапшу на яичных желтках, тонко нарезанную и высушенную, уложенную рядами в картонные коробки. Про бывшее домашнее хозяйство даже не разговаривали, только махали руками. Куры и утки, гуси и индюки, свиньи и коровы, огороды, которые надо бы поливать, перехватывать воду до рассвета. Теперь это не надо делать. Зачем? Супермаркеты завалены продуктами, а варенье по стоимости станет золотое, если его варить дома. Свет, газ и вода забирали большую часть зарплаты. Но почти каждый из приезжих мог поехать раз в год в Испанию, которая на время становилась русскоязычной, в Турцию и даже на Канарские острова. Лондон и Париж тоже были под боком. В самолётах сидели с обострённым чувством собственного достоинства, поглядывая на всех свысока. Волшебная фраза «Живу в Германии» меняла к ним отношение людей из других стран постсоветского пространства.

Книги. Нужны ли им были книги? В этом родители и дети были солидарны: в новых домах и в старых, оставленных за спиной, книгам места не хватало, не до баловства, да и пылятся быстро книжные страницы.

Розу удивляла скупость и расчётливость «новых немцев», которые отличались от «новых русских» с точностью до наоборот: расчёт и экономия, жёсткая и удушливая, как старая мебель и одежда с чужого плеча. Наверное, климатические условия Германии помогли возродиться национальной черте характера – бережливости, соседствующей со скупостью. Розе становилось стыдно за своё чистоплюйство. Не всем так везло, как их семье, бесплатный дом, бесплатная одежда, еда и обучение, за которое они не заплатили ни одной марки – холодная война помогла им во всех отношениях. Отец сказал бы, что Бог помог, а мать пробормотала бы про его пути, которые неисповедимы.

Как-то Вальтер в первый год жизни в Германии подбежал к ней возбуждённый. Разжал кулачок. На ладони тускло блеснула запотевшая монетка.

– Немец один бросил тележку, поленился деньги взять.

– А что ты делал в супермаркете?

– Мимо проходил и заметил, надо чаще туда заглядывать.

– Ну да, так и в чужой кошелёк заглянешь.

– Чокнутая, вечно что-нибудь придумаешь! Запиши в дневнике примету: подобрал монетку – вор, мошенник или ещё кто-нибудь!

Чем старше они становились, тем яростнее проходили между ними дискуссии. Вальтера бесила дурость сестры. Психолог, а наивная, как будто ей лет пятнадцать, верит в сказки про жесты и мимику, считает себя учёной совой, умным специалистом. Кому надо, быстро избавится от жестов, не секретная информация.

Конечно, у каждого человека закружится голова. Не успела окончить университет, уже контракт подписала, работа – не бей лежачего. Смотри на человека и сказки потом записывай, свои догадки, почему он врёт или не врёт, болен или притворяется, игрок или наркоман. Вальтер раскусил её методы и смотрел прямо в глаза Розе, когда разговаривал с ней. Не отводил взгляд в сторону, не прятал руки, не чесался нигде. Он честный человек, зачем толкать её на лишние размышления и догадки, пусть живёт спокойно и разглядывает других. А дневник с бредовыми идеями-догадками сестры он давно прочитал, всего-то дел – запомнить три жеста. И как такую дуру взяли на работу, Вальтер не понимал.

Чем он будет скоро заниматься? Вальтер уже составил план. Будет продавать машины покупателям, слетавшимся в Германию из Казахстана. Это не мимику высматривать, здесь надо во все глаза следить за покупателем и думать быстрей его, тоже психология, кстати.

Он хотел разбогатеть и поэтому искал разные формы воплощения своей мечты в серой реальности. Время может убежать вместе с деньгами. Думать и зарабатывать надо в молодости, а не когда начнешь разваливаться на части от старости. Вальтер не хотел жить, как родители. Прежде особых забот у него не было – деньги на карманные расходы родители всегда выдавали ему из социального пособия. Пособие за то, что на Красной Площади в Москве растянули плакат со словами: «НАС НЕ ПУСКАЮТ НА РОДИНУ!»

Они вовремя уехали из Казахстана. Потом немало привалило желающих вернуться на родину, взыграли чувства патриотические.

Вальтер прочитал знаменитый Манифест Екатерины Второй, как заманила хитрая императрица земляков в холодную Россию, как «даровала» им земли, освободила от налогов, от воинской повинности. Немцам захотелось дармового, поехали в Россию, поскитались на чужбине и теперь возвращаются табунами назад, потому что родина-мать зовёт их домой. Официальные власти Германии «даруют» им денежные пособия, медицинскую страховку, бесплатное образование в новом времени и в новом режиме – режиме плача о том, как их прежде ущемляли. Ага, как будто самые пострадавшие, да в той стране все попали под колесо истории: немцы, татары и другие нации, а больше всех русских уничтожили в ГУЛАГе. И куда русские побежали из России? Никуда! Сидят в своей стране, берегут дома, а не бегают по всему круглому шарику, чтобы извлечь для себя выгоду. Уважаю. Никогда русаки войну не придумывали, как всякие Чингисханы, Наполеоны и Гитлеры, они только свою землю защищали и себя. Поэтому на фоне немцев, мечущихся туда и сюда, русские люди – молодцы, не бегуны и не предатели.

Вальтер начал учиться в университете на экономическом отделении, потом перепрыгнул на юридическое и в конце концов оказался в высшей школе информатики. Так случилось, что родители увезли его из страны в 14 лет, но он не переживал и не страдал, приживался в новых условиях. Слушал отца, который лил ему в уши про Бога, и кивал – зачем спорить и нервы себе портить? Верит в праведность божьих замыслов, пусть верит дальше и ходит в церковь, а что ещё остаётся делать родителям? Лучше Библию читать, чем работать на стройке или убираться где-нибудь в супермаркетах.

Сам он жил весело. Разглядывал всё с удивлением, быстро воспринимал, что ему нравилось, откидывал, что не нравилось. Больше всего ему не нравились немки: худые, бледные и серые, заносчивые и неприступные, джинсы и свитера, шеи, обмотанные шарфами, вместо груди вырисовываются два прыщика. Может быть, они не нравились Вальтеру, потому что были недоступные? Нет. Можно было поднапрячься и подцепить кого-нибудь из них. Просто не нравились, даже запах от них исходил искусственный, как будто рядом стоит дорогой флакон с духами, а не девушка. Не понимал он женщин. Приезжали в Германию, разводились с мужьями и выскакивали за местных немцев, «настоящих». Их мужья тоже были немцами, но эрзац, советскими. Вальтеру даже смотреть было противно, как старые немцы вели под руки молодых девочек и радовались – дёшево и сердито. Обычно они летали в Таиланд и другие экзотические страны за жёнами. Посреднические фирмы оказывали такие услуги за большие деньги. Расчётливые немцы уже подсчитали, что деньги окупятся сполна: не надо будет приглашать уборщицу два раза в неделю, не надо будет одевать жену в дорогих бутиках, не надо будет… В одном из бульварных журналов он прочитал, что европейцы женятся на азиатках из-за своего физического недостатка – маленького полового органа. Стал называть их триэски, вроде бы в магазинах меньше размеров, чем XXXS, не существует. Русскоязычные бабы, отхватив местных немцев, старались доказать, какие они рукастые: пельмени, борщи, домашняя лапша, швабра в руках и чистота в доме. Очень быстро триэски превращались в королей – жёны подают им чай и кофе, работают сами и не делят обязанности пополам, как принято у европеек.

Мужья-неудачники, брошенные коварными жёнами, оставались без денег и начинали искать подруг в разделе знакомств в русскоязычных газетах.

Вальтер решил изучить авторынок в Казахстане. Из Франкфурта-на-Майне вылетел ночью, в Алма-Ате вышел из самолёта рано утром. Постоял в зале прилёта, прочитал расписание внутренних авиарейсов и принял для себя неожиданное решение.

Через два часа он уже выходил из здания аэропорта города Чимкента. Таксист широко распахнул дверь в машину:

– Брат, через час будешь в своём Степном, доедем с ветерком. Назад как будешь добираться? Могу подождать.

– Не надо.

Вальтер волновался и не понимал, что говорит ему таксист, не умолкавший ни на минуту. За окном мелькала степь. Недавно выпавший снег ещё не успел полностью растаять и лежал проплешинами в низинах. Отец, когда ещё работал трактористом до переезда в Германию, изредка брал Вальтера с собой в короткие поездки. Сажал рядом с собой на высокое сиденье, и они выезжали в степь. Запомнилась весна. Он подпрыгивал на сиденье вместе с тарахтящим трактором и смотрел под огромные колёса. Боялся, что отец свернёт с наезженной колеи и раздавит тюльпаны. Крупные цветы с крапинками тянулись до самого горизонта, а верхушки невысоких гор полыхали на ветру красными маками. В Германии ему снился один и тот же сон – тюльпаны в степи. Таких красивых он не видел даже в Голландии на знаменитой выставке цветов в Кёкенхофе. Он и ездил туда, потому что помнил огромные бутоны на крепких стеблях, пламеневшие в степи. Не искусственные сорта, а естественные – дар живой природы.

– Приехали, брат! – прервал его воспоминания таксист, недовольный, что пассажир не поддержал разговор.

Вальтер огляделся. Магазин, куда он бегал за хлебом, сельский клуб, недалеко находилась школа. Обыкновенное село, небольшое и серое от пыли. Подумав, он свернул в магазин. Женщины в национальных платьях стояли у прилавка и живо разглядывали что-то. Продавщица посмотрела на него и ничего не спросила. Никто его не узнал, и он никого не узнал. Он уже пожалел, что приехал сюда.

– Вальтер? Похоже, я не ошибаюсь.

– Да.

– Я – Ботагоз. Ботагоз Назарбаева, – повторила она.

– Вторая парта в среднем ряду, Назарбаева, дорогая одноклассница. Я уже сожалел, что приехал. Ни одного знакомого лица не встретил.

Оба рассмеялись и начали разглядывать друг друга. Он неловко подал ей руку, подумал и обнял за плечи.

«Странный взгляд, как будто выстрелила зрачками», – подумал Вальтер, когда девушка улыбнулась ему.

«Как изменился, настоящий мужчина», – подумала девушка и улыбнулась ещё раз.

– Много наших осталось в селе?

– Почти никого.

– Поедем вечером в город? – спросил Вальтер, когда закончили обсуждать список общих знакомых.

– Можно, – согласилась она и добавила: – Я приехала к маме на несколько дней, приболела она.

* Исторические события 1989 года. 9 ноября пала Берлинская стена. Гельмут Коль в конце ноября представляет план преодоления раздела Германии.

В июне 1989 года Нурсултан Назарбаев стал первым секретарём ЦК Казахстана.

В июне 1989 года происходит вспышка насилия в Ферганской долине Узбекистана и к власти пришёл Ислам Каримов.

Во время исторической лихорадки Вальтеру удалось получить въездную визу в Казахстан.

Если бы Ботагоз в этот день поехала на работу, если бы Вальтер не забрёл в магазин, если бы разминулись на минуту, они не встретились бы. Но они встретились и больше не расставались.

– Я очень скучал в Германии по этим местам. Прятался в саду и плакал, плохо мне было: ни в футбол поиграть, ни в речке искупаться, ни побегать наперегонки с мальчишками. Поплачу, вытру глаза и захожу домой с весёлым лицом, чтобы мать не приставала с вопросами. Выходит, не зря я тосковал, по тебе скучал.

– Что означает твоё имя? – спросил он в их первую ночь, ласково проводя ладонью по смуглому плечу.

– Верблюжий глаз, – засмеялась она.

– Я и думаю, почему твой глаз мне кажется знакомым. Верблюд в зоопарке. У него был такой же зрачок, блестящий и карий, завораживающий.

– Я теперь верблюд?

– Любимая моя, жена, вот ты кто, у тебя только взгляд верблюжий, а сама ты принцесса, с фамилией президента Казахстана.

– Ты удивишься: моя мама – Каримова, фамилия как у президента Узбекистана.

И они дружно засмеялись, решив Вальтеру взять фамилию Шрёдера, немецкого канцлера.

Вальтер собрал необходимые для брака и отъезда документы, не уезжая из Казахстана. Они остановились в Алма-Ате, где находилось немецкое посольство, и ждали визу для въезда Ботагоз в Германию в качестве законной супруги немецкого гражданина. Расписались они без хлопот в сельском загсе.

Жених из Германии понравился будущей тёще и многочисленным родственникам из аулов, приглашённых на помолвку. Она принимала гостей и волновалась, как сложится судьба дочери в этот раз.

Ботагоз не знала, что делать. Потом решила, что нельзя начинать совместную жизнь с обмана и всё рассказала Вальтеру.

Мелкий снег сыпал с неба вторые сутки. Сыпал и прятал под собой обледеневшую дорогу, рытвины, песок по обочинам, который лежал больше года. Прикрыл небрежно, как ленивая хозяйка перед приходом гостей убирает вещи, раскиданные по комнате, – одежду кучей в шифоньер, книгу как попало на полку, остальное в мусорный пакет. Скоро пакет поволокут на улицу и бросят около забора, который держится на честном слове.

На честном слове всё держится кое-как. И пакет с мусором, и мужское обещание, вылетевшее в порыве страсти как единовременное социальное пособие девушке в оплату за невинность и наивность. Наивной и глупой девушке, как будто родилась она вчера и не было у неё подушки в слезах, за которую она держалась, как за спасательный круг.

Пять лет назад ей удалось удержаться и не утонуть в отчаянии. Стояла последняя школьная весна, Ботагоз готовилась к выпускным экзаменам, когда отец зашёл к ней в комнату, присел на стул и заговорил:

– Ты выросла. Пора замуж. Кандидат в мужья – замечательный парень, у которого большое будущее впереди, сын председателя колхоза.

– А институт?

– Одно другому не помеха. Жених из хорошей семьи, твой одноклассник. У тебя было время узнать его. Парень не с улицы, сын председателя колхоза!

Сердце подпрыгнуло вверх и медленно остановилось. Неужели это правда? Как отец узнал, что она влюблена именно в «парня из хорошей семьи»? Она тайно вздыхала по нему. Высокий, всегда спокойный и уверенный в себе. Держался с достоинством, не болтал много, как другие одноклассники, не суетился и не размахивал руками, улыбался одинаково всем. Она ждала школьные звонки, чтоб он садился рядом с ней за парту, и целых 45 минут девушка чувствовала его рядом с собой.

И вот оно, счастье: любимый со своим отцом пришёл просить её руки и сердца. Ботагоз знала, что сегодня решится судьба, после сватовства станет невестой того, о ком думала больше всех. Осенью сыграют свадьбу, и он будет рядом с ней всегда.

Она светилась от счастья, и родители тоже радовались вместе с ней. Особенно их радовало, что жених вёл себя скромно.

– Можно, мы сходим вместе в кино? – спрашивал он несмело.

– Конечно, сынок, – отвечали в один голос родители невесты.

Иногда они и вправду сидели в сельском клубе и напряженно смотрели на экран, не понимая, о чём фильм. Ботагоз хотелось, чтобы сеанс длился бесконечно. Иногда влюблённые катались на новенькой машине, подаренной жениху к свадьбе.

В один из таких вечеров он привёз невесту на берег речки за селом, сердце её подпрыгивало, чувствовало, что сегодня случится то, о чём она мечтала по ночам.

Случилось. Ботагоз растворилась и улетела к звёздам, рассыпаясь в полёте от счастья. Тихий голос любимого мужчины сводил её с ума. Она превратилась в один сияющий комок нежности и ждала его слов о любви. Он молчал, потом приподнялся с земли и равнодушно сказал:

– Поедем домой, уже поздно, неудобно перед твоими родителями.

– Хорошо, – проговорила она, поправляя юбку и блузку.

Это была их первая и последняя ночь. Жених не приехал за невестой в день свадьбы. Ботагоз волновалась, что фата длинная и платье слишком обтягивает фигуру. В комнату заглянула мать и посмотрела на неё тревожными глазами:

– Жених опаздывает, неловко перед гостями.

– Да мало ли причин, приедет скоро, – весело засмеялась невеста. Не приехал. На следующий день у ворот остановился «уазик». Председатель колхоза хлопнул дверью в сердцах, переступил порог дома и развёл руками перед несостоявшимся сватом:

– Мой сын опозорил вашу дочь и меня. Знаю, что не могу загладить вину, я не подозревал, что он совершит бесчестный поступок.

– Вашей вины нет, – услышала Ботагоз слова отца. Мужчины ещё долго разговаривали во дворе, а ей казалось, что в тот день она умерла. Что делать с той ночью на берегу реки и с позором, который свалился на её голову? Продолжать жить, как будто ничего не произошло и идти сквозь строй знакомых взглядов, жалеющих и осуждающих её? Мать плакала: жених отказался от невесты, и теперь она никогда не устроит свою жизнь, потому что женщин после развода никто не брал в жёны. По обычаям, сватовство приравнивалось к замужеству.

Ботагоз рассказала об этом Вальтеру. Не хотела, чтобы их разделяла недосказанность. Тем более что всё тайное когда-нибудь становится явным.

– Твоей вины в том нет, – почти дословно повторил он слова отца после несостоявшейся свадьбы. – Забудь. Иногда встречается мусор на пути, не надо его подбирать и хранить.

Ботагоз вытерла слёзы и прижалась к Вальтеру.

Опять свадьба. Вторая. Гости ждали молодых. Мать невесты ходила с тревожным лицом и бормотала про себя, стараясь удержать слёзы: «Ещё раз такого позора не перенесу. Что за несчастье, бедная моя дочь, не повезло тебе и с заморским женихом, что же они убегают от тебя, хорошо, что отец не видит этого безобразия!»

Ведущий, поглядывая на часы, объявил, что молодожёны прибудут с минуты на минуты, можно сесть за любой понравившийся столик и выпить за здоровье жениха и невесты. Гости тихо переговаривались между собой:

– Небогатый жених попался.

– Страшно угощения брать в рот.

– Германия, наверное, совсем отсталая, если консервы рыбные едят до сих пор.

– Консервы наши, жених жадный. Не повезло опять Ботагоз.

– Может быть, женится на ней, чтобы в Германии в рабство её продать?

– Может быть, уже украл её, почему до сих пор их нет? Вторая свадьба и опять с позором, бедная мать! – и с жалостью поглядывали на будущую тёщу, которая бегала по залу, хваталась за сердце и шептала про себя:

– Какой позор! Любимую дочь отдать замуж за такого скупердяя. Ладно, от приданого «тогыз – тогыз»[5] я сама отказалась, но зал можно было снять поприличнее. Опять позор на мою голову! За меня и то муж привёз девять пальто, девять шапок, девять отрезов, всё, как должно быть по закону.

Когда достала валидол из сумки, на улице загудели машины. Из длинного серебристого лимузина виднелась рука, которая держала за поводья верблюда, нагруженного разноцветными тюками. На минуту отпустив поводья, Вальтер вышел из машины, открыл дверцу и принял на руки невесту, прижал к себе и донёс её до свадебного зала. Он бережно опустил невесту на пол, подошёл к матери невесты и поцеловал ей руку:

– Благодарю Вас, что вы подарили мне прекрасную жену, самую лучшую девушку во всей вселенной! Мне не хочется нарушать обычаи, принятые вашими предками, поэтому верблюд несёт вам в дом всё, что нужно. Если сделал не так, как полагается, простите, исправлюсь.

Ошеломлённые гости стояли как заколдованные и смотрели на жениха с невестой.

– Прошу дорогих гостей следовать за молодыми! – выкрикнул ведущий и стал подниматься за парой на второй этаж. Гости поднялись следом и попали в ярко освещённый свадебный зал, украшенный цветами. Вальтер и Ботагоз излучали сияние любви, которая нежданно-негаданно соединила их в одно целое.

После свадьбы они уехали в Алма-Аты, чтобы там получить въездную визу для Ботагоз.

– Верблюжонок, пока ждём визу, тебе надо будет учить немецкий язык, – сказал Вальтер. Она выбрала курсы при государственном университете на факультете иностранных языков и приступила к занятиям сразу, чтобы не терять время. Днём занималась с преподавателями, а дома практиковалась с молодым мужем, который просил её разговаривать на немецком.

Встреча с Ботагоз нарушила планы Вальтера. Он обещал себе, что не сделает ни одного шага в сторону против закона, построит красивый законный бизнес, займётся продажей автомобилей.

Пока ждал визу для жены, решил изучить автомобильный рынок – по всему Казахстану в то время только начинали шевелиться первые автосалоны. Смельчаки приезжали в Германию за «Мерседесами» и «БМВ». В конце 90-х годов «Mercedes Benz S 600» был мечтой и бандитов, и тех, кто считал себя крутым «мачо». В рабочем дневнике Вальтер записывал сведения о машинах, востребованных на казахском авторынке.

«Научный анализ автомобильного рынка в Казахстане» – так мог бы называться труд, проделанный Вальтером за три месяца. Он уже видел структуру своей работы, модель будущего бизнеса, прибыльного и честного.

Бизнеса, который позволит им с Ботагоз прожить долго и счастливо.

Ботагоз не испытала лишений на новом месте жительства, как первые переселенцы: приехала с мужем, могла свободно общаться на немецком языке, ни в чём материально не нуждалась. Подумав, решили, что ей нужно подтвердить диплом врача, полученный в Казахстане, и только потом подыскивать работу. Вальтер был счастлив, что смог уберечь жену от моральных терзаний в Германии, а себя от бесчестных поступков. Она его любила. Не похожа на тех, кто выходит замуж, чтобы устроить свою жизнь. Он заметил, что женщины, которые приезжают в чужую страну на всё готовое, образовали другую уродливую касту переселенцев: смотрели свысока на своих соотечественников, подтверждая свою исключительность немецкими мужьями. Как-то умели они по интернету находить выгодную партию и очень гордились этим. Ботагоз была не такая.

Глава 22. «Чёрный вторник»

Обычное утро. Завтрак, сияющие глаза Верблюжонка, как Вальтер стал называть жену. Поцеловав её и дочь, вышел из дома в приподнятом настроении: сегодня намечалась крупная сделка, предусмотренная и обкатанная со всех сторон. Помощником выступал один из бывших наших, с экономическим образованием. Оба удивились, как много у них было общего – в четырнадцатилетнем возрасте они приехали в Германию и учились в университете Хейдельберга. Они отличались по характеру. Весёлый и открытый Вальтер улыбался так, как будто солнце грело его больше, чем других, не говорил ничего лишнего, отвечал, если спрашивали. Прошло много времени, прежде чем он понял, что та командирша, фрау Фрида, сделала почти невозможное: вылепила из деревенских заморышей нормальных людей, образованных и воспитанных. Никогда родители не смогли бы дать им столько, сколько дала она. Вальтер ничем не отличался от своих сверстников, которые получили образование в частном колледже.

Напарника звали Дэн. В отличие от Вальтера, он не улыбался и держался замкнуто, окончил частную школу, престижную и дорогую. Вместе с внешним лоском и дорогими вещами отличался странным поведением: взгляд скользил сквозь человека, а еще Дэн нервно чесал шею и потирал подбородок, не мог спокойно стоять на месте. Вальтер уже знал из дневника сестры, что такие люди явно нечестные и правды от них не добиться. А зачем Дэну, упакованному в большой достаток, врать? Но экономистом он был от бога, всё схватывал на лету, находил играючи любое решение. Наизусть знал закон и мог осуществить юридическое сопровождение любой сделки. Вальтер голову ломал в поисках решения по трудному вопросу, а Дэн, лениво потягиваясь, предлагал свой вариант, точный и верный, как снайперская пуля. С ним было удобно: домой не спешил, уходил с работы последний, не допускал промахов в расчётах цифр.

– Не женат? – спросил его как-то Вальтер.

– Нет, – вяло пожал он плечами.

Абиль, друг Дэна, понравился Вальтеру сразу: открытый и честный, не темнил и не строил из себя умника, хоть мог ответить на все вопросы «от сотворения мира и до наших дней». Он сразу согласился работать вместе. Выискивал в газетах объявления о продаже нужных им автомобилей, ездил к хозяевам, осматривал машину и покупал. Автомобильный салон Вальтера набирал обороты. Они находили внутри Германии подержанные машины в отличном состоянии и продавали их в Казахстан или Россию. В тот день они ждали постоянных клиентов из России, сделавших большой заказ. Вальтеру пришлось взять кредит в банке под огромные коммерческие проценты и подготовить необходимое количество автомобилей. Он не беспокоился, потому что будущая прибыль покрывала расходы. Время шло, а покупателей из России всё не было. Абиль слушал новости и вдруг подскочил с места:

– Идите сюда, мы погорели, – он разволновался, начал быстро говорить, мешая русские слова с немецкими. – Рухнул рубль, доллар поднялся!

Так вот почему покупатели не появились и не отвечали на звонки.

– Нескоро они приедут в Германию, – подвёл итог Вальтер, на которого был оформлен кредит.

– Форс-мажор, страховки нет на такие случаи, – угрюмо пробормотал Абиль.

Им казалось, что снится дурной сон: десять машин купили в кредит и повисли в воздухе. Что делать? Куда деть машины? Банк, кредит, выплаты?

Вальтер метался в поисках выхода, когда Дэн предложил обратиться отцу. Подумали и решили, что другого выхода у них нет, надо идти к Густаву всемогущему.

Выслушав внимательно ребят, он сказал, что выход есть всегда:

– Не торопитесь всё менять кардинально, время пройдёт, и буря утихнет. Пусть машины стоят в салоне, попытайтесь продать их в Германии. Наши переселенцы, земляки, возможно, и приобретут у вас автомобили. Возьмите Дэна в учредители, я буду выплачивать кредит. Считайте, что он внёс свою долю. Рекламу вашего салона беру на себя.

Вальтер был озадачен: одно дело, когда Дэн работал простым сотрудником, и другое дело, когда он станет равноценным партнёром. Станет ли он надёжным партнёром, честным? Будущий соучредитель сидел с равнодушным видом, скользил взглядом мимо него, отводил глаза и дотрагивался до шеи. А вдруг классификация Розы верна? Даже если психология не обманывает, деваться было некуда, не в том положении находился Вальтер, чтобы не соглашаться на предложение Густава. С другой стороны, ведь Густав – давний друг отца Абиля, не может он задумать плохое.

– Да, – произнёс Вальтер после минутной заминки и посмотрел на Дэна, всё ещё сидевшего с отчуждённым видом, как будто не он привёл друзей к своему отцу.

Всё получилось так, как предсказывал Густав: переселенцы стали частыми гостями в салоне Вальтера. Густав выполнил своё обещание и сделал мощную рекламу в русских магазинах, плюс к покупке автомобиля давал в подарок 10 процентов годовой скидки на все продукты.

– Голова, – уважительно думали ребята про него.

И в один прекрасный день опять грянул гром. Дэн смущенно проговорил:

– Что-то у отца не склеилось, он не может помочь с выплатой кредита в этом месяце.

– Ты что, это же катастрофа! – подскочил на месте Абиль.

– Давай пока ничего не говорить Вальтеру. Приехали ребята из Украины за машинами. Я назначил встречу после работы.

– Не знаю, надо сказать ему, получается, что мы за его спиной действуем.

– Мы же не для себя. У Вальтера голова квадратная от проблем.

Последний довод убедил Абиля, и он согласился выполнить поручение Дэна, позвонить ему в условленное время.

Вечером Вальтер ушёл домой раньше обычного, сославшись на «дела семейные». Дэн подождал, пока затихли шаги шефа, и повернулся к Абилю:

– Начнём?

Нужную машину Дэн перегнал на соседнюю улицу. Абиль сидел на работе и переживал: чувствовал себя мерзко, как будто предавал Вальтера, надо было с ним посоветоваться, а не играть в тёмные игры.

А у Дэна события шли полным ходом. Появились покупатели. Машина им понравилась, начались торги, и в это время раздался звонок. Абиль звонил, как договаривались, и услышал в ответ строгий голос Дэна:

– Перезвоните через минут двадцать, если машину не купят, приедете на встречу.

Закончив разговор с Абилем, который играл роль другого покупателя, Дэн лениво посмотрел на часы и проговорил:

– Торг неуместен. Машина в отличном состоянии, продаём недорого, цена дешёвая из-за «чёрного вторника».

Покупатели отошли в сторону и бурно обсуждали возможные варианты, потом попросили сделать тест-драйв.

«Всё. Попались, голубчики, из этой тачки выйдете готовыми», – понял Дэн.

– Мы покупаем машину, но основная сумма осталась в гостинице. Одна нога здесь, другая там. Подождёшь? – возбуждённо проговорили они, когда сделали пробный круг. Дэн вальяжно сидел на заднем сиденье и кивнул, потом небрежно добавил:

– Да, залог оставьте. Десятки хватит.

Покупатели уехали за основной суммой, а Дэн рванул с места. Всё получилось лучшим образом. На следующий день утром передал Вальтеру деньги для погашения кредита. Передал ровно и без волнения: был уверен на сто процентов, что приезжие не обратятся в полицию, если так легко согласились на все условия. Дураки. Дураков оказалось много.

Вальтер с семьёй решили съездить в Испанию. Сын Эдвард частенько болел, отдых на море пошёл бы ему на пользу. К родителям Вальтер не ездил, не хотел, чтобы они внуку и жене мозги выносили, как ему в детстве. У отца тоже не было свободного времени: он стал помощником пастора лютеранской церкви и пытался привлечь к религии безбожников, которые хлынули в Германию. Многие из них начали ходить в церковь, чтобы пообщаться со своими, не быть в одиночестве. Теперь отец был в курсе всех новостей переселенцев в городе и в округе. Он удивлялся, что бедным землякам выпали тяжкие страдания, многие из них болели, и они лечились каждую свободную минуту.

Один из таких больных, сердечник, смеялся: раньше спрашивали друг друга, какую водку везти с собой, «Абсолют» или «Смирновскую», а сейчас напоминают, чтоб таблетки не забыли захватить. Мужики ходили с машинками в груди, кардиостимуляторами. Роза говорила, что болезни имеют психологическую причину – страдания и переживания приводят организм к онкологии и другим заболеваниям. Раньше эти люди были свободны, как птицы, теперь они попали в клетку, откуда не улететь на волю: маленькие квартиры и работа, редкие встречи с земляками. Такие редкие, что они стали ездить на мероприятия на несколько дней с ночёвкой и привозили с собой в автомобильных багажниках одеяла, постельное бельё, чтобы хозяевам не стирать лишний раз. Закрывали перегородкой зал, где проводили торжество, и спали на второй половине до утра. Пекли домашние торты и выставляли на шведском столе рядами, гордясь выпечкой. До самого утра гремела музыка, исключительно русская, тех времён, когда в Германию ещё не переехали. Напившись и наплясавшись, вели долгие разговоры и утешали себя, что «детям здесь будет лучше». Тамада и повара выезжали на место торжества, русский кейтеринг был всегда к услугам. А встречи Нового года превращались в грандиозные праздники с певцами и музыкантами, чья слава в России давно закатилась.

Летом, обычно в июле, вспыхивали встречи земляков в разных областях Германии: на несколько дней переселенцы собирались и общались, здесь же устраивали ярмарки русских продуктов и товаров, готовили на месте шашлыки и плов, блины и пельмени, хачапури и хинкали, лилось рекой пиво «Балтика», громыхала музыка, тоже русская.

Глава 23. Шахин и Айша после замужества дочери Айгуль

В семье Шахина и Айши, после того как их признали вынужденными беженцами, всё шло по накатанной эмигрантской колее. Так, как было во многих эмигрантских семьях: преодолели языковой барьер, устроились на работу, дети учились в школе. Самым главным событием было то, что Густав и Василий отыскали его. Как в давние времена они приехали к нему домой ранним утром, ввалились без предупреждения и радовались, что им удалось сделать сюрприз Шахину.

– Дорогой Шах, – комически произнёс Василий, – и опять мы у твоих ног. Позволь нам насладиться выражением твоего лица!

Густав молча обнял друга:

– Мы опять вместе.

Они встретились впервые с того страшного 1989 года, когда начался погром в Ферганской долине и Шахину с семьёй пришлось бежать из Кувасая. Друзья знали о тех страшных событиях и переживали за Шахина. В Германии они смогли отыскать его благодаря Розе Ган. Не вдаваясь в подробности, девушка вручила Густаву лист бумаги, где чётким почерком было написано: «Курбанов Шахин, Курбанова Айша, Курбанова Айгуль, Курбанов Абиль.

Запросили беженство 7.11.1989 года. Ответ положительный, проживают в Дюссельдорфе». Прочитав адрес, друзья горячо поблагодарили Розу и решили поехать к другу завтра:

– Мне бумаги кое-какие надо подготовить, – объяснил Густав.

– А я куплю подарки детям.

Шахин изменился. Выглядел унылым и болезненным, взгляд стал тусклым. Друзьям показалось, что частые дожди в Германии смыли с его лица прежнее радостное выражение, замазали серой краской и поставили печать безнадёжности. Айша выглядела лучше мужа, здоровее и веселее; второй женский возраст не притушил её красоту, он добавил немного седины в волосах и элегантности в движениях.

Густав привстал, увидев взрослых молодых людей, вошедших в комнату. Василий неловко посмотрел на детские игрушки в своих руках.

Айгуль превратилась в симпатичную девушку. Она унаследовала внешность отца: полные губы, круглое лицо и приземистую фигуру. Абиль повторил тонкие материнские черты лица. Большие глаза смотрели спокойно и с достоинством, и он был выше отца на голову, который понемногу приходил в себя от неожиданной встречи с друзьями.

Приходил в себя, на глазах превращаясь в прежнего Шахина, смелого и молодого.

Айша уже успела накрыть на стол и приглашала их завтракать. Зелёный чай, залотистые лепёшки и брынза удивили гостей.

– Зелёный чай из китайского магазина, брынза из турецкого, лепёшка из духовки, – весело засмеялась Айгуль.

Густав протянул бумаги Шахину:

– Познакомься и поставь подпись.

Шахин скользил глазами по тексту на немецком языке и не понимал, чего друг хочет от него.

Пришлось ему объяснить, что Шахин стал равноценным учредителем бизнес-империи, основанной Густавом в Германии.

– Я тоже равноценный учредитель, – похвастался Василий и добавил: – Мне логистика, тебе доставка товара, Густаву – контроль за магазинами с русскими продуктами.

– Даже слово не дал вставить, всё сказал за меня, – развёл руками Густав и перешёл на серьёзный тон, начав рассказывать о предстоящей работе.

– Да, думаю, что справлюсь, – согласился Шахин.

– Слава Аллаху, не будешь больше работать грузчиком, – радовалась Айша.

– Можно спросить? – вклинилась в разговор родителей Айгуль.

Шахин вскинул брови. Дочь выпалила без смущения, что завтра будут гости. Гости – её жених с отцом.

– У тебя есть жених? – взмахнула руками Айша.

– Да. Мне уже, между прочим, 18 лет.

– А учиться?

– Зачем? Я замуж хочу.

Родители, огорошенные прямолинейностью дочери, молчали.

Посоветовавшись между собой, родители приняли решение дочери.

Сказать, что жених не понравился, значит, ничего не сказать. Невысокого роста, худой, коротко постриженные волосы, усики над верхней губой и взгляд, пронзительный, колючий. Он разглядывал их в упор маленькими глазками, как будто оценивал товар: залежавшийся или свежий, дорогой или дешёвый. Не понравился им и отец жениха. Тучный мужчина, который расселся по-хозяйски и начал диктовать условия проведения свадьбы. Все предложения Шахина свёл к обряду в мечети и скромным ужином в кругу семьи, ссылаясь на дороговизну продуктов. Совсем не о такой свадьбе мечтали Шахин и Айша для своей дочери, но у них не было выбора. Айгуль переехала к мужу и была счастлива. После замужества её как будто подменили.

Вроде бы радоваться надо, что она стала послушной женой, но Шахин страдал, что дочь отдалялась от них.

– Вы живёте неправильно. В каждом времени свои герои, зачем помнить о том, что уже прошло. Люди – это инструмент, ими пользоваться надо, – учил их зять в редкие встречи. Шахин слушал его и думал, что умеет зять перешагивать через тех, с кем делил хлеб пополам. Ещё страшнее оказались его родители. Голос матери журчал как ручеёк. Ласковый и медовый, а глаза ледяные. Старик, отец зятя, чуть что начинал плакать, вытирать глаза. Однажды Шахин увидел, как он всхлипывает без слёз, зло и цепко смотрит на собеседника сквозь неплотно сомкнутые пальцы. Потом дочь рассказала, что старик веселится таким образом и после ухода гостей смеётся вместе с женой над легковерными дураками.

– Что делать, мы не можем его перевоспитать, у них другие понятия о жизни, – уговаривала мужа Айша.

– Да, другие, без чести и совести, представь, что они с ней сделают, – сокрушался Шахин, предвидя судьбу дочери с человеком, выросшим в чужой стране.

– Любовь зла, сам знаешь, что сейчас она нас не услышит. Любовь не только зла, она ещё глуха и слепа, – добавила грустно Айша, предвидя судьбу дочери, не самую счастливую.

Глава 24. Василий влюбился

Любовь слепа и глуха. Они убедились в этом ещё раз, когда Василий пригласил их в ресторан, чтобы познакомить со своей женщиной. Он влюбился. Безрассудно и страстно в первый раз после развода с женой, которая не умела улыбаться и не знала ласковых слов.

Новая любовь была действительно новой по всем пунктам. Василий радовался ее сдержанности, постоянной приветливой улыбке на симпатичном личике, обрамлённом светлыми кудряшками.

– Доброе утро, сердце мое! – тянулась она к его щеке, ласково проводя тёплой ладошкой по щетине, выросшей за ночь.

Прижималась на минуту к груди Василия и собиралась на работу.

Он спешил на кухню и готовил завтрак. Ловко справлялся с кофейной машиной, похожей на комбайн, и нажимал на «пуск». В чашечку с дымящимся напитком добавлял соевое молоко и подносил своей принцессе. Садился напротив и смотрел на неё, на женщину, без которой теперь не мог прожить ни дня.

Они познакомились весной, когда улицы Дюссельдорфа оживали после промозглой зимы, наполнялись солнечным светом, весёлым пением птиц и зеленью деревьев.

Василий шёл по тротуару, когда сзади него зазвенел сигнал: велосипедист требовал уступить дорогу, а он не услышал и остановился в недоумении, когда велосипедное колесо чиркнуло по его ноге. Боялся пропустить кофейню, где продавали самые вкусные торты, пирожные и хлеб различных сортов. Густав пригласил его на выходные к себе домой, и Василий хотел купить что-нибудь вкусненькое для Инги. На этой тихой улочке на прилавке под стеклом красовались всевозможные торты и пирожные; хлеб разных сортов, чёрный, белый и серый, с семечками и орехами. Обычно Василий покупал пышный каравай домашнего хлеба целиком и брал с собой на работу, чтоб угостить коллег.

Густав выстроил огромный логистический центр, где нужен был свой человек: сюда прибывал товар из Польши, который отправлялся по всей Германии. Он попросил Василия работать именно здесь.

– Почему бы и нет?

– Отлично, – вздохнул с облегчением Густав.

Работа требовала внимания: товар прибывал из разных стран, качество продуктов иногда не соответствовало требованиям. Услышав шум подъезжающей машины, Василий спешил к ангарам и следил за тем, как выгружают и как складывают товар, отбирал образцы в лабораторию.

Чуть больше месяца потребовалось ему на то, чтобы вникнуть в суть работы. С тех пор как Василий стал работать здесь, Густав успокоился, потому что почти прекратились жалобы от продавцов русских магазинов, которые появлялись в Германии почти во всех городах.

Изредка друзья встречались за городом, где Густав купил большой дом.

Вот и сегодня Василий шёл в знакомую кондитерскую, чтоб купить торт для Инги.

Василий и велосипедист одновременно свернули в одну и ту же сторону и столкнулись.

– О, майн гот, – раздался возмущённый голос.

– Сама такая, – огрызнулся он и поднял глаза.

Перед ним с недовольным видом стояла девушка, придерживая велосипед. Василий развёл руками и улыбнулся ей. Она возмущённо залопотала на немецком языке, показывая пальчиком на полосу, по которой должен был идти пешеход.

– Катастрофа, – опять улыбнулся он и задержал взгляд на лице ворчуньи, щедро обсыпанном рыжими веснушками.

Это была катастрофа. Василий влюбился. Влюбился на тёмной коричневой полоске для пешеходов, по которой плясали первые солнечные зайчики. Раннее весеннее утро, и они вдвоём на узенькой полоске: мир провалился, и затихла бурлящая улица. Оглушённый, он продолжал улыбаться. Потом стал извиняться и в знак перемирия пригласил её на чашечку кофе. Девушка засмеялась, когда он заговорил на «хорошем немецком языке», дополняя отсутствие нужных слов жестами и мимикой.

Ное, её звали Ное, с интересом разглядывала простоватое лицо иностранца, копну коричневой шевелюры над головой, большие руки, покрытые тоже коричневым пушком, и согласилась, глядя на его обезоруживающую улыбку. Она кивнула в знак согласия и пошла за ним.

К Густаву он приехал вечером, держа в руках коробку с тортом, по бокам которого стекал подтаявший сливочный крем.

– Чего такой весёлый? – хлопнул его по плечу Густав.

– Весна, день хороший, зачем его портить плохим настроением.

– Ну, весна так весна, пойдём разговоры вести, потом будем обедать, согласен?

Мужчины прошли в кабинет на первом этаже и плотно закрыли за собой дверь.

Прошло почти два года с тех пор, как Василий переехал в Германию. После шумной Москвы Дюссельдорф казался серым и скучным. Он не торопился домой, никто его не ждал. Смотреть на унылые стены ему не хотелось, боялся умереть от тоски. Завести собаку? Выгуливать её и степенно проводить свободное время? Нет, этим он займётся лет в шестьдесят. Обошёл все музеи, записался на курсы по немецкому языку, познакомился с городом и удивился, что больше и нет особо важных дел: некуда спешить, не к кому идти, никто его не ждёт.

В кабинете они сели за большой дубовый стол. Густав открыл сейф и достал какие-то документы.

– Поставь свою подпись внизу.

– Что это?

– Ты становишься моим равноправным партнером, учредителем империи русских магазинов, – торжественно произнёс Густав. – Но это ещё не все. Третьим равноправным учредителем станет Шахин.

– Зачем, – опять удивился Василий.

– Но, – Густав внимательно посмотрел на друга, – об этом никто не должен знать. Документы будут у нотариуса.

– Зачем ты отрываешь от своей семьи, мне и зарплаты хватает. В Москве хорошо заработал.

– Так те московские деньги в обороте здесь, в Германии. Поэтому мы станем соучредителями. На следующей неделе поедем к Шахину и вручим ему тоже верительные грамоты.

Больше часа Густав объяснял Василию положение дел в компании, дал адреса юриста и нотариуса.

– Кроме зарплаты на ваши счёта будут ежемесячно поступать проценты от оборота основных средств компании. Присматривай себе жильё. Дом покупай рядом.

– Нет, не хочу газоны стричь каждую неделю.

Оба пришли к выводу, что Василию необходимо приобрести апартаменты. Решив все вопросы, друзья выпили по стопке водки и вышли на улицу. На огромной лужайке под тентом был сервирован стол, за которым сидели Инга и Эмма. Обе вытирали слёзы, когда увидели мужчин.

Василий сел между ними и обнял обеих за плечи. Потом нарочито весело спросил у Инги, будут ли кормить его, не то погибнет от голода.

Все присутствующие знали, что у Эммы онкология. Людвиг поднял на ноги лучших специалистов, но болезнь так быстро прогрессировала, что они не могли ничего сделать. Опухоль мозга уже доедала Эмму. Исхудавшая, с платком на голове, чтобы скрыть следы химии, она пыталась держаться. «Маленький оловянный солдатик», – сказал Людвиг про жену, когда Густав с Ингой пришли к ней на день рождения. Сегодня она была без мужа, потому что Людвиг уехал куда-то по делам.

Густав, отмахиваясь от густого дыма, колдовал над стейками, которые жарились на гриле.

Разложил на огромное блюдо золотистые куски мяса и торжественно провозгласил:

– От лучшего повара!

– Спасибо, – слабо улыбнулась Эмма.

Обед прошёл в тягостном молчании, хоть мужчины пытались шутить, пытаясь разрядить обстановку. Эмма тоже пыталась есть, изображая аппетит, но стейк истекал соком на тарелке, почти нетронутый хозяйкой.

Василий поднялся с места первым, объяснив, что завтра рано на работу. Обнял женщин, участливо кивнул Эмме и пошёл к выходу вместе с Густавом.

– Не понимаю, почему врачи здесь говорят правду больному? Зачем Эмме знать, что она умирает.

– Чтоб принял болезнь и подготовился к сражению с ней, – ответил Густав.

– Ага, видел я борца. Эмма превратилась в тень.

– Да, поэтому мы пригласили её к себе на выходные, пока Людвиг в отъезде. Еле уговорили, у них не принято беспокоить окружающих.

– Зачем тогда нужны родные и друзья? – возмутился Василий.

Теперь Василий не задерживался на работе: наскоро принимал душ, переодевался и ехал домой. Торопился, потому что ждал встречи с Ное. И ночи. Они стали блаженными, безумными, сотканными из страсти, его поздней мужской страсти и её, окутанной бесконечной нежностью.

Первый месяц совместной жизни Василий забыл счёт времени. Ему не хотелось упускать женщину, которую вымолил прошлыми страданиями. Он ласково гладил её по обнажённой спине, целовал пальчики на руках и ногах, зарывался лицом в белые полукружья упругих грудей и стонал от наслаждения. Василий готов был ради неё на все. Почти безумное лицо Ное с губами, закушенными в сладострастии, хриплые стоны, когда она выгибалась под ним дугой, сводили Василия с ума. Сорок пять – баба ягодка опять, говорили про средний женский возраст. Поговорка утешала женщин, которые перед увяданием набирали сока и были красивы последним уходящим очарованием. Василий же в сорок пять расцвёл: был полон сил и мужской гордости.

Друзья приехали в гости к Шахину. Выслушав Шахина, Густав решительным голосом пресёк все сомнения:

– Помочь надо дочери и внукам, а с турком, твоим зятем, мы справимся. Попутно и нам будешь отправлять рис и томатную пасту, составлю тебе список к отъезду. Мы покупаем намного дороже в Германии все продукты, там, на месте, сравнишь цены и будешь договариваться с производителями напрямую. Двух зайцев убьёшь: дочь не обидишь и нам поможешь.

Шахин улетел в Турцию. Стал отправлять тоннами необходимые продукты для Густава и попутно для зятя, который стал чаще улыбаться, но жаловался на плохую торговлю.

В сентябре Шахин по плану прилетел в Турцию за товаром. С утра он объездил цеха, где производили томатную пасту, договорился на другой день съездить на базу, где фасовали рис, и обговорить кое-какие детали. Зять требовал расплачиваться за товар наличными деньгами, потому что продавцы уступали сразу на десять процентов от общей цены. Шахин противился такому виду расчёта, душа не лежала, да и наличку было трудно перевозить, чтобы не возникало проблем на таможне. Он поморщился, вспомнив зятя. Такой мелочный и жадный, не зря торговля идёт у него крохотными шажками. Коран надо бы ему привезти в подарок, пусть почитает. Может быть, кривая душонка выпрямится у него хоть немного.

Шахин успел закупить товар и отправить всё в Германию. Вспомнил, как Айша пожурила его, что он так и не искупался в Чёрном море. В Сочи некогда было, и в Турции нет времени:

– Хоть ноги помочи в море, – засмеялась она.

Идти-то всего полчаса до городского пляжа. Развернулся и направился в сторону темнеющей полоски воды.

Смеркалось. Наступило время намаза. Пляж казался совсем пустым. Но вот Абдували услышал голоса, несколько молодых людей шли ему навстречу и весело смеялись. Поравнялись, ненадолго остановились и слегка оттолкнули, как будто им не хватало места. Шахин не понял, что случилось. Острая боль пронзила его так сильно, что он задохнулся. Стал медленно падать набок. Красный солнечный шар, висевший над горизонтом, начал валиться вместе с ним. Шахин судорожно схватился за горло и медленно осел на влажный песок, потом упал. Волны лизали его башмаки, намочили ноги. Шахин перенёсся в свой дом в Кувасае: цвели яблони в саду, навстречу ему шла Айша с детьми. Улыбнулась и скрылась в темноте.

Утром полиция обнаружила его тело. При нём не нашли никаких документов, удостоверяющих личность. За ним следили с первой сделки, когда он расплатился наличными деньгами. Бандиты знали, что в этот приезд Абдували привёз с собой большую сумму денег, и следили за ним. Убили, вытряхнули деньги из потайных карманов, выбросили документы в море и скрылись.

По мусульманским обычаям тело покойного предают земле до захода солнца. Шахина похоронили чужие люди в чужой земле.

Зять возмущался, что тесть украл деньги и скрывается неизвестно где. Абиль выгнал его и велел сестре больше не приходить к ним домой. Мать лежала в больнице с сердечным приступом и жуткой депрессией. Она была уверена, что с мужем случилось несчастье, он никогда не оставил бы семью в Германии. Через месяц она с Абилем полетела в Турцию, и в полиции им показали фотографию, на которой, раскинув в стороны руки, на песке лежал Шахин.

– Ну что же, – вздохнула она, – Аллах привёл тебя сюда, ты прошёл долгий путь, чтобы вернуться на землю предков. Такова была воля Всевышнего. Здесь наконец-то твоё измученное сердце обрело покой. Мы будем тебя навещать каждый год, спи спокойно: я справлюсь с детьми, потом приду к тебе, моя любовь!

Айша с Абилем пытались жить по-прежнему, прятали слёзы друг от друга и горевали в одиночку. Иногда появлялся зять и требовал, чтобы ему вернули пропавшую сумму. Дочь стояла в стороне и плакала. Он кричал на неё, не стесняясь тещи:

– У матери своей забери деньги. За твоим отцом долг числится. Сегодня же напишу заявление в полицию.

Когда рано утром раздался звонок в дверь, Абиль возмутился:

– Совести нет, опять пришёл за деньгами.

Открыл дверь. На пороге стояли полицейские.

Они показали документы и начали обыск. Айша тряслась от страха и кричала, что муж не крал деньги зятя. Перетряхнули чемоданы, вещи, книги. Изъяли планшеты, телефоны и компьютеры. Абиля увели из дома под конвоем. Он шёл прямо, держа руки перед собой в наручниках, потом остановился на минуту и крикнул матери:

– Мама, я не виноват.

Дверь громко захлопнулась. Всё. Наступила тишина, Айша осталась одна.

– Возьми себя в руки, мой мальчик не виноват. В полиции должны узнать, что деньги зятя украли в Турции бандиты, когда убили мужа. Сегодня в мечети будут читать молитву для покойного Шахина. Гости не должны знать, что Абиля арестовали, – успокаивала она сама себя. С каменным лицом вдова принимала слова утешения от знакомых, беседовала с ними ровным голосом. Детей рядом не было, ни дочери, ни сына.

Айша знала, что должна безропотно принять свалившуюся на неё беду, верить сыну и мужу. С застывшим лицом она прибиралась дома, перекладывала вещи из одного места в другое. За окном уже было темно. Осенний ветер бил в стёкла, зло швырял охапками пожелтевшие листья.

– Наверное, ветер, – подумала она, но звонок раздался ещё раз. Открыла дверь, даже не спросив, кто звонит. В тёмном проёме двери стояла дочь с детьми. Старший внук держал за руку сестрёнку, младшая сидела на руках у матери.

– Мама, прими нас, мы к тебе насовсем, – сказала дочь и поволокла тяжёлые сумки в дом.

Дети заснули, а мать с дочерью разговаривали и не могли наговориться. По лицу обеих катились слёзы облегчения: они нашли друг друга.

– Справимся, – сказала мать, – по отцу не надо убиваться сверх меры: Аллах дал нам его и забрал назад, на всё воля Всевышнего. Уверена, что Абиль не виноват. Ума не приложу, при чём тут вообще он. Ты силы береги: детей на ноги поднимать надо.

Айгуль прижалась к матери, как в детстве, и заплакала навзрыд:

– Я виновата в смерти папы: уговорила его ездить в Турцию за товаром.

– На всё воля Всевышнего, дочь, у каждого человека свой срок на земле, – вымолвила Айша сквозь слёзы.

– Как же хорошо нам было с ним! Что теперь делать, как жить без него?

– Дочь, надо справиться. Деваться некуда.

На следующий день к ним неожиданно приехал Василий. Они не видели его с тех пор, как он опять остался один. Его сожительница скрылась, когда узнала, что у Василия нет ничего, он арендовал даже квартиру. Но с с его счётов сняла все деньги, немалые. Он страдал, опять ворочался один на широкой постели, опять стал никому не нужен.

– Почему? – он спрашивал сам себя и удивлялся, – нам было так хорошо вместе.

– Радуйся, что не сказал ей о своих активах и квартире, она нашла бы способ отнять всё.

– Да, – мрачно кивал Василий и ходил на работе мрачным и раздражённым. Смерть Шахина встряхнула его, помогла справиться с разочарованием после исчезновения Ное из его жизни. Почти всё свободное время он уделял вдове друга и Абилю, поддерживал их. И вот опять несчастье: арестовали Абиля.

– Мой муж заявил в полицию о краже денег, негодяй! – заплакала Айгуль, увидев Василия.

– Нет. Твой муж не имеет отношения к аресту Абиля. Его обвиняют в мошенничестве в особо крупных размерах.

Женщины всплеснули руками:

– Ошибка, он не мог так поступить!

Василий слушал их и молчал. Он знал гораздо больше, чем две хрупкие женщины, на которых свалилась новая беда.

Детишки Айгуль облепили его. Он играл с ними и думал о своём, кидая исподлобья взгляды на молодую женщину. Дочь друга выросла у него на глазах. Шахин рано женился, Айгуль родилась в то время, когда никто из друзей не помышлял о женитьбе.

– Принцесса, Шахерезада, – любовался отец дочерью, которая вот-вот должна была упорхнуть из дома. В Германии она познакомилась с парнем из турецкого района, вскоре он пришёл просить её руки. Айгуль умоляюще смотрела на отца, боясь, что он откажет жениху. Так и случилось, что отдали дочь замуж не за самого достойного человека.

Если бы Айгуль обмолвилась хоть словом, что муж издевается над ней, родители давно забрали бы её домой, махнув рукой на все приличия и разговоры соседей.

Женщины пригорюнились, вспомнив Абиля, немногословного, похожего на отца. Василий прервал их мысли:

– Завтра заеду, если найду адвоката.

Молча выгрузил из багажника пакеты с продуктами и уехал.

Василий приезжал к ним часто. Рассказывал, как идёт следствие по делу Абиля, что говорит адвокат. Женщины ловили каждое его слово и задавали ему разные вопросы, как будто он мог влиять на ход следствия. Потом накрывали на стол, просили его не уезжать без ужина. Он жалел их, оставался ужинать и после ужина играл с детьми, отвлекаясь от грустных мыслей о своей несостоявшейся судьбе. Ежедневные заботы и хлопоты о семье покойного друга вытеснили образ женщины с улыбчивым лицом в мелких веснушках, обрамлённых кудряшками. Женщины, появившейся стремительно в его жизни и ставшей просто случайным видением.

Айша немного оттаивала от всех событий и была благодарна другу мужа за помощь и поддержку.

Когда-то бывший зять-турок сказал со злостью тёще:

– Вам всё мало, что ещё можно сделать для вашей дочери? Одета, обута, в деньгах не нуждается.

– Верни моей дочери прежнюю улыбку, – резко оборвала его Айша.

Вернул ей улыбку Василий. Он приезжал к ним каждый день, не сводил глаз с Айгуль, и она повеселела. Мать поняла, в чём дело, и решила не мешать им. Махнула рукой на разницу в возрасте, на то, что Айгуль официально ещё была замужем.

– Живите вместе, жизнь слишком коротка, чтобы убегать от счастья, – сказала она им. Вскоре Василий переселился к ним.

Глава 25. Дэн и Роза. Начало отношений

Дэн околачивался в автосалоне у Вальтера. Думал, какую машину выпросить на сегодня, надо было придумать достоверную причину. В это время в дверях появилась белокурая девушка, худая и подвижная, большие серые глаза смотрели прямо перед собой. Она прошла в кабинет к Вальтеру. Дэн вспомнил поездку во Фридланд, куда отец затащил его уговорами и угрозами. День выдался отвратительный: место, похожее на болото с кикиморами, старые домики, подлатанные и подкрашенные кое-как, и рой переселенцев, бродящих по своей законной территории. Ему пришлось выслушать какие-то цифры, посидеть на скучном обеде и выдержать прогулку по территории лагеря. Именно там он видел белокурую девушку. Симпатичная.

Из кабинета Вальтера доносились оживлённые голоса. Он подумал и неожиданно для самого себя толкнул дверь. Она повернула лицо ко входу, продолжая весело и заразительно смеяться.

– Всем привет! Я – Дэн, – и протянул девушке руку.

– Роза, – коротко ответила она.

– Моя сестра, – чуть угрожающе добавил Вальтер.

Дружно засмеялись и долго болтали о разном.

Вальтер ушёл домой немного раньше остальных. Следом за ним вышли на улицу Роза и Дэн.

– Ну вот, началось, – развёл руками Дэн.

– Что делать, не мы придумали карнавал, и не нам его отменять, – засмеялась Роза. Начался ежегодный карнавал, к которому люди готовились за полгода. На целую неделю брали отпуск на работе, чтобы от души подурачиться и на время забыть о строгой упорядоченной жизни.

Они пробирались сквозь толпу в разноцветных костюмах, карнавал буйствовал во всю мощь. На каждом шагу люди в карнавальных костюмах, нелепых и кричащих, громко пели, танцевали, обменивались поцелуями и дурачились. На минуту толпа понесла их в разные стороны. Роза уцепилась за большую пивную бочку и пыталась отыскать глазами Дэна. Кто-то взял её за руку. Она резко повернулась. Потом заливисто захохотала. Дэн в маскарадном костюме и с разрисованным лицом стоял перед ней и махал руками:

– Я пришёл к вам, сударыня. Возьмите в дар вот это дивное украшение, – он держал перед ней парик с длинными чёрными волосами и карнавальную маску.

Взявшись крепко за руки, чтобы не потеряться в буйствующей толпе, они стали пробираться вперёд.

Домой Роза добралась далеко за полночь. Никогда она не чувствовала себя такой весёлой и раскрепощённой.

Они начали встречаться. Дэн приходил всегда раньше её к условленному месту и ждал. Медленно гуляли по улицам, запорошённым лепестками облетевшей вишни. Розовая россыпь под ногами и хрустальная тишина узких улочек казалась им сказочной. Роза смотрела на парня издалека, потом медленно направлялась к нему, наступая на облетевшие лепестки.

Во время прогулок они заглядывали в магазины и витрины с разными забавными вещицами.

– Какая прелесть! – воскликнула Роза, показывая Дэну на ушастого пёсика из сборных частей, похожих на необыкновенный коллаж. – Он похож на тебя. Белокурый, а брови чёрные. Ой, у вас даже лоб одинаковый. Серьёзный, как ты.

– Неужели я такой милый? – спросил Дэн, разглядывая пса. Потом гавкнул два раза и прикусил Розе ухо.

Оба застыли перед витриной, боясь нарушить странное чувство близости друг к другу. Она водила рукой по его волосам, как слепая дотрагивалась до его лица, нежно касаясь тонкими пальцами его губ. Дэн резко наклонился к ней и прижался плотно сжатыми губами к её губам. Первый неумелый поцелуй.

Однажды они увидели чёрного дрозда, который восседал на плакучей иве перед домом Розы. Сидел спокойно и уверенно, разглядывал их, как хозяин.

– Мой соперник? – «испугался» Дэн, глядя на Розу из-под полуопущенных ресниц. Он смеялся, а глаза всегда оставались грустными.

– Как вычислил? – лукаво отозвалась она.

Как-то они забрели в ботанический сад и разглядывали иноземные экзотические растения – «зелёных чужеземцев».

– Как мы, тоже из переселенцев, – заметил Дэн, читая на табличках названия и родину чудесных «иностранцев».

– Прижились, наверное, достаточно времени прошло с тех пор, как их привезли в Германию. Когда-то и мы приживёмся, так говорит мой папа.

В оранжерее вокруг «зелёных переселенцев» распевали птицы – бодрые, красивые и счастливые. Тоской здесь не пахло.

Вечера наступали быстро, в тёмных городских пейзажах отражались разноцветные огни, и ребята радовались им. Удивлялись, что не чувствовали неловкости, как будто знали друг друга много лет.

– Если когда-нибудь у меня родится ребёнок, он никогда не будет жить в казённых комнатах, только дома и только около меня. Мы будем с ним много болтать обо всём, стану вместе с ним бегать и прыгать, играть и дурачиться, – клятвенно пообещал сам себе Дэн.

– И если у меня будет ребёнок, стану много времени ему уделять. Это же так интересно: научить ходить, разговаривать, а когда влюбится, буду давать советы, как разбивать женские сердца, – добавила Роза.

– Так мы говорим об одном и том же ребёнке? – остановился Дэн, округлив глаза.

Они дурачились и не хотели расставаться. Странно было, как они одинаково думали о многих вещах и явлениях.

«Мы встретились в мире, выверенном до миллиметра. Значит, это не случайность!» – уговаривала Роза себя по ночам.

А Дэн не размышлял, рвался к Розе каждую минуту. С ней он стеснялся оставаться самим собой, тихий голос любимой девушки выдавливал из него одиночество и тоску.

Весна дразнила их и подталкивала друг к другу, разжигая в сердце огонь. Роза влюбилась в мужчину младше себя, в ровесника братишки, которому в этом году исполнилось 29 лет. «Перестарок, – думали родители, глядя на неё, – кто ж такую замуж возьмёт». Обычно рассудительная и трезвая, она отмахнулась от страхов и предрассудков, разом разрушила все запреты, выстроенные ею самой, и начала отсчёт новых дней и ночей вместе с Дэном. Дэн переехал жить к ней.

Они были потрясены, что у обоих нет сексуального опыта.

– Какие мы с тобой старомодные, – протянул Дэн немного стеснительно.

– Тебя ждала, – серьёзно ответила она.

Вальтер пожал плечами, когда Роза заявила, что Дэн переехал к ней:

– Тебе виднее, но он странный какой-то.

– Что странного?

– По жестам и мимике ты у нас специалист, приглядись.

Не смогла приглядеться. Не захотела, надоело на жесты смотреть и разгадывать. Первая поздняя любовь сделала её слепой и глухой, показывала только приметы счастья; смеялась вместе с ним, огорчалась и повторяла его движения.

Они ещё спали, когда раздался громкий звонок в дверь. Дэн, прижавшийся к Розе во сне, недовольно пошевелился: не хотел отпускать девушку из своих объятий. Следующий звонок заставил их обоих встать с постели. Натянув спортивные штаны, Дэн открыл дверь и увидел полицейских. Они оттолкнули его в сторону, прошли в комнату и только потом показали постановление на обыск. С шумом полетели вниз книги с полок, полицейские вытряхнули одежные шкафы, с антресолей скинули на пол чемоданы и старые вещи, осмотрели кухню, громко хлопая крышками кастрюль и сковородок. Крышки падали со стуком на пол, Розе казалось, что она смотрит фильм, страшный и непонятный. Полицейские переместились в зал, небрежно складывали в одну кучу компьютеры, телефоны, наличные деньги и часы. Один из них достал кипу её дневников, толстых и тонких, перелистал их и бросил на пол.

Роза пыталась поймать взгляд Дэна, наконец-то у неё появилось время приглядеться к нему, как советовал Вальтер. Дэн отворачивался: значит, был виновен, значит она не знала чего-то, что знал он. По привычке подумала, что нужен психолог с адвокатом, что необходимо сообщить его родным о случившемся.

В доме у Вальтера в это же время происходило то же самое: полицейские швыряли вещи на пол, заглядывали во все углы; забрали наличные деньги и телефоны с компьютером. Ботагоз держала на руках дочь и тряслась, словно в ознобе. Вальтера увели, она набирала номер сестры мужа, путалась и опять набирала цифры. Роза, наверное, ещё спала. Подумав, решила поехать к ней. Едва дотронулась до звонка, как Роза открыла дверь. На полу валялись вещи, всё было перевёрнуто.

– Дэна тоже арестовали, – поняла Ботагоз.

Они поехали к Густаву:

– Абиля тоже забрали, – глухо сообщил он им.

Глава 26. Абиль в тюрьме

Неправда, что он был невиновен. В течение нескольких лет выполнял просьбы Дэна: звонил ему в определённое время, разговаривал с ним минут десять и отключался. Просьба была странная, но Абиль не мог отказать и отгонял собственную подозрительность. Они помнили друг друга ещё с тех пор, когда их отцы работали вместе в Кувасае. Иногда летом дядя Густав приезжал к ним в гости, и две семьи вместе с дядей Василием выезжали на отдых в горы: дети бегали по берегу сая[6] и пытались поймать хоть одного малька в прозрачной воде, ледяной и обжигающей. Рядом с ними бегал дядя Василий, его называли нянькой, потому что он не отходил от ребятишек. Закатывал широкие летние брюки выше колен и бродил по дну, наступая на круглую гальку. Абилю запомнились его слова, что холодная вода выбивает шпоры из пяток, он не понимал, как из пятки можно выбить шпоры.

В Германии дядя Густав нашёл их семью в беженском лагере, помог устроиться в Дюссельдорфе и сделал отца соучредителем компании. Мать хотела переехать в Канаду к своему брату, но отец отказался. Абиль был тоже против переезда: опять привыкать к новой стране, к людям, к школе, где не найдёт друзей. Да и здесь он не мог ни с кем сдружиться. Противно ему было, как они ведут себя на уроках, боялись, что сосед по парте спишет, и закрывали тетрадь ладонью. В университете тоже остался в стороне от шумных ночных дискотек и разных гулянок, разгорячённые алкоголем лица раздражали его. Минуту назад был нормальный человек, а после нескольких порций спиртного превращался в болтуна и говорил такие слова, которые в обычные дни не смог бы даже про себя произнести. Смущали его и девицы. Красивые и голые, почти голые, вместо приличной одежды по рваному лоскутку на спине и еле прикрытой груди. Юбки заканчивались там, откуда выглядывали тугие бесстыжие ягодицы.

Абиль рано повзрослел. Он видел, как стремительно стареют родители: ссохлись, как пожухлая трава, характер стал у них странным. Им ничего не нравилось. Отец всё не мог забыть первую и последнюю рыбалку в Германии. На крючок попалась рыба, похожая на поросёнка, можно было пожарить и ухи наварить. Он сорвал рыбу с крючка и поднялся, чтобы положить улов в холщовый пакет. Но не тут-то было. Рыбаки, которые сидели на берегу, повернулись к нему, откуда-то появился полицейский в зелёной форме и встал рядом. Все ждали, что будет дальше. Отец опустился на корточки с рыбой, которая шлепала хвостом по его руке, отпустил в воду и громко сказал: «Плыви, золотая рыбка». Не спросив ни единого желания, зеленоватая туша исчезла в воде, оставляя за собой красный след.

– В кино? – спрашивал он с ужасом. – Заплатить за два часа и заснуть в мягких креслах?

– Зачем спать, фильм надо смотреть.

– Ещё и понимать, – нервничал отец.

Ходить по прогулочным тропам тоже отказывался:

– Я не Керим, чтобы просто шляться по каким-то дорожкам.

Оживлялся он, только когда появлялись бывшие друзья. К их приходу сам готовил плов из жирной баранины, нарезал особым способом помидоры и лук, наливал в пиалы зелёный чай, почти такой, как в Кувасае. Мужчины беседовали и смеялись, вспоминая разные приключения молодости и поездки с продуктовыми составами по всему бывшему Союзу. Однажды, покончив с угощением, дядя Густав подал ему документы на подпись:

– Мы теперь равноценные учредители, будем работать вместе. Василий уже подписал свои бумаги, очередь за тобой.

Шахин расписывался на плотной тисненой бумаге с гербом и вспоминал, как когда-то он позвал друзей на помощь и они не отказали ему. Теперь настала его очередь помочь Густаву, строившему бизнес – империю в Германии.

Айгуль, гостившая у родителей, услышала разговор отца с Густавом и всё передала мужу. Через несколько дней она приехала со странной просьбой:

– Папа, мой муж просит тебя о помощи, надо будет возить товар из Турции.

– У него нет других помощников?

– Он тебе доверяет.

Шахин кивнул дочери. Дочь не могла понять, к чему относится кивок, к «доверию» или к согласию, и вопросительно смотрела на него. Он отвернулся. Переживал, что женская судьба дочери сложилась не так, как им с женой хотелось бы: ничего не осталось от прежней хохотушки, настороженное выражение лица, как будто боялась; двигалась бесшумно, как тень, заливистый голос стал бесцветным. Так хотелось иногда сказать, чтоб ушла от мужа, но не мог, пусть сама дозреет до этого решения. У отца Шахина в Кувасае была сестра, она жила с мужем в соседнем селе, но через год переехала к ним домой. Однажды отец Шахина заехал к ней, потому что оказался в их селе по делам. На стук никто не отвечал, он толкнул калитку и вошёл в дом. Увидел ужасную картину – сестра валялась в крови на земляном полу. Муж пинал её и выкрикивал какие-то ругательства, размахивал руками и не видел ничего вокруг. Отец ударил мужа сестры, который свалился на пол около неё и не шевелился. Сестра жила с ними, больше замуж она не вышла, а бывший муженёк сразу женился на другой. Разведённая женщина по обычаям становилась позором для семьи и изгоем в глазах окружающих, замуж больше никто её не брал.

Однажды Шахин услышал разговор отца с его сестрой, которая кричала на него:

– Ты виноват, что я осталась без семьи!

– Он тебя бил.

– Всех женщин бьют, но у них есть свои семьи, а я состарилась прислугой у вас.

Шахин помнил, как отец переживал после разговора с сестрой, и как-то сказал ему, ещё неженатому парню:

– Никогда не решай чужую судьбу.

– Чью?

– Твоей сестры или дочери.

И вот теперь глядя, как несчастлива дочь в замужестве, понял, что имел в виду отец.

Абиль порывался разобраться с зятем, но родители строго пресекали его:

– Не вмешивайся, сама разберётся.

«Разберётся она, вон в кого превратилась», – думал он про себя.

Сестра вышла замуж за жадного и хитрого человека. Если Турция состоит из таких людей, то зачем отец рассказывал им сказки об этой стране – своей родине? Бедной девчонке турки казались, наверное, настоящими принцами. Ей попался не нищий и не принц, а жуликоватый торгаш, который искал во всём личную выгоду. Магазинчик, громко названный супермаркетом, был небольшим, на узких полках лежали чай, консервированные овощи и пакеты с рисом и мукой, в небольшом холодильнике топорщились хвосты замороженной рыбы, куски мяса и ливера.

Хитрые глазки продавца ощупывали покупателя и угодливо светились улыбкой.

На похоронах тестя зять был откровенно зол. Наверное, не отпускал Айгуль к матери в гости. Мать осталась совсем одна. Совсем одна, потому что он здесь. В камере он был с соседом, немцем лет сорока, который называл себя «торговцем оружием» и все свободное время проводил за тетрадкой, писал, потом комкал листы и, не вставая с места, кидал их в мусорную урну. У него был такой большой срок, что Абиль вздрагивал каждый раз, когда торговец оружием начинал об этом говорить и смеяться, что он за это время напишет серию книг на любимую тему.

Каждое утро сосед садился за стол, раскладывал чистые листы, писал и переписывал, быстро-быстро, как будто строчил из автомата. Лицо у него становилось напряжённым и вдумчивым. Может быть, вспоминал тех, с кем жизнь свела его на «тропе войны» – преступников и убийц, – или сожалел, что мимо него пролетели детский смех и женская ласка. И срок, долгий срок тюремного заключения отнимал у него возможность торговать оружием.

– Наверное, назову книгу «Прощай, оружие», – сказал он Абилю.

– Нельзя, это будет литературное воровство. Хемингуэй уже написал книгу с таким названием.

– Он тоже торговец оружием?

– Нет. Он был писателем.

– Откуда он знает, как торговать оружием?

– Воевал.

– Так он похуже меня будет, я ведь не убивал людей.

Ничего не поняв, он склонил голову и продолжил писать.

Абиль отказался от посетителей, потому что боялся встретиться с матерью, посмотреть ей в глаза. Лучше так, пережить беду в одиночку.

«Сам виноват. Не умел с детства очерчивать свои границы и не научился отказывать», – упрекал он себя. Времени было много, Абиль пытался найти причины случившегося и слышал голос отца:

– Помогай людям, не отказывай им, когда просят. Аллах велел людям быть братьями.

Слова отца звенели колокольчиками в его ушах. Прежде чем что-то решить, он прислушивался к их звону.

Попытался быть братом Дэну, и вот теперь он здесь, а Дэн по-прежнему дурачит легковерных покупателей машин, которые зачастили в Германию после «чёрного вторника», смирились с ростом доллара и перегоняли автомобили на свой страх и риск.

Не хотели они отказываться от лёгкого заработка: три дня в дороге, купил подержанную тачку, ещё три дня домой – и заработал деньги.

В Абиле окружающих удивляло несоответствие внешности и характера: высокий и плечистый молодой мужчина со взглядом ребёнка был мягкотелым. С детства он соглашался с родителями и соглашался во всём. «Должен», «помоги» – любимые слова отца были основными в поступках Абиля. Отец твердил, что надо быть благодарным за помощь, полученную от людей. В случае с Дэном отец ошибся.

Не отец, он сам ошибся. Давно пора повзрослеть, а он, как слепой, идёт на «звон колокольчиков», потому что боится принимать решения.

Сейчас он удивлялся, как удивлялась когда-то мама в смоленской деревне: жить можно везде. Даже в тюрьме. В душной камере без матери и наставлений отца. Он пытался вспомнить, сколько раз звонил Дэну? Два раза в месяц. 12 умножаем на два и так три года. Абиль позеленел от ужаса, когда следователь предъявил сумму, заработанную ими мошенническим путём. Куда мог Дэн деть такую кучу денег? На одежду не тратился, по ресторанам не ходил, наркотики не употреблял.

«Куда?» – Абиль ложился спать и просыпался с одним и тем же вопросом, пока однажды не выстрелил ответ. Дэн всё проиграл. Проиграл чужие деньги и чужую судьбу. Абиль заметался по камере от гнева. Убить! Но как? Подлец был вне зоны доступа. Вернее, в зоне, но в другой. Адвокат сообщил, что всем троим предъявлено одинаковое обвинение в мошенничестве.

Сосед вчера вечером подмигнул:

– Знаменитости находятся от нас на расстоянии вытянутой руки. На вопросительный взгляд Абиля ответил большой лекцией об известном наркодилере итальянского происхождения. – Стал нашим соседом. У него три адвоката. Три! – повторил он и поднёс к лицу собеседника растопыренные пальцы.

– А у тебя сколько их?

– Один, от города. Я отказывался, но по закону нельзя без адвоката.

Уже вернувшись домой, Абиль посмотрел репортаж про знаменитого наркодилера. Того убили дома, обрубили ниточки для дальнейшего расследования. Оператор крупным планом показывал пачки денег, которые не пригодились хозяину.

Сокамерник не уставал делиться информацией с Абилем. Как досужие бабка на скамейке, знал всё о заключённых.

Как-то сосед подозвал Абиля к окну и показал пальцем на женщину в полосатой тюремной одежде, стоявшую в тюремном дворе:

– Её дочь убила своего мужа, прибежала к матери. Вдвоём вывезли тело далеко от дома и выбросили в канал. Утопленник всплыл на первом шлюзе. Убийц нашли. Мать взяла вину на себя, срок будет большой.

Абиль посмотрел на неё. Она курила, подставив лицо солнечным лучам. Стояла так, как будто не было дела важнее, чем дым сигарет и двор, освещённый солнцем. Тюремный двор.

– Из Литвы, – добавил торговец оружием, как будто это имело значение.

По камерам пронёсся слух, что ночью была потасовка. Избивали заключённого, которого арестовали за изнасилование несовершеннолетней девочки. Охранник сделал вид, что ничего не видит и не слышит. Парень обманул, рассказал легенду, что в тюрьму попал за драку с немцем, которого откупили богатые родители.

Абиль удивлялся, откуда заключённые узнавали подробности своих сокамерников. Как будто информация поступала по каналам телевидения и радиовещания.

Во время прогулок в тюремном дворе заключённые рассказывали свои истории и возмущались несправедливостью закона. Никто из них не считал себя виноватым, ошибку допустили следователи и мошенники-адвокаты.

Истории заключённых терзали Абиля: оказывается, он жил до сих пор в придуманном им самим мире, здесь слова отца казались смешными и наивными. Получается, отец виноват в том, что Абиль оказался за решёткой? Что есть добро и что есть зло, он запутал своих детей наставлениями, старыми и ненужными, поэтому и бедная Айгуль ухватилась за жулика из Турции, «прекрасной страны», воспетой отцом.

Мир перевернулся и терзал Абиля. Он не мог выпутаться из своих мыслей, ходил по кругу, как старая цирковая кляча, жевал одну и ту же жвачку: почему и за что? Получалось, что он сидел в тюрьме с двойными решётками: первая – его мысли, вторая – камера. Дважды заключённый, в своих терзаниях и по закону. И ещё один вопрос он задавал себе постоянно:

– Дэн. Как чувствует себя Дэн?

Глава 27. Как чувствовал себя Дэн в тюрьме

– Как ты мог? – почти шёпотом спросила его Роза на первом свидании в тюрьме.

– Не знаю, – ответил он честно, потому что не знал, за что его арестовали.

Наверное, девушка из Минска заявила в полицию. Она требовала назад свои деньги, отправленные в помощь его матери. Дэн написал письмо, что находится в затруднительном положении, нет ни сил, ни денег на лекарства для больной матери. Отправил по разным адресам и стал ждать. Из Минска пришёл ответ. Девушка просила вызвать её с братом в Германию, обещала прислать взамен три тысячи долларов. Дэн пообещал, получил деньги и отправил ей воздушный поцелуй – смайлик с красными губами. Она оказалась надоедливой: каждый день присылала ему письма и сообщения о состоянии брата-инвалида, которому необходимо медицинское лечение. В последний раз угрожала, что заявит в полицию, доберётся до Интерпола. Дэн подумал, что она не блещет умом, и успокоился. Как будто Интерпол кинется ловить преступника, задолжавшего всего три тысячи баксов. И Дэн не просил деньги, сама перевела на его счёт, добровольно, между прочим. Настырная и наглая, заявила в полицию, теперь он сидит здесь. Дэн обладал феноменальной памятью и помнил всё, особенно свои письма. Когда их сочинял, он тщательно подбирал фразы, чтобы они не стали доказательством его вины. Жаловался на тяжелое моральное и материальное положение, никогда не просил денег. Девушки сами переводили их на его банковский счёт, номер которого выпрашивали.

– Отобьюсь, – успокоился он, вспомнив всю переписку с нахалкой.

Успокоился и мгновенно заснул на жёстком матрасе, как будто находился в отеле с пятью звёздочками.

Тюрьма его особенно не тревожила: молчаливый сосед не лез к нему с разговорами, режим дня не выбивал его из колеи, он всю жизнь в Германии прожил по часам. Надзиратели не беспокоили, если сам не нарывался на скандал. Одиночество устраивало Дэна, истерик не было, как у многих других заключённых, готовых головой биться об железные решётки и причитать, жаловаться на несправедливость. Еда? Какая разница, что есть, всё равно пища проваливается в желудок, вкусная или невкусная, превращается в дерьмо и попадает в унитаз.

Сегодня ему было не по себе. Роза просидела молча и молча ушла из зала для посещения заключённых, смешавшись с другими посетителями.

Вечером лёг спать и долго лежал с открытыми глазами. Заснул. Ночью проснулся от того, что сосед растолкал его:

– Хватит орать, не один в камере!

– А? – спросил Дэн и сел на кровати. Вытер мокрое от слёз лицо и притих, вспоминая странный сон.

Роза уходила от него, окутанная дымом. Он звал, но она не отвечала и уходила всё дальше. Дэн остался один и не знал, что делать.

– Что делать? Как жить дальше? Сочинять письма дурочкам?

После знакомства с Розой он никому не писал ничего, не вымаливал деньги и не играл, не делал ставки. Она – единственный человек, кто любил его и интересовался им. Вечерами они рассказывали друг другу о прежней жизни и удивлялись, как были похожи в своём одиночестве. Серые глаза любимой девушки смотрели на него с такой нежностью, что ему тяжело было от радости и умиления.

Утром после завтрака Дэн попросил бумагу с ручкой и начал писать. Честно и подробно написал обо всём Розе: как вымаливал деньги и проигрывал их, делая крупные ставки; его жизнь состояла из обмана и мошенничества, смог даже втянуть бедного Абиля в свои игры и подставить Вальтера.

«Ты не поверишь, как просто всё началось. Я играл и был рад, что время бежит быстро и не надо ни о чём думать. Страшное началось с того момента, когда начал проигрывать. Знал, что всё равно отыграюсь. Это ведь так просто. И ожидание игры стало самым сладким чувством для меня. Проигрывать – выигрывать, постоянно балансируя на грани провала.

Как сыграет ставка – это всё, что меня волновало. Я потерял интерес ко всему остальному. Больше не существовало вкусной еды, интересных поездок, хобби. Мир сузился, оставив только два состояния, радости от выигрыша и горечи от проигрыша. Я так хотел выигрывать, что переступал черту с каждым разом всё больше и дальше. Обман, постоянная ложь стала моей новой жизнью. Каждая сделанная ставка уводила меня от моральных принципов и родителей. Азарт игры стёр грани и сомкнулся: я оказался в глубокой яме, на самом дне из грязи и лжи; воровство и ложь идут рядом с игроманией. Чушь, что желание отыграться гнала меня делать ставки. Это стало моей жизнью. По-другому я больше не мог и не хотел. Жаль, что не рассказал обо всём раньше. Прости, если сможешь. С тех пор как познакомился с тобой, ни разу не делал ставки, не нарушал закон ни разу, честное слово, даже на красный свет дорогу не переходил.

Приму любое твоё решение, люблю, без тебя не выживу. Помоги.

P.S. Играть и мошенничать больше не буду».

По привычке Дэн перечитал написанное, автоматически отыскивая взглядом слабые и сильные стороны своих доводов. Вроде бы всё неплохо: честно и гладко. Умело сложил письмо в конверт, подписал адрес Розы, провёл языком по липкому краю, застыл и начал смеяться. Громко и истерично:

– Я опять пишу. Письмо девушке. Любимой девушке. Поверит не поверит, придёт не придёт. Ну и дерьмо же я. Правда, в этот раз вымаливаю прощение, а не деньги на памперсы матери и сумасшедшему отцу.

Он разговаривал сам с собой. С ненавистью посмотрел на письмо, скомкал и выбросил в урну. Дэна прорвало. Спокойствие рухнуло, и он запаниковал. Страх швырял его из угла в угол, сдавливал горло так, что он задыхался и ничего не соображал. Игра, ставки, он проиграл Розу ещё до встречи с ней.

В прошлый четверг её не было. Придёт ли она завтра? Дэн не спал, вспоминал дни и ночи, проведённые с Розой. Ни с кем ему не было так спокойно и хорошо. С ней он научился смотреть прямо в глаза, в её серые бездонные глаза, не подскакивать на месте и не дёргаться. Жил бы и жил ещё долгие годы с любимой девушкой, просыпался бы по утрам и целовал бы сонную, шепча глупости на ушко… Сам виноват. Ставки кончились.

День тянулся медленно. Часы как будто остановились, стрелки передвигались еле заметно и кое-как доползли до трёх часов дня. Сейчас их будут вызывать на свидание с родными. Сосед обулся и вышел за дверь, услышав свою фамилию. Дэн ничком лёг на кровать, закрыв голову подушкой. И в самую последнюю минуту, когда он совсем отчаялся, надзиратель открыл дверь и вызвал его, сунул в руки карточку с номером стола, где его будут ждать.

Пузатая восьмёрка выпирала на карточке и била по глазам. Стол находился где-то в середине зала. Дэн смотрел прямо перед собой и от волнения прошёл мимо нужного номера.

– Дэн!

– Пришла, ты пришла! – обрадовался он и чуть не закричал. Горячие волны спазмами поднимались вверх по груди и сжимали горло. Как слепой, подошёл к столу и остановился. Посмотрел на девушку, присел на краешек стула, протянул руки, чтобы обнять, и быстро отдёрнул их: физические контакты с посетителями были строго запрещены, в том числе рукопожатия и объятия.

Они просидели молча. Но в этом молчании он просил прощения, а она прощала и утешала его.

Дэну впереди предстояли объяснения с Вальтером и Абилем. Это будут нелегкие разговоры. Простят ли они его? Адвокат сообщил об истинной причине ареста: махинация с машинами – жалоба поступила от литовцев, а не от девушки из Минска. Вместе с ним арестовали Вальтера и Абиля, ставших по его вине соучастниками преступления. Как будет идти следствие, никто не мог знать. Покупатели из Литвы исчезли, их жалоба не получила официального подтверждения.

Прошло почти четыре месяца, прежде чем состоялось предварительное слушание по их делу. Первым вызвали Абиля. Страх, ужас, отчаяние перешли в странное спокойствие: он на скамье подсудимых и на него, преступника, смотрят все, кто находится в зале. Как отвечать на вопросы, которые задавали ему много раз? «Правду», – услышал он голос отца.

В конце слушания взял слово адвокат Абиля. В полной тишине он говорил, что дети беженцев – самое слабое звено в любом обществе. Они учатся жить и делать первые самостоятельные шаги в новых условиях.

– История семьи Абиля Курбанова, юноши, который сидит перед вами на скамье подсудимых, страшна. Вот выписки из досье, которое мне предоставили в Федеральном Управлении по делам беженцев. Его семья бежала из Узбекистана, где в кровавой резне убивали турков-месхетинцев. Изломанная жизнь в страхе и гонениях привела их в Германию. Два месяца назад в Турции был убит его отец, больная мать осталась одна дома, за ней некому ухаживать. Мера вины моего подследственного не определена. Учитывая все обстоятельства дела, прошу моему подзащитному дать шанс исправиться.

Абилю дали шанс. Условный срок, при котором в течение четырёх лет не должно быть никаких правонарушений.

Он спросил у адвоката:

– Я всегда буду с судимостью?

– Нет, если за четыре года у вас не будет нарушений, то судимость снимается.

– Мне позволят заниматься бизнесом?

– Да.

Глава 28. Абиль вернулся домой

Летним утром он вышел из тюремного здания, которое оказалось для него и адом, и чистилищем. Медленно прошёл к остановке, дождался своего автобуса, сел в кресло, прикрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам, которые пробивались через стекло. Вышел на одну остановку раньше, чтобы пройтись пешком и оттянуть встречу с матерью.

Оттянуть встречу с матерью, одинокой и больной? Абиль остановился, поражённый этой мыслью, всхлипнул, как ребёнок, ускорил шаг. Мать звала его:

– Аби, сынок, где ты?

Он бежал изо всех сил и вытирал пот со слезами. Остановился перед домом, прошёл в открытую дверь. Мать раскинула руки и шагнула к нему с криком, отчаянным и радостным одновременно. Следом раздался ещё один пронзительный крик:

– Братик, родимый!

Сестра налетела на него и тискала его изо всех сил. Мать обняла дочь и сына, крепко прижала к себе, как будто они могли исчезнуть.

– Хорошо, что всех вместе освободили, – заговорила мать. Абиль кивнул и ничего не ответил. На следующий день позвонил Вальтеру и договорился о встрече.

Вальтер ждал его в автосалоне вместе с Дэном. Не дав никому слова, Дэн сделал шаг вперёд:

– Прости меня, если сможешь.

Абиль смотрел мимо Дэна:

– Вальтер, рассчитай меня, не хочу больше работать с мошенниками и лжецами.

Он изо всех сил удерживал себя от желания избить Дэна, чтобы тот захлебнулся в своей крови и лжи. Сжал так сильно кулаки, что ногти больно впились в ладонь. Прежнего мягкотелого Абиля больше не существовало, прежний остался на тюремных нарах.

Дома он отдал матери зарплату и прошёл на кухню. Абиль заметил, что мать и сестра чего-то не договаривают. Женщины готовили праздничный ужин по поводу его возвращения. Обе так волновались, как будто прибыл важный гость, перед которым нельзя опозориться. Вроде бы всё было готово, но к столу никого не приглашали.

– Аби, твоя сестра… – мать не успела договорить. В дверях стоял Василий, друг отца. Он порывисто шагнул к Абилю и обнял его.

– К столу, уже еда остыла, – захлопотала раскрасневшаяся сестра. Бараньи рёбрышки золотистого цвета были выложены на большом блюде поверх картошки, кольца репчатого лука издавали пряный запах. Абиль вспомнил, что это было любимое блюдо отца, и вздохнул, опустив голову. Мать погладила его по руке:

– Ешь, сынок, время ужина, сестра старалась для тебя.

– И не только, – мелькнуло в голове у него.

После ужина Айгуль заварила зелёный чай и разлила по чашкам.

Василий сделал глоток, отодвинул в сторону чашку и обратился к Абилю:

– Твоя сестра приняла моё предложение руки и сердца. Мы поженились. Хотели сказать ещё вчера, но решили потерпеть до утра. Ты вернулся, теперь мы с Айгуль переедем жить ко мне. Обещаю, что буду заботиться о ней и её детях до конца жизни. Надеюсь, что разница в возрасте не будет помехой нашему счастью. Вам буду помогать всем, чем смогу.

– Вы взрослые люди, раз решили жить вместе, то совет вам и любовь. Я рад, – ответил Абиль.

Василий рассказал, как долго уговаривал известного в Германии адвоката взяться за их дело. Он пояснил, что вынесли условный срок, потому что среди потерпевших не было граждан Германии. Жалоба в полицию поступила от литовцев, которые потом исчезли из вида.

Завтрак подходил к концу, когда приехал Густав. Поседевший за эти месяцы, как будто это он пробыл в тюрьме, Густав опустил голову вниз и молчал. Потёр переносицу и стал медленно, как будто боялся упустить детали, говорить. Вчера он пригласил сына с Розой к себе домой на обед. Формально это был обед, но все готовились к непростому разговору. Густав рассказывал, какое потрясение он испытал после ареста сына: со счётов, к которым имел доступ Дэн, были списаны большие суммы, неизвестно куда и зачем.

– Как ты мог? – этот вопрос он задавал не один раз Дэну во время свиданий в тюрьме. И сам себе отвечал:

– Смог, потому что я всё проглядел, слишком далеко ушёл от него со своими магазинами и бизнесом. Отделался от сына, отправил в интернат, как сироту, чтобы не мешал нам жить своей жизнью; сделал шикарный подарок – купил апартаменты, куда отселил навсегда Дэна.

После ареста Густав приехал в его пустую квартиру: на полу валялись книги и вещи, раскиданные во время обыска. Он приподнял лист, под которым что-то темнело, увидел пистолет. Игрушечный пистолет, который он подарил сыну в Москве перед отъездом в Германию.

– Вырос, а остался ребёнком.

Густав заплакал, громко и навзрыд. Положил игрушку на место и твёрдо произнёс, вытерев слёзы:

– Ещё можно всё исправить, он жив.

Качество, которым обладал Густав, было редким: он мог собраться в минуты, когда другой терялся, мог найти единственно верный выход и не заблудиться в потёмках. Как сейчас. Лабиринт, длинный и запутанный, всё равно имел выход, и он его нашёл, анализируя шаг за шагом свою жизнь, ошибки, которые поломали жизнь Дэну и сделали его игроком и мошенником.

Сразу после освобождения Дэна из тюрьмы, Густав пригласил его и Розу к себе на ковёр.

В зале горел свет, чётко освещая лица собравшихся. Густав нахмурил брови и заговорил, спокойно и ровно. В семье все знали: чем он сильнее разгневан, тем тише разговаривает; сейчас его голос звучал безжизненно и глухо:

– Подведём итоги. Мы имеем то, что имеем: Дэн был арестован за мошенничество, и, хоть его освободили из тюрьмы, следствие ещё не закончено. Со счетов, которыми распоряжались мы с тобой, – Густав посмотрел на сына, – исчезли бесследно крупные суммы, знаю, что ты проиграл их. Надо искать выход из положения. Пока совсем не поздно, пока ещё можно всё исправить. Пустых обещаний я слушать не хочу, поэтому излагаю свой план. Возьмите бумаги и ручки, попутно дополняйте мои слова.

Они долго обсуждали предложение Густава, потом пришли к решению, с которым согласились все, даже Дэн.

Об этом Густав рассказал Абилю, когда приехал увидеться с ним.

– Надо расставить все точки над «i», потому что нужно жить дальше и исправлять ошибки. Виноват во всём я: упустил сына и он стал преступником. Я перевёл все деньги, заработанные в Германии мной лично, в благотворительный фонд, который будет заниматься лечением больных, зависимых от наркотиков и компьютерных игр. Кроме того, фонд будет помогать тяжело больным детям из Казахстана, отправлять их на лечение в Германию. Мы заработали в Узбекистане средства и основали продуктовую компанию «Русские продукты» в Германии. Твой отец, Василий и я были равноправными учредителями. Ты, Абиль, можешь занять место отца в составе директоров. На днях я вылетаю в Казахстан с Розой и Дэном, вернусь назад через месяц, к этому времени вы должны принять решение.

Повернулся к Василию:

– Береги женщин, мы в долгу перед Шахином.

Впервые за всё время голос у Густава дрогнул.

Гость ушёл, а воспоминания тревожили и не давали покоя Абилю. Ему вспомнилась поездка с отцом в город Лёррах.

– Удивительно, как будто попал в Кувасай, свежий воздух и горы. Может быть, нам переехать сюда? – сказал отец своим друзьям, к которым они приехали в гости.

– Согласны, – засмеялись друзья, – а сейчас идём слушать стихи, сегодня у наших русскоязычных ночь поэзии на холмах. Надо взять с собой матрасы, стульчики и пледы.

На верхушке холма, недалеко от города, уже горел костёр. Абилю показалось, что он попал в сказку, боялся пошевелиться, а вдруг всё это исчезнет? Слова, грустные и печальные, звучали и сгорали в огне:

Заплаканная осень, как вдова

В одеждах чёрных, все сердца туманит…

Перебирая мужнины слова

Она рыдать не перестанет.

Тогда, ночью на холме, никто из них не мог предположить, что скоро, совсем скоро, вдова – жена Шахина – в траурной одежде будет «перебирать мужнины слова», чтобы запомнить их и продолжать жить с ними одной.

А пока искры таяли в темноте вместе со стихами, и они не чувствовали предвестников беды. Была радость от встречи с друзьями, которые восхищались своим городом. Лёррах находился в роскошном треугольнике трёх стран: Германии, Швейцарии и Франции. Всем понравились сказочные деревушки в окрестностях города, многочисленные курорты с минеральной водой.

– Здесь водится рыба! – воскликнул отец, когда увидел горные реки и озёра. – И воздух как в Кувасае!

Тусклые глаза ожили, стали прежними, когда он стал мечтать:

– Мы переедем жить сюда. Возможно, в Германии найдутся наши земляки, захотят обосноваться здесь. И будет маленький кусочек Ферганской долины здесь для нас, турков-месхетинцев.

Ровно через год Густав приехал в Лёррах вместе с Айшей и Абилем:

– Шахин мечтал переселиться в эти края, поэтому я выкупил ресторан у греков, – сказал Густав, протягивая Абилю документы на право собственности. – На втором этаже прежде жили хозяева, комнат достаточно, места вам хватит.

– Кувасай. Мы назовём наш ресторан «Кувасай», – воскликнула Айша. Щеки разрумянились, улыбка заиграла на её губах. На минуту им показалось, что Шахин благословляет их.

Абиль с матерью переехали в Лёррах, оставив дом Айгуль и Василию.

Айгуль плакала, когда мать с братом сели в машину.

– Не грусти, – обнял её Василий, – они доехать не успеют до места, как мы их догоним. Всего-то расстояние восемьсот километров.

Густав кивнул, подтверждая слова друга.

Машины разъехались в разные стороны.

Глава 29. Густав едет в Казахстан

Отделение Посольства Республики Казахстан в городе Бонн находилось недалеко от центрального офиса Густава. Предварительно записавшись на приём, он подъехал к зданию, которое расположилось по адресу: Rathausstr. 3, 53225 Bonn.

Посол внимательно слушал Густава, изредка делая на бумаге пометки. В конце беседы задал несколько вопросов и объяснил, что не имеет права принимать решение такого уровня единолично. Препятствий к положительному результату он не видит, потому что эти действия будут полезны для обеих сторон: Казахстана и Германии. Встал из-за стола и подал руку Густаву:

– Я позвоню вам в ближайшее время.

Посол оказался прав. Густаву пришёл положительный ответ на его запрос. Визы сроком на полгода получила рабочая группа с пациентами Розы, которые нуждались в лечении. В их числе был и Дэн.

Осталось только продумать ещё раз свои действия до получения въездной визы в Казахстан сроком на полгода.

Самолёт приземлился в аэропорту города Алма-Аты почти вечером. Переночевав в гостинице, утром вылетели в свой пункт назначения. Потом продолжили путь на такси. От аэропорта ехали недолго, дороги были почти пустынные по сравнению с немецкими и по сравнению с ними же не такими безупречными.

За столько лет ничего не изменилось: родительский дом стоял на том же месте, вдоль улицы серебрились тополя, из-за ограды одиноко свисала ветка сирени. Густав застыл. Ему показалось, что сейчас откроется калитка и мать выйдет навстречу. Когда бы он ни возвращался домой, она покорно и упрямо ждала его, надеясь покормить ещё неостывшей домашней лапшой. Увидев Густава, она всегда кричала звонким голосом в открытую дверь:

– Отец, сын приехал!

Она теребила маленького Дэна, усаживала Ингу за стол и бегала вокруг них, как возле наряженной ёлки. Светилась от счастья, что тишину их старости нарушает смех внука, его вопросы и бесконечные «баба», «деда». Мать целовала тёплую макушку Дэна с торчащими волосками и обнимала его.

Густав попытался проглотить ком в горле. Вздохнул и постучал по знакомой двери.

Дверь открыл Хамид-ака. Он потёр глаза, потом всплеснул руками и радостно заговорил, путаясь от волнения:

– Бола-джон[7], Густав, ты приехал! Проходи, дорогой, совсем большой стал.

Они смотрели друг на друга, стараясь привыкнуть к тому, какими стали через два десятка лет.

– Вы совсем не изменились, – обнял Густав хозяина и ещё раз оглядел его.

Вроде бы и борода совсем седая, и лицо в морщинах, но не постарел. Глаза, живые и весёлые, остались прежними.

– Хамид-ака, я не один приехал, нас много. Где можно остановиться на ночлег?

– Хоть сто человек, хоть десять, спать будете у меня! Один я живу, жену похоронил в прошлом году, дети все уехали в город. В доме, сам знаешь, места хватит на всех.

Он на минуту опечалился, потом, опять улыбаясь, продолжал рассказывать о своих детях и внуках.

Чуть позже в дом постучались остальные. Хамид-ака ткнул пальцем в Дэна:

– Твой сын – на деда похож.

Кивнул на Розу и сказал уже Дэну:

– Хорошая жена у тебя, счастливым с ней будешь, сильным.

На кухне стоял стол, сколоченный отцом, посудный шкаф и газовая плита. Густаву показалось, что родители вышли на минуту, сейчас вернутся и сядут вместе за ужин.

Роза выставила гостинцы на стол в тарелочках с обколотыми краями, разломала руками лепёшки и пригласила всех к столу.

Дэн улыбался, не отрывал взгляда от неё и пытался помочь хоть чем-нибудь. Они ходили друг за другом, как привязанные верёвочкой. В Германии Роза не оставляла его ни на минуту с тех пор, как он вышел из тюрьмы: боялась, что опять займется играми и ставками. Шаг за шагом девушка поворачивала ход его мыслей в другую сторону от игр.

Разве могла она подумать, что полюбит мужчину, состоящего из одних минусов и проблем? Как объяснить её влечение к нему? Жалость или глупость? Вальтер пожал плечами, когда узнал об их отношениях: твои дела, смотри сама, он проблемный парень. Роза улыбалась, слушая брата, пусть говорит, что хочет, лучше Дэна нет никого.

– Да, – ответила она без раздумий, когда Густав предложил ей поехать с Вальтером в Казахстан. Она посоветовала ему взять с собой ещё четверых сложных пациентов, которые приходили к ней в реабилитационный центр. Родители будут готовы оплатить все расходы, если им поможет лечение. И набралась группа в пять человек.

Густав и Хамид-ака утром пошли в правление колхоза.

Тучный мужчина, председатель, привстал с кресла и подал посетителям руку для приветствия. Широким жестом пригласил их сесть и внимательно прочитал бумаги со штампом из посольства Казахстана в Германии, где было написано, чтобы посетителю оказывали на местах помощь.

– Можно всё сделать в лучшем виде. Через пару часов я заеду за вами и обсудим всё на месте. Остановиться все могут в колхозном доме для гостей.

– Какой колхозный дом? У меня жить будут, – прервал председателя Хамид-ака.

В «уазик» поместились ещё Роза с Дэном. Их подкидывало в машине, ехали по едва заметной колее среди степи, которая уже выцвела и была цвета пыли, клубящейся за ними. Речку переехали по деревянному ветхому мостику, сооруженному, наверное, много-много лет назад. Доехали до места и стали хохотать, показывая пальцем друг на друга: волосы, брови, лица были густо обсыпаны пылью так, что все стали похожи друг на друга. Они стали стряхивать пыль, мотать головой во все стороны и вытирать лицо руками.

– Ваш объект, – председатель обвёл руками бывший коровник, который развалился и обнажил в кривой ухмылке старые кирпичи по углам здания. – Надо снести и построить новый. Установить палатки и срочно переехать. Продукты и питьевую воду будут привозить. Душ построите сами, бачок и стройматериалы ждут вас.

План, разработанный Густавом и дополненный Розой, вступил в силу.

Что делать? «В Саратов, в глушь, в деревню к тётке», – раздумывал Густав, не зная, что делать с Дэном. – Зачем в Саратов? В последнее время газеты писали о том, что наркоманов стали отправлять на лечение в Африку, в глухие места, отрезанные от привычной жизни.

Живут вдали от населённых пунктов, территория ограждена, с ними находится врач-психолог, который отчитывается перед родителями: лечение очень дорогое.

– Придумал! «Не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна!» Казахстан. Мы повезем Дэна туда, где он родился.

– Ты поедешь с ним? – спросил Густав у Розы.

– Да. – Быстро и твёрдо произнесла Роза и добавила: – У меня в реабилитационном центре есть несколько человек, можно их родителям предложить такой вариант, цена за лечение будет африканская.

– На заработанные деньги сможем помочь больным детям в Казахстане, привезти их в Германию на лечение.

– Надо открыть благотворительный фонд и переговорить с посольством Казахстана в Бонне, – подвёл итоги Густав.

Юрист подготовил документы, чтобы благотворительный фонд получил эмблему DZI[8] и был занесён в официальный реестр Германии. Густав оплатил рекламу по центральному телевидению, кампания по сбору средств началась.

Несмотря на то что дела были печальные, у Густава на душе стало легче: появилась цель, которая, возможно, спасёт их всех от горя. Благотворительная организация для него оказалась светом в кромешной мгле.

Казахстан вместо Африки, вот почему Густав переступил порог родительского дома, в котором давно жили чужие люди. Ахмед-ака повёл его на кладбище, где рядышком лежали мать с отцом. С выцветших фотографий на него смотрели родители. Он встал перед ними как в детстве:

– Простите, что долго не был у вас, приехал с Дэном и его девушкой.

И замолчал, ничего не мог больше сказать, потому что горло перехватили спазмы. В детстве, когда ему становилось плохо, Густав бежал к отцу за советом. Вот и сейчас, в самое тяжелое время, опять пришёл к нему. Над могилами родителей в казахской степи летели слова о помощи: сын просил совета у них и плакал.

Дэн был потрясён: отец плакал. Его железобетонный отец стоял на коленях и плакал, как ребёнок. Неизвестное чувство, чувство жалости, охватило Дэна; ему непреодолимо захотелось погладить отца по седой голове и попросить прощения за свою вину. Роза подошла к ним и оглядела ухоженные, могилы. Солнце золотило железную ограду, которая берегла покой тех, кто прожил много-много лет с любовью друг к другу на этой земле. Все молчали. Густав как будто слышал глуховатый голос отца:

– Ты правильно сделал, что не забыл свои корни и приехал сюда. Решил вернуть долг стране, в которой ты родился и жил. Помогаешь больным детям, у нас в Казахстане медицина отстаёт. С сыном ты тоже поступил правильно, привёз сюда, пусть оглянется и увидит, что есть и другая жизнь, научится быть настоящим мужчиной.

Мать улыбалась с фотографии. Знала, что Густав справится.

Давно за спиной остались могилы родителей, а Густав молчал. Непонятная мысль тревожила его и не давала покоя.

– Стоп! – он понял, почему Дэну было плохо в семье. Вместо семьи Густав построил продуктовый склад без тепла и уюта. Картины прошлой жизни мелькали перед глазами: Дэн с лейкопластырем над верхней губой, порезался, когда первый раз самостоятельно брился, одинокий силуэт сына за компьютером в тёмной комнате, его взгляд в интернате, затравленный и грустный. Как вернуть долг сыну, Густав не знал.

За своими печальными мыслями он не заметил, как подъехали к рабочему месту в степи. За ветхой изгородью были свалены ящики с гвоздями, пилы, молотки и плоскогубцы. Ветер шевелил брезентовую палатку, рядом с которой лежали спецовки и рукавицы, высокие резиновые сапоги и галоши огромных размеров. Из машины, которая стояла поодаль, вышел весёлый парень. Протянул Густаву пухлую руку и представился:

– Эрган, ваш бригадир.

Он поочередно поздоровался с каждым из приехавших и быстро заговорил об объёмах работы. Вытер белоснежным носовым платком вспотевший лоб и предупредил Розу:

– Вам придётся заняться аптечкой.

Бригадир, он же врач-нарколог из Алма-Аты, о чем знали Густав, председатель колхоза и Роза, поднялся с места:

– Первый рабочий день объявляю открытым. Забыл сказать, ферма находится далеко от села, без разрешения никуда не уезжать: можно легко заблудиться. Если по ночам услышите вой, не пугайтесь, это степные волки и шакалы. Не забудьте надевать головные уборы, солнце жаркое и колючее. От теплового удара наступает внезапная смерть.

Выслушав «правила безопасности», прибывшие гуськом потянулись за Эрманом, осторожно наступая на обломки кирпичей.

Густав улетел в Алма-Ату. Его ждали в Министерстве здравоохранения Казахской Республики, чтобы уточнить список первых больных детей, которые полетят вместе с ним на лечение в Германию. Дел оказалось много, неожиданных деталей было ещё больше.

Глава 30. Работа в степи

Роза разбирала вещи, которые она должна была взять с собой на ферму. Дневник положила отдельно в сумку, туда же кинула несколько обыкновенных ученических ручек разных цветов, подумала и положила ещё книги по психологии. Ей понравился «бригадир»: доброжелательный и уверенный, он сразу расположил к себе «строителей».

Интересно, сколько лет коровнику? Длинные жерди, приколоченные кое-как по периметру здания, ещё уцелели, они заграждали разрушенное здание, где хозяйничал ветер и разносил по степи устоявшийся запах навоза. На уцелевших обломках стены местами сохранилась извёстка, побуревшая от дождя и ветра.

– Собираем весь мусор и выносим за ограду, – сказал Эрган и наклонился за кирпичом, который валялся у него под ногами.

Роза ушла под навес, сколоченный для отдыха в обеденный перерыв, и села на топчан. Придвинула к себе низенький столик и задумалась: надо привести в порядок записи для научного труда, над которым она работала последние годы, – «Интеграция переселенцев и беженцев. Психология как один из методов борьбы с депрессивным состоянием в период реабилитации». В папки были добавлены истории болезни двоих пациентов из немецких семей, приехавших на реабилитационное лечение в Казахстан. Ещё с ними приехал третий больной – её постоянный пациент.

Андреас, раньше его звали Андрей, был единственным ребёнком из семьи беженцев.

Больше года его семью продержали в лагере, где условия были жёстче, чем у переселенцев, этнических немцев, вернувшихся на родину. Получив временное разрешение на проживание в Германии, они сняли двухкомнатную квартиру. Глава семьи – по образованию инженер-физик, мать – экономист, сын и дочь с разницей в четыре года учились в школе. Их пытались выжить из страны самыми изощрёнными методами: не разрешили детям учиться в школе, которую они выбрали для себя, не позволяли ходить на приём к врачам, хоть жена страдала серьёзным заболеванием, не давали разрешения на работу. Однажды муж с сыном ушли в церковь получать бесплатные продукты, просроченные, но вполне годные для употребления: хлеб, пакеты с крупой, сливочное масло, кусочки копченого мяса или сала. Жена отказалась идти с мужем и осталась дома.

Домой сын с отцом вернулись после обеда, ближе к вечеру. Отец долго искал ключи, потому что на звонок никто не открывал дверь. Пришлось искать ключи, наконец открыли дверь и застыли на пороге. Полуденное солнце плясало в комнате, высвечивая две фигуры, висевшие на верёвке. Сын подбежал к матери, потом метнулся к сестрёнке, обнял худые ноги и стал кричать пронзительным голосом.

Полиция восстановила следующую картину: девочка задохнулась раньше, потому что мать накинула ей на шею петлю, выбила опору из-под ног ребёнка, потом повесилась сама. На столе лежала записка: «В нашей смерти прошу винить социальные службы этого проклятого города».

История получила широкую огласку.

Андреас не спал ночами, кричал и выбегал на улицу босиком. Состояние отца было не лучше. Антидепрессанты оказались бесполезны. К Розе на приём они пришли вместе, сели рядом и приготовились отвечать на вопросы, которые им бесконечно задавали на допросах. Мужчина, довольно симпатичный, начал возбуждённо рассказывать, глотая слова и волнуясь, вспоминая обстоятельства смерти жены и дочери:

– Сломалась она в лагере, думал, что пройдёт, а вышло по-другому. Бедная моя доченька, весёлая такая, хохотушка, где теперь она смеётся?

Роза вздрогнула. Похоже, ему нужен психиатр.

Мальчик не проронил ни одного слова. Сидел и не смотрел на неё, как обычно делают пациенты. Хрупкий мир подростка, которому исполнилось 13 с небольшим лет, разлетелся вдребезги, не оставив места обычным проявлениям переходного возраста.

Она написала письмо домашнему доктору своих пациентов, рассказала о новом проекте, который стартовал для таких больных, как Андреас. Ответ пришёл быстро. К нему было приложено письмо из социальной службы с уверениями, что все расходы на лечение Андреаса выплатит государство. Кроме того, они просили номер счёта благотворительного фонда.

Роза не знала, поможет ли ему поездка в Казахстан, потому что лечение зашло в тупик и психическое состояние не улучшалось. Она посмотрела на Андреаса, который вяло складывал мусор в кучу, механически двигался и не смотрел по сторонам. Утром на кладбище долго глядел на могильные плиты, потом подошёл к Густаву, который стоял на коленях у изголовья родителей и плакал, взял его за руку и помог встать с колен. Значит, у него есть шанс выздороветь, если не ожесточился и не стал глухим к чужому горю. Пройдёт много лет, прежде чем мальчик вырастет, оправится от случившегося и станет обычным мужчиной, женится, заведёт детей и вечерами будет смеяться с ними, отгоняя страшный призрак петли, в которой задохнулись мать и сестрёнка. Андреас будет учить своих детей стойкости, чтобы умели дать отпор событиям, и, если жизнь их поставит на колени, они должны встать.

День прошёл. «Рабочие» смогли выполнить норму и отдыхали в тени после обеда. Дежурный по графику перемыл посуду, вздохнул и присел рядом с ними на топчан.

– Устал? – спросила Роза Андреаса. Он вытянул короткую палочку из рук бригадира, который составлял дежурство на кухне по очереди. Немцы озирались и не понимали, чего от них хотят. Потом начали улыбаться, соглашаясь с придуманной игрой-жеребьёвкой. Степь нагрелась за день, жаркий воздух ещё обжигал дыхание, но становилось прохладнее. Огромный багровый шар идеальной формы висел на горизонте, потом край сполз вниз, срезав нижнюю полоску. Казалось, что солнце стоит на подставке. Когда «натюрморт» растворился в ночи, наступила темнота. Бригадир позвал к себе «строителей», пригласил их сесть вокруг сухих веток, собранных им в степи, и чиркнул спичкой. Маленькие языки пламени начали плясать на ветках, звонко трещали и сгорали в огне. Пламя разгоралось сильнее, изредка стреляя в собравшихся яркими искрами. Ни одной души вокруг на сотни километров: только огонь, разгонявший темноту и звёзды над головой.

Костёр уже почти догорел, когда собравшиеся нехотя разошлись по своим палаткам. Вскоре все заснули, только Дэн с Розой не спали, тихо шептались и строили планы на будущее. Они не сомневались, что впереди их ждёт долгая прекрасная жизнь.

Утром бригадир поднялся раньше всех, обошёл «полевой лагерь», разжёг медный самовар, блестевший желтоватыми боками в предутреннем солнце, и только потом направился к рукомойнику, прибитому около самодельного душа. Четыре палки по углам, обтянутые плотной плёнкой, вместо крыши – тоже палки крест-накрест, а сверху них возвышался огромный алюминиевый бак с краном, в котором вода за день нагревалась и становилась горячей.

Завтрак, обед, ужин и между ними – физическая работа. Эрган с Розой ждали, когда начнётся ломка у наркоманов, немцев. Справляться решили своими силами здесь, в степи. У каждого из них была своя работа, бригадир, он же нарколог, наблюдал за больными, Роза пыталась установить с ними живой контакт. Прошла почти неделя трудов в коровнике, острота восприятия притухла, ребята стали вялыми и равнодушными, как роботы переносили мусор за изгородь, расчищали пространство от сухого навоза, после ужина разжигали костёр, ели печёную картошку, перекатывая её в ладонях, и делились историями из жизни. Они разговаривали о чём угодно: о родителях и друзьях, о праздниках и неприятных случаях; обсуждали и давали советы, что надо делать в разных ситуациях. Роза радовалась, что ей удалось разговорить их. С улыбкой представляла, как будет вечерами слушать своего ребёнка, крепко держать его за руку и не отпускать, пока он не вырастет и не станет взрослым. Послушать ребёнка, дать ему выговориться – психологический метод в воспитании ребёнка не был сложным. Всего полчаса перед сном надо было посидеть около него. Неужели это так тяжело? Да пусть говорит о чём угодно, зато будет знать, что он не один в мире, где ему предстояло жить.

И Дэн пообещал Розе, что никогда их ребёнок не будет тосковать в одиночестве.

Спустя неделю Эрган предупредил:

– Похоже, скоро начнётся.

– Почему? – спросила Роза.

– Время пришло, вижу признаки у одного из них, – он кивнул в сторону немцев. Ждали, но всё равно случилось неожиданно.

Питер сел на кирпич и согнулся. Начал приступами чихать и зевать, из уголков рта потекли слюни.

– Помогите! – сказал нарколог Дэну и Андреасу. Побежал к машине, открыл дверцу и вернулся быстро назад. Втроём поволокли отяжелевшее тело наркомана и уложили на заднее сиденье машины, где он согнулся, корчась в судорогах. Ребята сели по бокам рядом с Питером и крепко держали его за ноги и за руки, прижимая изо всех сил к сиденью, которое уже было в рвоте. Эрган гнал машину по дороге, изрытой ямами, километров через десять они подъехали к пустырю, где стояла палатка. Из неё быстро вышел высокий крепкий мужчина. Подбежал и помог донести до палатки Питера, бившегося в конвульсиях. Вчетвером занесли его внутрь, уложили на кровать. Дэн огляделся. В противоположном от кровати углу находился столик и какой-то длинный штатив, железный сейф с надписью «Аптечка». Зазвенели цепи. Андреас смотрел на всё происходящее широко открытыми глазами и трясся всем телом, потом машинально начал повторять конвульсивные движения наркомана, которого приковывали наручниками к кровати, словно распяли.

Эрган объяснил, что случилось сейчас с Питером:

– Он употреблял героин, самый сильный наркотик. Когда приступы утихнут, начнётся лечение. Пока только изоляция, надо удержать его от попыток сбежать, он захочет раздобыть наркотик. Сейчас Питеру плохо, скручиваются мышцы ног, чешутся вены, которые лишились героина. Родители лечили его очень долго, потеряли всякую надежду и отправили в Казахстан. Жизнь – великий дар от Бога, а люди необдуманно отказываются от неё: употребляют наркотики, играют в азартные игры и вгоняют себя в депрессию из-за того, что нельзя изменить случившееся.

– Эрган, ты нарколог, а не бригадир, как же я сразу не догадался, – удивился Дэн.

– Он не умрёт? – спросил Андреас, всё ещё дрожавший от увиденного.

– Не знаю. Зависит от организма. Главное, не дать ему наркотик. Не говорите второму немцу, где находится Питер, поняли?

Что говорить, если они не знали, где находятся сейчас сами.

Спустя месяц после того, как они прибыли в Казахстан, Роза поехала в город. По условиям договора она должна была отправить отчёт. К нему она приложила фотографии, сделанные из профессионального фотоаппарата: Питер с лопатой в руках, Давид разбирает старые кирпичи, улыбается Андреас в колпаке повара, Дэн вытирает пот со лба. Следующий снимок тёмный, все вместе сидят ночью у костра, на чёрном фоне остались светлые точечки-искры. Приложила подробное описание состояния больных, их изменения в поведении, записи на диктофоне – рассказы больных о себе.

– Может быть, – подумала Роза, – послушав истории своих детей, разделённых расстоянием и временем, родители смогут найти брешь, откуда проползло горе, как оно попало именно в их дом и почему никто не почувствовал его приближения.

Для благотворительного центра необходимы были только сухие цифры расходов за каждый день, а под чертой – итоговая сумма за месяц. Сумма не фиксированная, могла меняться в зависимости от обстоятельств. Две рабочие палатки, аренда коровника и штат медперсонала – врач-нарколог и кардиолог – были обговорены заранее.

Глава 31. В гостях у Ахмеда-ака

Вечером в субботу бригада поехала к Ахмеду-ака. Прошла целая неделя, но казалось, что прошла вечность. Все радовались передышке. Вот и знакомый дом.

Навстречу им выкатился разноцветный клубок ребятишек в национальной одежде, которые смеялись и что-то кричали. Следом из гостиной вышли молодые мужчины и женщины: сыновья и дочери хозяина. Дом ожил, зашевелился настоящей жизнью, вытеснив одиночество и грусть в глазах Ахмеда-ака; из кухни доносился запах жареного лука и ещё чего-то неизвестного. Не успели познакомиться, как гости оказались за длинным низеньким столом. Молодая женщина несла в руках большое блюдо, от которого поднимался пар:

– Бешбармак[9] остынет.

– Я хочу благословить день, когда вы приехали в Казахстан и вошли в мой дом, – начал говорить Ахмед-ака, но громкий возглас прервал его, не дав договорить.

– О, майн гот, – вскрикнул второй немец, которого Роза привезла вместе с Питером на лечение; замахал руками, затараторил, проглатывая слова. Эрган с тревогой взглянул на Розу:

– Ломка? – прочитала она в его взгляде.

– Всё хорошо, – кивнула ему, ответив на безмолвный вопрос. В тревожную тишину падали слова, которые никто не понимал, и было в них столько горечи, что всем стало грустно. Немец закрыл лицо руками и выбежал на улицу. Следом за ним вышел хозяйский внук, которому исполнилось 16 лет.

– Давид взволнован тем, что увидел. Он единственный сын владельца крупнейшей европейской компании. В их доме есть всё, кроме смеха и радости. За огромный обеденный стол садится семья из трёх человек, у родителей есть братья и сёстры, но друг к другу в гости они не ходят, – перевела Роза.

– Однако, бешбармак остывает, – разрядил обстановку Ахмед-ака.

Роза почти закончила свои записи в дневнике. Первая линия – судьба первых переселенцев, окрашенных чёрными цветами потерь и страданий на новой родине. Эта линия была ровной: одинаковые биографии и судьбы, почти не отличающиеся друг от друга.

Их дети составляли вторую линию, прерывистую, но уже разноцветную. В ней всё меньше становилось печальных историй и трагических потерь.

Отец был прав: нужно время, чтобы растения переболели и принялись. Дети прижились в новой стране быстрее, чем родители.

Опять над степью поднимался золотистый шар, окрашивая светом на много километров землю, которая была их Родиной и осталась в детских воспоминаниях, чётких и ясных. Чем больше проходило времени, тем прочнее цеплялись в памяти воспоминания из детства. Интересно, когда память сотрёт их навсегда?

И вкус, и цвет тоже становились ярче и гнали переселенцев в русские магазины за продуктами, которые страстно хотелось купить хоть раз в неделю. Перед супермаркетом «Калинка» стояла машина, с которой шла бойкая торговля шашлыками. Золотистые куски прожаренного мяса на шампурах выглядели аппетитно, народ толпился у мангала в очереди, потом отходили к столикам с дымящимся шашлыком. В том же здании находилась парикмахерская, где женщины красили и стригли волосы без записей на две недели вперёд. Следующая стеклянная дверь вела в туристическое русскоязычное бюро, которое занимались различными поездками по всей Европе, оказывало помощь в оформлении туристических виз в постсоветское пространство.

Это были дети переселенцев и беженцев, которые исполнили заветную мечту родителей: не мыли полы, не работали на стройке, не подметали улицы. Они обрастали домами, привычками, которые помогали им становиться отличными специалистами во всех отраслях жизни в Германии; чисто и без акцента разговаривали на немецком языке и не болели старыми мелочами, привезёнными из прошлой жизни. Им не нужны были лекарства от памяти, которая будоражила бы их ночами, всплывала бы тоской в настоящей жизни и держала бы в страхе от неизвестности. Линия детей была ровной и яркой.

Роза перечитала ещё раз записи в дневниках и поставила точку после слов: «Саженцы принялись».

В Германию из Казахстана они вернулись через полгода.

К этому времени Роза с Дэном ждали ребёнка. Дэн не отходил от жены, запрещал ей возиться по дому:

– Тебе вредно.

– В степи не было вредно? – отпиралась Роза.

– В степи всё проходило по-другому, особенно наша свадьба, – Дэн подошёл к жене и поцеловал бледную щёчку. – Помнишь?

– Конечно.

Оба вспомнили, как решили справить свадьбу в степи, где Дэн сделал предложение Розе:

– Хочу жить с тобой до самой старости, давай поженимся здесь.

– И я хочу, – немного помолчав, произнесла Роза. Свидетелем на свадьбе стал Эрган. Расписал их сам председатель колхоза в сельском совете, маленьком здании в центре села.

Они уже заканчивали работу в степи, когда увидели клубы пыли на дороге. Грузовик лихо подъехал прямо к палаткам, и парень в расстегнутой рубашке выкрикнул:

– Выгружайте!

– Мы не заказывали стройматериалы, – ответил бригадир.

– Какие-такие стройматериалы, у вас же свадьба сегодня.

Роза ахнула, когда увидела, сколько коробок прислал им председатель колхоза. Не успели выгрузить всё из машины, как опять заклубилась пыль на дороге. Это приехали председатель колхоза с Хамидом-ака и поварами.

– Вы что, свадьбу надо играть, молодая семья сегодня родилась! Быстро за дело! – скомандовал он. До поздней ночи все сидели за свадебным столом, кричали горько, а молодые стеснительно целовались. Звёзды падали с неба, дул тёплый ветер, и казалось, что счастливее них нет никого на свете.

Дэн сам садился за руль и возил жену на работу в реабилитационный центр, где помогал разбирать бумаги, которые стопками лежали на столе. Вот и сегодня они приехали вместе, не успела Роза расположиться в кресле, как раздался стук в дверь. На пороге стоял Андреас с букетом цветом и улыбался.

– Тебе! Смотри и наслаждайся, ребёнку нужны положительные эмоции.

Присел за стол и после недолгого молчания спросил:

– Можно мне ещё раз поехать в Казахстан к Ахмеду-ака? Хочу взять с собой папу.

– Попытаемся, – согласилась Роза. – Как твои дела?

– Хорошо, – ответил Андреас и долго рассказывал о школе, о новых друзьях, с которыми успел завести знакомство. Он сидел долго, видно было, как не хотелось ему уходить.

Роза смотрела то на букет, то на Андреаса и радовалась, что парень смог переступить через свои ужасы и страхи, выйти из депрессивного состояния.

– Роза, – Дэн прервал её мысли, – письмо из издательства пришло.

«Добрый день, уважаемая фрау Ган!

Познакомившись с рукописью книги «Цветы эмиграции», мы приглашаем Вас к сотрудничеству. Надеемся, что оно будет плодотворным. К письму прилагаются два экземпляра договора.

С уважением, старший редактор издательства – Альберт Круне».

Роза замахала конвертом и испуганно посмотрела на мужа, потом себе под ноги, где растеклась бледная водичка.

– Что там написано? Родная, что случилось? – Дэн приобнял жену. С волнением заглядывая ей в глаза, прошептал. – Только не волнуйся! Тебе вредно.

– Началось, – простонала Роза, стиснув зубы. Мужчины помогли ей выйти из здания и усадили в машину. Андреас поддерживал её, когда она начала стонать громче и чаще. Дэн вёл машину и успокаивал себя и жену:

– Скоро приедем, терпи, родная!

Глава 32. В доме у Вальтера

Дом гудел. Вальтер и Ботагоз распределили обязанности каждому из детей. Миа – самая старшая из них, пыталась угомонить брата Эдварда и младшую сестрёнку Лору.

– Вы не забыли, нам ещё почти целый этаж убирать. Где спрятались?

Сегодня младшей дочери Вальтера исполнилось 14 лет, по этому случаю намечалось торжество. Эдварду не нравилась вся шумиха с уборкой: подумаешь, всего-то немного лет исполнилось, а носятся с ней, как с принцессой. Плохо, когда в доме путается под ногами девчонка, ябеда. Не успел задумать что-то – уже родители всё знают. Эдварду было обидно, что родители с ней носились, как с хрустальной вазой. Что бы она ни натворила, родители были на её стороне. Однажды подрались из-за игрушки. Он резко вырвал у неё из рук резинового пупса, не рассчитал силы: Лора полетела на пол и слегка ударилась головой о косяк двери. Совсем чуть-чуть. В это время в комнату вошли мать с отцом. Оба кинулись к ней и начали кричать, как будто сами шлёпнулись об косяк. Вызвали «Скорую помощь» и сидели с притворщицей в больнице. Конечно, всё обошлось, они вернулись вечером того же дня. Мать поднялась наверх вместе с Лорой, а отец сел в кресло и смотрел на Эдварда. Такого колючего взгляда он у отца прежде никогда не видел:

– Подойди ко мне. Встань так, чтобы я тебя видел. Слушай меня внимательно, больше повторять тебе не буду. Ты поступил мерзко, потому что поднял руку на сестрёнку. Никогда не смей бить тех, кто слабее тебя, и не забывай, что вы семья. Даже когда вы станете взрослыми, должны помогать друг другу. Повтори то, что я тебе сейчас сказал.

Отец запретил ему выходить на улицу. Эдвард испугался не наказания, после того случая отец перестал его замечать.

Забытая игрушка лежала на полке, Лора подходила к нему каждые полчаса, если находились дома после школы, но он отворачивался от неё.

– Злюка, – смеялась Лора и отходила от него с сожалением: ей было скучно без брата. Брала в руки книгу на русском языке, садилась на диван с ногами и хрустела яблоками так, что сок тёк по подбородку. Она дразнила брата, рассказывала, как хорошо сегодня поиграли на улице в футбол. Длинные белокурые волосы падали на лицо, Лора откидывала их и смотрела исподлобья на Эдварда.

Летом они с матерью уезжали на всё лето в Казахстан к бабушке и возвращались к началу учебного года, загорелые, пропахшие солнцем и травами, довольные поездкой. Рассказывали взахлёб, как в июле перебирались в горы и прятались от жары. В первое время после приезда по привычке перекидывались словами на казахском языке; бабушка разговаривала с ними только на нём.

Ботагоз составляла список книг по русской литературе, обязывала их читать и проверяла, сколько страниц они одолели. Она боялась, что дети забудут русский язык. Голос её становился особенно ласковым, когда она обращалась к Лоре, никогда не выговаривала дочери за ошибки, а всё объясняла. Худая фигурка девочки мелькала во дворе, как солнечный зайчик. Она даже смеялась по-особенному: весёлые смешинки словно падали на пол, рассыпались вокруг и заставляли улыбаться остальных. Лора приходила из школы, широко распахивала дверь и кричала:

– Ма, па, я дома, где вы? Эдвард, Лия, сейчас такое вам расскажу про одну красотку…

– Тихо, – шипел на неё брат, а она лукаво улыбалась и кричала ещё громче:

– Твоя красотка… – и убегала, показав ему язык.

А сегодня она исчезла. Эдвард и Лия продолжили уборку одни.

Лора тихо пробралась наверх. Сквозь чердачное окно пробивались косые лучи солнца, в них плясали частицы пыли, окрашенной в жёлтый цвет.

Где же костюмы и маски с прошлогоднего карнавала? Она подошла к большому кованому сундуку, задвинутому в угол чердака, и оглядела его. Придётся потрудиться. Лора собрала все силы и рванула крышку на себя. Крышка с трудом поддалась, и Лора еле удержалась на ногах. Внутри лежали старые вещи.

– Придётся сложить в таком же порядке, чтобы не влетело от матери.

Почему-то сюда детям запрещали подниматься. Здесь и смотреть было не на что. Она почти залезла головой в сундук, когда пальцы коснулись чего-то твёрдого:

«Сокровища! – мелькнула догадка. – Вот почему не разрешают никому подниматься наверх». Немного подумав, она достала «сокровища» и разочаровалась: это были обыкновенные тетради. Похоже, они долго пролежали в сундуке, потому что пожелтевшие листы могли вот-вот рассыпаться. На обложке каждой были записаны какие-то даты, имена и фамилии. Лора мельком заглянула в одну из тетрадей: последняя запись обрывалась в том году, когда она родилась; между листами лежал серый конверт с каким-то официальным сообщением:

«Уважаемая фрау Роза Ган! Мы рады сообщить вам, что издательство (ого, какая у меня крутая тётка) приглашает вас к сотрудничеству. Если вы согласны, дайте нам ответ». И далее шли неразборчивые буквы. Под дневниками лежала книга «Цветы эмиграции». Лора слышала об этой книге, но не читала. Внизу надрывался Эдвард, хлопала дверь и раздавались голоса. Лора сложила всё назад, тихо спустилась вниз и прошмыгнула в библиотеку.

– Лора, пора одеваться. Скоро прибудут гости. Тебе надо их встретить.

Мать прошла вместе с ней в гардеробную и стала наряжать дочь более тщательно, чем обычно.

– Всё в порядке, мамочка? – спросила Лора, когда Ботагоз вздохнула ещё раз.

– Всё хорошо, волнуюсь.

На лужайке перед домом уже стояли накрытые белой скатертью столы. Гости ждали именинницу. Ботагоз с Лорой, взявшись за руки, вышли во двор, украшенный шарами и цветными ленточками.

– Как красиво! – ахнула Лора и стала искать взглядом Эдварда. Неподалёку увидела отца. С непривычно строгим лицом он отрицательно качал головой высокому мужчине, который стоял перед ним с опущенными плечами.

– Папа! – закричала она. Мужчины вздрогнули и повернулись к ней.

Глава 33. Абиль в Лёррахе

«Кувасай» – разноцветные гирлянды мигали над входом в ресторан. В горах выпало много снега, и Рождество получились настоящее. Туристы, накатавшись по склонам, не могли пройти мимо «Кувасая», расположенного на изгибе маршрута лыжников. Летом здесь проходила пешеходная тропа, туристы сновали по ней в обе стороны, как муравьи: одни поднимались, другие спускались и тоже не проходили мимо «Кувасая». Поэтому гостей в ресторане было много и зимой, и летом.

Василий купил рядом фермерское хозяйство и выращивал для «Кувасая» овощи, ещё держал бычков и коров. Айгуль расцвела за годы жизни с ним, стала прежней хохотушкой. Ненавистный чёрный платок сняла с головы и больше не надевала. Не было дня, чтобы она не приходила к матери просто посидеть рядом и поговорить о домашних делах. Мать прятала грусть, тоску по мужу, чтобы не огорчать детей. Однажды Айгуль услышала, как она разговаривает сама с собой: «Не переживай, у нас всё хорошо. Дети и внуки живы и здоровы. Думаю, скоро встретимся. Мой дорогой супруг, я очень соскучилась по тебе. Плохо одной, у них свои заботы, не хочу им досаждать». Увидев дочь, она замолчала. Обе сделали вид, что ничего не случилось.

Фермерское хозяйство приносило много хлопот взрослым и детям. Старший сын помогал Василию – вел учёт скотины, каждое животное было чипировано. Раз в три месяца надо было сдавать отчёт по их состоянию в ветеринарную службу, заниматься кормами. Сын где-то вычитал, как надо откармливать коров, чтоб получить особое по вкусу мясо. Бычки до полугода находились рядом с матерью, потому что им необходимо до этого времени материнское молоко.

Потом их откармливали кукурузой или ячменём. Кукурузные поля простирались до самого горизонта. От кукурузы мясо становилось сладковатым, иногда в питание добавляли мёд и пиво. От одного метода юноша отказался сразу: содержать бычков в звуконепроницаемых помещениях, подвесить на вожжах, чтобы не двигались и не лежали. С возмущением рассказал об этом бабушке. Айша погладила его по голове и сказала, что вкуснее мяса, чем в Ферганской долине, она не ела. Здесь климат лучше, чем в долине, значит, и мясо должно быть вкусное. Не надо никого никуда подвешивать, такая глупость и жестокость. Обычно, бычкам путают ноги веревками и держат на привязи, чтобы мясо не пахло потом.

Удивительно, но мясо действительно оказалось вкусное, даже нежнее, чем у подвешенных бычков, которым в таком состоянии давали слушать музыку и ещё делали массаж. Говорят, что так делали.

Василий сказал сыну, что это маркетинговый трюк, чтобы цена была высокая: хитрости есть в питании, но музыка, массаж и пиво – сказки для глупцов.

Василию было бы проще заказывать мясо для ресторана, чем возиться с бычками и баранами. Печальный опыт с детьми друзей заставил задуматься о многом. Вывод, который он сделал, заключался в одном: дети должны чувствовать тепло домашнего очага, заботы должны быть общие и детей надо поддерживать, чтобы они не чувствовали себя брошенными. Зачем нужны деньги, которые отнимают самых дорогих людей? Всё должно быть в радость и в меру. И любовь, и горе, и помощь. Иначе может случиться отравление организма переизбытком полезного, которое становится ядом.

Ни разу ему не пришла в голову мысль, что это были чужие дети: они были его кровные, понимал их с ходу, как будто всё происходило на генном уровне. Две дочери чаще прибегали советоваться к нему, чем к матери. Забыли отца? Вряд ли, потому что они были уже взрослые к моменту развода, значит, видели такое, что даже вспоминать не хотели о нём. Маленькому Шахину в этом году исполнилось восемь лет, в свободное время он становился рядом со старшим братом и помогал ему. Сестры обожали его: садились делать вместе домашнее задание, читали книги, устраивали шумные игры, визжали и кричали на весь дом.

Однажды Василий получил письмо от бывшей супруги, которая убежала от него вместе с дочерью. Где взяла адрес – непонятно. Потом догадался, что она списалась с Ингой, больше некому было дать адрес. Письмо было с мягкими интонациями, но в требовательной форме: должен им отдать часть своего бизнеса, потому что у истоков стояла она. Должен отписать, что принадлежит дочери по праву: дома, деньги и прочее состояние. Наследницей всего является дочь, а не чужие дети от какой-то турчанки и лягушонок, которого он сумел сотворить на старости лет.

Василий даже не ответил на письмо. Потом стали приходить послания от дочери: «Дорогой папочка! Помоги, пожалуйста, мне нужны 20 000 евро для обучения». Предложения были одинаковые, только увеличивались суммы требуемого и причины. В ход пошли болезни: у меня будет операция по женской части, у меня подозревают опухоль, папочка, любимый, помоги. К просьбам были прикреплены фотографии дочери, чтобы разбудить отцовские чувства: красивая молодая женщина смотрела на него с укором, внешне была точной копией своей матери в юности. Правильные черты лица, аккуратный носик и миндалевидные зелёные глаза с густыми ресницами не вязались с надменной, узкой ниточкой фальшивой улыбки. Он коротко ответил: «Тебе уже за сорок лет. Решай свои проблемы сама и думай тоже сама. Ты прожила жизнь без меня очень счастливо, живи дальше так же. Запомни, нельзя ни у кого требовать денег и наследства. Я всё оставил твоей матери, которая всегда была занята поиском денег и способами отнять то, что ей не принадлежит. Мне жаль, что она осталась прежней. Больше не пиши». Чужие дети бегали за ним по пятам, пытались сделать ему приятное хотя бы по мелочам, а эта всё думала про наследство. Непросто с детьми. Они рождаются и где-то по пути в мир прихватывают чужие гены, которые становятся их основными чертами характера.

Василий благодарил судьбу, что Айгуль была рядом с ним. День начинался и заканчивался её улыбкой. Она подходила к нему, и всё начинало светиться. Обычные домашние дела выполняла с радостью: ловко готовила ужин, попутно заглядывала в дневник к сыну, беседовала с девочками и улыбалась Василию. Переделав кучу домашней работы, вечером она садилась у камина и читала. Чаще всего она выискивала статьи про рестораны и поваров. Ей хотелось помочь Абилю. Брат был полностью занят новым бизнесом, мать пыталась что-то делать, но сил у неё не хватало ни на что.

Абиль женился на симпатичной девушке из Франции. Она дополняла его замкнутость, энергичная хохотушка, успевала везде, заглядывала в котлы на кухне, проверяла качество продуктов, разговаривала с поставщиками зелени и овощей. В прошлом году после свадьбы они ездили в Узбекистан, ей хотелось увидеть родину мужа. Ферганская долина потрясла её национальным колоритом, необычной едой, особым вкусом овощей и фруктов. На местном рынке кричали торгаши и мулы, впряженные в повозки, в плетёных корзинах лежали огромные полупрозрачные кисти винограда, инжир, завернутый в зелёные виноградные листья, длинные ряды огромных дынь и арбузов. Прямо на улице готовили в огромных котлах плов, шурпу. Она пробовала всё. Ей хотелось узнать настоящий вкус блюд, которыми славилась Ферганская долина.

Абиль не мог решиться поехать в Кувасай. Боялся.

– Дорогой, ты должен это сделать, мы прилетели за тысячи километров к твоему дому, отец был бы недоволен тобой, – мягко сказала ночью жена. И он уступил. Дорога, по которой они ехали в Кувасай, была ровная и гладкая, не хуже европейской.

– Дороги в Узбекистане – национальная политика. Урожай хлопка, белого золота страны, должен с полей вывозиться вовремя, для этого нужны такие дороги, – объяснял он жене. Блестели листвой чинары вдоль обочин, за которыми сразу начинались хлопковые поля. В сентябре начинался сбор урожая; хлопкоуборочные комбайны плыли по аккуратным рядам, как огромные корабли в океане. Часто встречались сборщицы, обмотанные платками, с гигантскими болтающимися фартуками.

Машина свернула за указатель «Кувасай» и поехала немного медленней. Скоро начнётся пригород. Абиль волновался. Они ехали по знакомым улицам, вот школа, вот почта – и поворот направо.

– Здесь, – коротко сказал водителю. – Подожди нас пару часов.

– Хоп, ага, – кивнул таксист, весёлый черноволосый парнишка в тюбетейке.

Знакомая улица. Безлюдная и тихая. Он увидел стену, на которой когда-то был нарисован чёрный крест. Заглянул в неприкрытую калитку и увидел занавешенные наглухо окна, неухоженный двор, скособоченные набок теплицы и потемневшую тахту под сухим виноградником… Похоже, здесь давно никто не жил. Абиль на минуту закрыл глаза и увидел отца, молодого и весёлого, каким он был до той страшной резни. До того дня, когда разъярённая толпа угрожала, выкрикивала ругательства и подожгла дом. Стало жечь в груди, как в тот день, когда он узнал о его смерти. Он отвернулся от разорённого дома и постучал к соседям. Постучал и вошёл во двор. На скрип калитки забренчала тяжёлая цепь, кавказская овчарка залаяла и уставилась на незваного гостя. Молодой мужчина вышел из дома, придержал овчарку и поздоровался с Абилем, не спрашивая о цели визита, как того требовал восточный этикет:

– Заходите в дом.

Он не узнал Абиля.

– С левой ноги мяч сможешь забить в ворота?

Этот трюк в детстве удавался только Абилю, чему завидовали все пацаны в округе.

– Абиль! – завопил хозяин и бросился душить в объятиях друга, колошматя его по бокам и улыбаясь до ушей.

На крики из дома высыпали дети. К удивлению, сосед, который спас их семью во время резни, был ещё жив. Не только жив, но и находился в здравом уме: живые глаза блестели, говорил чётко и ясно. Жена его десять лет назад скончалась, он коротал дни с внуками в семье сына.

Абиль провёл несколько дней в Кувасае. Совсем немного, но он ожил. Как будто вернулся в беззаботные дни, когда самой большой проблемой был пропущенный мяч в воротах на футбольном поле. Он понял: назад дороги нет. Нет смысла грустить о прошлом, которого уже не существует. Если бы отец понял это, может быть, не растерял бы силы и здоровье в тоске по тому времени, которого не вернуть назад. И надо ли его возвращать?

Абиль вернулся в Германию с лёгким сердцем, стряхнув с себя воспоминания, тянувшие его назад.

Поездка в Кувасай подарила им много интересных идей, ресторан заблестел новыми красками. Официанты обслуживали посетителей в национальной одежде: девушки носили яркие узбекские платья и широкие атласные шаровары, по плечам из-под тюбетейки струились тысячи тугих косичек.

В Фергане Абиль нанял на работу поваров, привез с собой посуду и специи. Сбоку от входа в ресторан красовалась большая узбекская печь – тандыр[10], – в ней выпекали золотистые лепёшки и самсу[11] из баранины с луком. Огромный казан на сорок килограммов риса, мангал для шашлыка, мантоварка[12] стояли в подсобном помещении.

В ресторане находились три зала на любой вкус: первый – обычный, второй – с топчанами и низкими столиками на них, третий зал был для любителей уединения. Журчала вода под деревянным мостиком, звучали восточные мелодии, и девушки в традиционных костюмах исполняли народные узбекские танцы.

Буквально через год после открытия ресторана появились постоянные клиенты: русскоязычные жители из Германии, Швейцарии и Франции. В воздухе дрожал сизый дым шашлыка, на тарелках золотились лепёшки, и было уютно, как в чайхане под раскидистой чинарой.

Маленький кусочек Кувасая стал памятью Шахину, мечтавшему перенести часть Ферганской долины в Лёррах.

Глава 34. Дэн встретился с Лорой

Это случилось в день её рождения. Ей исполнилось 18 лет, она окончила школу и должна была подать документы в университет. Гневный голос отца что-то говорил, Лора остановилась, потому что она не слышала никогда такую интонацию, налитую гневом и презрением:

– Как ты посмел сюда явиться? Четыре года назад тебе запретили появляться здесь.

– Лора – моя дочь, я имею право хотя бы на редкие свидания.

– И когда ты вспомнил о ней? Ты бросил её, как и Розу, явился через столько лет и предъявляешь свои права? Не травмируй ребенка. Ты проиграл, сделал слишком крупную ставку: поставил на Розу и дочь. Убирайся отсюда и никогда, никогда не появляйся.

Началась потасовка. Отец тряс за грудки какого-то высокого мужчину. Лора вспомнила: он был на дне её рождения, когда ей исполнилось 14 лет. Гость закрывал лицо руками и не сопротивлялся.

– Папа! Что здесь происходит?

– Знакомься, твой отец!

Лора смотрела на нового отца с таким недоумением, что он махнул рукой и стал пробираться к выходу. Давно ушли гости. В полутёмной комнате сидели на одной стороне Вальтер с Эдвардом, на другой – Ботагоз с девочками. Лора дрожала и икала. Она пила большими глотками холодную воду, глубоко дышала, задерживая дыхание, но икота не проходила. Вальтер подошёл к ней, мягко взял из её рук стакан с водой и сказал:

– Пойдём наверх, покажу что-то.

Лора испуганно посмотрела на него, ещё раз икнула и встала с дивана. Подумала и шагнула к Вальтеру.

На чердаке включили свет, осмотрелись и подошли к большому сундуку; однажды Лора уже видела его, даже добралась до содержимого.

Крышка, опоясанная железным обручем, со скрипом стала открываться, обнажая содержимое. Тогда Лора искала карнавальные костюмы, думала, что они спрятаны в сундуке.

– Здесь лежат вещи твоей мамы, моей сестры. – Вальтер на минуту задержал дыхание и продолжил. – Она скончалась при родах, когда ты появилась на свет. Твою маму звали Розой. Роза Ган. Когда она умерла, мы удочерили тебя, чтобы ты не попала в приют.

– А где был отец? Мужчина, с кем ты ругался сегодня?

– Мы никак не могли решиться сказать тебе правду, боялись, – сказал Вальтер, не ответив на вопрос.

Лора смотрела на него глазами, полными ужаса. Один вечер перевернул её жизнь с ног на голову. Что делать со всем этим, она пока не знала. Вальтер повернулся к ней спиной и спустился вниз по лестнице, по-старчески шаркая тапками.

Сколько времени прошло, она не знала. Тем, кто находился внизу, казалось, что время застыло. Застыло оно и для Лоры.

В первом дневнике она прочитала дату: мама была моложе, чем она, когда сделала первую запись. Только разница в том, что та девочка была совсем одна. Для Лоры не было вообще закрытых дверей: она купалась в любви и тепле семьи, которая каждую минуту была с ней. Они с Эдвардом даже игру придумали: плаксивое лицо у обоих, выпрашивают у родителей что-нибудь.

– Ты мужчина, не надо кукситься.

А Лоре шли на уступки. Получается, что она отняла у Эдварда нечто, принадлежащее ему.

Целая стопа тетрадей, исписанных убористым почерком, буквы в некоторых местах расплылись, наверное, от слёз.

Лора взяла в руки тетради и медленно спустилась к тем, кто ждал её.

Подошла к ним и сказала:

– Я спать, поздно уже.

Рано утром, когда едва забрезжил рассвет, она закрыла последнюю тетрадь.

Достала новую и крупным почерком написала: «Цветы эмиграции», подумала, зачеркнула и написала «Две линии эмиграции».

Лора читала, плакала и повторяла: «Моя бедная мамочка!» Под дневниками лежали газеты, обветшалые, потрёпанные на сгибах.

На первом газетном снимке мужчина и женщина держали плакат с надписью: «Нас не пускают на Родину!» Рядом дети заглядывали в объектив. Шаловливый мальчик и девочка, худая, белокурые волосы заплетены в две косички. Она крепко зажмурила глаза и держалась за локоть женщины в сером.

У всех испуганные лица, как будто их вытолкнули насильно вперёд и они ничего не понимают. На втором снимке другой газеты те же лица. Девочка широко раскрыла глаза и отчаянно смотрела в объектив.

Лора изучала лица, возвращалась к первому снимку, где худая девочка закрыла глаза от страха.

Вырезки из газет со статьями. Их было много. Похожие друг на друга, кричали о семье из Советского Союза, которой грозила смертельная опасность. Много часов Лора сопоставляла историю семьи своей матери с политическими поворотами в пору холодной войны. А вот ещё одна фотография, сделанная на фоне ночного костра. Крепко обняв друг друга, стоят девушка с парнем, похоже, это ее родители. Лора читала дневник матери. Она проживала вместе с ней грустные дни и жалела её.

За окном рассветало. Вальтер не спал. Всё, что он старательно трамбовал, упаковывал и прятал в душе, вылезло и рассыпалось перед ним видениями из прошлого. Пришлось перебирать дни и события, искать правду и причины своих поступков, оправдывать себя. Получалось неубедительно.

Поздно. Поздно пришла эта ночь с лицом отца, матери и Розы. За что он так с ними? Ведь ему в жизни досталось всё легко, играючи. Никого он не жалел, думал всегда о себе. Начертил круг и не впускал туда никого.

Ну верили родители в Бога. Разве это плохо? Ни Роза, ни Вальтер не видели отца пьяным, не слышали ни одного бранного слова. Ему казалось, что в родительском доме тесно от молитв, и он не замечал, что мать с отцом жили в любви и согласии. Не он, а церковь хоронила отца: обрядили, собрали в последний путь. Вальтер присутствовал в качестве гостя, приехал на похороны, когда уже началось отпевание. Его поразило, что столько людей пришли проститься с отцом: свободных мест не оказалось и пришлось стоять в толпе с другими. Отец лежал в гробу в костюме, белой рубашке. Исхудавшие руки держали Евангелие, как будто опирались на посох. На лице его не отражались чувства, прежде улыбчивое и доброе, сейчас оно было строгое и неподвижное. Прихожане говорили о его добром сердце, открытом для каждого.

Вальтер вспоминал, как любил в детстве смотреть на его руки: умелые и цепкие, они ловко справлялись с тракторными деталями, что-то чистили, продували; мотор оглушительно тарахтел и чихал белым дымом, Вальтер карабкался наверх и садился на жёсткое сиденье рядом с отцом. От обоих пахло бензином и пылью, и мать махала руками, гнала их переодеваться. Посиделки на тракторе закончились. Они переехали в Россию. Не успели привыкнуть к новому месту – опять переехали. В Германии точно было не до тракторов и разговоров: им не хватило времени друг на друга, отец молился, а Вальтер учился.

Мать заболела, когда умерла Роза. Но, если быть честным до конца, Вальтер тоже внёс свою лепту в болезнь матери – инфаркт. В тюрьму она приезжала с серым от горя и страха лицом, плакала и умоляла простить их, что переехали в Германию:

– Сынок, прости нас, глупых, мы должны были сидеть в тюрьме, а не ты.

– Не говори ерунды, – зло отмахивался от её слов.

Он стал злым. Вспомнил, как посмотрела на него Ботагоз, когда он отказался от встреч с ней в отдельной камере – гостевой, для встречи арестованных с жёнами или мужьями.

И после тюрьмы не подобрел – банковские счета за невыплаченный кредит, газ, воду, свет, арестованные машины, счета от адвоката душили его. Что делать?

Помогла Роза. Посоветовала объявить банкротство и закрыть фирму. Пригласила работать жену в благотворительный фонд консультантом. По необходимости Ботагоз переводила документы с казахского языка на немецкий, со временем стала посредником между фондом и казахской стороной.

Раз в неделю Роза появлялась у них дома с огромными пакетами вещей для детей. На возмущение брата спокойно отвечала, что она крёстная Лии, обязана баловать её, и Эдварда нельзя обижать невниманием, племянник маленький совсем.

Мать умерла тихо. Никому не причиняла беспокойств. Вальтер заехал к ней как-то проведать и не высидел долго, в комнате пахло лекарствами и болезнью. Он смотрел на неё и думал, что при жизни она не очень общалась с Розой, а без неё не смогла жить.

Если бы тогда он допустил маму к Лоре и своим детям, удержал бы её от смерти? Впервые Вальтер произнёс про себя слово «мама», родное и тёплое на вкус.

Мама ждала его с вечеринок, ни разу не упрекнула, молча кивала ему и поднималась к себе. Страдала и молчала. Почему она так раздражала его?

– Господи, прости меня! – вырвалось у Вальтера. Он обратился к Богу впервые за свою жизнь.

Вальтер подошел к окну, взглянул в предрассветное небо: где-то там были самые дорогие люди, кого он оставил за чертой своей жизни, не допустил к себе.

– Отец знал о смерти мамы? Почему я росла у вас? – спросила Лора у Вальтера.

– Так получилось.

– Как получилось?

– Тебе лучше спросить его об этом.

Лора разглядывала отца. Высокий, моложавый, волосы пшеничного цвета и безупречные черты лица: прямой нос, выразительные губы и брови коромыслом. Он нерешительно улыбнулся, сделал глоток кофе и посмотрел на неё.

– Ты любил маму?

– Люблю и сейчас.

– Почему бросил меня?

Дэн ответил не сразу. Сдвинул брови и поморщился, как будто болел зуб. Кстати, Лора заметила, что один передний зуб у него криво срезан и ниже другого.

– Вальтер не подпускал меня к тебе. Считал, что я не смогу быть тебе хорошим отцом. У него были все основания для этого.

– Почему? – спросила Лора, глядя ему прямо в глаза.

– Из-за меня арестовали его и Абиля, мы вместе работали у Вальтера в автосалоне. Я играл, делал ставки, проигрывал и занимался нечистыми делами. Если бы меня арестовали ещё раз после твоего рождения, ты оказалась бы в приюте.

– Зачем приезжал, если тебе запретили?

– Мама твоя приснилась. Она попросила забрать тебя.

Дэн не стал рассказывать Лоре про наказание. Жизнь без Розы стала долгим наказанием для него. Он остался один, совсем один: без её улыбок, без тихого смеха; пустыми стали утро, день и вечер.

Она ушла. Дэн не знал, как теперь ему быть. Чем больше думал, тем больше верил, что он наказан не случайно. Розу у него отняли за его грехи. Деньги, полученные мошенническим путём, не принесли ему счастья. Бедная девушка из Минска умоляла вернуть деньги, отправленные Дэну в помощь матери-инвалиду. Девушка написала, что знает, каково это – жить с инвалидом без денег. Она хотела вылечить своего брата, молодого парня, родившегося с синдромом Дауна. Надеялась, что в Германии смогут ему помочь. Дэн смеялся над ней, читая послания – мольбы и угрозы. Вальтер был прав, не позволив ему видеться с новорождённой малышкой.

И одиночество стало двойным, двойная тоска по Розе и дочери. Дэн только теперь понимал, как много глупостей он допустил. Почему они не поженились официально в Германии? Тогда в Казахстане они справили свадьбу под звёздами в степи и были счастливы. Роза считала, что документ о браке не удержит любовь, если они разлюбят друг друга. Никогда Вальтер не смог бы отобрать малышку, если бы Дэн был законным супругом Розы. Суд встал бы на его сторону. Густав однажды приехал к сыну на квартиру:

– Хочешь, я поговорю с Вальтером? Можно сдать тест на отцовство и подать иск в суд, доказать, что ребёнок твой. Но как сложится судьба девочки с тобой?

Дэн вскинул голову и посмотрел с вызовом на отца, и Густав ответил:

– Да, и это тоже, твоя зависимость от игр и ставок. Но, если даже ты не вернёшься к своим играм и ставкам, сможешь воспитать девочку один? Если женишься, как будет твоя жена относиться к девочке? Мы не сможем дать ей столько, сколько Вальтер и Ботагоз. Имею в виду сердце. Деньги, как мы с тобой знаем, не принесли счастья нашей семье.

– А как жить мне?

– Могу предложить тебе место в благотворительном фонде.

– Я хочу в Казахстан, – и добавил про себя: «где был с Розой».

– Хорошо, будешь работать там.

Густав потоптался на месте, подошёл к книжной полке, увидел, что игрушечный пистолет лежит на месте. Сердце опять провалилось куда-то вниз. Он посмотрел на сына, кивнул и поехал домой. Больше они не увиделись. Дэн был в Казахстане, когда узнал, что отец умер. Умер и всё просчитал вперёд: работу фонда, будущее сына и содержание жены без роскоши и излишков.

Дэн приехал домой и не узнал мать. Старая женщина с робкой улыбкой заглядывала ему в глаза и рассказала, что сестра Эмма умерла давно, её муж Людвиг женился второй раз и не общается с ней. И добавила, что зиму проводит в Венгрии на курорте Хевиз.

– Термальные воды сильные, хорошо греют суставы, – объясняла она сыну и показывала руки, искривлённые артритом. Не стала говорить ему, что ездит на венгерские воды, потому что там дешевле, чем в остальной Европе, и в Венгрии лечились наши из Казахстана и России. Она вдоволь общалась с русскоязычными, разговаривала с ними на разные темы и не чувствовала себя одинокой. Инга подходила и задавала один и тот же вопрос:

– Откуда вы приехали? Я из Германии. Живу одна, приезжаю лечиться на месяц. Дорого? Знаете, живу одна, денег много, наследников нет.

При последних словах собеседники заинтересованно смотрели на неё и улыбались. Она читала в их взглядах: «А вдруг нам повезёт». До отъезда новые знакомые возились с ней: обеспечивали досуг, ездили вместе на экскурсии, угождали и жаловались на нехватку денег. Инга купалась во внимании, иногда даже в искреннем. На прощание обменивались адресами и телефонными номерами, которые она аккуратно складывала и хранила на память.

Дэн и Лора встретились в маленькой кофейне в центре города. Лора выбрала это место: о нём писала Роза в своём дневнике, когда получила работу в Управлении по делам переселенцев и беженцев. Как будто сидели втроём – мама, папой и она. Лора представила, что каждое воскресенье они неспешно завтракают здесь и смеются, перебирая недельные новости. Мама откидывает прядь русых волос со лба, папа внимательно слушает их. Или, наоборот, Лора болтает, а родители радуются её успехам.

Отец с дочерью сидели друг напротив друга и разговаривали. Дэн думал, что Роза и Лора – две женщины, кому он мог довериться и рассказать обо всём, ничего не скрывая и не приукрашивая. Обе умели слушать.

Роза снилась ему. И не имело значения, что годы пролетали, она приходила к нему часто во сне, но не разговаривала. Иногда он видел только её профиль, точёный и нежный. Дэн тянул к ней руки, она таяла и исчезала, не сказав ни одного слова. Что Роза хотела сказать? Почему смотрела на него требовательным взглядом. И однажды он услышал её голос:

– Наша дочь выросла, навести её.

Дэн вылетел в Германию и приехал к Вальтеру без предупреждения. Оказался на дне рождения дочери. Высокая худая девочка звонко крикнула:

– Папа, ты где?

Они с Вальтером оба повернулись на её крик. Лора мельком взглянула на Дэна и обняла Вальтера:

– Папа, мне надо с тобой посоветоваться.

– Иди к маме, я приду сейчас, – улыбнулся Вальтер девочке. Дождавшись, когда она скроется из вида, яростно прошипел:

– Никогда больше не смей к ней приближаться.

– Но Роза… – Дэн не успел договорить. Вальтер схватил его за локоть и развернул к выходу.

Через четыре года Роза опять приснилась Дэну и произнесла чётко:

– Дочь ждёт тебя.

И вот они с дочерью сидят напротив друг друга и разговаривают беспорядочно обо всём.

Почему-то он вспомнил совместные походы с родителями в кафе за сосисками, смешно изображая, как горчица выбивала из глаз слёзы, Алайский рынок в Ташкенте и поездки в село к дедушке и бабушке. На майские праздники они уходили далеко в степь и собирали тюльпаны, огромные красные цветы с тёмными крапинками.

Лора слушала его, подперев голову руками, и смотрела на него большими серыми глазами. Глазами, как у Розы.

Кафе постепенно опустело, посетителей почти не было. Сегодня Дэн с Лорой пришли сюда первыми и ушли последними.

Над городом зажглись первые звёзды. Они отражались в Рейне вместе с огоньками прогулочных теплоходов, неспешно плывущих в воде.

– Папа, хочу поехать к бабушке Инге, ты не против?

– Нет, – ответил Дэн и опустил голову – Лора назвала его папой.

– Потом поедем в Лёррах к Абилю. Хочу увидеть всех, кто знал маму и твою семью.

В эту ночь Дэн впервые за много лет спал спокойно. И вдруг на рассвете он опять услышал голос Розы:

– Заботься о дочери, теперь ты отвечаешь за неё, я перехожу в другое измерение.

Голос прозвучал так явственно, как будто Роза находилась рядом.

– Да, – проговорил он, – буду заботиться о Лоре, обещаю тебе.

Лора зашла домой. В гостиной сидел Вальтер. Похоже, он ждал её. Она подошла к нему, присела на краешек кресла и обняла его за плечи.

– Я встречалась с отцом. Он страдает, – помолчала и задала ещё вопрос:

– Пап, почему вы уехали из Казахстана? Я читала об этом в мамином дневнике, но не всё поняла.

– Мы не уехали, мы бежали. Родители верили в Бога, за это в Советском Союзе жестоко наказывали. Дедушке пришлось уехать с нами из своего дома, переезжать с места на место. В итоге оказались в Германии, где начали новую жизнь. Всё оказалось труднее, чем он думал. Твой дедушка очень страдал, когда остался совсем один, отказался к нам переезжать. Сказал, что доживёт с тем, кому верил всю жизнь. С Богом. Бабушка умерла сразу после твоей мамы, не пережила её смерть. Я очень виноват перед ними, слишком строго судил их.

– Какая она была, мама?

– Она была очень хорошим человеком, правильным и порядочным. Красивая, вы похожи с ней друг на друга: обе стройные и белокурые, тонкие черты лица и излом бровей.

Он провёл пальцами по бровям Лоры, потрепал за нос и горько вздохнул:

– Мы дорожили друг другом.

– Папа, а кто ещё жив из тех, с кем она дружила? Семья отца жива? Кто они были?

Вальтер долго рассказывал историю семьи Дэна, как его отец, дед Лоры, открыл магазины с русскими продуктами. Когда случилось несчастье, арестовали Дэна, Густав основал благотворительный фонд. Вместе с Розой разработали программу лечения игромании и наркомании. Европейцы таких больных вывозят в Африку, где нет связи с внешним миром. Густав предложил устроить лечебницу в казахских степях. Считал, что степь не хуже, чем африканская саванна. Многих успешно вылечили. В первый год родители Лоры ездили вместе в Казахстан.

Кстати, Густав перевёл всё состояние в благотворительный фонд. Он считал, что наследство неразумно отписывать детям, если они не хотят работать. Его супруга Инга, Лорина бабушка по отцу, получает положенную сумму и живёт скромно, без роскоши. Мы с ней не общаемся, она считает меня виновным в том, что произошло с Дэном. Живёт в доме, который после её смерти перейдёт в благотворительный фонд.

– Прости меня, что я так распорядился твоей судьбой, – посмотрел виновато в глаза Лоре Вальтер.

– Ты сделал всё правильно. Спасибо за детство, оно было прекрасное. Ты не обидишься, если я буду общаться с отцом?

– Нет. Конечно, нет! Я и так совершил много ошибок, – вздохнул Вальтер.

– Да, съезжу в Бонн. Ваш дом, он же ещё на месте?

– Куда он денется, там нет ничего интересного.

Лора прежде никогда не задумывалась, как их семья оказалась в Германии. Тут даже вопросов не возникало: естественно, что немцы живут в Германии, нечего даже думать об этом. Родилась, жила, росла. Почему родители никогда не разговаривали о переезде?

В один из выходных дней Лора поехала во Фридланд, бывший лагерь для первых переселенцев из Казахстана. К тому времени она уже знала, почему немцы уехали в Россию и через столетия вернулись назад.

Лагерь состоял из домов, разбросанных по всей территории. Лора испытывала странные ощущения: как будто мама идёт рядом и разговаривает с ней, рассказывает о своей работе в лагере. Что изменилось с тех пор? Что увидела бы мама сейчас? В последнее время газеты и телевидение писали, что такого количества беженцев Германия не знала раньше. Когда в 90-е годы этнические немцы переселились на историческую родину, их было немного. Теперь они заполнили Германию в таком количестве, что местные стали бояться их. Обе стороны приглядывались друг к другу с подозрением. Беженцы возмущались, что социальные пособия невелики, они рассчитывали на более обеспеченную жизнь. Местные жители негодовали, что пришельцы не работали и требовали для себя пособия и льготы.

Редко в лагере встречались поздние переселенцы: они приезжали подготовленными к жизни в чужой стране, со знанием немецкого языка и многих деталей переселения. Это была спокойная красивая эмиграция. И ещё часто молодые женщины из постсоветского пространства выходили замуж за немцев, переезжали в Германию. Они строили новые отношения в новой стране спокойно и безболезненно. Вели странички в социальных сетях, советовали, как выйти замуж за немцев. Интеграция проходила у них веселее, чем у первых переселенцев.

После поездки во Фридланд Лора поехала в Бонн. Дом, где жила мама с родителями и братом, находился на окраине города. Тёмный и мрачный, ограждённый со всех сторон высоким забором, он угрюмо смотрел на неё. Лора прошлась несколько раз по улице, посмотрела в окна, прежде чем решилась позвонить. Позвонила. Никто не открывал дверь. Дом казался пустым, как будто время выветрило из него запахи прежней жизни и стёрло из памяти жильцов.

И вдруг дверь открылась. Пожилая женщина удивлением смотрела на Лору.

– Простите, пожалуйста, в этом доме выросла моя мама, можно мне войти?

Немного подумав, женщина сделала шаг назад и пропустила Лору внутрь.

Тихо. Он и внутри был пустым, этот большой дом: кухня, напичканная шкафами со встроенной устаревшей техникой, зал и рабочий кабинет. Лора поднялась по скрипучим лестницам на второй этаж и остановилась у дверей спальни, не решаясь открыть дверь. Женщина сделала это за неё. Ничего особенного, узкая деревянная кровать, застеленная строго и безупречно.

Следующие комнаты были такими же, только в одной из них стояла широкая двухместная кровать, рядом на тумбочке лежало Евангелие. Интересно, оно сохранилось с тех пор? Лора обвела взглядом комнаты: здесь бродила одинокая девочка, здесь она думала и переживала. По этим лестницам бегал проворный мальчик, шалил и дразнил сестру, украдкой читал её записи в дневнике. Эти стены слышали последний вздох стариков, которые остались одни без детей: дочь умерла, а сын сбежал от них и не позволил общаться с внуками. Смог ли утешить Бог их в тоскливом одиночестве?

Если бы они все были живы, Лора обняла бы каждого из них и утешила.

Она прислушалась: дом молчал и грустил вместе с ней о прожитых годах.

Поблагодарив хозяйку, вышла из дома и медленно поехала на машине по узкой улице. Наверное, здесь ходила её мама, грустила и прятала свои чувства от родителей и брата. Сердце заныло. Лоре хотелось обнять девочку и постоять с ней вместе.

После дневников матери Лора невольно обращала внимание на всё, что касалось переселенцев и беженцев. Статистика впечатлила. Число русскоязычных немцев, проживающих в Германии, перевалило за два миллиона. Они заставили немцев считаться с собой. Социальные институты и официальная власть не смела скидывать со счетов переселенцев, их детей и внуков. Во всех областях Германии действовали различные общественные организации в виде землячества.

Воскресные школы и детские садики на русском языке предлагали различные программы для детей и взрослых. Дед Мороз со Снегурочкой бродили в новогодние праздники по утренникам, а вечером они уже шли в гости ко взрослым, шумно отмечающим Новый год.

Концерты. Российские певцы собирали полные залы любителей русской эстрады.

Русскоязычных диаспоры помогали интегрироваться в новой стране без трагических случаев.

Газеты пестрели объявлениями – услуги на русском языке. Они были разными. Юридические, финансовые, строительные, ремонтные, по уборке дома и ведению хозяйства, по уходу за престарелыми и детьми, по переводу документов и статей, по получению виз в Россию и постсоветские страны.

Брачные объявления предлагали женихов и невест с получением немецкого гражданства.

Организация свадебных мероприятий на русском языке: ведущие, музыканты, повара.

Сеть русской диаспоры охватила всю Германию. И магазины. Магазины с русскими продуктами процветали во всех регионах Германии. К водочке и солёным огурчикам привыкли даже местные немцы. Они бродили вдоль полок с продуктами с незнакомым вкусом, покупали, чтобы попробовать, и становились постоянными клиентами.

– Дедушка Густав, – думала Лора, – оказался настоящим стратегом: без русской колбасы и сала переселенцы и их внуки не могли обойтись и сейчас. Внуки тоже. Им нравился запах чеснока, которым густо натирали сало, приправляли разные салаты и еду.

Одно объявление особенно поразило Лору. В Германии был клуб успешных людей. Успешных людей из числа переселенцев. Среди них встречались и совсем взрослые, и совсем молодые люди. Одним из направлений работы клуба являлась помощь талантливым детям на территории бывших республик Советского Союза.

Прошло много лет с тех пор, как происходили эти события. Призраки потерянных переселенцев мелькали всё реже. У Розы не хватило времени расшифровать третью линию, линию жизни внуков тех, кто горевал и плакал в первые годы переезда в Германию. Улыбаясь, она делала бы заметки в дневнике о своих земляках из села Степного. Ваня Центнер, который был младше её всего на пару лет, стал известным профессором физики и преподавал в университете, Светлана Фельк смогла выучиться на стоматолога и открыть свою клинику в Бонне.

– Что делать? – спросила бы она, узнав о новом потоке беженцев, хлынувшем в Германию из других неблагополучных стран.

Принять или не принять их – вопрос политики отдельного государства, но, если приняли, дайте шанс. Шанс беженцам, чтоб переболели и принялись в новой среде. И шанс местным, чтоб помогли тем, кто пришёл к ним не с войной, а с протянутой рукой.

Уж она-то знала много историй, горьких и печальных, о тех, кто искал счастья на чужой стороне.

Роза не узнает, как чума охватила мир, нацепив себе на голову корону из страшного вируса.

Затихли города и сёла, умолкли на улицах голоса и смех людей. Чума сеяла смерть и косила планету косой, и никто с ней не мог справиться.

В одну из тоскливых ночей вирусолог из Германии увидела сон: полыхала степь, кругом горели зловещие костры, и в пламени плясали формулы. Босиком она прошла к столу, тихо-тихо, чтоб не вспугнуть видения, записала пляшущие в огне буквы и цифры.

Знаки из ночного видения стали основой вакцины от коронавируса. Им было предназначено спасти мир от пандемии. Сенсация! Создана вакцина! Сенсацией стало и то, что открытие сделано учёной из семьи эмигрантов.

* * *

В аннотации Лора написала, что дневники её матери Розы Ган легли в основу книги «Цветы эмиграции».

В 1990-е годы этнические немцы переехали на постоянное место жительства в Германию. Произошло это, когда рухнул Советский Союз, и началась перестройка пятнадцати республик.

Чётко прослеживались две линии жизни эмигрантов. Первая – жизнь родителей в новых условиях, когда теряли близких и родных, плакали и страдали.

Вторая – трагедия детей переселенцев, потерянных во времени, не сумевших найти общий язык с родителями.

Дед Лоры говорил, что растения болеют в новой почве, потом приживаются. Так и переселенцы, вернувшиеся в Германию, болели и медленно приживались на своей этнической Родине.

Книга Лоры Ган «Цветы эмиграции» была удостоена национальной премии имени Хильде Домин как лучшая книга об эмигрантах.

Примечания

1

Алайский рынок – название центрального рынка в городе Ташкенте.

2

Дастархан – круглый или квадратный низкий сервировочный столик для трапезы в Средней Азии, за которым сидят на специальных подушках, а также сам ритуал совместного приёма пищи.

3

Ака – вежливое обращение к старшему человеку или другому уважаемому лицу на Среднем Востоке.

4

Дафалган – обезболивающее и жаропонижающее лекарственное средство на основе парацетамола.

5

Тогыз – тогыз в переводе обозначает девять – девять. Жених должен выплатить калым за невесту. Всё по девять: пальто, платки, платья, обувь и т. д.

6

Сай – мелкая горная речка.

7

Бола – ребёнок, джон – дорогой. Ласковое обращение к детям.

8

DZI – немецкий институт по социальным вопросам, занимающийся анализом и проверкой целесообразности использования пожертвований неправительственными организациями. Если будет получено одобрение института, эмблема DZI будет стоять на официальном сайте и всех рекламных плакатах благотворительной кампании. На это можно жертвовать спокойно: деньги точно пойдут по назначению.

9

Бешбармак – восточное блюдо. В насыщенном мясном бульоне отваривают тонко раскатанные пласты теста, подают на большом подносе; куски молодой баранины укладывают сверху, посыпают зелёным луком; блюдо принято есть руками.

10

Тандыр – узбекская печь для выпечки.

11

Самса – пирожки из слоенного теста с мясом, луком. Иногда с тыквой.

12

Мантоварка – пароварка для узбекского национального блюда – мантов, пирожков на пару.

Content

Нина Ким
Цветы эмиграции

Глава 1. Дэн с отцом и матерью

Глава 2. Родители Густава и Инги

Глава 3. Густав с Ингой готовятся к переезду в Германию

Глава 4. Шахин. Начало резни. Пожар

Глава 5. Смоленская область и Сочи

Глава 6. Германия. Лагерь беженцев

Глава 7. Курбановы получили позитив

Глава 8. Густав переехал в Германию. Встреча сестёр

Глава 9. Интеграция Шахина и Айши

Глава 10. Густав открывает русские магазины

Глава 11. Василий едет в Германию

Глава 12. История Розы Ган

Глава 13. Роза в школе c подругами

Глава 14. Семья Ган уезжает из Казахстана

Глава 15. Яков Ган с семьёй летит в Германию

Глава 16. Как Роза с родителями приехали в Германию

Глава 17. Розу пригласили на работу

Глава 18. Истории в дневнике Розы

Глава 19. Дэн учится

Глава 20. Вальтер в тюрьме. Разговор Розы с родителями

Глава 21

Глава 22. «Чёрный вторник»

Глава 23. Шахин и Айша после замужества дочери Айгуль

Глава 24. Василий влюбился

Глава 25. Дэн и Роза. Начало отношений

Глава 26. Абиль в тюрьме

Глава 27. Как чувствовал себя Дэн в тюрьме

Глава 28. Абиль вернулся домой

Глава 29. Густав едет в Казахстан

Глава 30. Работа в степи

Глава 31. В гостях у Ахмеда-ака

Глава 32. В доме у Вальтера

Глава 33. Абиль в Лёррахе

Глава 34. Дэн встретился с Лорой

Примечания